Владимир Малявин

Военный канон Китая

© Перевод с китайского, исследование. Малявин В. В., 2015

© Подбор иллюстраций. Ян Т., 2015

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015

Вступительный очерк

Война в классических учениях Китая

Классические концепции войны сложились в Китае вместе с классическими школами философской и политической мысли. Это произошло в эпоху, традиционно именуемую временем Борющихся Царств. Она охватывает почти три столетия – с V по последнюю четверть III в. до н. э. Впрочем, истоки этой эпохи – эпохи ожесточенных войн, но и напряженной созидательной работы во всех областях общественной жизни – восходят к рубежу I тыс. до н. э., когда племя чжоу, разгромив царство Шан, распространило свою власть на всю равнину Хуанхэ. Чжоуские правители роздали покоренные территории во владение своим родственникам и предводителям союзных племен. Очень скоро правители уделов стали властными хозяевами своих земель и перестали подчиняться чжоускому царю. Правда, в своей публичной политике они продолжали соблюдать определенный ритуальный декорум, поскольку чжоуские ритуалы считались воплощением нравственного идеала, и в среде тогдашней родовитой знати соблюдение их было единственным способом удостоверить свой авторитет и законность своей власти.

Так Китай вступил в эпоху раздробленности и сосуществования самостоятельных царств, именуемую эпохой Разделенных Царств (VII–V вв. до н. э.). Естественно, участились конфликты между правителями отдельных уделов, а самые могущественные царства вступили в борьбу за верховенство во всем цивилизованном мире. Вошло в практику и «наказание» мелких царств их более могущественными соседями под предлогом восстановления «правильного ритуала». Все это дало толчок развитию военного дела и появлению зачатков военной теории.

Война в ту пору была занятием знатного сословия. Основу военной силы составляли колесницы с экипажем из трех человек: возницей, лучником и воином, вооруженным тяжелой алебардой. Пехота существовала лишь как вспомогательная ударная сила при экипажах боевых колесниц, и служили в ней слуги и подневольные люди аристократов. По некоторым сведениям, пять колесниц составляли низшее войсковое подразделение, которое включало в себя сто пеших воинов и двадцать пять офицеров; имелись и более крупные соединения, насчитывавшие 25, 100 и 500 колесниц. Конницы в те времена не существовало вовсе. Не было и понятия о тактике или стратегии войска как единого целого. Само сражение имело вид поединков между отдельными экипажами колесниц, причем противникам полагалось блюсти принятый среди знати кодекс чести. Особо галантный аристократ мог помочь вытащить из ямы колесницу противника, подав ее назад, на что соперник, учтиво поклонившись, бросал в ответ: «Нас не учили отступать!»

Перед сражением гадали о его исходе, воины участвовали в общей торжественной трапезе, напоминавшей жертвоприношение, командиры подразделений давали друг другу клятву верности.

Люди с оружием. Изображение эпохи Шан. Вторая половина II тыс. до н. э.

С середины I тыс. до н. э. общественный уклад древнего Китая претерпевает глубокие перемены: распространение железа и успехи земледелия привели к быстрому росту городов и торговли, ослаблению родовой знати и появлению слоя профессиональных служилых людей. Изменяется и облик войска: на смену боевым колесницам приходит пехота, набираемая из простолюдинов. На порядок возросла численность войск: прежде она не превышала 20–30 тысяч человек, теперь же армии крупнейших царств насчитывают до полумиллиона и более воинов. От аристократической церемонности остались одни воспоминания, и битвы порой превращаются в массовое избиение побежденных. Так, в одном только сражении при Ицюэ, состоявшемся в 295 г. до н. э., погибли 240 тысяч воинов царств Хань и Вэй; спустя 35 лет в битве при Чанпине было перебито 450 тысяч воинов царства Чу. Столь крупные сражения продолжались несколько дней кряду и требовали, конечно, хорошей организации войска и выучки воинов. Согласно традиционной системе организации войска, пехотинцы объединялись в подразделения по 5,10, 50, 100, 500 и 1000 человек. Теперь войны выигрываются армиями, которые лучше знают маневр и умеют держать строй. Культ личной доблести сменяется культом дисциплины. Знаменитый полководец У Ци однажды даже казнил воина, который перед сражением самовольно вышел вперед и убил двух врагов. «Я знаю, что это доблестный солдат, но он нарушил приказ», – заявил У Ци своим помощникам, просившим помиловать удальца.

В новых условиях жизнь обесценивается – теперь воины становятся безликими единицами в стратегических планах полководцев, хотя открыто пренебрегать ими было небезопасно: недовольное, а тем более взбунтовавшееся войско могло погубить любое царство. Поэтому от военачальника требовалось не только быть строгим с подчиненными, но и любить их, как родных детей. Да и сама война теперь велась ради выгоды, что подразумевало право победителей грабить на захваченной территории. Естественно, возник спрос на военную теорию, эффективную стратегию и тактику военных действий. Полководец становится одной из самых заметных фигур на политической сцене: от него ждут профессиональных знаний и незаурядных добродетелей, прославленным военачальникам оказывают самый радушный прием при дворах правителей царств, – и они с легкостью меняют хозяев. Острое противоречие между неизбежностью войн и их нежелательностью, даже отвращением к военщине как раз и предопределило тот взгляд на войну, который требовал побеждать, не воюя, во всяком случае, не прибегая к крупномасштабным и длительным военным кампаниям. Оттого же главным достоинством военачальника теперь считались не личная сила или храбрость, а ум, или мудрость. Поскольку большие войны были обременительны даже для сильных царств, их затевали лишь в том случае, когда рассчитывали на быстрый и полный успех. Предпочтительнее было добиваться победы – или, если угодно, подготавливать победу – мирными средствами: переговорами, подкупом, заключением брачных союзов, а пуще всего – интригами и, говоря современным языком, «подрывной работой» в стане противника. Искусные дипломаты и администраторы ценились особенно высоко, а полководцам следовало быть в первую очередь именно стратегами, которые умеют оценивать сложившуюся ситуацию в единстве всех ее аспектов – не только военных, но и политических, экономических, моральных. Такова историческая подоплека основного принципа китайской стратегии – «побеждать в войне, не ведя войны».

Много новшеств наблюдается и в области вооружения. Боевой топор стал короче и вместе с кинжалами и короткими мечами предназначался теперь для ближнего боя пеших воинов. Другим распространенным видом оружия пехоты были пики. Появились арбалеты, а стрелы получили железные наконечники и новое оперение, что намного увеличило их пробивную силу. Военная наука тех времен требовала правильного сочетания «длинных» и «коротких» видов холодного оружия в боевых действиях. Одновременно возросла потребность в защитных доспехах для пехотинцев: боевые кольчуги сшивали из кусков кожи прямоугольной формы (порой их изготавливали из более экзотических материалов вроде акульих плавников, носорожьего рога и т. п.). Кожу покрывали красным или черным лаком, нередко красили и даже разрисовывали устрашающими образами. В новых условиях кожаные доспехи стали укреплять бронзовыми или железными пластинами. Снаряжение пехотинца включало в себя также бронзовые шлемы и деревянные щиты. Тогда же появляется и кавалерия, пока еще немногочисленная: известно, например, что в армии царства Вэй, где насчитывалось до 700 тысяч пеших воинов, имелось только 5 тысяч всадников. Как и пехотинцы, конные воины составляли подразделения из 5,10,100, 200 и 1000 всадников. Главным оружием конницы был лук (заметим, что древние китайцы еще не знали ни стремян, ни седла в собственном смысле слова).

Заметно усложнились фортификационные сооружения и военная технология, широкое применение получили катапульты, осадные башни, гигантские щиты, которые защищали идущих на приступ воинов, зажигательные устройства и даже некое подобие колючей проволоки. Вообще правила осады и штурма крепостей стали важной частью военного искусства: если в трактате «Сунь-цзы» этим видам боевых действий внимания почти не уделяется, то, например, в книге Сунь Биня, появившейся в середине IV в. до н. э., мы находим подробный перечень крепостей, которые можно или, наоборот, не следует брать приступом. С эпохи Разделенных Царств в военных действиях, особенно в южных областях, широко применялся и флот. Нередко водные пути использовались для доставки войск и подвоза припасов.

Уже полководец У Ци в конце V в. до н. э. отмечал региональные особенности военных традиций в древнем Китае: «Армия Ци упорна, но не крепка, в армии Цинь сражаются разрозненно, армия Чу хорошо организована, но не может твердо держаться, армия Янь хорошо защищается, армии Хань и Чжао хорошо организованы, но их трудно использовать…»

Почти два столетия спустя конфуцианский ученый Сюнь-цзы сообщает новые подробности на эту тему:

«Люди царства Ци более всего ценят умение сражаться в ближнем бою. Воин, который принесет голову противника, убитого им в сражении, получает в награду восемь золотых, а берут их у тех, кто не имеет такой заслуги…

В царстве Вэй в войско берут тех, кто может нести на себе три комплекта доспехов, а также тяжелый лук и пику. Эти воины должны также иметь при себе меч, провизию на три дня и при этом быть способны пройти сто ли в день. Семьи таких людей освобождаются от общественных работ и имеют льготы при уплате налогов…

Правители царства Цинь следят за тем, чтобы простолюдины могли выдвинуться лишь благодаря их военным заслугам. Тот, кто вернется из битвы с головами пяти убитых им врагов, становится начальником над пятью дворами в округе…»

Военная мысль развивалась вместе с совершенствованием вооружения и военного дела. Из письменных источников известно, что уже в эпоху Разделенных Царств существовали книги на военную тему, но об их содержании сведений не сохранилось. Интересно, что магистральная традиция китайской стратегии зародилась в царстве Ци, которое занимало восточную часть древнекитайской ойкумены и, заметим, отличалось особенной благосклонностью к свободным философам и трезвым, практично мыслящим политикам. Именно в царстве Ци царский советник Гуань Чжун еще в середине VII в. до н. э. ввел новый воинский устав и сформулировал некоторые положения китайской военной стратегии. Философ V в. до н. э. Мо Ди называет Ци первым среди могущественных царств его времени, которые уделяют наибольшее внимание войне. Наверное, не случайно именно основателю царства Ци, легендарному советнику первых чжоуских царей Тай-гуну, традиция приписывает авторство древнейшего военного трактата – «Шесть секретов» (Лю тао). Современная критика считает эту книгу памятником эпохи Борющихся Царств, но она, несомненно, вобрала в себя и более древние мотивы. Тому же Тай-гуну приписывается авторство и другого канонического военного трактата, носящего название «Три стратегии князя Желтой Скалы» (Хуанши-гун саньлюэ). В Ци были составлены еще два сочинения, вошедшие в состав традиционных «семи военных канонов» Китая. Автором одного из них – так называемых «Законов Сыма» (Сыма фа) – считается циский полководец V в. до н. э. Тянь Жанцзю, который за свои заслуги получил титул царского конюшего (сыма), а фактически – командующего царским войском. Но эта книга имеет более древние корни, и к ее составлению, возможно, приложили руку и близкие родственники Сунь У. Малоизвестным уроженцем Ци был составлен трактат «Вэй Ляо-цзы». Однако наибольшее значение для развития теории военной стратегии в древнем Китае имели трактаты, восходящие к знаменитым полководцам Сунь У и Сунь Биню.

Посмотрим, как повлияли на становление китайской стратегии философские школы той эпохи.

* * *

Первый мудрец Китая, заслуживший у себя на родине уважительное прозвище Учитель Кун, а на Западе известный под именем Конфуция (551–479 гг. до н. э.), придал китайской духовной традиции отчетливую социальную и этическую направленность. Заслуга Конфуция в том, что он открыл в человеке собственно человеческое, человечное начало, каковое заключено в присущем человеку стремлении к культуре и нравственному совершенству. Для Конфуция истинное знание всегда имеет моральную природу. Открывая в себе способность превозмочь мелкое, корыстное «я», человек осознает себя живущим среди людей, которым он одновременно подобен (в своем стремлении к совершенству) и неподобен, поскольку та же воля к «преодолению себя» делает его человеком незаурядным, внутренне самостоятельным и самодостаточным, не поддающимся никаким соблазнам или угрозам. Говоря словами самих конфуцианцев, мудрец, «приводя себя к совершенству, приводит к совершенству и других». Конфуцианский муж воплощает в своем облике, поведении и мыслях «культурное начало» (вэнъ) жизни: он выделяется благочестием и ученостью, скромен и сдержан, но исполнен царственного величия. Проповедь Конфуция проникнута верой в силу нравственного убеждения и нравственного поступка. По Конфуцию, добродетельный человек способен одной лишь силой – хочется сказать, обаянием – своей добродетели привлекать к себе помощников и последователей (таков был и сам Учитель Кун – человек без чинов и званий, далеко не элегантной наружности, воспитавший множество учеников). Простая и вечная истина: только тот, кто строг к себе, имеет право быть требовательным к другим. И наоборот: даже самый могущественный повелитель, если он распущен и лжив, не будет иметь власти над своими подданными. А потому тот, кто хочет снискать расположение людей, не должен применять к ним насилие. Таков конфуцианский муж – человек, облеченный абсолютной властью, которой он обладает не по праву силы или рождения, а вследствие признательности и даже любви окружающих. Он никому не угождает, но каждое его действие есть со-действие другим.

Нетрудно догадаться, что и в вопросах войны конфуцианцы были твердыми моралистами. Войну они не любили по той простой причине, что считали любой конфликт и даже всякое проявление грубости варварством и просто глупостью. Недаром, когда правитель одного из царств предложил Конфуцию взять на себя командование войском, тот вежливо отказался, заметив, что он «немного знает ритуалы, но несведущ в военном деле». Худой мир лучше доброй ссоры – вот главный постулат Конфуциева учения, который в том или ином виде признан и принят всеми цивилизациями. Вот и древние греки ценили искусство словесного убеждения – риторику – гораздо выше военной стратегии и полагали, что падение Фив было следствием чрезмерного увлечения его жителей военными хитростями в ущерб добродетелям политики.

Конечно, ни сам Конфуций, ни его последователи не отрицали войн – в конце концов, их кумир, основатель чжоуского царства У-ван, сам выступил в поход, что бы покарать «неправедного» правителя Шан. Однако всякое принуждение и насилие, согласно конфуцианскому учению, оправдано только тогда, когда оно является возмездием или наказанием тому, кто сам отрекся от человечности в себе. Конфуцианский философ древности Сюнь-цзы утверждал: «Человечный человек любит людей, и, поскольку он любит людей, ему невыносимо видеть, как их обижают. Справедливый человек поступает праведно и поэтому ненавидит тех, кто поступает неправедно. Он берется за оружие, желая пресечь насилие». Ученый XIV в. Лю Инь суммировал отношение конфуцианцев к войне в следующих словах: «Нельзя сказать, чтобы конфуцианцы не рассуждали о войне, но они считают главным личное совершенствование, водворение согласия в семье, наведение порядка в государстве и умиротворение Поднебесной».

Таким образом, конфуцианцы не признавали за войной и воинственностью самостоятельного значения. Война для них была следствием нравственных, политических и, добавим, экономических факторов. Война не должна была слишком обременять простой люд, и это внимание к экономической цене войны, а также желательности, если не необходимости, ее одобрения народом стало неотъемлемой частью традиционной китайской стратегии.

Конечно, вера конфуцианцев в неотразимую силу нравственного убеждения не слишком помогала в военном деле, а порой имела печальные последствия. Известен случай, когда полководец древнекитайского царства Чжао и большой поклонник конфуцианства Чэн Ю, будучи уверенным в том, что успех в войне приходит к тем, на чьей стороне справедливость, отказался применять тактические хитрости, предпочтя им лобовой удар, и… потерпел полное поражение. По мере того как военные конфликты в древнем Китае принимали все более ожесточенный и тотальный характер, конфуцианским моралистам приходилось выдерживать все более жесткие нападки приверженцев «реальной политики», которые принимали в расчет только силу, хитрость и профессиональные знания, а нравственную проповедь последователей Конфуция считали бесполезным или прямо вредным пустословием. Что оставалось делать конфуцианцам? Твердо держаться максимы: «Честность – лучшая политика». И проявлять неистощимую изобретательность для доказательства того, что их стратегия достижения жизненного успеха посредством нравственного усилия могла бы, в самом деле, показаться не более чем прекраснодушной мечтой, если бы не была… такой практичной! Тем более в эпоху Борющихся Царств, когда основу войска уже составили пешие воины из простолюдинов, и успех военных кампаний во многом зависел от их готовности идти в бой и, если нужно, погибнуть за своих повелителей.

В конце концов, нравоучительный ритуализм конфуцианства сохранил за собой доминирующие позиции в традиционной китайской политике и даже стратегии. Это неудивительно, ведь именно конфуцианство давал моральную санкцию авторитету и власти, без чего не может быть ни государства, ни армии. Более того, конфуцианские философы даже придумали свою, так сказать, «стратегию нравственности», которая, как они доказывали, должна была обеспечить победу именно моральными средствами. Известные конфуцианские ученые древности Мэн-цзы (конец IV – начало III в. до н. э.) и живший несколько позже Сюнь-цзы много рассуждали о том, что управление посредством добродетели есть на самом деле лучший способ одержать победу в войне и расширить свои владения, ведь люди будут с радостью служить доброму государю и, если нужно, отдадут за него свою жизнь. Напротив, тирану не помогут никакие крепости и запасы оружия: его воины при первом же удобном случае разбегутся, а советники охотно изменят ему ради собственной выгоды. Следовать же «пути добродетельного правления» людям мешает недостаток не столько даже воли, сколько обыкновенной сообразительности.

* * *

Упомянем кратко о философе Мо-цзы – основоположнике оригинальной, но рано исчезнувшей философской школы. Мо-цзы был первым в истории Китая свободным философом в полном смысле слова – свободным не только по своему образу жизни странствующего проповедника, но и в своем стремлении утвердить превосходство абстрактной разумности над любыми условностями общественной жизни. По преданию, Мо-цзы в молодости учился у конфуцианцев, но восстал против конфуцианского ритуализма и семейственности. Он провозгласил принцип «всеобщей любви»: все люди, утверждал Мо-цзы, должны любить друг друга, поскольку это выгодно каждому. Этот идеал не свободен от глубокого противоречия: конкретному человеку очень трудно одинаково любить всех людей, и не менее трудно побудить (а по Мо-цзы и прямо заставить) людей любить себе подобных обещаниями выгоды, которые сулит любовь. Культ отвлеченной рассудочности превратил последователей Мо-цзы в замкнутую секту, со временем раздавленную имперской государственностью. А принцип «всеобщей любви» придал моистскому учению пацифистскую окраску. Мо-цзы энергично выступал против захватнических войн, допуская лишь «карательные» экспедиции против смутьянов и разбойников. Он потратил немало времени и сил для того, чтобы убедить правителей разных царств отказаться от армий и военных приготовлений. Не слишком веря – и справедливо – в успех своей пацифистской проповеди, Мо-цзы на практике допускал и даже придавал большое значение укреплению обороноспособности государства. «Провиант – богатство государства, войско – когти государства, а крепости – защита государства», – говорится в моистских писаниях. Следуя своим принципам, Мо-цзы и его ученики охотно помогали маленьким уделам крепить оборону, чтобы война потеряла привлекательность для их более сильных соседей. В итоге получилось так, что самые убежденные пацифисты древнего Китая внесли заметный вклад в развитие оборонительной тактики и фортификационного дела – такая вот маленькая «ирония истории» классической китайской древности.

* * *

Древний мудрец Лао-цзы (VI в. до н. э.) или, точнее сказать, приписываемая ему книга «Дао-Дэ цзин» («Канон Пути и Совершенства») породили другое традиционное учение Китая – даосизм, оказавший глубокое, быть может, решающее влияние и на китайскую традицию стратегии. Лао-цзы разделяет посылку Конфуция о неразрывном единстве «пути Человека» и «пути Неба», но трактует это единство не столько в моральном, сколько в натуралистическом ключе: для него цель человеческого совершенствования состоит в возвращении к первозданной полноте бытия, еще не поврежденной людским мудрствованием, не расколотой на отдельные понятия, идеалы, ценности и прочие абстракции, а равно человеческим тщеславием, разжигающим вражду между людьми. Мудрец у Лао-цзы, подобен «еще не умеющему улыбаться младенцу», который безотчетно (и потому безмятежно) питается от «матери Неба и Земли», то есть Великого Пути мироздания.

Впрочем, учение этого апологета младенческой наивности сложилось не без влияния очень зрелых, углубленных и в своем роде практичных размышлений. Лао-цзы хорошо понимал, что истинно благое, то есть законченное в себе и самодостаточное деяние, не может быть явленным и, следовательно, публичным и что благие намерения в политике слишком часто оказываются на деле источником и орудием зла. Лао-цзы против показной добродетели – он учит жить внутренним светом мудрости и любить человечество безусловной, не требующей благодарности родительской любовью.

Не приемля цивилизацию, Лао-цзы отвергал и самую верную ее спутницу – войну. Война для него – прискорбнейшее событие. Мудрый правитель, утверждал он, должен избегать военных действий. «Яростные сражения и многие победы – верный путь к гибели государства», – утверждается в древнем даосском трактате «Вэнь-цзы». Даосизму тоже свойственна забота о благосостоянии государства и благополучии простого народа. Тем не менее мудрость пацифиста Лао-цзы оказалась чрезвычайно плодотворной для китайской стратегической науки, и именно потому, что даосизм был равнодушен к обыденной морали, но учил духовной самодостаточности мудреца-правителя. Мы открываем здесь еще одну сторону того парадокса китайской стратегии, с которым уже сталкивались на примере конфуцианства: способность ничего не желать «для себя» наилучшим образом обеспечивает успех в мире. «Метафизические» качества даосского мудреца как-то незаметно, ненасильственно преломляются в принципы практической политики: его сокрытость в «утробе Пути» становится полезной скрытностью стратега, его «недеяние» позволяет извлекать максимальную пользу из естественного хода событий, а «чистый покой», взращиваемый благодаря «опустошению сердца», делает его особенно чувствительным к назревающим в мире переменам. Всем этим чертам даосского мудреца было уготовлено стать краеугольным камнем китайской стратегии. Почитатели Лао-цзы среди китайских стратегов особенно ценили его советы полководцу быть предельно осторожным, всячески избегать открытого противостояния и даже как бы против своей воли идти на войну. Откуда эти странные для военачальника качества? От необычайно обостренной духовной чувствительности, вечно бдящей воли, которая проясняет сама себя и потому равнозначна незыблемому покою.

* * *

Еще одна влиятельная школа политической мысли древнего Китая, так называемая школа «законников», или легистов (фа цзя), выделяется апологией самодержавной, вплоть до полного произвола, власти правителя – апологией настолько воинственной, что ее можно было бы назвать циничной, если бы она не была столь искренней и серьезной. Законники были в древнем Китае апологетами нарождавшегося деспотического строя. Своей метафизики они не имели и вообще считали философствование занятием пустым и вредным. Это были люди дела, которых занимал только вопрос о том, как наиболее эффективно управлять государством. Человека они считали существом жадным и лукавым, сущим ничтожеством, а войну – естественным состоянием общества и целью всякой политики. Военные заслуги были для них единственным критерием знатности. Призывы ограничиться «справедливыми» войнами и тем более пацифизм они считали лицемерием и даже признаком кретинизма. Разрушения, причиняемые войной, их не смущали: завоевание чужого царства должно было окупить все потери.

Правитель для законников олицетворяет абсолютный и вездесущий порядок, в котором выплавляется некое совокупное качество – определенный тип общественности и который поэтому воплощает собою неоспоримое господство, обладает силой безусловного принуждения. Впрочем, слово «олицетворяет» здесь не совсем уместно. Поскольку абсолютная власть, проистекающая из цельного и всеобщего порядка вещей, совершенно анонимна, правитель у законников ничего не может представлять в своем лице и вообще не должен проявлять себя в деятельности хорошо отлаженной государственной машины. Здесь законники унаследовали даосскую тему скрытности мудреца и его «небесной» добродетели, но, не признавая никакой собственно публичной сферы в государстве, отрицая все принципы самоорганизации общества и нормы морали, они не видели никакой проблемы и в применении государством безудержного насилия. Отвергнув вслед за Лао-цзы публичную проповедь добра, они решили, что добра в жизни нет вообще. Это было их роковой ошибкой.

Законники хотели все в государстве устроить на военный лад и сделать войну главным занятием подданных. Наилучшее средство упрочения государева самодержавия они нашли в понятии закона, который устанавливает обязательные для всех стандарты поведения, единую меру ответственности, общие для всех критерии заслуг и провинностей. Закон в их понимании не был призван защищать чьи-то права, а обслуживал только потребности и желания самого правителя. Народ же должен быть глуп и невежествен, нравоучительное пустословие надлежало выжечь каленым железом.

В представлении законников правитель должен быть скрытным и непредсказуемым, ибо только так он сможет внушить страх подданным и сохранить абсолютную власть. Он должен повсюду иметь тайных осведомителей, доставляющих ему сведения о действительном положении дел в государстве и настроении народа. Эта система государственного сыска предстает неким материальным суррогатом духовной сверхчувствительности, о которой учил Лао-цзы.

Созданная по советам законников могучая военная машина самого западного царства Цинь поочередно сокрушила все прочие государства древнего Китая и сделала китайский мир единой империей. Примечательно, что объединитель китайских земель, циньский правитель Цинь Шихуанди не смог обойтись без минимального морального оправдания своих побед: он называл себя триумфатором «справедливой войны», которую вел против «злых разбойников». Ирония истории, однако, состояла в том, что как только циньский правитель изменил – хотя бы на словах и, без сомнения, вынужденно – откровенному культу насилия, а военная машина Цинь потеряла смысл своего существования, держава Цинь Шихуанди… рухнула. Под ее обломками навсегда был погребен радикальный милитаризм законников.

* * *

Военная мысль была отнесена древними китайскими библиографами к отдельной школе, на что есть свои основания: у теории войны свой предмет, своя методика и система понятий. Как вся китайская традиция, эта мысль выросла из практики и достигла зрелости далеко не сразу. Есть сведения о существовании в древности сочинений по военному делу, которые приписывались легендарным царям-демиургам Желтому Императору (Хуанди) и Божественному Земледельцу (Шэньнун). Неизвестно, однако, были ли они действительно древними произведениями или позднейшими компиляциями. Вероятнее второе. Во всяком случае, в могиле II в. до н. э. вместе с трактатом «Сунь-цзы» были найдены повествования о военных подвигах Желтого Императора. Впоследствии они были утрачены – эти тексты, очевидно, выглядели слишком мифологизированными и далекими от практических нужд китайских командиров.

Между тем в летописи IV в. до н. э. «Цзо чжуань» есть сообщения о собственно военных сочинениях, которые назывались «Военные установления» (Цзюнь чжэн) и «Военные предписания» (Цзюнъ чжи). На них ссылается и Сунь-цзы. В той же летописи приводятся три афоризма из первой книги. Их смысл примерно таков: «достигнув цели, возвращайся обратно», «столкнувшись с трудностями, отступи», «с добродетельным (противником) нельзя воевать».[1] Изречения бесхитростные, но в своем роде примечательные. Второе из них могло казаться новшеством в обществе, где еще безраздельно царила аристократическая этика геройства. Третье же наставление хорошо показывает исключительную важность для древних китайцев моральных мотивов в войне.

Книга Сунь-цзы потому и заслужила звание канона, что она знаменует осознание военной мыслью своих основополагающих принципов и постулатов. В ней сущность войны схвачена в ее всеобъемлющей целостности, но трактуется строго с практической точки зрения. В первой же фразе трактата война названа «великим делом государства», вопросом жизни и смерти царств, т. е. делом практической политики вне ссылок на метафизические или этические постулаты. Нет даже сколько-нибудь ясных критериев начала и окончания войны, в архаических обществах, устанавливаемых посредством ритуалов. Война для Сунь-цзы – не церемония, тем более не забава и не повод для удовлетворения личных амбиций. Она требует необыкновенного хладнокровия и выдержки и, главное, особого и притом всецело практического знания, которое добывается и тщательным размышлением, и не в последнюю очередь личным совершенствованием. Война для Сунь-цзы – это настолько «тотальный факт» жизни, что понятие о ней далеко выходит за рамки собственно военных действий. Сунь-цзы делает акцент на важности и дипломатии, и моральных качеств воинов, и шпионажа, и даже материальной цены войны как условиях успешной военной кампании. В этом отношении его трактат вобрал в себя традиционные положения военной теории Китая, которые уже были широко распространены в его время.

Классические военные сочинения Китая здравомысленно советуют начинать войну лишь в случае крайней необходимости и при этом полностью подготовленным к ней, даже заранее обеспечив себе победу. Западные исследователи нередко видят в этом проявление, как выразился американский китаевед Дж. Фэйрбэнк, конфуцианского идеализма. С этим мнением трудно согласиться. Сунь У и в еще большей степени продолжатель его «пути» Сунь Бинь почти не придают значения конфуцианским моральным нормам в практике войны. В «Сунь-цзы» даже ни разу не употреблен термин дэ, который наиболее близок общему понятию морали у конфуцианцев и даосов (среди последних он обозначает скорее внутреннее совершенство, жизненную мощь вещей). Нет в трактате и других метафизически нагруженных понятий вроде «недеяния», «небытия» и т. п. Более того, война не имеет здесь обязательной связи с открытым вооруженным противоборством, что совсем уж непостижимо в рамках классических военных теорий Запада. Но если китайский стратег требует от искусного полководца быть всегда как бы незаметным для противника и даже «оставить себя, следовать неприятелю», то эти требования означают не пассивность, а, напротив, условия владения стратегической инициативой и, в конечном счете, победы над врагом. Эти требования – вершина его практической мудрости. Соответственно, китайские теоретики войны апеллируют к морали лишь в той мере, в какой она необходима для эффективного ведения военных действий, и на первом месте среди добродетелей для них стоят доверие среди воинов и их преданность командиру. Но Сунь-цзы не относился и к тому довольно часто встречающемуся типу циничного стратега, который только использует мораль для своих целей. В действительности в военном каноне Китае найден очень убедительный способ соединения военного искусства с моральной истиной (которая, напомним, в глазах древних китайцев была единственным оправданием войны). В основе этого сцепления лежал, как ни странно, принцип «обмана» или, точнее, эпистемологической неопределенности явлений. Для китайского стратега война присутствует там, где ее нет; победа достигается тогда, когда она не видна. Предпосылки к такому ходу мысли уже имелись в тогдашнем обществе, как можно видеть, например, из даосского канона «Дао-Дэ цзин», где подчеркивается важность обманных маневров на войне. Но у него также есть глубокие корни в конфуцианском ритуализме, превращающем всю жизнь в зрелище, демонстрацию нравственного усилия. Легко видеть, что этот смелый шаг Сунь-цзы позволял объяснить лицемерие в социальных отношениях, неизбежно сопутствовавшее строгости моральных требований конфуцианства. Можно сказать, что Сунь-цзы спас традиционный морализм от окончательной дискредитации, указав его несоответствие реальной жизни, но в то же время, сделав его союзником войны. Этот союз морали и войны стал возможен благодаря сведению последней к незаметному, а в идеале даже ненасильственному господству. «Настоящая победа одерживается без боя». По крайней мере, должна одерживаться. Эта максима – очень важная, может быть важнейшая, часть китайской мудрости.

Вновь найденный трактат Сунь Биня наследует основным положениям «тринадцати глав» Сунь-цзы, но отличается гораздо большим вниманием к военной тактике, способам и средствам подавления противника. Ее тональность заметно ближе циничному практицизму и диктаторским замашкам законников. На этом фоне стремление Сунь-цзы совместить мораль и войну свидетельствует в пользу более раннего происхождения его книги. В то же время Сунь-цзы нужно поставить в заслугу инкорпорирование военной теории в общее русло китайской духовной традиции.

Мировоззренческие основы китайской стратегии

Китайская военная стратегия – органическая часть общекитайского мировоззрения. Поскольку принципы этого мировоззрения, с одной стороны, непривычны для западного читателя, а с другой стороны, составляют прочное и в своем роде систематическое единство, их краткий обзор облегчит понимание особенностей китайской военной теории.

Подлинным ядром китайского миросознания является представление о реальности как перемене, превращении во всех смыслах этого слова. Именно идея превращения и, в конечном счете, спонтанной самотрансформации обеспечивала органическое единство психологических, нравственных, политических и космологических измерений китайской культурной вселенной. Перемена – самоочевидная данность природного мира, но она имеет глубокие корни и в жизненном опыте человека. Сознание рождается из опыта цельности в движении, динамического единства телесного (со)присутствия в мире. Китайская мудрость не склонна полагаться на данные умозрения, тем более «чистого». Она взращена способностью к почти по-детски доверчивому, но в своем роде очень мужественному восприятию и приятию жизни «как она есть».

Осмысление реальности в модусе перемен имеет свои правила и свой логический порядок. Оно требует признать, что, согласно традиционной китайской формуле, «всякая вещь, достигнув своего предела, переходит в свою противоположность» и что подлинное бытие вещей удостоверяется именно этим актом трансформации всего сущего. Следовательно, каждая вещь есть именно то, чем она не является: все сущее погружено в бездну не-сущего, выходит из нее и в нее возвращается. Однако это не-сущее тоже не имеет своего бытия, оно есть только вездесущее самоотсутствие, которое одновременно не может быть и не может не быть. Что же есть сущее и несущее? Одно пребывает в другом. Но есть еще сам момент превращения одного в другое, и в нем сквозит подлинная бесконечность, им держится все сущее-несущее. Эта двусмысленность может быть замечательно выражена по-английски: nothing is better than everything. «Ничто» в этом выражении может быть и существительным, и обстоятельством. Истинно первое, но эта истина всегда скрывается «обстоятельствами местами», неотделима от них.

В конечном счете, всякая вещь есть единство или, лучше сказать, совместность противоположностей. Весь мир в таком случае – это «одна вещь», мудрость же есть знание способа (именно: пути – дао) взаимных превращений одного в другое. Все это означает, что для китайцев реальность всегда целостна, но эта целостность – не формальное, самотождественное единство, а своего рода двуединство, единство сложное, сложенное из себя и доступное только символическому, иносказательному выражению. Такая иносказательность тесно связана с церемонностью, ритуальным поведением. Со временем она приобрела даже бытийственный статус: весь видимый мир был опознан как «обманчивый образ», который, за неимением ничего другого, в своем роде совершенно реален.

Китайская мысль и китайская словесность имеют вид бесконечно ветвящейся глоссолалии: в них все есть иносказание другого. Для китайцев мир – родное бытие в том смысле, какой вкладывал в это слово Н. Федоров: родное принадлежит моему «большому я», прикровенному «мы» бодрствующего сознания; мир в своей инаковости – не чужой мне, объективное и субъективное друг в друге продолжаются. Люди связаны более безусловной связью прежде и превыше всех понятий, и эта связь обеспечивает неразрывное единство власти, морали, жизненного успеха и удовольствия. Мировой порядок – непосредственное выражение внутреннего состояния мудреца: кто управляет собой, имеет «царя в голове», тот исцеляет мир.

Китайская концепция войны – отличная иллюстрация к сказанному. Она носит всеобъемлющий характер, настолько всеобъемлющий, что в чисто китайском вкусе превосходит собственные рамки и находит свое подлинное оправдание в чем-то противоположном. Для китайцев война существует еще до войны и даже вовсе без войны, растворена в политике и в высших своих формах… вообще не видна. В своей неприметности она принадлежит одновременно игре ритуальной коммуникации и жизненному инстинкту, непосредственной данности психики – например, внезапному испугу от явления «другого», что в Китае называлось «небесным» (т. е. непроизвольным) устрашением. Побеждать в Китае полагалось именно так: внезапным явлением безмерной мощи, парализующим волю. Таково явление бездны «другого».

Отметим, что в этих взаимных наложениях, взаимных переходах полярных величин нет места трансцендентному началу, самостоятельному субъекту способному творить вещи своим промыслом или хотя бы задать миру движение. Превращение как таковое – реальность самозарождающаяся, имманентная потоку жизни. Она есть безусловная «таковость», «сама по себе такая» (цзы жань) действенность существования, предстающая бездной мировых метаморфоз, прообраз самопроизрастания живого организма. Эта безмерная жизненная мощь – реальность одновременно бесконечно разнообразная, воплощающая уникальное свойство каждой точки пространственно-временного континуума, и безусловное единство таковости как всеобщего принципа существования.

Мир в представлении китайцев – это спонтанная и беспредельная гармония всего сущего, где все сходится и все разделяется в одном превращении и где, поэтому сущность каждой вещи совпадает с ее функциональностью, бытие сливается с качественностью отдельных моментов существования, предстает собственным декором. Такая гармония изначально присутствует в естественном мире, подобно узорам в яшме или прожилкам в древесном листе, шуму леса или стрекоту насекомых, именно потому, что эти явления могут быть опознаны и развиты человеком до самых утонченных форм. Небесное (несотворенная заданность жизни) и человеческое, по китайским представлениям, существуют в «согласном единстве», и человек «дает завершенность работе Неба», когда, например, мы мысленно преображаем узор на камне в прекрасную картину. Техническая деятельность человека и сама человеческая социальность опрокинуты на природную данность жизни, одно полностью преемственно другому. Разумность человека для китайцев как раз и состоит в его способности вверяться простору вселенской гармонии, жить музыкально и находить для чувства мировой гармонии все новые атрибуты и свидетельства, улучшать гармонический строй жизни и, стало быть, жить творчески. Это разумность, которая воплощается в узорочье мира, игре созвучий, цветов, вкусовых ощущений, где условности вкуса и человеческой искусности стоят в одном ряду с естеством вещей.

Для древних китайцев война не могла не быть частью единого общественно-природного порядка, явлением одновременно совершенно естественным и всецело человеческим. В недавно найденном археологами собрании древних текстов, так называемых «Канонах Желтого Императора», говорится, например, что военные действия должны следовать «формам Неба» и «законам Земли», но совершаются они человеком. В чем же заключается собственно человеческий элемент событий мира? Ни в чем ином, как в способности человека к творческому преобразованию обстановки, новому видению вещей, в конечном счете – умению увидеть в одном нечто совсем другое. Это значит, помимо прочего: увидеть иллюзорность привычных истин, но и… истинность того, что кажется иллюзией. Как мы увидим ниже, эти не слишком привычные для европейца посылки оказали глубокое влияние на китайское понимание стратегии.

Соответственно, война в глазах древних китайцев была оправдана лишь как способ восстановления вселенского порядка, одновременно космического и общественного. Военные действия, в частности, соотносились с фазами луны, суточными и годовыми циклами. Ведение же войны считалось прерогативой мудрого государя, и простых смертных война затрагивала по большей части только своей экономической стороной. Итак, война считалась природной («небесной») данностью, но должна была иметь моральную санкцию: очень характерный пример неразличения природы и культуры в китайской мысли. Нравственная же природа войны оправдывалась, в свою очередь, практической эффективностью. Судя по отдельным репликам классических трактатов, грабеж покоренного населения считался волне допустимым, если, конечно, это не вредило стратегическим целям кампании.

Но вернемся к центральной категории китайской мысли – понятию превращения. Последнее имеет свою ось возрастания качества; оно может становиться все более утонченным и интенсивным. В своей высшей точке оно оказывается функциональностью всех функций, действенностью всех действий. Мир превращения не просто бесконечно сложен, но складывается в себя, имеет свой иерархический порядок и отсутствующую, символическую глубину. Количественные, физически регистрируемые перемены предваряются чистым превращением без протяженности и длительности, абсолютной конкретностью без формы, идеи или сущности, неуследимым мгновением абсолютного события наподобие «промельку птицы в воздухе», «вспышке молнии», «искры из камня». Эта «всегда грядущая» реальность, буквально именуемая в китайской традиции хаосом и имеющая много общего с миром сложных самоорганизующихся систем, опознается как извечно предчувствуемое или памятуемое чистое событие, сокровенный импульс всех перемен. Она пребывает по ту сторону разделения субъекта и объекта, принадлежит одновременно сознанию и миру. Ее постижение требует воспитания необыкновенной духовной чувствительности, способности «соответствовать всем вещам в таковости существования», «следовать переменам», что означает, по сути, наследовать изначальному. Ее действие есть, по сути, возвратное, попятное движение, вечное возвращение к первичности самоотсутствия, которое не совпадает ни с одной видимой тенденцией мирового движения. Такова эпистемологическая основа извечной «скрытности» китайского стратега. Причастность к этому (вечно отсутствующему) истоку мирового потока жизни дает мудрость предвидения или даже, скорее, предвосхищения всех событий, дарует способность без принуждения и даже видимого воздействия властвовать в мире.

Итак, назначение человека – открываться бездне превращений как вечнодлящегося мгновения. Открываться прежде всякой предметности и, следовательно, обеспечивая себе полную безопасность. Это означает, что смысл его духовной работы самораскрытия сознания (не просто «миру», но самой открытости бытия) есть, в сущности, обретение покоя в мимолетности перемен. Вот так в момент смертельной опасности – а не такова ли война? – мир предстает как бы застывшим. Но такой безупречно чуткий покой как раз позволяет все опередить, везде иметь успех (в смысле успевать). Смириться, т. е. жить в мире с миром, значит замереть.

Итак, в идеале китайское стратегическое искусство есть умение всегда «действовать вовремя» или, если угодно, «схватить момент» (ши чжун), возвести стратегическую ситуацию к одному кумулятивному моменту всеобщего превращения, кардинально меняющего обстановку. Но будем помнить, что целостность события раскрывается только в потоке времени как само-дифференцирующейся реальности (что, кстати, является условием роста чувствительности). Действие кумулятивного превращения не требует субъективного усилия. В нем личностный фактор мгновенно и целиком переходит в состояние мира, воля стратега становится неодолимой мощью всеобщего «хода вещей». В нем видимая бездеятельность оборачивается сокрушительным, проницающим всю толщу бытия ударом – действенным без физического действия. Стратегическое действие никогда не равно себе, ни в чем не выражается; оно есть единство несопоставимого, оно всегда там, где его по видимости нет…

Итак, реальность превращения или, по-другому, качественность бытия немыслима и невообразима. Она требует иносказательного, символического выражения. Ее коррелят в общественной жизни – знаменитые «китайские церемонии», учтивые, предупредительные, обходительные действия, которые предваряют все явления и имеют целью не выразить, а скрыть и притом снять любое противостояние: вселенская гармония не обходится без несоответствий и диссонансов, но исключает конфликты. Оттого же китайцы классифицировали явления, руководствуясь не логикой тождества и различия, а аналогией и притом формальными, декоративными признаками вещей (примерно так, как сегодня принято в археологии, делопроизводстве или классификации антикварных предметов). Общим же знаменателем выступает качество существования или действия, к которому относятся данные предметы. Это качество раскрывается как паутина – потенциально бесконечно сложная – соответствий между вещами.

В итоге китайцы мыслят мир в категориях не объектов и не идей, а типов (пинь), выражающих качество существования в скрещении различных его признаков или обстоятельств. Типы – артефакт культуры, продукт осмысления существа отдельных ситуаций или моментов опыта. Простейшими их образцами могут служить китайские иероглифы. Например, понятие «восток» выражается комбинацией знаков, которая являет образ «солнца, встающего из-за дерева». Иными словами, общее понятие сводится к конкретной и предположительно наиболее типической черте, качеству ситуации. Иероглиф «запад» являет картину солнца, садящегося в углубление или пещеру. А сочетание слов восток-запад означает в современном китайском языке слово «вещи». Вполне обоснованный выбор, если учесть, что в китайской картине мира нет ничего выше мира вещей и каждая истина с полной очевидностью конкретна, хотя она есть результат очищения и усиления сущностных свойств явлений. В этом смысле, как говорили в Китае, человеческий труд «завершает работу Неба».

Этот краткий экскурс в принципы китайского мировоззрения помогает понять ряд очень важных и на первый взгляд странных особенностей китайской теории стратегии, среди которых следует выделить следующие:

• стремление растворить всякое действие в его обстановке, среде, ауре – одним словом, в его инобытии – и мыслить стратегию как нечто сокрытое и иное во всякой данности;

• установка на избегание конфликта и минимизацию его последствий, притом что война признавалась естественным и неизбежным явлением, более того – самим воплощением стратагемности мышления, а насилию на войне не было поставлено предела;

• нежелание, да и неумение мыслить военное противоборство вне конкретной обстановки, сводимой к тому или иному типу ситуации или психологического состояния войск;

• акцент на неразрывном, едва ли не органическом (!) единстве противоборствующих сторон, отчего, кстати сказать, победа, по китайским представлениями, достается более чувствительной в нравственном отношении стороне, но достигается незаметно и как бы без усилия;

• убежденность в том, что внутреннее усилие совершенствования непременно водворит в мире должный порядок.

А теперь посмотрим, каким образом эти неочевидные постулаты раскрываются в военной стратегии, изложенной в классических военных трактатах Китая.

Военный канон: язык и реальность, язык реальности

Итак, в традиционной китайской стратегии изначально присутствовали очень разные и даже как будто взаимоисключающие идейные посылки, принадлежавшие разным философским школам классической древности. Мы находим в ней и конфуцианский морализм, утверждавший приоритет нравственных ценностей во всех областях человеческой жизни, и даосскую апологию спонтанно-целостного действия, и понимание необходимости четких правил и их строгого соблюдения. Эта стратегия имеет и моральное, и космологическое, и метафизическое и, конечно, политическое измерения. Но мы имеем дело не с эклектическим смешением идей, а с чем-то прямо противоположным: с оригинальной, и притом очень эффективной системой осмысленной деятельности, которая на удивление органично и убедительно связывает воедино теорию и практику, знание и умение. Отмеченные выше подходы к политической проблематике не просто соседствовали, но определенным образом сопрягались между собой и обуславливали друг друга, тяготея к некоему внутреннему, невидному со стороны фокусу представляемых ими идей и ценностей. Вот это синтезирующее движение различных, по видимости весьма несходных представлений и мировоззренческих принципов к некоему интимно-очевидному и несводимому к отвлеченным формулам средоточию человеческой деятельности и определило то, что называют традицией китайской стратегии. Секрет этой традиции – чистая практика, действенность действия как таковая.

Неоднородность идейных источников классической военной стратегии в Китае обусловила и сложное, неоднозначное отношение ее создателей к проблеме войны. Последняя считалась в Китае одновременно и нежелательной, и неизбежной, причем по самым разным соображениям. Сунь-цзы, автор древнейшего трактата о войне, ссылается на пример мудрых царей древности, которые были искусны в военных делах, называет войну делом «жизни и смерти» государства и проявлением Великого Пути – то есть, высшей правды человеческой жизни, – но не устает повторять, что искусный полководец умеет добиваться своих целей, не прибегая к силе оружия. Спустя полтора столетия после Сунь-цзы другой известный знаток стратегии, Сунь Бинь, повторяет доводы Сунь-цзы, подчеркивая, что война необходима для выживания государства, но «тот, кто любит войну, навлечет свою погибель». Традиционные китайские представления о войне выразительно сформулированы в позднем даосском трактате «Хуай Нань-цзы», где указаны две возможные причины войны: самосохранение и восстановление морального порядка в мире. Для древних китайцев одно, строго говоря, было почти неотделимо от другого:

«Те, кто в древние времена применяли оружие, поступали так не для того, чтобы расширить свои владения или умножить свои богатства, но для того, чтобы сберечь свое царство перед лицом смертельной опасности, навести порядок в мире и искоренить причиняемый людям вред».

Полвека спустя знаменитый историк древности Сыма Цянь еще решительнее повторяет моральные аргументы в защиту войн:

«Оружие – это средство, используемое мудрыми царями для наказания тех, кто творит насилие и жестокости, усмирения смуты, предотвращения угрозы и помощи тем, кто в опасности…»

Но дальше Сыма Цянь продолжает совсем в ином ключе, предъявляя своего рода «натуралистическое» обоснование войны:

«Всякое живое существо, имеющее кровь в венах и рога на голове, будет драться, если на него нападут. Тем более это относится к человеку, который носит в своей груди чувства любви и ненависти, радости и гнева. Таков естественный закон…»

Мы знаем теперь, что вторая часть рассуждения Сыма Цяня почти буквально повторяет текст утерянного еще в древности военного трактата, составленного полководцем Сунь Бинем. Подобное сочетание морального пафоса и апологии жизненного инстинкта – на первый взгляд парадоксальное и даже нелепое – очень характерно для китайской цивилизации и, надо думать, послужило одним из источников ее необычайной жизненности. Оно, естественно, не могло не отразиться и в представлениях китайцев о природе войн.

Складывание классической концепции стратегии в Китае – уже в силу ее синтетической природы – знаменовало определенный переворот в мировоззрении и культурных ценностях древних китайцев. Суть этих новшеств заключалась в преодолении архаического ритуала с его жесткой регламентацией всех сторон жизни, но таком преодолении, которое вдохновлялось стремлением понять самое существо ритуального действия, осознать истоки и условия культурного творчества. Поэтому война мыслилась китайцами как часть культуры, но ведение военных действий в Китае не было связано какими-либо моральными или ритуальными нормами: «На войне как на вой не»! В китайском обществе за рамками церемонной учтивости всегда царила свобода асоциального поведения и насилия.

Всякая традиция имеет свой канон, который представлен теми или иными литературными памятниками. Если стратегия есть наука и искусство максимально эффективного действия, то каким образом природа такого действия может быть описана и осмыслена, если учесть, что речь идет не о вещи или идее, даже не о сущности, а о наиболее действенном действии, о действии par excellence? Как можно определить «предмет» или «сущность» стратегии, если речь идет о чем-то вечно подвижном, изменчивом, лишенном пределов? Попытки решить этот вопрос в самом деле наталкиваются на серьезные трудности, ведь здесь приходится постулировать причинно-следственную связь не в природном мире, а в области сознательной деятельности людей. Легко заявить, как делает, например, К. Клаузевиц в своем известном трактате «О войне», что стратегия – это «применение операций в целях войны». Гораздо сложнее показать, каким образом те или иные средства войны позволяют достичь некой внеположенной им цели, а именно победы, которая знаменует окончание военных действий. И сколько бы ни настаивал Клаузевиц на взаимосвязанности всех факторов стратегии – моральных, физических, статистических, географических и проч. – однажды разрушенное формальной логикой живое единство практики невозможно собрать вновь. Не случайно в западной литературе много путаницы и недоразумений именно в вопросе о соотношении целей стратегии и средств их достижения: одни авторы отдают приоритет целям, другие считают стратегически значимыми в первую очередь правила или нормы отдельных действий.

Итак, стратегия – предмет ускользающий. Если она есть наиболее эффективный способ покорения противника, то идеальная стратегия вообще не имеет ничего общего с конфликтом и противоборством, а выражается в некоей «стратегической ситуации», неодолимой силе обстоятельств, не требующей и даже не допускающей насилия. Поэтому лучшая стратегия исключает боевые действия, тем более затяжные. Решающее сражение может лишь удостоверить наличие такой беспроигрышной ситуации. В этом смысле стратегия действительно есть «путь обмана», действие всегда опосредованное, невидное, скрывающее себя. Это означает также, что стратегия требует владения инициативой. Пассивная оборона есть антипод стратегии и самый верный путь к поражению. Но по уже известным нам причинам стратегическая инициатива никогда не проступает на поверхности событий, остается скрытой. Она всегда есть нечто иное, отличное от общепринятого и общеизвестного. А это качество достигается развитием духовной чувствительности, способности улавливать все более тонкие различия в опыте и, следовательно, требует неустанного усилия бдения. Истинная стратегия, говорится в «Сунь-цзы», осуществляется в действиях «предельно утонченных» (вэй-вэй) и «стремительно-одухотворенных» (шэнь-шэнь). Наиболее эффективно, конечно, умное действие, максимально наполненное сознанием и поэтому предваряющее и превосходящее все конечные, физические действия. Это означает, что кажущаяся пассивность стратегически отмобилизованного войска способна внезапно обернуться молниеносным сокрушительным ударом. Стратегическая инициатива есть, помимо прочего, искусство многократно умножать свои силы, используя наличные обстоятельства военных действий.

Отсюда следует, что стратегия реализуется только в актуальности практики или, если быть еще более точным, в момент предвосхищения видимых событий, когда мир, если можно так сказать, приходит в себя. О полководческой мудрости, говорит «Сунь-цзы», нельзя «знать заранее», т. е. ее нельзя свести к отвлеченным, умозрительным правилам. Мудрый полководец, по Сунь-цзы, похож на мастера сёрфинга, который чувствует приход волны и без усилий скользит под нависшим над ним гребнем высокого прибоя в точке его затишья. Высший динамизм жизни выходит из глубины ее покоя.

Итак, в китайском мировоззрении знание неотделимо от практики, но практики в полном смысле сознательной. Как говорят китайские учителя боевых искусств, «оперная ария не существует без уст; кулачное искусство не сходит с руки». Самая же большая тайна этой мудрости в том, что «сердечное бдение» позволяет на один неуловимый миг предвосхищать явления.

Коль скоро предмет стратегии оказывается столь неосязаемым и переменчивым, столь недоступным формальным определениям, то разговор о стратегическом каноне – а всякий канон соотносится с определенным текстом – приходится начать с уяснения особенностей его языка.

В Китае статус главного военного канона с древности приписывали трактату «Сунь-цзы». Именно в этой книге наиболее полно и последовательно, а главное, необычайно выразительно обозначены основные принципы и методы китайской стратегии. Примечательно, что, несмотря на свою, казалось бы, чисто практическую значимость, она всегда ценилась китайскими книжниками и как превосходное литературное произведение. Еще в VI в. известный ученый Лю Се, один из основателей китайской традиции литературной критики, заметил, что словесность трактата Сунь-цзы «подобна драгоценной яшме». «Речами благородного мужа» назвал это сочинение ученый сунской эпохи Хуан Чжэньжэнь. Другой ученый того же времени, Чжэн Хоу, писал, что суждения Сунь-цзы «лаконичны, но изящны, просты, но глубокомысленны, все обнимают собою, но применимы к каждому делу» Похвалы неординарные, высвечивающие какую-то ненадуманную, очень естественную парадоксальность или, другими словами, благоразумную текучесть канонического языка. Откуда эта текучесть? Из простейшей данности жизненного опыта, которая есть само «течение человека» (выражение Исаака Сирина), единство актуального и виртуального измерений жизненного мира человека. Эти суждения потому и каноничны, что в них естественное сплавлено с усилием воли, спонтанность – с духовным бдением, а благородная простота и приземленность суждений хранит в себе бездонную глубину смысла. Спустя тринадцать веков ученый Вэй Юань отозвался о книге Сунь-цзы в таких словах: «Его Путь охватывает все сущее, его понимание освещает весь мир, его искусство соединяет небесное и человеческое. Поистине, он выражает великую неизменность перемен!» Перемена, событие как раз и являют собой единение сущего и несущего, действительного и воображаемого.

Приведенные суждения указывают на две стороны наследия Сунь-цзы, которые придали ему канонический статус. Гениальность этой небольшой книги, столь ярко запечатлевшаяся в ее необыкновенно ясном и пластичном языке, проистекает на самом деле из непоколебимой приверженности его автора интересам дела, жизненному опыту, в широком смысле – человеческой практике «как она есть», во всем ее текучем разнообразии. Сунь-цзы, как и авторы других военных трактатов древности, считает войну событием нежелательным, но в жизни обществ неизбежным и притом из разряда тех, которые относятся к «великим делам государства». В своих рассуждениях он выступает исключительно как практик (даром что недруги называли его оторванным от жизни кабинетным ученым) и обращается к таким же, как он, хладнокровным и трезвым людям действия. Его не интересуют ни природа войн, ни их мотивы и цели, ни ритуальные условности, которыми в его эпоху сопровождались военные кампании. Ему равно чужды и политическая риторика, и моральное резонерство, хотя, как человек дела, он не отвергает нравственные ценности в той мере, в какой они полезны и необходимы на войне. Он, в частности, требует запретить в войсках разговоры о сверхъестественных силах, предсказания и слухи.[2] Его суждения неизменно конкретны и здравомысленны: сквозь них всегда просвечивают реальные обстоятельства военных действий и военного быта. Порой кажется даже, что автор мыслит слишком приземленно, увлекаясь перечислением самоочевидных правил и общепонятных истин.

Этот практицизм Сунь-цзы – несомненно, сознательный и по-своему требующий немалого мужества – чужд общепонятности логических умозаключений и как будто лишен положительной программы. По этой причине неортодоксальный мыслитель XVII в. Тан Чжэнь даже упрекнул патриарха китайской стратегии в известной узости кругозора. Сунь-цзы, писал Тан Чжэнь, говорит «о том, как изгонять болезнь, но не о том, как ухаживать за телом». Но тот же практицизм, который есть, в сущности, стремление «к рациональной оценке шансов выиграть войну» (А. Жокс), сделал Сунь-цзы одним из величайших теоретиков стратегии в истории человечества.

Было бы, впрочем, большой ошибкой думать, что Сунь-цзы, как «человек действия», интересуется только техническими средствами, а не «истинно сущим». Поистине, нет ничего практичнее хорошей теории. Сунь-цзы не создал бы канона, если бы, подобно всем великим учителям Китая, не искал точку соединения действия и знания. Он ищет в разнообразных «формах» войны матрицу (виртуальную) реальности. Возвращая читателя к конкретной и текучей природе существования, или, лучше сказать, к самоочевидности чистой практики, книга Сунь-цзы учит понимать, что такое реальное действие и, следовательно, действие всегда своевременное. Без ложной скромности он утверждает, что может научить каждого, как победить в любом противоборстве.

Дух есть быт – вот истина, о которой возвещает всякий канон, достойный своего имени. Того, кто сделал свою жизнь отпечатком духовного ведения и потому не просто совершает правильные поступки, но всегда поступает правильно, принято называть мудрецом. Быть мудрым – значит не отделять слова от дела, не отрывать мысль от существования. Мудрость – это плод человеческой жизни, который, в отличие от отвлеченного знания, растет и вызревает во времени, она есть знание уникальных и потому непреходящих качеств момента. Только мудрое слово может быть словом каноническим, ибо оно выявляет вечносущее в его конкретности, или, говоря словами Вэй Юаня, «неизменность перемен». Непреходящее в переменах и есть то, что воистину действенно во всех действиях.

Мы должны сделать следующий шаг и сказать, что каноническое слово – это не просто слово-дело, но слово-действенность, слово-событие. Это слово, которое, преодолевая самое себя, ставя себе предел именно в своем качестве «словесности», кристаллизируется в афоризмах и сентенциях, из коих и состоят главные китайские каноны: «Книга Перемен», «Беседы и суждения» Конфуция, «Книга о Пути и Совершенстве» Лао-цзы. Афоризм – это язык предельности существования,[3] он сам себе устанавливает границу (о чем и напоминает греческая этимология этого слова), увлекает речь в бездну безмолвия, исходит в изначальный жест бытия, предваряющий всякую речь. Афоризм свидетельствует о том, что каждое слово – лишнее; он возвращает к общепонятному, но отнюдь не общеизвестному, ибо известны только словесные истины, чистая же практика жизни никому не известна, но интимно внятна всем. Речь идет о языке, который предъявляет читателю, повторим еще раз, событие, а предел всякого события – это сама событийность вещей, совместность различных моментов существования.

Событийность бытия и есть чистая практика, которая всегда конкретна, но не имеет предмета. В ней оппозиция субъекта и объекта, формирующая «предмет» знания и опыта, разлагается на спонтанное, чисто внутреннее «постижение» и внеположенную всякой данности чистую вещественность, немыслимый «декорум» или бесплотную, ускользающую «тень» сущего. Философия событийности выявляет мир, в котором отношения между вещами важнее самих вещей, чистая сообщительность важнее сообщения. Она оправдывает идею абсолютного, непреходящего действия, в которой правильная ориентация душевных движений, музыкальная «настроенность» духа охватывает собою теоретическое знание и управляет им. Такая философия учит не знанию вещей, а знанию пределов вещей, не «правильным» идеям и понятиям, а правильному отношению к опыту, не правильным поступкам, а правильной ориентации в жизни.

Слово «канон» в китайском языке производен от понятия основной нити в ткани, т. е. той самой сокровенной преемственности, которая составляет природу предвечного Пути мироздания. Предмет канона – вечно преемственная конкретность бытия, вечно живое в жизни, которое соединяет в себе уникальное и всеобщее и потому закрепляется в традиции как символический тип, вариации одной темы, серия моментов бытия, отмеченных печатью одной индивидуальности. Эта реальность проявляется сквозь мерцание, бесконечные переливы смысла как настоятельность настоящего, действительность вечно отсутствующего. Она лежит у истоков утонченного душевного трепета, который составляет смысл духовной жизни. Превосходный образ такого рода переливчатости понятий и самого «предмета» стратегического действия встречается у ученого XIV в. Лю Иня, который заметил: «Когда читаешь военные каноны, кажется, что перед глазами все переливается и играет, словно жемчужины катаются на блюде, и нет ничего застывшего». Суждение Лю Иня по-своему вполне традиционно. Оно заставляет вспомнить эффект «превращений обманчивой видимости» (бянь хуань), который превыше всего ценили в картине китайские знатоки живописи. «Обманчивость» здесь – ключевая категория также и китайской стратегии – есть, собственно, признак того, что перемены хранят в себе нечто непреходящее, а каждое действие удостоверяет бесконечную действенность. Стратегия для Сунь-цзы есть именно «правда обмана».

Эта неизменность перемен, она же чистая действенность действий есть еще одно название для истины китайской стратегии, именуемой Великим Путем. Последний, в отличие от путей человеческих, неисчислим и никуда не ведет, но только возвращает к истоку всего сущего. Этот путь, который, как говорили китайские учителя, воплощается в одном неисчерпаемом «мгновении покоя»; он равнозначен бездне неделания. Истинно стратегическое действие не имеет внеположенной ему цели по той простой причине, что оно всегда возвращает к своей глубинной предоснове. В действительности оно имеет характер собирания, восстановления целостности сущего. Как сказано в даосском каноне «Дао-Дэ цзин», «возвращение есть действие Пути». Эта мысль повторяется древними китайскими стратегами с настойчивостью, выдающую глубокую убежденность в правоте и исключительной важности этого парадокса.

«У-цзы»: «Путь – это то, благодаря чему все возвращается к корню и начинается вновь».

«Гуань-цзы»: «То, что начинается в беспредельном, – это Путь. Пути невозможно найти меру».

У Сунь-цзы идеальное построение войска тоже мыслится в виде круга, – символа полноты и завершенности – а круговые перемещения отдельных войсковых частей не позволяют противнику проделать бреши в обороне и притом не нарушают цельности и полноты бытийного круговорота. А Лао-цзы напоминает, что сфера обладает «неисчерпаемой пользой», неограниченным применением.

Итак, по китайским представлениям, стратегическое действие – это целостный и неисчерпаемый акт, или, пользуясь выражением Ж. Делеза, «действие, адекватное вечности», которое в каждый момент времени возвращает к безусловной реальности, к самому бытийствованию бытия. В нем сквозит несотворенное зияние бытия. Обладая бесконечной действенностью, оно предстает как бездействие. Но это действие действительное, ибо оно охватывает, или, лучше сказать, прохватывает, пронизывает собою полноту сущего. И это действие именно стратегическое, поскольку оно предполагает наличие в актуальности существования – всегда конечной и фрагментарной – некоей высшей цельности. Оно есть, говоря языком русских символистов, «движение от реального к реальнейшему».

Как ни парадоксально, канон не нуждается в разъяснениях, ибо он дает проявиться через себя самоочевидности конкретного – того, что бытийствует в сущем, и притом заключает в себе неизбывную полноту смысла, данную в самопревращении всех понятий, взаимозамещении присутствия и отсутствия. Эта полнота существования заявляет о себе как предел всякой данности и в культурной практике соответствует типизации опыта, превращению его отдельных моментов в символические типы, выделяемые и сохраняемые традицией. Развитие традиции есть не что иное, как расширение существующего репертуара этих типов, в потенции бесчисленных. Оттого же всякий комментарий носит заведомо более абстрактный и общий характер, нежели канонический текст, чем и обусловлен его более низкий статус в иерархии культурных ценностей. Нетрудно понять также, почему канону свойственна видимая фрагментарность изложения и неоднородность стиля, хорошо заметные на примере важнейших канонических книг Китая, в том числе и «Сунь-цзы»: при наличии известной тематической последовательности, которая соотносится с ходом войны и, таким образом, обусловлена чисто практическими обстоятельствами, в книге отсутствует логическое развитие или обоснование выдвигаемых суждений, каждую главу и даже отдельные части глав можно читать как самостоятельные пассажи, содержащие в себе всю полноту стратегической мудрости, нередки и повторы – одним словом, изложение движется уже знакомым нам круговым путем, как бы вновь и вновь возвращаясь к предъявляемому трактатом неизреченному средоточию смысла, и каждое суждение подразумевает все прочие. Исторически и сам канон складывался по образу и подобию произрастания дерева: из изначального семени выбрасываются все новые, все более тонкие и удаленные от центра побеги. Становление канонического текста сродни обрезанию этих ветвей садовником: в этом акте происходит разделение «внутренней», более аутентичной части канона и его менее аутентичной, вторичной, «внешней» части. Движущая же сила китайской классической словесности – это внутренняя динамика афоризма, который, как было отмечено, призван возвращать к полноте неизреченного, предвосхищающей и восполняющей всякое суждение.

Стремление типизировать опыт свидетельствует о наличии сознательной воли, усилии осознать свое положение в мире. Это усилие выявляет нормативность существования, которая и устанавливает, и превосходит человеческую субъективность. Его результат соотносится не столько с субъектом как таковым, сколько с идеей «сверх-я», которая укореняет жизнь духа непосредственно в со-бытийности вещей, взятой как целое, как «одна вещь» (даосское выражение) мира. В таком случае акт самораскрытия своего «я» миру, формирующий типовые моменты опыта, находит свое высшее воплощение в «безмятежной праздности» (сянь цзюй) вселенского «я» – традиционном жизненном идеале китайцев. Умеющий радоваться воистину наполняет собою весь мир, сполна реализуя свои творческие потенции.

Как видим, канон выступает необходимым условием творчества, поскольку в нем и посредством него сказывается бытие. И этим своим качеством сказуемости неизъяснимого, канон указывает на некую кристаллическую структуру бытия, в которой отдельные моменты существования связаны внутренней и безусловной связью, свободно сообщаются между собой и друг в друга перетекают, словно повинуясь неисповедимой алхимии самой жизни. В бесчисленных гранях этого кристалла высвечивается неисчерпаемое богатство разнообразия, «жизнь преизобильная», навевающая безмятежный покой и чистую радость. Всякий канон хранит в себе эту несотворенную матрицу человеческой практики, это внутреннее рассредоточие опыта. Именно хранит, ибо символическую полноту деятельности невозможно опознать и описать. Вот почему канон служит не столько познанию, сколько восполнению себя – и соучастию в творческих превращениях бытия. Таков смысл внутренней преемственности опыта, без чего не может быть и настоящей традиции.

В качестве предварительного замечания отметим, что именно в событии самопревращения, или обновлении непреходящего, нужно искать ключ к пониманию символической диалектики основных понятий стратегии Сунь-цзы: «формы» и «потенциала», потенции и момента ее актуализации, «пустоты» и «наполненности», «регулярных» и «нерегулярных» действий, «порядка» и «беспорядка» и т. д. Все эти понятия находят свое завершение в своей полярной противоположности: всякая форма достигает своего предела и вместе с тем берет свое начало в «бесформенном», действие реализуется в не-действовании, быстрота проистекает из медлительности, жесткость – из мягкости, победа оказывается плодом отсутствия видимых успехов и т. д.

И вновь мы встречаем у Сунь-цзы явный парадокс: сверхзнание беспредметной матрицы бытия, чистой структуры человеческой практики опознается посредством скрупулезного и трезвого анализа наличной обстановки. Подлинная опора мудрости – ученически-скромная тщательность суждений. Сунь-цзы живет не мечтами о военном триумфе, а неприметными буднями войны. Он – самый преданный и скромный поклонник военного ремесла. Стратегия для него – неотъемлемая часть жизни и даже, может быть, самая важная ее часть. Такова природа традиционного знания, одновременно житейски-банального и надличностного. И, говоря шире, нельзя не подчеркнуть еще раз, что стратегическое мышление вполне органично всей китайской традиции и что, несмотря на конфуцианский культ морального воздействия и нелюбовь к войне даосских мудрецов, невозможно представить китайскую культуру и национальный характер китайцев без идеи стратегического действия. Более того, есть основания утверждать, что именно в Китае стратегический подход к жизни получил подлинное признание и что с китайской точки зрения классические европейские концепции войны, трактующие войну как открытое противоборство сил с целью уничтожить противника, почти лишены собственно стратегического содержания, ведь в этих концепциях даже не ставится вопрос о стратегическом действии как деятельном самоотличии.

Мир как событийность, событийность как стратегия

Хорошо известно, что в жизненном укладе китайцев ритуал, всякого рода «китайские церемонии» имели огромное, в известном смысле самодовлеющее значение. Но дело здесь не в некоей врожденной любезности китайцев. «Ритуал» в Китае был чем-то несравненно большим, нежели правила этикета и вообще те или иные нормы поведения. Для жителей Поднебесной он был самым полным и точным образом всеобщего порядка вещей, зримым воплощением – в Китае говорили «телом» – человеческой природы, «сердечного разумения» человека. Весь сотканный из намеков и знаков, понятных лишь посвященным, запечатленный в отчужденных «следах» духовного бдения, он был воистину оттиском сокровища сердца. Посмотрим, какие следствия вытекают из этого тезиса.

Что такое ритуал? Прежде и превыше всего – действие, нечто символизирующее и потому в пределе своем – символическое, лишь символически выражаемое. Вовсе не обязательно какое-то конкретное, предметное действие: символическая реальность по определению отсутствует в наличном, хотя не существует отдельно от него. Если говорить точнее, в ритуале воображаемое и действительное друг друга проницают, не подменяя друг друга, и поэтому символическую реальность нужно понимать, в конечном счете, как (потенциально) бесконечную перспективу взаимоотражения, взаимной подстановки присутствующего и отсутствующего, данного и не-данного, где первичным является все-таки отсутствующее и не-данное или, лучше сказать, заданное. Каждая форма имеет своим истоком нечто бесформенное, или, по-другому, предел форм.

Ритуал, таким образом, есть форма и среда коммуникации, которая выявляет сами пределы сообщения. В ритуале и посредством него сообщение становится чистой сообщительностью. «В сознании присутствует еще сознание», «в жизни есть нечто еще более живое», «в духе есть еще большая духовность», гласят формулы китайской традиции.

С этой точки зрения символическая реальность предваряет, предвосхищает актуальное бытие, делает возможным все сущее, дает всему быть (или, точнее, предоставляет всему пространство жизненного произрастания). Речь идет не о некоем идеальном, умопостигаемом образце, но, по сути, о пределе опыта, моменте превращения и даже, точнее, самопревращения всего сущего, бездне метаморфоз – самой по себе неизменной. Китайские учителя уподобляли ее семени вещей, которое не тождественно плоду (актуальному бытию) и все-таки уже содержит его в себе как бы в виртуальном виде. Это символическое миросозерцание китайцев не знает явлений и сущностей, но лишь «следы» или «тени» сокровенной реальности – проблески типизированных, «превращенных» форм, вовлеченных в поток вселенской сообщительности.

Откуда происходит это несколько непривычное для европейского ума и все же интимно понятное всем миропонимание? Из простейшего факта присутствия живого тела, которое имеет одновременно актуальное и виртуальное измерение, способно расти и, что еще важнее, дает способность учиться. То же «пребывание-в-мире» дает опыт разрыва в глубине существования, разрыва как бесконечно действенного покоя, который делает возможным всякое ограниченное действие. «В пределе пустоты таится предел свершения», – говорил конфуцианский ученый Чэнь Сяньчжан. С этих позиций древние учителя Китая оценивали природу власти и эффективность действия вообще. Конфуцию принадлежит высказывание:

«Шунь управлял недеянием. А как он делал это? Просто величественно сидел лицом к югу и только» (правителям Китая, являвшим собою земной прообраз Полярной звезды, полагалось восседать на троне лицом к югу).

Основоположник же даосизма Лао-цзы исповедовал принцип:

«Путь ничего не делает – и в мире все делается».

Из намеченной здесь посылки о символической реальности вытекают по крайней мере три важных следствия.

Во-первых, познание символизма предполагает способность возвратиться к элементарному, к исходному импульсу жизни, восприятию мира в момент его рождения. В символической реальности мир постоянно «приходит» или, лучше сказать, возвращается к извечному в себе. На взгляд же извне символическое не-действие соответствует акту «рассеивания» (сань), соскальзывания форм в нюанс и, в конечном счете – к собственной границе, самой по себе безграничной. Но это означает также, что все сущее связано в «одно тело» мироздания внутренними связями, и в этом континууме «единотелесности Пути» не существует объективных границ между вещами, нет отдельных сущностей. Мир здесь предстает непостижимо тонкой паутиной связей и соответствий, где бытие всегда есть событие, а это последнее в своем пределе является всеобщей событийностью, где всякое сообщение сводится к чистой сообщительности. Даосскому философу Чжуан-цзы принадлежат классические формулы: «все вещи вкладываются друг в друга», «все вещи – словно раскинутая сеть, и в ней не найти начала».

Эту вселенскую единотелесность следует понимать и как пустоту (внутреннюю дистанцию самоотличия в превращении), и как поле, и как сферу, все точки которой, если воспользоваться постулатом современной квантовой физики, сообщаются между собой со скоростью, превышающей скорость света. Отсюда формула высшей мудрости, бытующая среди китайских мастеров боевых искусств: «мое и его – (как) одно» (цзы та и жу). Ибо в мире сообщительности отсутствует всякая конфронтация, предполагающая отношение «я – ты». Перед нами расплывчатые «мое» и «его» или даже «здесь» и «там». Слово «как» взято в скобки, ибо оно, присутствуя в оригинале, обозначает одновременно и утверждение, и сравнение, уравнивает присутствие и отсутствие. Оно объясняет, почему все (не)сущее подобно в своем неподобии. Таков фундаментальный и, в сущности, единственный троп китайской словесности, которая во всех своих формах являет язык всеобщего подобия – язык непреходящей перемены.

Познание символизма требует не столько усилия рефлексии и анализа, сколько открытости сознания и, следовательно, особой чувствительности духа, превосходящей разделение между физическим восприятием и мышлением. Человек Пути в китайской традиции – и это не воспринималось в Китае как метафора – «слышит животом», «дышит пятками», а главное, думает сердцем. Такой целостно воспринимающий человек никогда не будет понятен тому, кто воспринимает мир по частям – отдельно органами чувств, отдельно рассудком и т. д. Вот почему китайцы неизменно настаивали на «секретах мудрости» и необходимости иметь в деле познания истины учителя, который по определению непрозрачен для ученика.

Во-вторых, символическая реальность – это не тождественная себе сущность, а действие, событие и, в конечном счете, как было сказано, событийность вещей. Она пребывает «между наличием и отсутствием», а потому являет собой предел вещей и в высшей точке своего развертывания – саму предельность существования. Она – как чистая виртуальность, момент пришествия реальности, который всегда опознается постфактум, в мертвом следе видимых образов. Символическое бытие – это беспричинный, чистый аффект, абсолютная ре-активность прежде идей и форм. Воплощая силу превращений, оно не может не «терять себя», наполняя собою мир вещей. Оттого же средой постижения символизма в Китае всегда была школа и преемственность между учителем и учеником (мыслившаяся по образцу отношений отца и сына). Более того, учитель в известном смысле нуждается в ученике даже больше, чем тот в учителе. Как сила метаморфозы, извечно уклоняющаяся от самой себя, переходящая в «другое», символическая реальность всегда дается в своей противоположности – в отражении, тени, отблеске. Внутренний опыт истины, неоспоримая уверенность в подлинности (чжэнь) своего существования облекается покровом полуфантастического предания, преломляется пеленой иносказаний, намеков, анекдотов, поговорок и прочих форм недосказанности в речи, которые окутывают и сберегают «отсутствующее» тело традиции, как кокон куколку. Иносказание выводит внутреннее наружу и делает смысл неутаимой тайной. Непостижимая глубина Пути писана незримыми письменами на поверхности Земли, засвидетельствована стихией повседневной жизни: Небо, говорил тот же Чжуан-цзы, есть только «четыре ноги и хвост у буйвола». Нет истины более откровенной и более загадочной!

В-третьих, символическая (без)деятельность, пронизывая незримо все явления в мире, никогда не исчерпывает себя и исключает прямое воздействие. В действии Великого Пути, каковое есть только бесконечность спонтанных музыкальных созвучий бытия, не видно никаких причин; в нем есть только следствия, только результат. Согласно древней формуле, оно есть «дерево без корней», «эхо без звуков», «сеть вещей без начала». Это действие, разумеется, невозможно выявить и локализовать в пространстве и во времени, его нельзя приписать какой бы то ни было силе. Великий Путь разворачивается как бесконечный процесс и «имеет эффект» сразу повсюду и притом по виду косвенным, а в действительности – внутренним и безусловным образом. Нашему взору – физическому и умственному – доступны только следствия, «мертвые следы» сокровенных превращений мира. Речь идет о действии по своей природе чисто внутреннем, «духовном» (шэнь), но имеющим вполне материальные проявления подобно тому, как всякое тело имеет свою тень. Его ближайшим прообразом в природном мире служит рост живых тел: невозможно различить, каким образом происходят естественные превращения в жизни растений или животных или, скажем, изменить установленные природой сроки созревания организма.

Из указанного здесь различия между символической (без)деятельностью и предметным действием проистекает столь важное для воинского искусства Китая различие между техническим мастерством и «духовным достижением», этим знаменитым гунфу, дарующим силу без усилия и победу без боя. Как гласит старинная поговорка китайских мастеров ушу, «все приемы кулачного искусства не стоят одной частицы гунфу».

Мастер Сюэ Дянь, издавший в 30 годы XX в. несколько книг о кулачном искусстве, требовал четко отличать «искусство Пути» от собственно боевого искусства:

«Те, кто упражняются в воинском искусстве, заботятся о позах и уповают на физическую силу… Те, кто постигают искусство Пути, на первое место ставят опустошенность, а потом наполненность. Они принимают всевозможные позы, но никогда не отходят от срединного состояния, движения направляют волей, а раскрытия силы достигают через дух. Говорят: „В кулаке нет кулака, в воли нет воли; в отсутствии воли таится подлинная воля“. Когда в сознании нет сознания, сознание пусто. Когда в себе нет себя, собственное „я“ пусто…»

Отмеченная Сюэ Дянем иерархия ценностей в боевых искусствах – «пустота» выше усилия – традиционна для Китая и в не меньшей мере свойственна китайской военной стратегии. Достаточно вспомнить суждение из древнего военного трактата «Вэй Ляо-цзы», где говорится о том, что лучший полководец одерживает победу посредством Пути, средний полководец побеждает благодаря устрашению, а худший берет верх силой.[4]

Традиция не видна. И поэтому она есть. Но более того, ее мудрость не отличается от людского мнения, и возвещаемое ею духовное прозрение сливается с полнейшей безыскусностью потока жизни. Мир событийности строится по закону анафоры – подобия неподобного. Так идея символической реальности оправдывает главный тезис китайской стратегии: «Война – это путь обмана». Именно: правда обмана. Последняя истина бытия, его неотвратимая судьба есть не-двойственность явленного и сущего, начала и конца, должного и возможного. Взаимопроникновение противоположностей – «пустоты» и «наполненности», присутствия и отсутствия, порядка и беспорядка, движения и покоя и т. д. есть главный и, в сущности, единственный постулат стратегической теории Сунь-цзы. Но в этом круговороте явлений, буквально ослепляющих, дезориентирующих противника, не дающих противнику никаких «точек отсчета», есть своя (символическая) глубина, своя иерархия ценностей: видимый хаос таит в себе строгий порядок, зримая слабость чревата всесокрушающей мощью.

Такова подоплека, быть может, самой загадочной части стратегии «Сунь-цзы»: акцента на скрытности, неприметности действий искусного полководца, который сначала очень маленькими, практически незаметными для противника действиями обеспечивает условия для победы, а потом быстрым, всегда внезапным ударом – «как орел бросается на добычу» – добивается успеха. Победный удар наносится «накоротке», в одно неуловимое мгновение – мгновение чистого саморазличения, которое короче самого короткого из доступных восприятию интервалов времени. В тексте «Сунь-цзы» здесь фигурирует термин цзе, который обозначает структурирующий момент жизненного роста, основу ритма, узел. В позднейшей литературе чаще употребляется термин цзи, изначально обозначавший спусковой крючок арбалета, а впоследствии – импульс жизненного роста и саму силу жизни.

Это несчислимое мгновение пришествия-возвращения – подлинный исток сознания, и оно доступно только просветленному или, скажем точнее, необычайно чувствительному духу. В китайской стратегии этот момент принято называть «импульсом» событий (ему иногда даются определения «небесный», «сокровенный», «глубокий» и т. д.). В любой момент времени более чувствительное сознание способно упредить сознание менее чувствительное. И это тоже – причина любви китайцев к предупредительному поведению в «китайских церемониях».

Конечно, глубина и поверхность жизненного потока вовлечены в бытийный круговорот Пути: они предполагают и замещают друг друга, подобно внутренней и внешней сторонам ленты Мёбиуса. Явленные «формы», или диспозиции, войска созидают его невидимый стратегический потенциал, а последний реализуется в мгновенном сокрушительном ударе. Это двухступенчатое развитие стратегического действия воспроизводит традиционный путь духовной практики: отрицание видимых метаморфоз ради покоя и отрицание покоя ради предельной конкретности «живой жизни». Китайская стратегия есть именно «путь к очевидности». И этот путь должен быть проделан реально, то есть в духовном опыте.

Знание метаморфоз, метаморфозы знания

В отличие от европейских теоретиков войны Сунь-цзы ни в малейшей степени не надеется на удачу или случай, не верит в «милость фортуны» и не находит удовольствия в сопутствующей такой вере чувственной экзальтации. К так называемой романтике войны он относится с искренним презрением, его не трогают фантазии о героической смерти. Он ищет стратегию без риска и делает ставку на знание войны. Надежность и эффективность этого знания, в его представлении, определены мерой его детализации подобно тому, как чувствование бесконечно малых интервалов времени обеспечивает правильное действие в тактическом плане.

Отсюда проистекает одна из самых примечательных особенностей концепции стратегии у Сунь-цзы: стремление обеспечить победу уже на стадии составления стратегических планов военной кампании и, соответственно, прежде всего, парализовать волю противника к борьбе или вселить в него иллюзии относительно хода военной кампании. Одним словом, война для Сунь-цзы начинается задолго до того, как она приобретает материальную форму и, более того, даже исход войны предопределен до ее начала. Мудрый стратег вступает в боевое соприкосновение, лишь когда он твердо знает, что добьется успеха: таково первое правило Сунь-цзы.

Именно «понимание» (чжи) является для Сунь-цзы высшей добродетелью полководца, и лучшая победа – та, которую одерживают благодаря расчетам и правильно составленным планам. Лао-цзы говорил, что «самое легкое одержит верх над самым массивным». От невесомых планов появляются многотонные здания и приходят в движение массы людей. Вот и отец китайской стратегии относился с величайшей серьезностью к созиданию стратегического знания и в этом отношении был самым преданным педантом своего дела.

Стратегическое знание, о котором ведет речь Сунь-цзы, коренным образом отличается от знания теоретического, то есть отвлеченного и общепонятного, основанного на логических умозаключениях и формальных законах мышления. При внимательном рассмотрении сам процесс познания у Сунь-цзы распадается на три этапа, каждому из которых соответствует особая разновидность знания.

Несколько упрощая позицию Сунь-цзы, можно сказать, что познание для него начинается с получения информации, относящейся к военной кампании. Эта информация складывается из наблюдения за людьми и окружающим миром, донесений лазутчиков (которым придается исключительно важное значение), а также разного рода специальных сведений. На этом этапе большую роль играют разного рода классификационные схемы, позволяющие систематизировать и оценивать добываемые сведения.

Уже в самом начале своего трактата Сунь-цзы очерчивает систему факторов, определяющих военную стратегию. Эти факторы он объединяет в пять рубрик: «Путь», «Небо», «Земля», «Полководец», «Закон». Но мы имеем дело не столько с попыткой исследования конкретных явлений, сколько с тематизацией практического опыта, результаты которой закрепляются в традиции в качестве элементов общей системы мировоззрения и даже категорий культуры. Выделенные рубрики в чисто китайском вкусе неоднородны и не образуют логического единства. Позднейшие комментаторы трактовали их в категориях иерархического порядка, где понятию «Пути» отводилось высшее место. И тем не менее, нельзя сказать, что выделяемые китайским автором стратегические факторы лишены внутренней преемственности. Категорию «Пути», например, едва ли возможно рассматривать в отрыве от других «человеческих факторов» стратегии, таких как «Полководец» и «Законы». Нельзя забывать при этом, что Путь в китайской мысли обозначал не только моральный порядок, но и высшую реальность, сам способ бытийствования бытия, представленный в идее символического – то есть пребывающего вне пространства и времени – круговорота с его поступательно-возвратным движением. Подобное смешение общественных и природных, психических и космических явлений очень характерно для традиционной китайской мысли, всегда исходившей из систематики всеединства.

В своей совокупности перечисленные факторы заключают всю кладезь стратегической мудрости: Сунь-цзы требует «тщательно вникать» в эти факторы и «досконально знать» их. Он утверждает, что такое знание обеспечивает победу. Нельзя, однако, не спросить: где положен предел «тщательности» обследования? И если такого предела не существует и стратегическое действие оказывается чем-то извечно конкретным и исключительным, каким образом можно вывести общие понятия и законы стратегии?

Выделяемые в китайских военных трактатах стратегические факторы представляют собой, в сущности, репертуар тем, которые лишь указывают на обстоятельства, как бы обставляют собою стратегическую практику – всегда конкретную и текучую. И первичное знание стратега, о котором толкует Сунь-цзы, тоже носит всецело опытный и конкретный характер. Даже понятие «Пути» разъясняется в чисто прагматическом ключе – как «единство устремлений» государя и его подданных или, несколько расширяя это понятие, как органическая целостность общественной практики, отчасти напоминающее гегелевское Sittlichkeit.

Путь в таком случае есть акт преображения, возведения сущего к его вечносущему типу, именно: действенность действия, неосознаваемая в своей конкретной всеобщности или всеобщей конкретности деятельность. Ее прообразом в Китае всегда выступали спонтанные, то есть наиболее «естественные» и «обычные», формы предметной практики. Путь, из века в век повторяли китайские учителя, пребывает там, где «земледельцы сами по себе пашут землю, чиновники сами по себе управляют, законы сами собой исполняются» и т. д. Путь, любили повторять те же учителя, – это всего лишь «обыкновенное сознание».

Конкретность действия, наш актуальный опыт проживания жизни в теле могут быть описаны только иносказательно. Сунь-цзы, как принято в классической китайской словесности, обращается к уподоблениям и примерам, из которых нельзя вывести общих понятий и правил, поскольку они указывает на нечто исключительное и несравненное. Его речь воплощает чистый динамизм жизнь. Она не сообщает, а приобщает к живой, действенной и притом саморегулирующейся реальности. Но по той же причине познание секрета победы, согласно Сунь-цзы, начинается со все более тонкого, углубленного распознавания всех обстоятельств действия вплоть до мельчайших нюансов. Из двух противников побеждает тот, подчеркивает Сунь-цзы, кто способен «рассчитать больше» и составить более тщательный план. Однако знание обстоятельств, как бы ни было оно обширно, само по себе не принесет победу. Решающее значение имеет способность вырабатывать синтетически всеобъемлющее видение, или, как сказано уже в «Книге Перемен», «великое видение» (да гуань), которое включает в себя, но и превосходит все частные перспективы созерцания. Достижение этого идеала предполагает умение сводить воедино различные виды информации, сопоставлять отдельные факторы и выводить из этого общее и притом уникальное качество ситуации, ее, так сказать, символический тип. Полученный результат следует соотнести с одной из многих нормативных ситуаций (их перечислению посвящена значительная часть книги самого Сунь-цзы и других военных канонов Китая). Разумеется, главенствующее качество ситуации определяет особенности стратегического действия в данный момент времени.

Прозрения такого рода не были исключительным достоянием китайцев. Мы находим их и в западной литературе – например, в стихотворении Йейтса, где описывается состояние Цезаря накануне решающей битвы с Помпеем. Вот что говорится в нем о великом полководце древности:

Our master Caesar is in the tent

Where the maps are spread

His eyes fixed upon nothing

Like a long-legged fly upon the stream

His mind moves upon silence.

(Наш господин Цезарь в палатке / Где разложены карты / Его взгляд направлен на ничто… / Как длинноногая муха на поверхности потока / Его ум мчится по-над молчанием. Курсив автора. – В. М.).

Стратегическое мышление всегда предполагает метанойю, полный переворот в миропонимании. Его природа – цельность самой целостности миросознания, отношение всех отношений. Но к этой над-предметной цельности ведет долгий путь мысли и духовной концентрации.

В первой главе своего трактата Сунь-цзы перечисляет семь критериев соотношения сил враждующих армий, а в пятой главе следующим образом описывает порядок составления плана действий в полевых условиях: полководцу следует первым делом «измерить расстояния на местности», что позволит ему определить свои расходы, а это, в свою очередь, позволит ему определить, сколько ему понадобится ресурсов, после чего он может установить соотношение собственных и неприятельских сил и таким образом уяснить для себя путь к победе. Нужно уметь сопоставлять «пользу и вред» каждого действия. Расчеты такого рода именовались в Китае искусством «властвования» (цюань). Исходное значение этого слова – «взвешивать», «уравновешивать», поскольку речь идет о выявлении соотношения сил. Власть же в китайском понимании есть умение поддерживать равновесие различных факторов, влияющих на текущую обстановку, что позволяет владеть инициативой и контролировать противника.

Там, где знание становится средством сопоставления, взвешивания, обдумывания – одним словом, рассмотрения вещей под разным углом зрения и критической оценки собственных взглядов (ср. английское re-flection), оно становится той самой «разумностью», которую Сунь-цзы превыше всего ценит в стратеге. (Это понятие, заметим, занимало сравнительно скромное место в ряду нравственных доблестей конфуцианства и вовсе отвергалось даосами как пустое «суемудрие».) Военный теоретик XVII в. Цзе Сюань в своей интереснейшей книге «Военный канон в ста главах» выдвигает на первый план именно этот сопоставительный аспект стратегического знания: «О, сколь утонченно военное знание! – восклицает вслед за Сунь-цзы Цзе Сюань. – Когда знаешь пустые и наполненные места в позиции противника, знаешь, куда наносить удар. Когда знаешь, когда противник недвижим и когда он движется, когда выступает и когда скрывается, знаешь, как воспользоваться благоприятным случаем. Когда знаешь расположение гор и вод, селений и дорог, знаешь, как передвигаться».[5] Вершины разумения, согласно Сунь-цзы, достигает тот полководец, который одновременно «знает выгоду и вред», «знает противника и знает себя», т. е. досконально знает соотношение сил на весах военного противостояния. Такой стратег никогда не испытает горечи поражения.

Очевидно, что процесс познания по Сунь-цзы полностью согласуется с традиционным китайским представлением о реальности как неисчерпаемом разнообразии бытия, а равным образом с понятием Пути как актом самообновления посредством «саморассеивания», вечного не-возвращения к себе в круговороте вселенской метаморфозы. Подобное видение мира соответствует ритуальной модели коммуникации, предполагающей обостренное чувствование конкретных свойств пространства и времени. Ритуалы вообще исполняются по-разному в зависимости от наличных обстоятельств, погружены в поток времени, отчего их нормативность всегда вариативна. Стратегическое действие у Сунь-цзы «не имеет постоянной формы», точнее, всегда выступает как вариация неопределенной темы. Оно есть, повторим еще раз, не правильное действие, а способность правильно действовать. Церемония, доведенная до логического предела и ставшая чистой сообщительностью, устраняет противостояние и предстает именно как церемонность, т. е. как умение свести любую тему к нюансам, уже исключающим столкновение. Подобная манера мышления и поведения была прозвана в Европе «китайскими церемониями», но в действительности не является достоянием одних китайцев. Бывали времена, когда она культивировалась и в Европе. Военный историк Ч. Фуллер сообщает о генерале конца XVIII в. Чарльзе Фердинанде, герцоге Брунсвикском, что он прославился своим умением вести бескровные войны: это был «образованный и утонченный педант, осмотрительный, скрупулезный и способный рассмотреть любую проблему столь тщательно, что сама проблема исчезала из виду…»

Ни Сунь-цзы, ни другие китайские авторы ничего не говорят о том, каким образом последовательная детализация, «утончение» знания приводит к целостному постижению действительности. Для них первое, очевидно, с необходимостью подразумевало второе, и на то есть очевидные логические основания: чем больше различий между вещами мы сознаем, тем более мы способны к сопоставлению и рефлексии и тем с большей ясностью схватываем единство мира.

Чтобы лучше понять связь между различением и отождествлением, нужно вернуться к теме чистой множественности Хаоса. Китайцы мыслили мир как «десять тысяч вещей», неисчерпаемое разнообразие которых несводимо к трансцендентному первоначалу. Каждая вещь, по китайским представлениям, имеет свой «утонченный принцип», или свой «внутренний предел», в котором она одновременно находит свое завершение и претерпевает превращение, переходит в нечто иное. В таком случае все есть только превращение, и единство бытия обеспечивается чистым различием, различением без различаемого, нескончаемым саморазличением. Познание превращается в знание пределов вещей и, следовательно, знание одновременно присутствия и отсутствия сущего; оно становится, как говорили китайские учителя, «знанием незнания» или «незнающим знанием». Самые качества вещей здесь, как в монадологии Лейбница, определяются только выбранной перспективой, местонахождением в пространственно-временном поле универсума. В этом видении единство мира столь же реально, как и уникальность каждого момента существования. Поскольку все бесчисленные вещи-события составляют здесь «одну вещь» (именно так, повторим, определялась реальность в даосской философии), или, можно сказать, Вещь-Событийность, мир предстает иерархией общих и частных категорий, что мы и видим на примере классификационных схем Сунь-цзы.

В мире вездесущей предельности становление сливается с бытием: превращение малейшей пылинки равнозначно обновлению Вселенной, сущность ежемгновенно изливается в собственный декорум. В темной, «запредельной» перспективе мировой метаморфозы «истина входит в собственную тень» (слова древнего ученого Цзун Бина). «Возвратное», «саморассеивающееся» действие Пути принадлежит миру достоверной иллюзии, бытию симулякра в определении Ж. Делёза, то есть такому бытию, которое есть «не простая имитация, а, скорее, действие, в силу которого сама идея образца или особой позиции отвергается».[6] В этом мире всеобщей уникальности нет Платоновой иерархии горнего и дольнего: бытие каждой «вещи» оказывается актом ее вкоренения, «вживления» в целостность Великого Кома бытия (еще одно даосское название универсума), которая сама определяется этим актом. Воссоединение с беспредельностью «одного тела» чеканит типы существования, но сама природа типа состоит здесь в его самотипизации, саморазличении. Вот почему типовые формы в китайской традиции всегда выступают как симулякры, метафоры истины, а не образы сущности.

Не забудем о наличии особой, символической глубины в этом мире бесчисленных метаморфоз всего и вся. Тому есть и лингвистические подтверждения: Сунь-цзы определяет стратегическое знание сочетанием двух одинаковых слов: «малое-премалое» (вэй-вэй), «духовное-предуховное» (шэнь-шэнь). То же относится и к принципу боевого построения, которое предстает как нечто «смешанное-перемешанное» (фэнь-фэнь) и «путаное-перепутаное» (юнь-юнь). Такова же и природа древнего имени первозданного хаоса в Китае – хунь-дунь. Ибо чистая структура бытия не есть сущность, но подтверждает себя в «ином», возвращается к себе, теряя себя.

Дистанция самопревращения жизни предполагает созерцательную отстраненность, но это созерцание локализовано в границах опыта, само скрадывается потоком событийности и потому, как ни странно, неотделимо от помрачения. Свет разума здесь растворен во мраке всеобщей предельности и сливается с прахом чистой вещественности. Знание сходится с незнанием и пребывает в собственном пределе – вот почему, согласно Сунь-цзы, оно может быть «доскональным», то есть окончательным. Такое знание, конечно, не может быть определено и, следовательно, предъявлено, «передано» (чуань) другим. Оно сродни тому «ясному сознанию бесконечно подвижного хаоса», которое, согласно Ф. Шлегелю, составляет сущность иронии.

Ясно, что знание, взращиваемое «тщательным вглядыванием» и завершающееся постижением вечного не-возвращения Хаоса, в конце концов, освобождает себя от груза предметности и, как уже говорилось, требует полной открытости сознания миру. Оно есть именно знание событийности, то есть чистого, безусловного различия – некоей бесконечно малой дистанции между предыдущим и последующим моментами круговорота самообновления, повторения неповторяемого, преемственности разрыва. В позднейшей китайской традиции такое различие обозначалось понятиями «разделение» (фэнь), «разрыв» (цзянь), «перерыв» (си), «пустота» (сюй).[7] Ясно, что знание такого рода абсолютного (само)различения не принадлежит субъекту и не имеет своего объекта; его содержание – сама междубытность или средоточие существования.

В этом пункте знание достигает своего момента метанойи, «переворота», «самопревосхождения» ума. От эмпиризма чувственного восприятия и умозаключений оно восходит к своего рода трансцендентальному эмпиризму самодовлеющей и извечно превосходящей себя творческой воли. Именно воля изначально несет в себе импульс к различению и воплощает в себе предел конкретности, предваряющий предметное знание: она знает себя непосредственным и спонтанным образом. Знание, ставшее волей, достигает собственного предела, становится «доскональным» и в самом себе обретает собственное основание. Все эти черты стратегического знания мы находим, например, в книге известного знатока военной стратегии Ли Цюаня (VIII в.), одного из комментаторов трактата «Сунь-цзы». Ли Цюань утверждает, что мудрый полководец «начинает с обследования, а заканчивает знанием» и что благодаря этому знанию он духом «уносится даже за пределы потаенного» (что можно понять как преодоление предметного мышления). В этом совершенном знании (знании событийности, напомним), он, говорит Ли Цюань, «освещает сам себя в своем одиноком видении и сам себе радуется в своей одинокой радости».[8]

Наряду с конкретностью вторым свойством воли является ее способность длить себя, быть движущей силой, импульсом процесса. Эта способность осуществляется в акте творчества как само-типизации (самоосознания) воли, устанавливающем вечно-живые качества опыта, вечнопреемственность в бытии. Бытие воли всегда предполагает себя самое и потому предвосхищает все сущее; оно есть единство предшествующего и последующего моментов существования, каковое и есть событийность. Оно есть своя собственная история и будущее, отпечаток одной и того же индивидуальности в череде явлений жизни. Ее бытие есть именно «изменения во всепроницающем единстве» (бянь тун), каковое и мыслилось природой стратегического действия в Китае.

Все это означает также, что бытие воли в действительности являет собою скрещение бесчисленного множества сил, которое образует непостижимо сложную геометрию Хаоса, но вместе с тем имеет свое продолжение в изначальной «завязи» жизни, сплетении живых тканей организма. Чжуан-цзы называл вершиной знания способность «быть около» (цзи) реальности. Тот же знак цзи употребляется в «Книге Перемен» для обозначения еще неразличимого «первого мгновения движения». Слово «около», в данном случае, совпадает с уже упоминавшимся выше понятием первичного «импульса» жизни, которое в военных книгах употребляется в значении внезапного и сокрушительного удара. Сунь-цзы говорит и о скрытом «первом мгновении» движения, благодаря чему «разумный полководец», постигший самодостаточность несотворенной воли, способен опережать своего противника. Вот так видимое не-действование, или опосредованное действие, действие посредством среды способно обернуться одним смертельным ударом, наносимым как бы изнутри. Об этом говорится в старинной поговорке китайских мастеров боевых искусств: «Он не двигается, и я не двигаюсь. Он сдвинулся – а я двигаюсь прежде него!»

Каковы следствия рассмотренного здесь подхода к проблеме знания? Во-первых, речь идет о знании событийности и, следовательно, схождении несходного. Это знание всегда оперирует (не)двойственностью внутреннего и внешнего, сущности и декорума, «своего» и «иного». Оно выявляет мир, где одно пребывает в другом: так в китайском саду цветы выписываются белой стеной, декоративный камень получает свое бытие от воды, в которую он смотрится, а жизнь мудреца Чжуан-цзы проживается наивной бабочкой, которой Чжуан-цзы видит себя во сне. Смена перспективы, переход от одного жизненного мира к другому удостоверяет здесь вечноотсутствующий континуум междубытности, виртуальное, или символически прикровенное, пространство тончайшего духовного трепета, который вызывается игрой всепроницающего соответствия и формирует модус предвосхищения и воспоминания в человеческом опыте, приводит в действие воображение и память.[9]

Во-вторых, как знание беспредметной, но вездесущей предельности существования оно побуждает сознание открываться все новым нюансам опыта и так повышать свою чувствительность, свою степень бодрствования. Недаром сознание отождествлялось в Китае именно с вместилищем чувств – сердцем и его волей. Собственно, воля и есть форма непосредственного знания процесса в единстве его актуальных и потенциальных свойств. Воля сообщает о символическом, то есть предвосхищаемом, данном в «опережающем знании» внутреннего, всегда только «приходящего» совершенства вещей. Шарик, летящий над столом для игры в пинг-понг, или даже пешка на шахматной доске воспринимаются участниками игры не просто как физический предмет, но как сила, определенный вектор действия, в известном смысле реально преодолевающий свои вещественные границы, присутствующий там, где его нет. Таково же знание, ставшее волей: оно имеет символическую природу и служит не столько теоретическому познанию, сколько культурной практике. Превыше всего оно воспитывает хороший вкус как знание ценностных различий между вещами, ибо воля устанавливает различие между возвышенными и низменными явлениями жизни.

Третье и, пожалуй, важнейшее следствие рассматриваемой концепции знания заключается в способности различать в событийности также временное измерение, то есть каждое состояние имеет предшествующее и последующее, или внутреннее и внешнее измерения. Как раз в этом пункте наглядно проявляется с виду внезапная (а в действительности закономерная) переориентация познания с исследования внешних обстоятельств на обретение внутренней самодостаточности. «Разумный» полководец, не единожды подчеркивает Сунь-цзы, обладает неким «утонченным» и «одухотворенным» (или «божественным»), недоступным обычным людям знанием, которое предваряет знание предметное и притом должно быть добыто самим командующим. Это знание, специально оговаривает Сунь-цзы, нельзя получить от духов или обрести благодаря гаданию. Китайские комментаторы по-разному понимали данный тезис: одни из них утверждали, что речь идет о знании, которое нельзя получить прежде самого действия, другие видели здесь совет не разглашать прежде времени своих планов. Подобная двусмысленность вообще характерна для «теории практики» Сунь-цзы и по-своему очень примечательна, ибо принадлежит самой природе символизма воли. Мы имеем дело с реальностью, которая не может быть представлена в образах или понятиях, а непосредственно свершается в духовной практике человека.

В конце концов, речь идет о знании бесконечной дифференцированности самого момента начинания, которое в каждый момент времени «начинается», «начинает начинаться», «начинает начинать начинаться» и т. д. Такое, по слову Сунь-цзы, «опережающее знание», или «знание грядущего», позволяет гениальному стратегу предвидеть ход событий, упреждать действия неприятеля и даже точно определять место и час нанесения решающего удара, не умея дать своему знанию предметное содержание. Нечто подобное утверждал уже в относительно недавнем прошлом и знаменитый мастер кулачного боя, основатель школы «Кулак Восьми Триграмм» Дун Хайчуань. Когда его спросили, в чем заключается секрет его искусства, он ответил: «У меня есть особенное знание, но вам оно недоступно». Сам поединок полководцев или мастеров боевого искусства в китайской традиции нередко сводился к тому, что соперники определяли, кто из них способен глубже проникнуть в бездну «утонченных перемен», где скрывается первичный импульс действия. Опередить противника в опознании этого импульса и означает обеспечить победу.

«Опережающее знание» дает ясную интуицию приходящего, каковая является одной из ключевых и вместе с тем наиболее загадочных для европейского ума тем китайской традиции. Вообще говоря, возможность предвосхищать ход событий предопределена тем, что событийность обязательно заключает в себе предыдущий и последующий моменты, так что всякое событие имеет свой прототип, всякое действие имеет свое «семя», свой первичный волевой импульс. У Лао-цзы мудрый «развязывает все узлы прежде, чем они завяжутся». Чжуан-цзы определял истинное бытие как акт «свертывания», возвращающий к состоянию, которое «предшествует нашему появлению на свет». Тот же Чжуан-цзы говорил, что мудрец полагается на «небесное устроение» вещей, которое предваряет их физическую форму (слово «устроение» здесь изначально обозначало прихотливый узор на яшме – прообраз творческой завязи вещей). В трактате «Шесть секретов» (Лю тао) сказано, что «полководец, не ведающий несчастий, разумеет то, что еще не родилось, а тот, кто искусен в победах над противником, побеждает в том, что не имеет формы». Поскольку реальность всегда «грядет», ее знание требует только бдения и покоя. Мы достигаем цели быстрее всего, когда не спешим. Мудрый стратег у Сунь-цзы только незаметно «идет следом» за противником, но… всегда опережает его!

Используемые Сунь-цзы для характеристики подлинного знания термины «утонченный» и «одухотворенный» вместе с рядом родственных им понятий – «семена» (цзин), «чудесный» (мяо), «недостижимо далекий» (ю) и проч. – со временем получили в китайской мысли большую метафизическую нагрузку и стали обозначать некую символическую матрицу и практики, и психики человека – ту вселенскую паутину неуловимо тонких различий, которая, не имея субстанции и потому неспособная быть причиной, тем не менее, делает возможным, предвосхищает все сущее. Чистое различие предоставляет всему место быть. В этом смысле оно предстает «семенем» всех мыслей и поступков человека, и ученые люди Китая с течением времени все настойчивее пытались вникнуть в этот мир тончайших модуляций жизни, порой требуя от ученого опознавать дурные мысли даже прежде, чем они проявятся в сознании, а от лекаря – распознавать болезнь прежде ее симптомов. Поэтому лучший лекарь и лучший полководец вовсе неизвестны миру. И вообще, умелый полководец подобен лекарю: он не столько губит людей, сколько сохраняет им жизни.

В контексте требования осветить светом разумности сокровеннейшие глубины сознания становится понятным и такой, например, пассаж из трактата VIII в. «Цан-цзы», где говорится о спрятанных в человеческой душе корнях войны:

«Все, что относится к войне, проистекает из грозного облика человека, а этот облик в его истоке человек получает от Неба. Поэтому корень войны таится глубоко, и не бывало на земле такого времени, когда бы он не действовал. Поистине, исток войны – в человеческом сердце: питать ненависть, но не обнаруживать ее, – это война; бросить быстрый взгляд и перемениться в лице – это война; дерзкие речи и вызывающие поступки – это война; смертельная схватка и яростная битва – это война…»[10]

Для автора трактата война есть внутренняя реальность человека, которая проистекает из осознания истоков личностного самосознания, а самое усилие внутреннего постижения внушает почтение и страх окружающим. Искусный полководец, сказано уже в «Сунь-цзы», «выправляет себя внутри – и водворяет порядок вокруг». Эту идею разделяли все школы китайской мысли, хотя конфуцианство придавало ей моральную окраску, даосизм трактовал ее в категориях чисто жизненного совершенства, а законники и стратеги видели в ней залог эффективной власти. Но во всех случаях мудрец воздействует на мир как бы изнутри, не прибегая к насилию.

Бездна «начинающегося начала» и составляет символическое, лишенное протяженности пространство стратегического действия. Это пространство чистой виртуальности, этот мир, предваряющий сам себя, пребывают между «тем, чего еще нет», и «тем, чего уже нет». В этом мире правдивой обманчивости все реально и нереально, возможно и невозможно. Становится понятным, почему Сунь-цзы уделяет в своей книге так много внимания шпионажу и шпионам. Шпионаж с его секретностью и бесконечным «обманом» является для китайского стратега квинтэссенцией войны, а главенствующая роль в нем принадлежит двойным шпионам – этим шпионам par excellence. Между прочим, слово шпион в древнем Китае обозначалось тем же термином цзянь (промежуток, разрыв, посредование), который со временем стал обозначать и символическое пространство Великого Пути.

Ясно, что познание условий стратегического действия преследует цель не накопить факты, а, наоборот, освободить сознание от бремени информации и сосредоточиться на внутреннем континууме воли, которое составляет условие и среду всех действий, делает возможным вечнопреемственность метаморфоз, выступая в этом качестве как бы осью мирового круговорота. Как выразился знаменитый полководец средневекового Китая Юэ Фэй, «выстроить войско в боевом порядке, а потом вступать в битву – это обычное правило войны; секрет же применения войска таится в Едином Сердце».[11] Подчеркнем еще раз, что речь не идет о временной длительности. Событийность Великого Пути предстает как всевременное мгновение, имеющее свои исключительные обстоятельства. Идущий им не просто длит свое существование, впадая в автоматизм привычек и рефлексов. Он живет паузой пустоты – всегда отсутствующей, но вечносущей.

Знание китайского стратега предстает в своем роде парадоксальным сочетанием предельной сосредоточенности на «текущем моменте», безупречного «соответствия обстановке» и полной открытости миру и даже, точнее, открытости сокровенному зиянию Пустоты. Безупречная точность каждого действия обеспечивается наиболее далекоидущим планом, неким предельным замыслом, превосходящим все мыслимые понятия. Мудрому стратегу, согласно Сунь-цзы, успех дается «легко», без того «крайнего напряжения» сил, которое, по Клаузевицу, непременно сопутствует военным действиям. Ибо, в конце концов, нет ничего более естественного и непринужденного, чем встреча пустоты с пустотой. И ничего более действенного: полководец, обладающий предвидением, прочно владеет инициативой. И он в силу своей запредельной чувствительности способен нанести удар в самую уязвимую, то есть «пустую», точку в позиции противника всей мощью своей воли. Мистика прозрения «семян» вещей оказывается на поверку самым практичным боевым приемом.

Умное неделание, или цельность целеполагания

Все сказанное выше раскрывает фундаментальное различие между западной и восточной идеями стратегии и человеческой деятельности вообще. Западная мысль исходит из представления о самостоятельном субъекте, который посредством единичных актов воздействует на мир как объект. Это представление закрепляется основополагающим западным мифом о Боге-Творце, создавшим мир из ничего. Самодостаточное действие, или акт самоопределения, предстает здесь в виде публичной политики, как у Аристотеля, или даже произвольного укрощения фортуны, как у Макиавелли.

Со своей стороны, китайская стратегия не признает приоритета субъекта и его сознательных актов и, соответственно, не знает столь трудноразрешимых для европейской традиции вопросов о соотношении целей и средств, частного воздействия и всеобщего процесса, Она знает только со-действие, иерархию уровней и регистров мировой гармонии, согласие звука и эха, где невозможно отыскать причину и реальный звук уже неотличим от его эха; где есть только метафора истины. Поэтому она ориентирует на соединение предельной неопределенности и предельной заданности. В ее свете акт свободы есть претворение судьбы.

Мудрый стратег, по китайским представлениям, не имеет своего субъективного «я», он взращивает в себе «всеобъятное сердце». И мы знаем уже, что Великий Путь – это принцип множественности, утверждающий единственное как единое. Это мир не идей, не сущностей, даже не фактов, но превращений, событий. И – в своем пределе – мир событийности как внутреннего преображения. Событие не есть изолированное и выведенное вовне явление. Оно воспринимается как таковое, как опознаваемое новшество лишь в контексте определенной серии событий, в перспективе однородных с ним перемен. Любое событие подразумевает неявленный, но интимно внятный фон, на котором оно протекает. Этот темный фон любого события китайские учителя и имели в виду, когда говорили о пустоте, в которой и благодаря которой свершаются все метаморфозы. Связь события и его фона не относится к цепи причин и следствий и не укладывается в рамки диалектического согласования противоположностей. Китайцы мыслили ее в категориях скорее «совместного рождения вещей» или генеалогического «порождения»: вещи спонтанно появляются на древе жизни, как пузыри на поверхности воды, но они, как всякий плод генеалогического древа или те же пузыри, обладают внутренней преемственностью, принадлежат к одной символической, «пустотной» матрице бытия и поэтому образуют не что иное, как серию однородных явлений. Первозданная мощь бытия есть стилеобразующее и саморазвивающееся начало жизни; культура, в представлении китайцев, не противостоит природе.

Принцип событийности всего сущего объясняет, каким образом китайский стратег может быть всегда «адекватен» ситуации: мудрый не делает мир «объектом» своей мысли, но открывает свое «сердечное», сочувствующее сознание необозримому полю опыта, самому зиянию Небес. Он не управляет внешними событиями и не реагирует на них, но – следует (инь, шунь, суй, сюнь и проч.) «семенам» метаморфоз. «Знающий полководец», подчеркивает Сунь-цзы, побеждает как раз благодаря действиям противника, что бы тот ни предпринимал. Такое сверхчувствительное, подлинно «сердечное» знание предполагает единение с «единотелесностью» бытия и доступно только тому, кто умеет «отпустить себя на волю», что значит: убрать диктат субъективного ума и спуститься к телесным, извечно «забываемым» интеллектом истокам опыта, к чистому динамизму жизни и «семенам» своего восприятия, где субъективное еще не отделено от объективного, а духовное – от материального. Усилие в высшей степени естественное и непринужденное. Ибо, как замечает М. Анри, «наше знание никогда не является новым, оно так же старо, как наше существование… Наше тело есть ключ к миру».[12]

В самом деле, всякое событие становится событийностью, рассеиваясь в бесконечно сложном сплетении жизненных каналов тела, в конечном счете – пустотной «единотелесности Пути». Здесь уместно обратиться к фундаментальной для китайской духовной традиции метафоре «вечно вьющейся нити», которая – разовьем этот образ – свивается в один узел, или клубок, мироздания. Другой вариант того же образа встречается в сочинениях ученого XI в. Чэн И, который писал, что «прежде всех мыслей в сердце имеются образы – густые, как лесная чаща», и что эти образы «тянутся от корней до верхушки, как ствол дерева». Эта внутренняя преемственность, проницающая единичные события, есть не что иное как тело, взятое в его энергетическом аспекте. Так, психосоматическая основа тела (ци), согласно традиционной формуле, движется в теле, «как в жемчужине с девятью извилинами, и нет места, куда бы эта сила не проникала». Тело – среда и условие реализации всего сущего, тогда как событие представляет собой момент актуализации телесного бытия. Отсюда первостепенная важность именно телесной практики в духовном совершенствовании по-китайски.

Действие, удостоверяющее полноту телесного присутствия, не призвано ничего выражать или даже обозначать. Оно предстает как акт сокрытия, который освобождается от самого себя, сам себя скрывает; это акт абсолютно естественный, непринужденный и спонтанный. Мир как «единотелесность» не просто сложен, но складывается из себя и в себя. Освободиться же от себя – значит претерпеть превращение, открыть новое качество своего состояния. Вот почему китайское «следование» завершается «преображением»; оно есть творческий акт. (В китайской традиции боевых искусств, например, оба понятия обозначают две стадии одного процесса событийности.) Такое следование-превращение удостоверяет внутреннюю преемственность процесса, составляет бесконечную серию событий, даже обладая, как всякий знак предельности, качеством единичности. Как отмечает французский синолог Ф. Жюльен, «китайцы больше верили имманентности процесса, чем трансцендентности акта», притом что «превращение невозможно ни приписать индивидуальной воле, ни локализовать в пространстве или во времени, оно развертывается в длительности и во всех точках сразу: оно никак не обозначает себя».[13]

Понятая таким образом бытийственная метаморфоза как раз являет собой акт типизации, или «утвердительного самоустранения». В нем и посредством него обнажается внутренняя драма стиля: чем более совершенен стиль, тем более разнообразны и менее подобны друг другу его внешние признаки. Заметим попутно, что подобное развитие таит в себе и опасность забвения внутреннего единства стиля.

Китайский идеал «творческого следования» воплощает целостность духовной жизни, единство знания и действия. Он являет собой своего рода «умное неделание» – предел стилеобразующей типизации опыта, которая переводит внешнее воздействие в его внутреннюю форму событийности. Напомним, что китайцы отождествляли творчество именно с актом «рассеивания» (сань): творчество, в их представлении, призвано очертить вечнопреемственность отсутствия. Так видимое бездействие и безмолвие китайского мудреца удостоверяют предел действенности и осознанности. Они хранят в себе опыт подлинности жизни.

Китайская тема «единотелесности Пути» имеет несомненные созвучия с современными теориями серийности и внутренней глубины стиля. И, подобно этим теориям, китайская стратегия придает своим понятиям чисто прагматическое значение. Идеал «целостности» (цюань), который Сунь-цзы трактует как одно из главных качеств стратегического действия, имеет в его книге вполне конкретный и практический смысл. Речь идет о том, чтобы одержать победу, избежав потерь и разрушений, сохранив в целости, во всей их полноте (цюань) и неприятельское войско, и враждебное государство, поскольку это выгодно самим победителям: покоренное население и приобретенные земли послужат новым хозяевам. «Нужно сохранить в целости свою выгоду», «сохранив себя, одержишь полную победу», – заявляет Сунь-цзы. Но эти требования являются, по сути, лишь внешними коррелятами того акта «самовосполнения», который составляет стержень внутреннего опыта мудрого стратега.

Целостность ситуации опознается как выверенное, оправданное и потому действенное равновесие самых разных факторов: политических, моральных, экономических. Но она не есть величина количественная и чисто объективная. Действие самовосполнения остается незаметным в любой перспективе видения. Стратегическое действие – это покой, который предваряет и, следовательно, опережает любое видимое изменение. В нем предельно малое, пустотное саморазличие уже неотличимо от предельной цельности. Одно предполагает другое, и оба составляют условие чистого превращения. Эта метанойя, самопревосхождение перемены не отменяет практической сметки, жизненного практицизма вообще, поскольку не утверждает никакой метафизической реальности за пределами воспринимаемого мира. Как действие самодостаточное, оно приносит удовлетворение и покой: идеальная стратегия в конечном счете упраздняет себя. Отсюда непривычное для европейца, чисто китайское сочетание преданности эмпирическому знанию и острого чувства мистической глубины опыта, твердой веры в непревзойденную мудрость жизни как таковой и безграничную действенность покоя.

Конечно, прагматически мыслящий китайский стратег охотно признает, что на войне потери неизбежны. Он без колебаний пошлет на смерть часть воинов, чтобы сберечь «цельность» всего войска. Однако искусный полководец, утверждает Сунь-цзы, сведет эти потери к минимуму. Вообще авторы военных канонов Китая не жалеют пафоса при описании разрушительных последствий войн, и в их оценках выражены одновременно здравый смысл и непостижимая для этого самого смысла глубина мудрости. Со свойственным ему педантизмом Сунь-цзы перечисляет случаи, когда особенно желательно сберечь жизни воинов и имущество мирных жителей. Он советует добиваться того, чтобы неприятельские войска или крепости сдавались без боя, а военная кампания не была долгой, ибо затяжная война истощает казну и приносит лишние страдания людям.

«Завладевать Поднебесным миром нужно, руководствуясь целостностью», – гласит девиз этой чисто имперской по своей политической природе стратегии всеобщего «умиротворения». Имперский «мир», по известной латинской поговорке, может, конечно, превратить цветущую страну в пустыню. Но не будем сейчас говорить о возможностях искажения этого принципа в политической практике. Здесь достаточно сказать, что «целостность» у Сунь-цзы есть обозначение систематического характера военной стратегии и имеет три основных измерения: она указывает на то, что война имеет тотальную природу, что стратегия охватывает все стороны военных действий и даже государственной политики и что, наконец, ход и результаты войны должны оцениваться в совокупности всех факторов. Победа, упоминает Сунь-цзы, тоже должна быть «полной», или «всесторонней».

Но как определяется тот акт «следования», который является подлинным фокусом китайской стратегии и выступает альтернативой всякому произвольному и насильственному, подчиненному некоей внеположенной ему цели действию? Прямого ответа на этот вопрос мы в китайских военных канонах не найдем – несомненно, по той же причине, по которой китайская традиция вообще не знает противопоставления стратегии и тактики, а истинное знание стратегического искусства, согласно Сюнь-цзы, не может быть общепонятным и общедоступным. Главная трудность здесь в том, что речь идет о действии или, точнее, деятельности, которая превосходит противоположность субъекта и объекта. Термин «следование» удостоверяет отсутствие такого противопоставления. Но было бы неверно отождествлять его с пассивностью или даже «ответной реакцией» на действие другого. Как раз наоборот: «следование» у Сунь-цзы предваряет раскол мира на субъект и объект и предполагает владение инициативой и даже способность опережать, упреждать действия противника. В чем тут дело?

Вспомним сказанное выше о символической глубине чистой практики как способа отношения человека к полноте бытия. Практика предполагает последовательность «предшествующего» и «последующего» измерений деятельности: всякое действие предваряется неким «первичным импульсом», сокровенным «семенем» его внешней формы, «интенциональной дугой» (М. Мерло-Понти), достигающей самой сердцевины вещей. Реальным прообразом такой априорносинтетической цельности опыта является динамическое единство живого организма, всегда уже заданное чувственному восприятию и рефлексии и в значительной мере – через посредничество культурных норм – задающих условия для того и другого. Не случайно в китайской традиции знание имеет аффективную природу, а «действие Пути» отождествлялось с интуицией «спонтанного скручивания Одного Тела».

Мудрость стратега состоит в прозрении этой символической глубины опыта и наполнении ее «сердечной волей», которая сама есть не объект или сущность, а чистая предельность, вечносущее различение. Следование осуществляется на уровне «семян» вещей; оно предвосхищает все конечные, видимые действия. Действовать, следуя противнику, означает, по Сунь-цзы, возвращаться к первичному импульсу деятельности, преодолевая зависимость от ее «последующих», внешних форм. Для «разумного полководца» все внешнее служит лишь знаками, указующими путь к внутренней реальности.

Эта внутренняя реальность обладает абсолютной действенностью, потому что она есть всепроницающая предельность существования или, если угодно, функциональность всех функций. В этой точке предельной открытости и вселенского скрещения сил импульс действия пронизывает весь мир, оказывая неодолимое воздействие на все сущее. Вот почему целостность и полнота стратегического «следования» у Сунь-цзы совпадает с предельной конкретностью действия и его полной адекватностью «текущему моменту». Стратег должен быть именно «сосредоточен на одном», «действовать от единого сердца» – у него просто нет иной возможности добиться «полной победы». Та же концепция «творческого следования» обуславливает полное функциональное единство военной машины и взаимозаменяемость его частей. Хорошее войско, по слову Сунь-цзы, реагирует на нападение противника как одно целое, действуя наподобие мифической «змеи Шуайжань»: «…если ее ударить по голове, она бьет хвостом; если ее ударить по хвосту, она бьет головой; а если ударить ее посередине, она бьет одновременно головой и хвостом».

Обратим внимание на то, что в метафоре Сунь-цзы единство войска предстает не субстанциональным, а чисто функциональным: его нельзя свести к формальным принципам или правилам, оно проявляется внезапно благодаря воздействию извне и в точке приложения силы носит характер скорее уступления, самоотсутствия. Сам образ змеи внушает идею единства текучего, бесконечно тянущегося, сокрытого как раз там, где видимая форма кажется расплывающейся, рассеивающейся в пространстве, преображающейся в серию явлений. Как не упомянуть в связи с этим образ столь почитаемого в Китае дракона – существа змееподобного, которое «не имеет постоянной формы» и предстает олицетворением самого «потенциала» обстановки. Этот потенциал сокровенного континуума «единотелесности» и составляет, согласно Сунь-цзы, то неформальное, безусловное и превосходящее все регламенты корпоративное (именно: подобное «живому телу») единство, которое равнозначно действию Великого Пути.

Одним из интересных последствий идеала «целостности» у Сунь-цзы является внимание китайских знатоков стратегии к психологической стороне военной кампании, к подавлению воли противника. Психологическое воздействие оказывается объективно неизбежным и даже единственно возможным там, где действие и взаимодействие лишено субстантивного начала. Не удивительно, что Сунь Бинь, например, считает «покорение сердец» неприятельских воинов высшим проявлением «пути войны», ведь мы имеем дело с высшим проявлением «пути обмана». В этом пункте китайская военная мысль разительно отличается от западных теоретиков войны. Китайский стратег убежден, что «понимающий» полководец будет успешно водить за нос неприятеля, даже как бы гипнотизировать его, как удав кролика, своими действиями или, точнее, именно недействием (тема совершенно чуждая западному взгляду на войну). Почему? Потому что «разумный стратег» входит в контакт на уровне первозданного, животного соответствия воль и благодаря своему покою владеет сознанием противника, делает его пленником его собственных представлений, его самосознания. Сам же он пребывает по ту сторону всех мнений (читай: иллюзий), так что в нем нет, как сказал бы Лао-цзы, «точки смерти».

Если мы знаем себя, то это знание будет доступно и противнику. Но если мы сами себя не знаем, то противник и подавно не может нас знать. Таков глубинный смысл знаменитой формулы Сунь-цзы: «Кто знает себя и знает противника, никогда не изведает поражения». Ибо подлинное знание есть результат метанойи, самопревосхождения ума.

Сунь-цзы напоминает, что «у полководца можно отнять его волю» и дает довольно подробные рекомендации о том, как вести боевые действия с учетом духовного состояния войска. Эти советы, как всегда у Сунь-цзы, основаны на практических наблюдениях и имеют очевидное прагматическое применение. Но есть в них и своя, так сказать, метафизическая подоплека: на уровне предвидения, в континууме вселенской событийности, где все пребывает «вблизи» друг друга, но не существует «своего» и «чужого», отождествление с протодействием Пути, или виртуальным импульсом внешних форм, обладает абсолютной эффективностью и позволяет одержать верх еще до того, как конфликт проявится вовне. В Китае это называлось «победить посредством небесного устрашения». Небо здесь указывает на матрицу бытия как чистую рассеянную структуру. Разложение сущих форм, подобно расщеплению атома, высвобождает первозданную мощь бытия, обеспечивающую безупречную эффективность стратегии. Настоящая победа должна одерживаться без боя.

Сунь-цзы хорошо осознает важность и такого психологического фактора сплоченности войска, как наличие смертельной опасности. В отличие от европейских авторов, он вовсе не склонен воспевать «упоение в бою» и рассматривает душевный подъем, экзальтацию, вызванные близостью смерти, чисто прагматически – как средство достижения победы в сражении. Нельзя не заметить, однако, что и в этом случае он исходит из восприятия противоборствующих сторон как единого целого. Но, конечно, Сунь-цзы подчеркивает наличие пропасти между командиром и подчиненными: полководец должен, но и, в сущности, не может не скрывать от своих солдат цели операции и тем более не сообщать им о подлинных размерах грозящей им опасности. Он должен относиться к воинам «как к детям»: любить их, но, если того требуют интересы дела, с легким сердцем обманывать их.

Как видим, самое понятие единства на войне имеет у Сунь-цзы свою иерархическую, и притом все ту же трехуровневую, структуру: оно выступает и как единство всех войск, вовлеченных в военную кампанию, и как единство армии, противостоящей неприятелю, и, наконец, как цельность стратегического замысла, граничащего с просветленным неведением.

Правда и обман, правда обмана

На протяжении своего трактата Сунь-цзы не устает повторять, что на войне не может быть ничего постоянного, что всякая эффективная стратегия – это непрерывные перемены. Что ж, китайская стратегия признает, по крайней мере, одно постоянное свойство военных действий – их непостоянство. Посмотрим, какое значение имеет этот тезис применительно к стратегическому действию.

Даже поверхностное знакомство с книгой Сунь-цзы показывает, что метаморфозы как сущность стратегии имеют несколько очень разных и все-таки имеющих единую основу измерений. Пожалуй, наиболее простой и очевидный вид следования-превращения касается взаимосвязи природной среды и действий войска. Позиции и маневры полевой армии должны «следовать» условиям местности, и Сунь-цзы со свойственной ему педантичностью указывает, как нужно действовать воинам в различных, так сказать, «типовых ситуациях»: на горном склоне и в ущелье, на равнине и в болоте, в лесу и на возвышенности, у берега реки и на воде и т. д. Сознание, превзошедшее свою предметность, открыто бесконечному разнообразию обстановки. Оно живет переменами. Внешне же это проявляется как неутолимая страсть к классификации типов стратегической обстановки с учетом местоположения войска на театре военных действий – находятся ли войска на территории собственного царства, на землях противника или на местности, достижимой для армий сразу нескольких государств, какую опасность представляет противник и проч. Ясно, что рекомендации, вытекающие из оценки возможностей войска в той или иной ситуации, тоже относятся к области «следования переменам»: их смысл состоит в том, чтобы привести действия войск в соответствие с качеством или, точнее, потенциалом «текущего момента».

Еще большее значение имеют «перемены» войска в условиях соприкосновения с неприятелем и подготовки решающего сражения. (Классическая теория настаивает на том, чтобы военная кампания не затягивалась, а ее судьба решалась в одной решающей битве.) Для описания диспозиции и маневров войска в такого рода предбоевой обстановке Сунь-цзы, а вслед за ним и вся военная традиция Китая пользуются двумя парами понятий. Одну из них составляет оппозиция между так называемыми «регулярными», (букв. «прямыми» – чжэн) и «нерегулярными», «дополнительными» (цзи) факторами диспозиции. Оба понятия имели в древнем Китае весьма широкий спектр значений. Так, в рамках государственной политики «прямые» меры нередко соотносили с действиями законными и нравственно оправданными, а «нерегулярные» факторы – с военными хитростями, позволяющими побеждать противников силой. Применительно же к боевой тактике «прямые» действия соотносились с построением войск, завязывающих бой или принимающих на себя лобовой удар противника, а под «нерегулярными» силами подразумевались те отряды, которые наносили неожиданный удар с фланга или тыла, тем самым решая исход сражения. На этом основании американский переводчик Т. Клири трактует первый термин как «прямота» (straightforwardness), а второй – как «внезапность» (surprise). Отсюда традиционная формула: «регулярной (позицией) встречают противника, нерегулярным (ударом) одерживают победу». Отметим, что наиболее авторитетный комментатор трактата «Сунь-цзы» Цао Цао толкует «регулярные» и «нерегулярные» факторы боя как в хронологическом плане, соотнося их с последовательно вводимыми в бой частями, так и в более широком смысле: как два взаимодополняющих фактора военной тактики. Эти толкования, очевидно, не противоречат друг другу. А в военном трактате Сунь Биня мы встречаем еще более отвлеченную формулировку:

«Формой отвечать на форму – это регулярное действие, а подчинять форму посредством бесформенного – это необычное действие. Неисчерпаемость регулярных и необычных действий обусловлена фактором различения».

Наконец, понятие «нерегулярной» силы трактовалось как своего рода «дополнительная единица» в диспозиции войска и в этом качестве соотносилось с благоприятными положениями и построениями войск сообразно схемам, принятым в гадательной практике древнего Китая.

Другая пара терминов – это оппозиция «наполненного» и «пустого» в построении войск. Оба понятия играли важную роль в позднейшей философской мысли Китая, но у Сунь-цзы они имеют, прежде всего, практическое значение: речь идет о сильных и слабых местах в боевой позиции. Соответственно, «разумный полководец», согласно Сунь-цзы, знает «наполненные» и «пустые» места, как у собственных, так и у неприятельских войск, а потому может «избегать наполненных мест и наносить удар в пустое место». Подобное умение – необходимая предпосылка победы.

Действительная стратегическая значимость указанных оппозиций заключается, однако, не столько в них самих, сколько в самом моменте их взаимодействия, в «неисчерпаемости перемен» того и другого. Искусство войны, или, по Сунь-цзы, «путь обмана», как раз и состоит в том, чтобы одно переходило в другое и представало как это другое, чтобы «пустота» и «наполненность», «регулярные» и «нерегулярные» действия сменяли друг друга, как бегут друг за другом «четыре времени года» или «солнце и луна» в небесах. Цао Цао давал на этот счет более конкретные рекомендации, учитывавшие соотношения собственных и неприятельских сил: «Если мои силы вдвое превосходят неприятельские, то у меня один прием – регулярный, а один – нерегулярный. Если мои силы впятеро превосходят неприятельские, тогда на три регулярных приема должны приходиться два нерегулярных».

Оппозиция «регулярных» и «нерегулярных» действий или позиций свойственна каждому отдельному эпизоду военных действий. Но что можно сказать о круговороте боевых диспозиций, взятого как единое целое, как бесконечно развертывающийся процесс? Такой круговорот имеет своим прообразом немыслимый, не имеющий начала и конца круговорот Великого Пути. Он, говорит Сунь-цзы, «не имеет формы», «неисчерпаем» и притом предшествует разделению на присутствующее и отсутствующее, реальное и воображаемое. В его свете различие между «пустотой» и «наполненностью», «регулярностью» и «внезапностью» теряет предметное содержание, становится, скорее, символическим, притом что сами понятия «регулярного» и «нерегулярного» будут постоянно видоизменяться, получать новый образ и новое выражение. В результате недальновидный противник, судящий только по видимости вещей и в рамках отдельных эпизодов кампании, в конце концов перестает понимать, где сокрыт действительный источник силы противостоящего ему войска. Залог успеха в военной кампании, говорит Сунь-цзы, это умение «выдать пустое за наполненное, а регулярное – за нерегулярное».

Аналогичным образом Сунь-цзы, заметим, судит и о боевом построении войска. Это построение должно основываться на принципе круга, что дает возможность отдельным подразделениям, маневрируя сообразно общему круговому движению войск, взаимно замещать их позиции, не позволяя возникнуть бреши в их рядах. (Полководец, как и подобало руководителю в Китае, находился в центре этого круга.)

Эта круговая динамика боевой диспозиции в каждом отдельном моменте своего развертывания предполагает несовпадение видимого и действительного. Даже в боевом построении подразделения движение его отдельных отрядов по кругу должны, по мысли Сунь-цзы, создать впечатление хаоса и неразберихи при наличии прочного порядка в войсках как целостной единицы. Несовпадение реального содержания боевой диспозиции и ее внешнего образа – один из важнейших постулатов китайской стратегии. У искусного командира видимая хаотичность действий войск скрывает как раз очень строгий порядок. Ясно, что одно не противостоит другому как метафизическая сущность, ведь оба члена оппозиции вовлечены в единый поток событийности, а потому друг друга обуславливают и дополняют или, по слову Сунь-цзы, «порождают друг друга». В этом пункте Сунь-цзы начинает говорить языком диалектики Лао-цзы, утверждая, что «беспорядок рождается из порядка, трусость рождается из храбрости, слабость рождается из силы».[14] Получается, что «в свете Пути» противоположности настолько же различны, насколько подобны друг другу. Не такова ли природа круга: образа движения, воплощающего постоянство?

Вся «хитрость» военного искусства Сунь-цзы состоит в этом неопределенном, текучем характере отношений между различными аспектами боевой диспозиции, а также проявлениями и сущностью стратегического действия как образа Великого Пути.

Как возможен образ одновременно реальный и нереальный и даже, точнее сказать, реальный именно в своей иллюзорности? Мы касаемся здесь важнейшего, но вместе с тем почти неизученного в современной литературе вопроса китайской традиции – вопроса о том, каким образом мельчайшие жизненные метаморфозы, «семена» вещей, улавливаемые сверхчувствительным «сердечным знанием» мудреца (назовем их микровосприятиями), превращаются в узнаваемые образы внешнего мира (мы можем назвать их макрообразами). Мы имеем дело, очевидно, с процессом укрупнения этих изначально очень тонких, внеобразных различий (в пределе – пустотного чистого различения) посредством выделения главных качеств опыта, а этот отбор, в свою очередь, определяет и характер выбираемых и закрепляемых в сознании образов – тех самых типовых форм, которые составляют арсенал традиционной культуры. Выбор образов стимулируется первичным аффектом чистого различия и не может быть полностью рационализирован. Китайская традиция требует не умозрения, а погружения в неуследимые, постоянно рассеивающиеся «истоки» опыта; духовное совершенствование в ней равнозначно росту чувствительности. Недаром китайцы столь почтительно относились к такому канону, как «Книга Перемен», с его акцентом на метаумозрительном и метаэмпирическом «следовании метаморфозе». Не менее показательна и центральная для китайской традиции идея наследования учеником неизъяснимой тайны учителя.

Как бы там ни было, в свете философемы Пути внешние образы не имеют прототипов в природном мире; они имеют природу фантазма, являются только подобиями природных образов. По сути же, они представляют собой результат укрупнения и огрубления микровосприятий внутреннего опыта, которые оформляются и кристаллизируются в культурной практике благодаря нашим жизненным привычкам. Однако, поскольку «семена» вещей вообще не имеют формы, нельзя считать макрообразы, полученные посредством укрупнения микровосприятий, только иллюзией. Во всяком случае, это иллюзия, которую невозможно противопоставить некоей опытной или умопостигаемой «действительности». В то же время, как предмет духовной практики и средство символической коммуникации, типовые формы культуры вполне реальны. Нельзя сводить их к понятиям инструментального разума или формам идеологии, которая, разрывая связь мысли с символическими истоками человеческой практики, вынуждена искать свое обоснование в так называемой «объективной действительности».

Возвращаясь к теме «возвратного движения Пути», мы можем сказать теперь, что в его свете все формы (в том числе и диспозиция войска) находят свое завершение в бесформенном. Сунь-цзы так прямо и утверждает. Ему вторит Сунь Бинь, добавляя, что всеми формами владеет одно, которое есть одновременно единое и единственное и потому само формы не имеет:

«Война – это борьба форм за превосходство. Нет такой формы, которую нельзя было бы покорить, но нельзя знать форму, которая дает превосходство…

Невозможно использовать превосходство одной формы для того, чтобы победить все формы. Поэтому то, благодаря чему можно владеть формой, есть одно. Но то, благодаря чему достигается победа, не может быть одним».

В сущности, природа круговорота Пути, его альфа и омега – это состояние бесформенного Хаоса. Однако если в начале круговорота мы застаем хаос первозданной нерасчлененности бытия (так называемое состояние Беспредельного – у цзи), то в конце его мы приходим к культивированному хаосу досконально эстетизированной, осмысленной до последних мелочей жизни – состоянию Великого Предела (тай цзи). Эти два вида Хаоса – природный и человеческий – подобны друг другу не логически, а так, как и полагается реальностям текучим, ежемгновенно самоустраняющимся: они сходятся по своему пределу. Эту запредельную точку схождения несходного древние китайцы и называли Дао, или Великий Путь – путь всех путей. В Дао все уникально и все сообщительно, все одновременно рождается и погибает, все единственно и едино, все свершается – и ничто не преходит.

«Война – это путь обмана», – говорит Сунь-цзы, сводя воедино два, по видимости, несовместимых понятия: истину и ложь. Мы видим теперь, что он говорит это совершенно серьезно, имея на то самые веские основания. Именно этот почти скандальный постулат лежит в основании всей системы китайской стратегии. Каждый маневр искусного стратега изначально неоднозначен: он может восприниматься и как реальность, и как иллюзия. Более того, он обманчив в своей реальности и реален в своей обманчивости. У противника просто не остается шансов: любой его выбор обернется против него. Напротив, «понимающий полководец» у Сунь-цзы имеет свободу выбора статуса маневра и, следовательно, способен прочно владеть инициативой. Он сам определяет то, что принимают за «действительность».

Между тем круговорот метаморфоз реальности, взятый как целое, в его родовом моменте существования, выявляет еще более высокий уровень «чистой событийности», где «путь обмана» предстает в его непреходящем, абсолютном виде – как не-двойственность внутреннего импульса движения и его внешнего «следа», то есть «предшествующего» и «последующего» моментов событийности. Напомним, что событийность – эта подлинная основа практики – принадлежит области «воли», или непроизвольного помышления, открытости «сердца» зиянию бытия, где личное сходится с вселенским, условное – с безусловным. «Правда» обмана указывает на априорную и неизменную по отношению к актуальному опыту реальность, которая в зависимости от условностей культуры и личных предпочтений может получать очень разные определения, начиная с «литургической смыслонаправленности действия» Э. Левинаса и кончая «абсолютным воображением» К. Юнга или «имагинативным абсолютом» русского ницшеанца Я. Голосовкера.[15]

В свете такого рода виртуальной глубины Пути как «вечного начинания» раскрывается временное измерение «обмана», которое предстает неисчислимым разрывом между символической матрицей практики и внешними формами. «Показывай формы противнику (или: заставь противника принять форму), а сам пребывай в бесформенном», – гласит максима Сунь-цзы. Эти слова лишний раз напоминают о том, что в китайской стратегии видимые, пространственные метаморфозы диспозиции войска очерчивают символическое пространство событийности, которое лишено протяженности и являет собой, можно сказать, чистую длительность, «протекающую вечность» – символическую дистанцию между «семенем» и «плодом» событий. Именно такую природу имеет знаменитый китайский идеал духовного достижения гунфу, который означает, собственно, «свободное время», «время неделания». Гунфу – это действие «адекватное времени в целом»,[16] отсутствие и покой, навлекающие творческое изобилие жизни, предельная наполненность вселенской пустоты. Как сама реальность Пути, оно может быть мыслимо лишь как (ра) схождение противоположностей, парадоксальное не-единство разрыва и преемственности, всеобщности и единичности.

Китайской стратегии, таким образом, неведомо самое понятие «паузы в военных действиях», которое занимает столь заметное место в стратегической концепции Клаузевица.[17] Здесь отсутствие конечных форм выступает условием всех превращений и всякой действенности вообще. Стратегия по-китайски осуществляется в инобытии движения – покое, незримо пронизывающим все перемены мира. Она требует кропотливой, упорной и вольной работы сознания в каждое мгновение времени. Благодаря этой работе исподволь наращивается стратегическое преимущество, которое в соответствующий момент внезапно раскрывается и приносит победу.

Такова подоплека оппозиции, составленной двумя, пожалуй, наиболее самобытными понятиями китайской стратегии: «потенциала» (ши) и «удара» (цзе, цзи). Термин ши переводится в западной литературе словами «мощь» (Н. И. Конрад), «сила вещей» (Ф. Жюль ен),[18] «энергия» (С. Гриффит, Ли Юйжи), «конфигурация» (В. Мэйр), «стратегическое преимущество» (Р. Эймс) или даже дух. Оно фигурирует уже в древнейших сочинениях о военном искусстве, а среди древних философов ему уделяли наибольшее внимание законники, которые употребляли его для обозначения нелокализуемого и потому неотразимого воздействия власти государя.

В книге Сунь-цзы ши составляет пару с понятием «формы», «диспозиции» войска (син). По мнению современного китайского исследователя Го Хуажо, «син – это субстантивность в движении, а ши – это изменение субстантивности».[19] Определение Го Хуажо хорошо показывает глубокую двусмысленность ключевых понятий китайской стратегии. Трудность их понимания для европейского читателя заключается в том, что оба они совмещают субъективное и объективное, духовное и материальное, актуальное и виртуальное измерения.[20] Это в особенности касается понятия ши. Оно, несомненно, имеет отношение к актуальной обстановке, но внешние обстоятельства значимы в его свете лишь постольку, поскольку они вовлечены в динамизм жизненных метаморфоз – реальности скорее экзистенциальной. Понятие ши, таким образом, и постулирует данность мира, и снимает ее, предполагает предметный анализ и упраздняет его. Аналогичным образом оно утверждает неограниченную силу всеобщего потока жизни, и помещает эту силу в область предвосхищения мира, указывает на «потенциал ситуации», дающий стратегическое преимущество. В нем все вещественное претворяется в единый беспредметный порыв жизненной стихии. Для аналитического ума оно представляет неразрешимую загадку.

Стратегия, по Сунь-цзы, есть стяжание силы-ши, свершающееся в каждый момент времени и в конечном счете дающее кумулятивный эффект подобно тому, как умелое обращение с кнутом позволяет наращивать силу удара, передавая его импульс к кончику кнута. Так же трактуется «обретение силы-ши» в боевой гимнастике тайцзицюань, где полем (точнее, сферой) распространения и увеличения этой силы является и собственное тело, и взаимодействие с противником. Правда, эта сила есть величина не столько количественная, сколько качественная, относящаяся к знанию второго уровня – тому, что дается метанойей. Речь идет о силе самопревращения бытия, и его прообразом в природном мире для Сунь-цзы (которого, наверное, поддержал бы в этом пункте Лао-цзы) является вода – стихия вечнотекучая, не имеющая постоянной формы. Говоря конкретнее, сила-ши наращивается круговоротом взаимопорождающих «форм» военных действий, именно поэтому ею можно «овладеть», хотя нельзя использовать как инструмент. И по той же причине владение ши не требует усилий. Применение ши, согласно разъяснению Чжан Юя, есть такое действие, в котором «силы прикладывается предельно мало, а результат военных действий предельно велик».

Один легкодоступный пониманию исток понятия ши лежит в идее цельности мирообраза, создаваемого всеми отношениями между вещами. «Потенциал ситуации» и питаемая им власть всегда пребывают в бесконечно сложной паутине связей. Поэтому власть не может держаться без мистической ауры и торжественного декорума. Как гласит древнекитайское изречение, червяк, несомый облачной дымкой, может казаться грозным драконом, но стоит дымке рассеяться, и он оказывается всего лишь червем. Самосокрытие «силы вещей» в своей ауре, как мы уже знаем, полностью соответствует природе стратегического действия.

Другое важное измерение ши – его дискретная природа. «Потенциал ситуации» реализуется только в мгновении необычайно интенсивного переживания, которое не вписывается в хронологию. Как ни странно, именно пустота есть самый мощный ресурс энергии. Для постороннего взгляда «сила вещей» действует совершенно спонтанно и не оставляет следов. Спусковой крючок арбалета приходит в действие благодаря целостной конфигурации этого грозного оружия, а когда стрела вонзается в цель или орел стремительно набрасывается на зайца привычная оппозиция субъекта и объекта внезапно заслоняется преемственностью неведомого, но чрезвычайно насыщенного, почти материализованного ритма. Ши – это реальность, лежащая по ту сторону пространства и времени; пауза, творящая алгоритм универсума. Время явления вселенской Силы неуловимо и нефиксируемо, но утверждает неизбывное. Благодаря своей материальности оно оставляет пространственный образ, но этот образ – фантасмагорический. Такова природа тех типовых форм, из которых в китайской традиции складываются комплексы нормативных жестов, составляющих арсенал традиционных искусств.

В любом случае потенциал принадлежит пространству событийности и в этом смысле воплощает природу человеческого социума в его самом общем, родовом, несводимом к субъективности состоянии. Подчеркнем, что сила-ши есть качество всецело динамическое, несущее в себе «постоянство в переменах». Камень, лежащий в яме, не обладает потенциалом и не оказывает психического воздействия. Камень, нависший над обрывом и готовый вот-вот сорваться вниз, обладает большим потенциалом и потому внушает страх. Такой силой, разумеется, нельзя пользоваться произвольно, как отдельной вещью, но мудрый, утверждает Сунь-цзы, умеет «положиться» (жэнь) на нее. Действие в китайской традиции, напомним – это всегда (на)следование изначальному и неизбывному.

Потенциал может возникнуть и реализоваться лишь благодаря игре[21] сил, создающей пространство стратегического действия. И главный фактор созидания «потенциала обстановки» – быстрота действий, способность опережать противника в маневрировании. Победа, как известно, добывается скоростью. Сунь-цзы нашел самый короткий и чудесный путь к ней: покой.

Очерчивая предельный горизонт социальности, потенциал обстановки не существует вне человеческой практики, но вместе с тем не переходит в ее предметное содержание. Искусный полководец, согласно Сунь-цзы, полагается не на удачу и не на храбрость своих воинов, а прежде всего на потенциал обстановки, ибо именно эта неуловимая «сила обстоятельств» вселяет в воинов мужество или превращает их в трусливый сброд. Потенциал принадлежит одновременно объективному и субъективному миру, отчего китайские теоретики войны могли без труда объяснять взаимодействие того и другого.

Обобщая сказанное о потенциале обстановки, мы можем указать на три аспекта этого понятия в трактате «Сунь-цзы». Во-первых, это, так сказать, неодолимая сила самого хода вещей подобная мощи лавины камней, катящихся по крутому склону. Во-вторых, это «контролирование обстановки сообразно имеющейся выгоде» (отсюда перевод этого термина как «стратегическое преимущество»). В-третьих, это внушаемое потенциалом ситуации духовное состояние войска: воины в строю храбры или трусливы, говорит Сунь-цзы, вследствие не личных качеств, а конфигурации сил. Позднее (например, в трактате II в. до н. э. «Хуай Нань-цзы») в китайской литературе различались три категории силы-ши: «духовный потенциал» (сила духа полководца и его воинов), «потенциал Земли» (преимущества, предоставляемые рельефом местности) и потенциал, возникающий благодаря «следованию обстоятельствам».

Таким образом, сила-ши, как все ключевые понятия китайской стратегии, предполагает малопонятное для европейского ума сочетание непроизвольного следования течению событий и владения складывающейся обстановкой, условий местности и психического состояния войска. Пожалуй, здесь будет уместно провести аналогию с ролью эмоции в нашей жизни: мы не можем ни произвольно создать чувство, ни даже устранить его, но, отдаваясь чувству, мы способны достичь необыкновенной ясности и силы духа – одним словом, мы можем соработничать с чувством. «Разумный полководец» умеет вникать в потенциал обстановки и способствовать его усилению, но этот потенциал никогда не совпадает с поверхностными, явленными тенденциями. По сути, речь идет все о той же символической матрице культурной практики – реальности неформализуемой, связывающей воедино субъективное и объективное, сознательное и бессознательное, свободу и нормативность действия. Перед нами еще один аспект «умного неделания» – бесконечной действенности, которая актуализируется только в потоке событий. Уже ученый II века Цай Юн, предполагаемый автор самого раннего эссе об искусстве каллиграфии в Китае, писал о «девяти фигурах потенциала письма», которые соответствуют некоей целокупной и потому неудержимой силе «текущего момента»: «Когда потенциал приходит, его не остановить; когда потенциал уходит, его не удержать». Согласно Цай Юну, «девять фигур потенциала» образуют некий круговорот духовной практики, обеспечивающий преемственность традиции помимо слов (девятка здесь, как и у Сунь-цзы, служит обозначением полноты свойств бытия). Он пишет:

«Когда девять видов потенциала воспроизведены по порядку, тогда сам собою, без наставлений учителя соединяешься с мудрецами прежних времен».[22]

Суждения Цай Юна показывают, что создание и реализация «потенциала ситуации» есть творческий акт в полном смысле слова. Цай Юн не говорит, с какими «древними учителями» можно «соединиться», воспроизводя конфигурации духовной силы, и это умолчание не случайно. «Древность» у него служит знаком «непреходящего начала», которое просто «дает всему быть», это безосновность, которая всему дает основание, и поэтому остается анонимной. Но, воплощая неуничтожимые свойства жизни, она удостоверяет «подлинность» (чжэнь) существования.[23] А жизнь подлинная – это всегда жизнь одухотворенная, проникнутая сознанием и сознательно прожитая.

Понятие «девяти конфигураций силы» у Цай Юна, как и девятка в книге Сунь-цзы, обозначает всю полноту, неисчерпаемое разнообразие проявлений творческой мощи жизни. Потенциал осуществляется в круговороте боевых «форм», и тот, кто умеет направлять этот круговорот, подобно капитану, держащему в руках штурвал корабля, владеет стратегической инициативой.

Будучи динамической реальностью, потенциал имеет точку приложения его силы, чем и обусловлена его важность для стратегической теории. Вот здесь мы сталкиваемся, быть может, с самой загадочным тезисом китайской военной науки: накопленный потенциал «разряжается» одним молниеносным и сокрушительным для противника ударом, обозначавшимся словами «узел» (цзе) или «импульс» (цзи). Речь идет, по существу, о мгновенной актуализации потенциала. Вот как разъясняется это понятие в упомянутой выше книге Цзе Сюаня:

«Точка, к которой прилагается потенциал, – это импульс. Точка превращения во всяком событии – это импульс. Точка связанности вещей – это импульс. Своевременное действие – это импульс. То, что свершается перед глазами, – это импульс. А то, что происходит, когда отводишь глаза, не может быть импульсом. Когда успеваешь воспользоваться случаем, обладаешь импульсом, а когда не можешь так поступить, теряешь импульс. Тут нужно рассчитывать все более глубоко, таить в себе все более надежно. Сие определяется знанием, а используется решимостью».[24]

Чтобы понять, как возможен такой удар, примем во внимание, что потенциал определяется всей совокупностью «обстоятельств момента», включая положение неприятельских войск, так что искусный стратег «знает» своего противника. Знать в данном случае означает знание именно «пустоты», внутренней слабости в позиции противника, его «ахиллесовой пяты», которая находится, впрочем, не на периферии, а в самой сердцевине неприятельской диспозиции, ее структурообразующей точке. Сунь Бинь употребляет в этой связи очень примечательное, но впоследствии забытое понятие «предел в середине» (чжун цзи) или даже, точнее, «предел центрированности». Со своей стороны Сунь-цзы подчеркивал, что нападать нужно обязательно на то, что является «самым ценным» для противника. Говоря о природе такого нападения, он употребляет два классических образа: так стрела слетает с заряженного арбалета и сокол безукоризненно выверенным броском в мгновение ока хватает зайца. Самое же понятие удара обозначено у Сюнь-цзы словом, выражающим преимущественно идею ритма – как можно предположить, некоего общего «ритма ситуации», музыки мировой событийности.

Удар, говорит Сунь-цзы, должен наноситься «накоротке» или «вблизи». И действительно, ритм событий формирует как бы единое пустотное тело музыкального взаимодействия сил, в рамках которого, как внутри живого тела, все связи носят интимный характер, так что, по слову Чжуан-цзы, «все вещи вмещают друг друга». Срединная «пустота» есть фокус натяжения сил, составляющих данную форму, отчего воздействие на него вызывает мгновенный распад всей структуры. Так порой стеклянный стакан, упавший на пол, разбивается вдребезги, если удар приходится в его «предел центрированности» – точку, держащую его структуру.

Таким образом, у китайского стратега в действительности есть только один план, но такой, который не имеет внешней цели, а уводит «за пределы мыслимого», ибо он есть только «поиск пустоты пустотой». Этот поиск не требует вмешательства рассудка: подобное само стремится к подобному. Когда удар наносится «своевременно» или «накоротке», это означает, что нападающий находится в непосредственном соприкосновении с противником, в одном, так сказать, жизненном поле с ним. В этом тоже нет ничего удивительного, поскольку, как мы только что выяснили, речь идет о «встрече пустоты с пустотой».

Операционально возможность такого схождения обусловлена наличием разрыва между внешним образом и внутренней (не) формой взаимодействия. Как мы уже знаем, явленные превращения «формы войска» относятся к реальной событийности мира «как тень к телу»: первое не тождественно второму, но и не отделено от него, причем всякая форма есть одновременно и нечто «иное». Как бы ни оценивал ситуацию противник, не достигший «всеобъемлющего видения», отдельные формы моей диспозиции – регулярными или нерегулярными, наполненными или пустыми и т. д., он обречен… просчитаться! Поистине, бывают случаи, когда любой выбор оказывается ошибочным. В известном смысле выбор, хотя бы и свободный, это удел невежд.

Скажем больше: когда противник ориентируется на внешние признаки силы, он уже фактически вступает в непосредственный контакт с противной стороной и незаметно для себя раскрывается, делает себя уязвимым для нападения. В одном месте, описывая решающий удар на войне, Сунь-цзы сравнивает уязвимую точку в позиции противника со щелью, которая образуется, когда «приоткрывают дверь», – мудрый стратег умеет устремиться в эту щель, «подобно вырвавшемуся на свободу зайцу». Наоборот, соприкосновение одного средоточия с другим остается всегда сокровенным, в нем мы отличны от нашего видимого образа. Действенная стратегия, напомним, не видна, не имеет «объективной» формы или, вернее, относится к области «неразличимо-мелких» и «одухотворенно-стремительных» превращений.

В итоге максимальная эффективность действия достигается тогда, когда мы просто следуем течению обстоятельств, созидающему потенциал обстановки. Но в чистом следовании, следовании прежде всех наследований, мы как раз обретаем способность предупреждать действия противника и, следовательно, всегда успевать, иметь успех именно благодаря покою! С этой точки зрения противник невольно сам предоставляет нам все возможности для победы.

Итак, преимущество победоносной стратегии заключается в самой возможности приложения потенциала обстановки к любому внешнему действию (вспомним цитату из книги Цзе Сюаня). Оттого же, как не раз подчеркивает Сунь-цзы, удар наносится именно там, где неприятель его не ожидает. Как мы уже знаем, мудрый стратег нацелен именно на «пустоту» в построении неприятельского войска, каковая всегда находится в самом центре его диспозиции, но поскольку у искусного полководца каждый маневр может быть обманным, а противник не знает, откуда ждать удара, ему приходится распылять свои силы, создавая бреши в своей позиции. Наносить же удар в «пустое место» неприятеля необходимо всей мощью своего войска. Тогда, по словам Сунь-цзы, соотношение сил будет десять против одного в пользу нападающих, и успех нападения обеспечен.

Коль скоро любая обстановка имеет свой потенциал, реальное столкновение двух армий обязательно должно завершиться победой одной из сторон и поражением другой. Здесь позиция Сунь-цзы обнаруживает особенную близость взглядам, которые в Европы были впервые высказаны Никколо Макиавелли. Эта позиция требует признать, что в политике и в военной стратегии есть только две возможности: вести других или быть ведомым другими. Император танской династии Тай-цзун, сам талантливый военачальник, считал искусство вести других, или, говоря современным языком, владеть стратегической инициативой главным уроком, преподанным великим стратегом древности. Точно так же потенциал власти реализуется в некоей спонтанной модальности переживания жизни и, как следствие, безотчетном принятии подданными порядка, установленного в государстве. Правитель и народ связаны как бы молчаливым сговором, который не может оформиться ни в открытый договор, ни в секретный заговор.

Что же касается боевого контакта, то он должен быть неожиданным, мгновенным и эффективным, как «укол иглы, спрятанной в вате» (еще один традиционный образ использования потенциала ситуации). В конце концов, цель удара состоит в том, чтобы поразить «пустоту» противника. И эта цель исключает конфронтацию!

Командование: мораль, сила и сила морали

В книге Сунь-цзы, как и в других военных канонах Китая, огромное внимание уделяется роли полководца на войне и его личным качествам. Иного и трудно ожидать от тех, кто полагает, что сущность военной стратегии – непрерывные превращения и, следовательно, «у войска нет неизменной формы». Если истина есть свойство пространственно-временного континуума, ее претворение оказывается делом личного опыта или, точнее, личной чувствительности, умением «идти в ногу со временем» и даже, если угодно, временить. Истина вечнопреемственности жизни – не отвлеченная формула, а путь сердца. Сердца по определению бодрствующего, следующего своей инаковости и проницающего все планы бытия.

Сунь-цзы называет искусного полководца «сокровищем государства» и «опорой правителя», человеком, который способен водворить в царстве покой и благоденствие. Он настаивает на праве полководца обладать полной властью над вверенным ему войском и даже, если он сочтет это необходимым, не выполнять распоряжения государя – едва ли не единственный случай ограничения абсолютной власти правителя, допускавшийся китайской традицией. Такое позволительно потому, что мудрый стратег претворяет Дао – всеобщий путь жизни, который ценнее всех формальностей.

В свойственном ему ключе Сунь-цзы педантично перечисляет добродетели, которыми должен обладать военачальник: разумение, доверие, человечность, мужество, строгость. Интересно, что три из этих качеств – человечность, разумение, мужество – признавались (в указанном здесь порядке) главными достоинствами человека в конфуцианстве. Однако Сунь-цзы ставит на первое место разумение – оно, несомненно, кажется ему более важным с практической точки зрения. Мнение патриарха китайской стратегии стало традиционным для военной мысли Китая. И уже Цао Цао утверждал, что пять качеств полководца, называемых Сунь-цзы, составляют «полноту добродетели» (сам Сунь-цзы слова «добродетель» не употреблял – такое понятие было бы для него слишком отвлеченным).

Обозначим основные обязанности полководца, о которых сообщает Сунь-цзы. Военачальник должен первым делом выполнять правила, касающиеся набора и организации войска, военных учений и воинской дисциплины. Здесь не требуется особенного искусства. «Управлять множеством – все равно что управлять немногими», – говорит Сунь-цзы: нужно только правильно разбить войско на отдельные подразделения и установить правильную субординацию. Но командующий должен добиваться строжайшего соблюдения дисциплины и воинского устава (подробные рекомендации на этот счет содержатся в трактате Сунь Биня). Воины должны отлично знать правила боевого строя и отдельные маневры, значение разного рода боевых сигналов и приемы владения оружием. Необходимо самым решительным образом пресекать всяческие слухи и кривотолки в войсках, поощрять отличившихся подчиненных и наказывать нерадивых, при этом китайские знатоки стратегии, как и древние политики из числа поклонников закона, были убеждены в том, что наказания должны быть тяжелы, а награды – невелики. Впрочем, любые, даже самые суровые меры по укреплению дисциплины будут бесполезны, если полководец прежде не завоюет доверия воинов посредством справедливого и своевременного применения наград и наказаний. Полководец также не должен быть ни слишком расточительным, ни, тем более, скаредным, ибо скупость на войне, в конечном счете, обходится дороже всего. Его человечность проявляется в том, что он умеет беречь своих воинов и вникает в их нужды. Его мудрость состоит в том, что он умеет правильно оценивать способности людей и ставить каждого на подобающее ему место. А его личная храбрость помогает ему завоевать авторитет и уважение в войсках, без чего не может быть и успеха на войне.

Особенное значение китайская военная традиция придает фактору сплоченности войска. Сунь-цзы называет «Путем управления», то есть высшим принципом стратегии такое положение вещей, когда все войско «едино в храбрости, как если бы то был один человек», когда полководец и все его люди действуют, «как один человек». В «Шести секретах военного искусства» содержится не менее категоричное высказывание: «В Пути войны нет ничего более ценного, чем единство». Сплоченность же войска – это в первую очередь результат личных качеств его командира. Воины доверяют только тому командиру, который сам честен по отношению к ним, и преданы только такому военачальнику, который сам предан своим подчиненным. Хитрость и обман – необходимые принципы любой военной операции – неприменимы в отношениях со своими людьми. Ученый танской эпохи Пэй Синцзянь заметил по этому поводу:

«В законах войны ценится обман: смысл его в том, чтобы посредством хитрого плана получить выгоду от неприятеля. Управляя же собственными людьми, нельзя пренебрегать искренностью и доверием».[25]

Сунь-цзы выражается еще решительнее: полководец должен «относиться к воинам как к младенцам, и тогда они пойдут с ним хоть в глубокую пропасть; он должен относиться к ним, как к любимым сыновьям, и тогда они будут готовы умереть вместе с ним».

Разумеется, отношения между командиром и его подчиненными – это не дружба, а война – не пикник. Между стратегом и исполнителями его плана не может быть равенства и полного взаимопонимания, и притом не просто в силу формальностей воинской субординации, а вследствие самого существа стратегического действия. Сунь-цзы не раз подчеркивает, что мудрый стратег обладает знанием, которое недоступно «множеству людей» (т. е. не является общепонятным и общедоступным); что рядовые воины «могут одержать победу, но не могут знать причин победы»; что полководец должен быть «недостижимо далек» для подчиненных. Не следует ли в таком случае предположить, что Сунь-цзы имел в виду именно то, что говорил, когда он утверждал, что полководец должен относиться к своим воинам «как к младенцам» и «любимым сыновьям»? Разве взрослые не любят в детях, прежде всего, их невинность, которая так часто предстает наивностью, т. е. неким внутренним недостатком знания? Собственно, доверие только и требуется там, где отсутствует взаимопонимание. Более того, как настаивает Сунь-цзы, полководец просто обязан держать своих воинов в неведении относительно содержания и целей операции: он должен побольше говорить о выгодах, которые она сулит, и умалчивать о возможных опасностях. Если нужно, он может заставить своих людей проявлять чудеса храбрости, намеренно поставив их – в интересах общего дела – в безвыходное положение. Ибо там, где нужно выбирать между интересами отдельных воинов и судьбой всего войска, он без колебаний должен жертвовать первым.

Подобные действия полководца могут иметь стратегическое оправдание, но каким образом они могут сочетаться с безупречным доверием к его персоне? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вернуться к теме сверхчувствительности бодрствующего сознания – традиционному идеалу духовной жизни в Китае. Жизнь мудреца, по китайским представлениям, есть неустанное самопревозмогание и, следовательно, оставление, или, по-китайски, «опустошение», себя. Это путь от субъективного «я» к вечно-живой самости существования. Поэтому китайский полководец есть тот же мудрец, который является образцом самоотверженности и потому способен без принуждения вести за собой подчиненных. Ему свойственна ясность сознания, неведомая обыкновенным людям, – та ясность, которая позволяет мгновенно устранять все проявления субъективности в себе. Он всегда видит «мир в целом» – и безжалостно вырывает малейшие ростки себялюбия в себе и других. Его бодрствующее сознание отличает безусловная открытость миру: оно свободно принимает все впечатления и воздействия, оставаясь столь же свободным от протекающих сквозь него идей, образов или даже чувств. В этом смысле оно подобно чистому, по природе своей пустому зеркалу, которое пребывает вне мира и, однако же, вмещает в себя весь мир. Классическое суждение на этот счет принадлежит Чжуан-цзы:

«Сердце мудрого подобно ясному зеркалу: оно не устремляется к вещам и не влечется за ними, свободно принимает их в себя – и становится пустым, когда вещи проходят».

Жизнь бодрствующего сердца проходит под знаком пустоты. Жить в бодрствовании – значит постоянно «убирать», «вбирать в себя» (шоу) то, что дается в опыте. Это значит: постоянно выявлять предел своего существования, преодолевать себя, «хоронить себя» (еще один образ Чжуан-цзы). Поэтому мудрец, живущий одной жизнью с Великим Путем, пребывает там, где «умолкают звуки и меркнут образы»; погружается в мир «сокровенного» и «темного» (сюань, мин) Мы встречаем плоды такой работы устранения всего преходящего и субъективного в себе, когда читаем древние правила, относящиеся к полководческому искусству в Китае. Поражает простота и строгость этих наставлений; исполненных стальной непреклонности. В них как раз нет никаких хитростей, ничего нарочитого и показного. Главная добродетель полководца – прямодушие и кристальная честность, доходящая до полного пренебрежения личной выгодой и личным удобством. Только полное бескорыстие вождя может создать то поле столь же абсолютного доверия к нему, которое позволит ему повелевать без принуждения, вести за собой людей «силою сердца». (Трактат о полководческом искусстве, составленный древним полководцем Чжугэ Ляном, так и называется: «Книга сердца».) Только в поле этого великого бескорыстия способен проявиться главный талант полководца – способность к предельно спокойной, трезвой и взвешенной оценке ситуации. Ибо мудрость китайского полководца состоит в том, чтобы делать только то, чего нельзя не делать. Истина столь же простая, сколь и трудная для исполнения. Но царственно щедрая: она одна обещает все богатства мира буквально ни за что – за ускользающий миг самоотсутствия. Но эта великая добродетель китайского стратега лишена пафоса жертвенности, ибо его отсутствие в мире равнозначно его внутренней наполненности и, следовательно, подлинному счастью. В этом смысле «знающий стратег» у Сунь-цзы, подобно даосскому мудрецу, усваивает себе женские качества: покой, уступчивость, смирение, которые скрывают в себе первозданную мощь бытия.[26]

В конечном счете, мудрый военачальник, согласно Сунь-цзы, являет собой как будто неразрешимое противоречие в духе даосского описания «праведных мужей древности»: он «строг, а излучает доброту», бдителен и потому держится так, словно «ступает по тонкому льду», он использует людей так, чтобы сохранить цельность их природы в духе изречения Лао-цзы: «Великий резчик ничего не разрезает». А главное, он водворяет порядок и дисциплину вокруг себя именно невозмутимым покоем души, ведь этот покой идет от бескорыстной открытости миру, его великой «широты души» (не путать с условной щедростью господина). Сунь-цзы, таким образом, одним из первых внес свой весомый вклад в традиционный китайский идеал исправления мира посредством усилия самоосознания, самораскрытия сознания – по определению нравственного. Покой делает мудрого командира одновременно непрозрачным для подчиненных, поскольку он пребывает «прежде вещей», и авторитетным для них, ибо он целиком включен в поток сообщительности жизни и безупречно соответствует их ожиданиям.

Европейская мысль охотно признает и даже оправдывает неизбежность присутствия зла в человеке – возможно, потому, что христианская традиция не признает за человеком способности самостоятельно одолеть свою греховную природу. «Мы легко прощаем себе свою вину, если она известна только нам самим», – в этих словах Ларошфуко отобразилось столь многое из европейской духовности, склонной даже эстетизировать зло. Со времен Макиавелли европейская политическая мысль никак не может примирить силу с добродетелью, пусть даже в латыни эти слова пишутся почти одинаково. Напротив, китайское стратагемное мышление всегда отстаивало единение силы и добродетели, даже если это единение относится больше к области идеальных представлений, нежели реальной жизни.

Тот, кто одолел себялюбивое «я» и открыл в своем опыте небесную глубину, умиротворен и безмятежен. Еще Конфуций называл непременной чертой высоконравственного мужа его непоколебимое спокойствие. Покой, прозорливо отмечает Сунь-цзы, дает необыкновенную ясность сознания и делает командира непроницаемым для его подчиненных. Покой приходит тогда, когда нет беспокойства о своей личной судьбе. Прям тот, кто способен объять собою весь мир. Таков китайский мудрец – тот, кто убирает себя в себя и так предоставляет (фан) всему пространство быть. Убирая себя из мира, он вбирает мир в себя. Мир расцветает в зеркале просветленного сердца. И тот, кто дал ему расцвести, не попирает его цветов. Для мудрого стратега величественное цветение жизни – само по себе высшая награда. Вот так для китайцев пространство стратегического действия есть духовное поле воли, пространство «опустошенного сердца», высвобожденное, расчищенное от завалов предметности опыта усилием «самоустранения». По сути, это виртуальное пространство предвкушаемой жизни – не имеющее протяженности, но всеобъятное, опознаваемое внутри себя и потому моральное, хотя и лишенное субъективности.

Жизнь в пустоте, подчеркнем еще раз, не подразумевает аскетического умерщвления чувственной природы. Пустотности бодрствующего сознания китайского мудреца-стратега соответствует не пустыня абстракций, а, напротив, царственное богатство бытия, «жизнь преизобильная» творческого духа. Не случайно в китайской культуре со временем развился тонкий вкус к эстетизации решительно всех моментов чувственного восприятия, всех проявлений телесной интуиции и всех деталей человеческого быта, к выстраиванию всеобъемлющего образа «изящной жизни». Достаточно даже краткого знакомства с интерьером китайского дома, с китайским садом или пейзажной живописью, чтобы убедиться: китайцы умели ценить свойства любого материала и любили жизнь «во всех ее проявлениях». Предметная среда в китайском доме и саде складывается в бесконечно сложную паутину символических «соответствий» (в том числе, конечно, и литературных), и дух вольно скитается в этом пространстве непрерывного «самообновления» бытия, вечной свежести жизни, ежемгновенно открывая новые горизонты, не зная пресыщения. Мудрость китайского стратега есть, помимо прочего, необычайно обостренное чувствование эстетических качеств жизни. Но его чувствительность, в конечном счете, означает внимание к запредельному в опыте, чувствование внутренней глубины предсуществования, где река жизни растворяется в бездне вечности. Тот, кто живет «семенами» вещей, живет вечнопреемственностью духа.

Равным образом непрозрачность стратега для окружающих не имеет ничего общего с нарочитой скрытностью. Речь идет о строгой размеренности поведения, отсутствии в жизни излишеств – одним словом, о традиционном идеале «Срединного Пути». Это поведение приводит все душевные состояния и наклонности к полному равновесию и поэтому предстает как бы лишенным качеств. Но оно – психологический прообраз «круговорота форм» и устремленности к «срединному пределу», составляющих ядро китайской стратегии.

Воин-мудрец открывает себя бездне перемен. В этом он утверждает свою свободу и свою мужественность, как сказал Чжуан-цзы,

Малый страх делает робким.

Великий страх делает свободным.

Есть великая загадка в том, что для мудреца, «убравшего мир» и умершего для мира, мир открывается во всем великолепии своих форм, красок и звуков: «Все вещи проходят передо мной в своем пышном разнообразии, и я созерцаю в нем возврат к истоку» (Дао-Дэ цзин). В этом огромном и красочном мире мудрый пестует великую беспристрастность: он идет «Срединным Путем», в силу своей безупречной сосредоточенности не выказывая никаких качеств, ничем себя не выдавая. У него нет ни воспоминаний, ни надежд – такова его плата за усилие самопревозмогания. Он подобен даосскому мудрецу, который «чужд человеческим понятиям». Все вещи для него – только отблески вовек сокровенной глубины его просветленного понимания. Он сливается с несотворенным Хаосом. И, усвоив себе ужасающую мощь бытийственного рассеивания, прильнув к первозданной подлинности жизни, он с истинно царской щедростью дарит людям сокровище «Единого Сердца» – источник доверия и любви между людьми. Отринув в себе все «слишком человеческое», он становится «по-небесному человечным».

Абсолютная стратегия

Наш краткий обзор стратегической концепции Сунь-цзы позволяет увидеть в ней особую систему и иерархию ценностей. В какой-то мере об этой системе можно судить по цитированному выше суждению из трактата «Вэй Ляо-цзы», где различаются три способа достижения победы в войне: низший из них – это «победа с помощью силы», выше него стоит победа «посредством устрашения», лучшая же победа достигается «с помощью Пути». Такая иерархия форм войны соответствует традиционной для китайской культуры трехступенчатой иерархии духовного совершенства. Уже Лао-цзы говорил, что Путь постигают благодаря «сокрытию и еще сокрытию». В китайской теории живописи было принято делить художников на три разряда: «умелые», «утонченные» и «духовные». В боевых искусствах Китая существовало представление о трех уровнях применения силы: «раскрытие силы», «сокрытие силы» и «превращение силы» – и трех уровнях единоборства: физического, психосоматического в среде ци (именно ему соответствует способность внушать противнику панический страх) и духовного, вообще не фиксируемого в сознании.

Упомянутый иерархический порядок еще со времен Лао-цзы трактовался в категориях последовательного сокрытия-раскрытия, то есть перевертывания опыта: внешние образы должны сокрыться, чтобы могла проявиться внутренняя реальность. В сущности, речь идет об особом виде откровения – всегда заданном человеческому пониманию откровении внутреннего динамизма жизни, чистой действенности бытия. Такое откровение выявляется и даже претворяется самим человеком. Сунь-цзы не принимает во внимание ни гадания, ни вмешательство божественных сил. Но его стратегия основывается на знании предельной реальности, которая есть присутствие небесной глубины в человеческих делах. Его учение – превосходный образец китайской мудрости, о которой можно сказать словами старинной китайской поговорки: «Когда осуществится Путь Человека, Путь Неба осуществится сам собой».

Стратегическая концепция Сунь-цзы – это результат человеческого познания и путь человеческой практики, которые, однако, хранят в себе нечто безусловное, всеобщее, нерукотворное, недоступное осознанию, воистину «небесное». Китайский стратег начинает с педантичного рассмотрения конкретных, даже рутинных задач военного дела и до конца остается приверженным этой непритязательной, чуждой метафизических абстракций и сентиментальной патетики почве земного бытия. Но ему дана способность прозревать в череде будничных событий одну вселенскую событийность, открывать в человеческой суете одну бесконечную действенность. Очень характерное для китайского миросознания сцепление прагматизма и мистического опыта. В этом кристалле традиции понятия получают жизнь от собственного предела и с легкостью перетекают друг в друга, друг друга замещают, как замещают друг друга многие иероглифы в древнекитайских текстах. Их метаморфозы сообщают о пространстве событийности, в котором все есть только Превращение и каждая вещь, сведенная к своей предельности, пронизывает и вмещает в себя все прочие, всякий момент времени заключает в себе все времена.

Мы уже не раз могли убедиться, что стратегическое действие в китайской традиции исключает конфронтацию. Иначе и быть не может, ведь речь идет о действии совершенно цельном, полном, самодостаточном, представляющим некий аналог выдвинутому немецкой классической философией понятию «чистой деятельности», которая «совсем не имеет объекта, но скорее возвращается обратно к себе» (Фихте). Такое действие может представать лишь как круговорот, взаимозамещение присутствия и отсутствия, а в своем логическом пределе, или истоке, – как символическое движение, лишенное пространственно-временных характеристик и абсолютно безыскусное, не отделенное от элементарности первозданного Хаоса. Это Одно действие – первое и последнее событие – мира есть именно превращение, и притом духовное: в нем и посредством него техника становится безмерной мощью, которая упраздняет саму технику.

Пространство «одного превращения» можно вообразить как сферу или круг, имеющий три основных измерения: таково, во-первых, течение природного времени с его взаимозамещением начал инь и ян (фактор «Неба»), во-вторых, круговорот «регулярных» и «нерегулярных» проявлений стратегии и, в-третьих, перетекание «потенциала» в «рассчитанный удар» и обратно.

Таково пространство стратегического действия, которое выявляется и опознается человеком, но не принадлежит миру предметности и потому недоступно инструментальному использованию. В этом оно являет прообраз Великого Пути (дао) как дистанции без протяженности и, следовательно, чего-то действительного и действенного, но воистину «бесполезного». Как сказано в даосском трактате «Гуань Инь-цзы», дао подобно лезвию меча: оно рассекает все сущее (знание как действенность именно рассекает, создавая все новые различия), но тот, кто попытается взять его в руки, только поранит себя.

В символическом пространстве событийности все свершается по пределу своего существования, все является по своей противоположности. В китайском миропонимании стратегична не просто военная кампания, а вся человеческая деятельность и даже само бытие. Китайский ритуализм с его культом символического общения и утонченной игрой намеков есть очевидное выражение стратегического подхода к жизни. Самое стремление противопоставить стратегию и общение, столь важное для классической европейской мысли,[27] невозможно и немыслимо в китайской традиции, где сообщение всегда осуществляется через его предел, через невозможность сообщить. Даже знаменитые чань-буддийские коаны, силящиеся отменить все условности ритуального общения и возвратить сознание к «голой правде» бытия, суть тоже своеобразная стратегия: стратегия, кладущая предел всем стратегическим приемам и тем самым… подтверждающая их.

Так в китайской традиции стратегия оказывается существеннейшим свойством культурной практики. Вот почему одно из самых широких определений стратегии, принадлежащее Наполеону, оказывается и едва ли не самым точным: «Стратегия – это способ использования пространства и времени». Впрочем, суждение Наполеона указывает лишь на саму возможность существования стратегии. Где же в таком случае локализуется стратегия? Самый простой ответ: всюду, где какая-либо самоорганизующаяся общность вступает во взаимодействие с внешним миром. Такая общность всегда представляет собой, как мы уже могли видеть, определенное функциональное единство, способное видоизменять свои отношения с окружающей средой. Поскольку речь идет об иерархически организованной общности, включающей в себя разные структурные уровни и подсистемы, можно говорить о внутрисистемной стратегии, которая обеспечивает единство именно в функциональном разнообразии частей. В таком случае мы можем постулировать некое не-мыслимое, чисто предположительное единство мира, каковое и фигурирует в китайской традиции под названиями «Великой Пустоты», «Великого Единства», «Единотелесности» и т. п. Отсюда убеждение китайцев в том, что всякий конфликт есть, в сущности, недоразумение и что война не должна разрушать мир. Оттого же чем сложнее организована система, тем она прочнее.

Стратегия в китайском понимании – это не противоборство двух систем. По сути дела, это способ взаимодействия более совершенной, более сложно организованной общности с менее совершенными, составляющими лишь «среду» стратегического действия. Между системой и средой имеется преемственность, и знание этой преемственности, предстающей на поверхности явлений как различие, прерывность, противостояние, есть стратегическое знание. Пространство стратегического действия, будучи только пределом, границей форм, не имеет протяженности, но обладает внутренней (символической) глубиной. Внешние проявления стратегии есть перевернутый образ ее действительного содержания. Здесь всякое действие свидетельствует о не-действовании, образы не выявляют, а скрывают реальность. Старинная китайская поговорка гласит: «Уступание – лучшая стратегия». Уступить – не значит проиграть. Соображения же репутации и престижа несущественны там, где речь идет о жизни и смерти и о сохранении для себя возможности вернуться и победить. Однако главная причина любви китайцев к «уступанию» состоит в том, что для них это действие только и создает пространство реализации стратегии. Уступить – значит выявить то символическое пространство событийности, в котором, как нам уже известно, осуществляется чистая действенность. И последнее: уступание, будучи идеальным стратегическим актом, является в то же время и действием безупречно этическим. Лучшая стратегия лучше других потому, что она реализуется через… самоупразднение.

Надо заметить, впрочем, что эти свойства стратегии по-своему универсальны и отнюдь не являются специфически «китайскими». В том или ином виде они всегда заявляли о себе в военной практике. Достаточно вспомнить, например, одну из самых блестящих военных побед в человеческой истории: решающую битву Александра Македонского с персидским царем Дарием. Армия Дария насчитывала почти миллион пеших воинов, 200 тысяч скифских всадников, 200 боевых колесниц и группу боевых слонов. Под началом Александра имелось 40 тысяч пехоты и 7 тысяч кавалерии. Дарий построил свое войско в боевом порядке на равнине и стал ждать противника. Александр, дав своим воинам три дня отдыха, подошел к месту битвы на рассвете, но вместо того, чтобы завязать сражение, повел свои фаланги в обход левого крыла персидских войск. Видя, что греки обходят его боевые порядки и могут ударить с тыла, Дарий послал скифов остановить их. Тогда Александр со своей гвардией устремился в брешь в боевых порядках персов, которая образовалась после ухода скифской конницы, и направил своего коня прямо на ставку «царя царей». Перепуганный Дарий бежал с поля боя, а за ним разбежалось и его войско.

В действиях Александра Македонского мы можем видеть все основные компоненты стратегической концепции Сунь-цзы: продуманный выбор времени битвы, избегание конфронтации при сохранении за собой инициативы, ставка на необычный маневр, который вынуждает противника создать «пустоту» в своей позиции, и быстрый выпад, нацеленный на стратегически важную точку в стане неприятеля. Подобная схема действий, как признавал сам Сюнь-цзы, не обязательно должна заканчиваться решающей схваткой. Стратегия Кутузова в войне с Наполеоном служит самым известным примером того, как можно победить в войне, ни разу не одержав решительной победы. Порой – и даже чаще, чем думают, – не проиграть означает выиграть.

Предмет стратегии – непрерывно меняющаяся конфигурация сил, которую невозможно свести к формулам и правилам. Никакая статистика не объяснит, почему войско Дария, имея 30-кратное превосходство в силе, было полностью разгромлено (нечто подобное случалось и в китайской истории) или почему видимая пассивность обороняющегося войска внезапно сменяется стремительным ударом. Что же касается причины поражения персов, то она, совершенно очевидно, состоит в пассивности их позиции, отсутствие инициативы и, наконец, трусости командующего.

Познание соотношения сил или того, что в Китае называли условием властвования (цюань), требует превзойти одномерность формального анализа и перейти к системной оценке действительности. Стратегия – это не просто действие, а действие с «двойным дном», включающее в себя свою противоположность, как бы «противотечение». Взаимное соответствие воздействия и отклика, «следования» и «утверждения» создают стратегическое преимущество, которое связано с принципиальной двусмысленностью каждого маневра: все видимые «формы» войска равно реальны и нереальны, каждое действие может оказаться и подлинным и ложным.

Поучительное описание стратегии китайского образца мы находим в рассказе об искусном поваре из 3-й главы книги «Чжуан-цзы». Здесь языком конкретных образов – как это делает и Сунь-цзы – обозначены все основные элементы стратегического действия. Мясник-виртуоз достиг подлинного знания стратега: он воспитал в себе необыкновенную чувствительность, благодаря которой способен превзойти мир вещей («уже не видит туши быка») и вообще не полагается на чувственное восприятие, но «дает претвориться одухотворенному желанию в себе» – этому вестнику вечнопреемственности одухотворенной жизни. Он постиг секрет микровосприятия и поэтому ничему не противопоставляет себя, вообще не имеет для себя ничего «представленного», а живет чистой практикой, живым взаимодействием с миром: он способен «духовным осязанием» вникать во все тонкости строения разделываемой туши, ее, как сказано в оригинале, «небесный принцип». Последнее понятие не несет у Чжуан-цзы, равно как и основные понятия стратегии у Сунь-цзы, метафизического смысла, оно неотделимо от предметности практики. Сам бык предстает как бы в двух видах: собственно физическая туша (она относится к плану макрообразов) и непостижимо-утонченная завязь ее «небесного устроения» (уровень микровосприятий). Примечательно, что комментаторы толкуют отрешенность мясника от чувственного восприятия как «отступление», «отход» от данных чувств и рассудка.[28] Мы имеем дело, по сути, с психологическим коррелятом того «уступления», которое создает пространство стратегического резонанса или, другими словами, виртуальное пространство чистой событийности. Правда, как мы тут же узнаем, в событийности нет субъекта и объекта, «того» и «другого»: нож мясника, который «не имеет толщины», беспрепятственно входит в полости внутри туши, а «когда не имеющее толщины вводишь в полое место, ножу с избытком есть место, где погулять».

Далее в рассказе говорится о решающем ударе, который требует особенной сосредоточенности, или сверхчувствительности духа, а сам остается неуловим для постороннего взора: в одно мгновение туша распадается, «словно ком земли рушится на землю». Последний образ напоминает о том, что событийность есть всеединство рассредоточенности, которое проявляет себя в некоем бесконечно сложном ритме музыкальных соответствий бытия (повар, добавляет Чжуан-цзы, рассекает тушу так, словно танцует под музыку). Мяснику его работа приносит истинное удовлетворение, а бык, по утверждению одного из китайских комментаторов, даже не замечает, как его разделывают, и не выказывает никаких признаков неудовольствия – ведь он рассеивается в поле «пустоты» в соответствии с его «небесным устроением». Поразительно, но работа чудесного мясника служит для Чжуан-цзы иллюстрацией его идеала «вскармливания жизни», и на то есть свои основания: разъятая «без сучка и задоринки» бычья туша освобождается от своего индивидуально-ограниченного существования и возвращается к совершенной полноте бытия – истинному прообразу жизни. Истинный мастер разрешает все формы, выявляя полноту их жизненных свойств. Истинное знание неотделимо от неизбывности духовного желания и нежности мимолетного прикосновения – этих самых чистых форм аффекта.

Рассказ Чжуан-цзы хорошо иллюстрирует тот путь, которым у Сунь-цзы должен идти стратег, желающий стяжать высшую мудрость. Конечно, в реальной жизни все обстоит сложнее, и противник на войне – не пассивный и покорный бык. Тем не менее даосский философ смог на удивление точно и живо изложить в своем роде универсальную и даже, в сущности, единственно возможную схему эффективной стратегии. Тот, кто будет твердо держаться этой схемы, с гордостью заявляет Сунь-цзы, обязательно добьется победы. Вопрос только в том, хватит ли у полководца воли и терпения развить в себе чувствование микровосприятий, проникнуть духом в последние глубины опыта и стяжать интуицию событийности мира. Мясник в рассказе Чжуан-цзы говорит о себе, что он «любит Путь, а это выше простого мастерства». Чтобы постичь секрет беспроигрышной стратегии, нужно проникнуться безграничным доверием к вечно отсутствующей реальности. Для этого тоже нужен особый талант.

Музыкальная метафора в притче Чжуан-цзы заслуживает особенного внимания. Ритм есть самый верный признак событийности, составляющей саму природу жизни. Он не принадлежит ни идеальному, ни физическому миру, но преобразует одно в другое, связывая несвязуемое, открывая сознание неисповедимой бездне превращений. Истинный героизм китайского стратега не проявляется на поле брани. Он сокрыт в глубине его сердца. Это мужество предстояния перед несотворенным зиянием бытия. Чжуан-цзы прав:

Малый страх делает осмотрительным.

Великий страх делает свободным.

* * *

Множество признаков указывает на то, что наследие Сунь-цзы приобретает необыкновенную актуальность в современном мире: огромная популярность самой книги, быстро растущее значение так называемых «тотальной» и «информационной» войн, где исход противостояния должен быть предрешен до начала боевых действий, успешное применение принципов Сунь-цзы в менеджменте и предпринимательстве. Все это стало неотъемлемой частью современной жизни. Очень может быть даже, что в условиях анархии, сопутствующей информационной, или постмодернистской, цивилизации, война вообще становится бессмысленной или даже невозможной.[29] Это обстоятельство лишь с еще большей ясностью раскрывает глубинный смысл войны как способа сохранения жизненной целостности существования и, следовательно, как духовного испытания. Если человечество приходит к пониманию того, что боевые действия становятся ненужными, то не менее важно осознать и то, что главное условие победы в соответствии с идеальной стратегией, предлагаемой Сунь-цзы, – это духовные качества победителя.

Сунь-цзы

Военный канон Китая: происхождение и авторство

Трактат «Сунь-цзы», авторство которого традиционно приписывается полководцу Сунь У, с древности почитался в Китае как лучший свод, summum bonum военной мудрости. Подобная оценка предполагает, помимо прочего, что эта книга предназначается для чтения не легкого и поверхностного, а, как раньше говорили, медленного, вдумчивого. Это книга, предназначенная для заучивания наизусть, почти впитывания ее в себя до последнего слова или, если можно так выразиться, вчитывания в нее ради интуитивного постижения главного принципа ведения войны, который обеспечивает полноту и системное единство военной стратегии. Ибо «канон» в Китае – как и в каждой культурной традиции – есть, в конечном счете, литературный образ творческого изобилия самой жизни. Он не содержит отвлеченных доказательств и логической системы понятий, ибо не сводит полноту опыта к умозрительным истинам. Он учит внутреннему знанию, которое дает целостное постижение вещей и правильную ориентацию в мировом потоке событий. Он не излагает, а направляет; не сообщает о реальности, а приобщает к ней.

Сунь У известен в предании как победоносный полководец южного царства У, которое находилось в нижнем течении Янцзы. Впрочем, если считать, как было принято в Китае, скрытность первой добродетелью стратега, Сунь У и в этом отношении продемонстрировал недюжинный талант: в исторических документах его времени о его личности и жизни не сохранилось никаких свидетельств. Первые надежные сообщения о Сунь У появляются примерно спустя полтора столетия после его предполагаемых ратных подвигов. Самое имя Сунь-цзы чуть ли не впервые выплывает в его биографии, составленной в I в. до н. э. историком Сыма Цянем. Есть и другие источники: беллетризованные повествования о жизни Сунь У в царстве У, генеалогия его рода. Но все они появились много позже даже жизнеописания Сыма Цяня. Даже самое имя Сунь У (букв. «Воинственный») какое-то подозрительно «говорящее», не столько личное имя, сколько прозвище, данное постфактум.

Самый ранний дошедший до нас текст его трактата тоже относится к довольно позднему времени: он был отпечатан традиционным для Китая ксилографическим способом (т. е. с деревянных досок) в 1080 г.

Но в 1972 г. в местечке Иньцюэшань пров. Шаньдун в захоронении, датируемым археологами периодом 140–118 гг. до н. э., был найден записанный на бамбуковых дощечках экземпляр трактата Сунь-цзы вместе с некоторыми неизвестными ранее текстами, ему приписываемыми. Было там и жизнеописание Сунь У, которое оказалось очень близким версии Сыма Цяня, но содержало некоторые неизвестные прежде подробности.

Если верить Сыма Цяню (мнение историографа можно подкрепить рядом других литературных свидетельств древности), Сунь У по происхождению был северянином – уроженцем царства Ци, занимавшего территорию современной провинции Шаньдун. Предание гласит, что он был потомком наследника престола в небольшом уделе Чэнь. В 672 году до н. э. этот принц вследствие дворцовых интриг был вынужден покинуть родину и получил в Ци должность надзирателя за общественными работами. В Ци этот род носил фамилию Тянь. Праправнук опального принца, Тянь Шу, прославился в войне с южным царством Чу – давним соперником Ци – и за это в 532 гэ до н. э. получил от государя удел и фамилию Сунь. Сунь У был внуком Тянь Шу и сыном советника государя, но его семья, как часто бывало в древнем Китае, быстро утратила политическое влияние. Во всяком случае, согласно некоторым известиям, в молодости Сунь У «жил в уединении вдали от мира, и люди не знали о его талантах». Зрелые годы жизни Сунь У приходятся на последние десятилетия VI века до н. э., и это означает, что он был на несколько лет моложе знаменитого ученого и учителя нравственности Конфуция.

Уже совершеннолетним Сунь У переселился в царство У и, как легко предположить – не по своей воле. Политическая обстановка внутри царств в то время была крайне неустойчивой. Многие царствующие семейства утратили реальную власть, а правящая верхушка погрязла в интригах, усобицах и мятежах. Политических изгнанников можно было встретить всюду. В 523 г. в Ци вспыхнула очередная смута, в которую был вовлечен и близкий Суням род Тянь. Многие исследователи считают именно это событие поводом для отъезда Сунь У. Согласно другому мнению, отъезд Сунь У относится к 518 г. до н. э., когда попал в опалу и умер его дед, который, возможно, приложил руку к составлению военного трактата «Сыма фа». Переселение молодого циского аристократа в полудикое У многим кажется странным. Но примечательно, что в результате «мятежа четырех кланов», случившегося в царстве Ци в 545 году, первый советник циского правителя Цин Фэн бежал именно в У. Означает ли это, что Сунь У был как-то связан с Цин Фэном и предпочел личную преданность патрону кровным узам, поскольку его родичи находились в рядах мятежников? Этого мы, наверное, никогда не узнаем. Но эта догадка вполне соответствует характеру и образу жизни Сунь У – представителю нарождавшегося поколения независимых ученых, превыше верности родне и даже правителю царства ставивших верность нравственным принципам.

На новом месте Сунь У по-прежнему жил скрытно. Возможно, именно тогда он составил свою знаменитую «книгу в 13 главах» (это количество глав его трактат насчитывает и в традиционной версии, и в списке, обнаруженном в Иньцюэшане). Ему было тогда всего лишь около тридцати лет – возраст, казалось бы, слишком юный для написания канонического труда. Но у гениев свои счеты с жизнью. Трактат молодого стратега в самом деле получился настолько философичным, что уже в Средневековье появилось мнение, что он написан кабинетным ученым, не имевшим военного опыта. Уже упоминавшийся Е Ши весьма нелицеприятно назвал Сунь У «любителем рассуждать и указывать, а дело не знающим».

Между тем в У произошли события, круто изменившие судьбу талантливого переселенца с Севера. В 515 году наследный принц У по имени Хэлюй (это имя по-разному записано в разных источниках и, кажется, выдает некитайское происхождение его обладателя) захватил престол. Молодой, честолюбивый правитель задумал начать войну против соседнего царства Чу, и его советник У Цзысюй – сам знаменитый полководец и переселенец из соседнего царства Чу – рекомендовал пришельца своему господину в качестве возможного кандидата на должность главнокомандующего царским войском. Хэлюй стал встречаться с беглецом из Ци и беседовать с ним о военных делах. В списке книги «Сунь-цзы» из Иньцюэшаня содержатся записи этих бесед. В них, между прочим, сообщается, что Хэлюй посещал «постоялый двор Суней», а сам Сунь У называет себя «чужеземным подданным». Судя по этим записям, Хэлюй, не слишком доверяя полководческому таланту Сунь У, все уговаривал его «разыграть военную потеху», а Сунь-цзы несколько покровительственно увещевал своего молодого царственного патрона: «Войну нельзя любить, а войско – орудие несчастья, оно предназначено для пользы, а не забавы». Тем не менее пришелец с севера утверждал, что его военные методы позволяют сделать отличное войско из кого угодно – знатных людей, простолюдинов и даже женщин. Тогда Хэлюй предложил Сунь У показать свои способности в деле, предложив ему продемонстрировать свое полководческое искусство на самом что ни на есть неблагодарном материале – наложницах из царского гарема. Сунь У согласился, но превратил потеху в серьезное действо, заставив принца дорого заплатить за свое легкомыслие.

Итак, Хэлюй велел привести из женских покоев дворца сто восемьдесят (по другим данным – все триста) красавиц. Когда эти «новобранцы» собрались в дворцовом зале, стратег приступил к делу: разделил своих «воинов» на два отряда, приказал им облачиться в боевые доспехи, поставил во главе обоих отрядов царских фавориток, а потом стал учить их пользоваться алебардой и выполнять команды.

– Знаете ли вы, где находится сердце, правая и левая рука и спина? – спросил он своих подчиненных.

– Да, знаем, – отвечали те.

– В таком случае, когда я приказываю: «Вперед!», идите туда, куда обращено сердце; когда я говорю: «Правая рука!», поворачивайтесь вправо; когда я говорю «Левая рука!», поворачивайтесь влево; когда я говорю «Спина!», идите назад.

Трижды повторив свои разъяснения, Сунь У велел ударить в барабан и скомандовал: «Вперед!» В ответ наложницы только засмеялись, прикрывая рты широкими рукавами своих шелковых халатов.

Сунь У снова объяснил смысл команд и приказал: «Налево!» Вместо того чтобы исполнить приказание, наложницы рассмеялись еще громче.

Сунь У охватил такой гнев, что у него «волосы встали дыбом».

– Если правила неясны, а приказы непонятны, это вина военачальника, – объявил он. – Но если они ясны, а не исполняются в соответствии с воинским уставом, это вина командиров. Какое же наказание, согласно воинскому уставу, положено для провинившихся?

– Отсечение головы! – ответил царский судья, наблюдавший за учениями.

Увидев, что дело приняло дурной оборот, царь поспешил вступиться за своих любимиц:

– Я уже убедился в том, что мой подданный умеет командовать войском. Без этих двух наложниц мне, единственному, и еда будет не в радость. Я желаю, чтобы их казнь была отменена!

– Ваш слуга получил высочайшее повеление быть главнокомандующим, а когда главнокомандующий находится при исполнении обязанностей, он не обязан повиноваться приказам государя! – ответил Сунь У и приказал палачу сделать свое дело.

Потом он назначил командирами отрядов следующих по рангу наложниц, снова выстроил свое войско в боевом порядке и стал отдавать приказания. На сей раз его приказы выполнялись четко и без единого звука. Тогда Сунь У отправил царю донесение: «Теперь войско в полном порядке. Прошу государя лично осмотреть его. Государь может использовать его, как ему заблагорассудится, даже послать хоть в огонь, хоть в воду».

Взбешенный правитель ответил сухо:

– Командующий может отбыть в свое жилище для отдыха. Я, единственный, не желаю проводить инспекцию.

– Государь любит только сидеть и разговаривать, а делать дело не желает, – с убийственной прямотой заметил в ответ Сунь У.

История о том, как Сунь У преподал легкомысленному государю жестокий, но по-своему и утонченный урок серьезного отношения к военному делу – единственный сохранившийся – или, лучше сказать, родившийся – в истории анекдот из жизни великого стратега. Отчасти он помогает понять, почему личность самого знаменитого знатока полеводческого искусства в Китае не слишком располагала к разговорам о забавных случаях из его военной карьеры и почему о ней вообще так мало известно.

К счастью, Хэлюй сумел оценить полководческий талант Сунь У и поручил ему возглавить военную кампанию против западного соседа У – могущественного царства Чу. История этой войны описана в довольно позднем сочинении, появившемся в I в. н. э. Сунь У достойно претворил на практике принципы своей стратегии. Он не стал опрометчиво бросаться на врага, долго выжидал благоприятный момент, а потом за короткий срок, имея под своим началом 30 тысяч воинов, сумел одержать пять побед подряд над двухсоттысячной армией Чу и захватить чускую столицу. Он также убил двух бывших военачальников У, перешедших на сторону Чу. Исторические хроники упоминают об этой блистательной кампании, хотя не сообщают, кто ею руководил. Позднее Сунь У разбил войска царства Юэ на юге, а на северном направлении нанес чувствительные поражения царствам Ци и Цзинь, снискав себе репутацию полководца, не имеющего равных в мире.

На этом сведения о жизни Сунь У обрываются. О его дальнейшей судьбе и смерти ничего не известно. Есть сведения, что он умер в опале и безвестности, а последовавшая вскоре гибель царства У стала в глазах многих возмездием за несправедливость, причиненную его лучшему слуге. Наконец, много позже появилась романтическая легенда о том, что Сунь У, как и подобает возвышенному мужу, оставил службу, раздал пожалованное ему золото простым людям и навсегда ушел в горы. Но известно, что могилу Сунь У в виде огромного холма в трех верстах от уской столицы можно было видеть еще в течение нескольких веков.

* * *

В литературных источниках почти нет сведений о ранней истории письменного наследия Сунь У. Правда, ученый Хань Фэй-цзы в III веке до н. э. заявлял, явно впадая в риторическое преувеличение, что «книги Сунь У хранятся в каждом доме, а состояние войск ухудшается с каждым днем». Полтора века спустя знаменитый историк древности Сыма Цянь отмечал, что «книга Сунь-цзы из 13 глав имеется у многих». Известно также, что несколько знаменитых полководцев древности были большими почитателями Сунь-цзы и применяли его «военные законы» на практике. Тем не менее на протяжении пяти столетий у главного военного канона Китая не было ни редакторов, ни комментаторов. Нет даже ссылок на него в других сочинениях (если не считать упоминания о нем в трактате «Вэй Ляо-цзы»), хотя в них попадаются скрытые цитаты из «Сунь-цзы». Причиной тому было, возможно, то обстоятельство, что обладатели сей сокровищницы военной мудрости предпочитали не распространяться о ее содержании. А может быть, на то есть и более глубокие причины, относящиеся к области метафизики культуры: на то он и канон, чтобы указывать на безусловную и неизъяснимую реальность жизни, предваряющую все понятия. Надо сказать, что многие важные сочинения в китайской традиции – тот же «Дао-Дэ цзин», например, – имеют именно такую ауру «виртуального существования»…

Впервые лишь историк I в. Бань Гу в библиографическом разделе своего труда «История династии Ранняя Хань» упоминает о сочинении «Военные законы Сунь-цзы в 82 главах с девятью свитками иллюстраций». В Китае еще и сегодня есть исследователи, которые полагают, что «книгу из 13 глав» Сунь У написал в молодости, а сборник из 82 глав с иллюстрациями был создан в период его второго уединения, незадолго до смерти. Предположение маловероятное. Скорее всего, мы имеем дело с плодом творчества нескольких поколений довольно усердных писателей. Известно, что упомянутые 82 главы включали в себя записи бесед Сунь У с правителем У, рисунки, изображающие боевое построение войска, и проч. Сунь У приписывается также – впрочем, едва ли обоснованно – авторство одного из математических трактатов древности.

О большой популярности личности Сунь-цзы (и, следовательно, его книги) свидетельствует находка в местечке Шансунь-цзячжай на северо-западной окраине Китая в могиле начала I в. н. э. текстов на военные темы, в которых часто фигурирует выражение: «Сунь-цзы сказал». Эти материалы в действительности не имеют отношения к трактату знаменитого полководца и приписываются ему вследствие его авторитета.

В начале III в. известный полководец и знаток военного дела Цао Цао (155–220) написал первый комментарий к книге Сунь У и предложил свою сводную редакцию ее текста, в котором за несколько веков «беспризорного» существования накопилось немало погрешностей и разночтений. В то время были и другие комментаторы «Сунь-цзы», но их произведения затерялись. Прошло еще четыре столетия, прежде чем у главного военного канона Китая появился новый толкователь – некий «господин Мэн» (история не сохранила даже его имени). Наконец, с эпохи династии Тан (VII–IX вв.) изучение и комментирование военного канона приняло регулярный характер. При этом комментаторы нового поколения могли только гадать о первоначальном облике книги. Биография великого стратега выглядела настолько анекдотичной, а происхождение его труда настолько таинственным, что со временем даже появились сомнения в том, что Сунь У был реальным лицом. Один из средневековых ученых (впрочем, больше известный как поэт), Ду Му, полагал даже, что именно Цао Цао свел книгу Сунь-цзы к тринадцати главам, исключив из нее большую часть текстов. Мнение Ду Му, как известно теперь, не соответствует действительности, но оно лишний раз показывает, что ученые средневекового Китая не имели никакого представления о ранней текстологической истории военного канона.

С конца I тысячелетия изучение и комментирование книги Сунь-цзы стали быстро продвигаться вперед. Вскоре появились и ее печатные издания. Наибольшей известностью пользуется текст, опубликованный в составе традиционных «семи военных канонов» (первое печатное издание – 1080 г.). Второе нормативное издание, которое, правда, лишь в последние два столетия получило широкое распространение, – это «Сунь-цзы с одиннадцатью комментаторами». (Фактически комментаторов в этой книге десять, но к ним по традиции добавляют еще составителя энциклопедии «Тун дянь» Ду Ю, включившего в свой труд всю книгу Сунь-цзы.) Самый ранний его экземпляр относится к XII в. Другой древнейший список «Сунь-цзы» имеется в энциклопедии X века «Тайпин юйлань», хотя качество этого текста, как и текста, вошедшего в энциклопедию «Тун дянь», значительно уступает двум изданиям, упомянутым выше. Фрагменты утерянных списков «Сунь-цзы» включены в собрание «Бэйтан шучао» (начало VII в.). Все эти версии изобилуют разночтениями. К счастью, подавляющее большинство из них носит скорее технический характер и не влияет на понимание текста.

Из позднейших изданий, содержащих подробные редакции «Сунь-цзы», отметим «Семь книг военных канонов с прямыми разъяснениями», которые опубликовал в конце XIV века ученый Лю Инь, и текстологический очерк о «Сунь-цзы» в военной энциклопедии «Описание военного снаряжения», составленной Мао Юаньси. Позднее появились и сводные редакции текста памятника. Большую работу по редактированию текста «Сунь-цзы» проделали также японские ученые. Появившиеся же за последние десятилетия издания «Сунь-цзы» исчисляются десятками, но лишь немногие из них имеют научную ценность.

Огромное значение для изучения военных канонов и военной стратегии древнего Китая имеют тексты из погребения некоего чиновника Раннеханьской династии в Иньцюэшане (на территории современной провинции Шаньдун). Они включают в себя списки двух военных трактатов: «Военных законов Сунь-цзы» и утерянных еще в древности «Военных законов Сунь Биня». Обе книги представляют собой связки бамбуковых планок и серьезно повреждены временем. В трактате Сунь-цзы, например, поддается прочтению не более трети его объема. Тем не менее сохранившиеся фрагменты позволяют с уверенностью утверждать, что уже в древности основной корпус книги состоял именно из 13 глав и что ее существующий текст очень точно, даже на удивление точно, воспроизводит его первоначальный вид. Разумеется, имеется и немало расхождений с традиционной версией. Так, в иньцюэшаньском списке книга разделена на две части («связки»), что не лишено смысла, поскольку первые шесть глава трактата посвящены общим вопросам стратегии и теории войны, тогда как вторая его половина (точнее гл. 7–11) в большей степени касается вопросов военной тактики. Порядок глав тоже отчасти не совпадает с традиционным. Вновь найденные тексты заметно отличаются от традиционной версии и в лексическом отношении: они написаны более простым и лапидарным языком, и этот стиль дает немало пищи для размышлений над смыслом чеканных изречений военного канона. Но главное, в целом ряде случаев они предлагают более логичные формулировки. Многие китайские исследователи считают наиболее аутентичной именно эту версию «Сунь-цзы». Среди западных переводчиков решительное предпочтение ей отдают Р. Эймс и переводчики группы Денма. Предлагаемый здесь перевод также в максимальной степени учитывает особенности иньцюэшаньского списка. Отметим, что вновь найденный список трактата в целом ближе его версиям, вошедшим в средневековые энциклопедии. Это означает, что он имел хождение еще и в раннесредневековую эпоху и лишь позднее был окончательно вытеснен печатными изданиями трактата.

В том же захоронении были обнаружены еще несколько неизвестных текстов, которые в древности входили в корпус «Военных законов Сунь-цзы». Лучше всего среди них сохранились записи бесед Сунь У с правителем У, но они большей частью касаются взглядов Сунь-цзы на государственное управление.

Надо признать, однако, что тексты из погребения в Иньцюэшане, проливая новый свет на обстоятельства жизни Сунь У и смысл приписываемого ему трактата, мало помогают прояснению ранней истории военного канона. Ряд признаков указывает на то, что они были записаны сравнительно поздно – спустя примерно двести лет после смерти Сунь У. Но когда появился их прототип?

В современной литературе существуют три точки зрения по вопросу о времени происхождения трактата «Сунь-цзы». Согласно одной из них, книгу следует датировать рубежом VI–V веков до н. э. Согласно другой точке зрения, трактат сложился в основном во второй половине V века до н. э. Наконец, большинство исследователей, особенно на Западе, полагает, что текст «Сунь-цзы» появился не ранее середины IV века до н. э. Это не означает, конечно, что его основные положения не могут восходить к более раннему времени или даже непосредственно к Сунь У. Наконец, не нужно забывать, что сам Сунь У был наследником многовековой традиции военного искусства, и основные принципы его стратегии тесно связаны с жизненными и мировоззренческими основами всей китайской цивилизации.

Надо сказать, что участники дискуссий об авторстве и времени создания трактата «Сунь-цзы» пользуются очень ограниченным набором аргументов и притом косвенного характера. Сторонники более позднего происхождения трактата указывают, что во времена Сунь У еще не были известны авторские книги и что упоминаемая в трактате численность войска выглядит слишком большой для времен Сунь У. Правда, долго бывшая в ходу ссылка на упоминание в книге арбалетов теперь должна быть изъята из этого списка анахронизмов: установлено, что арбалеты уже были известны во времена Сунь У. Со своей стороны сторонники традиционной версии авторства трактата указывают на отсутствие в нем упоминаний о коннице и осаде крепостей, зато в нем есть свидетельства хорошей осведомленности автора о природных условиях и нравах царства У.

Находки обширного корпуса текстов по военному делу в Иньцюэшане дали новый импульс спорам об авторстве «Сунь-цзы». Оказалось, что на бамбуковых дощечках из древней могилы был записан трактат полководца Сунь Бина, утерянный еще в годы гибели ханьской империи на рубеже II–III вв. Сунь Бинь – личность вполне историческая. Он жил в IV в. до н. э., был советником главнокомандующего армии Ци и провел несколько блестящих военных операций. Сыма Цянь поместил биографию Сунь Биня вслед за Сунь У, отметив, что оба великих военачальника принадлежали к одному роду. Замечание Сыма Цяня неожиданно нашло подтверждение во вновь найденных текстах. В одном сильно поврежденном месте трактата Сунь Биня расшифрован такой фрагмент: «…разъяснил это в царствах У и Юэ, поведал об этом в царстве Ци». Это значит: «Тот, кто знает путь рода Сунь, должен объединить Небо и Землю. Род Сунь…» Очевидно, что автор этого суждения, как Сыма Цянь после него, видел в Сунь У и Сунь Бине представителей единой и притом лучшей, наиболее полной традиции военного искусства. Тем не менее библиографы эпохи Сыма Цяня четко различали Сунь У и Сунь Биня, называя их соответственно «Сунь-цзы из У» и «Сунь-цзы из Ци».

Иньцюэшаньские находки получили очень разные оценки в литературе. Одни исследователи увидели в них ясное доказательство того, что Сунь У и Сунь Бинь – разные исторические лица. Другие, наоборот, нашли в них новые аргументы в пользу появившейся еще в старом Китае точке зрения, согласно которой действительным автором трактата «Сунь-цзы» был Сунь Бинь. Этот взгляд представлен, например, в «истории китайской философии» под редакцией Жэнь Цзиюя. Наиболее подробно он обоснован китайским ученым Гао Юцянем и автором новейшего английского перевода «Сунь-цзы» В. Мэйром. Правда, оба исследователя пытаются обосновать свою догадку опять-таки чисто косвенными и большей частью второстепенными аргументами. Их главный довод скорее психологического свойства: последователи Сунь Биня приписали никогда не существовавшему Сунь У лучшую часть наследия их учителя потому, что Сунь Бинь имел позорное увечье, носил клеймо преступника и, кажется, бесславно окончил свои дни. На это легко возразить, что безвестность и несчастная судьба талантливого человека не мешала древним китайцам считать его автором великого произведения. Даосский философ Чжуан-цзы, младший современник Сунь Биня, даже восхвалял полученное в наказание увечье как метку мудрости. Саму гибель царств У и Ци молва объясняла воздаянием за обиды, причиненные великим полководцам. Кроме того, аргумент «от психологии» противоречит прочим доводам Гао Юцяня и В. Мэйра, которые утверждают, что везде, где в древней литературе упоминается Сунь-цзы, речь идет именно о Сунь Бине, и, следовательно, Сунь Бинь пользовался широкой популярностью и даже славой. Наконец, остается непонятным, почему привлекательным двойником Сунь Биня был выбран полностью вымышленный и, если верить Гао Юцяню и В. Мэйру, никому не известный Сунь У. Для такого отождествления должно было иметься хотя бы устное предание, а для подобного предания в очень чувствительном к истории китайском обществе должно было иметься историческое основание.

Мнение В. Мэйра и Гао Юцяня остается не более чем гипотезой. Из этого не следует, конечно, что обязательно правы многочисленные в Китае исследователи, полностью принимающие традиционную версию и находящие все новые доводы в ее пользу вплоть до заявлений о том, что полководческий талант Сунь-цзы более всего соответствовал нравам жителей У с их воинственностью и склонностью к разного рода хитростям.

Для того чтобы вынести окончательное суждение по проблеме авторства «Сунь-цзы», наука должна разработать гораздо более тонкие критерии оценки лексических и стилистических особенностей древних письменных памятников Китая и иметь более ясные представления о культурной основаниях этих произведений. Такому пониманию серьезно мешают современные представления об авторстве и судьбе книг. Совершенно непродуктивно, например, рассматривать классические сочинения древнего Китая как собрание текстов индивидуальных авторов. Древнейшие книги Китая представляли собой «связки» (пянь) деревянных планок, не имевших ни автора, ни заглавия. Тексты, записывавшиеся на этих планках, постоянно видоизменялись, к уже имеющимся планкам прибавлялись новые, и сами связки комбинировались по-разному. Древнекитайская «книга» была, таким образом, в полном смысле памятником предания, и притом не отдельного лица, а целой школы (что не мешало приписывать авторство всех текстов предания ее основоположнику как олицетворению ее самобытного духа). Предание задавало самое направление мыслей отдельных авторов, которые запечатлевали «на бамбуке и шелке» не столько ход рассуждений, сколько самое побуждение писать, сам импульс к размышлению, обладающий известной смысловой завершенностью, несущий в себе определенную диалектику понятий, динамизм жизненного опыта. По той же причине мы имеем дело не столько с собранием высказываний отдельных личностей, сколько плодом очень цельной и в своем роде последовательной интуиции, которая как бы спонтанно раскрывается с течением времени, обнажая разные пласты и измерения захваченного ею или, по крайней мере, ориентированного на нее мировоззрения. В таком случае то, что с виду кажется сбивчивым и противоречивым изложением (на что часто сетуют западные переводчики китайских канонических книг), может оказаться в своем роде образцом систематического единства. Более всего в «Сунь-цзы» поражает именно внутреннее единство породившего эту книгу опыта – единство, которое даже не нуждается в поверхностной связности изложения (в древнекитайской словесности, пожалуй, недостижимого), но выражается в череде отточенных, как бы начиненных динамизмом самой жизни афоризмов. Такой стиль несет на себе печать гениальной, но сверхиндивидуальной личности, прорастающей сквозь череду поколений как живое, безошибочно узнаваемое предание. Именно так, как мы уже знаем, относились к наследию Сунь-цзы его восприемники в древнем Китае.

Ясно, что предание школы не является хаотическим собранием текстов. Как правило, оно структурировано по образцу кланового генеалогического древа, где различаются ствол прямого наследования и боковые ветви. Аналогичным образом, в текстах школы различались «внутренние» главы, прямо указывавшие на главный принцип («путь») человеческой практики, и главы «внешние», вторичные, композиционно примыкавшие к отдельным текстам основного ядра традиции, а по смыслу – иллюстрирующие отдельные положения ядра традиции. В Иньцюэшаньских текстах, напомним, говорится о «пути рода Суней». Те же иньцюэшаньские находки наглядно продемонстрировали разделение текстов «Сунь-цзы» на две части: основной корпус трактата из 13 глав и несколько явно вторичных дополнительных глав, развивающих темы основного свода. Находки же в Ганьсу показали, что содержание этих вторичных материалов может иметь очень отдаленное отношение к действительным сюжетам основного трактата.

Известно, что в первые столетия н. э. имели хождение версии «Сунь-цзы» из трех разделов, но впоследствии дополнительные разделы были отсечены от основного собрания текстов как неаутентичные, после чего они затерялись. Разделение «внутренней» части и вторичных наслоений – важнейший момент в становлении любой древней книги и традиции как таковой. Большой смелости от редактора в данном случае не требовалось: как правило, его решение основывалось на уже сложившемся формате книги.

Как видим, традиционная оценка текста в Китае определялась довольно строгими познавательными критериями. В силу того, что канон выражает некое глубинное прозрение, всегда предстающее чем-то иным (согласно смыслу этого слова одновременно единым и другим), т. е. он представляет, так сказать, инаковость каждого взгляда, в нем сосуществуют и перетекают друг в друга разные перспективы видения. Афоризмы Сунь-цзы – настоящие перлы такой «диалектики».

Отсюда проистекает столь характерная для древнекитайской словесности и неизвестная на Западе слитность действительного и фантастического, истории и мифа, склонность древнекитайских авторов к иносказанию и афористической недоговоренности, сведению события к анекдоту, т. е. выявлению предела всякого видения и одновременно стиля. В литературном отношении канон есть самоустраняющаяся форма: он указывает на то, что есть, когда этого нет. Оттого же в древнекитайской словесности нет ничего реальнее фантастики и фантастичнее реальности. Вот так мир в момент озарения, необыкновенной ясности сознания, порожденного, помимо прочего и даже чаще всего, смертельной опасностью, т. е. сутью войны, предстает перед нами в ином и даже невероятном свете. Надо помнить, что в традиции мы имеем дело не с описанием фактов, а с самосвидетельствованием сознания. Долговечен не факт сам по себе и даже не мир в его цельности, а устремленность к инобытию, связь миров.

* * *

Новый перевод «Военных законов Сунь-цзы» сделан с учетом новейших данных текстологической работы над «Сунь-цзы». Учтены параллельные версии памятника, включенные в средневековые энциклопедии и, разумеется, его ханьский список (последний, кстати сказать, обнаруживает большее сходство со списками, представленными в энциклопедиях). Примечания к переводу достаточно подробны для того, чтобы читатель смог составить представление об основных проблемах текстологической критики трактата и точки зрения самого переводчика. Едва ли есть необходимость раскрывать в этих примечаниях все детали переводческой работы. Автор счел возможным ограничиться указанием на существенные разночтения и спорные вопросы интерпретации. В ряде мест приведены дополнительные материалы, расширяющие наши знания о взглядах Сунь-цзы на военное искусство.

Вместе с текстом памятника в этом издании впервые в нашей стране приводятся и пространные выдержки из традиционных «десяти комментариев» к нему, так что читатель может составить представление о восприятии «Сунь-цзы» в китайской традиции и о месте, которое этот военный канон занимал в истории китайской мысли и культуры.

Как уже говорилось, первым в ряду классических комментаторов «Сунь-цзы» стоит Цао Цао, мнения которого, выраженные в лаконичных, но тщательно продуманных фразах, приобрели статус образцовых и оказали решающее влияние на формирование всей комментаторской традиции. Хронологически вторым после Цао Цао комментатором был ученый из южнокитайского царства Лян (VI в.), известный под именем «господин Мэн». Современниками династии Тан (VII–IX вв.) были следующие комментаторы:

Ли Цюань (середина VIII в.), известный знаток военного дела, автор нескольких сочинений по вопросам военной стратегии и тактики. Ли Цюань увлекался даосскими тайнами бессмертия и, в конце концов, оставил общество ради отшельнической жизни в горах.

Ду Му (803–852) больше прославился как лирический поэт, что не мешало ему живо интересоваться военной историей. Смысл учения Сунь-цзы он резюмировал в следующих словах: «Претворяй человечность и справедливость, но применяй без стеснения хитрость и сметку».

Чэнь Хао был младшим современником Ду Му и решился составить свой комментарий к «Сунь-цзы» потому, что счел пояснения Цао Цао слишком краткими и туманными. Он часто, но не всегда обоснованно критикует мнения Ду Му.

Последний и наименее влиятельный из танских комментаторов – малоизвестный ученый Цзя Линь.

К эпохе династии Сун (X–XIII вв.) относятся комментарии следующих авторов: Мэй Яочэня (1002–1060), который был, подобно Ду Му, знаменитым поэтом; Ван Си, чьи суждения отличаются особенной оригинальностью; Хэ Янъси, или «господина Хэ», и Чжан Юя (XIII в.). Комментарии последнего, в большинстве случаев, разъясняют и развивают суждения самого авторитетного толкователя Сунь-цзы – Цао Цао.

Поскольку мнения комментаторов часто совпадают и нередко весьма многословны, они приводятся выборочно, причем критерии их отбора не всегда одинаковы: в одних случаях они призваны дать представление об общепринятом взгляде, в других, напротив, указывают на те или иные оригинальные трактовки традиционных понятий и тем. Приводятся и отдельные суждения ученых минской эпохи, живших в XVI веке: Хэ Шоуфа, Ван Янмина, Чжан Цзюйчжэна. Всего же к настоящему времени в Китае существует более двухсот комментариев к «Сунь-цзы».

В эпоху Средневековья военный канон Сунь-цзы был переведен на тангутский и маньчжурский языки. Он также приобрел большую популярность в Корее и особенно в Японии, где ему посвятили подробные комментарии ряд известных ученых и государственных деятелей.

Изучение «Сунь-цзы» приобрело особенно широкий размах в последнее десятилетия, когда в нем увидели наконец гениальный памятник военной стратегии, а немного позднее – превосходное руководство для современных менеджеров и предпринимателей. В последние годы появились капитальные исследования трактата, которые, кажется, исчерпали все возможности его текстологической критики на сегодняшний день. Особенную ценность представляют работы группы исследователей, издавших серию «Сокровищница китайской военной мысли», а также Ян Бинъаня, Вэй Жулиня, Ню Сяньчжуна, У Жунцзе, Хуан Пуминя, Ли Лина, Ван Чжэнсяна, Хуан Куя, Хэ Синя, Гао Юцяня, японского переводчика Ю. Асано и др.

Интересно, что «Сунь-цзы» очень рано стал известен в Европе: еще в 1772 году появился французский перевод трактата, выполненный миссионером-иезуитом Амио. Эту книгу, кстати сказать, внимательно изучал Наполеон. Правда, в эпоху колониальных захватов неоспоримое военное превосходство Запада не способствовало изучению китайской военной доктрины европейцами. Лишь в 1905 году в Токио вышел первый, основанный на японских источниках и очень несовершенный английский перевод трактата «Сунь-цзы», принадлежавший Э. Калтропу. Спустя пять лет вышел в свет еще один английский – на сей раз вполне добротный – перевод Л. Джайлса, который стал на несколько десятилетий образцовым. Только после того как в Китае победили коммунисты, с успехом применявшие на практике максимы древнекитайского стратега, интерес к «Сунь-цзы» на Западе резко возрос. Находка ханьского списка книги и широкое применение идей Сунь-цзы в практике современного менеджмента в Китае, Корее и Японии еще больше подстегнули этот интерес. Последнее десятилетие ознаменовалось появлением целого ряда более совершенных английских и французских переводов трактата. Один из новейших французских переводов, принадлежащий Ж. Леви, содержит выдержки из традиционных комментариев к «Сунь-цзы» и других классических текстов по вопросам стратегии. Новый этап понимания и оценки военного канона Китая представляют его новейшие английские переводы Р. Сойера, Р. Эймса, В. Мэйра, а также коллектива ученых, именующих себя «группой Денма».

В 1950 году появилось русское издание «Сунь-цзы» в переводе академика Н. И. Конрада. Этот перевод снабжен пространными комментариями, по большей части не выходящими за рамки пересказа оригинала. Оригинальным понятиям Сунь-цзы и природе его стратегии в ее системном единстве внимания в них уделено явно недостаточно.

Переводчик пользовался следующими изданиями трактата «Сунь-цзы»:

Ван Чжэнсян. Редакция списка тринадцати глав «Сунь-цзы») на бамбуковых планках (Сунь-цзы шисаньпянь чжуцзянь бэнь цзяоли), Пекин, 2009. Подробное текстологическое исследование вновь открытого ханьского текста «Сунь-цзы» с привлечением других маргинальных версий памятника. Автор стремится доказать превосходство ханьского текста над традиционным вариантом.

Военные законы Сунь-цзы с десятью комментариями (Шицзя чжу сунь-цзы бинфа) – Чжунхуа биншу баоку (Сокровищница военных книг Китая), гл. ред. Лао Гэнь. Т. 1. Пекин, 1999. Данное издание включает в себя переложение на современный китайский язык текста «Сунь-цзы» и всех комментариев к нему. К сожалению, качество примечаний и переложения не всегда удовлетворительно.

Военные законы Сунь-цзы со сводом комментариев (Сунь-цзы бинфа цзичжу), под ред. Хуан Пумина и Чжао Хайцзюня. Чанша, 2002.

Вэй Жулинь. Сунь-цзы с новыми комментариями и разъяснениями. (Сунь-цзы цзинь-чжу цзиньи). Тайбэй, 1984. Наиболее популярная в современном Тайване публикация «Сунь-цзы» с подробной редакцией текста.

Иньцюэшань ханьму чжуцзянь. Сунь-цзы бинфа. Бамбуковые дощечки из ханьской могилы в Иньцюэшане. «Военные законы Сунь-цзы». Пекин, 1985. Публикация текста «Сунь-цзы» из Иньцюэшаньского захоронения.

Ли Лин. Сунь-цзы и чжу («Сунь-цзы» с разъяснениями и комментариями). Гонконг, 2010.

Ли Юйжи. Исследование военных законов Сунь-цзы (Сунь-цзы бинфа яньцзю). Тайбэй, 1990.

Лю Инь. Прямые разъяснения семи книг военного канона (Уцзин цишу чжицзе). Тайбэй, 1959.

Люй Юаньлинь. Сунь-цзы в новой редакции и с разъяснениями (Сунь-цзы синь цзяо цзе). Тайбэй, 1988. Автор предлагает новую композицию памятника с учетом вновь найденных материалов.

Словарь военных законов Сунь-цзы (Сунь-цзы бинфа цыдянь). Ухань, 1994.

Сунь-цзы бинфа (Военные законы «Сунь-цзы»). Ред. Сюй Ю. Тайбэй, б. г.

«Сунь-цзы» в сводной редакции (Сунь-цзы цзи цзяо). Сост. Ян Цзяло. Тайбэй, б. г.

Сюй Вэньчжи. «Сунь-цзы» в новой редакции (Синьбянь Сунь-цзы). Тайбэй, 2000. Книга содержит подробнейшую редакцию книги «Сунь-цзы» и исследование содержащегося в ней мировоззрения.

Сюй Цзинжэнь. Постижение тонкостей «Сунь-цзы» (Сунь-цзы тань вэй). Тайбэй, 2000.

У Жэньцзе. «Сунь-цзы». Книга для чтения с новыми разъяснениями (Синьи Сунь-цзы дубэнь). Тайбэй, 1996. Книга содержит подробные текстологические пояснения и полный свод текстов «Сунь-цзы» из погребения ханьской эпохи.

У Цзюлун. «Сунь-цзы» с редакцией текста и пояснениями (Сунь-цзы цзяоши). Пекин, 1990.

Хуан Куй. Руководство по чтению военных законов Сунь-цзы. Серия «Большой лекторий по отечественной учености». (Госюэ дацзянтан. Сунь-цзы бинфа даоду), Пекин, 2008. «Сунь-цзы» с текстологическими примечаниями и комментариями. Содержит публикацию вновь найденного списка трактата.

Хуан Пуминь. Пояснения к чтению «Военных законов Сунь-цзы» (Сунь-цзы бинфа» цзеду). Пекин, 2009. Публикация «Сунь-цзы» с подробными текстологическими пояснениями, учитывающими находки в Иньцюэшане.

Хэ Синь. Новые разыскания о «Военных законах Сунь-цзы» («Сунь-цзы бинфа» синькао). Пекин, 2008.

Цяньно Юйи (Асано Юити). Жизнеописание Сунь-цзы (Сунь-цзы чжуань). Тайбэй, 1989.

Чжан Сянжун. Разъяснения к чтению «Военных законов Сунь-цзы» («Сунь-цзы бинфа» цзе ду). Гуйчжоу, 2009.

Ян Бинъань. Сунь-цзы хуэйцзянь (Собрание заметок о «Сунь-цзы»). Чжунчжоу, 1986.

Асано Юити. Сунь-цзы (Сон-си). Токио, 1986.

Дополнительная литература

Бэйтан шучао (Собрание рукописей из Северного Зала), сост. Юй Шинань. Тайбэй, 1970.

Вэй Хун. Сундай сунь-цзы бинсюэ яньцзю (Исследование взглядов на военное учение Сунь-цзы в эпоху Сун). Пекин: Цзюньши кэсюэ, 2011.

Гао Юцянь. Сунь-цзы цземи (Разгадка тайны Сунь-цзы). Пекин, 2008.

Го Хуажо. Сунь-цзы бинфа шичжу («Военные законы Сунь-цзы» с толкованиями и комментарием). Шанхай: Гуцзи, 1984.

Гуань Фэн. Сунь-цзы цзюньши чжэсюэ сысян яньцзю (Исследование военно-философской мысли в «Сунь-цзы»). Ухань, 1958.

Ду Чжичэн. Цзичжэн сюйши ян сянь шэн (Как применение регулярного и нерегулярного, пустого и наполненного обеспечивает победу). Тайбэй, 2005.

Ли Лин. Сунь-цзыгубэнь яньцзю (Исследование древних списков «Сунь-цзы»). Пекин, 1995.

Ли Хайбинь. «Сунь-цзы бинфа» ды чжаньлюэ чжихой юй гуаньли циши (Военно-стратегическая мудрость «Военных правил Сунь-цзы» и принципы управления). Пекин, 2009.

Ню Сяньчжун. Сунь-цзы саньлунь (Три рассуждения о «Сунь-цзы»). Тайбэй, 1996.

Се Сянхао. Чжунго бинсюэ (Военная наука Китая). Цзинань, 1998, Т.1.

Се Сянхао, Се Дэ. Сунь-цзы бинфа шижи тань (Изложение «Военных законов «Сунь-цзы» в десять дней). Шанхай, 2011.

Сунь-цзы юй у вэньхуа яньцзю (Исследования о Сюнь-цзы и культуре У). Ред. Хуан Цзюньду. Т. 1. Пекин, 2006.

Ню Сяньчжун. Чжаньлюэ цзя (Военные стратеги). Тайбэй, 2000.

Сяо Тун. Вэнь сюань (Литературный изборник). Пекин, 1992.

Тайпин юйлань (Высочайше просмотренное собрание годов Тайпин). Шицзячжуан, 1994.

Тао Ханьчжан. Сунь-цзы бинфа гайлунь (Очерк военных законов «Сунь-цзы»). Пекин, 1985.

Тун дянь (Всепроницающие установления). Сост. Ду Ю. Пекин, 1988.

У Чэнбан. Сунь-цзы бинфа кэсюэ даоду (Руководство для научного чтения «Военных законов Сунь-цзы»). Шанхай: Жэньминь, 2009.

Фу Чао. Сунь-цзы цзегоу ды яньцзю (Исследование структуры «Сунь-цзы»). Пекин: Цзефанцзюнь, 2009.

Хуан Пуминь, Гао Жуньхао. Сунь-цзы бинфа синьду (Новое прочтение «Сунь-цзы»). Чаньчунь, 2008.

Цзэн Гоюань. Сяньцинь чжаньлюэ чжэсюэ (Философия военной стратегии в доциньскую эпоху). Тайбэй, 1972.

Чжан Вэньжу. Сунь У. Сунь Бинь. Чжунхуа вэньхуа (Сунь У. Сунь Бинь. Китайская культура). Чжэнчжоу, 1997.

Чэнь Сянлин. Сунь-цзы бинсюэ юй чжаньчжэн моулюэ (Военное учение Сунь-цзы и стратегия боевых действий). Пекин: Синьхуа, 2012.

Ши цзя лунь сунь. (Суждения десяти ученых о Сунь-цзы). Ред. Сыма Ци. Шанхай, 2008.

Шу Даган. Сунь-цзы ды чжихуэй (Мудрость Сунь-цзы). Тайбэй, 1998.

Ames, R. T. The Art of Rulership. Albany: SUNY, 1994.

Dunn, Philip. The Art of Peace. Balance over Conflict in Sun Tzu’s Art of War. New York: Pinguin Group, 2003.

Gawlikowski, K. Sun Wu as the Founder of Chinese Praxiology, Philosophy of Struggle and Science. – Second International Symposium on Sun Tzu’s Art of War. Beijing, 1990.

Gawlikowski, K., Loewe, M. Sun tzu ping fa, in: „Early Chinese Texts“. Early China Special Monograph Series, No. 2, Berkeley, 1993.

Joxe, A. Voyage aux source de la guerre. Paris, 1991.

Handel, M. L. Masters of War: Sun Tzu, Clausewitz and Jomini. London: Frank Cass, 1992.

Kierman, F. A. Phases and Modes of Combat in Early China, in: „Chinese Ways in Warfare“, ed. by F. A. Kierman and J. Fairbank. 2nd edition. Harvard University Press, 2006.

Lau, D. Some Notes on the Sun-tzu. – Bulletin of the School of Oriental and African Studies, 28, 1965.

Petersen, J. O. What’s in the Name? On the Sources Concerning Sun Wu. – Asia Major, 3rd series, 5, 1992.

Rand, C. Li Ch’uan and the Chinese Military Thought. – Monumenta Serica. Vol. 34, 1979.

Sawer, R. D., trans. and comm. The Seven Military Classics of Ancient China. Boulder: Westview, 1993.

Yates, R. D. C. New Light on Ancient Military Texts. The Development of Military Specialization. – T’oung Pao. Vol. 74, n. 4–5, 1988.

Жюльен Ф. Трактат об эффективности. Пер. с фр. Б. Крушняка. М.; СПб., 1999.

Клаузевиц фон, К. О войне. Пер. А. Рачинского, М., б.г.

Сыма Цянь. Исторические записки. Пер. Р. В. Вяткина. М., 1996.

Чуев Н. И. Военная мысль в древнем Китае. М., 1999.

Краткая библиография переводов трактата «Сунь-цзы» на западные языки

The Art of War. Sun Zi’s Military Methods. Trans. By Victor H. Mair. New York: Columbia University Press, 2007.

Sun Tzu. The Art of War. Trans. By Thomas Cleary. Boston: Shambhala, 1988.

Sun Tzu. The Art of War. Trans. by L. Giles. Shanghai & London, 1910.

Sun Tzu. The Art of War. Trans. by S. B. Griffith. Oxford: Clarendon Press, 1963.

Sun Tzu. The Art of War. Trans. by Lo Shun-de. Taipei, 1991.

Sun Tzu. The Art of War. Trans. by R. D. Sawyer. Boulder: Westview Press, 1994.

Sun Tzu. The Art of War. Translation, Essays and Commentary by the Denma Translation Group. Boston: Shambala, 2009.

Sun tzu. The Art of Warfare: the First English Translation Incorporating the Recently Discovered Yin-ch’ueh-shan Texts.Trans. by Roger T. Ames. New York: Bellantine Books, 1993.

The Works of Sun-tzu. Tactics and Conquests popularly known as The Art of War. Trans. by Cheng Lin. Taipei, 2000.

Sun Tse. L’art de la guerre. Traduit par J.-J. Amiot. Paris: Presses Pocket, 1993.

Sun zi. L’Art de la guerre. Traduit par V. Niquel-Cabestan. Paris: Economia, 1990.

Sun zi. L’Art de la guerre. Traduit par Jean Levi. Paris: Hachette, 2000.

Конрад Н. И. Избранные труды. Синология. Москва: Наука, 1977.

Сунь-цзы. Пер. В. В. Малявина. В книге: Китайская военная стратегия. Сост. В. В. Малявин. Москва: АСТ, 2001.

Сунь-цзы. Искусство побеждать. Пер. Бронислава Виногродского. Москва: Издательство Виногродского, 2010.

Глава первая

Первоначальные расчеты[30]

Цао Цао: «То, что именуется здесь расчетами, имеет отношение к назначению военачальников, оценке силы противника, изучению свойств местности, знанию боеспособности войск и предвидению путей их движения. Расчеты делаются в родовом храме государя (где в древности объявляли о начале военного похода. – Пер.)».

Сунь-цзы сказал:

Война[31] – великое дело[32] государства.[33] В то, что составляет основу[34] жизни и смерти, путь существования и гибели, нельзя не вникать со всем тщанием.

Комментарии:

Ли Цюань: «Оружие – это вещь, сулящая несчастья. Война – опаснейшее дело, и нельзя начинать ее необдуманно».

Цзя Линь: «Тот, кто овладеет выгодами театра военных действий, будет жить, а тот, кто не воспользуется его преимуществами, погибнет. Путь здесь – это способ взвешивания сил и достижения победы».

Посему суди о военном искусстве исходя из пяти обстоятельств,[35] определяй соотношение сил посредством расчетов, чтобы уяснить обстановку.

Пять обстоятельств суть следующие.

Во-первых – Путь, во-вторых – Небо, в-третьих – Земля, в-четвертых – Полководец, в-пятых – Правила. Путь – это когда добиваются такого положения, при котором[36] народ полностью разделяет намерения правителя и[37] готов умереть с ним заодно и жить с ним заодно; когда люди живут без обмана,[38]

Цао Цао: «Путем здесь именуется ведение людей посредством наставлений и приказов».

Господин Мэн: «Тонкость применения войска состоит в том, чтобы искусство властвовать преобразилось в Путь. Когда Путь пришел в упадок, появились законы. Когда законы пришли в упадок, появилась власть. Когда власть пришла в упадок, появилась естественная сила. Когда естественная сила пришла в упадок, появилось искусство. А когда искусство пришло в упадок, появилась наука чисел. Вот почему надо пользоваться искусством властвования так, чтобы верхи и низы имели единые помыслы и симпатии, одно понятие о пользе и вреде. Тогда сердца людей возвратятся к совершенству добродетели (дэ), силы людские найдут применение, и ни в ком не будет корысти».

Ду My: «Путь – это человечность и справедливость. Когда приходит в расстройство Великий Путь, появляются правила. Когда приходят в расстройство правила, появляется власть. Когда приходит в расстройство власть, появляется сила обстоятельств. Когда приходит в расстройство сила обстоятельств, появляются приемы. Когда приходят в расстройство приемы, появляются планы».

Ван Си: «Путь – это когда правитель завоевывает сердца людей своей добродетелью. Тогда он может побудить людей сражаться за него не на жизнь, а на смерть».

Чжан Юй: «Когда ведут за собой людей посредством милосердия, доверия и справедливости, в войсках царит единство помыслов, и они с радостью подчиняются приказам командира».

Небо – это свет и мрак,[39] холод и жар; таков порядок времени.[40] [В войне побеждают благодаря тому, следуют ли этому или противодействуют. ][41]

Цао Цао: «Выступать в военный поход, следуя Небу, – значит действовать сообразно порядку сил инь и ян и четырех времен года».

Господин Мэн: «Войско подражает круговращению небес. Когда оно обороняется, оно подражает силе инь, а когда нападает, оно действует, подобно силе ян. Небо устанавливает время жары и время холода, а действия войска определяют жизнь и смерть. Небо владеет жизнью всех существ посредством смерти, а войско владеет всеми формами посредством обстоятельств». Ли Цюань: «Сообразовываться с Небом, следовать Человеку, в соответствии с моментом одолевать неприятеля».

Земля – это места высокие и низкие,[42] расстояния далекие или близкие, местность пересеченная или плоская, проходы широкие или узкие, позиции гибельные или спасительные.[43]

Цао Цао: «Здесь говорится о том, что условия девяти видов местности неодинаковы, нужно в соответствии с обстановкой извлекать для себя пользу».

Ли Цюань: «Умея использовать свойства местности, можно занимать позиции, сулящие гибель или дарующие жизнь».

Полководец – это мудрость, доверие, человечность, отвага, строгость.

Цао Цао: «Надлежит сполна иметь все эти пять добродетелей». Ду My: «В Пути древних царей превыше всего ценилась человечность, среди знатоков войны на первое место ставится мудрость. Мудрость – это умение повелевать в любой обстановке и знание постоянства в переменах. Доверие – это когда наказания и награды не вызывают сомнений. Человечность – это любовь к людям и бережное отношение к другим. Отвага – это умение воспользоваться обстоятельствами для того, чтобы одержать решительную победу. Строгость – это неукоснительное исполнение приказов и наказаний в войсках».

Цзя Линь: «Полагаться только на хитроумие – значит быть разбойником. От давать чрезмерную дань человечности – значит проявлять слабость. Излишняя доверчивость – это глупость, безрассудная храбрость – это неистовство, чрезмерно строгие приказы – это жестокость. Пять добродетелей должны находиться в равновесии и исполнять свое предназначение – тогда можно стать хорошим полководцем».

Ван Си: «Мудрый предвидит события и не ведает смущения, может придумывать планы и досконально постигает перемены в обстановке. Если полководец внушает доверие, его приказы исполняют все как один. Человечный может внушить расположение к себе и завоевать людские сердца. Храбрый твердо исполняет долг и может внушить людям несгибаемую стойкость. Строгий своим авторитетом покоряет людские сердца. Все эти пять качеств связаны воедино, нельзя, чтобы отсутствовало хотя бы одно из них».

Правила – это воинский строй, командование[44] и распоряжение ресурсами.

Каждый полководец должен досконально разбираться в этих пяти обстоятельствах военных действий. Тот, кто их понимает, одержит победу, а кто не понимает – победы не добьется. Вот почему нужно определять соотношение сил посредством расчетов, чтобы понять обстановку. А вникать нужно в следующее.

Кто из государей владеет Путем?

Кто из полководцев искуснее?

Кто умеет извлекать преимущества из свойств Неба и Земли?

У кого лучше выполняются правила и приказы?

У кого войско сильнее?

У кого офицеры и воины лучше обучены?

Кто справедливее применяет награды и наказания?

Исходя из этого, мы можем определить, кто одержит победу и кто потерпит поражение.

Полководец, который будет действовать на основании этих расчетов, непременно добьется победы; такого следует оставить на службе. А полководец, который будет действовать, не принимая во внимание этих расчетов, непременно потерпит поражение; такого нельзя держать на службе.[45]

Строй расчеты так, чтобы извлечь имеющуюся выгоду. Тогда можно пользоваться себе во благо потенциалом обстановки и так управляться с внешними обстоятельствами. Потенциал обстановки – это то, что позволяет держать под контролем соотношение сил[46] сообразно с доступной выгодой.

Цао Цао: «Здесь говорится о приемах, которые находятся за рамками общепринятых правил. Контроль происходит от расчета соотношения сил, а соотношение сил определяется обстоятельствами».

Цзя Линь: «Рассчитай свою выгоду, познай его замыслы, постигни намерения неприятеля. Тогда ты сможешь применить хитрость и воздействовать на противника всей совокупностью обстоятельств. Внешнее – это нападения с разных сторон». Мэй Яочэнь: «Определи свой план внутри и создай потенциал обстановки вовне – так добьешься победы».

Ду My: «Потенциал обстановки нельзя опознать заранее. Иногда пользу для себя можно увидеть из того, что вредно для противника. Иной же раз вред для себя можно увидеть из того, что полезно для противника. Тогда можно контролировать импульс развития событий и так добиваться победы».

Чжан Юй: «Потенциал обстановки – это польза, обретаемая в следовании событиям. Она определяет развитие событий, поэтому о ней нельзя говорить заранее».

Комментарий переводчика:

В этой фразе впервые встречается одно из ключевых понятий китайской стратегии – «потенциал», «сила обстоятельств» (ши), «стратегическое преимущество», в переводе Н. И. Конрада – «мощь». Понятие это чудесным образом совмещает в себе и контроль над ситуацией, и смену тактики в соответствии с обстоятельствами, и способность «справляться со всем внешним». Здесь же впервые встречается одно из важнейших понятий китайской тактики – «контролирование соотношения сил» (цюань).

Война – это путь[47] обмана.

Цао Цао: «Военные действия не имеют постоянной формы, Путь войны – это обман и хитрость».

Мэй Яочэнь: «Без обмана невозможно обеспечить себе господство на войне, а без стратегии нельзя победить».

Ван Си: «Обман – это способ одержать победу над противником. Доверие – это способ руководить своим войском».

Чжан Юй: «Хотя применение войска коренится в человечности и справедливости, победа достигается непременно с помощью обмана».

Поэтому, если способен на что-то, показывай противнику, будто неспособен.

Если готов действовать, показывай, будто действовать не готов.

Если находишься вблизи, показывай, будто ты далеко.

Если ты далеко, показывай, будто ты близко.

Заманивай его выгодой и покоряй его, сея в его стане раздоры.

А если у него всего в достатке, будь начеку.

Ду Му: Здесь говорится о том, что, если в военных действиях было долгое затишье, а в стане противника царит образцовый порядок, верхи и низы действуют в согласии, награды и наказания раздаются открыто и честно, тогда надо быть особенно начеку и не бросаться за приготовления, когда уже вступил в соприкосновение неприятелем».

Чэнь Хао: «Если противник не движется, а всего имеет в достатке, нужно тщательно готовиться к бою. Сделай так, чтобы и у тебя всего было в достатке, чтобы быть готовым к противостоянию».

Если он силен, уклоняйся от него.

Если в нем нет покоя, приведи его в неистовство.

Цао Цао: «Дождись, когда в стане неприятеля будет разброд».

Ду Му: «Если вражеский командующий упрям и норовист, можно возбудить в нем ярость – тогда он потеряет разум, даст волю гневу и забудет о своих изначальных планах».

Покажи себя робким, чтобы разжечь в нем гордыню.[48]

Если он свеж, утоми его.

Если его войско сплоченно, посей в нем раздор.

Чэнь Хао: «Если неприятельский полководец скуп, будь щедр. Если он строг, будь мягок. Тогда между командованием и подчиненными в войске противника возникнет разлад, и им можно воспользоваться».

Нападай на него, когда он не готов.

Выступай, когда он ждет.

Цао Цао: «Дождись, пока он ослабнет и потеряет бдительность. Утоми его, выставляя для него приманки. С помощью шпионов посей в его стане раздор. Наноси удар там, где он слаб, и нападай там, где в его позиции брешь».

Ли Цюань: «Заставь неприятеля потерять готовность. Если противник жаден, можно выгодой посеять смуту в его стане. Заставить трудиться утомившегося неприятеля – большое достижение».

Чжан Юй: «Если неприятельский военачальник вспыльчив, оскорби его, чтобы вызвать в нем гнев. Тогда, даже не прибегая к хитростям, сможешь легко идти вперед. Свои си лы сохраняй в целости, а противнику не давай развернуться».

Так знаток войны одерживает победу, однако наперед преподать ничего нельзя.[49]

Цао Цао: «Преподать – все равно что обнародовать. Войско не имеет постоянного потенциала подобно тому, как вода не имеет постоянной формы. О переменах, вызванных действиями неприятеля, нельзя высказаться наперед. Поэтому постигай неприятеля в своем сердце, всматривайся в импульсы действий перед своими глазами».

Ли Цюань: «Не делай видимых приготовлений, действуй неожиданно – тогда, нанеся удар, непременно победишь. Такова сущность военного искусства: держи в тайне и ничего не передавай».

Ду My: «Преподать – значит разъяснить. Планы использования войск, ведущие к победе, нельзя, конечно, свести к одному правилу. Действия во время взаимодействия с неприятелем нельзя предсказать наперед».

Чжан Юй: «Нужно держать неприятеля под контролем и нельзя говорить о том, что предвидишь».

Тот, кто еще в своем родовом храме выстраивает победоносный план действий,[50] расчеты делает тщательные. А тот, кто до войны не имеет хорошего плана действий, не делает тщательных расчетов. Кто выстраивает тщательные расчеты, тот и побеждает, а тот, у кого расчеты небрежные, терпит поражение;[51] тем более же тот, кто вообще расчетов не делает.

Поэтому в зависимости от того, как готовятся к войне, получается[52] либо победа, либо поражение.

Чжан Юй: «В древности объявляли войну и назначали полководца в храме предков. Сначала делали расчеты, а потом начинали военный поход, вот почему здесь говорится: «Выстраивали планы в родовом храме». Если планы строятся глубокие и далекоидущие, расчеты многочисленны, и тогда можно еще до начала войны обеспечить себе победу».

Глава вторая

Вступая в войну[53]

Цао Цао: «Желая начать войну, нужно прежде подсчитать свои расходы и завладеть припасами неприятеля».

Ли Цюань: «Сначала нужно все рассчитать, а потом привести в порядок военное снаряжение. Вот почему о ведении войны говорится после расчетов».

Сунь-цзы сказал:

По правилам ведения войны в кампании могут участвовать тысяча боевых колесниц[54] и тысяча вспомогательных,[55] а также сто тысяч латников.[56] Провиант приходится доставлять за тысячу ли,[57] расходы же, внутренние и внешние, издержки на прием почетных гостей, материалы для лака и клея, снаряжение колесниц и оружие воинов могут составить тысячу золотых в день.[58] Только в таком случае можно поднять стотысячное войско.

На войне дело обстоит так: если победы приходится добиваться долго,[59] оружие притупляется и острия обламываются; долгая осада крепости истощает силы войска.

Если войско долго находится в полевых условиях, в государстве возникает нехватка средств.

Если оружие притупится и острия обломаются, силы истощатся и средства иссякнут, удельные правители,[60] воспользовавшись слабостью государя, поднимутся на него. И тогда, даже если у него будут мудрые помощники, он ничего не сможет поделать.

Поэтому бывает так, что неискусный полководец одерживает верх на войне, если действует быстро,[61] но не бывает, чтобы искусный[62] полководец долго воевал.

Комментарии:

Цао Цао: «Пусть кто-то неискусен, но он может победить за счет быстрых действий».

Ду My: «Даже если кто-то неискушен в знании военных действий, одухотворенная быстрота действий – превыше всего».

Не бывало еще, чтобы длительная война была выгодна государству. Поэтому тот, кто не понимает досконально вреда от военных действий, не может до конца понять и пользы военных действий.

Тот, кто умеет вести войну, не набирает воинов в свое войско два раза и не устраивает больше двух раз подвоза провианта. Он запасается снаряжением в своем государстве, провиант же отбирает у противника. Поэтому у него всегда достаточно пищи для солдат.

Государство беднеет оттого, что провиант приходится подвозить издалека. Когда провиант нужно подвозить издалека, народ беднеет.

Те, кто находится поблизости от армии,[63] продают дорого, а когда товары дороги, народ лишается средств. Когда же средства у людей иссякают, им становится невыносимо тяжело платить военные подати.

Если силы народа истощены, а его богатства иссякли, в домах на Срединной равнине[64] воцарится запустение. Тогда простые люди могут лишиться семи[65] частей своего состояния. Затраты же на лошадей и колесницы, латы и шлемы, луки и арбалеты, боевые топоры, пики и щиты, тягловых быков и грузовые повозки могут отнять шесть из десяти частей казенных средств.

Поэтому умный полководец стремится обеспечить себя провиантом за счет противника. При этом один чан[66] зерна, захваченный у противника, равноценен двадцати чанам собственного продовольствия; одна мера ботвы и соломы, захваченная у противника, равна двадцати мерам собственного фуража.

Итак, перебить неприятельских воинов – это пустая ярость. А завладеть добром неприятеля – это ценное приобретение.

Цао Цао: «Если в войске нет средств, воины не придут в него. Если в войске не дают наград, воины не пойдут в бой».

Ли Цюань: «Выгода повышает боеспособность войска».

Цзя Линь: «Когда люди не охвачены яростью, они не могут убивать».

Ван Си: «Здесь говорится только о щедрых наградах. Если позволить воинам грабить по собственному произволу, они откажутся повиноваться».

Если в сражении на колесницах захватят десять и более колесниц, надо раздать их в награду тем, кто первый их захватил, и переменить на них знамена. Эти колесницы следует смешать со своими и использовать их в бою. С захваченными же в плен воинами следует обращаться по-доброму и выказывать о них заботу.[67] Вот что называется: победив неприятеля, увеличить свою силу.

Вот почему в войне ценится победа и не ценятся затяжные военные действия.[68]

Цао Цао: «Если война длится долго, выгоды от этого не будет. Война подобна огню: если его не загасить, он выжжет себя сам. При мудром полководце государство наслаждается покоем».

Господин Мэн: «Лучше всего быстро одержать победу и стремительно вернуться домой».

Поэтому полководец, знающий толк в войне, – это властелин людских судеб[69] и источник покоя или смятения в царстве.

Глава третья

Стратегия[70] нападения

Цао Цао: «Кто хочет напасть на противника, должен сначала определить стратегию».

Чжан Юй: «Когда планы уже определены, орудия вой ны уже собраны вместе, тогда можно определять способы нападения. Поэтому об этом говорится после главы о ведении войны».

Сунь-цзы сказал:

Правила ведения войны таковы.

Сохранить государство противника в целости лучше, чем сокрушить его.

Сохранить войско противника в целости лучше, чем разгромить его.

Сохранить большой отряд противника в целости лучше, чем разбить его.[71]

Сохранить маленький отряд противника в целости лучше, чем разбить его.

Сохранить группу воинов противника в целости лучше, чем разбить ее.[72]

Поэтому сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего;[73] лучшее из лучшего – заставить неприятельское войско покориться без сражения.

Комментарии:

Цао Цао: «Когда противник покоряется сам собою, без войны, это искуснейшая победа».

Ли Цюань: «Хороший полководец не любит убивать».

Цзя Линь: «Лучшее положение – когда войско внушает такой страх, что все сами ему сдаются. Это лучше, чем прибегать к хитрости или резне».

Мэй Яочэнь: «Убийства и причинение зла людям отвратительны». Чжан Юй: «Когда победы достигают посредством военных действий, непременно будет много убитых и раненых. Поэтому здесь говорится, что такая победа не лучшая».

Поэтому наилучший вид военных действий – поразить замыслы противника.

На следующем месте – ударить по его связям с союзниками, а на следующем месте – ударить по его войскам. Наихудший же вид военных действий – напасть на крепости.

Цао Цао: «Когда противник еще только начинает строить планы, помешать им легко. Когда же вражеское государство создаст запасы продовольствия и укрепит свои крепости, нападать на него хуже всего».

Ду Му: «Когда противник еще только строит планы и собирается поднять войска, ударить по нему лучше всего. Поэтому в «Книге Тай-гуна» сказано: «Искусный в устранении неприятностей наводит порядок прежде, чем они проявятся. Искусный в достижении побед побеждает тогда, когда еще не проявились формы».

Мэй Яочэнь: «Это значит одержать победу премудрым знанием».

Правило осады крепостей таково: к осаде следует прибегать только тогда, когда этого нельзя не делать. Подготовка щитов-укрытий, осадных колесниц, возведение насыпей, заготовка снаряжения требуют не менее трех месяцев; однако полководец, не умея сдержать нетерпение, посылает своих воинов на приступ, как если бы то была толпа муравьев, и тогда треть командиров и воинов погибают, а крепость взять не удается. Таковы пагубные последствия непродуманного нападения.

Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая их; сокрушает чужое государство, не применяя долго свое войско. Он обязательно будет спорить за власть над Поднебесным миром, все сохраняя в целости.[74]

Поэтому можно вести войну, не притупляя оружия, и извлекать выгоду из того, что все сохраняется в целости. Это и есть правило нападения средствами стратегии.

Цао Цао: «Вершина военного искусства – напасть на неприятеля в тот момент, когда он только собирается взяться за оружие».

Ли Цюань: «Когда, стремясь одержать победу без потерь, берут власть над всей Поднебесной, такое становится возможным потому, что войско использует все выгоды, не притупляя оружия».

Чэнь Хао: «Когда ведутся боевые действия, потери неизбежны».

Мэй Яочэнь: «Бороться, сохраняя все в целости, означает: воины не сражаются, крепости не подвергаются нападениям, разрушения невелики, а противник покоряется благодаря стратегии. Поэтому говорится о «нападении средствами стратегии».

Чжан Цзюйчжэн: «Если бороться за власть над Поднебесной, оберегая сердца людей и насаждая в войсках человечность и справедливость, кто окажет сопротивление?»

Правило ведения войны гласит: если у тебя сил в десять раз больше, чем у противника, окружи его со всех сторон; если у тебя сил в пять раз больше, нападай на него; если у тебя сил вдвое больше, раздели его войско на части.[75]

Цао Цао: «Если собственные силы превосходят неприятельские впятеро, три части войска действуют по правилам, а две части войска предназначаются для совершения необычного маневра. Если неприятель слабее вдвое, одна половина войска выполняет регулярный маневр, а другая – нерегулярный».

Чжан Юй: «Если мои силы вдвое больше неприятельских, нужно разделить их на две части: одна нападает в лоб, другая – с тыла».

Если силы равны, сумей навязать бой неожиданно для противника;[76] если ты ему немного уступаешь, сумей от него оборониться; если силы недостаточно для того, чтобы противостоять противнику, умей избегать соприкосновения с ним. Ибо маленький отряд, даже стойко сопротивляющийся, неминуемо будет взят в плен превосходящими силами противника.

Цао Цао: «Малое войско не может противостоять большому».

Командующий войском – укрытие на колеснице государства. Если он со всех сторон защищает своего господина, государство конечно же будет сильным. А если в его защите есть пустоты,[77] государство, несомненно, будет слабым.

Цао Цао: «Если полководец закрывает со всех сторон государя, стратегические замыслы не выходят наружу. „Есть пустоты“ означает, что замыслы проявились вовне».

Ду Му: «Закрывать со всех сторон» означает здесь совершенство таланта. „Есть пустоты“ означает, что талант имеет изъяны».

Господин Хэ: «Закрывать со всех сторон – значит обладать талантом и разумностью. При полководце, обладающем совершенным талантом и разумностью, государство будет благоденствующим и сильным».

Поэтому государь вредит своему войску в трех случаях.

Когда, не зная, что войско не может наступать, приказывает ему выступить. В иных же случаях, не зная, что войско не может отступать, он приказывает ему отойти. То и другое означает, что он связывает войско.

Когда он, не разбираясь в военных делах, переносит на войско правила, подобающие управлению государством; в таком случае военачальники пребывают в растерянности.

Когда он, не зная, как управлять войсками,[78] вмешивается в дела командования; в таком случае военачальники пребывают в недоумении.

Если же войско приходит в растерянность и недоумение, удельные правители навлекут на государство беду. Вот это называется: приведя в расстройство свое войско, подарить победу врагу.

Цао Цао: «Военные уложения неуместны при царском дворе, порядки на гражданской службе неприменимы на войне. Невозможно управлять войском с помощью ритуала».

Ван Си: «Мудрый правитель знает, как использовать подчиненных, и предоставляет им полномочия на пользу царству. На войне нужно действовать в соответствии со складывающейся обстановкой. Как можно управлять войсками издалека?»

Поэтому известно, что существуют пять способов одержать победу.

Кто знает, когда можно сражаться, а когда нет, тот победит.

Ли Цюань: «Такой военачальник умеет оценивать соотношение сил».

Кто знает, как малыми силами противостоять большому войску, тот победит.

Ду Ю: «Вот почему в хронике „Весны и осени“ сказано: „На войне все решает не число, а знание соотношения сил“».

Когда начальники и подчиненные имеют одинаковые намерения,[79] тогда будет победа.

Чжан Юй: «У всех военачальников – одно сердце, все в воины действуют заодно, и каждый рвется в бой, тогда можно смести любого противника».

Кто бдительно выжидает, когда противник потеряет бдительность, тот победит.

Мэй Яочэнь: «Следует бдительно готовиться к чему-то из ряда вон выходящему».

У кого полководец талантлив, а государь не повелевает им, тот победит.

Таковы пять путей к достижению победы.

Поэтому говорится:

«Знаешь противника и знаешь себя:[80] в ста сражениях ни одной неудачи.

Знаешь себя, а противника не знаешь: то победа, то поражение.

Не знаешь ни себя, ни противника: каждая битва – поражение».[81]

Чжан Юй: «Когда знаешь противника, можешь нападать. Когда знаешь себя, можешь обороняться. Нападение – это тайный смысл обороны, а оборона – это подготовка к нападению. Тот же, кто знает лишь себя, бережет свои силы и выжидает. Поэтому он умеет только обороняться и не умеет нападать, и у него победы бывают напополам с поражениями».

Глава четвертая

Диспозиции[82]

Цао Цао: «Диспозиции войск означают: я двигаюсь, а он откликается, противники наблюдают друг за другом, чтобы постигнуть истинное состояние неприятеля».

Ли Цюань: «Диспозиции означают: отношения хозяина и гостя, нападение и оборона, восемь видов построения войска, пять видов укреплений, видимые и скрытые позиции, передовая линия и тыл».

Ду My: «По диспозиции войска определяется его состояние. Если диспозиции нет, состояние удерживается в тайне, а если она есть, состояние проявляется вовне. Когда состояние скрыто, будет победа, а когда состояние проявляется вовне, будет поражение».

Ван Си: «Диспозиция – это определенная форма. Это означает, что сила и слабость противников имеет установленную форму. Искусный в военном деле может изменять свою диспозицию и, следуя действиям противника, обеспечить себе победу».

Чжан Юй: «Здесь говорится о диспозиции нападающих и обороняющихся войск. Кто сокрыл себя в середине, того не могут узнать другие. А кто доступен наблюдению со стороны, тот имеет разрывы в построении, и противник может воспользоваться ими. Диспозиции проявляются вследствие нападения и обороны, поэтому о них говорится после стратегических планов».

Сунь-цзы сказал:

В древности искусный в военном деле сначала делал себя непобедимым, а потом чутко ожидал, когда представится верная возможность победить противника.

Непобедимыми мы делаем себя сами.

Возможность победить дает нам противник.

Комментарии:

Цао Цао: «Совершенствуя свое состояние, ждать, когда противник допустит промах».

Ду Му: «Если неприятельское войско не имеет зримой формы и слабых мест, которыми можно воспользоваться, то, даже располагая средствами для достижения победы, как я могу победить неприятеля?»

Мэй Яочэнь: «Сокрой свою позицию (букв. «форму». – Пер.), поддерживай у себя порядок и жди, когда у противника появятся пустоты».

Поэтому тот, кто искусен в делах войны, может сделать так, что его нельзя будет победить, но не может сделать так, чтобы противник непременно[83] дал себя победить.

Поэтому говорится: «Способ достижения победы можно знать, но его нельзя применить».

Цао Цао: «Можно видеть сложившуюся позицию противника, но он тоже может быть подготовлен к сражению».

Ду My: «Знающий знает только собственную силу, но так может победить неприятеля. Когда не видно, каким образом можно победить неприятеля, нужно сокрыть собственную позицию и сделать приготовления к тому, чтобы противник не мог тебя победить».

Не дать возможности победить себя – значит быть в обороне. Возможность же победить дается нападением.[84]

Если обороняешься, значит, сил недостаточно. Если нападаешь, значит, имеешь перевес.[85]

Цао Цао: «Уходишь в оборону потому, что сил не хватает. Переходишь в наступление потому, что сил предостаточно».

Чжан Юй: «Мы держим оборону потому, что не хватает сил одержать победу и приходится выжидать. Мы нападаем потому, что средств победить неприятеля более чем достаточно, поэтому мы идем вперед».

Тот, кто хорошо обороняется, хоронится ниже девяти земель; тот, кто хорошо нападает, мчится поверх девяти небес.[86]

Поэтому он и сберечь себя умеет, и знает, как одержать полную победу.

Цао Цао: «Следуя расположению гор, вод и холмов, прячься ниже девяти земель; следуя переменам в погоде, пари над девятью небесами».

Ли Цюань: «Земля покоится и потому благоприятствует покою. Небо движется и потому благоприятствует движению. В свете Небесного единства и Великого единства постигай глубочайше-мельчайшее. Если научишься пользоваться им, полностью обезопасишь себя».

Ду My: «Находясь в обороне, не издаешь звуков и не оставляешь следов, сокровенен как духи, словно провалился под землю: невозможно тебя заметить. Идя в наступление, мчишься с быстротой звука и молнии, словно паришь в поднебесье, – неприятель не успевает подготовиться к отпору».

Тот, кто видит в победе не больше, чем о ней знают все люди, не лучший из лучших. Когда кто-либо одержит победу в войне, и в Поднебесной скажут: «Вот лучший!», это будет не лучший из лучших.[87]

Цао Цао: «Нужно видеть то, что еще не проявилось».

Господин Мэн: «Этими словами князь Цао хочет сказать, что, если можно предвидеть ход сражения до того, как враждебные войска вошли в соприкосновение друг с другом, у полководца нет плана, который превосходит понимание обыкновенных людей. Ибо он видит только то, что находится вблизи, и не способен смотреть далеко».

Мэй Яочэнь: «Люди видят только видимое, а потому не обладают подлинным искусством».

Ибо, когда поднимают осеннюю паутинку, это не считается признаком большой силы; когда видят солнце и луну, это не считается признаком острого зрения; когда слышат раскаты грома, это не считается признаком тонкого слуха.

Тот же, кого в древности считали искусным в военном деле, побеждал там, где легко можно было победить.[88] Вот почему, когда искусный в военном деле одерживал победу,[89] он не приобретал славы знатока или заслуг героя.

Цао Цао: «Постигая изначально-тончайшее в явлениях, победить легко. Когда диспозиция неприятеля еще не сложилась, можно победить без видимых усилий».

Мэй Яочэнь: «Великое знание не проявляется вовне, великое достижение нельзя увидеть. Когда видишь мельчайшее, победить легко. Причем здесь храбрость и знание?»

Хэ Яньси: «Здесь говорится о том, что известное и понятное всем людям не выходит за пределы обычного. Когда войско имеет сложившуюся диспозицию, кто не сможет его победить? Поэтому победить там, где еще нет видимой формы, и называется истинным знанием военного дела».

Его победа в войне не вызывала ни малейшего сомнения. А не вызывала она сомнения потому, что он побеждал наверняка. Ибо он побеждал того, кто уже был обречен на поражение.[90]

Чжан Юй: «Тот, кто умеет побеждать наверняка, сначала определяет, что позиция неприятеля обрекает его на поражение, а потом посылает войска в бой».

Поэтому тот, кто искусен в военном деле, занимает такую позицию, которая делает невозможным его поражение, а потом не упускает случая нанести поражение неприятелю.

Вот почему победоносное войско сначала побеждает, а потом ищет сражения; войско же, обреченное на поражение, сначала вступает в бой, а потом ищет победы.

Цао Цао: «Такова разница между тем, кто имеет стратегию, и тем, кто не думает. Пока диспозиция войска не выстроена до конца, нет никаких гарантий победы».

Мэй Яочэнь: «Если воевать, когда можно победить, в войне добудешь победу. Если же победу нельзя предвидеть, разве можно победить?»

Хэ Шоуфа: «Позиция, делающая невозможным поражение, означает: строгое исполнение устава и приказов, четкое применение наград и наказаний, правильное использование снаряжения, воспитание воинской храбрости, использование особенностей местности».

Тот, кто умеет воевать, претворяет Путь[91] и соблюдает правила. Поэтому он может владеть победой и поражением.[92]

Цао Цао: «Тот, кто умеет воевать, прежде совершенствуется в Пути, который не дает другим победить его, и соблюдает правила, дабы не упустить возможности победить противника».

Ли Цюань: «Вражду одолевать смирением, не карать невинное государство, не позволять своему войску бесчинствовать в походе, не совершать пагубных для государства дел – это называется Путем и правилами».

Ду My: «Путь – это человечность и справедливость. Правила – это установления и учреждения. Те, кто искусен в делах войны, сначала взращивают в себе человечность и справедливость и вводят установления и учреждения. Так они могут обеспечить себе победу».

Чжан Юй: «Водворять порядок – это Путь войны. Соблюдать и оберегать – это правила сдерживания противника. Так непременно одержишь победу. Иногда говорят: „Сначала будь праведен и справедлив, дабы водворить согласие среди своих людей, а потом твердо соблюдай правила и распоряжения, дабы подчиненные блюли дисциплину. Если люди будут и любить, и бояться тебя, непременно победишь“».

Правила войны суть следующие:

первое – это измерение расстояний;[93]

Цао Цао: «Измеряй соответственно форме земли».

Ду My: «Измерение – это подсчет. Здесь говорится о том, обширна ли территория государства и многочисленно ли его население».

второе – это определение средств;

Цао Цао: «Здесь говорится об определении того, где у неприятеля слабые места, а где сильные».

Мэй Яочэнь: «Посредством измерения земель определяют состояние противника».

третье – это расчет сил,

Ду My: «Определив сильные и слабые стороны, можно производить расчет сил».

Мэй Яочэнь: «На основании знания количества подсчитывают численность людей».

четвертое – это взвешивание сил,

Ли Цюань: «Определив, сколько у противоборствующих сторон достойных и знающих людей, и отделив мудрых от невежественных, можно с большой точностью определить силу и слабость каждой стороны».

Мэй Яочэнь: «На основании количества и числа, можно взвесить сильные и слабые стороны».

пятое – это знание возможностей достижения победы,

Мэй Яочэнь: «Благодаря взвешиванию недостатков и достоинств можно знать, как одержать победу».

Местность делает возможным измерение расстояний, измерение расстояний позволяет знать имеющиеся средства, знание количества расходов делает возможными расчеты сил, расчеты сил делают возможным взвешивание сил, а взвешивание сил делает возможной победу.

Поэтому войско, обеспечившее себе победу, подобно золотому слитку, положенному на весы напротив медяка, а войско, обрекшее себя на поражение, подобно медяку, который бросают на весы против золотого слитка.[94]

Цао Цао: «Легкое не может перевесить тяжелое».

Чжан Юй: «Здесь говорится о том, что войско, подчиняющееся порядку, так же несравнимо с войском, не подчиняющимся порядку, как тяжелое с легким».

Достойное победы войско[95] подобно скопившейся воде, которая низвергается в ущелье с высоты в тысячу саженей.

Вот что такое диспозиция.

Ду My: «Силу скопившейся в теснине воды невозможно измерить, как невозможно видеть форму затаившегося войска. Вода, устремившаяся вниз, сметает все на своем пути, и так же невозможно остановить войско, перешедшее в наступление».

Чжан Юй: «Природа воды заключается в том, чтобы течь вниз и потому, когда она низвергается с высоты, ее невозможно остановить. Диспозиция войска подобна воде: оно пользуется неготовностью противника и нападает там, где его не ожидают. Оно избегает сильных мест в позиции противника и наносит удар там, где он слаб, и тогда его невозможно сдержать. Некоторые говорят, что пропасть глубиной в тысячу саженей невозможно измерить. Но человек воистину способен определить ее глубину, и, когда он дает низвергнуться туда огромной массе воды, ее невозможно остановить. Так же и войско, умеющее оберегать себя, скрывает свое положение, прячется ниже девяти земель, и неприятель не может определить его сильные и слабые стороны. Установив слабое место противника, оно наносит туда удар, и его натиск невозможно сдержать».

Глава пятая

Потенциал[96]

Цао Цао: «В применении войска следует полагаться на потенциал обстановки».

Ли Цюань: «Здесь говорится о складывании диспозиций: это подобно тому, как вода льется по желобам с крыши».

Чжан Юй: «Когда диспозиция войск приняла законченную форму, в действиях полагаешься на потенциал обстановки и так достигаешь победы. Поэтому данная глава помещена после главы „Диспозиции„».

Сунь-цзы сказал:

Управлять множеством людей – все равно что управлять небольшим их числом: все дело в том, чтобы правильно разделить их сообразно численности,[97].[98]

Комментарии:

Ду Му: «Здесь говорится о создании в войске подразделений соответственно числу людей. Так определяются командиры в войске, а также порядок их продвижения по службе или смещения с должностей».

Вести в бой множество людей – все равно что вести в бой небольшое их число: все дело в форме и сигналах.[99]

Цао Цао: «Бунчуки и флаги – это формы. Звуки барабанов и гонгов – это сигналы».

Ду My: «Образы – это построение войска, сигналы – это бунчуки и флаги».[100]

Когда войска с разных сторон подвергаются нападению неприятеля, а поражения не терпят, это происходит благодаря сочетанию необычных и регулярных[101] действий.

Цао Цао: «То, что делается перед боем, – это регулярное действие. То, что предпринимается потом, – это необычное действие».

Ли Цюань: «Те, кто идет вперед, – это регулярные силы, а те, кто находится позади, – это дополнительные силы».

Император династии Тан Тай-цзун: «Иногда обходной маневр нужно сделать прямым, чтобы неприятель так и рассматривал его. Тогда я наношу удар посредством обходного маневра. Иногда прямой маневр нужно сделать обходным, чтобы неприятель рассматривал его как обходной. Тогда я наношу удар посредством прямого маневра».

Мэй Яочэнь: «Движение – это обходной маневр, неподвижность – это прямой ма невр. В неподвижности выжидаешь, движением побеждаешь».

Господин Хэ: «Войско имеет десять тысяч превращений, и они сливаются в одно хаотическое целое, где нет ничего, что не было бы регулярным или нерегулярным. Когда войско по правилам выступает навстречу противнику, это – регулярный маневр. Когда оно при встрече с противником действует переменчиво, это – нерегулярные маневры. Мой регулярный маневр противнику кажется необычным, а необычный маневр кажется ему регулярным. Победить, не применяя сочетаний регулярных и необычных маневров, можно только случайно».

Комментарий переводчика:

Большинство современных китайских авторов принимают точку зрения Тай-цзуна и рассматривают «прямой» и «обходной» удары как фронтальный удар и удар с фланга, а также как регулярный, или стандартный, и нерегулярный маневры.

Войско наносит победоносный удар так, как камнем ударяют по яйцу: это наполненность против пустоты.[102]

Цао Цао: «Здесь говорится о том, что предельно наполненное ударяет по предельно пустому».

Мэй Яочэнь: «Наполненным ударить по пустому – все равно что твердым ударить по мягкому».

Вообще говоря, в бою противника встречают регулярным строем, а побеждают нерегулярным маневром. Поэтому тот, кто искусно пользуется нерегулярными маневрами, безграничен, подобно Небу и Земле, и неисчерпаем, подобно Хуанхэ и Янцзы.[103]

Цао Цао: «Встречают неприятеля лицом к лицу, в регулярной позиции, дополнительные же войска наносят по нему неожиданный удар с фланга. Быть «безграничным, как Небо и Земля», означает безграничность сочетания регулярных и нерегулярных маневров».

Ли Цюань: «На войне без применения хитростей трудно победить. Путь течет, не прерываясь. Ситуации десяти тысяч дорог мира неисчерпаемы».

Цзя Линь: «Противостоят противнику регулярным построением, одерживают победу необычным маневром. Когда и спереди, и сзади, и слева, и справа действуют одновременно и в согласии друг с другом, непременно одержат победу».

Господин Хэ: «Войско, которое воюет за праведное дело, действует правильно. Когда же оно сходится с неприятелем, оно предпринимает необычные действия. Вообще, действуя по правилам, нужно создать у противника впечатление, будто войско действует необычно. И наоборот: действуя необычным способом, нужно создать у противника впечатление, будто действуешь по правилам. На войне нужно уметь сочетать то и другое. Победа, одержанная без такого умения, есть только дело случая».

Уходят и приходят вновь: таковы солнце и луна.

Умирают и нарождаются вновь: таковы времена года.

Музыкальных тонов не более пяти, но все изменения пяти тонов[104] расслышать невозможно.

Цветов не более пяти, но все изменения пяти цветов разглядеть невозможно.

Вкусов не более пяти, но все изменения пяти вкусов распознать невозможно.

Боевых конфигураций (ши) существует не более двух видов – необычная и регулярная, – но все превращения регулярных и необычных ситуаций сосчитать невозможно.

Действия регулярные и необычные порождают друг друга,[105] и это подобно круговороту, у которого нет конца. Разве может кто-нибудь это исчерпать?

Ли Цюань: «Нерегулярные и регулярные маневры друг друга порождают, двигаясь как бы по кругу. Невозможно обнаружить их предел».

Мэй Яочэнь: «Превращения всеобъемлющего круговорота не имеют предела».

Чжан Юй: «Пять тонов, пять цветов и пять вкусовых ощущений упоминаются здесь для того, чтобы показать неисчерпаемость взаимного порождения регулярных позиций и нерегулярных маневров. Регулярная позиция – это также необычный маневр, а необычный маневр – это также регулярная позиция».

Внезапно нахлынувший поток воды способен нести в себе камни – вот что такое потенциал обстановки. Стремительный бросок[106] сокола позволяет ему схватить добычу – вот что такое своевременность действия.[107]

У искусного полководца потенциал столь же грозен, своевременный удар столь же стремителен.

Потенциал – как сила натянутого лука, а своевременный удар – как стрела, слетающая с арбалета.

Цао Цао: «Грозный» здесь имеет значение «быстрый», а «стремительность» означает «близость». Когда расстояние близкое, непременно попадешь стрелой в цель».

Ду My: «Потенциал – это когда вода низвергается сверху вниз. Далее говорится о действии на близком расстоянии. Когда сокол близко от своей добычи, он может легко схватить ее. Его силы собраны воедино, воля сосредоточена, поэтому он непременно схватит добычу. Стрела, слетая с лука, способна убить человека. Вот почему здесь сказано, что действенность – «грозная». Пускать же стрелу нужно на близком расстоянии».

Ван Си: «Потенциал накапливается издалека, а момент нападения предельно краток: вот так войско должно пользоваться благоприятным случаем. Потенциал на войне – как натягивание лука, а это означает, что нужно ждать случая применить свой потенциал подобно тому, как спускают с лука стрелу».

Чжан Юй: «Искусный полководец прежде оценивает расстояние и свойства местности, а потом выстраивает войско так, чтобы между его отдельными рядами не было разрыва. Правильная дистанция атаки не превышает 50 шагов. Когда нападение стремительно, его трудно отразить; когда дистанция для атаки коротка, легко добиться победы».

Комментарий переводчика:

Данный пассаж Сунь-цзы породил основной принцип рукопашного боя в китайской традиции боевых искусств: «Духовная сила – как натянутый лук, удар наносишь – как стрела слетает с тетивы». Напомним, что потенциал войска, о котором говорит Сунь-цзы, можно и нужно «накапливать» подобно тому, как нужно натянуть лук, чтобы пустить из него стрелу. Удар – это неизбежный, хотя и непредсказуемый момент актуализации стратегического потенциала. В любом случае он не может быть произвольным.

Пусть в действиях войск все смешано-перемешано, так что сражение кажется беспорядочным, в построении войска беспорядка быть не должно.

Пусть в бою все спутано-перепутано, в позиции войска не должно быть изъянов,[108] и взять ее невозможно.

Цао Цао: «Беспорядок создается перемещением знамен, отчего противнику кажется, будто войско находится в беспорядке. «Смешано-перемешано» означает маневры колесниц и кавалерии. «В позиции нет изъяна» означает, что каждое подразделение участвует в сражении в соответствии с общим порядком».

Мэй Яочэнь: «Когда установлена организация войска и существует войсковой порядок, то, как бы ни перемещались войска, в них не будет беспорядка, даже если их положение кажется беспорядочным. В их позиции не будет головы и хвоста, в действиях не будет атаки и отступления; будет казаться, что оно вот-вот потерпит поражение, но победить его будет невозможно».

Чтобы иметь видимость беспорядка, нужно иметь крепкий порядок.[109] Чтобы казаться трусливым, надо быть храбрым. Чтобы выглядеть слабым, надо быть сильным.

Цао Цао: «Надлежит, изменяя диспозицию, скрывать свое состояние».

Ли Цюань: «Кто хочет насадить строгий порядок, вызовет большое возмущение внизу. Тогда воцарится смута».

Цзя Линь: «Кто хочет порядка, получит беспорядок. Кто требует храбрости, получит трусость и слабость».

Ду My: «Тот, кто желает видимостью беспорядочного построения заманить неприятеля в ловушку, должен прежде иметь в войсках полный порядок, и только тогда можно имитировать беспорядок. Тот, кто желает трусливым видом поощрить неприятеля к нападению, прежде должен обладать храбростью, и только тогда можно имитировать трусость. Тот, кто желает слабой позицией подтолкнуть неприятеля к атаке, должен прежде обладать очень сильной позицией, и тогда можно имитировать слабость».

Господин Хэ: «На войне бить неприятеля следует, чередуя правильные и неправильные маневры. В моем войске, по сути, должен быть порядок, мои воины, по сути, должны быть храбры. Разбить неприятеля наверняка можно, лишь создав у него ложное представление о ходе военных действий. А если не утаивать порядок, храбрость и силу, как добраться до противника?»

Порядок и беспорядок зависят от построения.[110] Трусость или храбрость – это следствие потенциала позиции. Сила и слабость проистекают из диспозиции.

Цао Цао: «Разбивая войско на отдельные подразделения согласно правилам, можно избежать беспорядка. Диспозиция и потенциал войска должны друг другу соответствовать».

Ли Цюань: «Когда войско обладает потенциалом, даже трусость становится храбростью. Когда же войско теряет потенциал, то и храбрость оборачивается трусостью. За коны войны неопределенны и обусловливаются потенциалом государства».

Господин Хэ: «Позиции и потенциал надо постоянно менять, чтобы ввести неприятеля в заблуждение. Здесь нет ни трусости, ни храбрости».

Ван Си: «Порядок и беспорядок определяются переменами чисел. А числа суть положения о действии войск».

Поэтому тому, кто знает, как управляться с неприятелем, достаточно показать некую позицию – и неприятель начинает действовать соответственно. Он дает ему нечто – и неприятель обязательно старается это взять. Он может выгодой побудить неприятеля выступить, встречает же он настоящей силой.[111]

Цао Цао: «Позиция должна создавать видимость победы для противника. Выгодой за манивать противника означает: противник покидает свои укрепленные позиции, и тогда надо нападать на него там, где он оголен и не может получить подкрепления».

Ду Му: «Будучи сильнее неприятеля, надо показывать ему, что занимаешь выигрышную для него позицию. Будучи же слабее неприятеля, надо показывать, что у тебя более сильная позиция. Так действия противника будут следовать твоим намерениям».

Мэй Яочэнь: «Когда твоя позиция кажется неприятелю беспорядочной и слабой, он непременно нападет на нее».

Поэтому тот, кто искусен в делах войны, ищет все в потенциале позиции, а не требует всего от людей.[112] А посему он умеет отбирать людей, но полагается на потенциал войска.

Цао Цао: «Кто ищет все в потенциале позиции, целиком полагается на способность оценивать соотношение сил. Он не возлагает ответственность на людей, а уясняет перемены обстановки. Полагаться же следует на потенциал естественности».

Ду My: «Здесь говорится о том, что искусный полководец сначала оценивает потенциал войска, а потом определяет способности людей и использует в соответствии с их достоинствами и недостатками, не стремясь опереться на их таланты».

Чжан Юй: «Закон в использовании людей требует использовать и жадность, и невежество, и мудрость, и отвагу, а потом указать каждому его задачу в соответствии с обстановкой. Нужно всегда полагаться на потенциал естественного и не ставить людям в вину того, что они не могут сделать».

Ван Си: «Тот, кто умеет отбирать людей и полагаться на потенциал позиции, победит в силу естественного хода вещей».

У того, кто полагается на потенциал обстановки, люди идут в бой, как катятся по склону деревья и камни. Природа деревьев и камней такова, что на ровном месте они лежат покойно, а на круче приходят в движение;[113] когда имеют прямоугольную форму,[114] они лежат на месте; когда же форма их круглая,[115] они катятся.

Посему у того, кто искусен в использовании потенциала обстановки на войне,[116] войско подобно всесокрушающему натиску круглых камней, которые катятся с горы высотой в тысячу саженей.[117] Вот что такое потенциал обстановки.

Цао Цао: «Полагайся на потенциал таковости вещей».

Ли Цюань: «Так следует вести людей, полагаясь на потенциал позиции».

Мэй Яочэнь: «Дерево и камень – тяжелые предметы. Их легко сдвинуть с места, используя потенциал ситуации, но трудно перемещать с помощью физической силы. Войско состоит из множества людей. Его можно вести в бой, используя потенциал обстановки, но трудно толкать вперед силой. Такова истина таковости вещей. Когда круглый камень лежит на вершине горы, один человек может столкнуть его вниз. В таком случае и сотня человек не сможет его удержать».

Чжан Юй: «Дерево и камень по природе лежат покойно на ровном месте и приходят в движение на склоне, они неподвижны, будучи прямоугольными, и подвижны, будучи круглыми. Войско, оказавшись в отчаянном положении, становится бесстрашным, а в безнадежном положении становится твердым и, не имея иного выхода, яростно сражается».

Глава шестая

Пустота и наполненность[118]

Цао Цао: «Здесь говорится об умении определять, что пусто, а что полно у себя и у неприятеля».

Ли Цюань: «Тот, кто искусен в использовании войск, пустоту выдает за наполненность. Тот, кто искусен в нанесении неприятелю решающего удара, наполненность выдает за пустоту».

Ду My: «На войне следует избегать тех неприятельских позиций, где есть наполненность, наносить удар там, где у неприятеля пустота. Необходимо первым делом знать, где пусто и где полно у себя и у неприятеля».

Чжан Юй: «В главе „Диспозиции“ говорится о нападении и обороне, в главе „Потенциал“ говорится о прямых действиях и обходных маневрах. Использование прямых и обходных маневров определяется условиями обороны или нападения. Пустота и полнота выявляются благодаря регулярным и необычным маневрам. Вот почему глава об этом следует после главы, посвященной потенциалу».

Сунь-цзы сказал:

Тот, кто занимает[119] поле битвы первым и ждет противника, полон сил. Тот, кто приходит на поле битвы позже и сразу бросается в бой, утомлен. Поэтому тот, кто искушен в делах войны, управляет противником и не позволяет ему управлять собой.

Комментарии:

Ли Цюань: «Умей заставлять противника утомляться и не позволяй ему беречь силы».

Ду Му: «Когда вынуждаешь неприятеля подходить, ждешь его со свежими силами. А если не заставлять неприятеля подходить, утомишься сам».

Мэй Яочэнь: «Умей вынуждать неприятеля подходить – тогда неприятель будет утомлен. Я не иду навстречу неприятелю и поэтому сберегаю силы».

Уметь заставить противника подойти – значит заманить его выгодой.

Уметь не дать противнику подойти – значит остановить его, нанеся ему урон.

Чжан Юй: «Если можно, повелевая противником, заставить его прийти и принять бой, его сила будет пустой, а если уклониться от сражения самому, моя сила останется полной. Таково искусство делать себя наполненным, а неприятеля – пустым».

Поэтому, даже когда противник полон сил, умей[120] утомить его; даже когда у противника вдоволь продовольствия, умей заставить его голодать; даже когда противник находится в безопасности, умей заставить его выступить в поход.[121]

Цао Цао: «Иди туда, куда обязательно поспешит неприятель, нападай там, где неприятель обязательно будет спасать себя. Не давай ему покоя нападениями. Отрезай неприятелю пути снабжения, чтобы он голодал».

Чжан Юй: «Если я первым поднимаю войска, то я – гость, а противник – хозяин. У гостя будет нехватка провианта, а у хозяина провианта будет с избытком».

Выступай туда, куда неприятель обязательно[122] поспешит сам, но поспешай туда, где неприятель не ожидает нападения.[123]

Войско способно пройти тысячу ли и при этом не утомиться,[124] если оно идет там, где не встречает отпора.

Цао Цао: «Надо делать так, чтобы неприятель не мог поспеть за моим маневром и защититься. Выступай туда, где свободно, нападай там, где у неприятеля пусто».

Ду My: «Угрожай на востоке, а нападай на западе, делай вид, что нападаешь спереди, а наноси удар сзади».

Чжан Юй: «Заполняй пустое пространство и нападай там, где противник не готов. В таком случае даже после долгого перехода воины не будут утомлены».

Напасть и при этом наверняка взять – значит напасть там, где неприятелю невозможно держать оборону. Обороняться и при этом наверняка удержать – значит держать оборону там, где неприятелю невозможно напасть.[125]

Поэтому тот, кто искусен в нападении, делает так, что неприятель не знает, где ему обороняться. Тот, кто искусен в обороне, делает так, что неприятель не знает, где ему нападать.

Цао Цао: «Свое положение разглашать нельзя. Нападать нужно там, где пусто».

Ду My: «Свое положение перед атакой или при создании обороны нельзя раскрывать».

Мэй Яочзнь: «Искусный в нападении скрывает острие своей атаки. Искусный в обороне не имеет разрывов в своей позиции».

Столь утонченно, столь сокровенно![126] Даже формы его узреть невозможно!

Столь одухотворенно, столь чудесно![127] Не услышишь ни малейшего шороха!

Так можно стать властелином судьбы противника.[128]

Ли Цюань: «Здесь говорится о применении нерегулярных и регулярных маневров. Тонкости нападения и обороны невозможно описать в словах. Кто постиг сокровенное-духовное, тот господин над жизнью и смертью противника».

Ду My: «Сокровенное – это покоящееся, одухотворенное – это движущееся. Покоятся, находясь в обороне; движутся в нападении. Жизнь и смерть противника находится в моих руках».

Господин Хэ: «Закон пустоты и полноты в военных действиях состоит в одухотворенно-утонченном. Мою наполненность противник видит как пустоту, а мою пустоту противник видит как наполненность. Наполненность же противника я могу сделать пустотой, а его пустоту я могу представить полнотой. Противник не может познать мою пустоту и полноту, а я могу управлять пустотой и полнотой противника. Собираясь напасть на противника, я знаю, что он защищает свою наполненность и оставляет незащищенной свою пустоту. Поэтому я обхожу его сильное место и нападаю там, где он уязвим. Противник же, решив напасть на меня, не замечает места, где можно атаковать и считает важным место, где атаковать нельзя. Я показываю противнику как бы пустоту, а вступаю в бой там, где силен. Даже если противник как будто собирается напасть на востоке, я готовлюсь к отражению угрозы на западе. Вот почему переход от обороны к нападению определяется соотношением пустоты и наполненности. Находясь в обороне, я полностью скрываю себя. Я погружаюсь в бездонную пучину и пребываю в непостижимой сокровенности. Но всякая форма обретает завершенность в бесформенном, все звуки обретают полноту в беззвучном. Таков предел взаимодействия пустоты и наполненности».

Чжан Юй: «Искусство обороны и нападения утонченно-сокровенно и божественно-потаенно: нельзя запечатлеть ни одной формы, нельзя услышать ни одного звука. Поэтому жизнь и смерть противника определяются мною».

Когда противник не в силах дать отпор нападению,[129] это значит, что удар был нанесен в его пустоту. Когда противник не в силах преследовать отступающих, это значит, что отступают так быстро, что их невозможно догнать.[130]

Цао Цао: «Войско должно нанести удар в слабое место неприятеля и быстро отступить».

Мэй Яочэнь: «Когда я наношу удар в слабое место неприятеля, меня нельзя остановить. Когда я ухожу, сообразуясь со слабостями противника, меня нельзя догнать».

А посему, если я хочу сразиться, то пусть даже противник насыпает высокие валы и роет глубокие рвы, он будет вынужден вступить со мною в бой, ибо я нападу на то место, которое он непременно станет спасать.

Если я не хочу вступать в бой, то смогу защитить даже такую позицию, которая просто размечена на земле.[131] Тогда противник не сможет вступить со мной в битву, ибо я заставлю его изменять свои планы.

Цао Цао: «Я перережу неприятелю пути снабжения, прегражу ему путь к отступлению и нападу на предводителя войска».

Ду My: «Если я – хозяин, а неприятель – гость, я перережу неприятелю пути снабжения и прегражу ему путь к отступлению. Если же неприятель – хозяин, а я – гость, я нападу на вражеского предводителя».

Чжан Юй: «Смущай противника своими маневрами, чтобы не давать ему исполнить задуманное».

Поэтому я заставлю противника иметь форму,[132] а сам буду бесформен. Тогда я буду сосредоточенным, а противник разделится.[133] Будучи сосредоточен, я буду единым. Противник же, разделившись, распадется на десять частей. Тогда я смогу напасть на каждую из этих частей вдесятеро превосходящими силами. У меня сил будет много, а у противника мало. Тому, кто умеет множеством воинов ударить по малочисленному войску, в противостоянии с неприятелем будет легко.[134]

Цао Цао: «Когда форма скрыта, неприятель в растерянности и разделяет свои силы, чтобы противостоять мне».

Мэй Яочэнь: «Противник имеет форму, а моя форма не видна, поэтому он разделяет свои силы, чтобы противостоять мне».

Чжан Юй: «Надо добиться того, чтобы мою регулярную позицию неприятель воспринимал как обходной маневр, а мой обходной маневр – как регулярную позицию. Создавать видимость формы – значит нерегулярное представлять обычным, а обычное – нерегулярным. Одно непрерывно сменяется другим, так что противник оказывается неспособным их различить, и тогда у меня как бы нет формы. Когда моя форма не видна, противнику приходится разделять свои силы, чтобы противостоять мне».

Нельзя узнать место, где я дам бой противнику. А если этого знать нельзя, противнику приходится готовиться к бою во многих местах. Поскольку же противник изготавливается к бою во множестве мест сразу, там, где я завязываю бой, его силы будут малочисленны.

Поэтому, если он изготовится к бою впереди, у него будет мало сил позади. Если он изготовится к бою позади, у него будет мало сил впереди. Если он изготовится к бою слева, у него будет мало сил справа. Если он изготовится к бою справа, у него будет мало сил слева. У того, кто ждет боя повсюду, сил повсюду будет мало.

У кого сил мало, тот думает только о том, как устоять. У кого сил много, тот заставляет других думать о том, как устоять против него.[135]

Ду My: «Кто скрывает свою форму, у того сил много, а у того, кто разделяет свои силы, сил недостаточно. Имеющий много сил, обяза тельно победит, а имеющий мало сил обязательно потерпит поражение».

Чжан Юй: «Тот, у кого сил мало, разделяет свои силы и всюду готовится к бою. Тот, у кого много сил, вникает только в потенциал обстановки и заставляет противника готовиться к отражению нападения».

Комментарии переводчика:

Как показывает суждение Чжан Юя, в последней фразе этого пассажа речь идет о владении стратегической инициативой, что позволяет, по слову Сунь-цзы, «управлять противником и не позволять противнику управлять тобой».

Поэтому, предвидя место боя и день боя, можно отправляться в бой хоть за тысячу ли. Если же не предвидеть ни места боя, ни дня боя, левое крыло войска не сможет защитить правое, а правое крыло не сможет защитить левое, передовой отряд не сможет защитить задние ряды, а задние ряды не смогут защитить передовой отряд. Эта истина тем более справедлива как для большого расстояния, составляющего несколько десятков ли, так и для близкого расстояния в несколько ли.

Цао Цао: «Посредством расчетов устанавливай место и время сражения».

Чжан Юй: «Когда не знают, в каком месте и в какое время предстоит сразиться с неприятелем, невозможно сосредоточить силы для организации отпора, и оборона не будет прочной».

По моему разумению, пусть даже у жителей Юэ[136] войск много, как это поможет им добиться победы?[137] Вот почему говорится: «Победу можно сделать».[138]

Ду My: «Достижение победы зависит от меня самого, поэтому здесь говорится, что победу можно сделать».

Чжан Юй: «В главе „Диспозиции“ сказано, что победу можно знать, но нельзя сделать. Почему же здесь говорится, что победу можно сделать? В главе „Диспозиции“ речь идет о потенциале нападения и обороны и отмечается, что, если противник хорошо подготовлен, обеспечить победу невозможно. Здесь же говорится о войсках Юэ, которые не знают места и времени предстоящего сражения, и поэтому сказано, что победу можно сделать».

Даже если у противника будет много войска, можно сделать так, что он не сможет применить его в бою. Посему, оценивая противника, узнают достоинства и упущения его планов.

Воздействуя на противника, узнают закон, управляющий его движением и бездействием.

Показывая противнику ту или иную форму, узнают места, где он может сберечь себя или погибнуть.[139]

Ду Му: «Место жизни и смерти – это поле битвы. Кто приведет противника в место смерти, будет жить. Кто позволит противнику быть в месте жизни, погибнет. Это значит, что можно многими способами прощупывать противника, чтобы определить, каким образом он отвечает мне. Тогда можно, сообразуясь с его действиями, подчинить его себе. Так можно знать, где находится место смерти, а где место жизни».

Сталкиваясь с противником, узнают, в чем у него избыток и чего ему не хватает.

Поэтому вершина в применении форм построения войска состоит в том, чтобы достичь отсутствия формы. Когда форма отсутствует, даже глубоко проникший лазутчик не сможет ничего подглядеть и даже умнейший советник не сможет ничего предложить.

Мэй Яочэнь: «Войско изначально имеет форму, но когда пустота и полнота не проявляются вовне, оно лишается формы, и это есть предел военного искусства».

Господин Хэ: «Построение войск – это внешнее, а постижение перемен – внутренне. Когда действуют сообразно формам противника, постороннему взгляду увидеть это трудно. Сие можно назвать одухотворенной утонченностью!»

Чжан Юй: «Образами пустоты и наполненности показывают свою форму противнику, а противник неспособен постичь ее исток, так что в конце концов приходишь к отсутствию формы».

Когда, следуя превращениям форм противника, предоставляют рядовым воинам одержать победу, сами воины не могут этого понять. Все люди[140] знают ту форму, посредством которой я победил, но не знают той формы, посредством которой я обеспечил себе победу.

Поэтому победу на войне нельзя добыть дважды одним и тем же способом. Она дается тому, кто сообразуется с формами от бесконечности.

Цао Цао: «Победы достигают, следуя формам противника. Невозможно одной формой одолеть все множество форм. Еще говорят: „Не пытайся знать заранее“. Все люди знают, каким образом я одерживаю победу, но никто не знает, что я одерживаю ее благодаря тому, что следую формам неприятельского войска».

Ли Цюань: «Победу в сражении знают все. Закон же, обеспечивающий победу, глубок и тонок, людям он неведом. Победу нельзя одержать, подражая прежним случаям. Следуя подобающему, владей переменами».

Мэй Яочэнь: «Доступны знанию лишь зримые признаки достижения победы, но неведомы образы, приведшие к победе».

Форма войска – все равно что вода: действие[141] воды заключается в том, чтобы избегать высоты и стремиться вниз; войско же побеждает[142] тем, что избегает наполненности и наносить удар там, где пусто. Течение вод зависит от местности, по которой они текут. Достижение же войском победы зависит от расположения войск противника.

Войско не имеет застывшего потенциала или неизменной формы.[143] Тот, кто, следуя противнику,[144] владеет переменами и превращениями[145] и так одерживает победу, можно сказать, достиг божественного разумения!

Цао Цао: «Когда потенциал достигает высшей точки, он иссякает. Когда форма проявляется, ей суждено погибнуть. Поэтому того, кто достигает победы, следуя переменам и превращениям противника, можно уподобить божеству».

Ли Цюань: «Можно ли одержать победу, не используя свойств неприятеля? Плохо снаряженное войско не выдержит длительного противостояния. От войска, обремененного тяжелым вооружением и большим обозом, легко оторваться с помощью ложных маневров. Если неприятельские воины вспыльчивы, их надо оскорбить. Если вражеский военачальник заносчив, нужно внушить ему презрение к противнику. Если он недоверчив, нужно посеять в нем сомнение. К победе идут, используя особенности неприятеля».

Ду My: «Потенциал войска проявляется в зависимости от противника. Потенциал не пребывает во мне, поэтому нет постоянного потенциала. Так же форма воды определяется местностью: форма не пребывает в воде, и потому нет постоянной формы. Вода, устремляясь вследствие наклона местности вниз, может нести с собой камни. Войско, следуя противнику, может претерпевать перемены и превращения, словно оно одухотворено».

Цзя Линь: «Наблюдая проявляющиеся или исчезающие формы противника, я постигаю их причину и добиваюсь победы».

Мэ Яочэнь: «Следуй пустоте и наполненности; сообразуясь с неприятелем, создавай потенциал, следуя условиям местности, принимай форму. Если будешь превращаться в этом следовании, тебя невозможно будет постичь».

Чжан Юй: «В пустоте и наполненности, в силе и слабости надо следовать противнику и так одерживать победу. Когда потенциал войска установлен, можно, следуя действиям противника, добиться победы: такая утонченность божественна».

Вот и среди пяти[146] элементов мира нет одного неизменно побеждающего; среди четырех времен года нет одного неизменно сохраняющего свое положение. День бывает коротким и длинным,[147] луна то умирает, то воскресает.[148]

Цао Цао: «Потенциал войска не имеет постоянства, он увеличивается и уменьшается в зависимости от действий противника».

Мэй Яочэнь: «Все эти образы сообщают о том, как войско следует неприятелю».

Чжан Юй: «Слова о том, что среди пяти элементов нет царя, четыре времени года сменяют друг друга, солнце и луна усиливаются и ослабевают, указывают, что в потенциале войска нет ничего устойчивого».

Глава седьмая

Военное противоборство

Цао Цао: «Здесь говорится о борьбе двух армий за победу».

Ли Цюань: «Борьба – это соперничество за выгоду. Определив пустоту и полноту, можно бороться с противником за победу».

Чжан Юй: «Заголовок «Военное противоборство» означает, что два войска стоят друг против друга и борются за победу. Сначала познай пустоту и наполненность у себя и у противника, а потом можно спорить с противником за победу».

Сунь-цзы сказал:

Правило ведения войны таково: полководец, получив повеление от государя, сводит вместе войска, собирает людей и, наладив взаимодействие между флангами,[149] занимает боевую позицию.

Нет ничего труднее, чем противоборство войск. Самое трудное в борьбе между двумя армиями – это превратить кружной путь в прямой, а из несчастья извлечь выгоду. Поэтому тот, кто отправляется в поход по кружному пути, но способен отвлечь противника выгодой, даже выступив позже неприятеля, приходит к цели раньше него.[150] Вот что означает понимать тактику кружного движения.

Комментарии:

Цао Цао: «Показываешь, что выступаешь далеко, а отправляешься в место гораздо более близкое и приходишь прежде неприятеля».

Ду Му: «Сделать обходной путь прямым означает: показать неприятелю, что собираешься идти далеко, отчего бдительность неприятеля ослабнет. Можно отвлечь неприятеля некоей выгодой, так что внимание его рассеется. Тогда можно ударить по нему там, где он не ждет нападения».

Цзя Линь: «На войне войска соперничают в том, чтобы первым занять выгодную позицию. Если этим местом завладеть не удается, победа над противником будет упущена».

Чжан Юй: «Желая оспорить у противника выгодную позицию вблизи, нужно прежде отвести свои войска назад и позволить противнику завладеть маленькой выгодой, чтобы он не подумал, что мои войска могут идти вперед. Так можно, выступив позже него, прийти на место раньше него. Это называется превратить окольное движение в прямое».

Посему военное противоборство приносит выгоду, и то же противоборство[151] угрожает гибелью. Если бороться за выгодную позицию сразу всем войском и с пол ным снаряжением, цели не достигнуть.[152] Если же бороться за выгоду, отказавшись от лишнего снаряжения, можно потерять обоз.

Цао Цао: «Искусный полководец все направляет себе на пользу, а неискусный каждым поступком приуготовляет себе гибель».

Чжан Юй: «Когда знающий вступает в борьбу, он извлекает из нее выгоду. Когда обыкновенный человек вступает в борьбу, он создает себе опасность. Умный полководец знает, как использовать обходной и прямой пути, а глупый не знает».

Поэтому, когда для того, чтобы занять выгодную позицию, приказывают войску снять доспехи и идти днем и ночью, удваивая переходы и не останавливаясь на отдых, на расстояние в сто ли, командующие всеми тремя армиями[153] будут взяты в плен; сильные вырвутся вперед, слабые отстанут, и из всего войска до цели дойдет одна десятая часть.

Цао Цао: «Никогда нельзя вступать в бой сразу после перехода на сотню ли».

Когда приказывают идти на выгодную позицию за пятьдесят ли, поражение ожидает командующего передовой армией, и из всего войска доходит половина.

Когда отправляются на выгодную позицию за тридцать ли, до цели доходят две части из трех.[154]

Цао Цао: «Если идти на близкое расстояние, воины не будут гибнуть, а войско не по терпит поражение».

Ду My: «При коротком переходе не будет погибших».

А потому войско, лишившееся снаряжения, обречено на гибель. Войско, лишившееся провианта, обречено на гибель. Войско, лишившееся средств, обречено на гибель.

Поэтому тот, кто не знает замыслов удельных правителей, не может наперед заключать с ними союз. Тот, кто не знает особенностей местности – находящихся там гор и лесов, насыпей и рвов, топей и болот, – не может вести войско. Тот, кто не использует проводников из местных жителей, не может извлечь выгоды из местности.

Поэтому военные действия строятся на обмане, осуществляются из соображений выгоды, а изменяются посредством разделения и соединения сил.[155]

«Книга Перемен»: «Три армии приходят в движение вследствие выгоды».

Цао Цао: «Войско то разделяется, то сходится воедино, изменяясь сообразно действиям противника».

Ду My: «Войско то разделяется, то соединяется, тем самым вводя в заблуждение неприятеля. Видя, что противник приспосабливается к твоей (видимой) форме, можно измениться и одержать победу».

Господин Хэ: «Принимая определенную форму и показывая определенную силу, вводишь неприятеля в заблуждение».

Чжан Юй: «То разделяешь свою форму, то собираешь свой потенциал. Нужно всегда действовать в зависимости от неприятеля и творить перемены и превращения».

Двигаясь, будь быстрым, как ветер.

Покоясь, будь незыблем, как лес.[156]

В атаку бросайся, как огонь, а в обороне будь неколебим, как гора.

Будь непроницаем, как ночной мрак, и стремителен, как удар грома.

Мэй Яочэнь: «Нападая, не имей зримого образа. Стой на месте покойно, как лес, не впадая в суету. Держа оборону, будь, как неприступная круча. Будь непроницаем, как без донная пучина. Будь так быстр, чтобы невозможно было уклониться от твоего удара».

Занимая селения,[157] разделяй на части свое войско.

Захватывая землю, распределяй добычу среди своих.[158]

Тщательно все взвесь и тогда действуй.

Цао Цао: «Обеспечивай себе победу сообразно положению противника. Начинай действовать, взвесив возможности противника».

Ду My: «Если в неприятельских селениях нет обороняющихся войск, их богатства легко захватить. Нужно разделить войско и послать воинов сразу во все стороны, чтобы у каждого было свое направление действий. Занимая земли, нужно раздавать их тем, кто имеет заслуги».

Тот, кто раньше составит план использования обходного и прямого маршрутов, тот победит. Таков закон противостояния на войне.

Мэй Яочэнь: «Взвесь выгоду и вред – и действуй. Кто прежде определит значение дальних и близких расстояний, тот победит».

В «Военных уложениях»[159] сказано: «Когда слова невозможно расслышать, ис пользуют гонги и барабаны. Когда глаза не могут рассмотреть, используют знамена и бунчуки».

Гонги, барабаны, знамена и бунчуки позволяют добиться того, что у людей[160] имеются как бы общие глаза и уши. Если все сосредоточены на одном, храбрый не может в одиночку выступить вперед, трусливый не может в одиночку отойти назад. Таков закон управления множеством людей.

Поэтому в ночном бою применяют много огней и барабанов, в дневном бою применяют много знамен и бунчуков, чтобы таким способом ввести в заблуждение глаза и уши противника.

У войска можно отнять его дух (ци),[161] у полководца можно отнять его решимость.[162]

Ли Цюань: «Дух – это мужество войска. Отнять дух – значит отнять его храбрость. Рассердив человека, можно вызвать в нем ярость; смутив его, можно его запутать; отвлекая его, можно лишить его бдительности; льстя, можно внушить ему гордыню: так можно отнять сердце у человека».

Чжан Юй: «Дух – это то, в чем имеют опору сражающиеся воины. Когда эти живые существа, наполненные кровью, при звуке барабанов встают на бой, не страшась смерти, так происходит потому, что в них силен дух. Когда дух крепок, сражение выигрывают даже без боя. Сердце – это господин полководца. Порядок и беспорядок, отвага и трусость проистекают из сердца».

Ибо у людей дух утром бодр, днем увядает, а вечером иссякает. Поэтому тот, кто умеет вести войну, избегает противника, когда его дух бодр, и нападает на него, когда дух его увядает или иссякает, – вот что значит умело управляться с духом.[163]

Ду My: «Сердце – это то, благодаря чему полководец может воевать».

Господин Хэ: «Сначала нужно укрепить собственное сердце, а потом можно отнять сердце у неприятельского полководца. В „Законах Сыма“ сказано: „Когда изначальное сердце крепко, бодрый дух побеждает“».

Порядком[164] сообразуйся с беспорядком;

Покоем сообразуйся с беспокойством:

вот что значит повелевать сердцем.

Ли Цюань: «Контролируй перемещения противника и пользуйся ими».

Ду Му: «Когда изначальное сердце крепко, нужно только выправлять его, чтобы оно было покойно и твердо, не было обременено заботами, не прельщалось выгодой, дожидалось беспорядка в стане неприятеля – тогда можно послать войска для удара».

Мэй Яочэнь: «Когда встречаешь неприятеля с невозмутимым спокойствием, сердца воинов тоже покойны».

Встречай приходящего издалека противника силами наличными вблизи. Встречай утомленного переходом противника воинами полными сил. Встречай изголодавшегося противника сытыми воинами своего войска. Вот что значит повелевать силой.

Ли Цюань: «Здесь говорится о потенциалах хозяина и гостя».

Чжан Юй: «Здесь разъясняется, каким образом, искусно распоряжаясь собственными силами, можно создать трудности для сил неприятеля».

Не идти против знамен противника, когда они в полном порядке; не нападать на стан противника, когда он устроен добротно,[165] – вот что значит повелевать переменами.

Поэтому правила ведения войны таковы:

если противник занимает высоты, не иди на него вверх по склону;

если у него за спиной возвышенность, не располагайся напротив него;

если он притворно убегает, не преследуй его;

если он полон сил, не нападай на него;

если он выставляет приманку, не проглатывай ее;

если войско противника возвращается домой, не останавливай его;

если окружаешь войско противника, оставь в окружении брешь;

если он находится в безвыходном положении, не оказывай на него нажим.[166]

Таковы правила ведения войны.[167]

Цао Цао: «Здесь говорится о потенциале позиции на местности».

Ду My: «Избегай наполненности у противника».

Ван Си: «Если потенциал обстановки не требует от противника бегства, значит, отступая, он непременно задумал хитрость, и потому преследовать его нельзя».

Цао Цао: «В „Законах Сыма“ сказано: „Окружай с трех сторон, оставь свободной одну сторону“».

Мэй Яочэнь: «Подводи к тому, чтобы противник сник духом».

Ли Цюань: «Окружая неприятеля, нужно оставить открытой одну сторону, показывая ему, что окружение не полное. Если он будет окружен со всех сторон, то непременно будет стойко обороняться, и одолеть его будет трудно».

Глава восьмая

Девять[168] изменений

Цао Цао: «В изменениях регулярных действий войска имеется девять способов».

Чжан Юй: «Изменения нельзя ограничить общепринятыми правилами, их осуществляют по мере надобности. В противостоянии с противником необходимо знать девять изменений. Вот почему эта глава помещена вслед за главой „Военное противостояние“.

Чжан Цзюйчжэн: «Девятка – это предел чисел, изменения нельзя исчерпать общими правилами. Изменения происходят, когда случается то или иное событие».

Сунь-цзы сказал:

Правила ведения войны таковы: [полководец, получив повеление от государя, сводит вместе войска и собирает людей].[169]

В низине[170] лагерь не разбивай.

Комментарии:

Цао Цао: «В низине невозможно закрепиться, ибо ее может залить вода».

Мэй Яочэнь: «В горном лесу, в ущелье и в низине нельзя останавливаться, ибо в таких местах невозможно закрепиться».

В местности, где сходятся владения разных царств, веди переговоры и заключай союзы.

Цао Цао: «Заключай союзы с удельными правителями».

Чжан Юй: «В местности, открытой со всех сторон и имеющей по соседству разные царства, надо заключать побольше союзов и получать поддержку».

В бесплодной местности не оставайся надолго.

Ли Цюань: «Там, где нет источников и колодцев, пасущегося скота и хвороста, нельзя устраивать стоянку».

Если ты окружен, выходи из положения, применяя хитрость.

Господин Мэн: «В отчаянном положении можно придумать, как обмануть противника».

Ли Цюань: «Исходя из особенностей местности, можно понять, как выйти из положения».

Мэй Яочэнь: «Совершая сложные маневры, нужно придумать необычные ходы».

Если тебе грозит смерть, смело сражайся.

Ли Цюань: «Поставь воинов там, где им будет грозить смерть, – и каждый из них будет сражаться за свою жизнь».

Господин Хэ: «Если воины перед лицом смерти будут храбро сражаться, они сохранят себе жизнь. Если же они не станут сражаться, их дух увянет, а провиант кончится. Как же тогда избежать смерти?»

Бывают дороги, по которым не идут.[171]

Цао Цао: «По сильно пересеченной местности идти не следует, поэтому нужно постараться переменить обстановку».

Мэй Яочэнь: «Нужно избегать пересеченной местности».

Бывают войска, на которые не нападают.[172]

Цао Цао: «Даже если на неприятельское войско можно напасть, заняв боевую позицию после долгого движения по пересеченной местности, не будешь иметь пространства для маневра позади и крупную победу одержать не удастся. А если неприятель, подвергнувшись нападению, не будет иметь пути для отхода, он будет сражаться с отчаянием обреченного».

Чжан Юй: «Когда позиция неблагоприятна, а выгода от победы невелика, нападать на противника не следует».

Бывают крепости, за которые не борются.[173]

Цао Цао: «Когда маленький город хорошо укреплен и имеет в достатке провианта и фуража, за такой город воевать не следует. Однажды я, следуя этому правилу, не стал осаждать в области Сюйчжоу крепости Хуа и Фэй, но захватил 14 уездных городов».

Чжан Юй: «Нельзя атаковать крепость, если ее будет невозможно удержать или если она, оставшись в руках неприятеля, не причинит беспокойства».

Бывают местности, которые не оспаривают.[174]

Цао Цао: «Если выгода от местности невелика и существует большая вероятность того, что ее придется оставить, не следует прилагать усилия для того, чтобы ее отстоять».

Бывают приказания государя, которых не исполняют.[175]

Цао Цао: «Ради пользы для военных действий можно не исполнять приказаний государя».

Ду My: «В „Вэй Ляо-цзы“ сказано: „Войско – орудие несчастья, война не согласуется с человечностью и справедливостью. Командующий армией имеет власть над жизнью и смертью, и в этом он не имеет никого над собой: вверху для него нет Неба, внизу для него нет Земли, впереди для него нет противника, позади для него нет государя“».

Поэтому полководец, который знает, как на месте извлечь пользу из девяти изменений, умеет применять войска.

Полководец, который не знает, как извлечь пользу из девяти изменений, не умеет воспользоваться преимуществами местности, даже если знает ее свойства.

Когда полководец, командуя войсками, не знает искусства девяти изменений, он не может применить в деле людей, даже если ему известны «Пять выгод».[176]

Цао Цао: «Здесь говорится о пяти обстоятельствах, упоминаемых ниже. Еще есть мне ние, что девять изменений – это пять изменений».

Цзя Линь: «Пять выгод суть пять изменений, которые входят в число девяти изменений. Пять изменений суть следующие: когда путь близок, но проходит по пересеченной местности и им не идут; когда на противника можно напасть, но известно, что он будет сражаться насмерть; когда на город можно напасть, но знают, что в нем довольно пищи, сильное войско и знающий полководец; когда за местность можно соперничать, но знают, что удержать ее будет трудно, а захватывать бесполезно; когда государь отдает приказ, но известно, что он принесет вред на войне и поэтому его не исполняют. Тот, кто жаден до этих пяти выгод, а не знает их изменений, тот не знает, как применить в деле людей».

Ван Си: «Тот, кто знает пять выгод местности, но не понимает их изменений, подобен тому, кто играет на цитре с приклеенными струнами».

По этой причине мудрый человек в своих размышлениях непременно принимает в расчет одновременно[177] и выгоду и вред. Учитывая выгоду, он действует наверняка. Учитывая вред, он действует так, чтобы избежать затруднений.

Цао Цао: «Находясь в благоприятном положении, думай о вреде. Находясь в неблагоприятном положении, думай о выгоде. Необходимо все тщательно взвешивать. Составляя план, нельзя допустить, чтобы пять свойств местности причинили вред. Вот что значит „действовать надежно“. Помышляя о выгоде, нельзя не думать и о вреде».

Чжан Юй: «Когда мудрый размышляет о делах, то, находясь в благоприятном положении, он думает о вреде. А находясь в неблагоприятном положении, думает о выгоде. Вот что значит „проницать изменения“. Когда, видя выгоду, думаешь о вреде, можно избавить себя от трудностей».

Поэтому удельных правителей можно подчинить, причиняя им вред. Их можно заставить служить себе, обременяя заботами. И их можно побудить устремиться к чему-либо обещанием выгоды.

Цао Цао: «Используй заботы противника, чтобы навредить ему».

Ду My: «Здесь говорится о том, как обременить неприятеля трудами, чтобы он не имел отдыха. Заботы здесь – это войско, богатство государства, согласие между людьми и управление».

Цзя Линь: «Есть только один способ смутить удельного правителя: нужно опорочить мудрых людей среди его приближенных и подослать к нему людей распутных, дабы они расстроили управление в его землях. Надо прибегнуть к обману и клевете, а с помощью слухов посеять рознь между верхами и низами. Послав в дар музыкантов и красивых женщин, можно испортить нравы в его владениях».

Правило использования войск заключается в том, чтобы не уповать на то, что противник не придет, а уповать на то, с чем я могу его встретить; не уповать на то, что он не нападет, а уповать на то, что он не будет иметь возможности на меня напасть.

Цао Цао: «В спокойное время ревновать об опасности – это постоянное занятие».

Ван Си: «Вот подлинная наполненность на войне».

Господин Хэ: «В книге „Планы царства У“ сказано: „В мирное время благородный муж держит меч под рукой“».

Чжан Юй: «Нужно помнить об опасностях и заранее предупреждать их».

Поэтому для полководца существует пять опасностей:

если он будет искать смерти, он легко может погибнуть;

Цао Цао: «Кто безрассудно храбр, непременно ищет смертельного поединка и не умеет уступать. Такой может легко попасть в западню».

Господин Хэ: «В „Законах Сыма» сказано: „Кто превыше всего ставит смерть, не сможет победить“. Это означает, что победы нужно достигать хитростью».

Чжан Юй: «Когда полководец храбр, но не умеет составить план действий, нет нужды с ним сражаться. Следует заманить его в ловушку и убить».

если он будет думать только о спасении своей жизни, он легко может попасть в плен;

Цао Цао: «Такие, даже оказавшись в благоприятном положении, боятся идти вперед».

Господин Хэ: «В „Законах Сыма“ говорится: „Кто превыше всего ставит жизнь, всегда будет нерешителен“. Нерешительность порождает большие неприятности».

если он чересчур вспыльчив,[178] его легко можно рассердить;

Цао Цао: «У вспыльчивого человека легко вызвать припадок гнева».

Мэй Яочэнь: «Кто слишком горяч, того легко побудить к опрометчивым действиям».

если он чересчур щепетилен, его легко можно оскорбить;

Цао Цао: «Щепетильным человеком легко повелевать по своему усмотрению, вызывая в нем обиду».

Ду Му: «Здесь говорится о том, что, даже если неприятельское войско занимает хорошо укрепленную крепость, но его предводитель очень вспыльчив, то в припадке ярости он выйдет на бой. А если он чрезмерно щепетилен, можно выманить его на бой, оскорбив».

если он чересчур добр к людям, его легко можно поставить в затруднительное положение.

Цао Цао: «Нужно выставить для противника хорошую приманку. Если он любит людей, то он из нравственных побуждений бросится их спасать».

Ли Цюань: «Нужно напасть на то, что он любит. И тогда он, бросив тяжелое снаряжение, поспешит на помощь. Если он любит своих людей, можно составить план с учетом этого».

Эти пять опасных свойств суть слабости полководца, и они приносят несчастья на войне. Когда войско терпит сокрушительное поражение, а его предводитель погибает, это обязательно случается вследствие пяти опасностей. Надлежит тщательно обдумать сие.[179]

Господин Хэ: «Талант полководца во все времена редок, нечасто случается так, что все достоинства полководца сходятся в одном лице. Поэтому Сунь-цзы в начале своей книги говорит: „Быть полководцем – значит быть мудрым, внушающим доверие, человечным, храбрым и строгим“. Вот в чем состоит полнота полководческого таланта».

Чжан Юй: «Заурядный полководец держится за одно и не способен к изменениям, поэтому судит обо всем со своей личной точки зрения и причиняет зло своему войску. Мудрый не таков. Он храбр, а не погибнет; осторожен, а не цепляется за жизнь; тверд, а не обидит другого; щепетилен, а не будет обижаться; добр, а не создаст себе заботы. Он должен понимать изменения в обстановке и не держаться за одно правило».

Глава девятая

Ведение[180] войск

Цао Цао: «Действуй сообразно своему удобству».

Чжан Юй: «Познав изменения девяти видов местности, можно действовать сообразно своему удобству. Поэтому эта глава помещена после „Девяти изменений“».

Чжан Цзюйчжэн: «Здесь говорится о том, что войскам следует располагаться сообразно обстоятельствам столкновения с неприятелем».

Сунь-цзы сказал:

Размещать войско и наблюдать за противником следует так: переходя через горы,[181] держись долины; разбивай лагерь на солнечной стороне[182] и на высоком месте, а вступив в сражение, не иди вверх по склону. Вот так следует размещать войска в горах.

Комментарии:

Ли Цюань: «Перевалив через гору, удобно охранять склоны, а в долине близки вода и трава. В горах можно располагаться на высоком месте. Если противник располагается выше, я не смогу захватить его».

Переправившись через реку, непременно занимай позицию подальше от воды. Если противник сам начнет переправляться через реку, не спеши нападать на него. Выгоднее дать ему переправиться наполовину, а потом ударить. Если хочешь вступить в бой с противником, не встречай его у самой реки, а расположись на возвышенном месте и в бою не наступай против течения. Вот так следует размещать войска в случае боевых действий у реки.

Ли Цюань: «Завлекай неприятеля с тем, чтобы он решился на переправу. Выдвигайся к воде, встречая противника, с тем чтобы он был вынужден принять бой, не закончив переправу».

Цао Цао: «На воде тоже нужно располагаться сверху по течению».

При переходе через болотистую местность иди как можно скорее вперед, не задерживаясь. Если приходится принять бой посреди болота, нужно расположиться в траве у воды, а в тылу пусть будет лес. Так должно располагаться войско в низине.

Ли Цюань: «Если не успеваешь быстро пройти, принимай бой у воды, имея за спиной деревья. Если у воды есть деревья, не завязнешь в трясине».

В равнинной местности располагайся на открытом месте, но так, чтобы справа[183] и в тылу были возвышенности; впереди пусть будет низкое место, сзади высокое.[184] Так должно располагаться войско на равнине.

Цао Цао: «Открытое место удобно для колесниц и кавалерии».

Ли Цюань: «Выгода в бою особенно велика от правого фланга, поэтому его надо укрепить возвышенностью сзади. Впереди смерть – там я схожусь с противником. Позади жизнь – там я устраиваюсь сам».

Эти четыре способа[185] благоприятного расположения войск позволили Желтому Владыке победить четырех императоров.[186]

Вообще на войне надо стремиться занимать возвышенности и избегать низин; надо почитать солнечные места и не ценить места затененные. Если уделять должное внимание здоровью людей и располагаться там, где всего в достатке,[187] среди воинов не будет болезней. Тогда непременно одержишь победу.

Цао Цао: «Полагайся на местность надежную и обеспечивающую выживание. Для пропитания держись поближе к тем местам, где есть вода и трава, ибо там можно пасти скот».

Мэй Яочэнь: «Когда располагаешься вверху, хорошо видишь вокруг, чувствуешь себя уверенно и имеешь хороший потенциал позиции. А когда находишься внизу, обзор затруднен, отчего начинаешь волноваться, и воевать становится трудно».

Если необходимо занять позицию среди холмов и курганов, насыпей и дамб, непременно располагайся на их солнечной стороне так, чтобы возвышенность находилась справа и позади. Вот в чем состоит выгода для войска и помощь от условий местности.

Если в верховьях реки прошли дожди и течение стало бурным, пусть тот, кто хочет переправиться, подождет, пока вода спадет.

Вообще говоря, если в окрестностях есть отвесные пропасти, природные колодцы,[188] природные темницы,[189] природные сети,[190] природные западни и природные расщелины, нужно не мешкая отдалиться от них и не подходить к ним близко. Удалившись от них сам, я должен заставить противника к ним приблизиться. Я должен стоять к ним лицом, а противник должен иметь их у себя за спиной.

Если на пути войска окажутся кручи и овраги, омуты и топи, покрытые ряской, густой лес и чащи кустарника, непременно тщательно обследуй их. Ибо в таких местах могут быть засады или лазутчики противника.

Ко времени составления «Сунь-цзы» засада (наряду с заманиванием противника) уже была распространенным приемом в военных действиях. Нередко она именовалась «тройной засадой», поскольку воины, находившиеся в засаде, нападали на противника сразу с трех сторон. В китайских книгах по военному искусству позднейших времен засада нередко рассматривается как третий, наряду с регулярными и нерегулярными маневрами, путь войны.

Если противник, сблизившись с моими войсками, сохраняет спокойствие, это значит, что он полагается на преимущества, которые предоставляют ему овраги.[191]

Если противник находится далеко от меня, но при этом вызывает меня на бой, это значит, что он хочет, чтобы я выдвинулся вперед.

Если противник расположился там, где к нему легко подступить, это значит, что он хочет извлечь из этого выгоду.

Если в лесу шевелятся ветки деревьев, это значит, что противник подходит.

Если устроены ограды из веток, это значит, что противник старается ввести меня в заблуждение.

Если птицы взлетают, это значит, что там спрятана засада.

Если звери разбегаются в испуге, это значит, что там кто-то выдвигается вперед.

Если пыль поднимается столбом, это значит, что едут колесницы.

Если пыль стелется низко на широком пространстве, это значит, что идет пехота.

Если пыль поднимается в разных местах, это значит, что там собирают хворост.

Если пыль взметается то в одном месте, то в другом, и ее немного, это значит, что там устраивают лагерь.

Если речи противника смиренны, а военные приготовления он наращивает, это значит, что он готовит наступление.

Если речи противника дерзки[192] и его войска спешат вперед, это значит, что он будет отступать.

Если легкие колесницы выезжают вперед на флангах, это значит, что противник выстраивается в боевой порядок.

Если противник, не понеся урона, просит мира, это значит, что у него есть тайные замыслы.

Если в стане противника царит оживление, а воины[193] выстраиваются в боевом порядке, это значит, что он будет выступать.

Если противник наполовину наступает и наполовину отступает, это значит, что он заманивает.

Если воины стоят, опираясь на оружие, это значит, что они голодают.

Если водоносы,[194] зачерпнув воду, пьют сами, это значит, что они страдают от жажды.

Если противник видит выгоду для себя, но не выступает, значит, он устал.

Если птицы собираются в стаи, это значит, что там никого нет.

Если у противника ночью перекликаются дозорные, это значит, что там боятся нападения.

Если среди воинов нет порядка, это значит, что полководец не имеет авторитета.

Если знамена перемещаются с места на место, это значит, что в войске разброд.

Если командиры бранятся, это значит, что они устали.

Если коней кормят зерном и питаются мясом,[195] воины оставили кувшины для пищи на месте[196] и не собираются возвращаться в лагерь, это значит, что они – отчаянные удальцы и готовы на все.

Если полководец разговаривает с воинами тихим и вкрадчивым голосом,[197] это значит, что он уже не управляет своим войском.

Если он слишком часто жалует награды, это значит, что войско в трудном положении.

Если он слишком часто прибегает к наказаниям, это значит, что войско в бедственном положении.

Если он сначала жесток, а потом боится своего войска, это значит, что он ничего не смыслит в военном деле.

Если от противника приходят гонцы, которые произносят заискивающие речи, это значит, что он хочет передышки.

Если его войско грозно выходит навстречу, но в течение долгого времени не вступает в бой и не отходит, это значит, что за ним надо тщательно наблюдать.

Войско усиливается не от того, что в нем становится больше воинов. Захватывают земли не потому, что имеют перевес в вооружении. Достаточно собрать свои силы, оценить противника и приложить ровно столько усилий, сколько требуется для того, чтобы победить противника.

А тот, кто не рассчитывает своих действий и легкомысленно относится к противнику, непременно станет его добычей.

Цао Цао: «Сопоставь свои силы и силы противника, а потом действуй. Продвигаются вперед потому, что не показывают своего наступления».

Чжан Юй: «Сила войска заключается не в том, что в нем воинов больше, а в том, что точно оценивается соотношение сил. Тот, кто грубой силой прокладывает себе дорогу вперед, успеха не добьется».

Ван Си: «Тот, кто, не умея понять обстановки, идет вперед, уповая лишь на силу оружия, обязательно станет добычей противника».

Если воинов подвергают наказанию прежде, чем в них появятся доверие и преданность[198] командиру, они не захотят подчиняться, а если они не подчиняются, их будет трудно использовать.

Если воины уже доверяют командиру и преданны ему, а наказаний не несут, их совсем нельзя будет использовать.

Мэй Яочэнь: «Добродетелью веди воинов к своей цели, милостью завоевывай их доверие. Когда командир не распространяет добродетель и милость, воины не будут подчиняться даже под страхом наказания. Они будут роптать и чинить помехи командиру».

Итак, приводи их к согласию[199] учтивостью, водворяй среди них единый для всех порядок устрашением.[200]

Цао Цао: «Учтивость – это человечность, устрашение – это законы».

Ду My: «Когда учтивость и устрашение применяются совместно, непременно одержишь победу».

Чжан Юй: «Учтивостью и милостью воодушевляй людей, устрашением и властью держи людей в узде. Применяя согласованно устрашение и ласку, непременно добьешься победы в войне».

Если в войске изначально есть дисциплина,[201] воины будут охотно исполнять любое указание.[202]

Если в войске изначально нет дисциплины, воины никаких указаний исполнять не будут.

Ду My: «„Изначально“ означает здесь „прежде“. Полководец в обычной мирной жизни должен прежде являть своим людям милость и доверие, а также силу приказов, тогда на войне в его войске все будут исполнять приказы».

Мэй Яочэнь: «„Изначально“ означает „раньше“. Если приказы исполнялись раньше, воины будут слушаться указаний».

Господин Хэ: «Если подчиненные пренебрегают распоряжениями, как будут они слушаться указаний?»

Если приказы длительное время исполняются безупречно, это означает, что между командиром и его подчиненными есть полное понимание.[203]

Мэй Яочэнь: «Если воины уже долгое время доверяют и подчиняются, в каком деле они откажутся следовать за командиром?»

Ван Си: «Тот, кто это постиг, сможет сосредоточить свои силы для достижения победы».

Чжан Юй: «Предводитель доверием побуждает своих людей к действию, а люди, имея доверие, служат предводителю. Вот что такое «между командиром и подчиненными есть полное понимание».

Глава десятая

Формы местности

Цао Цао: «Перед тем как начать сражение, оцени формы местности, чтобы обеспечить победу».

Ли Цюань: «Выступив в поход, войско должно изменять свои действия в соответствии с формами местности».

Чжан Юй: «Когда войско находится в походе, на пятьдесят ли окрест воины должны ожи дать неприятельской засады. Полководец должен сам осматривать местность, чтобы быть в состоянии составить план действий и определить места опасные и безопасные».

Сунь-цзы сказал:

Формы местности бывают следующие: открытая,[204] наклонная, пересеченная, долинная, гористая, разделяющая.

Когда и я могу войти туда, и противник может прийти, такая местность называется открытой. В открытой местности тот, кто первым расположится на возвышенности, и притом на ее солнечной стороне, будет владеть путями подвоза провианта. Если он завяжет сражение, то будет иметь большое преимущество.

Комментарии:

Цао Цао: «Так можно сдерживать противника».

Ду My: «Открытая местность – это место, куда можно придти со всех сторон и начать битву. Здесь нужно занять солнечную сторону высот и обеспечить пути подвоза провианта, не позволяя противнику перерезать их».

Когда легко войти, а возвращаться трудно, такая местность называется наклонной. В наклонной местности, если противник не готов к бою, выступив, победишь; если же противник готов к бою и с одного удара победить его не удается, возвращаться назад будет трудно. Выгоды из этого нельзя будет извлечь.

Ду My: «Наклонная местность означает: на местности есть косогор или круча, которые могут занять и мое войско, и войско противника. Они могут сцепиться мертвой хваткой, стараясь друг друга окружить или отогнать. Если противник не готов к бою, а я на него нападаю, он терпит поражение и потом уже не может спасти положение. Если же я не смог победить противника, он захватывает господствующие позиции, а мне уже трудно отойти назад».

Когда и мне выступать невыгодно, и противнику выступать невыгодно, такая местность называется пересеченной. В пересеченную местность не вступай, даже если противник предложит тебе нечто выгодное. Нужно отвести войска и уйти; заставив противника наполовину выдвинуться из этого места. Тогда следует напасть на него, и это принесет выгоду.

Чжан Юй: «То, что называется здесь «сделать нечто выгодное», означает, что неприятель притворно отступает, заманивая меня в бой. Я не должен преследовать его, а должен сам отвести войска, давая ему возможность напасть. Если он не нападает, на этом дело кончается. Если же неприятель нападает, подожди, покуда его войско выйдет наполовину, и тогда внезапно ударь на него».

В долинной местности нужно постараться расположиться первым и обязательно занять узкие проходы, после чего ожидать подхода противника. Если же противник первым расположится на ней, не иди за ним, если он занял проходы, но иди за ним, если проходы он не занял.

Цао Цао: «Долинная местность означает узкую долину между двумя горными кряжами. В таком месте неприятель не может окружить мое войско, а я должен как можно быстрее занять проход и организовать там прочную оборону, после чего послать отряд, который нападет на противника. Если же первым проход займет неприятель, я не должен на него нападать. Если же неприятель займет только половину прохода, можно атаковать его с целью захвата выгодной позиции».

В гористой местности, если ты первым расположишься в ней, обязательно располагайся на высоте, и притом на солнечной стороне. Так следует ожидать подхода противника. Если же противник расположится в ней первым, отведи войска и уйди оттуда. Нельзя идти за ним.

В разделяющей[205] местности силы противников равны. Обеим сторонам трудно вызвать неприятеля на бой, а если завяжется бой, выгоды не будет.

Ду Му: «Допустим, лагерь неприятеля отстоит от расположения моих войск на 30 ли. Если мои войска подойдут к лагерю противника и вызовут его на бой, мои воины будут утомлены, а неприятельские воины полны сил. Что делать в таком положении? Если обязательно нужно сражаться, надо перенести свой лагерь ближе к лагерю противника, а потом завязывать бой».

Эти шесть наставлений составляют Путь (дао) Земли. Знать их – высшая ответственность полководца.[206] В них надлежит тщательно вникнуть.

Итак, войско может сдать позицию, может стать распущенным, может отказаться воевать, может развалиться, может погрязнуть в смуте и может обратиться в бегство. Эти шесть бедствий происходят не от природы, а от ошибок полководца.

Когда при равенстве сил противник может ударить всей своей мощью против десяти раздробленных частей,[207] это значит, что войско сдаст позицию,

Когда воины сильны, а командиры слабы, это значит, что в войске распущенность.

Когда командиры сильны, а воины слабы, это значит, что войско может отказаться воевать.

Когда высшие командиры по недовольству своему не выполняют приказов и, сойдясь с противником, самовольно завязывают бой, это значит, что полководец не знает их способностей и в войске царит развал.

Когда полководец слабоволен и не может проявить строгость, когда указания невнятны, командиры и воины пребывают в неопределенности, а войско выстраивается в боевой порядок вкривь и вкось, это значит, что в войске царит смута.

Когда полководец не умеет оценить противника, когда он свои малые силы вставляет против больших сил противника, когда он, будучи слаб, нападает на сильного, когда у него в войске нет отборных частей,[208] это значит, что войско обратится в бегство. Эти шесть явлений составляют Путь (дао) поражения. Знать их – высшая ответственность полководца, и в них надлежит тщательно вникнуть.

Чэнь Хао: «Условия погоды и времени года не так важны, как выгоды местности».

Формы местности способны помогать войску.

Путь[209] наилучшего полководца состоит в умении оценить противника, подготовить победу, учесть преграды и опасности, а также расстояния на местности. Тот, кто умеет применить его в бою, непременно победит; а тот, кто не умеет, непременно потерпит поражение.

Ду My: «Главное в военном деле заключается в человечности, справедливости и осмотрительности. Постигнув формы местности, можно использовать их в помощь войску. «Помощь» в некоторых списках записана словом «облегчение». Все усилия на войне, способы обороны и нападения зависят от трудностей и преград, а также расстояний на местности».

Поэтому, если, согласно Пути войны, ты должен победить, непременно сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: «Не сражайся».

Если, согласно Пути войны, получается так, что ты не можешь победить, тогда не сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: «Непременно сражайся».

Мэй Яочэнь: «Когда полководец возглавляет войско, он имеет право не исполнять повелений государя».

Поэтому полководец, который идет в наступление не ради славы и отступает не потому, что страшится наказания, который печется только о людях и служит только во благо государю и в согласии с ним, есть сокровище государства.[210]

Ли Цюань: «И в наступлении, и в отступлении печешься о людях, а не о себе».

Мэй Яочэнь: «Добиваются победы, сохраняя людям жизнь, а кто не заботится о жизнях, тот готовит себе поражение».

Если будешь заботиться о воинах как о собственных детях, они пойдут за тобой невзирая на любые опасности.

Если будешь заботиться о воинах как о любимых сыновьях, они пойдут за тобой хоть на смерть.

Если же ты будешь ласков с ними и не будешь способен управлять ими, если будешь любить их, но не сумеешь приказывать,[211] тогда, если в войске начнется смута, водворить порядок уже будет невозможно. В таком случае воины уподобятся непослушным детям, и их нельзя будет применять в деле.

Цао Цао: «Нельзя прибегать только к милостям или только к наказаниям, а если потакать их гневу или радости, позволяя им быть непослушными детьми, получится только вред».

Ду My: «В „Книге Хуанши-гуна“ сказано: „К воинам нужно быть снисходительным, но нельзя им потворствовать“. Нужно поощрять воинов милостями, обращаться с ними учтиво – вот что значит „быть снисходительным“. Нужно приструнивать их законами – вот что называется „нельзя потакать“. Слуху грозит опасность от звуков, поэтому звуки должны быть чистыми. Зрению опасны цвета, поэтому цвета должны быть ясными. Ум страшится наказаний, поэтому наказания должны быть строгими. Если не будет этих трех качеств, противник обязательно победит тебя».

Тот, кто видит, что может со своими воинами напасть на противника, но не видит, что положение противника таково, что нападать на него нельзя, видит только половину условий победы.[212]

Тот, кто видит, что противник может напасть, и не видит, что собственное войско может нападать, видит только половину условий для победы.

Тот, кто видит, что на противника можно напасть и что собственное войско может напасть на противника, но не видит, что условия местности не позволяют напасть, видит только половину условий победы.

Цао Цао: «Видеть только половину условий победы означает, что исход битвы нельзя знать с уверенностью».

Мэй Яочэнь: «Когда знаешь себя, но не знаешь противника, знаешь противника, но не знаешь себя, побеждаешь только от случая к случаю».

Чжан Юй: «Танский император Тай-цзун говорил: „Выстраивая войско в боевой порядок, я прежде сравниваю намерения противника и собственные планы, а потом определяю, что в них осуществимо“. Здесь говорится о том, что, оценивая намерения и положение войск, обозревая дух и силу войск, узнаешь, можно или нельзя воевать».

Поэтому тот, кто знает военное дело, совершив маневр, не попадет впросак, а послав войска в бой, не окажется в беде.

Поэтому сказано:

знай противника и знай себя – победа придет сама; знай, где Небо, и знай, где Земля, – победам тогда не будет конца.[213]

Ду My: «Еще до того, как начался маневр или нападение, победа или поражение уже предопределены. Вот почему сделаешь маневр – не будешь иметь трудностей, пойдешь в наступление – не столкнешься с неожиданностью».

Мэй Яочэнь: «Тот, кто знает выгоду противника и собственную выгоду, избегнет опасностей. Тот, кто знает время Небес и формы Земли, не будет знать трудностей».

Глава одиннадцатая

Девять видов обстановки[214]

Цао Цао: «Существует девять видов обстановки в бою».

Ли Цюань: «Существует девять разновидностей плана достижения победы в бою, поэтому о них говорится после главы о „формах местности“».

Чжан Юй: «С точки зрения применения войск, существует девять видов потенциала местности».

Сунь-цзы сказал:

Согласно правилам войны,[215] есть местности рассеяния, местности неопределенности, местности противоборства, местности соприкосновения, местности схождения, местности затруднений, местности опасности, местности окружения, местности смерти.

Когда удельные правители воюют в собственных владениях, это будет местность рассеяния.

Комментарии:

Цао Цао: «Воины находятся на родной земле и потому при приближении противника легко рассеиваются».

Ли Цюань: «Воины привязаны к своей земле, тоскуют по женам и детям и потому в трудном положении разбегаются».

Когда заходят в чужую землю, но не углубляются в нее, это будет местность неопределенности.[216]

Цао Цао: «Воинам легко вернуться».

Ду My: «Полководец, выходя за границы своего царства, должен сжигать за собой лодки и мосты».

Когда я и противник боремся за одну и ту же местность, которая выгодна обоим, это будет местность противоборства.

Цао Цао: «Такова местность, которая позволяет малым числом победить многочисленную рать, а, будучи слабым, нападать на сильного».

Господин Хэ: «Местность противоборства – это позиция, которая сулит победу. Поэтому за нее борются обе стороны».

Когда и я могу туда уйти, и противник может туда придти, это местность соприкосновения.

Чжан Юй: «Когда в местности пересекаются пути со всех краев света и никому невозможно поставить заслон, это называется местностью соприкосновения».

Когда местность примыкает к трем владениям[217] и тот, кто первым дойдет до нее, овладеет всеми в Поднебесном мире, это местность схождения.[218]

Цао Цао: «Тот, кто первым прибудет в такую местность, заручится поддержкой соседних царств».

Ду My: «Когда я первый завладеваю такой местностью, я объединяю все соседние государства».

Когда заходят глубоко в чужие владения и оставляют в тылу у себя много укрепленных городов, это местность угрозы.[219]

Цао Цао: «Трудно вернуться».

Ван Си: «Когда войско достигает этой точки, обстановка (ши) становится серьезной».

Чжан Юй: «Когда войско глубоко заходит во владения неприятеля и оставляет за собой много укрепленных городов неприятеля, воины должны собрать воедино волю и не думать о возвращении».

Когда идут по горам и лесам, кручам и обрывам, топям и болотам, вообще по труднопроходимым местам, это местность затруднений.[220]

Цао Цао: «Здесь позиции недостает прочности».

Господин Хэ: «В такой местности не может быть прочной позиции, нельзя построить укрепления, и ее надо быстро покинуть».

Когда путь, по которому выходят на местность, узок, а выход из этой местности отстоит далеко и когда противник с малыми силами может напасть на мои большие силы, это будет местность окружения.[221]

Ду My: «Входить и выходить крайне трудно, и легко устроить засаду, которая принесет победу».

Там, где, стремительно бросавшиеся в бой, сохраняют себе жизнь, а не имея решимости сражаться, погибают, это называется местностью смерти.[222]

Цао Цао: «Впереди – высокая гора, позади – широкая река, и наступать нельзя, и отступать некуда».

Чжан Юй: «По горам и водам нет путей, ни наступать, ни отступать невозможно, провиант кончился, противник наседает; в таких условиях надо поднять воинов на решительный бой, нельзя позволить им расслабляться».

Поэтому в местности рассеяния не сражайся; в местности неопределенности не останавливайся; в местности противоборства не нападай; в местности соприкосновения не допускай разрывов в боевом строе;[223] в местности схождения заключай союзы; в местности затруднений прибегай к грабежам; в местности опасности быстро передвигайся; в местности окружения составляй план действий, в местности смерти сра жайся.

Те, кто в древности был искусен в делах войны, умели делать так, что в войске противника отряды, идущие впереди и позади, не имели связи между собой, большие и малые подразделения не поддерживали друг друга, люди благородного и подлого звания не выручали друг друга, командиры и подчиненные не держались друг за друга; они умели делать так, что неприятельские воины оказывались оторванными друг от друга и не могли собраться вместе, а если войско и держалось вместе, согласия в нем не было. Они двигались, когда это было выгодно; когда же выгоды от этого не было, они оставались на месте.[224]

Господин Мэн: «Полагайся на разные хитрости. Показывайся на западе, а иди на восток, заманивай неприятеля на север, а наноси удар с юга. Приводи его в неистовство и повергай его в изумление с тем, чтобы его силы рассеялись».

Ли Цюань: «Твори изменения, чтобы запутать неприятеля: делай вид, что спасаешь левый фланг, а наноси удар на правом. Ввергни противника в растерянность, дабы он не мог составить никакого плана. Выставь для него приманку и тогда нападай. Если же он не поддастся на уловку, оставь ее».

Мэй Яочэнь: «Делай побольше обманных маневров, чтобы смутить неприятеля».

Цао Цао: «Нападай стремительно с тем, чтобы рассеять неприятеля. Если в его стане начнется переполох, нанеси удар всеми силами».

Спрашивают: «Если явится многочисленное и правильно построенное войско, как следует его встречать?»

Отвечаю: «Первым делом завладей тем, что ценит противник.[225] Если это удастся, он будет послушен».

Цао Цао: «Нужно отобрать у противника то, что более всего ему выгодно. Если противник занял благоприятную позицию, нужно обязательно отобрать ее у него».

Ли Цюань: «„То, что ценит превыше всего“, означает здесь богатства, детей и жен. Если я захвачу все это, неприятель непременно станет мне повиноваться».

Ду My: «Занять выгодную позицию, подчинить себе окрестные селения, захватить пути снабжения – эти три вещи противник ценит превыше всего. Если удастся завладеть ими, неприятель, даже будучи сильным, в своих действиях будет исходить из того, что я предлагаю».

В войне всего важнее проворство: надо пользоваться тем, что противник где-то не успевает организовать отпор;[226] приходить той дорогой, где он не ожидает меня встретить; нападать там, где он не принимает мер предосторожности.[227]

Цао Цао: «Поскольку заданный вопрос труден, Сунь-цзы еще раз разъясняет смысл военного искусства».

Ду My: «Это общее положение, касающееся военных действий. Надо пользоваться прорехами в позиции неприятеля, идти той дорогой, где он не ожидает меня встретить, и нападать там, где он не остерегается. Вот вершина полководческого искусства».

Вообще правила ведения войны в чужих владениях[228] таковы: когда заходишь далеко в земли противника, войско должно быть очень сплоченным, и тогда обороняющаяся сторона[229] тебя не одолеет.

Ду My: «Когда воины заходят глубоко во владения неприятеля, они должны иметь решимость сражаться насмерть, помыслы их должны быть сосредоточены на одном».

Если завладеть урожаем с плодородных полей, будешь иметь в достатке продовольствие для всего войска.

Заботься о питании воинов и не утомляй их; сплачивай их дух и береги их силы.

Управляй войском согласно своим расчетам и хитростям и делай так, чтобы никто о них не догадывался.[230]

Ли Цюань: «Если к войску, обладающему крепким духом и свежими силами, прилагается хитроумный план, никакой противник его не разгадает».

Бросай своих воинов туда, откуда нет выхода, и тогда они умрут, а не побегут. Когда командиры и воины окажутся перед лицом неминуемой смерти, им любое задание будет по плечу, и они отдадут все силы для победы. Ибо в безнадежном положении воины теряют чувство страха. Когда у воинов нет выхода, они стоят до последнего.

Когда воины заходят вглубь чужих владений, их уже ничто не удерживает. Когда невозможно ничего изменить, дерутся неистово.

Цао Цао: «Когда воину грозит смерть, может ли он не отдать всех своих сил? В трудном положении сердца сплачиваются».

По этой причине воины

без наставлений бывают бдительны,

без принуждения действуют, как подобает,[231]

без уговоров дружны между собой,

без приказаний доверяют командирам.

Ду Му: «Здесь говорится о том, что в месте смерти верхи и низы в войске имеют одинаковые помыслы, не дожидаясь наставлений, имеют бдительность, без принуждения имеют сознательность и без приказаний доверяют вышестоящим».

Запрети предсказания, прогони все сомнения – и воины без колебаний пойдут даже на смерть.[232]

Цао Цао: «В одном списке сказано: „встретившись со смертью, не отступят“».

Ли Цюань: «Если не запретить лживые предсказания и смущающие умы рассказы, до самой смерти нельзя будет избавиться от трудностей».

Чжан Юй: «Если хочешь, чтобы воины шли на смерть, надо запретить разговоры о предсказаниях, которые смущают народ. Тогда у воинов до самой смерти не будет других помыслов. Об этом говорится в „Законах Сыма“: „Устрани предсказания“».

Когда воины не хотят накапливать богатства, это не значит, что они не любят богатство. Когда они готовы принять смерть, это не значит, что они не любят жизнь. Когда приказывают идти в атаку, и командиры, и простые воины могут плакать так, что у них слезы потекут по щекам и от слез халат промокнет. Но когда они оказываются в безвыходном положении, они храбры, как Чжуань Чжу и Цао Куй.[233]

Поэтому тот, кто искусен в делах войны, подобен Шуайжань. Шуайжань – это змея с горы Чаншань.[234] Когда ее ударяют по голове, она бьет хвостом, когда ее ударяют по хвосту, она бьет головой; когда же ей наносят удар посередине, она бьет и головой и хвостом.

Мэй Яочэнь: «Может ли войско откликаться на нападение головой, хвостом и туловищем, как Шуайжань? Так происходит благодаря потенциалу обстановки».

Чжан Юй: «Шуай – значит „быстрый“. Если напасть на нее, она быстро ответит. Таков же должен быть закон действия войск».

Спрашивают: «Можно ли сделать войско подобным Чаншаньской змее?»

Отвечаю: «Да, можно. Ведь жители царств У и Юэ издавна ненавидят друг друга. Но если они будут переправляться через реку в одной лодке и налетит буря, они станут спасать друг друга, как правая рука левую.

По этой причине, если даже связать коней и врыть в землю повозки,[235] воины все равно еще не будут вполне полагаться друг на друга».

Когда воины воюют сплоченно и храбро как один человек[236] – вот Путь командования.

Цао Цао: «Это значит, что сплоченность в трудном положении хуже искусства военного противостояния».

Чжан Юй: «Выше не раз было сказано, что, когда люди оказываются перед лицом неминуемой смерти, их сердца неколебимо-тверды. Но это еще не верх мастерства. Даже в опасности нужно использовать людей расчетом и мудростью и приказывать своим людям помогать друг другу, как правая и левая руки. Тогда добьешься победы».

Сполна использовать свойства твердого и мягкого – вот истина действий войск на местности.[237]

Цао Цао: «Сила и слабость – это все один потенциал».

Ду My: «Потенциал силы и слабости должен определяться формами местности».

Ван Си: «Твердое и мягкое – это как сильное и слабое. Здесь сказано, что, когда в войске сполна используются возможности как сильных, так и слабых, используются и выгоды местности».

Поэтому, если тот, кто искусен в делах войны, умеет вести свое войско за руку, как если бы то был один человек, это означает, что у его воинов нет другого выхода.

Цао Цао: «Так бывает, когда есть согласие в одном».

Мэй Яочэнь: «Потенциал обстановки таков, что нет иного выхода, так что все сами по себе следуют моему руководству».

Вот дело полководца:

быть покойным и потому непостижимо глубоким; выправлять себя и потому водворять вокруг порядок.[238]

Цао Цао: «Здесь говорится о чистом покое, недостижимой глубине и ровной прямизне».

Мэй Яочэнь: «Того, кто покоен и непостижимо глубок, никто не сможет понять. Тому, кто прям и выверен, никто не может помешать».

Чжан Юй: «В составлении планов непоколебимо покоен и достигает непостижимой глубины – никто не может оценить его. В командовании беспристрастно прям и безупречно выправлен, никто не смеет ослушаться его».

Умей вводить в заблуждение глаза и уши своих офицеров и солдат, чтобы они ни о чем не догадывались. Не повторяй своих действий, изменяй свои планы, чтобы противник ни о чем не догадывался.[239] Меняй свое местонахождение и ходи кружными путями, чтобы противник не мог ничего предвидеть.

Цао Цао: «Его помощники должны разделять с ним радость победы, но не должны участвовать в разработке его планов».

Чжан Юй: «Прежние способы действия и старые планы нужно изменять».

Час битвы надо устанавливать так, словно, взобравшись на высоту, внезапно откидываешь лестницу.

Заведя войско глубоко во владения чужого правителя, он раскрывает свой замысел, словно стрела слетает с лука.

Приступая к решительным действиям, он сжигает лодки и разбивает котлы; воинов же он ведет так, как пастух гонит стадо овец с места на место, а овцы не знают, куда идут.

Собрав войско воедино, нужно бросить его в опасность – это и есть дело полководца.

Цао Цао: «Простые воины могут радоваться успеху, но не могут понять, каким образом он достигнут. А все дело в единстве помыслов».

Мэй Яочэнь: «Замыслив действия на войне, можно сделать так, чтобы их исполнили, но нельзя делать так, чтобы о них знали».

Ван Си: «Проделанный маневр и осуществленный план нельзя повторять вновь».

В изменения девяти видов обстановки, выгоды свертывания или растяжения[240] и законы человеческих чувств нельзя не вникать со всем тщанием.

Цао Цао: «Чувства людей таковы: видя выгоду, они устремляются вперед; видя вред, они убегают назад».

Ду My: «Человеческие чувства изменяются соответственно девяти видам обстановки».

Чжан Юй: «Девяти видам обстановки нельзя положить предел, нужно знать перемены всепроницающего единства, оценивать выгоду момента – и только. Вот постоянный закон человеческих чувств».

Вообще говоря, искусство ведения войны в качестве гостя[241] таково: когда заходишь глубоко во владения противника, войско твердо держится вместе, а когда заходишь неглубоко, войско легко распадается.

Чжан Юй: «Когда первым поднимаешь войска, выступаешь в роли гостя. Заходишь глубоко – становишься сосредоточенно-твердым, заходишь неглубоко – воины рассеиваются. Здесь говорится об изменениях девяти видов обстановки».

Когда войско выходит за рубежи своего царства и находится в чужих владениях, это местность оторванности.

Когда местность открыта во все стороны, это местность схождения.

Когда войско заходит глубоко, это местность угрозы.

Когда войско заходит неглубоко, это местность неопределенности.

Когда сзади – неприступные места, а спереди – узкие теснины, это местность окружения.

Когда идти некуда, это местность смерти.

По этой причине в местности рассеяния я буду стремиться к тому, чтобы воины имели единство в помыслах.

В местности неопределенности я буду укреплять связи между частями.

В местность противоборства я подтяну вперед задние части.

В местности соприкосновения я стану укреплять оборону.

В местности схождения я стану укреплять связи с союзниками.

В местности угрозы я обеспечу непрерывный подвоз продовольствия.

В местности опасности я буду продвигаться вперед как можно быстрее.

В местности окружения я сам загорожу все проходы.

В местности смерти я смогу убедить воинов, что им не сохранить жизнь.

Чувства воинов таковы, что, будучи окруженными, они защищаются; когда у них нет другого выхода, они сражаются; когда положение серьезное, они повинуются,

Поэтому, не зная замыслов удельных правителей, нельзя наперед заключать с ними союзы; не зная гор и лесов, круч и оврагов, топей и болот, нельзя вести войско; не пользуясь проводниками из местных жителей, нельзя воспользоваться выгодами местности.

У того, кто не знает хотя бы одного из этих трех обстоятельств,[242] не будет войска, приличествующего гегемону.[243]

Цао Цао: «Гегемон не заключает союзов с другими правителями Поднебесного мира, а единолично владеет властью над Поднебесной и диктует всем свою волю».

Когда войска гегемона идут против большого государства, оно не в состоянии собрать свои силы. Когда гегемон обратит свою мощь на противника, тот не имеет возможности заключать союзы.

По этой причине гегемон не ищет в Поднебесной союзников и не старается упрочить свою власть в Поднебесной. Он лишь пользуется доверием союзников, а мощью своей наводит страх на врагов – вот почему он может взять их крепости и сокрушить их государства.

Он жалует награды, не придерживаясь принятых правил, и издает указы, пренебрегая установленным порядком. Он распоряжается всем войском так, словно командует одним человеком. Поручая людям дела, он не объясняет, почему их надо делать. Завлекая людей выгодой, не говорит о том, какой урон они могут понести.[244]

Ли Цюань: «Тот, кто искусен в военных делах, руководит посредством законов, а люди того не ведают, поручает дела без приказов, а люди ему повинуются».

Мэй Яочэнь: «Когда награды и наказания всем ясны, множеством людей управляешь, как если бы то был один человек. Но нужно использовать людей только в бою, нельзя оповещать их о своих планах».

Чжан Юй: «Награждай, не мешкая, и карай на месте преступления. Когда награды и наказания применяются быстро и со всей ясностью, целым войском руководишь как одним человеком».

Пошли воинов туда, где им грозит гибель, – и они выживут. Стоит воинам оказаться в безвыходном положении – и они смогут уцелеть. Пусть воины попадут в беду – и они превратят поражение в победу.

Цао Цао: «Самый результативный – смертельный бой; тот, кому грозит гибель, не потерпит поражение».

Мэй Яочэнь: «Хотя называют место гибельным, сражающиеся изо всех сил не погибнут. Хотя называют место смертельным, сражающийся насмерть, не умрет».

Чжан Юй: «Если воины готовы отдать жизнь, победа и поражение – в их руках».

Поэтому искусство военачальника состоит в том, чтобы постигать во всех подробностях замыслы противника.[245] Потом вдруг войско сплоченно наносит удар по противнику, и вражеский предводитель может погибнуть, даже если он находился за тысячу ли. Вот это называется добиться успеха умением.

Ду My: «Следовать замыслам противника означает, что, когда хочу ударить, я должен скрыть свои приготовления и не мешать противнику делать то, что он задумал. Если он хочет напасть на меня, я должен притвориться испуганным и устроить засаду. Вот так, потворствуя его силе, усиливая его гордыню, я могу дождаться момента, когда он утомится, и ударить. У меня нет желания воевать – я просто следую ему и атакую».

Мэй Яочэнь: «Следовать действиям противника, после чего произвести внезапный маневр – так можно захватить в плен вражеского полководца, даже если он далеко. Уметь, потворствуя противнику, добиться победы – высочайшее искусство».

По этой причине в день выступления в поход закрой все заставы, сломай все верительные бирки,[246] чтобы не прошли посланцы неприятеля.

Когда в родовом храме государя о походе объявляют предкам,[247] обсуди дело со всей тщательностью, чтобы были ясны все его детали.

Когда противник перестраивает позиции,[248] непременно стремительно ворвись в его расположение. Первым делом захвати то, что ему дорого, и скрытно поджидай подхода его сил.

Цао Цао: «Если в позиции неприятеля появляется брешь, нужно быстро ворваться в нее».

Ли Цюань: «Пока противник еще не занял определенной позиции, нужно стремительно подойти к нему».

Скрытно выверяй свои шаги,[249] следя за противником, и нацеливайся на решающий успех.

Цао Цао: «В применении правил боевых действий не должно быть ничего постоянного».

Чжан Юй: «Блюди законы и меры, действуй как в разметке, установленной отвесом, умей принимать изменения, следуя за противником, не имей постоянства в своей диспозиции и потенциале».

Поэтому поначалу будь робок, как невинная девица, а когда противник откроет дверь, тотчас стань как вырвавшийся на свободу заяц – и противник не успеет организовать отпор.

Цао Цао: «„Быть невинной девицей“ означает представлять себя слабым. „Стать вырвавшимся на свободу зайцем“ означает стремительно уходить».

Ду My: «Здесь говорится о том, что поначалу я должен показать противнику, что будто бы ничего не могу сделать и слаб, как юная девушка. Когда же нужно, я нападаю на противника с быстротой убегающего зайца, и он не успевает защититься. Некоторые считают, что здесь говорится о том, что нужно уходить, подобно вырвавшемуся на свободу зайцу, но это мнение неверно». Чжан Юй: «В обороне нужно казаться слабым, как юная девушка, чтобы усыпить бдительность противника, и тогда он откроет у себя брешь. В нападении нужно быть стремительным, как бегущий заяц, чтобы противник не смог отбить атаку».

Глава двенадцатая

Огневое нападение

Цао Цао: «Для огневого нападения важно правильно выбрать день и час».

Чжан Юй: «К огневому нападению нужно подготовиться скрытно, определить расстояние и состояние подходов к противнику. Поэтому сначала нужно хорошо изучить местность, и только тогда огневое нападение может иметь успех. Вот почему об огневом нападении говорится после девяти видов обстановки».

Сунь-цзы сказал:

Существует пять видов нападения с применением огня: первое – когда сжигают людей; второе – когда сжигают запасы; третье – когда сжигают обозы; четвертое – когда сжигают хранилища; пятое – когда сжигают пути снабжения войска.[250]

Для применения огня должен быть повод;[251] средства же огневого нападения нужно всегда держать наготове.

Комментарии:

Чжан Юй: «Средства для получения огня и горючие материалы нужно всегда держать в готовности и применять их, когда это удобно».

Для того чтобы пустить огонь, нужен подходящий час; для того чтобы зажечь огонь, нужен подходящий день.

Подходящий час – это когда погода сухая; подходящий день – это когда луна находится в созвездиях Цзи, Би, И, Чжэнь.[252] Когда луна находится в этих созвездиях, дни стоят ветреные.

При огневом нападении нужно действовать сообразно пяти свойствам огня следующим образом.[253]

Как только огонь запылал в стане противника, тотчас воспользуйся этим для нападения извне.

Если огонь загорелся, но в стане противника все спокойно, выжидай и не нападай.[254] Когда же огонь разгорится в полную силу, то, если можно воспользоваться моментом, воспользуйся им, а если воспользоваться нельзя, оставайся на месте.

Ду My: «Если нет выгоды, не двигайся».

Если можно пустить огонь со стороны, не жди, пока он загорится в стане противника, а выбрав подходящее время, пускай его.

Если огонь вспыхнул по ветру, не производи нападения с подветренной стороны. Если днем долго дует ветер, ночью он стихнет.[255]

Мэй Яочэнь: «Обычно дневной ветер стихает ночью, а ночной ветер стихает днем. Выбор средств для военных действий должен соответствовать этому».

На войне надобно знать эти пять свойств огневого нападения и, наблюдая обстановку,[256] всегда быть начеку.

Поэтому тот, кто берет в помощники нападению огонь, действует неотразимо, а тот, кто берет в помощники нападению воду, действует мощно.[257] Но водой можно отрезать пути снабжения вражеского войска, захватить же ею имущество неприятеля нельзя.

Мэй Яочэнь: «Свет означает: легко победить. Сила – это сила потенциала обстановки».

Чжан Юй: «Когда огнем помогаешь нападению, при ярком свете легко победить. Водой можно разделить неприятельское войско, так что его потенциал будет разделен, а мой потенциал усилится».

Если, победив в войне и захватив добычу, не закрепить плоды победы, будет беда. Тогда случится то, что называют затянувшимися тратами.[258] Потому и говорится:

разумный государь замышляет,

добрый полководец осуществляет.[259]

Цао Цао: «Это как вода течет,[260] никогда не возвращаясь обратно. Некоторые полагают, что здесь говорится о том, что награды не выдают в срок. В выдаче наград важно не пропустить надлежащее время».

Ли Цюань: «Если не награждать за заслуги и не наказывать за проступки, в войсках начнется ропот и брожение, и тогда с каждым днем расходы будут расти».

Ду Му: «Закреплять означает здесь выделять. Если не отмечать отличившихся на войне и не награждать их, воины не будут сражаться насмерть и в сердце затаят обиду. Если задерживать выплату наград, успеха не добиться».

Чжан Юй: «Когда потраченные средства не возмещаются, это называется затяжными тратами».

Не имея возможности извлечь выгоду, не двигайся. Не имея возможности добиться желаемого, не пускай в ход войска.

Если опасности нет, не начинай войну.

Цао Цао: «Применяй войска лишь тогда, когда их нельзя не применить. Если нет большой опасности, не начинай военных действий».

Ду My: «Сначала реши, почему выгодно поднять войска, а потом поднимай их. Сначала реши, что ты можешь получить от противника, а потом и применяй силу».

Чжан Юй: «Войско – орудие несчастья, война – опасное дело. Начинать войну надо лишь тогда, когда иначе нельзя».

Государь не должен поднимать оружие вследствие гнева; полководец не должен начинать бой по злобе.

Если есть выгода, действуют; если выгоды нет, остаются на месте.

Гнев может смениться радостью, злоба может смениться весельем, а вот погибшее государство не возродится вновь, и погибшие люди не вернутся к жизни.

Цао Цао: «На войне нельзя действовать, руководствуясь собственной радостью или гневом».

Мэй Яочэнь: «Войска действуют, повинуясь долгу, а не чувству гнева. В войне побеждают благодаря пониманию своей выгоды и терпят поражение из-за злобы».

Ван Си: «Если в гневе и радости нет постоянства, то и доверие к такому человеку, и его власть исчезают».

Чжан Юй: «То, что происходит от внешних образов, называется радостью. То, что постигается в глубине сердца, называется наслаждением. Если государь вследствие гнева поднимает войска, государство обречено на гибель. Если полководец по злобе безрассудно бросается в бой, воины обречены на смерть».

Поэтому разумный государь очень осторожен в делах войны, а добрый полководец очень остерегается войны. Это и есть Путь, благодаря которому сохраняешь и государство в мире,[261] и войско в целости.

Чжан Юй: «Если государь всегда осторожен в использовании войск, можно сохранить мир в государстве. Если полководец всегда остерегается легкомысленных сражений, войско остается в целости».

Ван Янмин: «Огневое нападение – тоже один из способов ведения войны, и, применяя войска, о нем нельзя не знать. Однако легкомысленно использовать его нельзя, поэтому здесь сказано: «Не имея возможности извлечь выгоду, не двигайся; не имея возможности добиться желаемого, не пускай в ход войска. Государь не должен поднимать оружие вследствие гнева; полководец не должен начинать бой по злобе. Вот путь, на котором сохраняешь и государство в мире, и войско в целости».

Глава тринадцатая

Использование шпионов

Цао Цао: «На войне нужно использовать шпионов, чтобы знать о состоянии противника».

Чжан Юй: «Способ использования шпионов должен быть особенно утонченным и тайным, поэтому о нем говорится после главы об огневом нападении».

Чжан Цзюйчжэн: «Шпионы применяются для того, чтобы узнать о положении дел у неприятеля. Однако бывало и так, что лазутчики ничего узнать не могли. Поэтому говорится: „Только истинно мудрый может использовать шпионов. Использовать шпионов – самая низкая политика“».

Сунь-цзы сказал:

Вообще говоря, когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу ли, расходы простонародья, траты казны достигают тысячи золотых в день. И при дворе, и в провинции все обременены хлопотами и изнемогают от повинностей, связанных со снабжением войска. По семьсот тысяч семейств отрываются от их обычного занятия.

Комментарии:

Цао Цао: «В древности восемь семей составляли один квартал. Мужчины одной из семей уходили в войско, а остальные семь семей заботились об их доме. Вот почему, когда в войско забирали сто тысяч человек, семьсот тысяч человек не могли заниматься своим хозяйством».

На протяжении многих лет находиться в состоянии войны ради победы, которую можно одержать за один день, и все это только из-за скупости на раздачу наград и жалованья или незнания обстановки в лагере неприятеля, – это предел бесчеловечности. Тот, кто так поступает, – не полководец для людей, не помощник своему государю и не господин своей победы.

Мэй Яочэнь: «Когда государство из года в год находится в состоянии войны, все семьсот тысяч семейств несут большие расходы, а государь скуп на награды и жалованье и не засылает к противнику шпионов, это – предел бесчеловечности».

Поэтому разумный государь и достойный полководец способны на войне одолеть противника и успехами превзойти остальных потому, что все знают наперед.

Это знание будущего нельзя получить от духов, нельзя приобрести, основываясь на сходстве[262] явлений, нельзя получить посредством расчетов. Это можно получить только от тех, кто знает состояние противника.[263]

Ван Си: «Тот, кто знает наперед положение дел у противника, владеет секретом победы, словно божество».

Мэй Яочэнь: «Знание о духах можно получить посредством гадания. Знание о вещах, обладающих силой и формой, можно получить посредством объединения явлений по родам, а о законах Неба и Земли можно узнать посредством измерений и вычислений. Но о состоянии дел у противника можно узнать только от шпионов».

Чжан Юй: «Смотришь на него – и не видишь, вслушиваешься в него – и не слышишь, и нельзя получить его, молясь духам, – вот что такое предвидение».

Поэтому в использовании шпионов различаются пять их видов:

бывают местные[264] шпионы;

бывают внутренние шпионы;

бывают шпионы обратные;

бывают шпионы, которые должны умереть;

бывают шпионы, которые должны жить.

Когда все пять видов шпионов действуют согласованно и невозможно догадаться об этом, они могут сотворить чудеса[265] и стать самым ценным достоянием государя.

Чжан Юй: «Когда пять видов шпионов действуют, как бы передавая друг другу дело по кругу, никто не может это постичь: сие есть божественное искусство».

Местных шпионов вербуют из жителей страны противника, и потом используют их. Внутренних шпионов вербуют из чиновных людей противника и потом используют их.

Мэй Яочэнь: «Берут кого-либо из государственных людей противника, завлекают его большой выгодой и заставляют служить».

Обратных шпионов вербуют из шпионов, засланных противником, и потом используют их.

Ли Цюань: «Противник заслал в мой лагерь шпиона, чтобы он выведал мои сильные и слабые стороны. Я подкупаю его обильными дарами и приказываю ему шпионить на меня».

Шпионы, которые должны умереть, таковы: чтобы распространить ложные сведения, их сообщают этим шпионам, а они передают их противнику.

Ду My: «Я совершаю какое-нибудь обманное действие, сообщаю об этом своему шпиону в стане противника и делаю так, чтобы мое донесение попало к противнику, чтобы заставить противника поверить в истинность моих намерений».

Шпионы, которые должны жить, таковы: это те, кто возвращается с донесением.

Ду My: «Такой шпион доставляет донесения туда и обратно. Он должен быть очень умен, а с виду глуп, телом тщедушен, а духом крепок; он должен быть возвышен и храбр, сведущ в разных житейских делах, вынослив в холод и в жару и стойко переносить унижения и пытки».

Поэтому в целом войске нужно быть всего милостивее к шпионам, давать самые щедрые награды шпионам, соблюдать наибольшую секретность в делах, связанных со шпионами. Не обладая высшей мудростью, нельзя использовать шпионов; не обладая человечностью и справедливостью, нельзя держать на службе шпионов; не обладая тонкостью и проницательностью ума, нельзя получить от шпионов настоящую пользу. О, сколь утонченно-сокровенно[266] это дело! Всегда и всюду можно пользоваться услугами шпионов.

Ду My: «От шпиона принимают доклад и дают ему поручение в своей спальне. Из уст выходит, в ухо входит: все делается тайно. Но первым делом нужно оценить характер шпиона, неоднократно испытать его преданность и лишь после этого использовать его. Обликом непроницаем, чувства таит глубоко, неприступен, как гора и река, – никто, кроме мудрейшего из людей, не проникнет в сердце этого человека. Среди шпионов есть такие, которые думают только о том, чтобы разбогатеть, не собирают достоверных сведений о противнике и любят говорить попусту. В таких случаях нужно уметь постигать утонченный и сокровенный смысл событий. Тогда можно понять, насколько правдиво сообщение шпиона».

Чжан Юй: «Мудрый постигает суть каждого события, а в знании своем прозревает истоки всех вещей, поэтому он может использовать шпионов».

Мэй Яочэнь: «Не позволяй противнику использовать в своих целях обратного шпиона. Для этого необходимо вникать в мельчайшие тонкости дела. Когда от утонченного идешь к еще более утонченному, будешь знать обо всем».

Если шпионское донесение еще не послано, а противник уже о нем узнал, и сам шпион и те, с кем он общался, предаются смерти.

Мэй Яочэнь: «Шпиона надо убивать, чтобы неповадно было разглашать секреты, а того, кому он сказал, надо убить, чтобы те сведения больше никому не стали известны».

Вообще говоря, желая напасть на войско противника, захватить его крепость или убить кого-то, обязательно узнай прежде, как зовут главнокомандующего, кто его помощники, кто ему прислуживает и кто его охраняет. Поручи своим шпионам все это выведать. Нужно выявлять шпионов, которых засылает к тебе противник. Обнаружив такого шпиона, надо привлечь его выгодой, взять под покровительство и приблизить к себе. Ибо так можно приобрести обратного шпиона и пользоваться его услугами. Через него можно будет знать всё. Тогда можно будет заполучить себе на службу и местных шпионов, и внутренних шпионов. Благодаря им можно получать всевозможные сведения. Тогда станет возможным поручить шпиону, которому суждено умереть, обмануть противника. Через него опять-таки можно будет получать сведения. Тогда можно пользоваться услугами шпиона, которому суждено жить, согласно своим планам.

Ду Му: «Если щедрой наградой привлечь вражеского шпиона на свою сторону, его можно использовать как обратного шпиона. Благодаря этому появится возможность приобрести также местных и внутренних шпионов. Здесь говорится о том, что нельзя приобрести шпиона, не потратив на него большие средства. Выше уже говорилось: „Из-за своей скаредности на протяжении многих лет вести войну, в которой можно добиться победы за один день, – предел бесчеловечности“. Обратный шпион может переходить из одного лагеря в другой по мере надобности. Местные шпионы, внутренние шпионы, шпионы, которым суждено умереть или жить, могут получать сведения о противнике, и их можно использовать только благодаря обратным шпионам».

Всеми пятью видами шпионов обязательно ведает сам государь.[267] Но узнают о противнике непременно через обратного шпиона. Поэтому с обратным шпионом надлежит быть особенно щедрым.

Ду My: «Местные шпионы, внутренние шпионы, шпионы, которым суждено умереть или жить, могут получать сведения о противнике, и их можно использовать только благодаря обратным шпионам».

В древности, когда возвысилось царство Инь, в царстве Ся был И Чжи;[268] когда возвысилось царство Чжоу, в царстве Инь был Люй Я.[269] Воистину, только разумные государи и достойные полководцы умели делать своими шпионами людей незаурядного ума. Так они непременно достигали выдающихся успехов. Шпионы – важнейшее дело на войне, на них полагается в своих действиях все войско.

Ли Цюань: «Сунь-цзы в своих рассуждениях о военных действиях начинает с планов и заканчивает шпионами, а нападение не считает главным делом. Может ли не задуматься над этим полководец?»

Ду My: «На войне, не зная положения дел в стане противника, нельзя действовать, а узнать о нем, не имея шпионов, невозможно. Вот почему здесь сказано: „на шпионов по лагается в своих действиях все войско“».

Чжан Юй: «Основа действий полководца – знание положения дел в стане противника, вот почему сказано: „шпионы – важнейшее дело на войне“. Однако говорится об этом в самом конце книги, ибо речь идет о деле из ряда вон выходящем. Планами, правила ми диспозиции и потенциала, пустоты и наполненности войско пользуется постоянно, а что касается огневого нападения и использования шпионов, то этим пользуются тогда, когда представится благоприятный момент».

Сунь Бинь

Трактат Сунь Биня

О знаменитом стратеге эпохи Борющихся Царств Сунь Бине и его книге о военном искусстве есть упоминания в «Исторических записках» Сыма Цяня и некоторых других древних памятниках. Однако после крушения империи Хань в начале III в. сочинение Сунь Биня было утеряно, и от него сохранились только разрозненные фразы. Среди них мы встречаем популярную максиму: «Поразить волю противника – превыше всего». Многие сегодня считают ее самой древней формулой психологической и информационной войны. Тем не менее долгое время ученые сомневались в том, что военный трактат Сунь Биня вообще существовал. И вот неожиданно для всех в 1972 году, в погребении военного чиновника ханьского времени в местечке Иньцюэшань (пров. Шаньдун), археологи нашли бамбуковые планки с текстами нескольких древних трактатов, и среди них более 440 дощечек, на которых обнаружился текст утерянного трактата Сунь Биня! Веревки, скреплявшие планки, давно истлели, планки смешались, и многие из них сильно пострадали от времени. Большая часть текста безвозвратно погибла. Понадобилось несколько лет кропотливой работы, прежде чем удалось восстановить сохранившиеся части книги и прочесть полустертые, часто малопонятные письмена. Так миру был возвращен один из лучших памятников военной стратегии Китая.

По сообщению Сыма Цяня, Сунь Бинь был уроженцем царства Ци и потомком знаменитого полководца Сунь У, что кажется вполне правдоподобным, хотя точная степень родства двух великих стратегов остается неизвестной. Сыма Цянь во всяком случае основывался на распространенном предании, которому есть подтверждения и во вновь найденных текстах. Зрелые годы жизни Сунь Биня приходятся на середину IV в. до н. э. Уже в молодости будущий полководец выделялся необыкновенными познаниями в военной науке. По преданию, он учился военному искусству у загадочного мудреца по прозвищу Учитель Чертовой Долины (Гуй Гу-цзы), которому приписывается авторство одноименного трактата – классического памятника стратегии применительно к области человеческих отношений. Впрочем, Гуй Гу-цзы – лицо, скорее всего, вымышленное. Большего доверия заслуживает сообщение о том, что Сунь Бинь изучал военную премудрость вместе с неким Пан Цзюанем, который позднее стал командующим армии царства Вэй. Этот Пань Цзюань, сообщает Сыма Цянь, «понимал, что способностями своими не сравнится с Сунь Бинем, а потому тайно послал к нему гонца с приглашением ко двору. Когда же Сунь Бинь прибыл, Пан Цзюань, испугавшись, что Бинь покажет себя более достойным мужем, чем он сам, «возненавидел его». Рассказ не очень логичный, но для китайцев звучащий убедительно. По доносу Пан Цзюаня Сунь Биня объявили преступником, после чего пришельцу из Ци отсекли обе ступни (распространенное наказание в древнем Китае), а на лице поставили клеймо. Собственно, по этой причине стратег из Ци и получил свое прозвище Бинь, что означает Калека. Теперь Сунь-Калека не мог надеяться на то, что получит аудиенцию у государя и сможет проявить свои таланты стратега.

Но Сунь Бинь не пал духом. В конце концов, в своей несчастной судьбе он мог винить только собственную доверчивость – качество, не украшающее стратега. Прошло немного времени, и в вэйскую столицу приехал посланник из Ци. Сунь Бинь, несмотря на свое звание преступника, сумел тайно встретиться с ним и поразил собеседника своими обширными познаниями в военном деле. И посол – также тайно – увез его с собой в Ци. На родине Сунь Бинь нашел себе могущественного покровителя в лице командующего царской армией Тянь Цзи. Вскоре ему представился случай оказать услугу своему покровителю. Тянь Цзи был большим любителем бегов и часто выставлял своих лошадей для состязания с лошадьми царской семьи. Состязания эти состояли из трех забегов, а их участники ставили на кон немалые деньги. Сунь Бинь сказал Тянь Цзи: «В этот раз ставьте как можно больше, ваш слуга обещает вам, что вы выиграете». Тянь Цзи послушал его совета и поставил на кон целую тысячу золотых. Перед началом состязания Сунь Бинь открыл патрону свой план: «Выставьте своих худших лошадей против лучших лошадей царя, своих лучших лошадей – против его лошадей среднего разряда, а своих лошадей среднего разряда – против его худших лошадей». Тянь Цзи так и поступил. Его лошади победили в двух забегах из трех, и в результате царский главнокомандующий сорвал большой куш. Теперь уже необыкновенным калекой заинтересовался сам правитель царства. Побеседовав с Сунь Бинем, царь пришел в восторг от его военных познаний и пожаловал ему звание полководца. Вот что рассказывает Сыма Цянь о полководческой карьере Сунь Биня:

«Через некоторое время царство Вэй напало на владения Чжао, и напутанный правитель Чжао обратился за помощью к Ци. Циский Вэй-ван хотел поставить во главе войск Сунь Биня, но тот, поблагодарив, отказался, сказав: «Искалеченный наказанием не может командовать войском». Тогда командующим назначили Тянь Цзи, а Сунь Биня сделали его помощником. Он сидел в повозке под балдахином и, следуя за войском, составлял планы.

Тянь Цзи хотел направиться с войском в Чжао, но Сунь-цзы сказал: „Тому, кто приводит в порядок спутанную пряжу, не нужны кулаки; тот, кто разнимает дерущихся, не хватается за алебарду. Всегда следует бить по слабому месту противника, контролировать обстановку – и вы будете хозяином положения. Вам лучше пойти быстрым маршем на Далян (столицу Вэй. – Пер.) и перерезать пути снабжения. Это значит – ударить по месту, которое у них в данный момент ослаблено. Они непременно оставят Чжао и устремятся к своей столице. Так мы одним ударом избавим от опасности Чжао и ослабим армию Вэй». Тянь Цзи последовал этому совету. Вэйцы действительно оставили Ханьдань и схватились с Ци у Гуйлина, где вэйская армия потерпела сокрушительное поражение“.

Через 15 лет Вэй и Чжао напали на Хань, и Хань обратилось за помощью к Ци. Циский двор направил туда войска под командованием Тянь Цзи, которые пошли прямо на Далян. Вэйский военачальник Пан Цзюань, услышав об этом, оставил Хань и повернул назад, но циская армия уже пересекла границу и двигалась на запад. Сунь-цзы сказал Тянь Цзи: «Воины трех цзиньских княжеств отчаянно храбры, но недооценивают Ци, называют цисцев трусами. Умелый военачальник, воспользовавшись обстановкой, с выгодой для себя завлечет их в ловушку. В законах ведения войны говорится: „Те, кому перед сражением приходится пройти 100 ли, могут потерять даже старших командиров. У тех же, кому приходится пройти 50 ли, сможет дойти половина войска!“ Сделайте так, чтобы циские войска, вошедшие в Вэй, устроили сначала 100 тысяч очагов для приготовления пищи, на следующий день – 50 тысяч очагов, а на третий день – 30 тысяч очагов». Через три дня похода Пан Цзюань радостно заявил: «Я был уверен, что циские воины – трусы: спустя три дня после вступления в наши земли больше половины их воинов и командиров разбежалось». Он оставил свои пехотные части и с легковооруженными отборными воинами стал преследовать цисцев, двигаясь днем и ночью.

Сунь-цзы, рассчитав их движение, определил, что к вечеру они должны достичь Малина. Дорога у Малина узкая, по обеим сторонам много естественных препятствий, где можно расположить в засаде солдат. И тогда он приказал срубить большое дерево, очистить его от коры и сделать надпись: „Пан Цзюань умрет под этим деревом“. Затем он приказал десяти тысячам лучших лучников циской армии расположиться в засаде по обеим сторонам дороги. Они получили такой приказ: „Вечером, увидев огонь, сразу стрелять“.

Пан Цзюань действительно вечером дошел до срубленного дерева. Увидев, что оно очищено от коры и на нем есть надпись, зажег факел, чтобы осветить его. Но не успел он дочитать надпись, как десять тысяч лучников циской армии выстрелили разом. Вэйская армия пришла в полный беспорядок, началась паника. Пан Цзюань, поняв, что положение безвыходное и со словами „Слава досталась-таки этому негоднику!“ перерезал себе горло. Циские войска, воспользовавшись успехом, разгромили его армию и взяли в плен вэйского наследного принца Цзиня. Это случилось в 343 г. до н. э. Благодаря победе у Малина имя Сунь Биня прославилось в Поднебесной, и из поколения в поколение стали передавать его труды о военном искусстве».

Прекрасный рассказ, иллюстрирующий как по заказу самые глубинные и самые загадочные принципы стратегии «Сунь-цзы»: определить место победного столкновения задолго до того, как придет его время, и добиться полной победы одним внезапным ударом.

* * *

В каталоге императорского книгохранилища, составленного на рубеже н. э., указано, что трактат Сунь Биня насчитывал 89 глав и несколько глав иллюстраций. В извлеченном из погребения ханьской эпохи тексте книги китайские ученые выявили 30 глав. Значительная их часть его не поддается прочтению. Во вновь найденных текстах можно обнаружить свидетельства того, что они были составлены намного – возможно, на целое столетие – позже смерти Сунь Биня. В первоначальной публикации эти материалы были разделены на две части. Главы первой части начинаются словами: «Сунь-цзы сказал…», и на этом основании китайские публикаторы текстов сочли их аутентичными разделами книги Сунь Биня. В основном в этих материалах излагаются общие принципы организации войска, но в жанровом отношении они неоднородны: некоторые главы представляют собой записи бесед Сунь Биня с правителем Ци и его патроном Тянь Цзи. Во второй части основное внимание уделяется личным качествам полководца и некоторым частным вопросам боевой тактики. Вводная формула «Сунь-цзы сказал…» в них уже не встречается. Тем не менее между двумя указанными частями трактата нет сколько-нибудь заметных отличий в стиле и содержании. В них, несомненно, представлен целостный и последовательный взгляд на природу войны и военной стратегии, который один из авторов этих текстов определил как «Путь рода Суней».

В окончательной публикации текста, появившейся в 1985 г., к аутентичным главам книги Сунь Биня отнесены только первые 15 из них (плюс одна глава второй части). Вторая часть трактата отнесена публикаторами к своду текстов «неопределенного авторства». Критерий для такого разделения остается, конечно, чисто формальным, и многими исследователями отвергается. В настоящее издание включены переводы всех 30 глав (текст некоторых из них, впрочем, практически полностью испорчен).

В своих основных положениях военная доктрина Сунь Биня, как и следовало ожидать, развивает принципы стратегии и тактики, выдвинутые Сунь У. Он рассматривает войну в самом широком общественном контексте, полагая главным условием победы «сильное войско», а наличие такового, в свою очередь, обусловлено благосостоянием государства. Разумеется, вступать в войну нужно только при крайней необходимости и после тщательной, трезвой оценки своих и неприятельских сил. Сунь Бинь следует Сунь У и даже почти буквально цитирует его, когда заявляет, что война – дело «жизни и смерти государства», а государь и тем более полководец, вступив в войну, ни в коем случае не должны поддаваться эмоциям или смешивать победу с личной выгодой. Вслед за Сунь У Сунь Бинь предлагает искать основания и оправдания войны среди хозяйственных и политических факторов. Требования морали принимаются Сунь Бинем лишь как практическая необходимость войны. Как и Сунь У, залогом успеха Сунь Бинь считает знание «дао войны», которое превосходит собственно военное искусство. Речь идет об умении оценить все стороны и условия военной кампании в их системном единстве. В вопросах тактики Сунь Бинь придавал наибольшее значение «знанию обстановки». В его трактате с особенной тщательностью разъясняется понятие потенциала ситуации. Впрочем, понятие это вписано у него в особый ряд терминов, описывающих отдельные стороны и фазы военного противоборства, а именно: построение войск, инициатива в действиях, перемены и владение инициативой (цюань – уравновешивание). Как и Сунь У, он считает главным в войне умение «добиваться победы в зависимости от действий противника». Большое внимание в книге Сунь Биня уделено также значению «регулярных» и «нерегулярных» маневров.

В целом трактат Сунь Биня, не прошедший редакторской обработки и изобилующий темными местами, представляет собой характерное для древней китайской словесности смешение интуитивных прозрений и конкретных правил и наблюдений, касающихся боевых действий. В этом он воспроизводит саму природу реальности в китайском понимании, которая есть универсальная конкретность символического типа, одновременно относящаяся к актуальности практики и покоя «опустошенного», т. е. разомкнутого, пустотно-вместительного сознания.

Сунь Бинь развивает многие положения и образы своего великого предшественника. Например, к уподоблению в трактате «Сунь-цзы» потенциала обстановки натянутому луку он прибавляет целый ряд красочных метафор: построение войск он сравнивает с мечом, перемены – движению лодки и повозки, господство – длинной пике и т. д. Порой он предлагает собственные и очень удачные формулировки ключевых категорий стратегии – например, понятий «регулярного» и «нерегулярного» маневров: «Противопоставить форме форму – это регулярный маневр, а противопоставить форме отсутствие формы – это нерегулярный маневр». В то же время многие вопросы военной практики – боевое построение, маневры, взаимодействие отдельных подразделений, оборонительная и наступательная тактика, действия командиров и проч. – получают у Сунь Биня гораздо более подробное и оригинальное освещение.

Впрочем, можно указать и на некоторые различия в акцентах между двумя гениями одной традиции военного искусства. Так, Сунь Бинь придает особенно большое значение сокрушительному удару и требует решительно нападать, когда для этого есть возможность. Кажется, он считает наступательную тактику необходимым условием победы. У него свои приоритеты в списке добродетелей: на первое место он ставит доверие, на второе – преданность, на третье – храбрость. Вообще в текстах его школы гораздо подробнее описаны достоинства и пороки полководца. Новыми темами являются тактика осады крепостей и способы боевого построения пехоты, Более явственно выделяется у Сунь Биня и, так сказать, «космологический» фактор военной кампании, почти отсутствующий в трактате Сунь У: связь между военными действиями и небесными светилами, круговоротом Пяти стихий и проч. Впрочем, было бы неправильно приписывать этим различиям принципиальное значение, как склонны делать Синь Мяньцзюнь и некоторые другие китайские исследователи.

В. Мэйр высказал предположение, что нынешний трактат «Сунь-цзы» представляет собой лучшую часть наследия Сунь Биня.[270] Эта гипотеза не имеет сколько-нибудь серьезных оснований. Но вполне возможно, что явное сходство подходов Сунь Биня и Сунь У, а также некоторая стилистическая рыхлость и увлеченность деталями военной тактики, свойственная Сунь Биню, послужили причиной того, что спустя несколько столетий его книга оказалась утерянной. Теперь мы можем сказать, что это была поистине невосполнимая утрата и что находка книги Сунь Биня существенно обогатила наши знания о классической китайской стратегии, как, впрочем, и мировую стратегическую мысль.

При переводе трактата Сунь Биня на русский язык были использованы следующие издания:

Пин Ютэн, Ван Цзяньюй, Дэн Сяоган. Сунь-цзы бинфа. Сунь Бинь бинфа («Военное искусство Сунь-цзы», «Военное искусство Сунь Биня»). Пекин: Чжунхуа шуцзюй, 2006.

Пу Инхуа, Чжэн Каньтао. Байхуа Сунь Бинь бинфа (Трактат Сунь Биня о военном искусстве в переложении на разговорный язык). Пекин: Шиши, 1995.

Синь Мяньцзюнь. Сунь Бинь бинфа (Трактат Сунь Биня о военном искусстве). Тайбэй, 1981.

Сы Фэй. Чжунго гудай биншу тунцзе (Полные разъяснения древних военных книг Китая). Цзилинь: Цзилинь жэньминь, 1992.

Чжан Чжэньцзэ. Сунь Бинь бинфа цзяоли (Трактат Сунь Биня о военном искусстве с теоретической редакцией). Тайбэй, 1985.

Чжунхуа биншу баоку (Сокровищница военных книг Китая). Под ред. Лао Гэнь. Пекин: Чжунхуа сицзюй. Т. 1. 1999.

Цянь Ицин. Сунь Бинь бинфа (Трактат Сунь Биня о военном искусстве). Тайбэй, 1981.

О. Каная. Сон Пин хэйхо: (Военное искусство Сунь Бина). Токио: Сюмо сёхо, 2008.

The Lost Art of War. Sun Tzu II. Tr. with comm. By Thomas Cleary. New York: Harper SanFrancisco, 1996.

Глава первая

Пленение Пан Цзюаня

Книга Сунь Биня открывается рассказом об одной из самых блестящих операций, проведенных великим стратегом.

История о том, как Сунь Бинь расправился со своим давним врагом Пан Цзюанем, вошедшая в труд Сыма Цяня (см. выше), стала в Китае хрестоматийным примером применения ряда важнейших правил китайской военной стратегии и тактики: напасть на то, что «противник ценит больше всего», использовать предрассудки и эмоции неприятеля, прибегать к дезинформации и обманным маневрам, уметь пожертвовать частью сил, чтобы приобрести нечто более ценное и т. п. Примечательно, что Сыма Цянь в биографии Сунь Биня приводит упрощенный рассказ о ходе военных действий между Ци и Вэй, но добавляет красочные детали гибели Пан Цзюаня, тогда как, согласно данной главе, Пан Цзюань был просто взят в плен. По-видимому, уже Сыма Цянь не имел в своем распоряжении текста трактата Сунь Биня и полагался на предание и лаконичные свидетельства хроник.

Однажды, когда Лян, правитель царства Вэй,[271] собирался напасть на город Ханьдань,[272] он послал захватить крепость Чжу-цю своего главнокомандующего Пан Цзюаня с 80 тысячами латников.

Услышав об этом, Вэй-ван,[273] правитель Ци, послал своего главнокомандующего Тянь Цзи с 80 тысячами латников на помощь…[274]

Пан Цзюань напал на столицу удела Вэй…[275]

Тянь Цзи [спросил Сунь Биня]: «Что мне делать, если я не могу спасти столицу Вэй?»

Сунь-цзы ответил; «Прошу вас повести войска на юг и напасть на Пинлин.[276] Пинлин – крепость небольшая, но земли, прилегающие к ней, обширны и многолюдны, а войск там сосредоточено много. Это – ключевой район на востоке Вэй, и атаковать его трудно. Поэтому я бы предпринял только имитацию нападения. Когда мы нападем на Пинлин, к югу от нас будет царство Сун, к северу – удел Вэй, а прямо перед нами – город Шицю, так что пути снабжения наших войск будет легко перерезать. Тут нам как раз уместно продемонстрировать свое неумение воевать!»[277]

Тянь Цзи снял свой лагерь и поспешил к Пинлину…[278]

Когда войска Ци подошли к Пинлину, Тянь Цзи призвал к себе Сунь-цзы и спросил его: «Что я должен делать дальше?»

Сунь-цзы ответил: «Кто из начальников крепостей не знает военного дела?»

«Начальники крепостей Цичэн и Гаотан», – ответил Тянь Цзи.

«Прикажите командирам этих крепостей…[279] напасть на Пинлин. По пути на Пинлин они должны пройти мимо крепостей Хэн и Цзюаньэр. В тех местах всюду есть обходные пути, неприятелю будет очень удобно устроить там засаду и совершить неожиданное нападение. Мы же должны иметь сильный арьергард и не разделять наши основные силы. Имея сильную крепость Пинлин перед собой и крепости Хэн и Цзюаньэр позади, наш передовой отряд неизбежно подвергнется нападению, но им можно пожертвовать».

Согласно намеченному плану Тянь Цзи приказал командирам Цичэна и Гаотана выделить войска для нападения на Пинлин. Вражеские же гарнизоны в Хэн и Цзюаньэре ударили по нападавшим с тыла, а потом захватили Цичэн и Гаотан, нанеся войскам Ци крупное поражение.

Тогда Тянь Цзи призвал к себе Сунь-цзы и сказал ему: «Как и было предусмотрено планом, я не смог взять Пинлин и потерял Цичэн и Гаотан. Что я должен делать дальше?»

Сунь-цзы сказал: «Пошлите легкие колесницы произвести опустошения в окрестностях Ляна,[280] чтобы возбудить ярость в вэйских воинах, и сопровождайте их разрозненными отрядами, делая вид, что ваши войска малочисленны».

Тянь Цзи так и поступил. Пан Цзюань двинулся на Ци быстрым маршем, отказавшись от тяжелого снаряжения. Тогда Сунь-цзы выждал удобный момент и внезапно напал на вэйскую армию у Гуйлина, взяв в плен Пан Цзюаня.[281]

Вот почему говорят, что Сунь-цзы был непревзойденным мастером своего дела.[282]

Глава вторая

Аудиенция у Вэй-вана[283]

Глава содержит запись беседы правителя царства Ци Вэй-вана с Сунь Бином, которого рекомендовал цискому двору Тянь Цзи. Вэй-ван остался доволен беседой и назначил Сунь Бина главнокомандующим своего войска. В своей короткой речи к цискому государю Сунь Бин оправдывает военные приготовления и военное искусство в традиционных для Китая нравственных понятиях: военное дело есть подспорье великому пути правления, мудрый правитель, согласно Сунь Биню, вступает в войну только по необходимости, но полностью подготовленным и ведет военные действия со всей решительностью, не делая уступок ни ненужной жестокости, ни ложной жалости. Его гнев увеличит число его врагов, а сентиментальность ослабит его власть. Таким образом, успех в военном противоборстве во многом определяется внутренним спокойствием и выдержкой полководца. В соответствии с правилами хорошего тона своего времени Сунь Бинь ссылается на пример мудрых царей древности, которые тоже порой прибегали к оружию, чтобы восстановить порядок и спокойствие в мире. Он вдохновляется, главным образом, принципами, изложенными в даосском каноне «Дао-Дэ цзин», но охотно апеллирует также к конфуцианским добродетелям «человечности» и «долга».

Сунь-цзы встретился с Вэй-ваном и сказал ему:

«В делах главное – не сила войска. Здесь не бывает одной неизменной победной позиции.[284] Вот истина, помогающая претворить путь древних правителей.[285]

Победа в войне – это то, что позволяет гибнущему царству сохранить себя, а обреченному – выжить. Не одержать победу в войне – значит потерять территорию и подвергнуть опасности алтари государства. Вот почему в военные дела нельзя не вникать со всей тщательностью.[286]

Однако тот, кто радуется войне, от войны же погибнет. А тот, кто ищет военной славы, будет опозорен. Нельзя находить радость в войне и искать в войне славу.[287]

Начинай действовать, лишь будучи полностью подготовленным.

Если крепость мала, но ее защитники сопротивляются упорно, значит, у них есть большие запасы.[288]

Если воинов мало, но армия сильна, значит, воины знают, за что воюют.

А если воинам приходится защищаться, не имея запасов, и воевать, не зная, за что они воюют, никто во всей Поднебесной не сможет упорно сопротивляться и быть грозной силой.

Когда Поднебесным миром управлял Яо,[289] царские указы семь раз остались невыполненными: два раза среди восточных варваров, четыре раза в Срединной стране…[290] Поэтому Яо пошел войной на царства Северного моря, и северные народы больше не смели бесчинствовать. Он пошел на Гунгуна, и тот не осмеливался больше поднимать войска. По прошествии времени Яо состарился и передал власть над Поднебесной Шуню. Шунь напал на Гуаньшоу и прогнал его за гору Цзун. Потом напал на Гуня и прогнал его за гору Юй. Напал на племена саньмяо и сослал их в местность Вэй. Еще он разгромил род Ху в Срединных землях. Он один владел миром. Потом Шунь состарился и уже не имел сил править Поднебесной, а потому передал власть Юю. Юй укротил потоп и учредил царство Великое Ся… Обратился на Запад и прогнал племена саньмяо…[291] Позаботился о том, чтобы восстановить свое могущество и закрепить свои преимущества.[292] Одержал победу в войне и утвердил свою власть, поэтому Поднебесная покорилась ему.

В старину Шэньнун воевал с племенем Фучжу. Желтый Владыка воевал со страной Шулу. Яо воевал с Гунгуном. Шунь ударил…[293] и покорил племена саньмяо.[294] У-ван покарал тирана Чжоу. А когда люди Янь из царства Шан восстали, Чжоу-гун усмирил их.[295]

Вот почему говорят: если добродетелью не сравнишься с Пятью Царями, способностями уступаешь Трем Правителям,[296] а мудростью не равен Чжоу-гуну, то пусть даже ты объявишь всем, что желаешь распространить в мире человечность и справедливость, возвысить ритуал и музыку и управлять миром со всей учтивостью, дабы искоренить противоборство и насилие, но ведь и Яо с Шунем желали того же, а достичь не смогли. Вот почему они поднимали войска, чтобы водворить в мире порядок.

Глава третья

Вопросы Вэй-вана[297]

Глава представляет собой запись беседы Сунь Биня с правителем царства Ци Вэй-ваном и его советником Тянь Цзи. В ней содержатся интересные формулировки ряда фундаментальных принципов китайской военной стратегии. В числе важнейших отметим следующие: применение отвлекающих маневров и провоцирование нападения противника посредством демонстрации своей (ложной) слабости; комбинирование действий относительно инертного «ядра» армии и подвижных передовых отрядов; ставка на один хорошо подготовленный сокрушительный удар; создание гарантий успеха; владение стратегической инициативой даже в условиях численного превосходства сил противника, причем эта инициатива обеспечивается за счет высокой маневренности и слаженных действий войск; полное доверие воинов к полководцу; сдержанное применение наград и наказаний. Отметим, что основой военного искусства для Сунь Биня являются не отдельные факторы стратегии и тактики, а именно адекватность действий армии складывающейся обстановке, превосходство именно в готовности действовать, что позволяет упреждать действия противника. Подобное стратегическое превосходство проистекает из особой восприимчивости полководца к происходящему вокруг, как бы сверхчувствительности его сознания. Наивысшее же (то есть наиболее эффективное) выражение оно находит в способности «нападать, когда нельзя не напасть». И последнее обстоятельство: Сунь Бинь, как истинный стратег и учитель, исполнен чувства внутреннего достоинства, а о сильных мира сего судит почти с солдатской прямотой.

Вэй-ван, правитель Ци, задал Сунь-цзы вопросы о способах применения войск:

«Если два войска уже стоят друг против друга и их предводители друг друга видят, ряды же воинов сомкнуты плотно, построение их прочно, и никто не осмеливается начать сражение первым, как следует поступать в таком случае?»

Сунь-цзы ответил: «Сначала нужно выслать вперед небольшой отряд, набрав его из воинов низкого звания, но отчаянных храбрецов. Пусть этот отряд завяжет пробный бой. Следует ожидать его поражения, а не победы. Тогда можно под прикрытием завязавшейся схватки осуществить перестроение войска и ударить по противнику с фланга. Так можно добиться большой победы».

– Существуют ли определенные правила того, много или мало войск нужно использовать в том или ином маневре? – спросил Вэй-ван.

– Да, существуют, – ответил Сунь-цзы.

– Положим, я силен, а неприятель слаб, мое войско большое, а неприятельское войско малочисленное – как поступать в таком случае?

Сунь-цзы поклонился вновь и сказал:

– Вот вопрос мудрого государя! Иметь многочисленное войско и быть сильнее противника, но все-таки спрашивать о том, как применять войска, – таков, поистине, путь который обеспечит государству спокойствие! Путь этот можно назвать «заманивание вражеского предводителя».[298] Покажите, что ваши воины в замешательстве, приведите в расстройство свои ряды, чтобы угодить намерениям противника. Тогда противник непременно поспешит ввязаться в сражение.

– А если неприятельское войско многочисленно, а мое войско мало, он силен, а я слаб, как следует поступать тогда? – спросил Вэй-ван.

– В таком случае надо применить прием, который называется «уступление могуществу», – ответил Сунь-цзы. – Нужно сокрыть хвост войска, чтобы обеспечить себе возможность отхода. Воины, вооруженные длинным оружием, должны быть впереди, а воины с коротким оружием – сзади. В нужных местах нужно разместить летучие отряды лучников, чтобы обеспечить защиту войска в случае экстренной необходимости. А ваши главные силы не должны двигаться: так можно вынудить неприятеля обнаружить свои способности.[299]

– Положим, я и неприятель выступаем одновременно, и неизвестно, у кого войск больше. Как поступать в таком случае?

– Это называется «Опасным выпадом».[300] Если войска неприятеля выступают обычным регулярным строем, собственные войска должны выступать тремя колоннами, которые тесно сообщаются между собой. Если нужно остановиться – тотчас останавливаются, если нужно совершить рывок вперед – идут вперед…

– Как нужно нападать на неприятеля, находящегося в отчаянном положении?

– Можно подождать до тех пор, пока у них не появятся план того, как им спасти свою жизнь.[301]

– Если силы равны, как нужно поступать?

– Нужно обмануть противника и заставить его разделить свои силы, я же завладею инициативой и внезапно ударю по нему там, где он не ожидает. Но до тех пор, пока силы противника не рассеяны, нужно затаиться. И во всяком случае, нельзя нападать, когда нет уверенности в успехе.

– Существует ли способ нападения на вдесятеро превосходящие силы противника?

– Да, существует. Нападать надо там, где он не готов к нападению, а появляться там, где он не ожидает появления.

– Бывает, что на ровной местности и при правильном построении войско все-таки терпит поражение. В чем причина этого?

– Причина в том, что войско не имело хорошего передового отряда.

– Как добиться того, чтобы воины всегда слушались приказаний?

– Во всех делах внушайте доверие к себе.

– Вот прекрасные слова! Ваше знание действий на войне поистине не имеет границ![302]

Тянь Цзи[303] спросил Сунь-цзы: «Что доставляет собственному войску наибольшие неприятности? И как создать наибольшие трудности для неприятеля? Отчего войско оказывается неспособным захватить вражеские укрепления? Почему полководец упускает благоприятное время или благоприятные позиции? И почему подчиненные перестают слушаться его? Позвольте спросить, существуют ли способы преодолеть эти трудности?»

Сунь-цзы ответил: «Да, существуют. Собственному войску наибольшие неприятности доставляет невыгодная позиция. Наибольшие трудности для противника можно создать, загнав его в неудобное место, отчего и говорят: „Верста ходьбы по болоту – мука для полководца“… Войско не в состоянии штурмовать укрепления потому, что само не имеет средств защиты…»[304]

Тянь-цзы спросил: «Когда войско выступило в поход, как добиться того, чтобы воины исполняли приказания на марше?»

Сунь-цзы ответил: «Следует строго следить за выполнением воинского устава и показывать воинам, что им выгодно его исполнять».

Тянь-цзы спросил: «Являются ли награды и наказания важным средством управления воинами?»

Сунь-цзы ответил: «Нет. Награды применяются лишь в крайних случаях – для того, чтобы воодушевить воинов и сделать так, чтобы они не боялись смерти. Наказания нужно применять лишь для того, чтобы пресечь разброд среди воинов и заставить их страшиться командира. Посредством того и другого можно облегчить себе победу, но это не главное на войне».

Тянь-цзы спросил: «Являются ли власть, выгода обстановки,[305] планы и хитрости важным делом на войне?»

Сунь-цзы ответил: «Нет, не являются. Власть нужна для того, чтобы сплотить войско. Использование выгод обстановки нужно для того, чтобы воодушевить воинов на бой. Планы нужны для того, чтобы противник не смог подготовиться к битве. Хитрости нужны для того, чтобы поставить противника в трудное положение. Все это можно применять для того, чтобы облегчить себе победу, но это не является важным делом».

Тянь-цзы сердито возразил: «Упомянутые шесть обстоятельств используются всеми знатоками воинского искусства, вы же, уважаемый, говорите, что они не являются важным делом. Что же тогда важно на войне?»

Сунь-цзы сказал: «Оценивать возможности противника и понимать свойства местности, видеть все, что происходит вблизи и вдали, – вот путь полководца!»[306]

Непременно нападать там, где противник не сможет сдержать нападения, – вот важное дело на войне![307]

Тянь-цзы спросил: «Существует ли способ использовать войска, не ввязываясь в сражение?»

Сунь-цзы ответил: «Да, существует. Нужно сосредоточить войска в долинах и нарастить стены крепостей, быть настороже и не делать движений. Нельзя давать волю жадности или гневу».

Тянь-цзы спросил: «Положим, неприятель многочислен и силен. Существует ли способ вести военные действия при таком положении?»

Сунь-цзы ответил: «Да, существует. Нужно построить укрепления в важных местах и укрепить дух воинов. Нужно установить в войсках строгий порядок и добиться их сплоченности. Нужно избегать столкновений с неприятелем и внушать ему уверенность в себе. Нужно заманивать его, вынуждая его истощать свои силы, нападать там, где он не готов отразить нападение и появляться там, где он не ожидает вашего появления. И нужно быть готовым действовать таким образом в течение долгого времени».

Тянь-цзы спросил: «Для чего применяются „строй совы“ и „строй дикого гуся“? Для чего создаются отряды из лучших воинов и отряды лучников? Для чего применяется „построение вихрем“? Для чего в войсках есть „рядовой состав“?»

Сунь-цзы ответил: «„Строй совы“ применяется для того, чтобы прорвать плотную оборону противника и уничтожить его лучшие силы. „Строй дикого гуся“ применяется для того, чтобы завлечь неприятеля в ловушку и напасть на него с двух сторон.[308] Отряды из лучших бойцов создаются для того, чтобы прорвать укрепления противника и захватить в плен его командующего. Отряды лучников создаются для того, чтобы в равном противостоянии нанести наибольший урон неприятельскому войску. А „рядовой состав“ в войске существует для того, чтобы можно было награждать воинов за одержанную победу».

Сунь-цзы сказал: «Мудрый государь и искусный полководец не делают ставки на рядовых воинов».[309]

Когда Сунь-цзы вышел из дворца после аудиенции, ученик спросил его: «Что за вопросы задали вам Вэй-вана и Тянь-цзы?»

Сунь-цзы ответил: «Вэй-ван задал девять вопросов, Тянь-цзи задал семь. Они знакомы немного с военным искусством, но не постигли до конца его Путь. Я слышал, что тот, кто во всем внушает к себе доверие, добьется успеха, а распространяющий справедливость…[310] Царство, где берутся за оружие, не подготовившись к войне, потерпит поражение. Царство же, беспорядочно использующее войска, непременно погибнет. Третье поколение в царстве Ци будет в опасности!».[311]

Глава четвертая

Вопросы Тянь Цзи об оборонительных сооружениях

Глава представляет собой запись беседы Сунь Биня с полководцем царства Ци Тянь Цзи. В ней содержатся уникальные сведения о тактике и отдельных приемах оборонительного боя, принятых в китайском военном искусстве эпохи Борющихся Царств. Правила взаимодействия различных видов вооружения, оборонительных средств и разведки могут иметь и более широкое применение в деятельности современных корпораций. Особенно ценными представляются советы об эффективном переходе от обороны к наступлению. К сожалению, большая часть главы прочтению не поддается.

…[312] Тянь Цзи спросил Сунь-цзы: «Если мои воины не могут сдержать [наступательный порыв неприятеля], как нужно поступить?»

Сунь-цзы ответил: «Вот вопрос мудрого военачальника! Его часто упускают из виду и не придают ему значения, вследствие чего приходится выдвигать войска в большой спешке».[313]

Тянь Цзи сказал: «Можете ли вы дать мне наставление?»

Сунь-цзы ответил: «Да, могу. Применяют это при внезапных осложнениях обстановки, в опасных местах или там, где воинам грозит гибель. Благодаря таким приемам я разгромил Пан Цзюаня[314] и захватил в плен наследника престола Шэня».[315]

Тань Цзи сказал: «Замечательно! Но это дела прошлые, и я давно не видел, как применяют эти приемы».

Сунь-цзы сказал: «Веревки или проволока с колючками, протянутые перед рас положением войск, могут заменить ров, телеги могут служить оборонительными завалами…[316] Щиты могут заменить вал. Длинное оружие размешается позади них, и его применяют, чтобы спасти положение. За ними размещаются короткие пики – чтобы оказывать помощь воинам с длинным оружием. Следом находятся воины с коротким оружием: они должны помешать противнику отойти и ударить по нему, когда он придет в замешательство. Лучники размещаются позади них: они ведают метательными снарядами. В центре нет никого, так что он заполняется…[317] Когда воины располагаются в таком порядке, все правила соблюдены».

Установления гласят: «Размещай тяжелые луки позади колючей проволоки и производи стрельбу согласно правилам. На вершине вала луков и пик – поровну».

Правило гласит: «Действуй после того, как лазутчики вернулись и доложили обстановку…[318]

Расставляй наблюдателей на расстоянии пяти ли,[319] чтобы они видели друг друга.

На возвышенности устраивай лагерь сообразно квадрату, в низине устраивайся сообразно кругу.[320]

Ночью подавай сигналы ударами в барабан, днем подавай сигналы с помощью флагов.[321]

Глава пятая

Набор воинов

В этой главе излагаются принципы или, напротив, недостатки управления войска ми, способные определить судьбу военной кампании. Отметим, что основное внимание Сунь Бинь вслед за своим великим предшественником Сунь У уделяет обеспечению согласованности действий армии и взаимному доверию воинов и командиров. Название главы написано на обороте бамбуковой планки, и нет полной уверенности, что оно является официальным. Т. Клири неоправданно сужает его смысл, переводя его как: «Элитные войска».

Сунь-цзы сказал: «Победа в войне зависит от правильного набора воинов, храбрость войска зависит от команд, его возможности зависят от обстановки,[322] его преимущества зависят от доверия, его доблесть[323] зависит от мудрости предводителя, его богатство[324] зависит от способности быстро довести дело до конца, его сила зависит от умения дать людям отдых, а вред для него заключается в необходимости непрерывно сражаться».

Сунь-цзы сказал: «Благородное поведение – это самый ценный запас войска. Доверие – это лучшая награда для воина. Те, кто презирает воинственность, – цари среди воинов. Те, кто может повести за собой армию, [залог][325] победы».

Сунь-цзы сказал: «Существует пять условий, которые обеспечивают победу.

Тот, кто имеет власть над всем войском и единолично управляет им, одержит победу.

Тот, кто знает Путь, одержит победу.[326]

Тот, кто пользуется поддержкой воинов, одержит победу.

Тот, чьи помощники ладят меж собой, одержит победу. Тот, кто способен оценить противника и предвидеть опасности, добьется победы».

Сунь-цзы сказал: «Существуют пять условий, которые всегда приводят к поражению.

Тот, кто мешает командующему, не одержит победы.

Тот, кто не знает Пути, не одержит победы.

Тот, кто не подчиняется командующему, не одержит победы,

Тот, кто не использует лазутчиков, не одержит победы.

Тот, кто не пользуется поддержкой воинов, не одержит победы».

Сунь-цзы сказал: «Победа коренится в строгом исполнении…[327] ясном применении наград и наказаний, отборе воинов, использовании [слабостей][328] противника. Так можно обеспечить военный успех».

Сунь-цзы сказал: «Кто не может управлять войском, тот не командующий».[329]

Существуют [три средства] управления войском:

во-первых, доверие;

во-вторых, преданность;

в-третьих, усердие.

В чем состоит преданность? В преданности государю. В чем состоит доверие? В доверии к наградам. В чем состоит усердие? В усердном исправлении недостатков.

Тот, кто не предан правителю, не может вести войска.

Тот, кто не внушает доверия применением наград, не взрастит добродетель в народе.

Того, кто не исправляет усердно недостатки, люди не будут чтить.

Глава шестая

Лунное начало[330] войны

Главное наставление этой главы заключается опять-таки в предельной осмотрительности действий: отдельный успех еще не составляет окончательной победы и даже может оказаться шагом к поражению. Слишком же удачливый полководец, иронически напоминает Сунь Бинь, может представлять опасность для государства, которому служит. Мудрый стратег обязан рассматривать всю совокупность факторов, составляющих военную кампанию, и в любом случае избирать путь, более всего щадящий людские силы, но быть непреклонным и, как указывается в конце главы, добиваться полной победы над противником. В конце концов, умение использовать все обстоятельства в той или иной ситуации и потому как бы «плыть по течению» событий и означает действовать наименее насильственным способом. Говоря одним словом, ведение войны должно быть системой.

Сунь-цзы сказал: «Между Небом и Землей нет ничего ценнее человека…[331] Время года, выгоды местности, согласие между людьми: если не овладеть этими тремя вещами, то, даже одержав победу, не избежишь беды. Поэтому следует хорошо все взвесить, прежде чем начинать военные действия, а вступать в битву, только будучи уверенным, что иначе нельзя.

Кто начинает военные действия, выбрав подходящий момент,[332] избавит своих людей от многих тягот в будущем. Если же вступать в войну не вовремя, даже для маленькой победы потребуются огромные усилия».

Сунь-цзы сказал: «Тот, кто побеждает в шести битвах из десяти, следует правилам звезд. Тот, кто побеждает в семи битвах из десяти, следует правилам солнца. Тот, кто побеждает в восьми битвах из десяти, следует правилам луны…[333] Тот же, кто побеждает в десяти битвах из десяти – искуснейший из полководцев, но может зайти слишком далеко».[334]

* * *

…Есть пять вещей, которые мешают одержать победу, и при наличии хотя бы одной из них, победы не достичь.

В делах войны бывали случаи, когда гибло много людей, но не удавалось взять в плен командующего и его приближенных.

Были случаи, когда удавалось захватить и командующего, и его приближенных, но их лагерь оставался невредим.

Были случаи, когда удавалось захватить лагерь, но не удавалось взять в плен командующего.

Были случаи, когда войско оказывалось рассеянным, а командующий погибал.

Если ты постигнешь Путь войны, неприятель, даже желая выжить любой ценой, не сможет спастись.

Заключительная часть текста главы не поддается прочтению.

Глава седьмая

Восемь боевых построений

Эта глава состоит как бы из двух частей. В первой излагаются общие принципы руководства армией, каковых, согласно Сунь Биню, три: знание, храбрость и Путь. Последний обозначает у Сунь Биня высший уровень полководческого мастерства, в котором соединяются знание, опыт, безошибочная интуиция и личная доблесть стратега, т. е. военная стратегия становится подлинно систематической. Во второй части главы указаны некоторые конкретные приемы тактики, в своем роде вполне традиционные.

Смысл термина «восемь боевых построений» в тексте главы остается нераскрытым. Возможно, он является здесь обобщающим названием для боевого построения войск, ибо Сунь Бинь говорит, что «применение восьми способов боевого построения обусловлено преимуществами местности» (ср. выражения: «девять изменений», «девять видов местности» и т. п.). В позднейшей военной традиции это понятие означало классическое круговое построение войска, разбитого на восемь частей. Изобретение этой диспозиции приписывалось самому Желтому Владыке, а первое упоминание о ней связано с именем знаменитого полководца Чжугэ Ляна. Ее описание содержится в книге «Разговор Тай-цзуна с Ли Вэй-гуном». Согласно этому описанию, войско выстраивается по периметру квадрата из девяти полей, и каждое поле имеет свое символическое наименование. Средние поля в каждой стороне квадрата соответствуют традиционным аллегориям четырех сторон света: Тигру и Дракону, Птице и Змее. Угловые поля символизируют природные стихии: Небо и Землю, Облака и Ветер. Центральное поле остается пустым: здесь находится командующий.

Сунь-цзы сказал: «Тот, кто берется командовать войсками, не обладая достаточным знанием, переоценивает свои способности.

Тот, кто берется командовать войсками, не обладая достаточной храбростью, переоценивает свои возможности.

Тот, кто берется командовать войсками и ввязывается в бой, не зная Пути, может уповать только на удачу.

Водворить мир в царстве с десятью тысячами боевых колесниц, расширить большое владение и защитить многочисленное население – такое доступно только тому, кто знает Путь. Знать Путь означает вверху знать перемены на небе, внизу знать устройство земли,[335] внутри покорять сердца своих подданных, вовне иметь полное знание о положении дел у противника, в делах построения войска знать, как применять Восемь построений, в битву вступать, лишь зная наверняка, как одержать победу, а в других обстоятельствах воздерживается от боя – таков царский главнокомандующий!»

Сунь-цзы сказал: «Применение восьми способов боевого построения обусловлено преимуществами местности: так можно определить, какой способ построения наиболее пригоден. Выстраивай войска, разделив их на три части, каждая часть должна иметь передовой отряд и арьергард; каждое подразделение пусть ждет своего приказа и, лишь получив его, начинает маневр. На одно наступающее подразделение – два подразделения обороняющихся. Если одно подразделение врывается в стан противника, два подразделения закрепляют победу.[336]

Когда неприятель ослаблен и в его стане царит разброд, посылай вперед своих лучших воинов, чтобы воспользоваться обстановкой. Когда неприятель силен и сплочен, выставляй впереди худших воинов, чтобы заманить его в ловушку. Так должен действовать главнокомандующий, который достоин своего звания.

Боевые колесницы и кавалерию разделяй на три группы: одна – слева, другая – справа, третья – позади. На ровном месте больше применяй колесницы, в теснине больше применяй кавалерию, в труднопроходимых местах применяй лучников.

И в теснине, и на ровном месте нужно знать, где „место жизни“ и где „место смерти“.[337] Занимай позицию в „месте жизни“ и наноси удар по „месту смерти“».

214 знаков[338]

Глава восьмая

Свойства местности[339]

Сунь Бинь развивает здесь основные понятия и классификации, которые касаются «форм местности» – одного из трех важнейших факторов военной стратегии в Китае. Впервые о них говорится в главах X и XI трактата Сунь У. Таковы понятия «открытой» («солнечной») и сокрытой местности, «гибельного места», «места смерти», оценки значения возвышенности и низин и т. д. Содержание главы являет хороший пример столь характерного для китайской традиции стремления свести явления мира к репертуару определенных типов, составляющих законченные классификационные системы. Подчеркнем, что успех стратегии, согласно Сунь Биню, зависит от умелого сочетания разных и друг друга дополняющих тактик.

Сунь-цзы сказал: «Вообще говоря, правила передвижения на местности таковы: когда идут по возвышенности, передвигаются «внешними путями», а когда идут по низине, передвигаются «внутренними путями».

Наступление по равнине называется «основой», наступление по боковым дорогам называется «перекрестной нитью».[340] Когда полководец умеет сочетать приемы «основы» и «перекрестной нити», в построении войск не будет беспорядка.

Наступающие по равнине идут по густой траве. Наступающие боковыми дорогами идут по местности, чреватой гибелью.[341]

Выстраивая войска перед сражением, нужно первым делом учитывать положение солнца.[342]

Ветер может дуть со всех восьми сторон, и забывать о нем нельзя.[343]

Нужно помнить также про «воду за спиной», «склон холма перед собой», «плавание против течения», «лагерь в месте смерти», «стоянку на поляне»: эти пять обстоятельств не способствуют победе.

Горы, тянущиеся на юг, – это живые горы. Горы, тянущиеся на восток, – это мертвые горы. Воды, текущие на восток, – это живые воды. Воды, текущие на юг, – это мертвые воды. Стоячая вода – мертвая.

По своим преимуществам разные местности располагаются в таком порядке: горы лучше высоких холмов, высокие холмы лучше низких холмов, низкие холмы лучше косогора, косогор лучше лесистой равнины.

По своим преимуществам пять видов растительности располагаются в следующем порядке: высокий лес, густые заросли, кустарники, тростник и трава.

Пять видов земли по своим преимуществам располагаются в следующем порядке: зеленая лучше желтой, желтая лучше черной, черная лучше красной, красная лучше белой, белая лучше зеленой.[344]

Пять видов местности, навлекающие поражение, таковы: ущелья, река, болото, солончаки…[345]

Пять гибельных мест таковы: естественные колодцы, естественные углубления, естественные западни, естественные расщелины и естественные провалы. Эти «пять могил» сулят гибель, поэтому останавливаться там нельзя.

Весной не спускайся с холмов, осенью не поднимайся на холмы.[346]

Главные силы войска, построившегося для битвы, не должны находиться спереди справа. Боевые порядки войск должны иметь завершение справа, а не слева.[347]

Глава девятая

Созидание потенциала обстановки[348]

Глава содержит последовательное и, надо сказать, оригинальное изложение еще одной важной рубрики классификационной системы древнекитайской военной стратегии: понятия «четырех форм силы войска». Тема эта описывается в категориях самобытного китайского учения о «первообразах» вещей, которые делают возможными соответствия между видами оружия и боевыми порядками и действиями. «Четыре формы войска» как бы дополняют друг друга в рамках единой системы стратегии: боевое построение означает использование тактических ресурсов, «потенциал обстановки» выражает энергию или качество конкретного действия, «перемены» свидетельствуют о соответствии действия внешней среде и, наконец, команды относятся к конкретным выражениям всех этих факторов. Отметим, что «потенциал обстановки» создается и видоизменяется в основном благодаря маневрам самого войска, т. е. зависит от действий самих людей.

Сунь-цзы сказал: «Вот существа с острыми клыками и тяжелыми рогами, когтями спереди и шпорами сзади: когда они довольны, то ласкают друг друга, когда они в ярости – нападают друг на друга. Таков Путь Небес, и его нельзя изменить. А потому тот, кто не имеет от рождения средств войны, должен к войне готовиться – таково дело мудрейших.

Желтый Владыка[349] изобрел меч, который обозначается боевыми порядками. Хоу И[350] изобрел лук, который обозначается потенциалом обстановки. Юй[351] изобрел лодки и боевые колесницы, которые обозначаются надлежащими переменами обстановки. Тан и У[352] изобрели пики и алебарды, которые обозначаются командами. Таковы четыре способа применения средств войны.

Откуда известно, что меч – это боевые порядки? Меч можно носить с утра до вечера, не применяя его. Поэтому говорится: «Выставляй передовой край войска, но не вступай в битву». И вот почему меч подобен передовой линии войска: если у меча не будет отточенного острия, то даже храбрец подобный Мэн Бэню[353] не сможет воспользоваться им. Если в войске не будет отчетливой передовой линии, тогда тот, кто захочет двинуть войско вперед, если только он не наделен необыкновенной храбростью, выказывает незнание основ военного искусства. Если меч не имеет рукояти, даже искуснейший воин не сможет идти вперед…[354] Если у войска, выстроенного в боевом порядке, нет надежного арьергарда, тогда тот, кто захочет двинуть его вперед, если только он не обладает необычайным искусством, выказывает свое незнание законов войны. А посему, когда у войска надежный авангард и арьергард, воины в нем полагаются друг на друга и не проявляют колебаний. Тогда неприятель отступит сам по себе. Если же в войске нет ни авангарда, ни арьергарда…[355]

Откуда известно, что лук соответствует потенциалу боевой позиции?[356] Пуская стрелу из точки между плечом и рукой, мы можем убить человека с сотни шагов, так что он даже не поймет, откуда пришла смерть. Поэтому говорится, что образ лука – это потенциал войска.

Откуда мы знаем, что лодки и боевые колесницы обозначают надлежащие перемены обстановки? Когда высокое…[357]

Откуда мы знаем, что пики и алебарды обозначаются командами?[358] Днем команды подаются флагами, ночью команды подаются ударами в барабан – так можно управлять движением войск.

Таковы четыре способа применения военных средств. Все хотят пользоваться ими, но никто не знает, как их применять…[359]

Итак, существуют четыре способа военных действий. Во-первых, боевое построение; во-вторых, потенциал обстановки; в-третьих, надлежащие перемены обстановки; в-четвертых, команды. Вникнув в смысл этих четырех понятий, можно разбить даже сильного неприятеля и захватить в плен даже лучшего полководца…[360]

Потенциал – это то, что позволяет нападать как бы без подготовки и появляться внезапно…[361]

Команды днем подаются флагами, а ночью – барабанами. Они служат тому, чтобы руководить войсками в бою.

* * *

…Тот, кто постигнет четыре способа войны, будет жить, а тот, кто их не постигнет, погибнет…[362]

Глава десятая

Закон ведения войны

Оригинальное название главы не сохранилось, заголовок предложен первыми публикаторами текста на основании первой фразы. В главе описываются три основных уровня осуществления военных операций: рядовые воины, командующий армией и правитель; управление же войском уподобляется стрельбе из лука. Успех в военной кампании приносит четкое взаимодействие трех этих уровней организации вооруженных сил. Вновь, как в некоторых предыдущих главах, Сунь Бинь подчеркивает первостепенное значение наступательных действий на войне, а в управлении войском – правильно выбранной позиции.

Сунь-цзы сказал: «Тот, кто желает понять закон ведения войны, пусть возьмет за образец стрельбу из лука, Стрелы – это воины, лук – это командующий, а стрелок – это правитель.

Стрела имеет металлический наконечник спереди и оперение сзади, поэтому она острая и летит прямо [поскольку она тяжелая спереди и легкая сзади].[363] Если выстроить воинов так, что задние ряды будут тяжелые, а передние – легкие, они хорошо будут держать строй в сражении, но не исполнят приказания ворваться в ряды неприятеля. Такое построение войска не сообразуется с правилами стрельбы из лука.

Командующий – это лук. Если рука неправильно держит натянутый лук, то в распределении усилия и расслабления не будет равновесия, так что сила в обоих крыльях лука в момент, когда с него слетает стрела, будет неодинакова. Тогда стрелы не смогут поразить цель, даже если вес их наконечника и оперения правильно распределен…[364] Так и командующий: если он не имеет взвешенного отношения к происходящему, он не сможет одержать победу, даже если его войско правильно построено.

Если вес стрелы распределен правильно, то есть войско построено должным образом, и лук натянут правильно, то есть командующий имеет взвешенное отношение к происходящему, но стрелок неискусен, невозможно победить неприятеля.

Вот почему говорится: „Точная стрельба из лука предопределена согласованностью четырех обстоятельств,[365] успех в военных действиях предопределен соединением трех обстоятельств: [правителя], командующего и воинов“.[366]

И еще говорят: „Войско побеждает противника так, как лучник стреляет из лука“. Таков Путь войны…[367]

Тот, кто знает этот Путь, добьется успеха на войне, а его государь прославит свое имя».

Глава одиннадцатая

Правильный выбор

В главе разъясняются некоторые фундаментальные принципы политической стратегии, которые обеспечивают государству эффективное и надежное войско. Политика мудрого государя подобна действию правильно установленных весов: она определяет место и роль («общественный вес») каждого подданного сообразно его состоянию и способностям. Секрет этой стратегии – высшая беспристрастность, которая, в конечном счете, благотворна для каждого. Экономическая политика государства, согласно Сунь Биню, должна быть практичной: если народ богат, власть государя прочна, а если в государстве нехватка средств, правитель должен распределять богатства в соответствии с заслугами каждого (любимый тезис школы законников) и тем самым опять-таки укреплять свою власть.

Сунь-цзы сказал: «Путь использования воинов и привлечения[368] людей подобен действию весов. Эти весы служат отбору достойных и привлечению добрых мужей. Начала инь и ян служат способом сплочения своих людей и взаимодействия с неприятелем.[369] Когда весы выверены, и на них накладывается вес…[370] есть преданность,[371] и тогда правильное взвешивание не будет иметь конца.

Определяя направления и делая оценки, всегда поступай в соответствии с обстоятельствами.[372]

Имущество частное и казенное – одна сокровищница государства.[373] Есть люди, у которых короткая жизнь, но много богатства, и есть люди, у которых долгая жизнь и мало богатства. Только просветленный государь и мудрый муж понимает судьбу каждого и потому могут поставить каждого на подобающее ему место – так, чтобы те, кто теряет жизнь, не отчаивались, а те, кто теряет имущество, не гневались. Вот что такое «неисчерпаемое действие».[374]

Это значит также, что ближние не позволяют себе бесчинствовать, а дальние не позволяют себе быть нерадивыми.[375]

Когда у людей скапливается много богатств, дела легко делаются,[376] а когда дела легко делаются, люди не ищут справедливости наверху.

Когда в государстве много раздоров, люди перестают почитать своих правителей. Когда же в государстве богатств мало, [люди бережливы],[377] и людей можно привлекать к себе обещанием почета и славы.

Итак, правитель должен собирать богатства для того, чтобы ими пользовался народ. Благодаря тому, что правитель собирает богатства, воины подолгу служат в армии…

Применение войск… сокровище государства.[378]

Глава двенадцатая

Истребляющие врага

От этой главы, посвященной искусству командования войсками, сохранились лишь короткие, большей частью разрозненные фрагменты. Речь в ней идет о, быть может, высшем проявлении полководческого мастерства: способности командующего заставить воинов идти на смерть ради победы. Сохранившиеся наставления частично повторяют заповеди «Сунь-цзы». При всей их лапидарности и неполноте они заслуживают того, чтобы быть приведенными здесь.

Сунь-цзы сказал: «…Когда знаешь, что на воинов можно положиться, не позволяй никому унижать их.

Начинай военные действия, только обеспечив себе победу, и делай так, чтобы никто не догадывался о твоих намерениях.

В бою не забывай про фланги…

…Сначала тщательно изучи, потом действуй

…гибель воинов. Сделай ясными награды и наказания…[379]

…некоторые умирают, защищая могилы предков…

…некоторые умирают от питья и пищи…

…некоторые умирают от заразных болезней, некоторые умирают[380]…»

Глава тринадцатая

Поддержание боевого духа[381]

Глава посвящена значению морального духа воинов (вообще говоря, очень высоко ценившегося в китайской стратегии) и приемам воздействия на него. Очень характерно для китайской традиции стремление определить как бы типовые состояния боевого духа – стремление, часто кажущееся западному читателю забавным педантизмом, но в действительности опирающееся на богатый опыт и тщательные размышления, а потому имеющее бесспорную практическую ценность.

Сунь-цзы сказал: «Когда собирают воинов и создают из них большое войско, [важно воодушевить воинов].[382] Когда войско находится в походе, важно поддерживать в нем порядок и высокий дух. Когда подходишь к месту сражения и сближаешься с неприятелем, важно укрепить дух воинов. Когда назначен день битвы, важно вселить в воинов непреклонную решимость сражаться. А перед началом сражения важно поддержать в воинах боевой дух».

…[383] и устрашить воинов всей армии, дабы воодушевить их. Командующий отдает приказ…[384] и этот приказ служит тому, чтобы поднять их дух. Командующий приказывает…[385] короткую боевую одежду,[386] дабы придать решимости воинам и укрепить их дух. Командующий приказывает выдать каждому воину еды на три дня, и люди государства делают…[387] чтобы вселить в воинов непреклонную решимость сражаться. Командующий созывает своих охранников и объявляет им: «Питье и еда не…»,[388] чтобы поддержать в воинах боевой дух.[389]

Глава четырнадцатая

Командование

Название главы, записанное на обороте первой планки, гласит буквально: «Единство (единый принцип?) в (распределении) должностей». По содержанию же эта глава разделяется как бы на две части. В первой, небольшой по объему и выглядящей скорее как вступление, излагаются принципы комплектования армии и присвоения воинских званий, включая оценку заслуг воинов. Вторая часть содержит на редкость подробный перечень тактических приемов, обусловленных той или иной обстановкой. Большинство этих приемов говорят сами за себя. Публикаторы текста отмечают также, что в примыкающих к этой главе планках с плохо сохранившимся текстом часто встречаются выражения, сходные с присутствующими в ее тексте. Есть основания полагать, что знак «один» означает не «единый принцип» организации войска, а первую часть или первый вариант главы. Т. Клири переводит заголовок как «служебные должности» (official posts). О. Каная трактует его как «единое в командовании» (или в порядке должностей).

Сунь-цзы сказал: «Когда расставляешь по местам воинов, направляешь действия войск и собираешь подразделения, то, определяя звания воинов, делай так, чтобы каждый занимал подобающее ему положение. Для каждого звания должны быть свои знаки отличия, место каждого определяется его повышением или понижением в должности. При построении войск нужно учитывать заслуги каждого воина. Набирая отряды, нужно принимать во внимание, откуда воины родом, и назначать командирами тех, кто имеет власть у себя на родине.

Недоразумения устраняй, подавая сигналы флагами на колесницах, приказы отдавай посредством гонгов и барабанов. Чтобы воины держали строй, приказывай шагать след в след. Приказ о том, чтобы встать лагерем, отдавай посредством сигнальных костров.

Преследуй противника, не ломая общего строя. Изменяй построение, чтобы избежать разброда в войсках.

Занимай позиции на возвышенности, забрасывая противника стрелами и снарядами, используй „построение облаком“.[390] Окружая противника, используй построение „извилистая река“.[391]

Чтобы захватить передовой отряд неприятеля, прегради ему дорогу, а когда он будет на грани поражения, окружай его.

Идя на помощь, привлеки в союзники сильное царство.[392]

В ближнем бою воодушевляй воинов барабанным боем.[393]

Применяй тяжелое вооружение, когда противостоишь большому скоплению сил противника.[394] Применяй легкое вооружение, когда противостоишь рассеянным силам противника.

Для нападения на укрепленный пункт используй передвижные осадные башни.

На ровной местности применяй „построение квадратом“.[395] Атакуя позиции неприятеля на возвышенности, применяй „построение шилом“.[396] На пересеченной местности применяй „построение кругом“.[397]

Отступая в ближнем бою, выставляй вперед лучших воинов. Против хорошо построенного войска, используй построение „квадрат с крыльями“.[398] В условиях более рассеянного боя действуй способом смыкающегося „птичьего клюва“.[399]

Будучи окружен на неровной местности, ищи выход, просачиваясь в тыл неприятеля.[400] На травянистой и песчаной почве из окружения нужно выходить, прорываясь напрямую.

Выиграв войну, оставляй войска в полевых условиях, дабы государство по-прежнему находилось в боевой готовности.[401]

…[402] В густых зарослях передвигайся, петляя. Чтобы облегчить себе путь, когда воины устали, двигайся строем „дикого гуся“.[403] В опасных местах используй разом все виды оружия. Отступая, прячься в зарослях.[404]

Обходя гору или лес, используй обходные пути и передвигайся рывками.[405] Идя в поход на город, двигайся по удобным водным путям.

Организовывай ночное отступление, используя писаные приказы. О ночной тревоге оповещай с помощью сигнальных огней.

Отбирай способных воинов на роль тайных осведомителей в стане неприятеля.[406] Размещай воинов с оружием для ближнего боя там, где должен проехать обоз неприятеля.

Припасы для огневой атаки доставляй на телегах.

Воинов с короткими мечами нужно ставить в „построение шило“.

Когда воинов мало, нужно смешивать разные виды вооружения. Смешение разных видов оружия позволяет избежать окружения.

Восполняя разрывы в рядах и соединяя отдельные части в единую цепь, можно укрепить боевые порядки.

Распадаясь, подобно облаку, и действуя рассеянным строем, можно отразить внезапное нападение.

Действуя подобно вихрю, вздымающему пыль, можно воспользоваться неопределенностью положения.

Постоянно прячась и применяя обманные маневры, можно заставить неприятеля вступить в бой.

Делая позицию извилистой, словно дракон, и расставляя воинов в засадах, можно воевать в горах…[407]

Действие по правилам – лучший способ воевать днем.[408] Внезапное нападение – лучший способ воевать ночью.

Заставить неприятеля переправиться через реку для того, чтобы вступить в бой – лучший способ воевать, располагая малым числом воинов.[409]

Посредством развевающихся флагов, можно сбить с толку неприятеля. Посредством следующих друг за другом колесниц, можно преследовать отступающего противника.

Быстрые перемещения войска по приказу командующего – это способ подготовиться к отражению сильного неприятеля. Растекаясь по воде и топи, можно отразить огневое нападение.

Возвращаясь под покровом темноты, как цикада скидывает свои чешуйки,[410] можно заманить неприятеля в ловушку.

Используя особые подвижные отряды, можно отразить неожиданное нападение.

На штурм укрепления веди войско с сомкнутыми рядами. Вводи неприятеля в замешательство, пробивая бреши в укреплениях.[411]

Оставляя при отступлении неприятелю небольшие трофеи, можно завлечь его в западню.

Применяя тяжелое вооружение и действуя жестко, можно победить в решающем сражении.

Передвигаясь в ночное время, для оповещения войск используй звуковые сигналы.

Правильная раздача жалованья и распределение припасов[412] – верный путь к победе.

Действуй жестко для того, чтобы отразить нападение.[413] Действуй мягко для того, чтобы предотвратить военные действия…[414]

Отходи далеко назад, чтобы выйти из затруднительного положения».

Глава пятнадцатая

Усиление войска

Название главы не сохранилось и восстановлено публикаторами на основании одной из немногих ее фраз, доступных прочтению. Вообще же от данной главы сохранились разрозненные высказывания, не позволяющие сколько-нибудь последовательно восстановить ее смысл. Тем не менее поддающиеся прочтению фрагменты дают возможность уяснить некоторые ее положения. В начале приводятся мнения некоторых «мужей из царства Ци», которые в ответ на запрос циского правителя Вэйвана предлагают различные методы «укрепления войска». В числе последних называются «наставления государя», «выдача государем провианта» и даже «блюдение государем покоя». Сунь Бинь считает все эти способы малоэффективными и «не согласующимися с путем». Для него секрет «усиления войска» кроется в «обогащении государства». Два этих понятия впоследствии всегда стояли рядом в китайской традиции государственности. Далее в главе упоминаются победы, одержанные царством Ци над царствами Янь и Чу. Как показал Чжан Чжэньцэ, в данной главе, по-видимому, упоминается победа, одержанная цисцами над армией Чу в 301 г. до н. э. Это еще одно свидетельство о том, что книга, приписываемая Сунь Биню, была на самом деле составлена его учениками.

Глава шестнадцатая

Десять боевых построений

Глава содержит самое подробное в древнекитайской литературе описание основных видов боевого построения и соответствующих им тактических приемов. К сожалению, часть текста утеряна, что не позволяет восстановить приемы древнекитайской боевой тактики во всей полноте. Ясное и систематическое изложение этого предмета, представленное здесь, почти не требует комментариев. Отметим только акцент автора на необходимости непрерывного изменения боевых порядков, что требует безупречной согласованности действий всех воинов. Ни одно из боевых построений не является панацеей. Победу в бою, подчеркивает Сунь Бинь, приносят умение быстро перестраиваться в зависимости от обстоятельств и добиваться безупречной слаженности маневров различных подразделений. Интересно, что в этой главе отсутствует обычное вводное предложение: «Сунь-цзы сказал».

Существует в общей сложности десять видов боевого построения: построение квадратом, построение кругом, рассеянное построение, густое построение, построение «шилом», построение «гусиной стаей», построение «крючком», построение для замаскированной атаки, огневое построение и «водяное» построение. Каждое из них имеет свое применение.

Построение квадратом предназначено для сплочения войска.[415]

Построение кругом предназначено для кругового движения войск.[416]

Рассеянное построение предназначено для того, чтобы уклоняться от ударов неприятеля.

Густое построение предназначено для стойкой обороны.

Построение «шилом» предназначено для прорыва обороны противника. Построение «гусиной стаей» предназначено для обхода с флангов.

Построение «крючком»[417] позволяет быстро приспосабливаться к обстановке и разрушать планы противника.

Построение для замаскированной атаки позволяет ввести неприятеля в смятение.

Огневое построение предназначено для того, чтобы выбить противника из его укрепленных позиций.

Построение на воде используется для того, чтобы взломать укрепления противника.[418]

Правило для построения квадратом таково: середина должна быть тонкой, а края – толстыми, главный же рубеж проходит по задней линии. Разреженность в середине предназначена для того, чтобы «издавать рычание»…[419]

Правило для рассеянного построения заключается в том, чтобы увеличить мощь малочисленного войска. В данном случае воины устанавливают во многих местах флаги, чтобы создать видимость присутствия там войск. Поэтому воины размещаются на отдалении друг от друга, дабы выставить побольше флагов и регалий, а по краям размещаются воины с отточенными мечами. Нужно следить за тем, чтобы они находились достаточно далеко друг от друга, чтобы не натыкаться друг на друга, но достаточно близко, чтобы не позволить неприятелю окружить их. Колесницы не должны ездить быстро, воины не должны перемещаться бегом.

Итак, главное правило для рассеянного построения состоит в том, чтобы выставить побольше маленьких отрядов, которые могут то наступать, то отступать, наносить удар или держать оборону, доставлять беспокойство неприятелю или нападать на него из засады, когда он утомлен. Действуя таким образом, рассеянные подразделения могут побить лучшие силы неприятеля…[420]

Правило для густого построения заключается в том, чтобы не размещать войска слишком далеко друг от друга, а побуждать их тесно взаимодействовать между собой, соединяя свое оружие так, чтобы воины доверяли друг другу, а отряды, идущие впереди и позади, друг друга охраняли. При изменениях не…[421] Если воины испуганы, пусть они сядут и успокоятся. Не преследуй убегающих, не препятствуй наступающим. Наноси по ним удар, обходя с фланга, или уничтожай их отборные отряды. Построение должно быть плотным и без разрывов, как оперение птицы. Отступай так, словно гора движется.[422] Тогда плотное построение станет непобедимым.

Построение шилом подобно мечу: если его острие недостаточно остро, оно не прорвет оборону неприятеля; если его края не будут тонки, они не рассекут позиции неприятеля; а если его рукоять непрочна, его нельзя будет применить в бою. А посему острие должно быть острым, края – тонкими, а рукоять – прочной. Тогда построение шилом можно использовать для прорыва неприятельских рядов.

Построение в форме гусиной стаи…[423] в середине. Передние ряды должны быть как…[424] задние – как дикая кошка, с трех сторон [нападай]…[425] не позволяя неприятелю выскользнуть из твоих сетей и уцелеть. Таково построение в форме дикого гуся.

Построение в форме крюка таково: передние ряды стоят прямо, а левый и правый фланги[426] согнуты. Гонги, барабаны, флейты и сигнальные флаги должны быть наготове, а воины должны знать обращенные к ним команды…[427]

В построении для замаскированной атаки[428] нужно применять много флагов и регалий и часто бить в барабан. Если воины в смятении, нужно посадить их на землю; если колесницы рассеяны, нужно собрать их в ряд. Когда войско будет приведено в порядок, передний ряд движется вперед шумно и буйно, словно воины свалились с неба или выскочили из-под земли.[429] Пехотинцы должны идти так день напролет, не останавливаясь на привал.

Огневое построение применяется так: вырыв оборонительные рвы и воздвигнув стены,[430] вырой еще один ров. Сложи кучи хвороста через каждые пять шагов, чтобы расстояние между кучами всегда было одинаковым. Несколько человек нужны для того, чтобы поджечь хворост, и они должны быть ловкими и храбрыми…[431] Поджигать хворост нужно только по ветру, ибо если огонь пойдет обратно, сражение будет проиграно независимо от того, будут войска нападать или обороняться,

По правилам огневого нападения, огонь нужно зажигать в местах низких и травянистых, чтобы неприятельским воинам некуда было отходить. В таких случаях можно применять огонь. Если есть сильный ветер и много хвороста, а неприятельский лагерь расположен в густой траве и плохо охраняется, огневое нападение легко осуществить, и оно принесет победу…[432] Нужно огнем повергнуть неприятеля в смятение и забросать его дождем стрел. Следует бить в барабаны, чтобы подбодрить воинов и извлекать выгоду из обстановки.[433] Таковы правила огневого нападения.

Правила для военных действий на воде таковы: нужно иметь много пехотинцев и мало колесниц; воины должны иметь все необходимое снаряжение для того, чтобы они могли быстро нападать и без промедления отходить. Чтобы отходить без промедления, используй попутное течение и сделай неприятельских воинов мишенями для стрел.

По правилам военных действий на воде легкие лодки следует использовать в передовом дозоре, а быстроходные – для передачи сообщений. Если неприятель отступает, преследуй его. Если неприятель наступает, обороняйся упорно. Наступать и отступать нужно, выдерживая правильный строй и соблюдая осторожность. Следует быть начеку, когда неприятель меняет позицию, нападать на него, когда он занимается построением своих войск, и рассекать их на части. Поскольку неприятель располагает и колесницами, и воинами с разнообразным оружием, важно знать, какое количество войск разного рода есть у него в наличии. Нападай на его лодки, когда он закончил переправу, и оповещай своих людей, когда неприятель подходит. Таковы правила для ведения военных действий.

Глава семнадцатая

Десять вопросов

Данная глава сохранилась относительно хорошо: в ней удалось восстановить 684 из 719 знаков первоначального текста (количество знаков, как было принято в те времена, проставлено в конце главы). Глава написана в виде ответов на вопросы воображаемого собеседника – широко распространенный прием в литературе классической древности. Излагаемые в ней тактические приемы продолжают тему предыдущей главы, и притом практически все без исключения развивают основы классической теории тактики, содержащиеся в трактате «Сунь-цзы». Главное внимание, заметим, уделяется положению, когда «противник силен, а я слаб». Рекомендуемые в данном случае приемы включают в себя имитацию собственной слабости, одновременное маневрирование несколькими отрядами с тем, чтобы заставить противника рассредоточить свои силы или принять не благоприятную позицию, использование рельефа местности, нанесение удара по незащищенным местам в расположении неприятеля и проч.

Один военный человек спросил: «Положим, два враждебных войска, стоят друг против друга, располагают равным количеством продовольствия, численность их воинов и вооружение примерно одинаковы, и каждая из сторон остерегается сама начать военные действия.[434] Если неприятель применяет круговое построение, что бы обезопасить себя и выиграть время, как следует нападать на него?»

[Сунь Бинь][435] ответил: «Для нападения на неприятеля в таком положении раздели свои силы на четыре-пять отрядов. Один из них ввязывается в бой, после чего имитирует поражение и бегство, изображая панику. Как только неприятель увидит, что в твоем стане царит паника, он обязательно разделит свои силы, чтобы преследовать отступающих. Так можно заставить его оставить безопасную позицию. Тогда собери воедино своих всадников и барабанщиков и нападай всеми пятью отрядами сразу. Когда все пять отрядов ударят сообща, войско добьется победы. Так нужно нападать на неприятеля, использующего круговое построение…[436]

– Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и у неприятеля при пасов и воинов много, а у меня мало, так что он силен, а я слаб. Если он будет на падать на меня, применяя квадратное построение, как мне следует действовать?

– Для противодействия такому неприятелю, нужно применить [рассеянное][437] построение и попытаться расколоть его силы. Ввязывайся в стычки с ним, затем при творись, что потерпел поражение и обратился в бегство, после чего уничтожай его воинов, нападая сзади и не позволяя противнику опомниться. Так можно противодействовать нападению войска, построенного квадратом.

– Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и неприятель силен и многочислен, его воины перемещаются быстро и стоят твердо, а передовые части его войска построены клином для нанесения удара. Как следует действовать в таком случае?

– Чтобы напасть на такого неприятеля, нужно разделить свое войско на три части. Один отряд выстраивается вдоль позиции неприятеля, второй отряд…[438] так что предводители вражеского войска испуганы, а их воины в смятении. Когда и командиры, и рядовые воины противника будут в замешательстве, войско потерпит сокрушительное поражение. Так следует противодействовать наступательному построению.

– Положим, два неприятельских войска стоят друг против друга, и воины противника воодушевлены, и это придает им силу, но его оборона широко растянута. Я выстроил свое войско для отражения атаки, но воинов у меня мало, и к ратному делу они неспособны. Что следует делать в таком случае?

– В таких случаях нужно разделить свое войско на три отряда. Отбери из своих воинов отряд, готовый пойти на смерть. Остальные же два отряда нужно тоже растянуть по фронту, да так, чтобы охватить фланги неприятеля. Отряд лучших воинов, готовых идти на смерть, пусть нападет на стратегический фокус[439] в позиции противника. Вот способ убить вражеского командующего и смять вытянутые ряды неприятеля.

– Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и у меня многочисленная пехота, но вдесятеро меньше колесниц, чем у неприятеля. Как мне надлежит действовать?

– Занимай позиции на пересеченной местности, избегай ровного поля, ибо ровная местность благоприятна для действий колесниц, а пересеченная благоприятна для действий пехоты. Так следует противодействовать колесницам.

– Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и у меня много кавалерии и колесниц, но войско противника в десять раз многочисленнее моего и хорошо вооружено. Как действовать в таком случае?

– Для противодействия такому неприятелю нельзя располагаться там, где есть естественные препятствия; нужно вынудить неприятеля выйти на открытое пространство, где колесницы будут иметь большое преимущество и могут разбить войско даже в десять раз более многочисленное. Так следует противодействовать пешему войску.

– Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и у меня недостаток провианта, а людей и оружия мало, так что мне надо совершить решительное на падение на неприятеля, который по численности вдесятеро превосходит меня. Как мне следует действовать?

– Чтобы в таких обстоятельствах ударить по неприятелю, который имеет прочные позиции, нужно…[440] развернуться и ударить там, где неприятельские позиции наиболее слабы. Так следует противодействовать напористому [противнику].[441]

– Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и неприятельский командующий храбр и тверд духом, оружия у него в достатке, войско многочисленно и занимает выгодную позицию. Неприятельские воины отважны и решительны, их командиры опытны, а припасы обильны, так что никто из окрестных правителей не решается противостоять им. Как я могу напасть на них?

– Чтобы напасть на такого неприятеля, первым делом нужно создать у него впечатление, что ты нерешителен и неспособен; притворись, что у тебя пораженческие настроения, чтобы вселить в него самонадеянность и небрежность, и сделать так, что противник будет неспособен правильно оценивать положение. Тогда нападай на него там, где он не ожидает, наноси удар там, где он не готов его отразить, тес ни тех, кто не выдержал натиска, смело иди на тех, кто пребывает в нерешительности и смятении. Когда противник уверен в себе и рвется в бой, в его стане передовые и задние части не будут смотреть друг за другом. Поэтому следует ударить как раз между ними, и тогда у них создастся впечатление, что у тебя большое войско. Так следует противодействовать большому и могучему войску.

– Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, и неприятель владеет высотами и держит под контролем низины, так что к нему невозможно приблизиться, чтобы занять выгодные позиции. Как действовать в такой обстановке?

– Поскольку неприятель использует для прикрытия естественные преграды…[442] после чего создай для него опасность и нанеси удар по тем неприятельским частям, которым непременно будет послана подмога.[443] Так можно заставить противника покинуть свои надежные позиции и выдать свои намерения. Устрой их на пути войск, посланных на помощь осажденным, пошли подкрепления к отрядам, посланным в засады, и нападай на неприятельские войска, когда они находятся на марше. Таков способ противодействия неприятелю, использующему естественные преграды».

– Положим, два вражеских войска стоят друг против друга, «гость» и «хозяин» стоят в боевом порядке, и построение противника подобно плетеной корзине,[444] как если бы он заманивал меня в ловушку. Как следует действовать в таком случае?

– Нужно ударить по нему так быстро, чтобы страдающий от жажды не успел напиться, а голодный не успел наесться. Выдели две трети своего войска и наметь для нападения стратегический фокус[445] в его позиции. Как только он…[446] а самые надежные и опытные воины пусть обходят неприятеля с флангов…[447] Все неприятельское войско будет разбито. Так следует противодействовать построению в форме «плетеной корзины».

Глава восемнадцатая

Противодействие пешему войску

От этой главы сохранились лишь заголовок и обрывки отдельных фраз. Судя по доступным прочтению фрагментам, речь в ней идет о правилах построения войска и военной тактики. По-видимому, ее содержание близко главам «Десять построений» и «Десять вопросов».

Глава девятнадцатая

Положение гостя и хозяина

Данная глава сохранилась относительно хорошо – доступно прочтению примерно четыре пятых ее первоначального объема, а интерпретация текста не представляет больших трудностей. Сунь Бинь красноречиво доказывает здесь, что успех в военных действиях (и, добавим, в любом предприятии) определяется не количеством ресурсов, а умелым использованием имеющихся в наличии сил. Одним словом, бить врага надо не числом, а умением. Даже многократно уступая в численности и вооружении войска, искусный полководец может заставить противника распылить свои силы и принять невыгодные для себя условия противостояния и так в конце концов одержать победу. Секрет успешной стратегии, согласно Сунь Биню, – это Путь, каковой означает у него органическое единство всех компонентов стратегического действия и обусловленную этим единством адекватность каждого конкретного действия существующим обстоятельствам. Путь обусловливает целостность и самодостаточность деятельности, он есть неисчерпаемая действенность всех конечных действий. Этот секрет успеха, впрочем, нельзя свести к отвлеченным правилам и формулам.

На войне есть нападающая сторона[448] и есть обороняющаяся сторона. Нападение требует больше войск, оборона требует войск меньше. Даже если нападающих вдвое больше, чем обороняющихся, есть возможность противостоять им…[449]

Гость – это тот, кто занимает позиции позже. Хозяин располагается на местности и создает потенциал своей позиции,[450] чтобы встретить гостя. Гость же приходит, минуя узкие проходы…[451]

Если воины отступают, даже если им грозит отсечение головы, а, наступая, не смеют атаковать неприятеля, в чем причина этого? В том, что потенциал позиции неблагоприятен, а рельеф местности не дает преимуществ. Когда же потенциал позиции благоприятен, а рельеф местности предоставляет преимущества, люди сами по себе…[452] а [противник][453] сам собою отступает.

Тот, кого зовут искусным в делах войны, умеет сделать благоприятным потенциал позиции и извлечь преимущества из особенностей местности.[454]

Если действующая армия насчитывает сотню тысяч воинов, она не будет иметь достаточно провианта, даже если у народа излишки провизии…[455] Тогда воинов в лагере будет больше, нежели тех, которые заняты в военных действиях, и притом находящиеся в лагере будут иметь всего в избытке, а тем, которые принимают участие в военных действиях, будет всего недоставать.

Если ты располагаешь войском в несколько сот тысяч человек и посылаешь на войну тысячу воинов, неприятель может выставить против тебя отряд в десять тысяч человек. Поэтому тот, кого зовут искусным в делах войны, умеет разрезать и отсекать силы противника подобно тому, как мясник разделывает тушу.

Тот, кто умеет разделить войска противника, вынуждая их действовать согласно его планам, сможет, даже не имея достаточно сил, противостоять неприятелю, имеющему избыток сил. А тот, кто не умеет разделить неприятельские войска, вынуждая их действовать согласно его планам, не сможет одержать победу, даже если он в несколько раз сильнее противника.

Следует ли думать, что победа обеспечена тому, у кого больше войско? Но тогда боевые действия сведутся к подсчету численности войск. Следует ли думать, что победа обеспечена тому, у кого больше припасов? Но тогда война сведется к подсчету количества провианта у каждой стороны. Следует ли думать, что победа обеспечена тому, у кого оружие острее и доспехи прочнее? Но в таком случае исход войны тоже легко вычислить.

А посему обеспеченные всем не обязательно пребывают в безопасности, а испытывающие нехватку не обязательно находятся в опасности. Большее по численности войско не обязательно победит, а меньшее по численности войско не обязательно потерпит поражение. Победа или поражение, опасность или безопасность определяются высшей истиной (дао) войны.

Если противник превосходит тебя численностью войска, но ты умеешь разделить его силы и сделать так, чтобы они не могли прийти на помощь друг другу…[456] прочность доспехов и сила оружия не сделает их сильнее, и даже если воины неприятеля отважны и сильны, они не смогут защитить своих командиров. У победы на войне есть свой Путь!

Поэтому мудрые правители и знающие полководцы должны первым делом [составить план действий],[457] обеспечить себе успех еще до начала военных действий, а начав войну, не упустить ни одной благоприятной возможности. Поэтому, когда войско, выйдя в поход, одерживает победу и возвращается домой невредимым, военачальник, можно сказать, знает толк в войне…[458]»

Глава двадцатая

Знатоки

В этой главе – сравнительно короткой, но хорошо сохранившейся – продолжается начатая прежде тема о сущности воинского искусства, точнее – о природе Пути войны, владение которым позволяет побеждать любого, даже самого сильного противника. Сунь Бинь, подобно предполагаемому автору главного военного канона Китая, убежден в существовании беспроигрышной стратегии.

Даже если у противника много войск, знаток войны сможет рассеять их так, чтобы они не смогли прийти друг другу на помощь, когда подвергнутся нападению.

Поэтому глубина рвов и высота стен не обеспечивают безопасности, прочность колесниц и острота оружия не обеспечивают победы, храбрость и сила воинов не обеспечивают преимущества.

Поэтому знаток войны берет под свой контроль горные проходы и учитывает естественные преграды. Он радеет о своем войске[459] и умеет быстро идти вперед или отступать назад. Если у неприятеля много воинов, знаток войны может сделать так, как если бы их было мало. А если у неприятеля обильные припасы, знаток войны может сделать так, что неприятельские воины будут голодать. Если неприятель прячется под защитой своих укреплений, знаток войны может выманить его оттуда. Если неприятель захватил весь Поднебесный мир, знаток войны может вызвать раскол в его стане. Если в неприятельских войсках царит согласие, знаток войны сможет посеять в нем рознь.

А посему в военных действиях имеются четыре дороги и пять маневров. Наступать – это первая дорога, отступать – вторая дорога, идти влево – третья дорога, идти вправо – четвертая дорога. Выступать вперед – это первый маневр, отступать назад – второй маневр, идти влево – третий маневр, идти вправо – четвертый маневр. Не шуметь и не двигаться – это тоже маневр.

Знаток войны досконально знает, как двигаться по четырем дорогам, и безупречно владеет пятью маневрами. Поэтому, когда он наступает, ему невозможно противостоять, а когда отступает, его невозможно настичь. Когда он идет влево или вправо, его невозможно заманить в западню. А когда он бесшумно стоит на месте, неприятель не может обнаружить его.

Поэтому, когда знаток войны действует по четырем дорогам, противник пребывает в недоумении. Когда знаток войны действует в соответствии с пятью маневрами, противника охватывает ужас. Когда противник наступает, знаток войны умеет остановить его. Когда противник отступает, знаток войны умеет настичь его. Когда противник идет влево или вправо, знаток войны увлекает его в западню, используя естественные преграды. Когда же противник не движется, он и здесь причинит ему урон.[460]

Знаток воины может заставить неприятельских воинов снять с себя доспехи и долго идти ускоренным маршем, не имея возможности ни отдохнуть, когда устанут, ни поесть, когда голодны. Так знаток войны изматывает неприятеля, чтобы не позволить ему одержать победу.

Сам ешь досыта и делай так, чтобы неприятель голодал. Пребывай в покое и делай так, чтобы неприятель всегда был утомлен. Затаись и предоставь действовать противнику. Тогда твои люди будут идти с тобой вперед, не думая об отступлении. Они будут ступать по лезвию меча – и не отдергивать ног.

Глава двадцать первая

Пять названий и пять милостей

По форме данная глава являет собой любопытный образчик извечной страсти китайцев к каталогизации типов явлений или состояний. Основная же ее идея заключается в том, что стратег должен всегда руководствоваться конкретной обстановкой и соблюдать разумную меру в своих действиях. Вначале речь идет о состоянии воюющего войска, затем – о поведении войска после завоевания территории противника. Слово «милости» в данном случае обозначает способ отношения к побежденному противнику и составляет оппозицию понятию «жестокости» (бао). Ключевое понятие всех этих рассуждений, не названное открыто, – это «энергетическая конфигурация», «жизненное качество» (ци) всей человеческой деятельности и даже общественных институтов.

Существует пять названий для состояний войска.

Первое называется «Грозное и могучее».

Второе называется «Гордое и самоуверенное».

Третье называется «В высшей степени отважное».

Четвёртое называется «Жадное и подозрительное».

Пятое называется «Вялое и нерешительное».

Грозному и могучему войску надо противопоставлять уступчивость и мягкость.

Гордому и самоуверенному войску надо противопоставлять любезность и почтительность.

В высшей степени отважное войско можно победить, заманив в ловушку.

Жадное и подозрительное войско следует теснить спереди и нападать на него врасплох с флангов, а если оно укрылось в крепости, следует перерезать пути его снабжения.

Вялое и нерешительное войско следует запугивать, расстраивать, окружать, а потом наносить удар, если оно пытается выйти из окружения. А если оно не выходит, надо держать его в окружении.

Таковы «пять названий» для войска.

Кроме того, в военных действиях существует пять проявлений милости и пять проявлений жестокости.

Что такое пять милостей? Если войско завоевывает территорию, но ведет себя милостиво, оно теряет боевой дух. Если оно вновь завоевывает территорию и ведет себя милостиво, оно остается без припасов. Если оно завоевывает территорию в третий раз и ведет себя милостиво, оно теряет вооружение. Если войско в четвертый раз завоевывает территорию и ведет себя милостиво, оно остается без еды. Если оно в пятый раз завоевывает территорию и ведет себя милостиво, оно перестает быть дееспособным.

Жестоко завоевать земли называется вторжением. Жестоко завоевать земли во второй раз называется тщеславием. Если жестоко завоевать земли в третий раз, их жители будут напуганы. Если жестоко завоевать земли в четвертый раз, воинов будут обманывать.[461] Если жестоко завоевать земли в пятый раз, войско непременно истощит свои силы.

Поэтому милости и жестокости на войне надо применять попеременно.

Пять милостей. 256 знаков.

Глава двадцать вторая

Промахи на войне

Название главы не сохранилось и восстановлено публикаторами предположительно, исходя из ее содержания. Предлагаемый в ней перечень основных упущений, которые может допустить полководец, указывает еще один, по-своему очень широкий и неординарный взгляд на принципы классической китайской стратегии. Тривиальные на первый взгляд формулировки не должны скрывать далеко не тривиальное содержание: идею неизменности принципов – или, по-китайски, Пути – военных действий. Секрет успеха открывается людям, казалось бы, очень простым, безыскусным, но… но бесконечно мудрым в своей простоте. Текст главы сохранился плохо, в нем имеются значительные лакуны, а заключительная ее часть почти не поддается прочтению.

Тот, кто желает возбудить недовольство жителей вражеского государства…[462] чтобы воспрепятствовать усилению его войска, истощит собственных воинов.[463]

Тот, кто хочет восполнить недостающее в государстве в ответ на изобилие враждебного государства, быстро приведет к упадку собственное войско.[464]

Если сделаны все приготовления к войне, а помешать неприятелю использовать свое вооружение не удается, войско испытает унижение.

Если не удается использовать свое вооружение, а неприятель хорошо подготовлен к войне, войско будет разбито…[465]

Если командующий знает правила построения войска, умеет оценивать исход боевых действий и особенности местности, но раз за разом терпит поражение, это значит, что он не понимает значения дипломатического успеха для победы в войне…[466]

Если военачальник не может одержать большую победу, это значит, что он не понимает благоприятных обстоятельств.

Если от военачальника уходят люди, это значит, что он не понимает собственных недостатков.

Если военачальнику нужно приложить большие усилия для того, чтобы одержать маленькую победу, это значит, что он не понимает, что такое правильное время для действия.

Если военачальник не может преодолеть большие затруднения, это значит, что он не может водворить согласие в сердцах своих людей.

Если военачальник часто сожалеет о содеянном, это значит, что он доверяется сомнительным обстоятельствам.

Если военачальник не умеет предвидеть удачу и неудачу, это значит, что он не знает, как готовиться к военным действиям.

Если военачальник ленится, когда знает, как нужно поступить, предается сомнениям, когда приходит время действовать, хочет избавиться от пороков, но не в силах этого сделать, ему не дано постичь Путь.

Если же военачальник бескорыстен, даже будучи честолюбив, и не теряет скромности, даже завоевав большой почет, если он уступчив, даже будучи сильным, и проявляет гибкость, даже будучи твердым, его Путь будет процветать.

Тому, кто неспособен постичь Путь,[467] не могут помочь даже Небо и Земля. Того, чей Путь процветает, даже Небо и Земля [не могут погубить]…[468]

Глава двадцать третья

Справедливость командующего

Этой короткой главой открывается серия глав, посвященных личным качествам полководца, положительным и отрицательным свойствам его характера. Читатель в очередной раз может убедиться в том, что Сунь Бинь умеет лаконично, ясно и точно определять существо дела. От полководца, утверждает Сунь Бинь, требуется, прежде всего, быть справедливым (что в устах китайского стратега означает также безупречно выполнять свой долг), ценить человечность в человеке, хранить цельность души, внушать доверие и обладать недюжинным умом: непритязательные, но глубоко продуманные, от богатого жизненного опыта идущие суждения. Только обладая этими качествами, полководец способен добиться успеха. Другими словами, моральный фактор имеет в военных действиях совершенно исключительное значение. Отметим, что иероглиф в заголовке, переводимый здесь словом «справедливость», имеет также значение «долг», «обязанности».

Командующий должен быть справедливым.[469] Если он не будет справедлив, он лишится достоинства. Если он лишится достоинства, у него не будет авторитета. А если у него не будет авторитета, его воины не пойдут за него на смерть. Вот почему справедливость – всему голова на войне.

Командующий должен быть человечным.[470] Если он не будет человечным, его войско не сможет воевать, а если войско не сможет воевать, оно не достигнет успеха. Вот почему человечность – это туловище войска.

Командующий не может быть без добродетели.[471] Если у него не будет добродетели, он не будет иметь влияния, а если у него не будет влияния, он не сможет использовать все возможности своего войска. Вот почему добродетель – это руки войска.

Командующий должен обладать доверием. Если у него не будет доверия, его приказы не будут выполняться. А если приказы не будут выполняться, войско не будет сплоченным. Если же войско не будет сплоченным, победы не добиться. Вот почему доверие – это ноги войска.

Командующий должен превосходить всех умом. Если он не будет превосходить всех умом…[472] действиям войска будет не хватать [решительности].[473] А потому решительность – это хвост войска.

Глава двадцать четвертая

Добродетели командующего

От этой главы (название которой дано публикаторами условно) сохранились лишь фрагменты отдельных фраз. Из них явствует, что Сунь Бинь перечисляет здесь основные достоинства полководца, замечая, что полководец должен «любить (воинов?), как собственных детей, уважать их, как строгого наставника, но в деле использовать, как кусок дерна». Вновь подчеркивается, что правитель не должен вмешиваться в прерогативы своего главнокомандующего (это требование содержится и в других военных трактатах древности) и что полководец должен «награждать, не мешкая, и наказывать без промедления, невзирая на лица и не поддаваясь нажиму извне». Сохранился и фрагмент фразы, звучащий как максима военной мудрости: «Командующий не может иметь две жизни, противоборствующие войска не могут существовать вместе». Т. Клири передает китайский термин дэ словом «эффективность».

Глава двадцать пятая

Недостатки полководца

Предлагаемый ниже список личных недостатков военачальника говорит сам за себя. В сущности, он читается как своего рода краткая энциклопедия людских пороков и применим к любому руководителю.

Недостатки полководца таковы:

1. Он неспособен, а считает себя способным.

2. Он высокомерен.

3. Он жаждет почета.

4. Он жаждет богатства.

5. [474]

6. Он легкомыслен.

7. Он медлителен.

8. Он недостаточно храбр.

9. Он храбр, но слаб характером.

10. Он не внушает доверия.

11–13…[475]

14. Он недостаточно решителен.

15. Он мягок.

16. Он ленив,

17. …[476]

18. Он жесток.[477]

19. Он самолюбив.

20. Он несобран.[478]

Тот, у кого много недостатков, часто терпит неудачу.

Глава двадцать шестая

Упущения командующего

Представленные здесь тридцать два пункта, касающиеся стратегических промахов полководца на вой не, являются, пожалуй, самым подробным перечнем такого рода в китайских трактатах по военному искусству и одновременно примечательным памятником китайской любви к каталогизации типов явлений и событий. Заслуживают внимания в особенности советы, касающиеся твердости воли командующего. Последняя, впрочем, должна сочетаться с умением понимать нужды воинов и даже мирного населения и притом трезво оценивать собственные действия. Если искать общую основу того и другого, то таковой окажется, пожалуй, обостренное чувство долга и справедливости. Беспристрастность руководителя благотворна для всех.

Упущения командующего таковы:

1. Если он бессмысленно передвигает войска, ему грозит поражение.

2. Если он принимает к себе смутьянов и использует их на службе, держит у себя воинов, познавших поражение, и снова посылает их в битву, а кроме того, приписывает людям способности, которых у них нет, ему грозит поражение.

3. Если он постоянно спорит о том, правильны ли принимаемые решения, и открыто обсуждает стратегические планы, ему грозит поражение.

4. Если его приказы не выполняются, а войско лишено единства, ему грозит поражение.

5. Если подчиненные его не слушаются и войском невозможно управлять, ему грозит поражение.

6. Если население настроено против его войска, ему грозит поражение.

7. Если войско воюет слишком долго, ему грозит поражение.

8. Если войско тоскует по родине,[479] ему грозит поражение.

9. Если его воины разбегаются, ему грозит поражение.

10. Если его воины…[480] ему грозит поражение.

11. Если его войско часто предается панике, ему грозит поражение.

12. Если в военных действиях возникают непредвиденные трудности и его войско устало от тягот, ему грозит поражение.

13. Если войско утомлено строительством укреплений, ему грозит поражение.

14…[481]

15. …[482] Если солнце клонится к закату, предстоит дальняя дорога и его воины полны решимости дойти до места назначения, ему грозит поражение.

16…[483]

17…[484] войска напуганы, ему грозит поражение.

18. Если его приказы постоянно меняются и воины сбиты с толку, ему грозит поражение.

19. Если в воинах нет боевого духа и они не уважают своих командиров, ему грозит поражение.

20. Если он слишком пристрастен и воины ленятся служить, ему грозит поражение.

21. Если он чрезмерно подозрителен и его войско тоже постоянно в сомнении, ему грозит поражение.

22. Если он не желает знать о своих промахах, ему грозит поражение.

23. Если он назначает командирами тех, кто для этого непригоден, ему грозит поражение.

24. Если его воины так долго находятся в походе, что их воля ослабла, ему грозит поражение.

25. Если он должен вступить в битву, но при этом колеблется, ему грозит поражение.

26. Если он уповает на то, что противнику не хватит выдержки, ему грозит поражение.

27. Если его действия вредят людям, и они прячутся или обманывают, ему грозит поражение.

28. Если войско…[485]

29. Если его командиры [плохо обращаются с воинами][486] и те ненавидят их, ему грозит поражение.

30. Если он не может получить простор для маневрирования и полностью построить свои войска, ему грозит поражение.

31. Если не соблюдено правильное соотношение между передними и задними рядами войска, ему грозит поражение.

32. Если он обеспокоен авангардом войска настолько, что ослабляет задние ряды или, напротив, так обеспокоен задними рядами, что ослабляет авангард, или же беспокоится о правом фланге так, что забывает о левом, или беспокоится о левом фланге так, что забывает о правом, – вообще, если он слишком волнуется во время сражения, ему грозит поражение.

Глава двадцать седьмая

Сильные и слабые крепости

Название этой главы утеряно и присвоено ей публикаторами текста, исходя из ее со держания. В ней содержится самое древнее в Китае систематическое описание стратегических факторов, определяющих обороноспособность укрепленных пунктов, причем последние разделяются Сунь Бинем на две основные категории: «сильные» (букв.: «мужские») и «слабые», или «пустые» (букв.: «женские»). В главе предлагается и устойчивый набор признаков, позволяющих отнести каждую отдельную крепость к той или иной категории. В широком же смысле возвышенности считались в древнем Китае «сильным», или «мужским» местом, а низины – местом «слабым», или «женским» (подобная оппозиция встречается, например, в трактате «Хуай Нань-цзы»).

Если крепость расположена посреди небольшой низины,[487] где нет высоких гор и глубоких долин, а сама стоит на возвышении со всех четырех сторон, это сильная крепость, и на нее нельзя нападать.

Если войско в крепости пьет проточную воду,[488] на нее нельзя нападать.

Если перед крепостью имеется глубокая долина, а позади нее – высокая гора, эта крепость – сильная, и на нее нельзя нападать.

Если центр крепости расположен выше окраин, это – сильная крепость, и на нее нельзя нападать.

Если внутри крепости имеются холмы, это – сильная крепость, и на нее нельзя нападать.

Если войско бежит из своего лагеря в укрытие, не окруженное большой рекой, силы воинов истощены, их боевой дух сокрушен, а воля слаба. Тогда на них можно нападать.

Если позади крепости имеется глубокая долина, а справа и слева нет высоких гор, это пустая крепость, и на нее можно нападать.

Если местность, окружающая крепость, выжжена, это смертоносная земля, и на это место можно нападать.[489]

Если войско в крепости пьет стоячую, мертвую воду,[490] на нее можно нападать.

Если крепость расположена в болотистой местности, где нет долин или крутых холмов, это слабая крепость, и на нее можно нападать.

Если крепость стоит посреди широкой низины и вокруг нее нет ни глубоких долин, ни высоких холмов, это слабая крепость, и на нее можно нападать.

Если перед крепостью есть высокая гора, а позади нее глубокая долина, так что спереди имеется возвышенность, а позади – низина, это слабая крепость, и на нее можно нападать.

Глава двадцать восьмая

[Пять положений и девять приобретений][491]

Текст этой главы подвергся значительной порче: из четырехсот знаков ее первоначального объема (он указан переписчиком в конце главы) удалось идентифицировать лишь немногим более ста. Сохранившиеся фрагменты позволяют утверждать, что речь здесь идет о способах достижения победы в условиях жесткого противоборства воюющих сторон. Китайский термин ду, несколько условно переводимый здесь словом «положение», означает буквально «мера», «порядок», а применительно к военной стратегии – определенное правило или соразмерность действий, позволяющих владеть инициативой в различных ситуациях. Другой термин, до, означающий буквально «захват», «овладение», говорит сам за себя.

…[492] Когда прибывают подкрепления, их тоже можно разбить. Поэтому общее правило военных действий заключается в том, что отряды, находящиеся на расстоянии более 50 ли[493] друг от друга, не могут прийти друг другу на помощь и тем менее [это возможно],[494] когда войска отделены друг от друга сотнями ли!

Таково предельное расстояние для совместного расположения войск.

Посему правила военного искусства гласят: «Если у тебя меньше припасов, чем у противника, не пользуйся ими долго. Если у тебя меньше воинов, чем у противника, не сближайся с ним…[495] Если выучка твоего войска хуже, чем у противника, не пытайся соперничать с ним там, где он силен».

Если уяснить эти пять положений, на войне можно действовать свободно.

Поэтому действия на войне…[496] нацелены на главнейшие нужды неприятеля.

Во-первых, завладей его провиантом.

Во-вторых, завладей его источниками воды.

В-третьих, завладей переправами.

В-четвертых, завладей дорогами.

В-пятых, завладей пересеченной местностью.

В-шестых, завладей ровным пространством…[497]

В-девятых, завладей тем, что он считает самым важным для себя.

Эти девять приобретений позволяют одолеть неприятеля.

Глава двадцать девятая

Скопление и рассеяние

Название главы восстановлено публикаторами трактата предположительно исходя из ее содержания. В ней рассматриваются шесть пар оппозиций, относящихся к военным действиям. Высказываемые в ней суждения, несмотря на известную повторяемость (отчасти объясняемую недостаточной стилистической отделкой этой малоизвестной книги), с особой наглядностью демонстрируют идею всеобщего круговорота и взаимопроникновения оппозиций, которая лежит в основе всего китайского миросозерцания. Собственно, секрет китайского стратега есть понимание природы двуединства всех оппозиций в его конкретных проявлениях. Этот по сути своей символический круговорот, где каждая отдельная точка вмещает в себя весь цикл, этот неисчислимый и никуда не ведущий Путь всех путей и обозначался в Китае термином Дао. Совет же «не противопоставлять скоплению скопление…» и т. д. выражает центральную в китайской мысли идею динамического равновесия противоположностей в мировом круговороте.

…[498] Скопление побеждает рассеяние,[499] наполненное побеждает опустошенное, маленькие тропы лучше торной дороги, быстрое побеждает медленное, многое побеждает малое, покоящийся побеждает деятельного.[500]

Скапливайся, когда есть причина скапливаться, и рассеивайся, когда есть причина рассеиваться. Будь наполненным, когда есть причина быть полным, и делайся пустым, когда есть причина быть пустым. Иди маленькой тропой, когда есть причина идти так, и иди торной дорогой, когда есть причина идти так. Будь быстр, когда есть причина спешить, и будь медленным, когда есть причина медлить. Собирай множество людей, когда есть причина для большого скопления людей, и действуй малыми группами, когда есть причина действовать малыми группами. Будь покоен, когда есть причина быть покойным, и действуй, когда есть причина действовать.

Скопление и рассеяние друг в друга переходят, наполненное и опустошенное друг в друга переходят, маленькие тропы и торные дороги друг в друга переходят, быстрое и медленное друг в друга переходят, многое и малое друг в друга переходят, покой и деятельность друг в друга переходят.

Не противопоставляй скоплению скопление, не противопоставляй рассеянию рассеяние. Не противопоставляй наполненному наполненное, не противопоставляй пустоте пустоту. Не противопоставляй быстрому быстрое, не проти вопоставляй медленному медленное. Не противопоставляй многому многое, не противопоставляй малому малое. Не противопоставляй покою покой и не противопоставляй действию действие.

Скопление и рассеяние могут противостоять друг другу, наполненное и опустошенное могут противостоять друг другу. Маленькие тропы и торные дороги могут противостоять друг другу. Быстрое и медленное могут противостоять друг другу. Покой и деятельность могут противостоять друг другу.

Когда противник собрал силы воедино, можно рассеяться. Когда противник наполнен, можно стать пустым. Когда противник выбирает маленькие тропы, можно выбрать торную дорогу. Когда противник спешит, можно медлить. Когда противник многочислен, можно действовать малыми группами. Когда противник покоен, можно действовать…[501]

Глава тридцатая

Необычное и регулярное[502]

Данная глава сохранилась едва ли не лучше всех прочих: в ее тексте утеряны лишь около дюжины знаков. Она также принадлежит к числу глав наиболее важных в теоретическом отношении. Ее тема – применение так называемых регулярных и нерегулярных маневров в боевой обстановке. Эта оппозиция описана уже в трактате «Сунь-цзы», где выдвинут принцип: «регулярным действием противостоять противнику, нерегулярным действием достигать победы». Там же высказана идея взаимодополнительности и даже взаимного замещения этих двух видов маневров, что как раз и позволяет войску «не иметь постоянной формы» и благодаря этому вводить противника в замешательство и владеть инициативой. Сунь Бинь существенно дополняет и развивает эти канонические положения, и многие его суждения тоже стали частью традиционного арсенала китайской стратегии. Заслуживают внимания в особенности его концепция «не-формы», которая владеет всеми формами, а также суждение о том, что в боевом взаимодействии следует сохранять «различие» с противником». «Не-форма» в данном случае означает не бесформенность, а саму суть жизненных перемен, которая дает способность предвосхищения, упреждения всех форм, предоставления всем вещам свободы быть. Отсюда и способность искусного полководца не противостоять противнику, всегда отличаться от него. Последний тезис встречается, например, в главе о войне в трактате «Хуай Нань-цзы».

Порядок Неба и Земли таков: достигнув предела, возвращаться назад, обретя полноту, постепенно терять…[503] служат тому примером. Все в мире то расцветает, то увядает: четыре времени года служат тому примером. Порой побеждают, порой не могут победить: Пять стихий[504] служат тому примером. Есть рождение и есть смерть, все сущее в мире служит тому примером. Есть способность и есть неспособность, все живые существа служат тому примером. Существует избыток и существует недостаток, всякое положение вещей может служить тому примером.

Посему все, кто почитает форму, не могут не иметь имя. А все, кто почитает имя, могут быть превзойдены и покорены. Вот почему мудрые правители используют то, что превосходит все вещи, для того, чтобы все подчинить себе.[505] Поэтому их победу невозможно отнять у них.

Война – это борьба форм за превосходство. Нет такой формы, которую нельзя было бы покорить, но никто не знает форму, посредством которой можно победить.[506]

Формам, дарующим победу, нет числа; превращения их необозримы и неисчерпаемы, как сами Небо и Земля. Чтобы описать их, не хватит даже всех летописей царств Чу и Юэ.[507] Форма здесь означает использование всего, что дает превосходство, для достижения победы.

Невозможно использовать превосходство одной формы для того, чтобы победить все формы. Поэтому то, благодаря чему можно владеть формой, есть одно. Но то, благодаря чему достигается победа, не может быть одним.[508]

Поэтому искусный полководец, видя достоинства неприятеля, познает собственные недостатки, а видя, чего неприятелю не хватает, познает то, чем сам обладает в избытке. Он видит победу так же ясно, как солнце и луну, и достигает победы, как вода одолевает огонь.

Формой отвечать на форму – это регулярное действие, а подчинять форму посредством не-формы – это необычное действие. То, что и регулярные, и необычные действия неисчерпаемы, обусловлено различением.[509] Устанавливай различение посредством необычного действия,[510] подчиняй их посредством Пяти стихий, воюй…[511] Когда силы организованы, появляются формы, когда форма установлена, появляются имена…[512]

Подобия недостаточно для того, чтобы одержать победу, поэтому, сохраняя свое отличие от противника, применяй необычный маневр. Посему покой – это «необычное» для движения, отдых – это «необычное» для трудов, сытость – это «необычное» для голодания, порядок – это «необычное» для смуты, множество – это «необычное» для малого.

Когда нападение является регулярным действием, сдержанность предстает действием необычным. Когда же осуществляют нападение не по правилам и не встречают отпора, одерживают победу. Тот, кто всегда имеет в запасе действие не по правилам, быстрее всех добивается победы.

Когда болит один сустав, все прочие суставы не имеют силы, ибо все они – одно тело. Когда передовой отряд разбит, задние ряды оказываются бесполезными, ибо передовой отряд и задние ряды – одно войско. Поэтому в бою…[513] задние ряды не должны замещать передние, а передние не должны вторгаться в задние. Наступая или отступая, нужно двигаться по порядку.

Когда воины подчиняются приказам без наград и наказаний, значит, это приказы, которые можно выполнить. Когда командиров награждают, а рядовых наказывают, и воины не слушаются приказов, значит, это приказы, которые невозможно выполнить. Сделать так, чтобы люди без колебания шли на смерть, не ожидая никакой выгоды, – такого было бы трудно добиться самому Мэн Суню.[514] Поэтому требовать такого от своих людей – все равно что пытаться повернуть реку вспять.

А посему в боевых условиях победителей следует поощрять, а тех, кто потерпел поражение, заменять другими. Утомленным нужно дать отдых, а голодных накормить. Тогда люди будут видеть только противника и не будут думать о смерти; они будут ступать по лезвию меча без дрожи в ногах.

Если дают волю водному потоку, он может переворачивать камни и разбивать лодки. Если же дать волю людям, они ринутся исполнять приказы, словно бушующий поток.

Вместо послесловия

Уроки китайской стратегии

Стратегия как стратагемность

Жизненная философия китайцев по сути своей стратагемна: она стремится превратить жизнь человека в стратегию, причем не просто стратегию достижения той или иной цели, а стратегию, так сказать, абсолютную и всеобщую, применимую решительно во всех жизненных ситуациях. Речь идет об использовании всего потенциала наличных сил и обстоятельств. Мудрость этой стратегии основывается на парадоксальной, но, по сути, очень простой истине о том, что полнота присутствия, предел явленности остается недоступным для любой частной точки зрения и, следовательно, до тех пор, пока мы имеем свой взгляд на вещи, для нас будет существовать различие между внешним и внутренним. Поэтому главный символ сознания в китайской традиции – чистое зеркало, которое выявляет все сущее, «дает быть» всему, но само отсутствует в мире, не имеет своей идеи или формы. Живущий чистым динамизмом Великого Пути «убирает в себя», или, что то же самое, охватывает собой, все внешнее и пребывает в сокровенной, темной (сюань, мин), истинно символической глубине опыта. «В лучах Дао» все явленное ничего не выражает и не обозначает; это только экран, на котором пляшут прозрачные тени, радужные отблески истины. Но мудрому ведом бесконечно действенный покой, двигающий этот вселенский танец вещей. Он знает свое незнание…

«Мудрый не отличается от обыкновенных людей в том, что ест, думает и разговаривает. А в том, что мудрый не ест, не думает и не говорит, он отличается от обыкновенных людей»

«Гуань Инь-цзы», VIII в.

Практические следствия подобного взгляда на жизнь увидеть нетрудно. Мудрый отстраняется от мира, не отрицая его и не считая его иллюзией; он, по словам даосских учителей, «хоронит себя среди людей». Все внешнее для него – чужое, постороннее. Но он и не ищет другого мира, а продолжает жить и действовать в этой обыденной действительности. Он даже не имеет точки опоры, чтобы перевернуть мир. Он воздействует изнутри, то есть напрямую, и о его действии можно узнать только по его плодам. Имманентность природы для него – последняя истина. «Четыре ноги и хвост у буйвола – вот что такое небесное».

Мир, выявленный жестом самоотстранения мудреца, блестит и переливается всеми красками жизни, существует сам по себе, но течение событий в нем непостижимым образом откликается бесстрастной воле того, кто прозрел внутреннее совершенство всех вещей. Китайская концепция стратегии предлагает хотя и своеобразный, но по-своему очень последовательный и практичный взгляд на вещи, который годится для всех ситуаций; взгляд безупречно трезвый и разумный и, тем не менее, отнюдь не чуждый… по-детски веселому отношению к миру. Если подыскивать понятие, способное определить сущность отмеченного выше символического, неопознаваемого в своей универсальности действия, «действия без действия», то следовало бы остановиться на понятии игры. Примечательно, что в древнекитайском языке (например, у Конфуция) слово игра (ю) обозначало всякое занятие или искусство. У даосов игра есть органическое свойство мудрости, непременное условие переживания мудрым «небесной радости». Игра предполагает отстраненность от мотивов и целей совершаемых действий и, следовательно, требует от играющего полного спокойствия духа. Более того, у игры, как хорошо знают театральные актеры, свои законы: чем больше играющий отделяет себя от своей роли, тем более он покоен, тем более способен погрузиться в глубины своей души и почувствовать себя свободным от всяких ролей и, следовательно, свободным быть кем угодно! Игра – источник самой чистой и безмятежной радости духа. И не в последнюю очередь потому, что в игре, как известно каждому, мы можем быть более искренними, чем в так называемой реальной жизни. Пафос игры неожиданно обнажает условность любых норм поведения и, более того, предвзятость наших представлений о самих себе.

Вот некоторые результаты игрового отношения к действительности.

Во-первых, для мудрого игра интересна не просто как чистое действие случая, то есть не азартом, а, напротив, как школа упокоения и умиротворения духа и, следовательно, духовного совершенствования.

Это означает, во-вторых, что тот, кто играет всерьез и воистину, способен быть господином этой жизни. Китайцы сравнивали жизнь с кукольным представлением, где мудрый человек умеет быть кукловодом, а глупцу достается роль куклы.

В-третьих, презумпция игрового характера бытия оправдывает чисто объективистский подход к жизни с его отвлеченностью от чувственных переживаний, трезвым расчетом, равнодушием к бытовой морали.

Задумываясь над значением игры в человеческой жизни, мы легко придем к выводу, что игра отличается от «серьезного» поведения не содержанием и даже не способом действия, а только нашим отношением к действительности. Она есть в своем роде радикальный или, может быть, единственный способ совмещения нашего внутреннего мира с «объективной действительностью», при котором одно не подменяет другое, а скорее служит для другого скрытой причиной… И потому игра, в сущности, принадлежит виртуальному пространству, в котором мы способны предвосхищать события, созерцать вещи в момент их рождения. В китайских романах полководцы часто меряются силами, лишь демонстрируя свое знание законов построения войск или применения стратагем: чтобы победить, им нет нужды устраивать настоящее сражение. Так два опытных борца, взглянув друг на друга, способны предугадать исход их поединка. Мудрому, чтобы увидеть истину, достаточно самого смутного намека…

Игра снимает раскол мира на субъект и объект, превращая мир в бескрайнее поле взаимодействия сил, где все подобно всему, где мое я – мое истинное Я – вмещает в себя весь мир и обретает способность сердцем чувствовать

И горний ангелов полет,

И гад морских подземный ход,

И дольней лозы прозябанье…

Игра предполагает необыкновенную чувствительность: умение сопереживать со всем сущим и одновременно сознавать пределы существования. В игре нет никакой идеи, налагаемой на мир. Она требует жить моментом, неисчерпаемым разнообразием жизненных мгновений – и, значит, жить воистину, избегая зависимости от умственных абстракций. Тирании абстракций – неизбежно словесной – китайцы противопоставляли молчаливое доверие к потоку жизни, каждое мгновение бросающего нас в бездну «тысячи перемен, десяти тысяч превращений».

Китайская мудрость – это наука бодрствования духа, чуткого отслеживания «текущего момента». Ее главный вопрос – не что, даже не как, но – когда? Когда действовать и когда хранить покой? Когда «быть» и когда «не быть»? Ключевые понятия китайской мысли – это «случай», который в жизни мудрого оказывается самой судьбой; всеобъятная «сила вещей», которая без видимого воздействия направляет движение всего мира; «сокрытый импульс» жизни, определяющий изнутри природу каждой вещи. Знаменитые китайские церемонии, многозначительная торжественность жеста были способом такой виртуально-игровой коммуникации, подразумеваемой стратагемным подходом к жизни. Все, на что мог надеяться гениальный человек в Китае, – это «счастливый случай», позволяющий претворить свою судьбу, реализовать себя без остатка.

«Случай предоставляется нам лишь раз в день, в месяц, в год, в десять лет, в сто лет, – писал в XVII в. ученый Тан Чжэнь. – Вот почему нужно быть готовым не упустить его. Даже если этот случай откроется нам за едой, нужно тотчас бросить свои палочки и выбежать из-за стола. Ибо может статься, что, когда мы закончим трапезу, случай уже ускользнет от нас…

Случай – это встреча человека с его судьбой, и мгновение, в которое решается, быть ли победе или поражению…»

Быть мудрым по-китайски – значит просто уметь все делать вовремя, без остатка переносить себя в целокупное движение жизни и тем самым, как ни странно, не выдавать своего присутствия, быть «некоронованным повелителем» мира, «драконом, сокрытым в облаках». Ибо, как говорили китайские знатоки стратегии, «все обнажить – значит все утаить».

Чтобы жить чистой текучестью жизни, не требуется знаний. Здесь потребно, повторим еще раз, только доверие к жизни и, следовательно, безыскусность и целомудрие духа. Это доверие заявляет о себе в свойственном китайцам необыкновенном внимании к природе вещей, к малейшим нюансам жизненного опыта, в их умении довольствоваться малым и находить радость в, казалось бы, несущественных мелочах жизни. С этим доверием к жизни связана и глубоко укоренившаяся вера китайцев в то, что человеческое сердце, если его не волновать нарочно, «само по себе станет покойным и чистым», и в нем сама собою проявится глубочайшая правда бытия. Одним словом, миссия человека как «самого духовного существа» (традиционное определение человека в Китае) состоит в том, чтобы предоставить всему сущему в мире быть тем, чем оно есть. Вот резюме слишком древней и потому столь бесхитростной мудрости Китая: чтобы стать господином жизни, нужно просто позволить жизни быть…

И поскольку китайцы инстинктивно презирают абстракции, они готовы пользоваться ими весьма произвольно и даже цинично в качестве фиктивного обоснования своих действий или прикрытия своих истинных замыслов.

Доверие к жизни предполагает, что мы должны довериться тому избытку жизненного опыта в нас, который непереводим в идеи, понятия или представления. Жить таким доверием – значит постоянно устремляться за пределы своего понимания в неизведанную, принципиально непонятную полноту нашего опыта. Таковы предпосылки двух фундаментальных категорий китайской мысли: понятия Дао, которое означает буквально Путь, и понятия Пустоты, которое на самом деле служит обозначением непостижимой, но все вмещающей в себя полноты бытия. Китайская мудрость есть именно Путь как правильная ориентация в потоке жизненных превращений, и притом ориентация – по определению совершенно безыскусная! – на предельную целостность бытия. Поэтому Великий Путь, согласно традиционным определениям, крайне прост и легок. Другими словами, для китайца мудрость, в конечном счете, совпадает с естественным течением жизни. Но человек должен осветить жизнь духовным светом сердца, приведенного к покою пустоты.

Здесь нужно отметить одно существенное, но до сих пор неосмысленное различие между цивилизациями Запада и Китая. Если в Европе философская мысль всегда считала своей задачей выявление и исследование предметного содержания сознания, то китайские немудрствующие мудрецы (нисколько не интеллектуалы-философы) избрали предметом своих размышлений сами пределы сознания. Иначе говоря, их интересовало не содержание сознания, не вопросы о том, что такое человек и мир, а то, что происходит с сознанием, когда оно достигает своего предела и, следовательно, превращается в нечто иное. Для них бытие каждой вещи удостоверялось, как ни странно, актом ее трансформации, самоупразднения.

В китайской традиции реальность – это не субстанция, не идея, не статичный космос, но бездна превращений, чистая текучесть Хаоса без начала и конца, без идеи и формы и, в конце концов, сам момент сообщительности, хаотически-смутного смешения всего и вся. В китайской картине мира всякая вещь ценна лишь ее соотнесенностью с чем-то другим. Притом в этом моменте сообщительности уже нет ни этой вещи, ни другого: в нем, как говорили китайские учителя, мое «я» и мир, субъект и объект взаимно «опустошают» себя или «забывают друг о друге». Психологически такое состояние соответствует погружению в стихию летучих грез, полной безмятежности и свободе духа (отсюда, надо думать, восприимчивость китайцев к действию такого галлюциногена, как опиум).

Мир бодрствующего сердца по-китайски есть пространство сообщительности жизненных миров, преемственность в переменах и, стало быть, сокровенная преемственность. Постижение реальности соответствует здесь открытию соприсутствия «вечно Другого», которое предшествует всем нашим мыслям и чувствам. «Бесформенное» выше форм, потому что упреждает их. Отсюда совершенно искреннее преклонение китайцев перед древностью, т. е. тем, что предшествовало нашей жизни. Человек для китайцев никогда не есть индивид (т. е. «неделимый»), однородная и уникальная личность. Он всегда дан как иерархическая структура – сцепление предшествующего и последующего, отца и сына, учителя и ученика, знающего и незнающего и т. д.

Понятно теперь, почему китайцы столь высоко ценили искусство военной стратегии. Можно ли найти лучший повод для воспитания в себе чувства сообщительности, глубинного единения с враждебной средой, в конечном счете, с тем, что несет смерть? О да! Умеющий жить всепокоряющей «силой жизни» должен полюбить и свою смерть. Как говорили старые китайские мастера кулачного боя, «наноси удар так, словно целуешь любимую женщину»…

Сердце бодрствует не просто для того, чтобы быть вместе, но чтобы знать, чувствовать, переживать границу всякого состояния, всякого видения. Обман неизбежен, ибо пустота никогда не станет чем-то предметным, правда никогда не будет высказана. Мудрый живет обманом, потому что ни к чему не привязан. Но когда нет ничего, кроме обмана, обман становится истиной…

Пустота предваряет, предвосхищает все сущее, не будучи сама сущностью. Китайцы уподобляли ее чистому зеркалу, которое не существует вне вещей, но и не тождественно им. Пустота – это бесконечно малое различие между бытием и его образом, из которого исходят и то и другое. Она прикровенно содержит в себе полноту сущего, представляет собой как бы семя, завязь жизни. Символическая реальность, которая прикровенно содержит в себе полноту бытия, представляет собой как бы семя, завязь жизни. Мудрый потому и может управлять миром, что он постигает семена вещей, прозревает события еще до того, как они обретут зримый облик. Он живет внутренним и, ничего не ведая о мире, действует безошибочно, ибо, «забыв о мире», он постигает импульс творческих метаморфозы глубине сердца, уже очищенного от всяких субъективных примесей. Но что может знать об этом толпа, которая судит по внешним признакам?

Ясно, что китайцы могут иметь только прагматический интерес к предметному, и, в частности, научно-техническому, знанию о мире, которое порождает технику орудий (в чем так преуспел Запад). Они сильны своим интуитивным знанием того, что они называли техникой сердца, т. е. искусством вселенской сообщительности вещей, научающего людей понимать друг друга и сотрудничать, даже не обозначая своих идей (крайним примером такого интимно-доверительного понимания для китайцев служили отношения матери и младенца).

Европейцы, знакомясь с китайской стратегией, часто бывают смущены моральной стороной вопроса. Позволительно ли строить свой успех на обмане других? В контексте стратагемного мышления этот вопрос разрешается очень просто: победа в поединке хороша уже потому, что достается достойнейшему – тому, кто видит больше и дальше своего соперника, кто стяжал «полноту сердечного понимания». В свете китайской стратегии победитель так же морален, как врач, заставляющий больного страдать ради его исцеления. И даже больше того: он пользуется любым маневром соперника и возвращает ему его агрессию. Но полнота постижения, позволяющая «владеть ситуацией», остается сокрытой от постороннего взора. Истинный царь невидим миру.

Вот несколько важных особенностей практической этики и общественного уклада в Китае, которые непосредственно вытекают из сказанного выше о китайской науке стратегического действия.

1. Китайцы придают огромное значение оппозиции «внутреннего» и «внешнего» измерений в своей жизни. В области этики последнее соответствует знаменитым на весь мир китайским понятиям церемонии и лица. Для китайцев личность есть то, чем она является для других. Лицо – знак социальных претензий человека и, главное, признания этих претензий другими. В отличие, скажем, от чести европейского аристократа, оно есть качество приобретенное, и его можно потерять помимо своей воли – достаточно окружающим вести себя так, словно они не признают статус данного лица. Отсюда такие традиционные черты китайских нравов, как презумпция виновности (человек, обвиненный публично, не имел права не признавать своей вины) и постоянный страх потерять лицо, выражавшийся, помимо прочего, в требовании иметь «смиренный вид», «все хорошее относить на счет других, все дурное относить на свой счет». Знаменитые «китайские церемонии» с их наигранной скромностью и уступчивостью были, конечно, средством взаимного поддержания лица в китайском обществе.

2. Забота о сохранении лица сопрягается в китайце с исключительным вниманием к телесным корням своего опыта – прообразу мистической глубины сердца (собственно, понятие индивидуального «я» в Китае и обозначалось словом «тело»). Китайское «сердечное бдение» подразумевает высвобождение телесной интуиции и, следовательно, отдохновение души. Оттого же в китайцах церемонность сочетается с необычайной непринужденностью в быту. Удовольствия тела, обретаемые на самом деле через воздержание, для китайцев только и оправдывают жизнь.

3. Тот же параллелизм внутреннего и внешнего распространяется на общественную жизнь китайцев. Официальная идеология соответствует лицу всего китайского общества, но она, в сущности, служит лишь прикрытию его действительных, вполне материальных, удовольствий. Официальные институты обязательно имеют свои теневые параллели, воспроизводящие обычно родственные, реже религиозные (как в народных сектах), школьные или дружеские связи. Наличие параллельных структур – официальной и теневой – в китайском обществе делает весьма запутанным вопрос о границах компетенции того или иного лица и об источнике власти в целом. Не будет преувеличением сказать, что китайцы постоянно живут в этой атмосфере неопределенности и даже охотно укрепляют ее.

4. Власть в Китае проистекает из способности сделать паузу, совершить символический жест, который означает открыть себя открытости бытия, принять ситуацию во всей ее неопределенности. Поэтому власти в Китае обязательно сопутствует тайна. Политика видимая – это всегда дымовая завеса; она формируется тем самым церемониалом, который призван прикрывать внутренние побуждения. (Здесь нет цинизма хотя бы потому, что отмеченное выше самоустранение мудрого есть акт подлинного подвижничества.) Искусным политиком слывет тот, кто умеет сполна выстроит оба ряда своей деятельности – внешний и внутренний. Мудрого политика китайцы любили уподоблять зеркалу, которое выявляет все вещи, никак себя не выказывая. Соответственно, главным свойством правителя в Китае считалась так называемая добродетель, которая на самом деле обозначала не соблюдение условностей обыденной морали, а жизненную мощь, внутреннее совершенство вещи, полноту свойств той или иной ситуации. Человек добродетели, по представлениям китайцев, без усилия побуждает других повиноваться ему, и именно потому, что сам не живет для себя, но целиком погружен в поток вселенской сообщительности. Разумеется, видимая скромность, неприметность человека и есть лучший знак власти.

В области военного искусства описанные выше черты китайского миросозерцания проявились в следующих основных принципах.

Первое. Тщательная подготовка к любому столкновению, включая получение как можно более полной информации о состоянии предполагаемого противника. Отсюда огромное внимание, уделяемое китайскими теоретиками стратегии сбору разведывательных данных, который можно считать внешним, материальным коррелятом духовной сверхчувствительности мудрого правителя. Приготовления к войне должны проходить в полной тайне и сопровождаться преднамеренной публичной дезинформацией, призванной усыпить бдительность возможного неприятеля. Поскольку в китайской войне-игре скрытность сопутствует любому действию и цель никогда не соответствует средствам, любой обманный маневр, вплоть до клятвенных заверений в дружбе, вполне допустим и даже необходим, ведь речь идет об отношениях с врагом. Победоносная атака есть лишь мгновенное завершение длительных и методичных усилий.

Второе. Избегание любого внешнего противостояния, заменяемого принципом следования (инь, шунь, сюнь и проч.). Любой выпад противника оборачивается против него самого, ибо он происходит в поле «потенциала ситуации» уже подконтрольного искусному стратегу. Понятие церемонии, церемонности – центральное в китайской культуре, запрещает открытое проявление агрессии. Последняя сублимируется в стилизованный жест, миметический танец, наподобие тех, которые составляют сущность игры китайского актера в традиционном театре. Впрочем, актер на самом деле лишь имитирует, играет агрессию, и так же должен поступать китайский стратег, хранящий в душе полный покой. В любом случае умение одержать победу, не предпринимая военных действий, вообще как бы не делая усилий, – вершина стратегического искусства в китайском понимании. Она есть результат умения «владеть силой обстоятельств». Победа – не повод для шумных празднований уже потому, что она достигается незаметно для взгляда со стороны – или ее нет вовсе. А населению побежденного царства не приходится переживать горечь поражения.

Третье. Так называемое следование силе обстоятельств, отличающее мудрого стратега в Китае, означает на самом деле не пассивность и тем более духовную косность, а, напротив, чуткое внимание неустанно бодрствующего или, лучше сказать, извечно пробуждающегося духа. Это следование предполагает способность прозревать «семена» всего сущего, схватывать вещи в момент их рождения, постигать источник душевных движений в человеке до того, как они проявятся вовне. (Вспомним, что действие Пути – это перемены, которые исчезают прежде, чем обретут видимую форму.) Мудрец умеет «быть таким, каким он был до своего появления на свет». Отсюда еще одно золотое правило китайской военной науки:

Противник не двигается, и я не двигаюсь.

Противник двинулся – а я двинулся прежде него.

Китайская стратегия потому и толкует о войне без боевых действий, что для нее всякое осмысленное противодействие неприятелю носит характер упреждения.

Четвертое. Всякая стратегия основывается на принципе одной (то есть сплошной) перемены, непрерывного обновления. Мудрый стратег постоянно опережает противника в своих маневрах, его подлинная диспозиция всегда есть нечто большее, чем предполагаемая данность позиции. Поэтому действия искусного стратега представляют собой «тень, отбрасываемую тенью», и любому его действию сопутствует обманный маневр. Все это означает также, что искусный стратег разлагает каждый свой маневр на цепь мелких, частных, почти незаметных поступков, так что становится невозможно заметить его начало и конец. Оттого же, как уже не раз говорилось, победа в военных действиях – не повод для триумфа и требует разве что удвоить бдительность: соседи преуспевающего государства будут искать любой повод ослабить его. Оружие вообще применяется только по случаю, в момент (хорошо подготовленной) крайней необходимости.

Пятое. Придание абсолютной ценности единичным событиям. Собственно, Великий Путь и есть не что иное, как чистое событие, событийность жизни, которая превосходит понятие закона, управляющего явлениями. Событие – это альфа и омега китайской политики, в которой принцип неопределенности и непредсказуемости бытия оправдывает абсолютную власть правителя. Жизнь сообразно Великому Пути есть действенность без действия, в которой, как уже говорилось, все сущее «убирается», рассеивается, вовлекаясь в безбрежный поток бытия.

Шестое. Допущение сокрытой глубины, второго дна видимых событий. В китайской теории стратегии хитрость с необходимостью сопутствует каждому действию, как тень сопровождает тело, а эхо – звук. Если все внешнее есть только видимость, то истинное должно представать как ложное. Таков способ, и притом единственно возможный, признания наличия символической глубины опыта. Военные теоретики Китая учат тонко и разнообразно применять обман в политике и на войне: можно слабость выдавать за силу, чтобы не дать неприятелю воспользоваться своим преимуществом, а можно и не скрывать своих действительно сильных или даже слабых мест, желая внушить противнику, что перед ним ловушка.

Подчеркнем в заключение, что эти постулаты китайской традиции сложилась не из отвлеченных, головных идей отдельных теоретиков и, по сути дела, вообще не представляет собою отдельной доктрины. Они выросли из жизненного опыта многих поколений практически мыслящих людей из интуиции и наблюдений тех, кто предпочитал не рассуждать, а действовать и чья мудрость заключалась, собственно, в безупречном доверии к жизни и природе вещей. Человек, по китайским понятиям, призван соработничать с Небом. Он должен делать свое дело, но это дело – вселенское. Никакие небесные силы не заменят человеческих усилий духовного совершенствования, но жизнь умнее самых больших мудрецов и сама наилучшим образом свяжет то, что не сходится в головах людей. «Когда люди осуществят свой путь, путь Неба осуществится сам собой», – говорят в Китае.

Китайская стратегия в современном мире

Сегодня в мире необычайно обострился интерес к китайской стратегии вообще и трактату «Сунь-цзы» в частности. В чем причина этой довольно неожиданно обнаружившейся актуальности столь древней книги? Для специалистов в области военной стратегии «Сунь-цзы» привлекателен, прежде всего, целостным и в своем роде систематическим взглядом на природу войны, что роднит его с классической для Запада военной концепцией К. фон Клаузевица. Принадлежащее последнему определение войны как «продолжения политики» оказалось, в сущности, единственным прочным основанием военной стратегии. Напротив, утверждение первичности войны и превращение политики в ее придаток, что характерно отчасти для восточных деспотий и в большей степени тоталитарных государств новейшего времени, на практике лишает смысла военные кампании, не позволяет сформулировать стратегию и неудержимо толкает государство к быстрому краху.

Ни в «Сунь-цзы», ни во вновь найденных текстах трактата Сунь Биня не дается общего определения войны, что вообще характерно для китайской традиции, где мир есть множество единичностей, а вещи сводятся к их функциям, качествам существования, имеющим только исторические – следовательно, неповторимые – проявления. Китайский теоретик указывает лишь значимость войны – «великое дело государства», заслуживающее того, чтобы в него «тщательно вникать». Хотя мы не находим в китайской военной традиции сколько-нибудь близкой аналогии трактовки Клаузевицем войны как взаимодействия, говоря упрощенно, армии, правительства и народа, китайские стратеги выработали очень подробную классификацию факторов, определяющих ход и результат военной кампании, начиная с погодных условий и особенностей рельефа и кончая вопросами снабжения войска и морального состояния воинов, которым, заметим, придавалось первостепенное значение. Китайцы мыслят голографически, цельными кристаллами мирочувствия: война, как всякое явление, рассматривалась ими как совокупность отдельных ее качеств или форм, каждое из которых выступает образом ее целостности.

Интерес к именованию в суждениях и декоруму в жестах на самом деле свидетельствует о высшей цельности мышления, которую можно назвать метатеоретической. Мы ведь имеем дело не просто с военной доктриной, имеющей лишь прикладное значение, но с плодом длительного вызревания всеобъемлющего мировоззрения, укорененного в богатейшем опыте человеческого самопознания, в самом образе жизни древнейшего из народов. В отличие от европейской мысли, китайская традиция никогда не противопоставляла стратегию «честному общению» людей и тем более ценностям публичной политики. Стратегический элемент органически присущ жизненным принципам и практической мудрости китайцев. Это обстоятельство в былые времена нередко побуждало европейцев обвинять китайцев в неистребимых в них, чуть ли не с молоком матери впитанных коварстве и хитрости. На подобные обвинения можно ответить, что и европейцам не чуждо лицемерие и что, к примеру, популярная китайская поговорка, гласящая: «Торговый зал – это поле боя», называет вещи своими именами с непривычной для европейцев (да и китайцев с их «китайскими церемониями») откровенностью.

Действительный вопрос состоит в том, чтобы понять, каким образом в китайской культуре стратегический аспект действия оказывается неотделимым от морали и человеческой социальности в целом. Ответ неочевиден и все же предельно прост: конфликт не разрушительный, а созидательный, подлинно творческий несет в себе некий непреложный закон, безусловную истину бытия, которые сами определяют правильный выбор действия, формируют качество человеческих отношений. Разумеется, открытие этой истины предполагает способность превзойти все частные точки зрения, все субъективно-ограниченное в человеческом сознании. Есть только один способ стать победителем – предельная концентрация физических и духовных сил. И доступен он только тому, кто умеет избегать насилия и конфронтации, кто не стремится навязать миру свою частную и пристрастную волю, кто превозмог себялюбие и разделенность внутреннего и внешнего в своей жизни, кто своим военным подвигом сделал подвиг внутренний – совершенно непроизвольное и со стороны незаметное усилие высвобождения сознания. Идея, прочно забытая в современной цивилизации, требующей как раз полного овеществления духа в технике и потому делающей согласие личности и мира невозможным, а духовное подвижничество – ненужным.

Возвращаясь к теме военной стратегии, подчеркнем, что сама идея целостности войны трактуется у Сунь-цзы и Клаузевица по-разному. Прусский теоретик признает переменчивый, непредсказуемый ход войны, сравнивает войну с хамелеоном, меняющим свою окраску в зависимости от среды, но в основе его подхода лежит все-таки традиционный для западной мысли субстантивизм с его логикой тождества. Ключевые понятия теории Клаузевица: «трение», «центр тяжести», сама идея войны как противостояния сил – заимствованы из ньютоновской физики твердых тел. Именно вследствие этого стихийного субстантивизма Клаузевиц чувствует себя обязанным дать определение войне и видит ее самое существенное проявление в кровопролитии. Он не мыслит войну без ожесточенных сражений и крайнего напряжения сил – или, как он выражается, «упорства» в ведении военных действий.

Сунь-цзы, как уже говорилось, не определяет, а классифицирует, дает имена вещам. Эти имена относятся не просто к вещам, а к качествам ситуаций, в которых сходятся субъективное и объективное измерения мира. Их литературный образ – парадоксальные максимы, этот фирменный знак стиля «Сунь-цзы», в которых понятия упраздняют сами себя и друг в друга перетекают, так что предметный мир как бы растворяется в самом проистечении мировых метаморфоз, всегда данных в реальном времени и так сказать, времен времени. Мудрость китайского стратега – это умение временить.

Мир как временность существования есть всевременность превращения: сущее, несущее в себе не-сущее. Для китайского стратега «пустое» и «наполненное», «регулярный» и «нерегулярный» маневры, «прямой» и «кружной» пути, нападение и отступление и т. д., в конце концов, становятся (символически) неразличимыми, сливаются в один бесконечный круговорот, кружащее марево жизни. Неудивительно, что и сама война в китайской стратегии как бы скрывает себя, победа одерживается как будто без боя. Искать ей определения столь же бессмысленно, как пытаться определить самое сознание, которое, как говорили в Китае, «никогда не есть то, чем оно является». Столь же неуловимым предметом оказывается война и в практическом отношении: насилие всегда молчит и не может быть вовлечено в обсуждения. Война просто случается.

В круговороте стратегического действия война теряет предметность, ускользает от умственного взора. Воевать по-китайски значит быть или «ниже девяти земель» или «выше девяти небес», в любом случае – вне видимости и досягаемости. Кажущаяся пассивность внезапно сменяется сокрушительным ударом, в котором главное значение имеют даже не боевые действия как таковые, а «грозный образ превосходящей силы», парализующий волю противника. Победа достигается быстрее, чем могут заметить участники боя. Итак, война в китайском представлении остается неприметной, недоступной ни физическому восприятию, ни даже рефлексии, как не фиксируется сознанием духовный удар, практикуемый мастерами боевых искусств в Китае.

Мы видим, что из, казалось бы, сходного подхода к войне Сунь-цзы и Клаузевиц делают очень разные, даже диаметрально противоположные выводы касательно военной тактики. Искусный полководец у Сунь-цзы постигает еще непроявленный «потенциал обстановки», умеет читать намерения противника и потому наращивает преимущество именно сообразовываясь с ним, следуя его действиям. Принципиальное различие здесь касается познавательных принципов. Клаузевиц, как все европейцы его времени, твердо верит в способность мыслящего субъекта иметь достоверное знание об объективном мире и в полную автономию этого субъекта. Гениальный стратег для него – величайший мыслитель. Для Сунь-цзы каждое явление несет в себе нечто «иное» и потому обманчиво. Зная инакобытность всего сущего, китайский мудрец «знает мир, не выходя из дома» (Лао-цзы). Война для Сунь-цзы требует не упорства, а чуткости сознания, его открытости не просто миру, а бездне творческих метаморфоз, в чем и заключается тайное ведение, некое сверхзнание, мудрого стратега – ведение отсутствующего, а потому предстающее незнанием.

Клаузевиц и его современники не придавали значения шпионажу и не верили в возможность внезапного сокрушительного удара, решающего судьбу кампании. Они не видели смысла в кропотливом подспудном наращивании стратегического преимущества, а слова Сунь-цзы о том, что секрет успеха в войне – в «скрытом следовании противнику» были бы им просто непонятны. Зато они очень даже понятны людям современной информационной цивилизации с ее сверхскоростями и приматом виртуальной реальности, в которой исчезают воюющие стороны как физическая данность.

Не будем сейчас вдаваться в несколько схоластический вопрос о том, изменилась ли природа войны или эта природа просто проявилась с большей полнотой. Но ограниченность классических военных теорий Запада сегодня действительно уже очевидна. Субстантивизм Клаузевица плохо согласуется с предметом войны как вездесущей изменчивости, что заставляет прусского теоретика в какой-то степени мистифицировать войну, считать ее природой непроницаемый туман и непредсказуемое трение в военных действиях, уповать на случай и личный героизм участников войны.

Стратегия Сунь-цзы не знает этих внутренних неувязок стратегических систем Запада – очевидно, потому, что ее метод полностью соответствует ее предмету. Оттого же ей свойственны безукоризненная последовательность и трезвость суждений, отсутствие пафоса и эстетизма в глубине своем не чуждых малодушию. Сунь-цзы даже настаивает на предсказуемости места и времени, а следовательно, и исхода сражения, с чем никогда не согласился бы Клаузевиц. Однако эта претензия Сунь-цзы становится теоретически оправданной и практически эффективной в свете теории сложных нелинейных систем, которые позволяют преодолеть гипноз количественной статистики и работать с вероятностными моделями реальности.[515] Сунь-цзы, по меткому замечанию современного автора, являет тип «дифференциального стратега»,[516] работающего, как было показано выше, с временностью как бесконечно саморазличающейся реальностью. Сердцевина его стратегии – это «попадание во время», мгновение метаморфозы.

Но если «объективная истина» переместилась на экраны мониторов и все решает эффективность коммуникации, это означает, что ключ к успеху и сама правда мира теперь сокрыты в сознании человека. Понимание истины как прагматики коммуникации нельзя больше считать нигилизмом, подрывающим общественные устои. Сегодня, когда война приобрела лицо – точнее, надела маску – анонимного и бессмысленного терроризма, а военная служба превратилась в рутинное боевое дежурство, наподобие рабочей смены на фабрике, и воюющие стороны часто даже не видят друг друга и не знают последствий своих действий, воинское искусство более чем когда бы то ни было, нуждается в нравственном оправдании. С небывалой ясностью обнажился подлинный смысл победы: последняя есть, прежде всего, моральная и идеологическая сила, которую признают побежденные. Именно такой взгляд на природу окончательной победы присущ китайской стратегии. Боевые действия в таком случае оказываются вынужденным и вторичным средством восстановления морального порядка. Между войной и моралью в китайской традиционной стратегии, подчеркнем еще раз, существует прочная преемственность.

Надо сказать, что подобный взгляд на войну в большей степени связывает нынешнее человечество с его прошлым. Ведь на протяжении тысячелетий воинская доблесть была спутницей духовного подвижничества. Нужно вспомнить, что война для каждого ее участника и всего народа, вовлеченного в нее, есть «духовное испытание» и «духовный суд» (выражение Ивана Ильина); что одной из первых обязанностей духовных лиц повсюду было ратоборство духа; что Христос «принес меч» в этот мир; что ислам являет собой не что иное, как мистическую общину воинов и что, наконец, даже послушники миролюбивого Будды (по крайней мере, на Дальнем Востоке) прославились как мастера воинского дела. И, отставляя в сторону исторические факты, разве истинная, исключающая месть победа над противником не дается тому, кто сумел победить самого себя?

На Востоке хорошо сознавали, что в основе военного успеха лежит именно человеческий фактор – несгибаемая стойкость и вместе с тем необыкновенная чуткость и бдение духа, что истинная победа достигается тогда, когда побежденные прощают победителей.

Конечно, и в Европе понимали значение духовного воспитания для военной победы. Тем не менее главную ставку европейская военная мысль – следуя в этом, несомненно, общей ориентации западного мышления – сделала на совершенствование технических средств войны; вопросы же воинской морали в конце концов были вытеснены скорее в область пропагандистской риторики. И не случайно. Сам акцент на стойкости духа, силе воли солдата, столь характерный для военного обучения на Западе, при ближайшем рассмотрении оказывается одним из проявлений технократической природы западной цивилизации. Субъективная воля – это только инструмент ума, и она принадлежит сознанию, расколотому на безжизненный рассудок и разрушительную страсть. Оглядывая то же сцепление в обратном порядке, нужно признать, что ставка на технические средства неизбежно приводит к характерному для европейской философии отождествлению сознания с личной волей, которая способна каким-то образом отвлечься от полноты жизненного опыта и самовластно установить законы для жизни.

В этом пункте мы внезапно открываем на первый взгляд парадоксальную связь войны с либеральной идеологией. Еще в 1914 году В. Эрн доказывал, что из апологета разумной воли и либерального права, вроде Канта, с неизбежностью выходит военный промышленник Крупп. Но для буржуазии война – это только средство наживы, доходный бизнес, поэтому война остается для буржуазного сознания неразрешимой загадкой, а ее природа, ее глубинная связь с внутренним насилием либерального человека, сводящего себя к обособленному, но пустому субъекту, становится предметом мистификаций (см. отношение к войне в оплоте мирового либерализма – США). И чем более неразрешимой оказывается проблема войны для либерального идеолога, тем больше в нем лицемерия, показного сожаления о жертвах войны, тем меньше в его идеалах и ценностях действительного понимания – понимания как чувствования – богатства и глубины жизни, тем меньше в нем настоящей заботы о поддержании и развитии жизни. А между тем даже война при умном отношении к ней способна служить созидательным целям. Как замечали старые китайские моралисты, хотя медицина призвана дарить людям жизнь, плохой врач губит людей; а хотя военное дело связано с убийством, хороший полководец спасает жизни людей. Европейские классики военной стратегии видели в войне апофеоз разрушения, смертельное противоборство двух военных машин. Цель войны, заявляет Клаузевиц, уничтожение враждебного государства. Эта цель может быть результатом войны, но не может быть настоящей победой. Европейским генералам не хватает мягкой мудрости китайского стратега, желающего оставить в целости побежденное царство. Им не хватает даже элементарной прозорливости: когда воин-зверь повергнет всех врагов и покорит весь мир, кто будет его самым лютым врагом? Не он ли сам? Истребление жизни неумолимо ведет к самоистреблению. И потому не столь удивительно встретить в европейской культуре проповедь фальшиво-сладостной красоты смерти или какого-то слепого неистовства чувств, пьянящей помраченности сознания, рожденных безумием современной войны. Самый известный пример – раннее творчество Эрнста Юнгера, а в русской литературе – «Красный смех» Леонида Андреева. Такое душевное исступление, как ни странно, есть оборотная сторона иссушающего сердце рационализма и, в сущности, неотделимо от европейского обожествления техники. Но если для буржуазных милитаристов загадочна война, то для милитаристов bona fi de среди поклонников ницшеанской «воли к власти» неразрешимой загадкой является мир, способность людей жить в согласии друг с другом. Правда, у идеологов «консервативной революции» в Германии 20-х годов ХХ в. завершенность технического проекта (читай: воли к власти) соответствует такой внутренней полноте практики, которая не требует внешнего насилия. «Сила тяжести тотального характера работы сделает избыточным применение боевых средств», – писал Э. Юнгер.[517] Тем не менее, утопия тотальности, во-первых, не отменяет внутреннего насилия самовозрастающей воли и, во-вторых, не устанавливает с необходимостью единение внутренней воли и внешнего мира – почему полнота практики («работа», по Юнгеру) должна воплощаться в прусском офицерском корпусе и не может породить, скажем, американский Голливуд, где насилие выведено вовне и сделано предметом эстетического созерцания, в то время как внутренняя субъективность подчиняется либеральным ценностям? Бесчеловечная военная стратегия либеральнейшей Америки подтверждает реальность подобного раскола мира при его тотальной технизации.

Но так уж устроена жизнь, что нынешняя техника войны, угрожающая погубить уже все человечество, как никогда прежде, требует от человека высоких духовных качеств. Современный военачальник просто не имеет права ошибаться – слишком высока цена ошибки. Но ошибок не делает только свободный человек, а свободным человека делает правда. И искать правду можно только в самом себе. Замкнулся провиденциальный круг: средства порабощения человека вынуждают его искать свою свободу. Китайская традиция стратегии может предложить немало для этого поиска как раз потому, что она не ограничивалась рамками сухой военной теории, но была в действительности выражением глубочайшей, пронизывающей всю китайскую культуру жизненной ориентации именно на сосуществование людей, на жизнь в мире с миром. Более того, только в Китае в занятии боевыми искусствами научились со временем видеть едва ли не самый эффективный и всесторонний способ духовного совершенствования. Только китайские учителя вместо плоского пацифизма и бездумной воинственности научились использовать необыкновенную обостренность сознания, внушаемую смертельной схваткой, как могучий импульс для достижения предельной ясности и сосредоточения духа – истинной цели любого духовного делания.

Китайский стратег избегает открытого противоборства не потому, что считает войну грязным делом, но прежде всего потому, что всякая конфронтация непродуктивна, разрушительна для обеих сторон. В драке на самом деле не бывает, не может быть победителя. Как гласит старинная китайская поговорка, «когда дерутся два тигра, воронью и шакалам будет много поживы». Китайский стратег выигрывает войну мирными средствами или, во всяком случае, одерживает победу без видимых усилий, легко и непринужденно – настолько легко, что победы никогда не считались поводом для помпезных чествований. (Примечательно, что в Китае не сложилось эпоса, повествующего о подвигах героев, а генералы всегда пользовались меньшим уважением, чем гражданские чиновники.)

Китайский стратег побеждает потому, что умеет уступать.

Какие тайны ума и души скрываются в этом равнодушии к внешнему успеху в поединке? Отчего вообще умение уступить помогает одержать верх в конфликте? Ответ лежит на поверхности: только сжатая пружина может больно ударить. И даже нет необходимости высчитывать подходящий момент для удара – обстоятельства сами дадут пружине вырваться тогда, когда это окажется неизбежным. В принципах китайской стратегии, какими бы парадоксальными ни казались они на первый взгляд, нет никаких натяжек, никакой игры ума. Совсем наоборот: в истории человечества трудно найти мыслителей более трезвых и даже наивных в своем здравомыслии, нежели классики китайской стратегии. Они учат действовать по необходимости и в высшей степени естественно. Но устранить произвол способен лишь тот, кто долго и кропотливо работал со своим сознанием. Подлинный вопрос китайской «науки побеждать» – не в том, как достичь победы, а в том, кто ее достоин.

Итак, китайская стратегия соединяла в себе разные, на первый взгляд несовместимые идеи и ценности. В ней был элемент этический и духовный, ибо она требовала от стратега длительного и упорного личного совершенствования; был элемент метафизический, ибо успех, согласно ее канонам, приходит к тому, кто умеет претворить в своей жизни вселенский путь вещей; был, наконец, элемент здорового прагматизма, ведь эта стратегия была нацелена на достижение практического результата. Превыше всего в ней был элемент какой-то парадоксальной мудрости, таинства без мистицизма, которое учит понимать, что только тот, кто умеет быть мягким и уступчивым, способен быть воистину жестким и непреклонным.

Таковы основные положения китайской стратегии. Они выражены в как будто простых и непритязательных, как шеренги марширующего войска, формулах. Но в них есть своя прихотливая глубина, своя тонкость. Мудрость – это полнота знания подробностей жизни, в которой внезапно открывается некое внутреннее, непостижимое для постороннего взора понимание. Накопление знания само по себе было бы великим несчастьем для человечества, если бы оно не обещало качественного прорыва в нашем видении мира. Но расширение знания требует возрастания духа. С этой точки зрения традиция китайской стратегии может оказаться очень полезной для современного мира. Вопрос в том, сможет ли современный человек быть достойным ее заветов.

В оформлении книги использованы:

фрагменты росписи гробницы Ли Синя, мавзолей Цяньлин, провинция Шэньси (династия Тан)

эстампажи с черепичных завершений, г. Лоян (эпоха династий Тан и Хань)

эстампажи с рельефов гробниц династии Хань, г. Лоян

Военный канон Китая, традиционно именуемый «Законы войны от Сунь-цзы» (Сунь-цзы бинфа), давно уже признан одним из лучших трактатов по военной стратегии в истории человечества. Но это не просто трактат о ведении вой ны. Глубокий, безупречно последовательный и на редкость целостный подход его автора к проблемам стратегии и человеческой коммуникации делает эту книгу настоящим учебником успеха во всех делах. Так нынче и понимают сочинение Сунь-цзы во всем мире.

В этой книге содержится, по сути, новый перевод древнего китайского канона, в полной мере учитывающий и новейшие достижения текстологической критики, и недавно найденный список канона, относящийся ко 2 в. до н. э. Перевод подкреплен подробными примечаниями и важнейшими комментариями китайских знатоков стратегии. Читатель найдет в книге и оригинальное исследование древнекитайской теории стратегии. Кроме того, здесь помещен перевод трактата древнего стратега Сунь Биня – наследника военной мудрости Сунь-цзы. Трактат Сунь Биня был утерян еще в древности и лишь недавно стал известен публике благодаря находкам китайских археологов. Публикуемый здесь перевод также учитывает новейшие исследования его текста и публикуется в новой редакции.

Данная работа, соответствуя самым высоким научным стандартам, будет полезна для специалистов в области стратегических исследований, менеджмента, образования, истории культуры и широкого круга читателей, интересующихся Востоком и секретами жизненного успеха.

Примечания

1

См. Чжан Вэньжу. Сунь У, Сунь Бинь, чжунхуа вэньхуа (Сунь У, Сунь Бинь, китайская культура). Чжэнчжоу, 1997, с. 65.

2

Впрочем, полководец Ли Вэй-гун (VII в.) считал возможным использовать магию и гадание для того, чтобы «сделать воинов алчными и глупыми» – так ими легче командовать. История Китая знает немало случаев применения обманных приемов такого рода в целях поднятия духа войск – практическая выгода прежде всего!

3

Подробнее см. мою статью «Язык сердца: афоризм в китайской традиции» в книге «Афоризмы старого Китая». Сост. В. В. Малявин. М., 1988.

4

В боевых искусствах Китая эти три уровня противоборства соотносятся с духовным воздействием (нефиксируемым сознанием), воздействием посредством психосоматической силы ци (внушающим панический страх) и собственно физическим воздействием, которое сопровождается нанесением противнику ран и увечий.

5

Цзе Сюань, Бинцзин бай-пянь. Наньнин, 1996, с. 41.

6

Ж. Делёз. Различие и повторение. СПб, 1998, С. 93.

7

Подробнее об этом см. В. В. Малявин. Чжуан-цзы. М., 1985, С. 101–103; В. В. Малявин. Сумерки Дао. М., 2001, С. 283 и сл. Интересно, что в древних военных трактатах указанные термины имеют еще чисто эмпирический смысл: фэнь обозначает разделение войска на части, цзянь – разрывы в обороне, «пустота» – слабое место в позиции. Впрочем, в трактате Сунь Биня есть случай употребления понятия «различения» в отмеченном выше «метафизическом» смысле.

8

Чжунхуа бин шу баоку. Т. 2. Пекин, 1999, С. 1158, 1161, 1176.

9

Уже в позднее Средневековье живописец Шэнь Чжоу утверждал, что воля питается знанием «различия между вещами и откликом на воздействие вещей». Подробнее см. В. В. Малявин. Сумерки Дао. Культура Китая на пороге Нового времени. М., 2001. С.298–299.

10

Цан-цзы. – Даоцзан цзин-хуа, Т.5. Чанчунь, 2003, с. 251–252.

11

Цит. по: Шу Даган, Сунь-цзы ды чжихуэй, с. 95. Как все основные понятия китайской стратегии, выражение «Единое Сердце» имеет свой коррелят в предметной практике: «единение сердец».

12

M. Henry, Philosophy and Phenomenology of the Body. The Hague, 1975, P. 97.

13

F. Jullien, Fonder la morale. P., Grasset, 1995. P. 161.

14

Современные исследователи почти единодушно указывают на родство взглядов Сунь-цзы и древнего даосизма. Особую позицию занимает Ню Сяньчжун, который полагает, что стратегическая концепция Сунь-цзы ближе всего к конфуцианству и «не имеет никакой связи» с Лао-цзы. Аргументы Ню Сянь-чжуна, впрочем, совершенно неубедительны. Лао-цзы, утверждает он, учил о первичности «незнания» и «не-сущего», а у Сунь-цзы «не-сущее» и «сущее», «пустота» и «наполненность» равноценны, истинное же знание для него имеет характер предвидения (см. Ню Сяньчжун, Сунь-цзы саньлунь. С. 192). Между тем Сунь-цзы тоже отдавал предпочтение «не-форме» перед «формой», а Лао-цзы, как мы помним, учил «развязывать узлы прежде, чем они завяжутся». Акцент на неразличении действительного и иллюзорного тоже свойствен обоим мыслителям, хотя со временем он стал общим достоянием китайской традиции.

15

В круге западной монотеистической религии речь идет, по удачному выражению О. И. Генисаретского, о «соответствии помышления человека и промышления Божьего». В терминах даосской традиции этот путь от индивидуального «я» к глубинной самости личности описывается в категориях «возвращения к подлинности в жизни» или проявления своего «подлинного образа» (в сущности, безобразного), или «изначального облика», который существует «прежде нашего появления».

16

Определение символической реальности у Ж. Делёза. См: Ж. Делёз. Указ. соч. С. 113.

17

К. Клаузевиц. О войне. М.: Логос, 2000. С. 50.

18

См. специальное исследование Ф. Жюльена об этой категории китайской мысли и культуры: F. Jullien. La propension des choses. Pour une histoire de l’effi cacité en Chine. P., Seuil, 1992. Это выражение употребляется здесь примерно в том смысле, каким оно наделено в строке Пушкина: «И вот мы силою вещей вдруг очутилися в Париже…»

19

Го Хуажо. Сунь-цзы бинфа шичжу («Военные законы Сунь-цзы» с толкованиями и комментарием. Шанхай: Гуцзи, 1984. С. 120.)

20

Характерную ошибку совершает американский синолог Р. Эймс, когда выделяет «три измерения» понятия ши: 1) обстоятельства; 2) «физическую диспозицию»; 3) «занятие выгодной позиции». (R. T. Ames. The Art of Rulership. Albany: SUNY, 1994. P. 68). Указанные факторы являются не более чем условиями действия ши, но последнее имеет совсем иную природу. Сам Сунь-цзы сравнивает ее с неотразимой силой низвергающейся массы воды или лавины катящихся по склону камней.

21

Разумеется, там, где действие неотличимо от неделания и его можно «отыграть назад», бытие не может не быть игрой. Китайцы всякое занятие называют забавой, игрой (вань).

22

Подробнее см. В. В. Малявин. Сумерки Дао. М., 2001. С. 113 и след.

23

Единство «древности» и «подлинности» бытия наглядно засвидетельствовано в названии первой главы медицинского канона Китая «Нэй цзин».

24

Цзе Сюань, указ. соч. С. 4.

25

Тундянь, цз. 161

26

На тезисе о «женственной» природе полководца и вообще войны в китайской традиционной стратегии особенно настаивает Ж. Леви (Sun Tzu, L’art de la guerre. Traduit par J. Levi. P., Hachette, 2000. P. 20).

27

Новейший пример такого рода – противопоставление коммуникации и стратегии, всегда нацеленной на индивидуальный успех, в философии «коммуникативной этики» Ю. Хабермаса (см. J. Habermas. Moral Consciousness and Communication. Cambridge, Mass. The MIT Press. 1990).

28

Подробнее о комментаторской традиции, относящейся к данному пассажу, см. «Чжуан-цзы». Пер. B. В. Малявина. М. (2001. C. 341 и след.).

29

См., например: эссе Умберто Эко «Осмысляя войну» в его книге «Пять эссе на темы этики». (СПб., 2000).

30

В древних списках «Сунь-цзы» в названии главы фигурирует только одно слово: «планы», «расчеты», «стратагемы» (цзи). Эпитет «первоначальные» появляется только в эпоху Средневековья, чему возможной причиной была потребность – сознательная или бессознательная – в уточнении смысла этого весьма многозначного понятия. Происхождение названия данной главы отчасти поясняет фраза из древнего трактата «Гуань-цзы»: «В планах необходимо прежде определиться в своем государстве, а потом посылать войско за его границы». Это добавление согласуется также с популярной поговоркой: «Сначала составляешь планы, потом воюешь». Отметим, что нумерация глав трактата появляется со списка, содержащего комментарии Цао Цао.

31

Фигурирующий в оригинале знак бин, переводимый здесь словом «война», может обозначать и военные действия, и войско, и вооружение, и военную силу государства.

32

«Великим делом» государства военные походы, наряду с принесением жертв предкам, названы в древней летописи «Цзо чжуань».

33

В ханьском списке «Сунь-цзы» здесь стоит субстантивная частица «е», обычно указывающая окончание предложения. Такое членение фразы кажется более логичным, и именно ей следует настоящий перевод.

34

В оригинале употреблен знак «земля», «место» (ди), т. е. «территория (на которой решается вопрос) смерти и жизни. В новейших английских переводов говорится о «поле жизни и смерти» (Р. Эймс, В. Мэйр), у Т. Клири – «основание», «почва» (ground), у С. Гриффита – «область» (province). По мнению Хэ Синя, знак «земля» здесь имеет значение «определение истины». Ню Сяньчжун обращает внимание на связь понятия «места» с дао как единством судьбы воинов, их готовности вместе жить или умереть.

35

В ханьском списке и некоторых других древних версиях здесь отсутствует слово «обстоятельства». Как предполагает Ван Чжэнсян, оно перешло в основной текст из комментариев к данной фразе.

36

В издании «Сунь-цзы с десятью комментариями» здесь добавлен знак и, который можно перевести как «благодаря чему». Ж.-Ж. Амио толкует знак дао как «учение», «руководство» и соответственно переводит: «Учение порождает единство помыслов; оно внушает нам одинаковый способ жить и умирать…». Французские переводчики В. Нике-Кабестан и Ж. Леви переводят понятие Пути (дао) в этой фразе словом «добродетель» (vertu), причем Ж. Леви ссылается на трактовку этого понятия у Монтескье как «моральной силы, данной народу в его нравах и учреждениях». В переводе С. Гриффита говорится о «моральном влиянии». Тем не менее отождествление дао с «добродетелью» и «моральным влиянием» неоправданно персонализирует это понятие. Р. Эймс и В. Мэйр говорят просто о «пути», причем Р. Эймс необоснованно придает этому пассажу авторитарную тональность: «Путь – это то, что приводит мысли людей к единству с их вышестоящими. Поэтому можешь послать их на смерть или даровать им жизнь, и они все сделают правильно».

37

В ханьском списке и некоторых цитатах, сохранившихся в других источниках, в этой фразе отсутствует знак «и», придающий построению фразы оттенок причинности: «и благодаря этому может…». Это слово, добавленное, несомненно, позднее, делает текст более близким нормам современного языка.

38

Перевод основан на ханьском списке. В традиционной версии здесь сказано: «(никто) не страшится смертельной опасности» или просто «никто не ведает страха». По мнению ряда современных китайских публикаторов знак «обманывать», «лукавить» был заменен здесь на сходно звучащие знаки «страшиться опасности». Традиционная версия кажется несколько многословной. Впрочем, и в ханьском списке здесь дважды повторяется слово «народ».

39

В оригинале инь и ян. Имеются в виду соотношения двух этих космических сил, представленные в календаре, астрологических выкладках, гаданиях и проч. В древности существовала даже особая наука военной прогностики, так называемое «военное инь-ян». Некоторые средневековые комментаторы отождествляют действие инь-ян с теорией Восьми триграмм и Пяти стихий. Текст «Сунь-цзы» не дает оснований для подобной трактовки. Тем не менее значение понятия «неба», без сомнения, гораздо шире слов «погода» или даже «климат», фигурирующих в некоторых современных переводах.

40

Комментаторская традиция видит здесь указание на смену времен года.

41

Фраза, взятая в скобки, присутствует только в списке «Сунь-цзы» ханьской эпохи. По мнению Ван Чжэнсяна, знак «противиться» следует заменить взаимозаменяемым с ним в древности знаком «идти навстречу». В результате данная фраза читается так: «Кто этому следует и соответствует, тот в войне побеждает». Прочтение Ван Чжэн-сяна кажется более логичным, но оппозиция «следовать – противиться» широко распространена в китайской литературе и тоже может быть принята.

42

Слова «места высокие и низкие» имеются только в Иньцюэшаньском списке.

43

В ханьском списке «Сунь-цзы» данная фраза записана следующим образом: «Земля – это высоты или низины, просторы или теснины, расстояния далекие или близкие, местность пересеченная или плоская, проходы широкие или узкие, позиции гибельные или спасительные».

44

В оригинале употреблено сочетание знаков гуань дао, что можно перевести как «путь управления». Напомним, что понятие «пути» у Сунь-цзы относится, прежде всего, к моральному состоянию войска.

45

Древние комментаторы этого пассажа полагали, что начальный знак цзян в обеих фразах имеет свое обычное значение «полководец», и он относится к правителю У, который сам выступал в роли главнокомандующего. Ван Си первым приписал этому слову значение «осуществлять» и получил другое прочтение: «Осуществивший мои слова…» Чжан Юй предложил трактовать его как служебное слово, обозначающее условную конструкцию и будущее время. Согласно его предложению, данную фразу следовало бы читать так: «Если примут мои законы… я останусь, а если не примут… я уйду». Большинство современных исследователей принимают точку зрения Чжан Юя. Она же отражена в новейших переводах Р. Эймса и В. Мэйра. Впрочем, различие между двумя прочтениями несущественно, и большинство комментаторов допускает обоснованность обоих. Лю Инь без видимых оснований высказывает мнение о том, что в данной фразе первый из упоминаемых полководцев обозначает главнокомандующего войском, а второй – подчиненного ему старшего военачальника.

46

Словами «держать под контролем соотношение сил» передано одно-единственное китайское слово «контролировать», «властвовать» (цюань). Власть или даже, лучше сказать, господство всегда рассматривалась в Китае в контексте умения «держать в равновесии», соразмерять различные силы. Такое господство предполагает и гибкость позиции, и тонкое понимание ситуации. Р. Эймс попытался в своем переводе передать семантические особенности оригинального понятия: «Извлекать все возможное из благоприятных условий и управлять чашами весов в свою пользу».

47

В китайском тексте термин дао всегда предполагает моральную оправданность и наличие определенных принципов действия. Мы были бы не так уж далеки от истины, если бы перевели эту знаменитую сентенцию так: «Война – это правда обмана». Р. Эймс говорит «искусство обмана». Т. Клири сбивается на обыденную речь: «Военные действия предполагают обман».

48

Эта и последующие две фразы (всего 12 знаков) отсутствует в опубликованном Иньцюэшаньском тексте. В тексте из собрания военных канонов здесь, напротив, к традиционному списку добавлены две фразы: «если у него вдоволь провианта, сделай так, чтобы он голодал; если он в покое, заставь его передвигаться».

49

Как явствует из приводимых здесь толкований, некоторые комментаторы понимают последнюю фразу как рекомендацию держать в тайне план действий. Из современных ученых этой точки зрения придерживается Шу Даган. В таком случае данное предложение следует перевести так: «наперед ничего разглашать не нужно». Эту версию принимают, в частности, Т. Клири и В. Мэйр. У Р. Эймса – «условия победы не могут быть определены заранее» (settled in advance). Ж. Леви без должных оснований толкует глагол «преподать» как «учиться».

50

В оригинале буквально сказано: «Не начав войну, выстраивает план победы в храме предков». В древнем Китае, как уже отмечалось, было принято объявлять о начале военного похода в храме предков государя. Там же, перед лицом предков, составлялся план ведения войны. Как указывает У Жэньцзе, выражение «выстраивать план в храме предков» можно считать самой древней в Китае формулировкой понятия военной стратегии.

51

В энциклопедии «Тайпин юйлань» данная фраза дается в несколько иной версии: «Тот, кто тщательно рассчитывает, побеждает того, кто рассчитывает небрежно». Ли Лин полагает, что ханьский список выглядит так же и считает его аутентичным. В целом ряде списков отсутствует знак, соответствующий в переводе глаголу «выстраивать» (букв. «располагать»», «обладать»). Данный перевод следует трактовке Л. Джайлса, а также Вэй Жулиня и некоторых других китайских толкователей. Ряд переводчиков (Н. И. Конрад, Р. Сойер, Т. Клири, Ж. Леви) понимают эту фразу иначе: «Побеждает тот, кто имеет больше факторов в свою пользу». Д. Лау даже высказывает предположение, что подсчет факторов велся с помощью стеблей тысячелистника, использовавшихся для гадания в храме предков. Данная трактовка плохо согласуется с духом военной стратегии Сунь-цзы, где главная роль отводится именно искусству полководца. Она также не учитывает столь важного у Сунь-цзы требования как можно тщательнее анализировать обстановку. Между тем версия данной фразы в энциклопедии «Тайпин юйлань» свидетельствует в пользу принятого здесь толкования. Она также делает понятной заключительную фразу этого пассажа: тот, кто не способен определить ни одного фактора, обречен на поражение. Отсюда популярная поговорка, зафиксированная в эпоху Тан: «Делающий подробные расчеты победит того, кто делает расчеты небрежно. А тот, кто делает небрежные расчеты, победит того, кто расчетов вообще не делает».

52

Большинство современных комментаторов отождествляют знак цзянь («видеть») со сходным по начертанию знаком сянь («проявляться»).

53

Название главы обычно переводят как «Ведение войны» (в английских переводах: «Doing Battle», „Waging War“). Однако слово цзо, как подчеркивают почти все современные толкователи, что явствует из содержания главы, употреблено здесь в значении «начинать», весьма частом в древних текстах. Ван Чжэнсян считает, что данная глава ошибочно поставлена позднейшими компиляторами на второе место и ей следует быть пятой по счету. Серьезных текстологических оснований для такого изменения нет. В содержательном же отношении речь в этой главе идет о военных действиях в самом широком смысле слова, так что ее второе место в общем списке глав вполне оправданно.

54

Имеются в виду колесницы, запряженные четверками лошадей и экипажем из возницы и двух воинов.

55

Термин гэ чэ в древних источниках обозначает разновидность боевой колесницы, однако комментаторы, начиная с Цао Цао, единодушно утверждают, что здесь имеются в виду грузовые подводы.

56

В оригинале говорится буквально о «быстрых колесницах» и «колесницах, обитых кожей». Последние, согласно единодушному мнению комментаторов, использовались в целях обороны или поддержки передовых частей. Р. Сойер называет их «защищенные кожей колесницы поддержки», С. Гриффит и Р. Эймс – «колесницы, запряженные четверкой лошадей и обитые кожей», переводчики «группы Денма» – «колесницы, покрытые кожей», Ж. Леви – «колесницы с защитой из кожи». В переводах Л. Джайлса, В. Мэйра и Н. И. Конрада значатся «легкие» и «тяжелые» колесницы. Согласно расчетам Лю Иня, в эпоху Сунь-цзы сто тысяч пехотинцев действительно соответствовали численности войска, сопровождавшего две тысячи колесниц.

57

Ли – китайская мера длины равная приблизительно 330 м.

58

В некоторых списках здесь фигурирует фраза, встречающаяся в начале гл. 13: «И при дворе, и в провинции все изнывают от тягот. По семьсот тысяч семей отрываются от их дел». По мнению Ван Сянчжэна, данная фраза относится к этому месту.

59

Перевод следует тексту ханьского списка. Ему близка версия в «Тайпин юйлань», где вообще отсутствует слово «победа». В традиционном тексте в первой части фразы добавлена субстантивирующая частица е, отчего фраза приобретает иной смысл – «На войне дело в победе…». Ряд комментаторов предложил добавить здесь знак «ценить» (гуй), так что общепринятой перевод этой фразы гласит: «на войне ценна победа». Ню Чжунсян считает это прочтение плодом искажения первоначального текста. Ян Бинъань полагает, что вместо слова «победа» нужно читать «стремительность», т. е. «военную кампанию нужно провести быстро». Соответственно, фигурирующую внизу фразу «на войне ценна победа» следует читать: «на войне ценна стремительность». Сохранилась и фраза древнего комментатора «Сунь-цзы» Шэнь Ю: «ценить победу – значит ценить стремительность». Среди западных переводчиков В. Мэйр в примечаниях, а Р. Эймс непосредственно в тексте перевода указывают, что речь идет о быстром достижении победы. Но здесь как раз тот самый случай, когда подразумеваемый смысл не обязательно выражать в тексте. Тем более что это положение разъясняется в следующем предложении, а в конце главы прямо говорится о том, что «на войне ценна победа», так что эта мысль повторяется дважды. Конструкция этой и следующей фразы и особенно ханьский список «Сунь-цзы», где некоторые иероглифы записаны другими, но сходными по смыслу знаками, допускает и иное чтение: «Когда в военных действиях победа достигается спустя долгое время…» Ряд старых комментаторов его допускают.

60

В тексте говорится о чжухоу – собирательное название знатного сословия, владельцев наследственных уделов, составлявших правящий класс до эпохи Борющихся Царств.

61

Не следует забывать, что «неискусность» (чжо) в китайской традиции, особенно в даосской философии, вполне обоснованно считалась свойством как раз высшего мастерства. Такая «неискусность» выступала воплощением абсолютной творческой свободы, достигаемой лишь посредством долгого духовного совершенствования. Надо заметить, что английские переводчики без должного основания придают этой фразе более изощренный смысл: «на войне бывает ошибочная стремительность, но не бывает продолжительных правильных действий» (С. Гриффит, сходный вариант предлагает Р. Эймс); «даже тупой командир стремится к быстрой победе, но не бывает, чтобы умный полководец стремился к затяжным действиям» (В. Мэйр); «бывает бестолковая стремительность, но не бывает толковой медлительности» (группа Денма).

62

В энциклопедии «Тайпин юйлань» иероглиф цяо (искусный) заменен – вероятно, по ошибке – сходным по начертанию знаком гун («деятельный», «работящий»).

63

В ханьском списке употреблен сходный по написанию знак «торговое место», «город». По мнению Ли Лина имеется в виду рынок, который в древности часто возникал там, где стояло многочисленное войско. Ван Чжэнсян тоже считает правильной именно ханьскую версию.

64

Срединная равнина – древнее название равнины Хуанхэ, центральной области древнекитайской цивилизации. Здесь это выражение означает «в пределах государства».

65

В ханьском списке сказано: «шести частей своего богатства».

66

В оригинале говорится о сосуде, который в древнем царстве Ци служил «малой мерой» для измерения объемов зерна.

67

В оригинале буквально «кормить» (ян). Р. Сойер дополняя смысл оригинала, видит здесь рекомендацию «воспитывать воинов для их использования». В ханьском списке «Сунь-цзы» употреблен знак «вместе», что можно понять как «использует пленных вместе со своими воинами» или «относится к пленным как к собственным воинам».

68

В оригинале «продолжительность», «долгие действия», что принимается почти всеми западными переводчиками. У Т. Клири – «настойчивость» (persistance).

69

Здесь имеется в виду божество Сымин (букв. «Управитель судеб»), которое в религии древних китайцев определяло жизнь и смерть людей.

70

Здесь и ниже словом «стратегия» переводится термин моу («хитрый замысел», «план действий»), который фигурирует и в современном китайском понятии стратегии – моу люэ. Такой перевод предлагает Н. И. Конрад. С. Гриффит тоже переводит данный заголовок как «Наступательная стратегия» (Offensive Strategy). У Р. Эймса, Р. Сойера и В. Мэйра – «Планирование атаки». Вариант Т. Клири очень неточен: «Планирование осады». Ряд французских ученых, А. Жокс, Ф. Жюльен, Ж. Леви, обращая внимание на первое слово заголовка («тайный замысел», «интрига»), толкуют заголовок главы как «Противодействия планам противника» (перевод Ж. Леви гласит: «Combattre i’ennemi dans ces plans»). В том же ключе, но несколько неуклюже трактует заголовок Б. Виногродский: «Удары по замыслам». Современное понятие «военная стратегия» (чжань люэ) впервые зафиксировано в сочинении III в.

71

В энциклопедиях «Тун дянь» и «Тайпин юйлань» эта фраза отсутствует.

72

В тексте перечислены существовавшие в древнем Китае войсковые подразделения (они упоминаются, в частности, в памятнике Чжоу ли – «Установления Чжоу»), которые, согласно китайским комментаторам, насчитывали соответственно 1000, 500, 100 и 5 человек.

73

В ханьском списке сказано просто: «не лучшее».

74

В. Мэйр толкует понятие «целости» (цюань) в смысле «всеобъемлющей» стратегии: «обладая всеобъемлющей стратегией, он соперничает перед лицом всего мира». С лексической точки зрения такое толкование кажется крайне натянутым. Удачнее, хотя и несколько громоздок, перевод Р. Эймса: «Он должен применять принцип сохранения себя в целости, чтобы соперничать в мире». Но старый перевод С. Гриффита остается наиболее предпочтительным: «Его цель должна быть взять Поднебесный мир целым».

75

Старые китайские комментаторы (в частности, Цао Цао, Ду Ю, Ду Му и др.) полагают, что при соотношении сил 2:1 речь идет о разделении собственного войска. Еще Цао Цао утверждал, что одна часть войска должна нанести фронтальный удар, а другая часть – фланговый. С грамматической же точки зрения, как отметил еще С. Гриффит, есть больше оснований говорить о разделении войска противника. Этой трактовке следует большинство современных западных переводчиков и китайских толкователей.

76

Обычный перевод этой фразы «вступи с ним в сражение» кажется недостаточно конкретным. По мнению Ли Лина слово «сражение» (чжань) в данном случае означает, что войска (точнее, боевые колесницы) вступают в сражение в должном построении и способны выполнять разнообразные маневры, т. е. речь идет о том, чтобы «должным образом вступить в сражение».

77

В оригинале противопоставляются два качества полководца: способность «охватывать», «окружать со всех сторон» (чжоу), что делает полководца «опорой» государства, и наличие «прорех», «брешей» (си). Согласно преобладающему в комментаторской традиции мнению, в этом пассаже главнокомандующий уподобляется защитным панелям на боевой колеснице. Ср. Перевод Р. Эймса: «Командующий – боковое укрытие на колеснице государства». В. Мэйр говорит просто о «прочном укрытии», Р. Сойер – о «прочной опоре государства». Н. И. Конрад предлагает менее убедительное толкование: «Полководец для государства – все равно что крепление у повозки: если это крепление пригнано плотно, государство непременно бывает сильным; если крепление разошлось, государство непременно бывает слабым».

78

В оригинале употреблен уже встречавшийся выше термин цюань, который, строго говоря, обозначает умение учитывать изменяющееся соотношение сил на войне.

79

В энциклопедии «Тайпин юйлань» отсутствует слово «устремления» (в переводе Н. И. Конрада – «желания»), и фраза читается следующим образом: «Когда начальники и подчиненные едины».

80

В оригинале «противник» буквально именуется «другим». В ханьском списке «Сунь-цзы» эта фраза, ставшая крылатой поговоркой, записана несколько иначе: «Когда войско знает себя и знает противника». В некоторых списках слова «себя» и «противника» переставлены местами. Наконец, в энциклопедии «Тун дянь» отсутствует заключительный знак, указывающий на агента действия, и фраза читается так: «Знай себя и знай противника…»

81

В разных списках трактата слова «неудача» и «поражения» взаимозаменяемы.

82

Заголовок данного раздела буквально гласит: «Форма» и именно так переводится Н. И. Конрадом. В издании «Военных канонов» в заглавии значится словосочетание «Формы войска». Амио переводит этот заголовок словосочетанием «состояние войск» (contenance des troupes), Ж. Леви употребляет термин formation, С. Гриффит – «диспозиция», В. Нике-Кабестан – «обстоятельства», Р. Сойер – «военная диспозиция» или более развернуто: «стратегическая диспозиция силы». Р. Эймс и В. Мэйр переводят как «стратегическая позиция» и просто «позиционирование» (positioning). Перевод Б. Виногродского «Внешний облик» явно не относится к предмету данной главы. Во многих английских изданиях «Сунь-цзы» данное понятие трактуется также как «тактика» или «тактические диспозиции». Последний термин наиболее близок оригинальному китайскому понятию, хотя китайская стратегия делает акцент на изменчивости и сокрытости «формы войска». В ханьском изводе трактата данная глава представлена в двух списках. В тексте каждого из них имеются значительные повреждения. По мнению Ван Чжэнсяна первоначально эта глава следовала за главой «Потенциал».

83

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» это слово отсутствует.

84

Вариант Ж. Леви: «Собственная непобедимость обеспечивается обороной. Уязвимость противника используют посредством нападения». В списке из Иньцюэшаня эта фраза записана в несколько упрощенном виде и может быть прочитана иначе: «Нельзя победить – обороняйся. Можно победить – нападай». Она свидетельствует против версии «группы Денма», выдерживающей здесь, как везде, лаконизм стиля: «Непобедимость – это оборона. Уязвимость – это нападение».

85

В Иньцюэшаньском списке данный пассаж имеет прямо противоположный смысл: «В обороне есть перевес (избыток). В нападении имеется нехватка». Ван Чжэнсян, Ню Чжунсянь, Хэ Синь считают аутентичным именно этот вариант, полагая, что речь идет о том, что для обороны требуется меньше сил, чем для нападения. Р. Эймс, принимая Иньцюэшаньскую версию, вслед за рядом китайских публикаторов толкует эти две фразы в том смысле, что обороняются оттого, что перевес в силе имеет противник, а нападают, когда имеют перевес над противником. Суждение аналогичное ханьскому варианту текста несколько раз встречается в других источниках той эпохи. Однако в «Истории Поздняя Хань» эти две фразы приводятся в традиционном виде, и в комментарии поясняется, что они взяты из «Сунь-цзы». Очевидно, различные списки памятника в этом месте не совпадали. Цао Цао, а за ним и все остальные комментаторы следуют традиционной версии. Наконец, известно и еще одно изречение на эту тему: «Тот, кто не имеет достаточно средств для нападения, имеет их в избытке для обороны». В. Мэйр считает именно этот афоризм исходным суждением Сунь-цзы. В действительности он в большей степени соответствует Иньцюэшаньской версии. Общим для обеих интерпретаций является положение о том, что «возможность победить» соответствует «избытку», а «невозможность победить» – «недостатку» сил. Военная доктрина в Китае не была склонна противопоставлять оборону и нападение и трактовала «недостаток» не как отсутствие сил у воюющей стороны, но как невозможность победить противника в данный момент. Такая ситуация требовала умения выжидать благоприятный момент для удара. Соответственно, «избыток» в диспозиции войска предполагал наличие изъянов в расположении неприятеля. Эту трактовку отчасти отражает мнение Гао Юцяня, который считает обоснованными оба варианта фразы. Как видим, при сходстве данного суждения Сунь-цзы с известным тезисом Клаузевица о том, что «оборона сильнее нападения», китайская стратегия выработала более широкий взгляд на «формы войны».

86

Начиная с Цао Цао, большинство китайских комментаторов, так сказать, натурализируют это высказывание, полагая, что речь идет об умении найти для расположения войска самое низкое – следовательно, самое укромное – место и воспользоваться любым благоприятным моментом времени и погодными условиями для наступления. Между тем, начиная с Ли Цюаня, понятие «девяти земель» и «девяти небес» могли также связывать с даосской теорией правильного действия в соответствии с определенными пространственно-временными координатами. Эта теория, где понятия «девяти земель» и «девяти небес» были широко употребительны, прилагалась и к военному делу. Среди современных толкователей бытует также мнение (его придерживается, в частности, Гао Юцянь), что перед нами – просто фигура речи, чистая условность, и имеется в виду неприметность затаившегося в обороне войска, которое, повторим еще раз, способно повлечь преимущество даже из своей слабости и внезапно перейти в наступление. Отметим, что в древнем Китае девятка как самое большое натуральное число часто обозначала некое предельное качество или состояние, например: «девять смертей» (крайняя опасность), «девять источников» (подземные воды) и т. д. Наконец, по традиционным китайским представлениям, земной мир состоит из девяти областей, а небеса – из девяти слоев. Перевод Н. И. Конрада: «прячется в глубины преисподней» – крайне неудачен.

Между тем в Инцюэшаньских текстах и ряде древних списков, сохранившихся в энциклопедиях, данная фраза записана в укороченном виде: «Тот, кто хорошо обороняется, хоронится ниже девяти земель и взмывает выше девяти небес. Поэтому он может уберечь себя в неприкосновенности». Ван Чжэнсян и переводчики «группы Денма» считают это прочтение более логичным, и оно действительно напоминает о возможности быстрого перехода от обороны к нападению, что характерно для китайского военного искусства. Тем не менее большинство современных толкователей следуют традиционной версии.

87

В Иньцюэшаньских списках говорится просто: «не лучший».

88

В «Тайпин юйлань» и в «Сунь-цзы с десятью комментариями» данная фраза записана в укороченном виде, что отчасти искажает ее смысл.

89

Иньцюэшаньские списки вновь предлагают здесь другое прочтение: «Побеждай тогда, когда легко победить. Поэтому искусный в делах войны не одерживает удивительных побед, не приобретает славы знатока или заслуг героя…» Отметим особую двусмысленность данного суждения: истинный герой невидим миру потому, что «побеждает легко», но также и потому, что постигает «глубочайшие» и «мельчайшие» корни явлений, «сокровенный импульс» жизни. в этом пункте, повторим еще раз, китайская стратегия смыкается с духовной практикой даосизма.

90

В ханьском списке «Сунь-цзы» эта фраза записана несколько короче: отсутствуют слова «побеждал уже обреченного…». Вот некоторые другие версии этой важной фразы в западных переводах: «Все предпринятое им обязательно давало победу, ибо он побеждал уже побежденного» (Н. И. Конрад); «They are able to win without exception because they would make victory certain before they commence action» (Luo Shun-te); «One who is free from errors directs his measures toward certain victory, conquering those who are already defeated» (R. L. Sawyer). „Unerring means that he acts where victory is certain and conquers an enemy that has already lost“ (R.Ames).

91

Понятие Пути, противопоставляемое в этой фразе «правилам» или «законам» (фа), означает здесь, по мнению большинства комментаторов, моральные принципы или, говоря шире, условия духовного единения людей (ср. употребление термина «Путь» в первой главе трактата). Согласно другому толкованию, «Путь» относится здесь к общим принципам управления государством. В действительности Путь есть умение предопределить успех военного противостояния, будь то в обороне или в нападении, в свою пользу.

92

В ханьском списке вместо слова «управлять» фигурирует сходный по начертанию знак, который позволяет перевести фразу несколько иначе: «определяет правильное место победы и поражения».

93

В «Тайпин юйлань» в этом месте добавлена (надо полагать, вследствие ошибки переписчика) фраза из первой главы: «Война – это путь обмана; следует судить о ней, исходя из пяти обстоятельств, дабы постигнуть ее сущность».

94

Здесь имеются в виду слиток весом в 20 лянов и мелкая монета. Перевод Л. Джайлса: «A victorious army, opposed to a routed one, is as a pound’s weight placed in the scale against a single grain».

95

В тексте трактата, включенном в свод военных канонов, здесь отсутствует знак минь (люди), отчего данная фраза читается следующим образом: «Победоносное сражение…» В «Сунь-цзы с десятью комментариями» данная фраза записана чуть подробнее: «Победоносно сражающиеся люди…» Наконец, в ханьском тексте трактата в начале фразы стоит слово «называться», «заслужить». Перевод учитывает этот важный нюанс.

96

В тексте трактата, входящем в издание «Военных канонов», заголовок этой главы, как и предыдущей, состоит из двух знаков: «Потенциал войска» (бин ши). Во всех остальных изданиях, включая ханьский список, фигурирует один знак ши. Перевод этого одного самых главных и самобытных понятий китайской стратегии, как уже говорилось в предисловии (см. С. 00 наст. Изд.), представляет почти неразрешимую проблему. Примем к сведению, по крайней мере, историю его перевода на европейские языки. Ж.-Ж. Амио трактовал его как «авторитет» или способность полководца управлять войском. Н. И. Конрад переводит его как «мощь», В. Нике-Кабестан – как «силы», Т. Клири – как «сила». Другие английские переводчики трактуют его иначе и тоже по-разному: «энергия» (Л. Джайлс, С. Гриффит, Ли Юйжи), «формация», или, по-русски, «образование» (Ло Шуньдэ, Т. Клири), «потенциальная энергия» (Ню Сяньчжун), «стратегическая военная сила» (Р. Сойер), «стратегическое преимущество» (Р. Эймс, Б. Виногродский), «конфигурация» (В. Мэйр). Вэй Жулинь трактует это понятие как «мощь боевой позиции, сокрушающая противника». Предлагаемый здесь перевод термина ши словом «потенциал» отчасти обусловлен тем, что у Сунь-цзы данное понятие противопоставляется, с одной стороны, понятиям «удара» или «импульса силы» (цзи), а с другой – понятию «формы», «диспозиции» войска (син). Кроме того, речь идет о динамической и притом столь же актуальной, сколь и виртуальной реальности, которая в качестве предела всех форм не поддается объективации, не имеет предметного содержания, но представляет собой всеобъемлющую «силу хода вещей», нечто неотвратимо грядущее в каждый момент противостояния, игры случая, каковыми и является война. Но в отличие от военной традиции Запада китайцы не мистифицируют случай и не эстетизируют его, но видят в нем реальность доступную пониманию и даже требующую его.

97

В ханьском списке эти слова отсутствуют.

98

Ло Шуньдэ и Р. Эймс переводят выражение «разделить по числу» (фэнь шу) просто как «организация».

99

В оригинале термин «построение» соответствует понятию диспозиции (син). Второй иероглиф в этом словосочетании означает «звание» или «приказ» (мин). После Цао Цао в комментаторской традиции утвердилось мнение, что речь идет о сигналах, которые можно видеть (флаги) или слышать (удары барабана). Этому мнению следуют Ли Лин и Р. Йетс, полагающий, что речь идет о «флагах и бунчуках» (flags and pennants). В. Мэйр предпочитает держаться ближе к буквальному смыслу оригинала: «формы и понятия» (forms and terms). По мнению же Р. Сойера, термин «сигналы» (букв, «звания», «приказы») относится к наименованиям воинских подразделений. Наконец, Гао Юцянь и Хэ Синь, исходя из взаимозаменяемости в древности знаков «форма» и «наказание» считают, что речь идет о «наказаниях» и «поощрениях», что было устойчивым словосочетанием в сочинениях школы законников.

100

По мнению Люй Юаньлиня, трактовка Ду My (вообще говоря, не пользовавшаяся большим влиянием в китайской традиции) ошибочна.

101

Китайский термин чжэн (в переводе: «регулярный») имеет также значение «прямой», «правильный». Понятие «необычный», «импровизированный» (цзи) имело в традиционной китайской тактике особый смысл: оно относилось к резервным войскам, которые могли в разгар боя внезапным нападением принести победу. Строго говоря, термин цзи обозначал единицу, добавлявшуюся к наличному количеству (именно такое понимание «единицы» зафиксировано в трактате Цзе Сюаня «Сто глав военного канона»). Итак, «нерегулярное» относилось к скрытой, потенциальной силе войска. Большинство английских переводчиков пользуются понятиями «правильный», «нормативный» (orthodox) и «ненормативный» (unorthodox). С. Гриффит говорит о «нормальных» и «необычных» силах. У Р. Эймса – «неожиданные» (surprise) и «прямые» (straightforward) действия.

102

Лаконизм последней фразы оставляет простор для конкретизации ее смысла. «Наполненность» и «пустота» сменяют друг друга в некоем подобии кругового движения и в известном смысле даже подразумевают друг друга. Допустимо также толкование концовки этого суждения в свете известного правила китайской стратегии: «избегать мест, где противник наполнен (силен) и нападать там, где он пуст (слаб)». В таком духе интерпретирует данную фразу Р. Эймс: «Различие между «сильными» и «слабыми» точками позволяет войску навалиться на противника, как камень разбивает яйцо».

103

В ханьском списке «Сунь-цзы», а также в тексте, помещенном в собрании военных канонов, здесь значится: «рекам и морям». Исправлено в соответствии с текстом «Сунь-цзы с десятью комментариями».

104

В Китае по традиции различали пять музыкальных нот, пять цветов, пять вкусовых ощущений, пять фаз мирового круговорота и т. д.

105

В списке из Иньцюэшаня здесь добавлен один знак, и фраза читается: «…импровизированные и регулярные действия в круговом движении порождают друг друга…» Данная фраза именно в таком виде цитируется в некоторых древних источниках. Этот знак был удален, очевидно, для того, чтобы избежать повтора в следующем предложении.

106

В большинстве списков «Сунь-цзы» здесь фигурирует знак «быстрый», «стремительный». В «Тайпин юйлань» и некоторых других текстах употреблено сходно звучащее слово «удар». Оба варианта приемлемы, что отражено в предлагаемом переводе.

107

В тексте употреблен иероглиф цзе, исходное значение которого – коленце бамбука, каковое у древних китайцев связывалось с понятиями мерности, ритма, периодичности. По мнению Ю. Асано, он выражает здесь идею «гармонического соответствия пространства и времени». В позднейшей традиции термин цзе обозначает импульс действия силы, проистекающий из потенциала обстановки и потому не подразумевающий усилия. Иероглиф цзе имеет также значение «соответствовать ритму», «подыгрывать». Речь идет, по существу, о мгновенной и притом безупречно своевременной реализации потенциала сложившейся обстановки, причем это мгновение не имеет временных и пространственных характеристик. Накопленный потенциал разрешается как бы без усилий, в совокупном ритме событий, задаваемом той из противоборствующих сторон, которая владеет стратегической инициативой. В китайских боевых искусствах этому понятию соответствуют выражения «импульс времени» (ши цзи), «попадание во время» (ши чжун). С. Гриффит удачно переводит это понятие на английский словом timing. Ему следуют почти все англоязычные переводчики. Правда, P. Сойер выделяет в семантике термина цзе аспект измерения и контролирования времени, переводя его словом «удержание» (constraint) и говоря о «точном сдерживании». Ж. Леви переводит его как «проворство» (prestesse). Вариант группы Денма – «узел» (node). Перевод Н. И. Конрада, «рассчитанность удара», весьма удачен, но придает китайскому термину излишне интеллектуалистскую окраску.

108

В оригинале букв. «позиция кругла». Круг выступает здесь символом полноты и завершенности, причем представленных в виде постоянного кругового движения. Китайские комментаторы цитируют в этой связи древние тексты, которые предписывают выстраивать войска по восьми сторонам света, оставляя в центре пустоту (там располагался командующий). Такое построение делало возможным взаимное замещение позиций отдельными отрядами, что создавало образ кругового движения. Заметим, что в Китае понятия «регулярный» и «нерегулярный» имели еще значение четных и нечетных чисел, а также фронтального и углового положения. Позиции войск в рамках указанного восьмичастного построения имели соответствия среди натуральных чисел и схемы Восьми Триграмм. Преобразование круга в квадрат означало в древнекитайской мысли переход от «небесного совершенства» к ограниченным понятиям земной жизни.

109

Перевод следует версии Лю Иня, а также большинства современных китайских толкователей и западных переводчиков (Л. Джайлса, Н. И. Конрада, С. Гриффита, Р. Сойера, Р. Эймса и др.). Ж.-Ж. Амио риторически переиначил смысл оригинала: «Вызвать к жизни силу прямо из недр слабости дано лишь тем, кто обладает совершенным могуществом и безграничной властью». Можно прочитать эту фразу вне контекста военных хитростей, как постулат китайской «жизненной диалектики», и получить эффектное изречение: «Беспорядок рождается из порядка». Этот вариант предлагают В. Нике-Кабестан и группа Денма. Сходным образом, но менее парадоксально и потому менее убедительно переводит Ж. Леви: «Беспорядок предполагает порядок». Японский толкователь «Сунь-цзы» Сорай развивает эту тему, поясняя: «Когда порядок достигает своего предела, рождается беспорядок». Наконец, Ф. Жюльен предлагает свою версию: «Трусость (одного) порождает отвагу (другого) точно так же, как беспорядок (у одного) порождает порядок (у другого)». (Ф. Жюльен. Трактат об эффективности. С. 220.) Вариант Жюльена нельзя признать удачным: в нем утрачена диалектика понятий, свойственная взглядам Сунь-цзы. Неудачным кажется и перевод В. Мэйра: «Хаос может возникнуть из порядка».

110

В оригинале употреблен знак шу, «число», т. е. порядок организации войска в широком смысле. Р. Эймс переводит это понятие словом «логистика», В. Мэйр – как «вычисление» (enumeration). Оба варианта довольно неточны.

111

В списке из Иньцюэшаня говорится: «…он может этим побудить неприятеля выступить…» Ван Чжэнсян и Р. Эймс принимают именно эту версию. В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» (а равно в ханьском списке) стоит знак цзуй («воины»), оставляющий простор для различных истолкований смысла этой фразы. Л. Джайлс полагает, что окончание фразы лишь уточняет смысл ее первой части: «Он жертвует чем-либо, чтобы противник мог это схватить» («he sacrifices something, that the enemy may snatch at it»). H. И. Конрад предлагает иной, несколько произвольный перевод: «Выгодой заставляют его двигаться, а встречают неожиданностью». Сходной трактовки придерживаются и некоторые тайваньские переводчики, например Ло Шуньдэ: «Выставляют приманки, чтобы его люди могли напасть из засады» («hold out baits so that his men could ambush them»). Этой трактовке следует В. Мэйр. Между тем в списке «Военных канонов» в этом месте стоит знак бэнь («основа», «данный»). Ли Юйжи трактует его как «данное (то есть собственное) войско; У Жэньцзе – как «тяжеловооруженное войско»; по мнению же Люй Юаньлиня, этот иероглиф взаимозаменяем со знаком чжун («множество людей»). У Р. Эймса – «встречают всей силой». Наконец, в одном из списков «Сунь-цзы» фигурирует знак ши («действительное», «реальное»). Вся фраза в таком случае приобретает значение фигуры антиномического параллелизма – широко распространенного приема в литературе древнего Китая. Последнему варианту (который близок варианту со знаком бэнь) следуют в своей редакции текста Вэй Жулинь и автор данного перевода. В любом случае речь идет о многочисленном отряде, который хорошо подготовился к встрече неприятеля.

112

Люй Юаньлинь утверждает, что в «Сунь-цзы» знак жэнь («люди») всюду означает «противник», так что данное высказывание следует понимать как «не должен уповать на противника». Следующую же фразу Люй Юаньлинь трактует как «умеет выбирать слабости противника». Толкование Люй Юаньлиня кажется спорным, а во второй его части – явно натянутым и не разделяется большинством современных комментаторов. В сущности, слово «люди» означает здесь «войсковые части». Отметим, что противопоставление «стратегического потенциала» и личных качеств воюющих носит у Сунь-цзы весьма относительный характер: умение воспользоваться потенциалом обстановки предполагает и способность правильно оценивать способности людей. Наконец, Гао Юцянь предлагает заменить слово «отбирать» на сходный знак «освобождать», «отпускать» и толкует эту фразу так: «оставляет в покое людей и полагается на потенциал». Версия Гао Юцяня не выглядит убедительной.

113

Употребленный в оригинале иероглиф вэй обычно имеет значение «опасность», «угроза», «кризис». Ряд толкователей «Сунь-цзы», как старинных, так и современных (см., в частности, комментарий Чжан Юя) указывают, что речь здесь идет, по существу, о неожиданной опасности, заставляющей войско совершить быстрый маневр. Иероглиф вэй в китайском оригинале может означать и опасность, и быстрое превращение, и крутой склон.

114

Знак фан (букв, «квадрат») нередко обозначает в древнекитайских философских текстах некие отвлеченные, формальные правила. Здесь это понятие может указывать на некое статичное, пассивное состояние правильно построенного войска. Такое состояние, согласно Сунь-цзы, не имеет потенциала и не может принести победу.

115

Знак юань («круглый») употреблен выше в значении «не имеющая изъяна», «непобедимая» позиция. Понятие «круга» и даже, точнее, круговорота в китайской традиции относилось к беспредельным превращениям, непрестанному самообновлению бытия и выступало символом Небесного совершенства.

116

В ханьском списке здесь значится: «У того, кто воюет, полагаясь на потенциал обстановки…»

117

В оригинале слово «потенциал» стоит в конце этой фразы, что создает впечатление наличия здесь пропуска. В одном из списков трактата уподобление «круглому камню, катящемуся с горы высотой в тысячу саженей», повторяется дважды и во второй раз служит разъяснением понятия «несокрушимого натиска».

118

Китайский термин ши, передаваемый здесь (и большинством западных переводчиков) словом «наполненность», имеет также значение «действительный», «настоящий». Р. Сойер переводит его словом substance, Л. Джайлс, С. Гриффит и Р. Эймс толкуют указанную в заглавии оппозицию как «слабые и сильные стороны». В Иньцюэшаньском списке слова в заголовке переставлены местами: «Наполненность и пустота».

119

В разных списках «Сунь-цзы» здесь фигурируют знаки чу («располагаться») или цзюй («владеть»). Выбор любого из них не изменяет существенно смысла данной фразы.

120

Как отмечает Вэй Жулинь, «умение» в этом пассаже является результатом владения инициативой и способности упреждать действия противника.

121

Последняя фраза отсутствует в списке из Иньцюэшаня. Д. С. Лау и Р. Эймс объединяют данный пассаж с последующей фразой, трактуя ее как условие манипулирования противником. Столь усложненное толкование не кажется необходимым.

122

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» в этом месте стоит отчасти сходный по написанию со знаком «обязательно» (би) знак бу, означающий глагольное отрицание. Большинство современных издателей «Сунь-цзы» считают эту версию ошибкой переписчика. Слово «обязательно» фигурирует в ханьском списке «Сунь-цзы» и в тексте, которым пользовался Цао Цао. Среди современных толкователей это чтение принимают Р. Эймс, Хэ Синь, Гао Юцянь и др. Данная фраза в ее традиционном виде предполагает следующий перевод: «Выступай туда, куда противник не сможет придти». Этот вариант кажется менее осмысленным.

123

Китайские комментаторы расходятся в трактовке данного пассажа. Одни полагают, что речь идет о реальном нападении там, где в неприятельских позициях есть «пустота», другие же усматривают здесь совет имитировать атакующие действия, чтобы ударить там, где противник не ожидает нападения.

124

В Иньцюэшаньском списке здесь сказано «страшиться», «пугаться» (вэй), что невозможно объяснить омонимическим сходством знаков. Хэ Синь и Ван Чжэнсян принимают именно это чтение.

125

В ханьском списке и в тексте трактата в «Тайпин юйлань» здесь говорится: «обороняйся там, где противник должен напасть». По мнению Хуан Пуминя, это чтение тоже приемлемо и в некотором роде даже более осмысленно, чем традиционная версия. Последняя имеет смысл в том случае, если понимать ее как «противник не может напасть».

126

О понятиях «утонченности» (вэй) и «одухотворенности» (шэнь) в китайской традиции. Первый термин систематически употребляется уже в главном даосском каноне «Дао-Дэ цзин» для обозначения природы реальности и предмета высшего прозрения как «мельчайшей» и «сокровенной» сущности. Издатели «Сунь-цзы» в «Сокровищнице военных трактатов Китая» толкуют эти дважды повторяющиеся знаки в духе первого изречения «Дао-Дэ цзина»: «Скрывается и еще скрывается! Духовное и еще более духовное!» В таком случае данное выражение у «Сунь-цзы» должно нести ту же метафизическую нагрузку, которой оно наделяется в даосской традиции, а именно: указывать на две последовательные ступени постижения реальности Пути. Речь идет об истоке, «корне» круговорота «пустотности» и «наполненности» в вещах.

127

Знак шэнь в оригинале может означать и духовный, и божественный, и волшебный, чудесный. Почти все современные китайские публикаторы склоняются к последнему варианту. Западные переводчики тоже избегают здесь слов с религиозными коннотациями и предпочитают говорить о «таинственном», «чудесном». В. Мэйр, вероятно, экстравагантности ради употребляет эпитет «демонический» (daemonic).

128

В энциклопедии «Тайпин юйлань» данный пассаж выглядит следующим образом: «Столь утонченное, столь сокровенное! Даже могут скрываться в постоянных формах. Столь одухотворенное, столь чудесное! Даже можно быть властителем судьбы противника». Наконец, в «Бинфа юйвэнь» встречается еще одна версия: «Всецело одухотворенное! Слышишь в беззвучном. Такое сокровенное! Прозреваешь в бесформенном».

129

Текст ханьского списка, несколько отличающийся от традиционного, свидетельствует в пользу именно такого перевода.

130

В ханьском списке, а также в энциклопедии «Тайпин юйлань» в этой фразе вместо слова «быстро» фигурирует сходный по написанию знак «далеко», так что все предложение можно прочитать иначе: «Когда противник не может остановить отступающих, это значит, что они находятся на недостижимом для него расстоянии». Из современных публикаторов этому прочтению следует Ли Лин.

131

Выражение «разметить (землю)», вероятно, имеет отношение к разновидности магической практики в древности: рисовать на земле талисманы или схемы укреплений, которые должны были защитить расположившееся лагерем войско от злых духов, хищных зверей и других опасностей. Здесь говорится о способности удерживать даже неукрепленные позиции.

132

В ханьском списке в начале фразе сказано: «Посему если искусный в ведении войны…» Вся фраза отличается редкой даже для древних текстов лапидарностью и потому допускает разные толкования. Буквально она гласит: «Форму другому, сам без формы» (син жэнь эр во у син). В Иньцюэшаньском списке она записана еще лаконичнее: «Форму другому, а без формы». Знак син в некоторых местах трактата переводится как «позиция», но здесь он обозначает всякий фиксированный образ. Согласно мнению Чжан Юя и Лю Иня, которое поддерживают тайваньские текстологи Вэй Жулинь и Сюй Цзинжэнь, а также Н. И. Конрад, речь идет о том, чтобы ввести противника в заблуждение искусными комбинациями «пустых» и «наполненных» позиций, «регулярных» и «нерегулярных» маневров. Эта точка зрения отражена уже в трактате «Разговор Танского Тай-цзуна с Ли Вэй-гуном», где император Тай-цзун говорит: «Я делаю так, что мой регулярный маневр противник воспринимает, как нерегулярный, а мой нерегулярный маневр – как регулярный. Вот это и значит «показывать форму противнику». Данной трактовке даже в большей мере соответствует ханьский список, где отсутствует слово «я». Правда, она требует добавления во фразу предлога дательного падежа. Заметим, что в несколько ином ракурсе та же мысль повторяется ниже. Однако уже Цао Цао придерживается принятого здесь и преобладающего в современной литературе толкования, согласно которому «отсутствие формы» равнозначно сокрытости позиции, а искусный полководец вынуждает противника иметь определенную «форму», т. е. «обнаружить себя» (это мнение разделяется, в частности, издателями серии «Сокровищница военных трактатов Китая», а также Л. Джайлсом, С. Гриффитом, Р. Сойером, Ж. Леви, Р. Эймсом, В. Мэйром и рядом китайских комментаторов). Различие между этими двумя толкованиями не кажется принципиальным, тем более что «бесформенность» в китайской традиции, как видим, означает не простое отсутствие формы, а состояние, предваряющее, в потенции заключающее в себе все формы (о чем прямо сообщается в этой же главе ниже). В даосских боевых искусствах эта «бесформенность прежде форм» равнозначна предельному расслаблению, и она внушает страх менее умелому бойцу, который невольно напрягается, пытается защитить себя, применяя физическую силу, и… оказывается побежденным. Наличие формы соответствует здесь самоутверждению, отождествлению себя с неким самообразом. Китайский стратег велик именно тем, что никогда не обнаруживает и тем более не показывает себя.

133

Слову «разделяется» опять-таки следует приписать максимально широкий смысл – примерно тот, который запечатлен в евангельской заповеди: «царство разделенное не устоит». Ибо отождествление себя с каким-либо внешним образом влечет за собой утрату целостности воли и гибельные внутренние конфликты.

134

Иероглифу юэ в данном контексте традиционно приписывается значение «мало», «ограниченно». Однако еще Ду Ю предположил, что он имеет здесь значение «легко», «просто», то есть здесь говорится о том, что, имея численный перевес, одолеть противника легко. Мнение Ду Ю подробно обосновано Ли Юйжи. Оно учтено в переводе Н. И. Конрада и принято в данном издании.

135

Д. Лау и Р. Сойер без достаточных оснований трактуют последнюю фразу совершенно иначе: «Малочисленны те, кто готовится противостоять другим. Многочисленны те, кто заставляет других готовиться противостоять им».

136

Начиная с Цао Цао, большинство китайских комментаторов, как древних, так и современных, полагают, что здесь речь идет о царстве Юэ – извечном сопернике своего соседа царства У, где Сунь У служил главнокомандующим. Данная версия принимается и новейшими публикаторами «Сунь-цзы», в частности У Жэньцзе, Сюй Цзинжэнем и др. Ж. Леви, ссылаясь на некоторые литературные источники, высказывает мнение, что царство Юэ выступает как пример отдаленного полудикого царства, где есть многочисленное войско, но не налажено государственное управление. Между тем уже Ли Цюань высказал мнение о том, что знак юэ здесь употребляется не как название царства, но в его обычном глагольном значении «превосходить», «быть в избытке», и, следовательно, речь идет о «численно превосходящем войске противника». Версия Ли Цюаня малоубедительна с грамматической точки зрения, но она принимается некоторыми современными исследователями и переводчиками.

137

В большинстве традиционных изданий говорится: «какое значение это имеет для победы и поражения?» В ханьском списке и в некоторых других в конце данной фразы отсутствует слово «поражения». Эта версия кажется более логичной.

138

В ханьском списке фигурирует другой знак, который можно перевести как «завладеть», «владеть безраздельно». Объяснение Чжан Юя получило всеобщее признание в китайской комментаторской традиции и среди современных авторов. Показательно мнение Ли Юйжи, который считает, что в первом случае имеется в виду противник, искушенный в военном искусстве, а во втором – противник, не понимающий истинного смысла военных действий и потому позволяющий манипулировать собой. По мнению же Люй Юаньлиня, слово «победа» в данном контексте означает лишь превосходство, так что последнюю сентенцию следует читать так: «Превосходства можно добиться». Наконец, Ло Шуньдэ в своем английском переводе предлагает более вольное толкование: «It may be said that victory depends on correct anticipation».

139

В Иньцюэшаньском тексте далее следует фраза, отсутствующая в традиционном списке: «Оценивая состояния противника, устанавливают возможности приобретений и потерь».

140

По мнению Ю. Асано, речь здесь идет о противнике, что, впрочем, не обязательно.

141

Я следую версии, содержащейся в списке из Иньцюэшаня, а также в «Тундянь» и «Тайпин юйлань». В традиционном тексте, которому отдает предпочтение большинство переводчиков, в этом месте сказано: «форма воды». Тем не менее данный вариант кажется более соответствующим контексту. Слова «форма» и «действие» – омонимы.

142

Перевод следует тексту ханьского списка, принимаемого Ван Чжэнсяном, Гао Юцянем и отчасти другими современными публикаторами.

143

Перевод следует ханьскому списку. В традиционной версии сказано иначе: «Войско не имеет неизменного потенциала, вода не имеет неизменной формы». Ню Сяньчжун и Ван Чжэнсян принимают версию ханьского списка в качестве основной. Из западных переводчиков ей следует, кажется, только Р. Эймс.

144

Знак инь (и близкие ему по смыслу термины суй, шунь, и и др.) в даосской традиции обозначают сущность действия, соответствующего Великому Пути, а именно: действия как (на)следования изначальному. Иероглиф инь имеет также значение «причина» и может указывать на реальность, предваряющую видимые формы (см. комментарий Цзя Линя к данной фразе).

145

В китайской мысли принято различать между «переменами» (бянь), доступными непосредственному наблюдению, и микроскопическими «превращениями» (хуа), которые относятся к миру «утонченного» или сокровенных «семян» (цзин) и «причин» (инь) явленных вещей. Отсюда традиционное выражение: «Тысяча перемен, десять тысяч превращений». В ханьском списке здесь сказано просто: «может превращаться вместе с противником».

146

Имеются в виду пять стихий, или, точнее, пять фаз мирового круговорота в традиционной китайской космологии: Дерево, Огонь, Вода, Земля, Металл.

147

Согласно разъяснениям Ли Цюаня, здесь имеются в виду изменяющаяся в течение года продолжительность дня.

148

В ханьском списке «Сунь-цзы» в этом месте стоит точка (очевидно, знак окончания главы) и добавлены два иероглифа, означающие: «таковы принципы одухотворенного (разумения)». Перед нами, вероятно, попытка сформулировать основную идею главы. Л. Джайлс считает проводимую в последнем пассаже параллель между законами войны и природными циклами безосновательной и по сути неверной. Мы имеем дело, однако, не с параллелью, а с некоторого рода иносказанием. По мнению же Р. Сойера, этот пассаж является позднейшей вставкой, что маловероятно, учитывая его наличие в Иньцюэшаньском списке.

149

Большинство комментаторов и переводчиков понимают это выражение как «встать напротив противника», «войти в соприкосновение с противником». Между тем буквально оно означает «взаимодействовать и согласовывать» (цзяо хэ). Как указал Ян Бинъань, в древности иероглиф хэ мог означать войсковые фланги. Т. Клири – едва ли не единственный западный переводчик, следующий этому толкованию: «располагает войска вместе».

150

Данный перевод соответствует пониманию этого пассажа большинством комментаторов. Однако Ло Шуньдэ трактует его совершенно иначе: «There is nothing more baffling than the matter of maneuvering. It is baffling because what is most direct often appears devious, and what is advantageous often appears harmful. To force the enemy to take a circuitous route in order to reach some tting bait held out to them one is able to arrive at the destination early though he may have started out late». Версия Ло Шуньдэ не кажется убедительной ни логически, ни грамматически. Тем не менее ряд переводчиков толкуют данный пассаж в том смысле, что кружной дорогой идет противник.

151

В тексте «Военных канонов» и в некоторых других списках здесь говорится о «противоборстве множества воинов». Некоторые современные издатели «Сунь-цзы» следуют этой версии. Р. Сойер усматривает в этой фразе противопоставление и переводит: «Противоборство армий выгодно, противоборство масс (то есть неорганизованных толп. – В. М.) гибельно».

152

В ханьском списке в этой фразе добавлен знак «сила», что предполагает чтение: «тогда сил будет недостаточно». По мнению Ван Чжэнсяна, знак «сила» употреблен здесь ошибочно.

153

В эпоху Сунь-цзы войско царства по традиции называли «тремя армиями».

154

В энциклопедии «Тун дянь» в этом месте добавлена фраза: «Так можно знать трудности противоборства войск».

155

«Разделения и слияния» войска относятся к тактическому взаимодействию с противником. Некоторые современные комментаторы полагают, что данный пассаж выпадает из контекста. Аналогичный фрагмент содержится в гл. 11.

156

Хотя текст на Иньцюэшаньских табличках в этом месте сильно испорчен, он, судя по всему, значительно отличается от традиционной версии. Привлекая фрагменты трактата, сохранившиеся в собрании «Бэйтан шучао» и в «Литературном изборнике», Ван Сянчжэн высказывает мнение, что в этом месте следует добавить две фразы: «он неприступен, как холм, и непроницаем, как пучина». Эти фразы содержатся в комментарии Мэй Яочэня.

157

Это словосочетание записывается в разных списках разными, но в древности взаимозаменяемыми знаками.

158

Большинство западных переводчиков придерживаются иной трактовки этих двух фраз: «Грабя селения, захватывая территорию, распределяй захваченное среди воинов» (В. Мэйр) или просто: «грабя земли» (Р. Эймс). Другой вариант перевода выглядит примерно так: «Занимая земли, распределяй их между теми, кто достоин награды». Его придерживается большинство старых комментаторов, а также Н. И. Конрад, издатели «Сокровищницы военных трактатов Китая», Ю. Асано и Сюй Цзинжэнь. Между тем Люй Юаньлинь, У Жэнь-цзе, Ло Шуньдэ и некоторые другие тайваньские авторы полагают, что речь здесь идет о распределении сил по стратегически важным пунктам на занятой территории. Вэй Жулинь предлагает нарочито туманное толкование: «сообразуясь с расширением своих владений, осуществляй управление». В конечном счете, вопрос в том, какой смысл имеет параллелизм двух последних фраз: идет ли речь о распределении войск или о распределении захваченных богатств? Оригинал, по-видимому, содержит указание на оба мотива.

159

«Военные уложения» (Цзюнь чжэн) – древняя книга о военном искусстве. Точных сведений о ней не сохранилось.

160

В «Сунь-цзы с десятью комментариями» и в энциклопедии «Тайпин юйлань» в данном пассаже вместо знака жэнь («люди») стоит знак минь («народ»), что отчасти подтверждает догадку Люй Юаньлиня о том, что знак жэнь в «Сунь-цзы» повсюду означает неприятеля. Тем не менее все современные публикаторы трактата принимают знак жэнь.

161

В некоторых традиционных списках в начале предложения стоит знак гу («поэтому», «итак»), явно не несущий здесь самостоятельного смысла.

162

Букв, «сердце» (синь). Последнее в Китае не только ассоциировалось с сознанием, но и считалось органом воли.

163

Ян Бинань видит здесь в понятии дня некую метафору битвы. Это предположение трудно принять. Тем не менее, как отмечает В. Мэйр, не обязательно понимать данный пассаж буквально: «день» может быть обозначением некоего процесса или жизненного цикла. Вообще говоря, в данном пассаже отобразились традиционные китайские представления о суточных циклах духовного состояния, или, говоря современным языком, «биологических часов» человека. В медицинском каноне «Су вэнь», например, говорится, что «янское ци» достигает кульминации в полдень и «становится пустым» к вечеру, после чего «врата ци закрывается».

164

Вариант перевода: «Блюдя порядок, ожидай беспорядка. Блюдя покой, ожидай беспокойства». Такое толкование кажется менее удачным, поскольку предполагает оппозицию между порядком и беспорядком. «Порядок» и «покой» в данном высказывании можно трактовать и как глаголы, как поступает Л. Джайлс: «Discipline and calm to await the appearance of disorder and hubbub among the enemy». Знак дай («ожидать») в этом предложении имеет также значение «встречать», «противопоставлять», отчего Ло Шуньдэ предлагает следующий перевод: «One must match order with the enemy’s disorder, quiet with the enemy’s disquiet». У В. Мэйра: «Противопоставь хаосу контроль; противопоставь волнению покой».

165

Другой вариант: пространен, обширен.

166

В некоторых списках «Сунь-цзы» здесь сказано: «не преследуй его». В ханьском списке трактата эта фраза вообще отсутствует.

167

Издатель официального текста «Сунь-цзы» в эпоху Минской династии Чжан Фэнь впервые высказал предположение о том, что данный пассаж в действительности относится к следующей, восьмой главе. Мнение Чжан Фэня не лишено оснований, и его разделяют многие современные комментаторы. Интересно, однако, что в ханьском списке «Сунь-цзы» этот пассаж помещен именно там, где он находится в традиционных изданиях.

168

В древнем Китае девятка как наибольшее натуральное число нередко служила обозначением полноты и завершенности бытия. Здесь речь идет, таким образом, обо всех возможных – в потенциале даже неисчерпаемых – видах войсковых маневров. Впрочем, в ханьском списке «Сунь-цзы» упоминаются «четыре изменения», к каковым относятся, по-видимому, помещенный ниже перечень ситуаций, не благоприятствующих боевым действиям. Уже Лю Инь высказал мнение, поддержанное рядом современных китайских ученых, о том, что текст этой главы сильно испорчен и ее название не соответствует содержанию. Наконец, некоторые толкователи полагают, что вместо цифры девять в заглавии должна стоять цифра пять.

169

Слова, заключенные в скобки, представляют буквальное повторение начала VII главы и здесь явно излишни.

170

Имеется в виду местность, на которой невозможно закрепиться и занять стратегически выигрышную позицию. Р. Сойер, отмечая, что речь идет о низменности, которая окружена горами и в которой скапливается вода, переводит это понятие словосочетанием: «местность-западня» (entrapping terrain). Ж. Леви предлагает сходный вариант: «lieu encaissé». У Р. Эймса – «сложная местность» (difficult terrain). Перевод Н. И. Конрада несколько неточен: «местность бездорожья».

171

В некоторых списках эта фраза имеет противоположный смысл: «Бывают дороги, по которым можно идти». Исправлено в соответствии с ханьским списком и печатным изданием сунской эпохи. В ханьском списке «Сунь-цзы» это положение разъясняется в следующих словах: «Войдешь неглубоко – не сможешь полностью развернуть свои силы; войдешь глубоко – потеряешь связь с тылом. Движение не принесет выгоды, а стояние на месте будет подобно заточению. По таким дорогам идти нельзя».

172

В ханьском списке далее следует разъяснение: «Когда войска встали друг против друга, надо рассчитать, хватит ли у меня сил разбить неприятельское войско и взять в плен его предводителя. Составляя план с дальним прицелом, надо уметь применить необычный маневр…» (далее текст неразборчив).

173

В ханьском списке далее следует разъяснение: «Надо рассчитать, могу ли я захватить город, а, захватив, смогу ли удержать. Если сил (недостаточно), крепость брать нельзя…» (далее текст неразборчив).

174

В ханьском списке трактата следует разъяснение, текст которого в значительной мере испорчен: «В горном ущелье, где вода… нельзя жить… (далее текст неразборчив).

175

В ханьском списке трактата далее следует разъяснение: «Если приказы государя противоречат этим четырем изменениям (очевидно, имеются в виду высказанные выше четыре правила. – Пер.), их не следует исполнять». В энциклопедии «Тун дянь» перед этой фразой добавлены слова: «Когда полководец находится в войсках».

176

Истолкование этого понятия вызывает значительные затруднения (см. мнения комментаторов). Вэй Жулинь, ссылаясь на один из списков «Сунь-цзы», полагает, что здесь следует читать «выгоды местности». Мнение Вэй Жулиня разделяется большинством современных исследователей. У Жэньцзе уточняет, что речь идет о перечисленных выше в этой главе пяти исключениях в ведении военных действий, и это мнение, высказанное еще Цао Цао, представляется наиболее разумным. Однако Люй Юаньлинь полагает, что здесь имеются в виду «пять талантов» полководца, упоминаемых в «Шести секретах военного искусства», а именно: «отвага, ум, человечность, доверие, преданность». Р. Сойер, разделяя преобладающее мнение комментаторов, допускает, что текст в этом месте испорчен. Ж. Леви говорит о «пяти тактических выгодах» и находит параллельное понятие в трактате «Хуай Нань-цзы», где перечисляются «три фактора силы» и «два фактора эффективности».

177

Букв, «рассматривает выгоду и вред в их смешении».

178

Букв. «быстро впадает в ярость». Правда, в некоторых списках говорится: «очень подвержен гневу».

179

Для сравнения отметим, что в трактате «Шесть секретов» перечисляются пять достоинств полководца: «храбрость, мудрость, человечность, доверие, преданность». Здесь же упоминаются «десять слабостей» полководца, к каковым отнесены чрезмерная храбрость, горячность, алчность, чрезмерная доброта, трусость, чрезмерная доверчивость, чрезмерная щепетильность, нерешительность, жесткость, несамостоятельность.

180

Современные комментаторы расходятся в толковании знака син («движение», но также «действие»). Н. И. Конрад, С. Гриффит и ряд китайских ученых (в частности, У Жэкьцзе, Люй Юаньлинь) толкуют заголовок как «Поход войска». Однако Вэй Жулинь, Ли Юйжи, Хэ Синь и другие комментаторы, основываясь на содержании главы и примерах использования термина син в китайских военных трактатах полагают, что это понятие обозначает здесь использование, применение войска в широком смысле (правда, Ли Юйжи в своей английской версии говорит о «передвижении войска»). Хуан Пуминь также толкует это понятие как войсковое построение в его различных аспектах. Среди западных переводчиков эту точку зрения принимают Т. Клири и Р. Эймс, говорящие соответственно о «маневрировании» и «применении» (deploying) войск.

181

Китайские комментаторы единодушно приписывают стоящему здесь иероглифу цзюэ значение «переходить», «пересекать». Именно в этом значении он употребляется в следующем абзаце. По-видимому, речь идет и о том, чтобы «оседлать горный склон». Ло Шуньдэ без должных оснований переводит этот знак словом «избегать». Р. Сойер и Ж. Леви переводят: «Чтобы пересечь горы, иди долинами». Здесь принята версия С. Гриффита.

182

Старые комментаторы полагают, что словосочетание ши шэн (букв, «смотреть на жизнь») означает здесь стоять лицом к солнцу (к югу). У Р. Эймса: «лицом к солнечной стороне». Я следую переводу Н. И. Конрада и С. Гриффита: «на солнечной стороне». Вэй Жулинь трактует это выражение в более отвлеченном смысле: речь идет о том, чтобы выбрать позицию, которая позволит «жить», то есть удобна и для нападения, и для обороны. Так же поступают переводчики группы Денма, предлагающие такой вариант: «ищи место жизни». Р. Сойер, в том же ключе переводит это выражение как «позиция, которую можно удержать» (tenable ground).

183

В китайской стратегии правому флангу придается первостепенное значение. В трактате «Шесть секретов» упоминается аналогичное правило: войско должно иметь возвышенность на правом фланге и низину на левом. В древнем Китае левая сторона и перед (юго-восток) отождествлялись с силой ян, а правая сторона и зад (северо-запад) – с силой инь. Считалось, что в выигрышной позиции нужно стоять лицом к ян, а в тылу иметь инь. Возвышенность позади позиции в любом случае составляла крепкий тыл.

184

В тексте буквально: «Впереди – смертное, сзади – живое». У Жэнь-цзе считает, что низкое место ассоциировалось в древнем Китае с началом инь (мрак, смерть), а высокое – с началом ян (свет, жизнь). Комментарий Лю Цюаня дает иное толкование: «смертное место» – поле боя, а «место жизни» – надежно защищенный лагерь.

185

В древних списках трактата здесь значатся «четыре императора», что, вероятно, объясняется ошибкой переписчика, написавшего выражение «четыре императора» дважды. Начиная с Мэй Яочэня, китайские комментаторы принимают замену знака «император» на знак «войско». Речь идет, очевидно, о четырех способах расположения войск: в горах, у реки, в низине и на равнине.

186

Желтый Владыка (Хуан-ди) – мифический основоположник китайской цивилизации. Предание приписывает ему 70 победоносных сражений, которые принесли ему власть над властителями «четырех сторон света», сопротивлявшимися его цивилизаторской миссии. По этой же причине Желтый Владыка считался божественным патроном военной стратегии. В ханьском списке «Сунь-цзы» имеется целая глава (почти не сохранившаяся), в которой рассказывается о военных походах Желтого Владыки против правителей четырех сторон света. Некоторые комментаторы считали повторение иероглифа «владыка», «император» ошибкой переписчика и предлагали заменить его на знак «войско». Эта замена не меняет существенно смысла данной фразы, а после находок в Иньцюэшане в ней нет необходимости.

187

Вслед за Цао Цао старые комментаторы приписывали здесь иероглифу ши («наполненность», «действительность») значение «высокий», усматривая здесь еще один совет разбивать военный лагерь на возвышенности или в «надежном» месте. Большинство современных издателей «Сунь-цзы», однако, склонны полагать, что здесь имеется в виду местность, где есть все необходимое для пропитания войска. В. Мэйр следует буквальному значению слова ши и получает в результате не слишком внятное суждение: «войско… питается жизненностью и полагается на прочность».

188

Имеется в виду место, со всех сторон окруженное отвесными стенами. Понятие «небесный колодец» служило, помимо прочего, обозначением внутреннего двора в традиционной китайской усадьбе.

189

Согласно разъяснению Цао Цао, имеются в виду глухие места в горах, из которых невозможно выбраться.

190

По единодушному мнению комментаторов, имеются в виду непроходимые заросли.

191

По мнению Вэй Жулиня, здесь имеется в виду то, что часть неприятельских войск может укрыться в низине и остаться незамеченной. Как отмечает Р. Сойер, подобные тактические преимущества, предоставляемые оврагами, долинами и т. п., не остались без внимания авторов и других древних сочинений по военному делу, в частности, «Шести секретов» и «Вэй Ляо-цзы».

192

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» здесь сказано: «коварны и дерзки».

193

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями» здесь сказано: «воины и колесницы».

194

В ханьском и некоторых других списках здесь сказано точнее именно о «воинах, несущих службу водоносов».

195

Существует другой вариант этой фразы: «Если закалывают коней и питаются мясом, это значит, что в войске нет зерна». Эту версию принимал, в частности, Ли Цюань, а среди современных издателей и комментаторов ей следуют Вэй Жулинь, Гао Юцянь и др. С грамматической точки зрения, однако, нельзя утверждать с уверенностью, что речь идет об употреблении в пищу мяса именно заколотых коней. Чжан Юй, например, в своих комментариях говорит о мясе быков. По мнению Ван Си, мясо едят, чтобы «подольше иметь силу». Практически все современные переводчики следуют принятому здесь толкованию. Несмотря на разночтения общий смысл фраз достаточно ясен. Правда, некоторые переводчики говорят о том, что такое войско находится в «отчаянном положении». Это не совсем точно. В оригинале буквально говорится, что такие воины – «сущие разбойники», т. е. отчаянные головы, готовые пойти на смерть. Как говорит Ван Си, эти люди «решились на смертельный решительный бой».

196

В древнем Китае в военном лагере кувшины для пищи вешали на специальные подставки. Согласно другому толкованию, здесь говорится о том, что кувшины ставили вверх дном во время отдыха. Ду Му поясняет, что кувшины просто разбивали. Комментаторы единодушно полагают, что это делалось для сушки кувшинов во время отдыха.

197

В тексте «Сунь-цзы с десятью комментариями», а также в энциклопедиях «Тун дянь» и «Тайпин юйлань» часть этой фразы записана иначе, отчего большинство западных переводчиков приписывают ей совсем иной смысл: «Если воины перешептываются, собравшись небольшими группами, это значит, что в войсках царит недовольство».

198

В ханьском списке «Сунь-цзы» здесь фигурирует словосочетание фу цинь, которое обозначает, скорее, «привязанность» к командиру.

199

В традиционном тексте здесь стоит знак лин – руководить, вести, приказывать. В ханьском списке, а также в версиях трактата в энциклопедиях «Бэйтан шучао» и «Тайпин юйлань» употреблен знак хэ – приводить к согласию, гармонизировать, что соответствует принципу «культурного поведения» (вэнь). В таком же виде эта фраза записана в трактате «Хуай Нань-цзы». Перевод следует этому варианту.

200

В этом высказывании противопоставляются два основных измерения политики и, более того, два разных культурных стиля, традиционно принятых в Китае: «культурное» или «гражданское» начало (вэнь) и начало «военное», «силовое» (у). Эта оппозиция распространялась на все области общественной жизни китайцев, начиная с разделения чиновников на гражданских и военных и кончая типами театральных представлений, медитативной практики и просто повседневным поведением, которое подчинялось правилу: «Сначала культурными способами, потом – воинственными». В древнем трактате «Гуань-цзы» прямо говорится, что «культурное начало» соответствует наградам, а «военное» – наказаниям. Ср. перевод Р. Эймса: «Bring them together by treating them humanely and keep them in line with strict military discipline».

201

Букв.: «если приказы вообще исполняются». Дисциплина в войсках очень близка представлению Сунь-цзы о Пути (дао) военных действий как ненасильственной сплоченности, «едином устремлении» офицеров и рядовых воинов. В известном смысле она есть тайна, которая не вмещается в воинские регламенты, а проистекает из личного авторитета или харизмы полководца. Переводчики группы Денма делают акцент на воспитании дисциплины: «Если обучать людей последовательно, они будут подчиняться. А если обучать непоследовательно, то слушаться не будут». Ср. высказывание Конфуция: «Если сам прям, то слушаться будут без приказаний. А если сам не прям, то слушаться не будут, даже если прикажешь».

202

В тексте стоит иероглиф цзяо, вообще обозначающий обучение и воспитание. Речь идет, очевидно, о «наставлениях» командира его воинам.

203

В тексте дословно: «друг друга обрели». Н. И. Конрад следует оригиналу буквально, предлагая довольно неуклюжее: «ты и массы взаимно обрели друг друга». С. Гриффит говорит об «удовлетворительном отношении между командиром и его подчиненными», Т. Клири – об «обоюдном удовлетворении», В. Мэйр – о «взаимном доверии». Вэй Жулинь приводит по этому поводу поговорку: «Военные приказы незыблемы, как гора, – вот что такое правила. Быть с подчиненными заодно: вот что такое чувство».

204

Исходное значение знака тун, стоящего в оригинальном тексте, – «проницать», «досконально постигать». В западных переводах это понятие трактуется как «доступная» (Р. Эймс), «легко проходимая» (Т. Клири) и даже «рассеянная» (В. Мэйр).

205

Букв. «отдаленной» или, точнее, «отдаляющей». Имеется в виду сильно пресеченная местность, которая не позволяет противникам сблизиться.

206

Некоторые толкователи понимают эту фразу иначе: «Высшая обязанность полководца состоит в том, чтобы тщательно это обдумать».

207

B тексте букв.: «одним целым ударит по десяти частям». О подобной ситуации см. гл. вторую.

208

Согласно правилам древнекитайского военного искусства, в войсках по лагалось иметь «одного храброго воина из десяти и тысячу человек из десяти тысяч» для создания ударных передовых частей. По этому поводу в трактате «Вэй Ляо-цзы» сказано: «Если не отбирают лучших воинов, войско не будет сильным».

209

Согласно пояснению Чжан Юя, термин «Путь» означает здесь «основы военного дела».

210

По мнению Сюй Цзинжэня, здесь разъясняется смысл «преданности» полководца государству. Это понятие, как ни странно, ни разу не упоминается в тексте «Сунь-цзы», но в действительности является основной добродетелью полководца.

211

В тексте «Военных канонов» две части этой фразы переставлены местами.

212

Оригинал допускает различные интерпретации. Т. Клири здесь и далее говорит о «половине шанса победы», Р. Эймс – об «уменьшении наполовину шансов на победу». Вариант В. Мэйра: «имеет только половину условий для победы». Предложенный здесь вариант кажется наиболее логичным и близким духу оригинала.

213

В изданиях «Сунь-цзы», в компендиуме по стратегии «Чан дунь цзин» и в энциклопедии «Тун дянь» последняя фраза приводится в другой записи, которую можно перевести следующим образом: «Знай Землю, знай Небо, и тогда победы будут совершенны». (В беллетризированном переложении: «Знай, где Небо, и знай, где Земля, – тогда победами насладишься сполна»).

214

Как явствует из содержания этой главы, речь в ней фактически идет о видах расположения войск на местности, «обстоятельствах сражения», отчего в английских переводах данная глава, как правило, носит название «Девять видов (или типов) ландшафта» (terrain). С. Гриффит переводит заголовок – пожалуй, не слишком удачно – одним словом: «Местность». Еще менее удачен, ибо одновременно слишком конкретен и слишком расплывчат, перевод Б. Виногродского: «Девять земель».

215

В энциклопедии «Тундянь» это начало главы в традиционном списке предваряется фразой: «Формы земли – это подмога военным действиям. Поэтому в использовании войск есть место рассеивания…» и т. д. Ханьский список в этом месте не поддается прочтению, но, как указывает Ван Чжэнсян, в нем есть пространство для этой начальной фразы.

216

Речь идет, очевидно, о том, что воины еще не воспринимают военную кампанию всерьез и легко могут вернуться домой. В такой ситуации еще легко исправить стратегический просчет. В оригинале употреблен знак цин, буквально означающий «легкий». Р. Сойер и В. Мэйр в своих переводах так и называет эту категорию местности «легкой местностью», хотя пользуются разными словами (tight terrain, easy terrain). У Р. Эймса – «пограничная территория» (marginal terrain).

217

Комментаторы единодушно указывают, что цифра «три» употреблена здесь в значении «несколько», «множество».

218

Букв.: «место, где пересекаются пути». У Н. И. Конрада – «местность-перекресток». Ло Шуньдэ дает более отвлеченный перевод: «местность господства». Сохранилась запись беседы царя У с Сунь У как раз по поводу «местности господства». Царь спросил своего командующего: «Что касается местности господства, то тут важно быть первым. Положим, я послал туда войска, и они спешат туда изо всех сил, но не могут поспеть вовремя. Как мне быть в таком случае?» Сунь У ответил: «Нет нужды непременно прибыть туда прежде всех. Достаточно заключить союз с близлежащим царством, и все в Поднебесном мире будут подвластны вам».

219

Известно, что Сунь У разъяснял это понятие правителю У в следующих словах: «Находясь в местности угрозы, воины должны быть храбры; если пути снабжения войска перерезаны, нужно отбирать провиант у населения, но сдавать награбленное военачальнику и тот, кто сдаст много, пусть получит награду. Воины не должны думать о возвращении. Им лучше изготовиться к дальнему походу и воздвигнуть прочные укрепления, чтобы показать противнику, что они останутся надолго…»

220

Сунь У следующим образом разъяснял тактику действий войска в таких условиях: «Сначала пустить легкие колесницы и послать воинов в дозор на десять ли, чтобы узнать, нет ли впереди неприятеля. Натолкнувшись на кручу или обрыв, надо разделить войско и обойти препятствие с двух сторон, а полководец должен смотреть во все стороны в поисках свободного пространства. Там, где можно собрать все силы, следует устроить привал».

221

В таких условиях Сунь У советовал правителю У действовать следующим образом: «Нужно устроить глухую оборону и показать, что войску некуда идти. Тогда войско должно стать семьей, воины должны иметь одно сердце, силы всех частей должны быть собраны воедино. Долгое время не разжигать огня в лагере, чтобы противник решил, что в войске разброд и разорение. Если же противник наблюдает за лагерем, надо показать пренебрежение к устройству обороны и приказать воинам демонстрировать недовольство, отборные же части послать в засаду и ударить на противника с двух сторон».

222

Разъяснение Сунь У гласит: «Построить укрепления, изготовиться к обороне, сохранять спокойствие и не двигаться, скрывать свои возможности, объявить войскам, что предстоит решительный бой: заколоть быков и пустить колесницы на дрова, чтобы накормить воинов, а оставшийся провиант сжечь, засыпать колодцы, срезать волосы и снять шапки, прогнать мысли о жизни, приготовиться к смерти. Тогда, действуя заодно, можно ударить с двух сторон…»

223

Таково общепринятое в китайской литературе толкование знака цзюэ («разрыв», «отказ», «предел»). Р. Сойер переводит: «не позволяй отдельным частям оказаться в изоляции». Сходный вариант предлагает Р. Эймс: «не допускай, чтобы ты был отрезан». Переводам Н. И. Конрада («не теряй связи») и В. Мэйра («не прерывай сообщение») не достает ясности. Впрочем, Ло Шуньдэ понимает эту фразу как «устраивать блокаду противнику».

224

Данная фраза встречается также в главе XII. Н. И. Конрад заключает ее в скобки, считая, что она более уместна в том месте. Современные китайские издатели «Сунь-цзы» оставляют ее в обоих случаях без комментария.

225

В оригинале букв, «любит» (ай), чем и объясняется приводимый здесь комментарий Ли Цюаня. Впрочем, Вэй Жулинь и Сюй Цзинжэнь понимают эту фразу как «нападай на слабое место противника».

226

Данный перевод основывается на приводимом ниже толковании Ду My. Некоторые современные переводчики трактуют ее так: «Надо забирать то, до чего противник не успеет дойти».

227

Большинство современных китайских и тайваньских издателей «Сунь-цзы», в том числе Вэй Жулинь, У Жэньцзе, Сюй Цзинжэнь и др., считают данный пассаж продолжением ответа Сунь У.

228

В оригинале букв, «на положении гостя». В. Мэйр переводит буквально: «армия-гость».

229

Букв. «хозяин».

230

В ханьском списке вместо знака «догадываться» стоит сходно звучащий знак «разбойничать», так что фраза читается следующим образом: «чтобы никто не разбойничал». Вариант не столь осмысленный, как традиционная версия, но в принципе допустимый.

231

В тексте употреблен знак дэ (обретать, достигать успеха). Имеется в виду, что в такой ситуации военачальник «без принуждения добьется желаемого». Р. Сойер переводит: без достаточных оснований «воины без принуждения будут действовать заодно».

232

Среди современных исследователей У Жэньцзе и Хуан Пуминь, расходясь с мнением старых комментаторов, трактуют эту фразу в том смысле, что воины, оказавшись в «месте смерти», не побегут от опасности.

233

Чжуань Чжу – богатырь в царстве У и современник Сунь У. По заданию своего хозяина, наследного принца Хэлюя, он пронес кинжал в брюхе рыбы во дворец, убил им правителя царства и погиб сам. Цао Куй – знаменитый богатырь из царства Лу, который, угрожая ножом правителю царства Ци Хуань-гуну, вынудил его признать вслух законные права своего родного царства.

234

В ханьском списке «Сунь-цзы» значится «гора Хэншань» – северный из «Пяти священных пиков», традиционно различаемых в Китае. Гора эта находится на севере пров. Шаньси. Большинство современных исследователей полагают, что название горы Хэншань было заменено на сходный по начертанию знак чан вследствие табу на личное имя императора ханьской династии Вэнь-ди. Впрочем, еще в старинной «Книге божественных чудес» местонахождением горы Чаншань названа область Куайцзи на крайнем юго-востоке древнего Китая. В том же памятнике сообщается, что у этой змеи «пестрая окраска», а «голова и хвост почти одинаковой величины». Змея Шуайжань упоминается также в книге «Чжань го цэ» (Планы Сражающихся царств), где местом ее обитания названы горы на Востоке. Имя Шуайжань (в ханьском списке она названа Вэйжань) значащее и может быть переведено как «Стремительная», «Неуловимая», «Неприступная». С. Гриффит переводит это имя как «Одновременно откликающаяся» (Simultaneously Responding), что довольно далеко от оригинала и невнятно по смыслу. У Т. Клири – Быстрая змея (swift snake). По мнению же Ж. Леви, название шуай-жань есть подражание шороху, издаваемому ползущей змеей. Китайские комментаторы единодушно считают образ Шуайжань аллегорией «взаимного соответствия», о котором говорится в формулах: «воздействие – соответствие» (гань-ин), «соответствие переменам» (ин-бянь) и т. п.

235

Здесь упоминается распространенный в древнем Китае прием, призванный предотвратить отступление войска.

236

Перевод В. Мэйра: «Если хочешь, чтобы твои храбрые воины действовали сплоченно как один…» Р. Эймс излишне конкретизирует оригинальное высказывание: «Цель военного управления – установить единый стандарт храбрости».

237

По единодушному мнению современных исследователей, оппозиция «твердое – мягкое» относится к конфигурации ландшафта, в первую очередь к различию между гористой и ровной местностью или «горам» и «водам». В «Книге Перемен» есть сентенция, гласящая, что «Путь Неба – это инь и ян, Путь Земли – это твердое и мягкое». Согласно другой формуле, «все вещи берут свою вещественность от Неба, а получают свою форму от Земли… Поэтому о Земле говорят: «твердое или мягкое». Между тем ряд древних комментаторов (см. выше) ошибочно полагали, что «твердое» и «мягкое» указывают на силу и слабость войска. Этому мнению следует Н. И. Конрад, который в своем переводе вынужден произвольно изменять оригинал.

238

Очень глубокие и психологически точные суждения. Незыблемый покой духа позволяет проникнуть умом в непостижимые для обыкновенных людей глубины явлений (см. комментарии к этой фразе). Это означает, что командующий становится непонятным, непроницаемым для подчиненных – популярная тема китайской мысли. Смысл второй части фразы заключается в том, что внутренняя выправка, выправленность душевной жизни выражается в непроизвольном следовании окружающих должному порядку. Большинство китайских комментаторов полагает, что имеется в виду порядок в войске. По мнению же Мэй Яочэня, речь идет о «строгом соблюдении порядка» самим полководцем. Эту версию принимают некоторые западные переводчики: «главное для командующего – быть покойным и непроницаемым (obscure), прямым и дисциплинированным» (Р. Сойер); «он покоен и отстранен, прям и дисциплинирован» (Р. Эймс). Однако такая трактовка, как кажется, обедняет смысл оригинала. Подобно тому, как духовный покой позволяет проникнуть мыслью в глубочайший смысл вещей, внутренняя собранность водворяет порядок в окружающем мире. В. Мэйр намеренно не уточняет смысл обеих фраз, что не кажется лучшим решением: «Командование требует покоя и сдержанности, прямизны и контроля». Кроме того, недостатком обоих переводов является отсутствие связки между двумя элементами каждого суждения. Конструкция обеих фраз позволяет видеть во второй их части вывод из начального понятия. «Покоен и тем самым непостижим…».

239

В древних списках здесь фигурирует знак минь (люди), в нынешнем списке – знак жэнь (человек). Эта замена произошла, вероятно, вследствие необходимости соблюдения табу на личное имя танского императора Ли Шиминя.

240

Многие комментаторы отождествляют ритм «сжатия-растяжения» в диспозиции войск с отступлением и наступлением, что кажется не совсем точным. Эта оппозиция широко употребляется для описания тактики поединка и даже внутреннего состояния бойца в китайских боевых искусствах.

241

Р. Сойер передает термин «гость» словом «захватчик».

242

Перевод следует версии Вэй Жулиня, который опирается на список «Сунь-цзы», входящий в «Описание военных дел» (У бэй чжи). Это чтение принято уже С. Гриффитом. Хуан Пуминь, а среди западных переводчиков П. Эймс говорят просто об «этих обстоятельствах» или «пунктах». В наиболее популярных списках трактата и остальных западных переводах здесь употреблено словосочетание «четыре-пять» (сы-у). Китайские комментаторы вслед за Цао Цао единодушно полагают, что здесь имеются в виду правила тактики, которые относятся к «выгоде и вреду девяти видов обстановки». Как отмечает А. Жокс, эти правила действительно можно разделить на две группы: к первой относятся первые четыре из них, ко второй – остальные пять, причем все они предполагают «негативное отношение» к поставленной задаче. Этой трактовке следует В. Мэйр. По мнению Л. Джайлса, словосочетание «четыре-пять» относится к поведению правителя-гегемона.

243

Гегемоном в отечественной литературе принято называть правителя царства, которого в эпоху Сунь-цзы признавали самым могущественным.

244

В ханьском тексте сказано иначе: «(посылая людей) на опасное дело, не сообщает им о выгоде». Этот вариант тоже не лишен основания, и среди современных исследователей его принимает У Жэньцзе.

245

В оригинале буквально: «следовать во всех подробностях замыслам противниках». Ян Биньань, а вслед за ним Хуан Пуминь, Гао Юцянь и другие современные комментаторы, опираясь на аналогичные контексты в других древних произведениях, отождествляют слово «следовать» со словом «тщательно», а слово «подробности» – со словом «вникать», «исследовать», получая в итоге такое прочтение: «Тщательно вникает в замыслы противника». Впрочем, в контексте военной теории «Сунь-цзы» говорить о «следовании» замыслам противникам не лишено смысла.

246

Имеются в виду две половинки одной печати, находившиеся у разных лиц. Такие половинки печати служили в древнем Китае своеобразными удостоверениями личности и пропусками.

247

Война, наряду с жертвоприношением предкам, была в древнем Китае вторым «великим делом государства», и о начале войны было принято объявлять предкам государя. «Меры предосторожности», о которых говорит Сунь-цзы, означают, по мнению Мэй Яочэня, Чжан Юя и ряда других комментаторов, сохранение в секрете решения о начале войны. Впрочем, Ду My полагал, что речь идет о необходимости самым тщательным образом обсудить перспективы предполагаемой войны и только после этого «призывать полководца».

248

Букв.: «открывает и закрывает». Некоторые переводчики приписывают этому выражению более узкий смысл: «когда противник открывает ворота…»

249

Словосочетание цзянь мо в начале фразы лексически и семантически выглядит немного странным и не имеет аналогов в древних текстах. Буквально оно означает что-то вроде «действуй выверенно», «определяй планы по ситуации». Но еще древний комментатор Цзя Линь высказал мнение, что знак цзянь в этом контексте взаимозаменяем со знаком «соскабливать», «стирать». Знак мо буквально означает здесь «разметку», так что одни комментаторы трактуют его как движение по намеченному (по обстоятельствам) маршруту, большинство же – более отвлеченно – как «правила». Гао Юцянь отождествляет его со сходно звучащим словом «молчание», трактуя фразу таким образом: «Молча следуй за противником». Сходное толкование предлагают У Жэньцзе и Хэ Синь: «скрытно иди за противником». Однако Хуан Куй не видит необходимости что-то менять в тексте и полагает, что речь идет просто о составлении планов в зависимости от меняющейся ситуации или, как гласит традиционная формула, «следуя импульсу, соответствуй переменам». Оба прочтения вполне согласуются с принципами Сунь-цзы. Б. Виногродский вовсе отказывается от конкретной интерпретации и переводит просто: «в любом движении внимательно следи за противником». В любом случае речь идет о просветленной чувствительности, позволяющей молниеносно сообразовываться с изменениями обстановки и, будучи с виду пассивным, неприметным, опережать действия противника. Это состояние имеет свои нормы и законы, поэтому некоторые старые комментаторы, в частности Ван Си, Чжан Юй (его мнение приведено выше) подчеркивают как раз безупречную выверенность всех действий искусного полководца. В рамках китайского мировоззрения между этими двумя толкованиями нет противоречия. Перевод Р. Эймса несколько громоздок: «Пересматривай свою стратегию в соответствии с меняющейся позицией противника, чтобы определить ход и результат сражения». Перевод В. Мэйра: «Прежде чем наметить планы действий, приспосабливайся к обстоятельствам противника, чтобы определить ход битвы». Оба перевода, как видим, не совсем точны.

250

В комментаторской литературе существует две трактовки этого понятия. Исходное значение употребленного здесь знака дуй – «отряд», «подразделение». Ему следуют, в частности, Н. И. Конрад и Р. Сойер. Л. Джайлс и С. Гриффит принимают иную версию: «метание зажигательных снарядов». Между тем в ряде списков «Сунь-цзы» этот иероглиф записан с элементом «движение» или «земля», и в этом случае он означает «пути снабжения». В комментарии к тексту трактата в энциклопедии «Тун дянь» так и говорится: «сожжение путей». Упомянутые выше знаки, как отметили еще Мэй Яочэнь, Цзя Линь и другие старые комментаторы, взаимозаменяемы в древних текстах. Учитывая, что люди уже упоминались выше в качестве объекта огневого нападения, второй вариант кажется предпочтительнее. Ему следуют большинство современных китайских публикаторов, а среди переводчиков Ж. Леви, Р. Эймс, В. Мэйр. Переводчики группы Денма, не объясняя причин своего выбора, говорят здесь о «туннелях».

251

Цао Цао и Ли Цюань полагали, что таким поводом может быть «появление супостата». Позднейшие комментаторы включают в круг «поводов» разного рода природные явления или условия местности, благоприятствующие огневой атаке. В ханьском списке эта и последующая фразы записаны немного иначе: «Для применения огня имеется повод, а к этому поводу должен иметься в наличии материал».

252

В китайской астрономии упомянутые созвездия, входящие в число так называемых «28 домов» лунного зодиака, соотносятся с разными сторонами света, а именно: Цзи соответствует юго-востоку, Би – северо-востоку, И и Чжэнь – юго-западу. Согласно пояснениям старых комментаторов, считалось, что, когда луна находится в созвездии Цзи, ветер дует с северо-востока, когда она переходит в созвездие Би, дует северо-западный ветер, а когда она перемещается в И и Чжэнь, господствует юго-восточный ветер. По сообщению Чжан Юя, направление ветра в древнем Китае определяли, выставляя на длинном шесте петушиные перья. Цао Цао сообщает о популярном в его время поверье, которое приписывали Сунь-цзы: если в небе нет дымки, а облака имеют форму разных зверей, это считалось хорошим предзнаменованием для атакующей стороны (в китайской терминологии – «гостя») и плохим – для стороны обороняющейся («хозяина»).

253

В списке трактата из Иньцюэшаня данная фраза отсутствует.

254

В некоторых списках «Сунь-цзы» сказано: «подожди, а потом нападай».

255

Р. Сойер предлагает перевод, отличающийся от общепринятой версии: «Ветры, которые начинают дуть днем, сохранятся, а те, которые начинают дуть ночью, утихнут».

256

В оригинале букв. «число» (шу). Как явствует из первой главы трактата, Сунь-цзы разумел под этим понятием погодные условия, порядок вращения небесной сферы и прочие природные факторы.

257

Комментаторы по-разному истолковывают эту фразу. Одни считают, что иероглиф мин (ясность, понимание) означает здесь очевидность результатов нападения. Другие полагают, что он тождествен здесь по смыслу понятию силы. Среди современных переводчиков первой версии следует, в частности, В. Мэйр, второй – Р. Эймс. Наконец, есть мнение, что понятие огня здесь указывает на всесокрушающую стремительность нападения. Вообще говоря, в китайской традиции «ясность» и «сила» считались главными свойствами соответственно огня и воды. Возможно, в этой фразе имеется еще и игра слов, поскольку «ясность» означала также просветленность ума, а сила является качеством столь же физическим, сколь и духовным.

258

Большинство современных исследователей (Вэй Жулинь, Ли Юйжи, У Жэньцзе и др.) полагают, что в словосочетании фэй лю знак лю означает «продолжительный», «долгий», то есть военная кампания оказывается в итоге лишь «продолжительной тратой средств». Старые комментаторы, как можно видеть из опубликованных здесь текстов, трактовали данное словосочетание как «задержку в раздаче наград». Из современных авторов этой точки зрения следует Ло Шуньдэ.

259

В традиционном и Иньцюэшаньском списках здесь употреблены разные, но сходные по смыслу знаки. В предыдущей фразе «закрепляет достигнутое» в традиционном списке фигурирует тот же знак сю (осуществляет, здесь: «закрепляет»), тогда как в ханьском списке употреблен близкий по начертанию со знаком «осуществлять» иероглиф, который означает «положить вниз», «откладывать», «закреплять». Лексика ханьского списка кажется более осмысленной.

260

Иероглиф «течение» (лю) читается одинаково с иероглифом «задержка» (лю).

261

В энциклопедиях «Тун дянь» и «Тайпин юйлань» последняя фраза записана короче: «Таков путь, позволяющий уберечься от опасностей».

262

Старые комментаторы отождествляют знак сян («образы», «явления») со знаком лэй («виды», «категории»), тем самым приписывая ему смысл «группировать явления по родам». Н. И. Конрад говорит об «умозаключениях по сходству», а С. Гриффит, Ж. Леви и Р. Эймс – «об аналогиях с событиями прошлого». Последнее предположение логически кажется менее вероятным. У В. Мэйра сказано довольно неуклюже: «интерпретации символов вещей».

263

В ханьском списке сказано: «Это можно получить только от людей – тех, кто имеет знание».

264

Согласно ханьскому тексту, где прямо сказано: «местные шпионы». Так предлагали читать это выражение уже старые китайские комментаторы. В традиционной версии значится: «шпионы по обстоятельствам» (инь цзянь).

265

В оригинале буквально: «это называют божественным».

266

В оригинале употреблен термин вэй, обозначающий «утонченную» природу подлинного, или просветленного, знания (см. гл. VI). В ханьском списке «Сунь-цзы» в этом месте употреблен знак «тайный», «секретный» (ми). Оба эти знака традиционно использовались для описания опыта духовной просветленности.

267

В разных списках «Сунь-цзы» в этом месте фигурируют сходные по начертанию знаки чжу («господин») или ван («правитель»). В ханьском же списке слово «государь» вовсе отсутствует.

268

И Чжи, он же И Инь – мудрый советник последнего правителя мифической династии Ся, перешедший на службу к династии Инь, свергнувшей Ся.

269

Люй Я, он же Люй Шан – сановник царства Инь, перешедший на службу к победившему Инь дому Чжоу и получивший от чжоусцев титул «почтенного наставника». В ханьском списке трактата далее следуют еще два предложения аналогичной конструкции, второе из которых доступно прочтению целиком: «Когда возвысилось царство Янь, в царстве Ци был Су Цинь».

270

The Art of War. Sun Zi’s Military Methods. Translated by V. H. Mair. New York: Columbia University Press, 2007. Р. 22.

271

Имеется в виду правитель царства Вэй Хуэй-ван (369–319 гг. до н. э.). Лян – название новой столицы вэйского царства, учрежденной в 364 г. до н. э. Словосочетание Лян-цзюнь в оригинальном тексте означает «Правитель Ляна». В переводе Т. Клири Хуэй-ван ошибочно назван «правителем царства Лян».

272

Город Ханьдань был столицей царства Чжао, расположенного на севере Древнего Китая. Упоминаемый здесь эпизод, относящийся к 354 г. до н. э., со временем стал в Китае популярным образцом полководческого искусства и составил одну из классических стратегем китайской традиции, известную под названием «Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао». См. «Тридцать шесть стратагем». Пер. В. В. Малявина. М., 1997. Стратагема вторая.

273

Вэй-ван (356–320) – правитель царства Ци, при котором состоял советником Сунь Бинь.

274

Часть текста здесь испорчена и не поддается прочтению.

275

Здесь имеется в виду упомянутая выше крепость Чжуцю, которая была столицей расположенного по соседству с Ци удела Вэй (не путать с царством Вэй: названия обоих царств записываются разными, но читающимися одинаково иероглифами). Продолжение фразы неразборчиво.

276

Пинлин – важная в стратегическом отношении крепость царства Вэй на его восточных рубежах.

277

Сунь Бинь, по сути, формулирует здесь два важных приема китайской военной стратегии: во-первых, вынуждение противника отвести свои силы от выгодной позиции для отражения угрозы (обычно мнимой) в другом месте и, во-вторых, создание у него ложных представлений о собственных возможностях.

278

Текст неразборчив.

279

Часть фразы не поддается прочтению. На основании отдельных сохранившихся знаков можно предположить, что командиры упомянутых двух гарнизонов должны выделить часть своих войск для штурма Пинлина и сами возглавить его.

280

Имеется в виду город Далян, столица царства Вэй. В некоторых источниках вся стратегия Сунь Биня сводится к этому отвлекающему маневру циских войск. Например, в книге «Тридцать шесть стратагем» Сунь Бинь разъясняет Тянь Цзи свою стратегию в следующих словах: «Когда нужно распутать узел, не следует изо всех сил тянуть за веревку. Когда тренируют боевых петухов, их не стравливают друг с другом. Когда нужно снять осаду, лучше не входить туда, где и так уже много войск, а пойти в то место, где их нет. Поскольку лучшие вэйские воины сейчас находятся в землях Чжао, царство Вэй само осталось без защиты. Поэтому я предлагаю осадить столицу Вэй, и тогда вэйские войска сами уйдут из Чжао, чтобы спасти собственное царство».

281

В некоторых позднейших памятниках приводятся красочные подробности этого хитроумного плана. Если верить Сыма Цяню, Тянь Цзи, по совету Сунь Биня велел каждую ночь уменьшать вдвое число костров на месте стоянки армии Ци, что создавало у вэйцев ложное впечатление о массовом дезертирстве циских воинов и, соответственно, ослабляло их бдительность. У того же Сыма Цяня весь этот эпизод заканчивается театрально эффектной сценой самоубийства Пан Цзюаня у поваленного дерева с надписью, предрекающей его смерть на этом самом месте.

282

Окончание данной главы не поддается прочтению. В оригинале указано общее число ее знаков: 406.

283

Название главы не поддается прочтению и присвоено ей публикаторами на основании ее начальной фразы.

284

Данный перевод следует версии Чжан Чжэньцзэ, который указывает, что такое прочтение первой фразы согласуется со следующими далее суждениями. Китайские же публикаторы текста предлагают заменить в этой фразе знак «воин» (ши) на сходный по звучанию знак «опираться», «полагаться» или знак «дело», и в результате прочитывают данную фразу следующим образом: «В военных делах не бывает каких-либо раз и навсегда установленных форм силы». Этой версии следуют О. Каная, Гао Юцянь и Т. Клири. Различие между двумя вариантами перевода, в общем несущественно. Выражение «победная позиция» соответствует здесь термину ши – «сила обстоятельств», «потенциал ситуации», «конфигурация силы», «стратегическое преимущество» – который в переводе «Сунь-цзы» передан одним словом «потенциал». Отсутствие постоянства в «конфигурации силы» войска означает непредсказуемость действий и внезапность нападения, которые тем вернее обеспечивают победу, что способны внушать противнику нервозность и страх.

285

Т. Клири принимает знак «помогать» за похожий на него иероглиф «передавать» и в результате ошибочно переводит: «это путь, передаваемый правителями древности».

286

Это суждение напоминает начальную фразу трактата «Сунь-цзы». В любом случае война призвана защищать, а не губить. Вот почему она требует серьезного отношения к себе. Эмоциональное осуждение агрессии и прекраснодушные мечтания о всеобщем мире не только бесполезны, но и опасны, ибо могут обернуться грандиозной катастрофой.

287

Суждение очень близкое тезису Лао-цзы: «Оружие – это орудия несчастья». В обоих случаях, однако, речь идет отнюдь не об отрицании войны в принципе, а именно о серьезном и ответственном к ней отношении. Просто следует помнить, что эффективность действия обратно пропорциональна интенсивности наших эмоциональных переживаний, сопутствующих ему.

288

Я следую здесь толкованию китайских комментаторов. Чжан Чжэнь-цзэ особенно убедительно показывает, что речь в данной фразе идет именно о «накопленных припасах». Т. Клири едва ли обоснованно говорит о том, что у осажденных есть «подкрепления» (supplies).

289

Яо – легендарный царь древности, образец благонравия и мудрости.

290

Далее часть текста не поддается прочтению. Срединным государством (или, точнее, Срединными царствами) во времена Сунь Биня называли уделы, находившиеся на равнине Хуанхэ.

291

Часть текста не поддается прочтению.

292

Перевод данной фразы, в оригинале сохранившейся лишь частично, следует интерпретации Пу Инхуа и Чжэн Каньдао. Вариант Т. Клири: «Невозможно извлечь какую-либо выгоду из попустительства…»

293

Часть текста неразборчива.

294

Саньмяо – название племени, обитавшего в южной части древнейшего Китая.

295

Тан (Чэн Тан) – основатель династии Шан, по преданию, свергнувший тирана Цзе. У-ван – основатель династии Чжоу, который, по преданию, покарал тирана Чжоу, последнего правителя Шан, за его жестокость. Чжоу-гун – советник первого правителя царства Чжоу, подавивший мятеж потомков Шанской династии.

296

Три Правителя – основатели трех древнейших династий: Ся, Инь и Чжоу. Ссылка на этих мудрых правителей служит для Сунь Бина – и для всей традиции китайской военной стратегии – оправданием войны как таковой, а равным образом военного искусства как средства установления порядка и благоденствия в мире. Характерное в своем роде суждение на эту тему содержится в даосском памятнике II в. до н. э. «Хуай Нань-цзы», где сказано: «Те, кто в древности прибегал к оружию, поступали так не для того, чтобы расширить свои владения или умножить богатства, а для того, чтобы спасти гибнущее царство, устранить смуту и освободить людей от тягот».

297

Имеется в виду правитель царства Ци Вэй-ван, у которого Сунь Бинь служил советником.

298

В оригинале употреблен технический термин, который означает буквально: «помочь напасть (противнику), то есть «поощрить нападение». Иероглиф шуай («вести войска») в данном случае имеет значение «нападать». Т. Клири ошибочно приписывает иероглифу «называться» (мин) в оригинале значение «приказывать» и переводит фразу следующим образом: «Дайте приказ вспомогательным войскам». Отметим, что ниже тот же иероглиф мин в таком же контексте вновь употреблен в значении «называть».

299

В этих суждениях Сунь Биня изложена целая концепция оборонительной стратегии. Сунь Бинь выделяет здесь две пары оппозиций: авангард – арьергард и основные силы – вспомогательные силы. Арьергард должен быть скрыт, чтобы противник не знал о собственном превосходстве и не спешил воспользоваться своим преимуществом. Авангард же должен быть очень мобильным и способным, натолкнувшись на сильное сопротивление быстро отходить назад. Столь же мобильные заградительные отряды должны приходить к нему на помощь. В другой оппозиции основные силы составляют относительно малоподвижное ядро построения войска, которая следует «регулярным законам» (чжэн) ведения войны, тогда как прикрывающие их вспомогательные подразделения способны осуществлять «нерегулярные маневры» (ци) вроде разного рода разведывательных, отвлекающих, ложных действий.

300

Данная фраза не поддается точному прочтению. Название предлагаемой Сунь Бинем в данном случае стратегии предложено Чжан Чжэньцзэ на основании контекста и наличия среди знаков, местонахождение которых в тексте главы осталось невыясненным, данного словосочетания.

301

Начальная часть фразы не поддается прочтению. Тем не менее принцип «оставить неприятелю путь к отступлению», чтобы не вынуждать его сражаться насмерть, известен в китайском военном искусстве с глубокой древности. Он упоминается уже в «Книге Перемен». Выражение «находиться в отчаянном положении» встречается в трактате «Сунь-цзы».

302

Далее часть текста испорчена.

303

Так именуется здесь циский полководец Тянь Цзи, фигурирующий в первой главе книги.

304

Далее две фразы неразборчивы

305

Слову власть в оригинале соответствует понятие цюань, означающее удержание контроля над ситуацией посредством умелого «уравновешивания» наличных сил. Словом обстановка передано понятие ши – «потенциал ситуации», «сила обстоятельств».

306

Далее текст неразборчив, но можно с уверенностью сказать, что для Сунь Биня ключом к успеху являются готовность использовать любое развитие событий и способность к неожиданному маневру. И то и другое – следствие особой, упорно и методично культивируемой бдительности или, лучше сказать, чувствительности духа полководца.

307

Далее текст неразборчив.

308

Термин «построение совой» обязан своим происхождением, очевидно, облику сидящей совы со сложенными крыльями – массивному, хищному и клинообразному. «Форма дикого гуся» восходит, как нетрудно предположить, к образу гуся с распростертыми крыльями, как бы охватывающими пространство.

309

Эта фраза примечательна не столько тем, что в ней сказано, сколько тем, что в ней не говорится. Данное суждение Сунь Биня подразумевает, в частности, что победа является результатом сотрудничества командиров и подчиненных, а также разных видов войск, где различные элементы и силы по-разному действуют и выполняют свойственную только им задачу. Военачальники несут при этом исключительную меру ответственности, они не имеют права надеяться на случай или личный героизм своих подчиненных.

310

Текст неразборчив.

311

Возможно, если только мы не имеем дело с позднейшей вставкой, стратегический гений Сунь Биня в самом деле позволил ему предвидеть сокрушительные поражения царства Ци в будущем: в 294 г. до н. э. войска коалиции шести государств совершили опустошительный набег на Ци, которое уже не смогло оправиться от этого удара и, в конце концов, было завоевано западным царством Цинь.

312

Часть фразы неразборчива. Ее смысл восстановлен на основании контекста.

313

Конец фразы не поддается прочтению.

314

О том, как Сунь Бинь победил своего давнего врага Пан Цюаня, рассказывается в первой главе этой книги. Это событие произошло в 353 г. до н. э.

315

Имеется в виду наследный принц царства Вэй по имени Шэнь. По-видимому, он был пленен в битве при Малине в 341 г. до н. э.

316

Часть фразы неразборчива.

317

Часть фразы неразборчива. Чжан Чжэньцзэ полагает, что здесь стоял знак «дерево», и напоминает, что в центре засады, в которую попал Пан Цюань, лежало большое бревно.

318

Часть фразы не поддается прочтению.

319

Пять ли соответствуют расстоянию в полтора-два километра.

320

В древнем Китае квадрат считался символом Земли, а круг – символом Неба. «Сообразно квадрату», вероятно, означает здесь, что, располагаясь на возвышенности, нужно ждать нападения снизу, т. е. «от Земли», а находясь в низине, нужно следить за тем, что происходит вверху, т. е. «на Небе».

321

Аналогичное правило упоминается в трактате «Сунь-цзы». Текст остальной части главы сохранился лишь в отрывочных фрагментах и не поддается связному изложению. На основании сохранившихся обрывков фраз можно установить, что в ней излагается беседа Сунь Биня с Тянь Цзи, который расспрашивал своего советника о различных эпизодах военной истории древности и знаменитых полководцах.

322

В оригинале употреблен термин ши – «сила обстоятельств», «качество ситуации».

323

В оригинале употреблен знак дэ – «жизненная сила», «полнота жизненных свойств», «добродетель», Т. Клири переводит его словом «эффективность». Далее в этой фразе словосочетанием «мудрость предводителя» передано (достаточно условно) понятие «Путь» (дао). Известно, что в древней китайской мысли понятия дэ и дао были неразрывно связаны.

324

Это понятие явно употреблено здесь в смысле «способность беречь силы и ресурсы». Речь идет, очевидно, об умении завершить военную кампанию в максимально короткие сроки и вернуть войска домой, что позволяет сберечь «богатства государства».

325

Часть фразы неразборчива, смысл восстановлен предположительно.

326

В VII главе книги Сунь Биня «знанием Пути» названо знание Неба, Земли, человеческого сердца, состояния противника и правил построения войска. Сходные суждения, напомним, имеются в трактате «Сунь-цзы».

327

Два знака неразборчивы.

328

Слово восстановлено предположительно на основании контекста.

329

Далее большой фрагмент текста не поддается прочтению.

330

Заголовок этой главы записан на обороте первой планки и, возможно, не имеет вполне официального статуса.

Неожиданное присутствие в этом контексте луны объясняется космологическими представлениями древних китайцев. Луна и темное начало инь считались в Китае символом войны как стихии смерти и несчастья. Считалось поэтому, что сражение надлежит вести при полной луне, и его следует избегать в разгар солнечного дня. В последние три столетия до н. Э. В древнем Китае большой популярностью пользовалось «военное искусство инь – ян», в котором боевым маневрам приписывался определенный космологический смысл. Кроме того, фазы луны воплощали для древних китайцев самое течение времени, которое, таким образом, обладало качественными характеристиками и обозначало темп и свойства развития событий. На войне, согласно Сунь Биню, понимание свойств времени является ключом к победе. Т. Клири переводит это понятие словом timing, которое, вообще говоря, очень удачно выражает сущность мудрого действия в китайском понимании, но в данном случае слишком далеко отстоит от оригинала.

331

Часть фразы неразборчива. Предположительно в ней говорится о том, что тот, кто не пользуется доверием людей, не может вести их в бой.

332

Цянь Ицин толкует эту фразу почти прямо противоположным образом: «Кто несвоевременно вступает в военные действия, создает для своих людей излишние трудности». Перевод Т. Клири довольно невнятен: «Когда вы воюете ради спокойствия времени (?), вы не заставляете людей напрягаться».

333

Возможно, перипетии военных действий сопоставляются здесь с движениями различных небесных светил. Чем подвижнее тактика и построение войска, тем больше у него шансов на успех. Состояние и положение луны на небе наиболее подвержено переменам, так что «тактика луны» должна отличаться, по-видимому, особенно большой изменчивостью и притом точностью. Далее часть текста неразборчива.

334

Данная фраза настолько испорчена, что восстановить в точности ее смысл крайне затруднительно. Ключевое значение здесь имеет ее последний знак – го («превзойти», «чересчур», а также «ошибка»). По мнению комментаторов в издании Лао Гэня, полководец, способный победить в десяти сражениях из десяти, настолько искусен, что даже «превосходит» путь небесных светил. Сходное толкование предлагает Чжан Чжэньцзэ, считающий, что здесь говорится об искуснейшем полководце, победам которого «нет числа». Эти толкования основаны на довольно произвольных домыслах, к тому же слово го обычно имело негативный смысл: «ошибка», «промах», чрезмерность. Пин Юйтэн, Гао Юцянь и О. Каная предлагают читать здесь сходно звучащий знак «несчастье», «беда», ибо очень талантливый и оттого честолюбивый полководец действительно может стать источником бед и для подчиненных, и для государства. В трактате «У-цзы» есть фраза о том, что полководец, одержавший одну победу, станет императором; тот, кто победит в двух битвах станет тираном, а выигравший пять сражений станет сущим бедствием для страны. Т. Клири, принимая это толкование, добавляет упоминание об «искусных командирах» (не присутствующее явно в оригинале) и переводит всю фразу следующим образом: «Тот, кто может в десяти битвах одержать десять побед, имеет под своим началом искусных командиров, но может стать причиной бедствия». Наконец, Сы Фэй считает предпоследний знак шэн («порождать») синонимом знака «победа», сходного с ним по звучанию и начертанию, и полагает, что речь идет о полководце, который «превосходит всех в победах».

335

В тексте буквально: «Вверху знает путь Неба, внизу знает порядок Земли». «Путь Неба» в данном случае означает сезонные изменения климата и погодные условия вообще.

336

Букв. «принимают». Согласно толкованию Чжан Чжэньцзэ, знак шоу («собирать», «вбирать») в оригинале означает «собирать войска», то есть действовать заодно с передовым отрядом. У Т. Клири – «сходятся вместе» (rally).

337

Здесь понятие «место смерти» означает исключительно неблагоприятную (для обороняющихся) позицию, не оставляющую шансов на выживание.

338

На самом деле глава насчитывает 209 знаков. По мнению публикаторов, переписчики оценивали количество знаков по числу планок, и их оценка часто расходится с действительным объемом текста.

339

Название данной главы – Ди бао – означает буквально: «Свойства местности, позволяющие уберечь себя» (на планках оно было записано, кстати сказать, в конце главы). Предлагаемый Т. Клири вариант: Terrain and Security несколько сужает смысл главы. Публикаторы текста отождествляют знак бао со сходно звучащим словом «драгоценность», что позволяет перевести данный заголовок как «Преимущества местности». Впрочем, в древности этот знак часто употреблялся в сочетании со знаком «выгода», что дает то же значение: «преимущества», «достоинства».

340

В данном пассаже, несомненно, противопоставляется некий основной и дополнительный (подобно «основе» и «утку» в фактуре ткани) способы передвижения войск, однако смысл этого противопоставления комментаторы толкуют по-разному. Исходя из того, что в первой публикации текста знак шу («искусство») отождествляется со знаком «искривленный», некоторые исследователи (в частности, Пу Инхуа и Чжэн Каньтао, Лао Гэнь и др.) полагают, что речь здесь идет о «прямой дороге» и «кривой тропе»: первая благоприятствует передвижению войск, вторая затрудняет перемещение, отчего «половина войска» оказывается «мертвой», то есть застывшей на месте. Сходного мнения придерживаются Пин Юйтэн и др., говорящие здесь о «путаных дорогах», затрудняющих передвижение. Синь Мянь-цзюнь трактует указанную оппозицию в категориях «регулярного» (фронтального) маневра и «нерегулярного» (флангового) удара, полагая, что удар с фланга сопряжен с большими потерями. Чжан Чжэньцзэ сближает знак шу со знаком «передвигаться». Цянь Ицин говорит о «передвигающейся открыто основной части армии» и «скрытно перемещающихся отдельных подразделениях». В издании Лао Гэня говорится просто о «главном» и «вспомогательном» маршрутах движения войск, что, по-видимому, близко к истине. В переводе Т. Клири речь идет о «прямом» и «обходном» маршрутах. Вообще говоря, перевод этой и следующих за ней фраз во многом зависит от того, имеем ли мы дело с противопоставлением или с двумя дополняющими друг друга тактическими приемами. Контекст пассажа явно говорит в пользу второго предположения. Предлагаемый перевод основывается главным образом на версиях Лао Гэня, Гао Юцяня и Чжан Чжэньцзэ.

341

Некоторые толкователи (Цянь Ицин, Гао Юцянь и др.) считают, что употребленное здесь выражение «наполовину мертвый» относится к окружающей местности, и переводят его словом «пустынный». Эта трактовка кажется слишком произвольной. Я следую изданию Лао Гэня, где противопоставляются «поросшие травами» и «лишенные растительности» пути. Т. Клири предлагает и вовсе невнятное прочтение: «Идущие прямым путем процветают, идущие трудными тропами наполовину погибают». («Those on a straight way thrive, while those on the tortuous course half die»).

342

Предполагается, что положение войск наиболее благоприятно, когда солнце находится у воинов за спиной. По мнению Т. Клири, солнце обозначает здесь еще и разум стратега, так что данный совет – напоминание полководцу оценить ситуацию в свете стратегического разума.

343

В трактате У Ци рекомендуется вступать в сражение по ветру, чтобы поднятая пыль летела на противника

344

Классификация видов почв соотносится в данном случае с традиционной китайской схемой круговорота пяти стихий: Дерева, Огня, Воды, Земли, Металла.

345

В тексте отсутствует один знак.

346

Примечательно, что в годовом цикле календарных обрядов в древнем Китае весной как раз было принято спускаться к воде, а осенью поступать наоборот. Данный совет продиктован, очевидно, чисто практическими соображениями: весной и летом на возвышенностях в изобилии произрастают травы, тогда как осенью и зимой в поисках фуража приходится спускаться в низины.

347

По мнению китайских комментаторов, речь идет о том, что на правом фланге боевой позиции должна находиться какая-нибудь естественная преграда, защищающая войско от нападения противника. Если же войско зажато горами с двух сторон, это очень ослабляет его позиции.

348

В оригинале употреблен известный нам термин ши – «сила обстоятельств», «потенциал ситуации», занимающий одно из центральных мест в политической и военной мысли древнего Китая и особенно в концепции стратегии у Сунь Биня. В одном из древних источников так и сказано: «Сунь Бинь превыше всего ценил потенциал обстановки».

349

Желтый Владыка, он же Желтый Император (Хуан-ди) – мифический родоначальник китайской цивилизации, почитаемый в особенности даосами. Он считается изобретателем меча. Здесь и далее словом «обозначается» передано понятие сян («символ», «образ»), которое с древности обозначало в Китае некий интуитивно постигаемый «прообраз» внешних вещей.

350

Хоу И – еще один персонаж древнекитайских мифов, легендарный лучник.

351

Юй – мудрый царь древности, основатель легендарной династии Ся.

352

Тан и У – имеются в виду Чэн Тан и У-ван, основатели династий Шан и Чжоу.

353

Мэн Бэнь – прославившийся своей храбростью и силой воин, чье имя стало нарицательным. Отметим, что свои подвиги Мэн Бэнь совершил где-то в начале последнего десятилетия IV в., когда Сунь Биня скорее всего уже не было в живых.

354

Часть фразы неразборчива.

355

Часть текста не поддается прочтению.

356

Сила согнутого лука, как было только отмечено в оригинальном тексте, служила в китайской традиции прообразом так называемой «внутренней», или «целостной» силы, которая проистекает из целостной конфигурации тела и предполагает безупречную духовную сосредоточенность. Эта сила, которую европейская наука о человеке почти не замечает, и составляла главное проявление знаменитого «внутреннего достижения» (нэй гун) мастеров кулачного боя в Китае. Подробнее см. В. В. Малявин, «Тайцзицюань: классические тексты, принципы, мастерство». Москва, 2011.

357

Остальная часть фразы не поддается прочтению, но мы можем предположить из контекста, что лодка поднимается и опускается, следуя приливам и отливам вод, а колесницы могут ехать вверх и вниз, следуя рельефу местности. Так лодки и колесницы могут служить образом совершенно естественных перемен, благодаря которым мы можем успешно действовать в разных обстоятельствах.

358

Часть текста неразборчива.

359

Часть текста не поддается прочтению.

360

Часть текста неразборчива.

361

Часть фразы не поддается прочтению.

362

Окончание главы не сохранилось.

363

Эта часть фразы в оригинале неразборчива и восстановлена на основании контекста.

364

Часть фразы неразборчива.

365

Имеются в виду, вероятно, упомянутые четыре обстоятельства, определяющие точность стрельбы из лука: правильное распределение веса стрелы, правильная постановка лука, правильное натяжение лука и правильная стрельба.

366

Часть фразы неразборчива и восстановлена исходя из контекста.

367

Далее часть текста не поддается прочтению.

368

Публикаторы текста трактуют знак и в его современном значении как «перемещение» людей. Так же переводит его Т. Клири. Однако Чжан Чжэньцзэ указывает, что в эпоху Борющихся Царств этот иероглиф часто употреблялся в значении «привлекать», «собирать» людей. Этому мнению следуют другие толкователи.

369

В китайской культуре понятия инертного, темного, уступчивого начала инь и активного, светлого, наступательного начала ян могут иметь разные значения в зависимости от содержания и обстоятельств человеческой деятельности. В политике и военной стратегии инь может означать видимое бездействие, связанное с приготовлением к благоприятному моменту для действия, оборонительную тактику, самоустранение и т. п. Соответственно, начало ян наделяется противоположными значениями: инициатива, активное действие, наступление и т. п. Кстати сказать, в военной стратегии «хозяин» (тот, кто занял поле битвы первым) соотносился с ян, а «гость» (войско, пришедшее позже) – с инь. В целом инь и ян всегда рассматриваются как взаимодополняющие факторы единой ситуации, и действие согласно закону их взаимодействия – это всегда действие по сути собирательное, восполняющее наличное положение вещей.

370

Часть фразы неразборчива.

371

В оригинале говорится о «преданности». По мнению Т. Клири, речь идет о преданности подданных. Но можно говорить и о верности правителя «правильному взвешиванию».

372

Принцип «следования обстоятельствам» (который предполагает, что действие одновременно и необходимо, и уместно) неразрывно связан с принципом «равновесия весов», или «срединного пути»: владеть обстоятельствами можно, лишь будучи свободным от них, и эта свобода – свободная от всяких ограниченных правил и представлений – сама по себе беспредельна, неисчерпаема.

373

По мнению комментаторов в издании Лао Гэня, речь идет о знатных мужах (то есть людях государства) и зависимых слугах знатных мужей («частные лица»). Такая точка зрения отчасти согласуется с последующими суждениями. Чжан Чжэньцзэ предлагает заменить знак «богатство» на близкий ему по написанию знак «таланты». Это предложение, однако, расходится с контекстом.

374

Далее в оригинале шестнадцать знаков не поддаются прочтению. В этом фрагменте говорится, вероятно, о мудрости правителя, умеющего пользоваться ресурсами подданных, не вызывая их недовольства.

375

Перевод основывается на исправлениях текста, предложенных в издании Лао Гэня.

376

В переводе этой фразы я следую толкованию Чжан Чжэньцзэ. В издании Лао Гэня предлагается совершенно иное прочтение: «Когда у людей скапливается много богатств, начинаются раздоры, и люди перестают почитать правителей». Пу Инхуа и Чжэн Каньтао и вовсе толкуют эту фразу в духе марксистской классовой борьбы: «Когда власти скапливают у себя много богатств, это причиняет вред людям, и они могут восстать». Цянь Ицин предлагает заменить знак бянь («споры», «раздоры») на сходно звучащий знак «повсеместный», «всеобщий» и переводить следующим образом: «Когда государство имеет много богатств, они растекаются повсюду…» Эта интерпретация, однако, не учитывает наличие того же знака в следующей фразе и ломает смысловую конструкцию данного пассажа. Вариант Т. Клири близок предложенному здесь: «Когда есть изобилие денег и товаров, все идет легко, а когда все идет легко, люди не приписывают заслуг своим правителям». Отметим близость этого высказывания известному определению «таковости» бытия («естественности») в «Дао-Дэ цзине», где о мудром правителе сказано: «Добьется успеха, сделает дело, а люди говорят: „Это получилось само собой!“».

377

Часть фразы неразборчива, ее смысл восстановлен по контексту.

378

Часть фразы не поддается прочтению.

379

В трактате «Вэй Ляо-цзы» упоминается градация воинов по их способности убивать воинов противника. Тот, кто убил «половину из десяти» вражеских воинов «будет славен на весь мир», убивший «трех из десяти» получит знатный титул, убивший «одного из десяти» станет заслуженным воином.

380

По-видимому, здесь перечисляются категории воинов, которые погибли по причинам, не связанным с защитой государства.

381

Слово «дух» употребляется здесь в его современном бытовом значении. В оригинале ему соответствует понятие ци, которое обычно переводится как «энергия», «эфир», «пневма», «жизненная сила». Речь идет скорее о качестве состояния и духовной атмосфере.

382

Слова, взятые в скобки, не поддаются прочтению в оригинале и добавлены здесь на основании контекста.

383

Часть текста неразборчива.

384

Часть текста неразборчива.

385

Часть фразы не поддается прочтению.

386

Короткополую одежду в древнем Китае носили люди «презренного» звания. Здесь ношение такой одежды символизирует готовность воинов лишиться жизни.

387

Часть фразы не поддается прочтению.

388

Часть фразы неразборчива.

389

Остальная часть главы представлена разрозненными фрагментами фраз. Речь в ней, по-видимому, идет о негативных последствиях отсутствия крепкого боевого духа в войске.

390

По мнению современных комментаторов, речь идет о свободном и как бы текучем, не имеющем определенной формы построении, которое позволяет быстро собираться вместе и быстро рассеиваться.

391

Такое построение, очевидно, давало возможность постоянно обходить фланги неприятельских войск. Перевод фразы соответствует толкованию в издании Лао Гэня. По мнению Т. Клири, здесь речь идет о том, как самому избежать окружения. Данная версия хуже согласуется с контекстом.

392

Речь идет, очевидно, о нападении, которое имеет целью отвлечь силы противника для отражения внешней угрозы. Для этого необходимо заручиться поддержкой сильного царства.

393

Перевод основан на интерпретации Пин Юйтэна и др.

394

В этой фразе не читаются два знака. Недостающие слова добавлены на основании контекста. Вариант Пин Юйтэна и др.: «Применяй тяжелое вооружение в сомкнутом строю, когда противостоишь легковооруженным воинам».

395

И в европейской военной науке издавна было хорошо известно, что на ровной местности боевой строй в форме квадрата (каре) обладает наибольшей эффективностью. В данной фразе три знака неразборчивы и восстановлены по смыслу.

396

Имеется в виду, несомненно, построение наступательного типа с мощной ударной группировкой.

397

Данный вид построения дает возможность прибегать к различной тактике и разного рода обходным маневрам с учетом неровностей местности. Круг в китайской традиции – символ неисчерпаемости перемен.

398

В оригинале несколько знаков неразборчивы, и перевод приблизителен. Речь идет, очевидно, о компактном правильном строе с отходящими от него «крыльями», то есть усиленными флангами, что позволяет обойти позицию противника с флангов. Комментаторы в издании Лао Гэня высказывают предположение, что здесь речь идет о позиции, находящейся на возвышении.

399

Имеется в виду, надо полагать, наступательное построение в форме птичьего клюва, который рассекает ряды противника и поочередно берет в кольцо небольшую часть его сил.

400

Подобная тактика, как легко видеть, может довольно быстро привести противника в замешательство и заставить его снять кольцо окружения из страха попасть в окружение самому.

401

Подобный совет вообще не характерен для китайской стратегии, поскольку он требует дополнительных расходов на содержание войска. Но такое решение может быть полезным тактическим ходом – как знак устрашения.

402

Часть текста не поддается прочтению.

403

В данном случае построение в форме «дикого гуся» полезно, видимо, тем, что позволяет воинам быстро приходить на помощь друг другу, не создавая скученности.

404

Этот простой прием позволяет экономить силы и сдерживать наступательный порыв противника.

405

Очевидно, с целью избежать засады или внезапного нападения.

406

Вариант Пин Юйтэна и др.: «Отбирай самых смелых воинов для внезапного прорыва в лагерь противника».

407

Т. Клири и О. Каная тоже говорят о «передвижении по образу дракона». Пин Юйтэн и Гао Юцянь отходят от буквального смысла оригинала и трактуют его следующим образом: «Будучи сильным, показывать себя слабым и выставляя воинов в засаде…» Далее часть текста неразборчива.

408

Часть знаков в этой фразе не поддается прочтению. Смысл восстановлен исходя из контекста.

409

Т. Клири толкует данную фразу прямо противоположным образом: «Занять позиции на противоположном берегу реки – лучший способ воевать против малочисленного войска». Впрочем, в своих пояснениях к этой фразе он утверждает, что переправляться через реку следует противнику.

410

«Цикада сбрасывает чешуйки» – традиционное для китайской стратегии обозначение одной из военных хитростей: создать в каком-то месте видимость присутствия войск, чтобы вынудить противника нанести туда удар.

411

Сплошная линия укреплений может вынудить противника пойти на крайние меры – например, тотальный обстрел позиций. Напротив, специально организованные рейды в имеющиеся в его укреплениях бреши могут ввести противника в заблуждение относительно истинных намерений нападающих или вызвать переполох в его стане.

412

Здесь имеется в виду, надо полагать, умение рассредоточить припасы таким образом, чтобы все подразделения войска были обеспечены, а неприятель не смог одним махом уничтожить или завладеть их значительной частью. Пин Юйтэн и др. полагают, что речь идет о захвате провианта противника. Перевод Т. Клири: «Щедрое жалованье и полезные припасы – верный путь к победе» явно ошибочен.

413

Некоторые комментаторы и Т. Клири толкуют слово «жесткое» как «сильные», «крепкие» воины». Предложенный перевод, кажется, лучше согласуется со следующей фразой.

414

Две фразы почти не поддаются прочтению.

415

Чжан Чжэньцзэ, опираясь на многочисленные примеры из древних текстов, в том числе табличек раннеханьского времени из погребения в Мавандуе, высказывает мнение, что здесь говорится именно о «сплоченности» (чжуань) войска, построенного в форме квадрата. Некоторые китайские комментаторы, а также Т. Клири толкуют эту фразу иначе: «Построение квадратом предназначено для рассечения войск противника». Эта трактовка кажется нелогичной.

416

О «круговом» построении войска, позволяющем отдельным его частям замещать позиции соседей благодаря движению по кругу, говорится уже в трактате «Сунь-цзы». Такое построение, очевидно, давало возможность постоянно обходить фланги неприятельских войск. Перевод фразы соответствует толкованию в издании Лао Гэня. По мнению Т. Клири, здесь речь идет о том, как самому избежать окружения. Данная версия хуже согласуется с контекстом.

417

В этом построении, по всей видимости, оба фланга имели изогнутую форму, напоминавшую крюк, что усиливало маневренность войска.

418

Перевод следует толкованию Чжан Чжэньцзэ. Перевод Т. Клири: «Построение на воде предназначено как для нападения, так и для обороны» неприемлем как с лексической, так и с логической точек зрения.

419

По-видимому, речь идет о пространстве, позволяющем совершать какие-то устрашающие (и, скорее всего, обманные) маневры. Далее часть текста испорчена настолько, что не поддается прочтению.

420

Несколько знаков не поддаются прочтению.

421

Один знак неразборчив.

422

То есть войско отступает в полном порядке, так что атаки противника не причиняют отступающим вреда. Сравнение организованно отступающего войска с горой было, по-видимому, широко распространено в эпоху Борющихся Царств. См. трактат «У-цзы», гл. V, ч. 3.

423

Часть фразы не поддается прочтению.

424

В тексте пропущен один знак.

425

Часть фразы неразборчива, слово «нападай» восстановлено исходя из контекста.

426

Как отмечают китайские комментаторы, знак хэ («согласие») означал в древнекитайском военном лексиконе фланги войска.

427

Часть текста неразборчива.

428

Перевод Т. Клири: «обманное построение» (confusing formation). Так же переводит О. Каная. Р. Сойер предлагает вариант, приближенный к оригинальному выражению: «маневр Темный Взлет» (Dark Rising Deployment).

429

Это выражение встречается в трактате «Шесть секретов» и в главе о войне в книге «Хуай Нань-цзы», где оно означает стремительную и ошеломительную для противника атаку.

430

Имеется в виду, вероятно, создание укрепленного лагеря.

431

В тексте неразборчивы около полутора десятков знаков.

432

Часть текста не поддается прочтению.

433

В оригинале – «потенциал обстановки» (ши).

434

В тексте буквально: «быть хозяином» и «быть гостем». В китайской стратегии «хозяином» принято называть войско, первым занявшее позиции на театре военных действий, а «гостем» – войско, занявшее свои позиции позднее (см. гл. XIX). В некоторых случаях термины «хозяин» и «гость» имеют значение соответственно обороняющаяся и нападающая сторона. Именно так в данном случае переводит эти понятия Т. Клири.

435

В оригинале несколько знаков неразборчивы. Имя Сунь Биня восстановлено на основании контекста.

436

Как можно видеть из этого пассажа, «круговое построение» в древнекитайской военной тактике может соответствовать современному понятию круговой обороны. Далее часть текста не поддается прочтению.

437

В тексте два знака неразборчивы, и термин «рассеянное построение» предлагается исходя из контекста.

438

В оригинале не поддаются прочтению пять знаков.

439

Буквально: «предел в середине» (чжун цзи). Напомним, что в китайской стратегии удар должен быть нанесен в главную «пустоту» противника, которая представляет собой некую воображаемую «сердцевину» его диспозиции. «Середина», «сердцевина», «срединность», «центрированность» как фокус – пустотный – мирового круговорота – ключевые понятия китайской картины мира и духовной практики. О. Каная переводит это выражение как «уязвимое место». У Т. Клири – «стратегические точки» (strategic points).

440

Часть текста неразборчива.

441

Это слово в оригинале отсутствует и добавлено исходя из контекста.

442

Неразборчивы пять знаков.

443

Принцип «нападать на то, что противник обязательно станет спасать», упоминается в трактате «Сунь-цзы».

444

По мнению публикаторов текста, речь идет, выражаясь современным языком, о глубоко эшелонированной обороне, предназначенной для отражения кинжальной атаки противника. Надо иметь в виду, что этот предмет для хранения зерна в крестьянском хозяйстве имел в Китае форму близкую к треугольной.

445

В оригинале вновь употреблено выражение «предел в середине».

446

В оригинале неразборчивы два иероглифа.

447

В оригинале не поддаются прочтению четыре иероглифа.

448

Здесь и в некоторых случаях далее я вслед за Т. Клири перевожу китайский термин «гость» как «нападающая сторона», тогда как термин «хозяин» соответствует обороняющейся стороне. Как уже не раз говорилось, «хозяином» в китайской стратегии считалась та из воюющих сторон, которая первой занимала место боевых действий, а в роли «гостя» выступало войско, которое подходило позднее. Соответственно, как сказано в текстах раннеханьского времени из погребения в Мавандуе, «гость соответствует силе ян, а хозяин – силе инь».

449

Часть текста неразборчива.

450

В оригинале употреблен термин ши, обычно переводимый в этой книге словами «потенциал», «потенциал позиции» (другие варианты перевода: «сила обстоятельств», «стратегитческое преимущество», «конфигурация сил»).

451

Часть текста неразборчива.

452

Часть текста неразборчива.

453

Слово добавлено на основании контекста.

454

Данное суждение напоминает о том, что источник эффективного руководства – не страх и принуждение, а способность создать для себя стратегическое преимущество, что достигается, разумеется, использованием многих факторов и длительной, почти неприметной, но целенаправленной работой.

455

Часть текста неразборчива.

456

Часть текста неразборчива.

457

Слова, взятые в квадратные скобки, в оригинале не поддаются прочтению и добавлены на основании контекста.

458

Окончание главы не поддается прочтению. В конце текста указано число содержащихся в нем знаков: 514.

459

Так интерпретируют данное высказывание публикаторы текста, а также Т. Клири. Чжан Чжэньцзэ усматривает здесь более конкретный смысл: он полагает, что имеется в виду поддержание правильного строя или обучение военным маневрам.

460

В оригинале один знак неразборчив, и перевод данной фразы частично основывается на ее контексте.

461

Имеется в виду, что местные жители потеряют всякое доверие к захватчикам и будут по любому поводу вводить их в заблуждение.

462

Часть текста неразборчива.

463

Очень полезное напоминание некоторым современным политикам, которые из стратегических соображений негласно или почти гласно поощряют мятежников и террористов в других государствах. Инспирированные ими партизанские движения способны причинить немалые неприятности им самим.

464

Еще одно напоминание о пагубности подражательной или «догоняющей» стратегии, о чем свидетельствует судьба СССР. Такая стратегия, ориентированная на формальные, количественные показатели, приведет к неравномерному распределению ресурсов, дисбалансу в экономике и неисцелимой косности политического режима, что породит атмосферу подавленности и разочарования в обществе.

465

Часть текста неразборчива.

466

Часть текста неразборчива.

467

В тексте буквально: «Когда Пути не дают осуществиться…» И далее: «Когда Путь осуществляется…»

468

Окончание главы не поддается прочтению. Слова в квадратных скобках добавлены на основании контекста.

469

В китайской традиции термин и («справедливость») имеет также значение «долг», «обязанность» и являет собой фундаментальную категорию конфуцианской морали.

470

Еще одна и притом важнейшая категория конфуцианской морали (жэнь), часто (но неточно) переводимая словами «человеколюбие», «гуманность».

471

В оригинале употреблен термин дэ, обозначающий скорее внутреннее совершенство, полноту жизненных свойств вещей и проистекающую отсюда силу ненасильственного, но неотразимого воздействия на окружающий мир.

472

Часть текста неразборчива.

473

Это слово добавлено на основании контекста.

474

Текст неразборчив.

475

Текст неразборчив.

476

Текст неразборчив.

477

Так истолковывают данный пункт все китайские комментаторы, а также Р. Сойер. Т. Клири по непонятной причине переводит: «порочен» (vicious).

478

В оригинале буквально: «все путает в своей жизни».

479

Данный перевод следует версиям китайских комментаторов. О. Каная и Т. Клири приписывают этой фразе более широкий смысл: в войске есть «скрытое недовольство».

480

Два знака в этой фразе неразборчивы, вследствие чего она не поддается переводу.

481

Фраза неразборчива.

482

Фраза не поддается прочтению.

483

Вся фраза неразборчива.

484

Начало фразы не поддается прочтению.

485

Фраза неразборчива.

486

В оригинале не поддаются прочтению два знака, и слова, взятые в квадратные скобки, добавлены на основании контекста.

487

Перевод следует интерпретации О. Каная, который указывает, что «небольшая низина» составляет оппозицию упоминаемой ниже «большой низине», «открытой местности». Приемлем и перевод Т. Клири: «болотистая местность».

488

Проточная вода в Китае издревле считалась «живой водой», то есть поддерживающей жизненные силы организма.

489

В тексте имеются повреждения, и перевод этой фразы условен. О. Каная полагает, что речь идет не столько о выжженной, сколько о каменистой, твердой, т. е. бесплодной почве. Выражение «место смерти» встречается уже в трактате «Сунь-цзы».

490

Стоячая вода считалась в Китае «мертвой».

491

Как отмечено ниже, название данной главы не поддается прочтению и восстановлено исходя из ее содержания.

492

Начало главы не поддается прочтению.

493

Более 15 км.

494

В оригинале неразборчивы пять знаков, и слова в квадратных скобках добавлены на основании контекста.

495

Часть текста неразборчива.

496

Часть текста неразборчива.

497

Часть текста не поддается прочтению.

498

Начало главы не поддается прочтению.

499

По мнению Чжан Чжэньцзэ, понятие «накопления», «скопления» обозначает здесь наращивание потенциала боевой позиции. Данный знак в древности употреблялся, например, в выражении «натягивать лук» (то есть увеличивать силу лука).

500

Термин лао имеет широкий спектр значений: усилие, изнурительный труд, утомленность (его принимает Т. Клири), даже суета.

501

Окончание главы не поддается прочтению.

502

В традиционной китайской стратегии понятия ци и чжэн обозначали соответственно «нерегулярное», «отклонение от нормы» и «регулярное», «соответствующее правилам». Эта оппозиция часто фигурирует в китайской теории искусства, что неудивительно, ведь именно отклонение от заданной регулярности, исключительность явления создают эстетический эффект.

503

Сходные высказывания встречаются в древних памятниках даосского направления. Ср. изречение «Дао-Дэ цзина»: «Возвращение есть действие Пути»; суждение из трактата «Гуань-цзы»: «Порядок Небесного Пути таков: достигнув предела, все возвращается, достигнув расцвета, все увядает». Сходная фраза содержится и в трактате «Хуай Нань-цзы» (2 в. до н. э.). Далее в тексте два знака неразборчивы. Т. Клири подставляет в этом месте целых четыре слова: «Солнце и Луна, Инь и Ян».

504

Имеются в виду Пять элементов или, точнее, пять фаз мирового круговорота в традиционной китайской натурфилософии: Дерево, Огонь, Земля, Вода, Металл.

505

Как сказано в даосском каноне «Дао-Дэ цзин», «самое легкое одолеет самое тяжелое». Успех приносит не обилие орудий, а понимание, невесомая мысль, созидающая стратегический план.

506

Эта фраза являет собой емкую и точную формулировку китайской метафизики Великого Пути, который, говоря словами даосской книги «Чжуан-цзы», есть «то, что делает вещи вещами, но не является вещью для вещей».

507

Чу и Юэ – два южнокитайских царства в эпоху Сунь Биня. Выражение «летописи Чу и Юэ», по-видимому, было в те времена распространенной идиомой, обозначавшей пространные сочинения.

508

Еще одна удачная формула сущности стратегического действия как «единства в разнообразии»: победоносное действие должно обладать внутренней цельностью и полнотой, но применение его не может не быть бесконечно разнообразным.

509

Китайские комментаторы почти единодушно приписывают иероглифу фэнь в этой главе значение «удел», «предписанное место», так что данное высказывание следует переводить таким образом: «И регулярное, и необычное действия неисчерпаемы, ибо каждое из них имеет свое установлен ное место». Подобное толкование кажется не вполне логичным и к тому же отчасти противоречит принципу взаимозамещения форм в круговороте Пути. О. Каная трактует это понятие как принцип разбивки войска, фактически отождествляя его с категорией числа. Более убедительна версия Р. Сойера, который переводит знак фэнь как «различение» (differentiation). Такой перевод точно характеризует природу стратегического знания и действия как бесконечного саморазличения или символического различия. В древнекитайской философской традиции термин фэнь (удел, разделение) мог сознательно употребляться именно в смысле символического различения как «внутреннего предела» и, следовательно, «истинности» существования.

510

Китайские комментаторы приписывают вторично употребленному здесь термину фэнь значение «организация войска», который он имеет, в частности, в трактате Сунь-цзы. Такая трактовка, однако, плохо согласуется с контекстом. Логичнее предположить, что здесь речь идет о действии в своем роде единичном, новаторском, устанавливающем то самое различение между вариацией и нормой, которое определяет структуру стратегического действия как всеобщей событийности.

511

В оригинале неразборчивы два знака.

512

Часть текста не поддается прочтению.

513

Часть фразы неразборчива.

514

Мэн Сунь – знаменитый герой древности.

515

См. A. Beyerchen. Clauzewitz and the Non-Linear Nature of War: Systems of Organized Complexity. – in: Clauzewitz in the Twenty-First Century. Ed. by H. Strachan and A. Herberg-To the. Oxford: Oxford Universitry Press, 2007.

516

A. Waldron. Foreword. The Art of War. Sun Zi’s Military Methods. Tr. By V. Mair. New York: Columbia University Press, 2007. P. XXV.

517

Э. Юнгер. Рабочий. Господство и гештальт. СПб, 2000. С. 421

Content

Владимир Малявин
Военный канон Китая

Вступительный очерк

Война в классических учениях Китая

Мировоззренческие основы китайской стратегии

Военный канон: язык и реальность, язык реальности

Мир как событийность, событийность как стратегия

Знание метаморфоз, метаморфозы знания

Умное неделание, или цельность целеполагания

Правда и обман, правда обмана

Командование: мораль, сила и сила морали

Абсолютная стратегия

Сунь-цзы

Военный канон Китая: происхождение и авторство

Переводчик пользовался следующими изданиями трактата «Сунь-цзы»:

Дополнительная литература

Краткая библиография переводов трактата «Сунь-цзы» на западные языки

Глава первая Первоначальные расчеты

Глава вторая Вступая в войну

Глава третья Стратегия нападения

Глава четвертая Диспозиции

Глава пятая Потенциал

Глава шестая Пустота и наполненность

Глава седьмая Военное противоборство

Глава восьмая Девять изменений

Глава девятая Ведение войск

Глава десятая Формы местности

Глава одиннадцатая Девять видов обстановки

Глава двенадцатая Огневое нападение

Глава тринадцатая Использование шпионов

Сунь Бинь

Трактат Сунь Биня

При переводе трактата Сунь Биня на русский язык были использованы следующие издания:

Глава первая Пленение Пан Цзюаня

Глава вторая Аудиенция у Вэй-вана

Глава третья Вопросы Вэй-вана

Глава четвертая Вопросы Тянь Цзи об оборонительных сооружениях

Глава пятая Набор воинов

Глава шестая Лунное начало войны

Глава седьмая Восемь боевых построений

Глава восьмая Свойства местности

Глава девятая Созидание потенциала обстановки

Глава десятая Закон ведения войны

Глава одиннадцатая Правильный выбор

Глава двенадцатая Истребляющие врага

Глава тринадцатая Поддержание боевого духа

Глава четырнадцатая Командование

Глава пятнадцатая Усиление войска

Глава шестнадцатая Десять боевых построений

Глава семнадцатая Десять вопросов

Глава восемнадцатая Противодействие пешему войску

Глава девятнадцатая Положение гостя и хозяина

Глава двадцатая Знатоки

Глава двадцать первая Пять названий и пять милостей

Глава двадцать вторая Промахи на войне

Глава двадцать третья Справедливость командующего

Глава двадцать четвертая Добродетели командующего

Глава двадцать пятая Недостатки полководца

Глава двадцать шестая Упущения командующего

Глава двадцать седьмая Сильные и слабые крепости

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая Скопление и рассеяние

Глава тридцатая Необычное и регулярное

Вместо послесловия

Уроки китайской стратегии

Стратегия как стратагемность

Китайская стратегия в современном мире

Примечания