Никита Сафонов

Разворот полем симметрии

Вместо предисловия

Концептуальные художники скорее мистики, нежели рационалисты. Они приходят к умозаключениям, которых логикой не достичь. <…> Реализация иррациональных мыслей должна быть последовательной и совершенной.

Sol LeWitt. «Sentences on Conceptual Art»

«Место осталось сколом на постаменте круга, залитого с оглядкой вверх с превышающим окружение…» – смысловые сейсмографы зашкаливают, слабое эхо интерпретации глохнет в грохоте бесконечного семиозиса: «…действием постоянных набросков темного, беззвучного прыжка в зону статистики, пара…» Герменевтики подозрительности подсказывают, что референциальность знаков вот-вот вернется, но текст не потакает ментальным привычкам: «0..5 – > 2..5 окружающие фрагмент цвета, полудня; пар остается залитым вверх, одним и тем же набранным местом испытанного беззвучия» – прочесть эти тексты сегодня, возможно, не менее сложно, чем записать.

Не потому, что здесь сталкиваешься с чем-то непонятно-чудесным на фоне известного, не потому, что внезапно-знакомая глубина высказывания заставляет привычно задуматься, отложив книгу. Наоборот, тут все известное – неузнаваемо, все согласованное грамматически – не связывается логически; книгу откладываешь не чтобы не потерять мысль, а чтобы ее найти: непрерывное пере-означивание выхолащивает знаки до того, что подозреваешь их в изначальной пустоте.

Если языковые практики сегодня стремятся к максимально экономному и быстрому обмену сообщениями, сокращая время отклика, подсказывая набор простых ответов и на лету поправляя «ошибки», то книга Никиты Сафонова, напротив, информационно избыточна, что затрудняет ее коммуникативную функцию. Таков ответ поэтического авангарда эпохе тотальности зрелища капитала & коммуникации: никакого наслаждения текстом – ни «красоты» языковых клише (примиряющей консерваторов), ни «прогрессивной» политической однозначности (ободряющей интеллектуалов), ни «сложных» ремиксов форм и норм (подтверждающих поэтико-филологическому сообществу, что оно еще существует). Как следствие, поэтика «Разворота…» осуществляет торможение восприятия – именно это отличает сегодня искусство от сонма культурных практик, слой за слоем устилающих когнитивную повседневность.

Подобный эпистемологический (что сегодня означает: и политический) выбор редок в нынешней русскоязычной поэзии. Как правило, авторы активно используют хотя бы один из методов ускорения коммуникации, упрощения потребления смыслов: если не силлабо-тоника, значит «тонкий» верлибр, если не соцсетевая докса, то яркий перформанс – читателя приманивают, развлекают, информируют по всем канонам культур-индустрии.

ПОСЛЕ МЕДИА: ИСКУССТВО КАК ИДЕЯ

Отказываясь от инструментария медиа-социальных технологий, поэтика Сафонова настаивает на особом месте и функции поэзии как искусства в сегодняшней лингво-политической среде. Но может ли книга в эпоху цифровых визуальных медиа существовать иначе, чем эпитафия письменности: травестийный траур грамотного меньшинства по субъекту истории [1] или окаменелость культуры, случайно сохранившая ДНК модернити в природе повседневности?

Во многом поэтические стратегии развиваются сегодня в реакции на кризис самого медиума письма/печати. Традиционализму, который даже в русскоязычной поэзии сегодня связан не с силлабо-тоникой, а с отрицанием роли средства, противостоит то, что можно назвать поэзией расширенного поля, в одном из вариантов: или Gesamtkunstwerk блокбастер медиа-поэзии, где текст иллюстрируется цветомузыкой на манер видеоклипов, или наивный постмодернизм, что складывает блоки анонимных высказываний из отходов деятельности машин коммуникации, или романтический материализм перформанса, ностальгически возвращающий текст к телу, переводя любое сингулярное присутствие в понятный власти семиотический код.

Современная ситуация, однако, отличается от периода 1960 – 1990-х тем, что является уже не мульти-, а постмедиальной: здесь «различия, некогда представавшие как качественные различия средств или субстанций, оказываются лишь способами пересчета и представления информации»[2], а смысл заключен не столько в самом средстве, сколько в «цепочке его изменений».

Закат письменности как средства, на самом деле, лишь один из эпизодов вечной чехарды образов и слов – как произвольного и последовательного, двумерного и одномерного способов записи/считывания информации. На каждом этапе их взаимодействия важным оказывается не исчезновение того или иного материального носителя, но то, в каком виде сохраняется отношение слов и вещей, концептов и объектов. «Пока в ответном письме не нашлось слова, на которое стало бы ответом увеличенное в три раза изображение», – пишет Сафонов. В самом общем виде, поле этой поэтики определяется со-отношениями плоскостей и процессов, кругов и линий, сцен и сценографий: иными словами, (не)видимого и записанного. Три основных параметра тут «взгляд, речь, отсутствие», отношение которых таково, что «[м]ожно было бы смотреть, но отказываться от того, что бы это могло означать» [3].

Развиваясь из концептуальной революции искусства 1960-х, открывшей, что последнее – это не столько вещи, сколько идеи, поэзия расширенного поля совершает контрпереворот, оказываясь пленницей новых средств. В свою очередь, письмо Никиты Сафонова продолжает прерванный импульс авангардной стратегии дематериализации искусства, искусства-как-идеи. В настоящей книге поэзия предпринимает редкую попытку пройти за пределы страницы не к новым средствам, но от них – поскольку логика иных медиа уже вписана в поэзию – в обратную сторону: к основанию самой языковой способности, попутно вновь пересекая плоскость печатной страницы, отслеживая своим путешествием историю переходов между медиумами и формами.

Если американский концептуализм создавал произведения-идеи как своего рода алгоритмы, то сегодня искусство когнитивной эстетики конструирует то, что можно назвать мирами: определенным образом организованные мыслящие среды, внутри которых возможно возникновение самых разных событий, идей, объектов[4]: «мыслящий открывает уже не конструкции <…> но длящиеся импульсы безжизненной широты обзора». Пожалуй, можно даже сказать, что «Разворот…» не совсем книга «стихов» – последние проявляются между страницей и взглядом читателя («не для того, чтобы ты читал»), но становятся лишь одним из следствий логики мира, которую рисует книга: «Если раньше поэт вкладывал мысль в форму, уже известную как поэзия, то сегодня работа поэта состоит в изобретении форм мышления. <…> Суть письма уже не в завоевании несказуемого: его невозможное пространство – это немыслимое» (Э. Окар)[5].

ЛОГИКИ МЫСЛЯЩИХ МИРОВ

Миры в таких текстах опознаются не столько как визуальные ландшафты (последние часто условны и нестабильны), сколько через действие определенных законов мышления: «высматривая в пейзаже то, что уже стало двойным мышлением <…> не соединяясь в логиках факта…». Потому у Сафонова описания «реальных» пространства (и их восприятия) почти всегда уступают место метафорам (букв.: перемещениям) пространств: схемы движений, фотограммы следов, смитсоновские non-sites: «Полярность движения – не океан, не траектория, предположение о наличии; карта – не знак, прозрачна <…> думаешь: картой, как формулой, как небывалым ветром на местности» – прозрачная карта, дополненная реальность мышления: следующий шаг в когнитивной топографии после (пустой) карты океана из «Охоты на Снарка» и (ни разу не развернутой) карты в масштабе 1:1 из «Сильвии и Бруно».

Мир «Разворота…» находится в непрестанном движении: «перемещаются» не только герои, грамматические единицы и референты, но и сами законы означивания: в момент, когда наблюдатель сталкивается с объектом, тот уже-всегда не то, чем только что назван/увиден, – а то, чем (не)был когда-то или (не)станет однажды: «На вырванных листах уже нет света и сообщения; этим неисполненным не воспользоваться, от чего остается только одна смена и описание». Почти любой объект здесь заражен неким новым качеством, надламывающим его: сквозь проглядывает их, объектов и языка, реальность, совершенно чужая нам. Вездесущее в этом письме «не» – частица призрачного бытия знаков, шрам отсутствия реальности во всяком означаемом: скажи «шелест» – и услышишь «шелест», скажи «не шелест» и прислушивайся к гулу мира за языком: «он не способен иссохнуть / вне наших шагов / ты не можешь не слышать: это не шелест произносимого».

Возникающие порой в текстах Сафонова тени субъектов – личные местоимения, инициалы – более всего напоминают «двух древних богов» из второй части «Ожидания забвения» М. Бланшо, когда от и без того призрачных героев отделяется их «явленность»[6]. Это просто еще одни объекты в ряду других, ничуть не более (но и не менее) самостоятельные: «Когда здесь не было совсем ничего – ни нас <…>, ни прежнего затвора <…>, именно тогда имелось нечто, неподвластное постоянному забыванию, постоянной трагедии мысли». Где-то между бытием объектов и смыслов (которое есть) и небытием субъектов и знаков (которого нет?) расположился этот катастрофический мир контронтологии: не апофатическое утверждение через отрицание, но непрерывно-естественная ликвидация всего утвержденного и отринутого (и текстом, и языком как таковым) – предметов и действий, различие между которыми постепенно исчезает с каждым новым смещением качеств или отрицанием: «Это не солнце было (казалось) сложенным, так было сказано, но не среди того, что пыталось явиться (быть явленным)». В этом мире не существует причинно-следственной связи, и потому в качестве описания на смену нарративу приходят «хроники» (Мейясу) или «онтографии»[7]: описи объектов и событий, не предписывающие им антропогенную логику, откуда бы последняя ни вытекала: из (необязательных) законов физики или (случайных) содержаний сознания.

Для большинства эпистемологий модернити реальность или состоит из понятий (концептуальный идеализм Language School), или отделена от нас непреодолимой стеной языка (буквализм[8] объективистов или Окара[9]); любому различию в реальности предшествует концептуальное различие, а значит, мышление равно языку: мир постижим только концептуально или постижимы только концепты. Реальное является человеку лишь как Unheimlich, а от хребтов безумия людей защищает техника – язык и любые машины, перерабатывающие всякую материю в доступный (только) человеку смысл.

Мир «Разворота…» освобождает текстуальные объекты от антропных факторов, проявляя произвольность репрезентативных механизмов и независимую от них жизнь языка, словно реализуя кантианский кошмар: «…определенное слово обозначает то одну, то другую вещь <…> одна и та же вещь называется то так, то иначе, без всякого правила, которому бы подчинялись явления»[10]. Классическая рациональность – ни критическая, ни феноменологическая – тут не возможна, поскольку «вещи в любой момент могут стать тем, чем не являются». Подобные среды Мейясу называет мирами-вне-науки и показывает, что мышление в них вполне сохраняется [11]: мир существует независимо от наших представлений (и слов) о нем, и познание его (а не слов о нем) возможно без падения в иррационализм.

РЕАЛЬНОСТЬ ПУСТОГО ЗНАКА

Различные виды иррационализма с их презумпцией прямого, внеязыкового познания предстают альтернативой панлингвистической картине реальности. Так, на столкновении когнитивного и чувственного во многом основана поэтика Е. Сусловой. Если же удерживать эпистемологический запрет на неопосредованное знание, можно ли сказать что-то о мире вне языка? Чем тогда должны отличаться механизмы высказывания от, например, пирсовского бесконечного семиозиса или деконструкции, на которые до сих пор полагаются многие авторы?

Подобные методы нуждаются в смыслообразующем повторении, где знак а) имеет смысл, б) повторяясь, создает эффекты различия через само повторение. «Потому всегда можно говорить о диссеминации смысла, не равной полисемии в силу своей бесконечности: знак бесконечен в своей способности нести смысл… Если же у знаков нет значения, вся деконструкция, вся герменевтика, все идет прахом»[12]. Одной из очевидных областей, на которую деконструкция не способна обратиться, остается математика. Между ее языком и поэтикой «Разворота…» есть определенное сходство.

На первый взгляд, математические знаки в «Развороте…» рудиментарны. Так, обломки нумерации заставляют, с одной стороны, читать целое (циклов) как циркуляцию (фрагментов), а с другой – вводят их потенциальную бесконечность. Порядок, то есть беспорядок числительных как ирония над порядочным пониманием языка: случайность нигде так не яростна, как среди чисел, призванных ее обуздать, – «бросок костей никогда не отменит случая». Однако призрак математики преследует само мышление текстов книги: достаточно обратить внимание на роль симметрии, различных фигур, вычитаний и других операций над элементами «Разворота…» – это скорее мир измерений, чем ощущений, скорее абстракция математики, чем прагматика физики. Крайне важным приемом для Сафонова становится итерация: повторения, отражения, отрицания и двойники слов, предложений, идей особенно очевидны в разреженной, аскетичной лексике книги. И если «математика – это возможность итерации без различающего эффекта повтора», то контронтология «Разворота…» транспонирует в письмо основную особенность математики как языка – использование «пустых знаков» [13], знаков-без-значения. Использование пустых знаков позволяет разорвать корреляции языка и мышления, мышления и мира, и радикально отличает поэтику Сафонова от близких на первый взгляд методов, изматывающих референциальность языка в полисемии, бесконечном семиозисе и деконструкции (как, например, деконтекстуализирующее перечисление и наслоение означающих, свойственное поэтике А. Драгомощенко).

Подобно некоторым разделам математики, в частности теории множеств, аксиоматика «Разворота…» не закрепляет за знаками смыслы, но вводит знаки сразу через законы их взаимодействия. Тексты становятся сложными формулами идей и тяготеют к универсальности, как свойственно абстрактным языкам: они идеально переводимы и могут быть переписаны на любой язык, они и сами будто уже переведены с иного, неведомого языка. Некогда подобная характеристика текста стала бы скандальной, сегодня же таковы черты всякой поэзии, сумевшей преодолеть притяжение медиума: она не написана на, но лишь записана по (-русски или – английски), работа здесь идет не с партикулярностями национальных символов, но с универсалиями языка и мышления как таковых.

Мышление, оперирующее пустыми знаками стоит считать радикально антифеноменологическим: такая мысль не имеет коррелята; она разрывает замкнутость мышления на мышлении, языка на языке[14]. Таким образом, искусство Сафонова предлагает модель знания, далекую как от поэтик концептуального идеализма, так и от иррационального субъективизма. В отличие от первых, «Разворот…» исходит из того, что мир состоит не только из слов, в отличие от вторых – не интересуется субъективной перцепцией, уравнивая последнюю с перцепцией любого иного объекта, и, в пику обеим, предполагает, что мир – даже мир языка – может существовать без нас и быть познан нами именно таковым. Воображение-как-мышление этих текстов становится попыткой пройти сквозь зеркало текста в преисподнюю языка, пока все говорящие живые спят, – или подсмотреть, что же происходит в книге поэзии, когда она лежит закрытой на каждом столе в мире, где она лежит закрытой.

Сергей Огурцов

Закрытия

Вид, замеряющий третье на подоснову страсти: медленные поля, лишенные всех составных частей, словно это были машины, а не слова

Словно внимание располагало к произведению самой основы, о которой можно было молчать, расцепляя единства на физику безмыслия, на «этот знакомый эквивалент». Оставалось (казалось, будучи прерванным) восполнить любую другую полость, любое изображение памяти отверстий, разорванных в отдалении, когда они, два или три, сказали бы: «это поставленное произношение, а не перевод сказанного, не смысл» (стр. 231 – 267)

Где находилась цитата, которую только что можно было поставить на место другого, на плоскость предмета? В похожем запрете на взгляд в сторону стен, определяющих зону решения света, будет необходимо различие между первым и крайним сомнением, расположенным между первым и крайним, граничным изображением того, что могло быть сюжетом, но не местом, в котором выписаны кривые условий. Тем самым можно расположить эти «предметы», названные так только в силу их формы и угрозы объему потерять себя, на любой гладкой поверхности, прямо посреди «полей»

Экран, повернутый некой случайностью, касающийся трети следа, между малыми и большими спицами, расплетающими равнину: экран О.

Там, в середине предложения, небывалого посреди («Предположим, это не имеет значения, основания, которого нет»), несколько смутных знаков, недоступных, оказываются частью сигнала, падающего на экран, будучи «после»

Та самая цитата, тот самый предмет (Тот самый экран)

Мы объяснились предположением в разговоре о том, что где-либо в подобных условиях можно вести беседу о, например, сложении солнца, или безветрии, или о нумерации строк, сокращенных в бездну цитаты

Белый камень, стесанный с одной стороны на четверть и половина страницы, внесенной после в отправленное письмо; прежде, чем отправить его, на обратной стороне было указано, что «это и есть цитата», но что именно – камень, его осколок?

Когда от ситуации осталось только постепенное нарушение речи, подобное повторению слов, начинающихся на определенную букву, или перечислению предметов и дат, собранных в пересчет избытков, сложно было не чувствовать: «сложенность солнца», «безветрие», «бездна строк»

Снова эта цитата, ты не забыла ее? Здесь, внутри самого факта (скажем: «то самое безветрие»)

Это не страх слов, не то, что они значат, это и не то, что вложено в них: равенство равного, отделенный от плоти кусок ткани, медленно согретый в руке, часть, неспособная к действию, не часть самого

Это не солнце было (казалось) сложенным, так было сказано, но не среди того, что пыталось явиться (быть явленным), когда сообщение предалось одним из тех получателей, исключивших возможность ответа: ответ 67 – 92, Ср. 5 – 60.

«После чего она степенно подняла голову на уровень того, что хотела увидеть: закрыв один глаз, можно было рассмотреть половину сцены, не завешенной занавесом, плотной шторой, вдоль которой (это было случайное шествие за несколько минут до финала) перетаскивали тела, лишенные конечностей, то ли солдаты, то ли сами зрители, но она подумала, что не могла быть зрителем и в том, и в другом случае, что это она писала происходящее от противного, отрицая как саму сцену, так и произведение, решенное перед зрительным залом, которым оставался ее взгляд, и ни одна фраза, вырвавшаяся из ее рта, не могла быть членораздельной, верной, оправданной, не могла становиться фразой по сути, связанностью движений языка, перебирающего ткани грамматики, только повторением, бесконечной игрой со словарем, переводом, машинописью»

Общий знаменатель этого (того, что помещено выше) – то, что все находится в пределах задней стороны листа, исписанного прямым сюжетом логики, развитием строгости ритмики и различий, то, что так или иначе первичен обратный сюжет, тот, которым можно пытаться произвести на свет иной, вписанный в сообщаемое, поворот событий – cобравшиеся этим вечером не могли не заметить, что завеса, спадавшая при попытке повторить неполучившееся, была красного цвета

Слагаясь до красного

В доме, над домом, где-либо, так сложно определив положение, середину, из которой можно войти в описание, не было ни одного предмета, кроме окон, стола, одних названий для комнат: светлая, дальняя, темная; мертвый рот, пытающийся разложить эти наименования поверхностей ауры места по алфавиту, очертить нить времени, под которой движимое было прекращено, превращено в то, что мы находились во времени (мы, сложенные, как солнца, как осложнения сюжета, сам сюжет)

Находясь во времени

Не двигались больше

Запись на обороте: объяснили безветрие с позиции не-наблюдателя. Не цитируя переписанное от руки стекло, помещенное под стекло

Черновик соответствий

Упражнение в остановке: двигательный коллапс, когда он, проходя по улице, замечает другое, несоответствующее действительности движение, выходящее за пределы здания, неопределенного цвета: красный? совсем нет?

«свист стр. которого словно (нет) в этом (доме), разрешенным к себе самому (не одним)»

Виднеется: среди этих, ранее незаметных

предметов, разложенных упорядоченно

Видно: любая, простейшая, формула (Д. = к, пр., Xc) не имеет

размерности

Так ограничение солнца при свете становится тканью, не

покрывающей

Переложение строки, оставленное между любых строк

Ни одного следа материи (не), ни индукцию света.

Становится в ряд

Другого начала, до начала; копировальной машиной,

распространяющей все

Возможные, как и несуществующие последовательности

Занимая видимости ошибку, стараясь сместить внимание на

Частичное: волосы, стекла, камень.

В 9:25 этого не было отмечено, то есть записано наоборот

И не могло быть (разность глагола)

С приведением образного деления (Хс, письм. стол, Е – Т)

Часть нераспространима среди

Бездны игры в передачу сообщений

«то, что часть была развита до размеров художественной ситуации», «возникающего

катарсиса переложения на плотных, сбивчивых мерцаниях визуального, опрокинутых во власть исхода». «Часть, которую мы записали, была чем-то вроде

не-высказываний, составленным на скорую руку словарем

живописи, что стоило определить так (как есть)».

Вместо прибавления к символической логике товарных

определений

(Рука/Действие – Скрытый парадокс/Назначение) возможно единственным решением было оценить масштаб чисел, сменяющих обратимость круга

Записывать, одергивая мышление цветом (снова: красный занавес, одежда, т.п.)

Отрезки времени, то есть само перемещение печати вдоль горизонта знания.

Ассоциативный провал эстетического удовольствия к жесту, заносящему на тонкий носитель эти остатки возникающего, части явлений

Обратно к другому изобретению изображения.

«Когда двое из тех, кто вычитывал эти речевые обороты, посылаемые с частотой вращения ротора машины, даже превосходящие частоту (становясь навязчивыми), делали перерывы в работе, останавливая аппарат массива общего, среди всех вовлеченных в этот условный театр, в эту операцию по изъятию возможности трактовок, медленно (или ускоряясь, но скорость не поддается прочтению) поднимали глаза, отрывали их от бессчетного количества знаков, самых различных, один останавливал внимание на другом, закрывающем рукой один глаз, чтобы проверить всю ту перспективу, стать посредником между дальней границей высказывания и субъектным подтверждением любого присутствия, распространенного, по иронии происходящего, среди несуществующих вещей, описываемых двумя другими».

Цитируя одно, превращая другое в поведение отсылки

Между тем, как приходилось дешифровать надписи, оставляемые иглой на поверхности

Любая поверхность могла стать в объектное отношение к этому материалу: любое твое то, что характеризовалось приближением, пост-приближением, углом поворота

Между третьими зависимостями изъятой находки, агента разума, взятого преждевременным помещением в область произведения, в плен, сама письменность преображается до состояния путаницы («не для того, чтобы ты читал»)

«Когда двое (тридцать один, шестьдесят девять) не продолжали обращаться к самим себе, друг к другу (обращаться с), как к объекту значения, некой высшей, осознанной силы удаления от расстояния, размыкали цепь снова, предаваясь автоматизму касания к формальным зависимостям (понимая, что это было необъяснимо), размыкали электрику соединения вовне, так, что мерный поток страха за чистоту опыта претерпевал если не конкретные изменения, то осаду различий».

Двое ставшие двумя. Весь список присутствующих на подписании акта. Двое двух, из того, что предоставлено этому помещению во владение. Теплота, уходящая в темноту, перепиши сама себя, писал П.

Копия названия

сценарий

Общее описание

Изображение, которое нет возможности описать, нет возможности сделать изображение заново, чтобы снять ощутимое давление момента появления его в удержанном промежутке (времени), случайности, определяющей появление этого изображения с самого начала – как внешней данности – силе, направленной на само происходящее. Изображение, касающееся тела и языка, тела, пребывающего в перманентном разрыве с языком (произношение, понимание, обращение), изображение не самого ли тела, изначально не определенного в символах события. Событие кадра, не самовоспроизводящееся в языке событие копии фильма за кадром, в кадре, уводящем в небытие случая, событие, не имеющее подтверждения в направлении наррации. Название чего копирует это тело, эта неизвестная материя, названная полом, органом, кроме названия изображения, название которому она (эта материя) дать не может? Копия названия, как компенсация невозможного: невозможности пересилить исчисление символического в движении фильма, отсчет времени текста, бессильно падающего на границы плоти.

Описание пространств

Стена – Простыни – Окно – Поле – Мост – Вода – Окно – Улица – Стена 2 – С.

Так, не переставая, распутываются (как и сводятся обратно) связи, объединяющие это – как то, что помещено в зоны смысловых неопределимостей, и место, куда они могли бы быть помещены, т. е. место как событие, как само происходящее в языке. К примеру, окно: нечто, что угадывается, как изначальная (заданная) сила, как некая аксиома смысла: это расположено здесь, это то, что «дано». Тело, распутывая отношение, соотнесенность с изображенным в названии (нечто, что изображено в этой пропасти, в трещине между фиксацией времени, помещенным внутрь, в самую сердцевину, человеческим, если мы могли бы так говорить, смыслом для смотрящего на это окончательное (за)данное и попыткой переопределить действительность события: скопировать само себя), в очередной раз повторяет само себя, через машину, через машину языка, бросаясь в беспредметную, опустошенную речь.

Фигуры: I

1.1. Кадры стены, озаряющиеся вспышкой фотоаппарата. Что-либо, что могло быть написано ранее на стене: «то, что было изображено здесь», то, что явлено ранее, моему вниманию, на этих поверхностях: то, о чем невозможно было сказать, чтобы оставить, или остановить, мое присутствие здесь, точнее, есть ли (случался ли) я здесь, когда ты (тот, кто оставил ее) был здесь, со мной и без меня, в то же время. То, что ты (будучи здесь) узаконил, сделал следом происходящего, когда нас здесь не было – когда не было ни одного, ни второго, способных решить эту формулу.

1.2. Кадры того, как ты (я) – в целом – как кто-то, пытающийся повторить то, что происходит на изображенном в памяти – на листе, разлинованном предметами, объектами, сгущающими внимание вокруг того, на что здесь, в фильме, никто не стал бы указывать прямо, – словно письмо, отдаляющееся от значений, отдаленное от факта письма. Пытаясь забыть написанное, как и саму возможность переписать эти элементы движений: координат относительно расположенных частей кадра. Допустим, что не имеет значения, темнело ли во время съемок, или светлело, или света было не различить – настолько, что о нем можно было сказать: «здесь так мало света». Повторяя себя перемещением, забывается плотность тела, собственная, принадлежащая плоть, приближение принадлежности: что нужно сделать, чтобы хоть как-то повторить этому голосу, своему, этому изображению, чужому, уже забытому.

Фигуры: II

2.1. Это не белое, не «белого», не след – то, чего нет здесь, то, что было – складки, заколы ткани (это простыни, на которых словно никого не было, словно сами они сложились в забытом передвижении). Словно это и не кадры, и не фотографии последовательностей, как если кто-то, увлекшийся расчетами закономерностей появления, присутствия, забыл соединить их в намерении. Постоянно меняющиеся, но прежние: недвижимые; сверху вниз, назад и обратно.

2.2. Далее – точнее, через некоторый порог (как снять некоторый порог, определимое откровенное забвение зрительного, ничего не сказать, ничего не послать на поле образа?), появляется то же, зависимость повторения: лежащего, расположившегося среди этих зазоров между тканью и тканью, лежащего так аккуратно в действии, боясь касаться, боясь задеть, то, что было следом ранее, до всякого лица, поясницы, рук, обрисованных краской, – последнее можно было бы выдернуть из направления, скажем, к фигуре 5, ветру 17. Казалось, здесь и не могло быть ни речи, ни ветра.

Фигуры: III

3.1. Можно было бы смотреть, но отказываться от того, что бы это могло означать: эти элементы вспышки, ровной на поверхности контура – названий для окна, самого радикального сброса видимого окна: этой не означающей границы, этого не определяющего, не самого-в-себе контура, подсвеченного со стороны С. В общем, эта фраза и оставалась дальностью, расстоянием (остается) в кадре до окна, загадкой расстояния, символическим треугольником, заключающим и геометрию, и всякое приближение в скобки формул. Запиши (записано): С(х) = – А(с), скорость движения (глаза) среди окна и изображения окна отрицательна, так, что нельзя осмотреть, где сторона, по которой можно переместиться (взгляду, речи, отсутствию).

3.2. Не угадывая, а прикладывая, как по шаблону (некоему шаблону прямого хода, «прямохождения», позволяющему идти так, словно эта вышеописанная геометрия могла объединять как сцену появления встречных кадров, так и сцену появления собственно субъекта, ступающего в эти зоны ограничений, на самом деле, конечно, разграничений – эти линии, очерчивающие окно как значение полости, разграниченности за счет потери общего, неоспоримого пустого, именно пустого, воздуха). Не переставая запускать (заново, обнаружив дополнительные зазоры между изображением, бесконечно копируемым и кадрируемым в непосредственный, окончательный, описываемый кадр, способный не описывать сам себя) вспышку – т. е. то, что с бесконечной частотой вводит и перебирает, на дикой машине бреда, бесконечное количество фотографий – напоминаний об этой цепи, об иллюзии символического перевода. С = с (∞) ≠ А∞. Пробовать записать, как это могло быть.

Фигуры: IV

4.1. Не перейти это «поле». Исходя из предположения, что, оказавшись босым на прежде осмотренной земле, это «поле», замеченное некоторое время назад (без указания точного), перейти невозможно: это поле непереводимо в пределы кадра. Эта часть поля не переход с кадра на кадр, не пройденный (в первом исполнении, стоит назвать это «исполнением», двуязычной вариативностью, кратностью, как отношением, групп описанного и повторяемого) перевод камеры в бешеный поиск сети этого «поля», взрыва намерения.

4.2. Не переходить это поле, но являть смещенную (в оцепенении) массу диагонали исходника, все того же поля, забывая, вымещая страсть исполнения.

«And then a tree, the apparent attempt to copy tree A». And not a field. Собственное «не-поле».

Фигуры: V – VI

5 – 6.1. Объединенные, слитые в потоковых сигналах, исключающих, точнее, позволяющих выделить знаки света на двух фигурах, теперь уже различимых в отдельности, на отраженном: на одном и втором. Все дальнейшее, построенное на узнавании – отдельных элементов, отдельного сложения одних и других множащихся в частичное составных весовых единиц конструкций, единиц кадра (как движимого) в направленном внимании к статике: статике как изначальной картине прежде. Тому, с помощью чего – сознания, страха, желания – она, эта последняя в изначальности картина была «впаяна» сюда, в это «место». Забыть о том, чем могла быть названа местность как признание того, с помощью чего эта картина оставалась бы нетронутой еще дольше, чем редкие такты смены линий воды, меняющих очертания железа в органе, производящем подобное постоянство, казалось бы (оказывалось, в бессмысленной надежде памяти, памятного), вовсе невозможным, с готовностью выписывать те, предельные литые нити, сменяющие воображение (моста на поверхности вод), воображение как представленное в отчаянной попытке разломить постоянно напоминающее о себе, отдаться пределу, соединяя одно, второе и второе-одно.

5 – 6.2. Без относительности, к повернутой голове, к изворотам тяжелой (словно ей можно дать название: «…вес, относительный, действительно») конструкции, рассматриваемой исключительно в качестве «одного», случайно (равно как и оправданно) соединенного с другим, без относительности жеста, в отстраненном танце, падающем прямо к кромке кадра, оставаясь едва различимым «чем-то», занимающим шестисекундную остановку всего сюжета, без проговаривания речи, готовой стать частотным резонансом абстракции, немыслимости того, что остается бездвижным эти шесть секунд – но почему шесть? Так, что собственности письма становится неудобно удерживать эту сцену, эти руки, заплетенные в узел преждевременной травмы с точки зрения записи: с той точки, что они отсечены, вырваны с экрана. Собственный их (вычеркнутых) кадр (может ли он быть дольше события?), в замороженном белом цвете.

Фигуры: VII

7.1. Стоит внести ясность, стоит задуматься о том, можешь ли ты подражать, можешь ли ты не простым повтором размыкать на себя это событие, эти перечни, постоянно обновляющиеся, беспрестанно обновляемые, вечно обновленные (но не новые), эти перечни действительностей, эти ловушки реального, сцепленного в герметичности языка, в двойном отрицании кода. Сможет ли это проигрывание творения над определить нечеловеческое среди всех оральных смертей, томящихся блужданий, критикой возвращать и возвращаться к наследству, оставленному тем, что располагалось впереди, перед, до смотрящего. Т. е., как ни странно, стоит вернуться к окну, к окнам (возможно, их и правда несколько, возможно, счет сбивался, но ошибку сложно было обнаружить в письме). Терпеть эти акты, изматывать чувствительность к износу.

7.2. Так, зачитывая, располагать их (записи, надписи, окончания, наставления, завещания) на полупрозрачном стекле, забывая порядок, в котором они были переданы, оглашая сомнение, производя растянутые звуки: 5, 17, 4, 9; пять, семнадцать, четыре, девять, кажется, так. В котором они были получены. В котором они были утеряны. Конечно, так: в котором они были переданы обратно.

Фигуры: VIII

8.1. Или уже забыто то, с чем все было связано, каким образом стоило бы говорить, что следует определить далее, после всего перечисленного. И то, как связано то, о чем не забыть. Так созерцать, неважно – осознавать или черпать сознанием от противного, – этот (любой, что мог быть совсем другим) вид: эти лежащие на земле, т. е. «у самого низа» черты движений – любых, что могли быть вовсе другими, не своими чертами, не своими последствиями: пересними эти кадры в обратной последовательности, от первого, названного, кажется, «спящие», и до последнего – «изъятие». Изъян сна, вся работа этой реки без смысла, этого бесконечного ада сложения, исчисления строк, появляющихся, как голоса на изъятых фотографиях рта. Словом, все, что указывается в порядке именования – «назови эту улицу другим именем, представь, что она не своя», – не что иное, как чистое заблуждение среди ровной тропы от начала, т. е. из положения камеры, до дальней различимой точки (последнего различимого), косвенно относимой к представленному. Лес, некий рабочий, уходящий в тонкую ткань за оптику, некие слова, произносимые в прошлом.

8.2. И можно совсем срывать, разрывать все, о чем не было написано, одинаковые фигуры-слова, однотипные движения-слова, ничего не означая, не заставляя их больше говорить – того, что сказано сверх, но не в том отношении, ко всему здесь была хоть какая-то возможность говорить, или тебе, снимающему, соположить эти статуэтки символов, эти «пространства смерти», эти неразличимые друг перед другом остатки грамматики. Но ты, проходя мимо, не видишь ту самую точку, то расположение аппарата, к которому, так или иначе, поворачивается сначала твое плечо, а уже после: очертания глаз, границы лица, весь корпус обращенного, забывший сказать нечто: забывший то, о чем не забыть. И в прошлом, и далее. Как можно наконец выйти, прийти к тому, что является чем – прошлым, данным, переданным, дальним, тем, что далее (что далее? окончание, темнота, молчаливое превращение немоты), как было проще сопоставить намерение перед собой, саму картину перед собой с тем, что окружало призрачность отнесенного.

Фигуры: IX

9.1. Два – два прожектора, одновременно работающие, два аппарата, с разной частотой вымеряющие геометрию изнутри пространства охоты (ловушки? желания? необходимости?), два имени собственных, круг длительного мерцания надписей (см. 1.1.), записанных в невесомость системы, которая уже не создана, но порушена – часть составных фактур обрела знаки исчезновения; сколы, зачеркивания – то, чего можно избежать в письме, то, чего не избежать в написании. Написать, как назвать, как выкопировать письмо, элемент продолженного письма. В общем, этого даже и не стоило бы касаться, и не стоит точно описывать – последнее подобие, завершающий ключ к находке метода, к тому, чтобы переопределить метод и цель долгого, обреченного внимания. Внимания не к вещи, не к предметности, таящейся среди набора букв, знаков, начал, но внимания к страху, к ужасу «среди». К ужасу органа, разложенного на составную, одну, часть. К страху тела, расположенного в бешеном ужасе органа, в собственной обреченности на двойное не отрицание, но повторение. Тем все ближе к письму, чем к картине. Эти пробелы, озаренные светом, эта нехватка и пустота не могли быть «изображены здесь», не могли быть нами, ведь (читай: 1, 2 – 8, 2.2) «нас здесь не было». Позже я мог бы показать, внутри этих объектов, через тебя (посредством, в какой-то степени, тебя) это место, этот апофеоз невозможности показать.

9.2. И теперь оба этих посланника освещения, дьявола света, озаряли бы те сцены писания: нанесения смутных, заполненных собой надписей на голые части стены (два). Сложнее было бы с тем, что кажется совсем уместным: зачеркнуть записи тела, записи, выгравированные в темноте плотной кожи, обнесенные ореолами отражений, водой, стекающей со стены. И после этого можно прийти к возвращению, возвращению в границы кадра движущегося, истекающего движением, к воде, стекающей с этого памятника постоянству спора со статикой, измерением остановки.

Фигуры: С

Это сопротивление сюжета, этот фильм о сопротивлении, эти ненормальные описания происходящего, жесты события, собранного на скорую руку, – не руководство, не предисловие. Не жара середины дня, когда не поставить себя среди остального, когда в направлении съемки уже заложена иллюзия ошибки. Иллюзия ли? Нет ли в этой ошибке провала более изначального, дальнейшего, оплошности, оставленной в рамках «и так далее» и т. д.? Речь не о партитуре безмыслия, борющегося за обретение места, за вход в открытую полость символа, в определение несуществующего (пока) за счет времени, за счет разделения любой сцены на 1 и 2, на первую и вторую, несуществующего внимания к копии названия для играющего в эту иллюзию. Играющего ошибку, играющего так точно, что не остается ошибки, но только граница между явной и постоянной, между оглаской того, что не сказано, и тем, что заканчивается намерением сказать. Далее говорится, что предположение не заканчивается, что аппарат не заканчивает снимать и далее не возникает ни предложения, ни мысли, ни означенного, т. е. – ты остаешься одним существующим в этих стенах, заканчиваешь последнюю речь, закрывая глаза, разбрасывая то, что находится между пальцев, то, что вложено, то, что не терпит времени, боясь вернуться в изгибы сюжета, боясь так же остаться и т. д.

Речи: 1 – 9

1. «То, что было изображено здесь, то, что не было дописано в силу каких-то причин, я допишу этой рукой, этим краем моего языка, тем, что я не говорю, тем, что я прочитаю на этих стенах сомнения, на расстоянии глаза от заглавной буквы».

2. «Начнешь ли читать, думая, что эта сохранность падает и осветляет меня здесь, расположением призывая осилить действия внутри того, что ты называешь (когда-то, между делом, назвал) фильмом о знании».

«Разрушенные, части одного и того же тела – ветром, обматывающим тень, оставленную на самом дне».

3. «Я располагаюсь здесь, разбрасываю, разрушаю себя, становлюсь пленкой, остановкой дыхания, ненавистью к тому, что “за”».

4. «В отражении, данном твоей направленностью, не имелось лица».

«Узкие, как зауженность горла, проемы».

5. «Отнимая в уме эти попытки, больную скорость чтения, дикую скорость рук среди белеющей хватки материала, не стоило делать ни одного поворота, говорить что-либо, что-либо вообще просить писать».

6. «Останется ли то, что написано, будет ли сообщено, будучи оставлено, забыто; забыв, я сообщу: вспомни поверхность, как слабость моего голоса, этого голоса, когда здесь так мало света».

7. «Когда здесь не было совсем ничего – ни нас, вымеряющих расстояния от тела, ни лица, ухваченного синтезом кадра и рассуждением, прежде, о нем, ни прежнего затвора, сдергивающего постоянно время съемки, кажется, именно тогда имелось нечто, неподвластное постоянному забыванию, постоянной трагедии мысли».

8. «Не речь, не называние одного третьим, не осторожность гортани, не эхо. Я говорю это так, что одно не становится продолжением другого, что каждое узаконено в собственном отрезке. Т. е. расставляю пробелы в самом приближении».

9. «Так, чтобы вернуться в изначальность всей этой истории, чтобы остаться при появлении безымянного».

Идея круга

А

Счет ламп или переход их одной

продолжительности листа вниз

словаря города и вещей

никто не составлял: его скорость

не есть геометрия. Что тело в надписях, за которыми видна

буквальность

продолжает спираль горла, отражения рта

говорящего: сравнение возможно,

но эта категория света не может иметь имени

Четырех утр меж тем, что должно быть начертано вихрем

но и он не способен иссохнуть

вне наших шагов

ты не можешь не слышать: это не шелест произносимого,

роспуск письма и флаги воды, технотеория пруда и recondite,

книги, забытые на обложке существ

Вещи казались, падали

на растение, выраженное в наброске

Перед тем, как здесь оказалось отражение, говоришь ты.

Пять языков расходились в стороны переворота, над

дымящимся корпусом цветового пятна, свернутого, как стена.

Там, где его нет, ветер несет страницы, листы, обернутые в звук

колебаний стен, пола, ссохшейся земли, покинутой каждым,

каждый из которых – фраза, подпись.

Мы пошли дальше и не видели там лес, не стояли,

рассматривая свои тени, пока прохлада безмыслия завершала

воспоминание о записи, в котором горели сосны, плавился лед,

настойчиво искажалась математика слога, который осаждал

произношение, пока я двигался в рассечении твоих

расплетенных волос, расходившихся волнами вокруг уводящих

горизонт плечей – то было сказанное, не увиденное – мы не

могли говорить, но слова составляли внутреннюю опору моста,

воображаемого перехода с одной пустоши на другую, где

шумовая завеса листвы терялась вдали, пока мы не покидали

страниц c импульсами солнечного массива (она то появлялась

в книге, то становилась дыханием), и я мог заметить,

как закатные декорации постепенно размежаются,

оставляя любовников в состоянии критического надрыва

отчаянно спорить об отрицании: нечто существовало

в доступности падающих лучей, получасовом ветре,

манере закидывать руку.

для Н.

Видишь, и это уже не море,

Сера.

После того, как ночью осталось только пройти до ближайшего

поселения, нельзя было говорить о фигуре сферы, в которой х

мог бы организовать пространство мышления.

Его движения не похожи на обратную перспективу подражания

руинам огня. Боль обжигает нижнюю губу, выполненную

в камне. Запах земли. Словосочетание может быть выброшено

из памяти на кривую любых отражений,

где нет ни одной фразы во времени, отражающей верхний тон.

Они видят себя насквозь, и видеть их значит не повторять

того, что может быть соединением осколков стекла

того, что сжигает грамматику цвета

То, что остается среди трав волн?

В темноте погружающихся под воду пожаров

в створе нет голосов, пока каждый вдох

не шум, имитация растворения

и Резонирующий, выдергивающий изо рта камень

не видит смещения тени. Они смотрят в почву,

и она закрывается

На листах

остаются отметки краски,

переход пепла в дым и тяжелый металл,

но рука не касается плоскости,

на которой лежит колея. Сквозь тела, завернутые

в слой складок

остается видеть холм «Обрушение»,

стягивающий негативы земли.

В одну из теней, где

«непрерывность» не может быть расстоянием

светлого отпечатка на пальце стекла

проходит волна, удаляющаяся с ускорением

расходящегося бесконечного края. Приходится вспоминать

несколько дат,

или утверждений о слоистом устройстве символов диска,

до которых добирается глаз через скрытые руки, хватаясь

за прозрачную ветвь.

В одну из теней дороги

ты вписываешь с одной стороны молчащую фигуру

с оторванным языком, с другой – дыру в надписи,

растворяющей ожидание блокнота. Получая отрезки,

по которым можно высчитать сопротивление масштаба,

чтобы исключить попытку чтения карты.

Выстраивая на одном из темных участков

образы освещения в форме трактата,

смыкая страницы картин, увеличенные сами собой:

Остается просвет

Точки расхода

0..1

Когда, например, мы находились там, где могли ощущать значения, как отдельные вспышки ясного цвета, когда говоримое и произнесенное, то, что становилось обратной операцией по восстановлению сил, за вычетом самой аварии, этого прикосновения от-языка, устремляющего к задержке нерв, в момент, которым каждый ряд появлений растягивался, когда произносимое отделялось так, что не оставалось возможности возвращаться к записи, лишаясь всех сил, точнее – снимая их приложимости, разница между звуком для букв (и для отдельных мест, в которые каждое из общих тел было вброшено и повторено) и звуком, выпадающим из себя, становилась пребывающей выше, чем можно было прокинуть след.

0..2

Все начертания вечно пропадали, как, раскидывая одежду, один являющимся другим забывает четыре угла. Возвращая предъявленное тому, что оставалось нетронутым. В одном из домов, нарушенных «домом», постоянного крика нет (в достаточно сжатой перспективе, когда отправленное переводит размах различия). Между разницей в окончательном счете напротив входа, где мыслящий открывает уже не конструкции, обосновывая таблицы выхода и логически выводя вопрос крови, но длящиеся импульсы безжизненной широты обзора.

3..4

Те, кого они, запечатленные снимком в боли, не оставляют воображению представлять, раздвигают ограды, собирают вне отношений все это. Тяжелый пласт земли, верность которой выходит в степень мысли о тяжести объективного вывода. Когда читающий продолжает идти, за ним продолжает селение берегов приближаться (от голосов, отраженных трансляцией).

0..3

Над третьим следом и потому – ночь: ветер менялся, пока протекала эта вода, трещина над рекой (можешь составить то, что «не составит труда»), просто каждый из взятых с собой элементов не расположен быть собранным из ничего, их сил

на другого. Когда это стало знакомым, никто уже не писал таким напряжением. Была эта техника непрямой печати, от пятого до одного

просто каждый из расположенных, пятый, восьмой (не элементы, собрать не составит труда), пока протекала трещина над водой, река, взятая на другого, мог устремляться обратно.

Техника непрямой печати, когда никто уже не записывал то напряжение, как ветер менялся, становился знакомым, этим и обращалась.

0..4

(видимо этого интерьера, горящего в темноте прохода, не стало – тепло, исходящее со стороны, способно подняться до края и стать одним словом, кривыми изгибами вылетающей лексики, полуоткрытой раной на коже, сталкивающимся миражем, посторонним взглядом, звучанием и бесполезным номером в ответ)

(исходящее со стороны звучание, поднятое до края слова, горящего в мираже постороннего взгляда, вылетающего одним столкновением «стать», кривыми изгибами лексики, раной в ответ)

2..4

узнаваемое, до периодически возникающих схватываний предмета пять в приглушении, начатом спустя несколько часов – обрывок фиксации, удаленной до края жеста, ставшего молчаливым показом черной ткани на уставшем плече, испуганном расслаблением

начавшись, жест в испуге оборван («пятый предмет – черный – приглушен, узнан возникновением)

краем ткани, плеча, расслабленного обрывком часа

2..5

через другую технику напряжения, представляя 169 этаж, номер, которого не указать высотой этих сил, как и ту, постоянную тяжесть сосуда (блеск мог сразить при печати на камне) проходить

вдоль излома шагов, отмечаемых знаком растраты на предисловие, «больше не обращать твое воспоминание эквивалентно удару», не говорит

говорит, представляя номер высоты указания этажа, постоянно растрачивая воспоминание тяжести, напряжение при печати излома, вдоль камня, значащего сражение 169», удар, «обращенный техникой в знак»

0..5

поднятое запястье выражало то возвышение и перешеек между подстрочными комментариями, позволением видимые; затем, попадающий в рамку красный становится временным показателем тела (говорит не дыши, не соблюдай договор перед тем же)

может все остановится, пока рассуждение не касается знания, наличия, ниспадающего до трактовки числа, так они сознательно отказались переходить дорогу к твердому под ногами, “все прошедшее время

без видимых, гладких граней предметов”, под стать чему эта работа который час разрывается на глазах

красные возвышения комментария, видимые, затем – показатели тела, говорит между подстрочными, поднимая запястье, соблюдая тот перешеек, договор перед тем же, временным, попадающим в рамку

3..6

распадающаяся дорога, твердая под ногами, касается знания, которое может остановиться, пока рассуждение переходит прошедшее время который час, видимая предметность падения граней трактует глаза, обращаемые к числу

то, что припоминается, когда, как видишь, и движение само себя называет в танце материала, поставленное в ряд согласий с пространственным изменением света (во дворе, где собирается тень камня и повторяется очертание переплета)

из полученной фотографии пересеченной местности, 13.02, пока были написаны первые три получателя гаммы возможной иллюзии «думаю, это сказалось на всем, что разделялось, даже на тех различных планах усилить ближайший порог боли, при получении адреса вслух»;

что отмечено непостоянством того, как проговаривается слог ли

0..6 – >5

в ряд согласий с пространственным изменением света (снаружи припоминается то, как видишь, движение в ряду с тенью камня, очерченным переплетом, танцем, материалом сборки) ставится то, что называет себя само, как повторяется пересеченная местность различными планами, иллюзией

усиления на отмеченной фотографии непостоянного получателя, слога «ли», сказавшегося при написании адреса порогом боли, ближайшем различием в получении 13.02

когда ничего не остается кроме того, чтобы примерять: полуденное ослепление и набор цвета, испытанного вполовину, пропорции цементации до относительного фрагмента, снова им не нашлось одного и того же. Место осталось сколом на постаменте круга, залитого с оглядкой вверх, с превышающим окружение действием постоянных набросков темного, беззвучного прыжка в зону статистики, статики, пара

0..5 – > 2..5

окружающие фрагмент цвета, полудня; пар остается залитым вверх, одним и тем же набранным местом испытанного беззвучия (в зоне статики, превышающей темное), относительно постоянного действия, примеряющего пропорции статистики на себя: скол цемента, в залитом вполовину, когда знаешь, что не измерен круг прыжка

3..5 – > 6..5

когда фрагментарное остается, половиной круга статично наброшенного, знаешь тот скол, то межстрочное измерение, слепящее цвет на себя, тот измеряющий половину бросок, между строк фрагментирующий себя

на осколок круга, оставшись на месте (после чего: исключение всякой тени сомнения)

долгой паузы (после чего: исключение всякой тени сомнения)

исключенной из сомнения

вместе со звуками чьей-то речи в отраженном окне, словно невидимый, проявился остаток чтений посередине дороги, сметающей ввысь переход от ближайшего к вертикальным лопастям урагана, касающегося железных листов

2..4 – > 1..2

вертикальный остаток листа, сметающий чтение, касающегося отражений железа, проявляется вместе с чьим-то окном, словно дорога звука среди урагана близится речью

за следующими, протяженными прямо к ногам силуэта, путями: ровный фасад, мерцающий перечисленными ограждениями полей; сквозь которую дверь проходя, ожидает момента искусственного рассвета

дверь, сквозь которую рассвет протягивается прямо к фасаду, ровно следуя ожиданию следующего момента мерцания поля, перечисляет искусственные силуэты

4..6

свернутые элементы одежды, медленный полет сломанного глагольной формой животного знака над полностью открытым пространством ткани в руке, сложенный край книги, жженый до пятых букв по горизонтали. Надо ли говорить, что кажущееся законченным разменивает очередной круг договора: край ткани в книге медленно сгорает в форме круга, разменный знак чего заканчивается, как договор, очередным глаголом: животное пространство медленных рук, пятая горизонталь полета

То, что могло быть повтором, через запятую, невнимательного к себе повествования – «когда туда было уже не пройти». В одной перспективе развязка сгущалась до треска страниц, но постепенно соскальзывала на прочерк имени одной из вещей

2..6

Когда перспектива сгущалась, проходя треск вещей. Повтор страницы, развязанной до запятой, соскальзывает в повествование уже невнимательного имени. Звуки меняются: очерки снова потерянного в пыли ключа, дописанные в совершенно другой манере соединения. Крики снаружи, пока за чертой пролегает беспорядочный шорох станций, рассеиваются в простом положении смотрящего, слева – как замирает кадр, как свирепеет глаз

2 – >0..4

За чертой, как шорохи беспорядочных звуков снаружи, кадры другого глаза соединяются с криком потери, рассеиваясь слева от станции перемены; очерк смотрящего в ключе положения совершенно прост

отнимая от камня мысленно пятую часть, чтобы рассматривать дальше – дерево, снова – памятник, уходящий в пустоты, залитые солнцем (не берега) – то, что в каком-то месте мы отнесли к запаху поздней травы, было уже переписано, до всякой попытки собрать эту массу земли в один выдох рассказа (движение, протокол различий)

отнесли к берегам пустот солнца, залитого на камне в пять. Попытки рассматривать уходящее в землю, один памятник, поздний запах дерева, уходящего на вдох. Масса движется в месте различия.

A. S. X

A. S. X

Среди нарушенного в створе огня, принявшего форму свода,

над которым дополнен зной

Проводит сеть возникающий ритм увеличения, как часть

приблизительного температурного кода. Над головой, уходящей

вслед. Когда оторванные от земли, языки не схвачены

прошедшим временем

правка, не знающая об устройстве ввода, ложится пятном

на отступающую от кирпичной ограды

груду знакомого до неявного узнавания, а место фасада

заменяет круг, захваченный краской

Чем дольше у тени, собравшей минуту порога. На одном из

этих надписанных образцов попытавшись ввести элементы,

которые дополняют уже без того задержавшееся дыхание, после

чего останавливается звук окружающего еще тогда, и уже

неслышимого – например, горящего, или собранного наспех, в

собственной определимости как предложения, что ты сказал,

размышляя о скорости действия, о спутанном ветре, что рас

пределен дыханием.

«Далее провести нет способа», 1-22 у тех же самых линий,

дополненных очередностью повторяемого «С-п», в конце

располагаются фразы, не предполагающие ответа.

На поперечном срезе силуэта склонившейся головы, словно все

остальное спущено к белой спине, нагреваемой солнцем,

незаметны глаза, на берегу оставлено наспех сколоченное

помещение для обнаружения перспективы, сквозь щели

которого силуэт поправляет ровную гладь воды. Можно узнать

знакомую ясность темного профиля с тем, что остается, как

шрам, вне тела.

Сам словно видит, как за спиной больше не осталось ограды,

которой значился переход между вторым и настоящим, о

бесконечной последовательности незнакомых до этих пор

пропускающих ветвей любой голос, до которого не услышать

начала, медленно завершал то разграничение лиц, сделанных

парой фигур на переднем плане

Продолжая прослушивать удаленные из ничего записи, между

делом высматривая в пейзаже то, что уже стало двойным

мышлением о поверхности и вращении, не соединяясь в

логиках факта «это, возможно, снова оно», движимое рукой

забывает подписывать образ, который уводит ближе к уже

неделимой отсвеченной концентрации «здесь, где еще».

Пока рядом не замолкает предельная различимость

дополненного в сжимающейся, а, значит, отбрасывающей

поворот траектории стертой спины в качестве предлагаемого

для твоей речи, С, П, которой был полон дневник, столько же

беспредметный, сколько и найденный в нищете места, где

письма (любые, скрученные в несколько исключенных фигур)

не остаются, фрагмент верхнего свода, переместив каждый

взгляд в точку без меры, становится тем,

что говорит сети черт лица.

На той же самой табличке с указанным направлением, когда ни

одно не пропадало из виду, оставались рисованные фрагменты

вокруг; не узнавая лишь то, что оказывалось позади. Ты

можешь сделать больше цвета, чем объема: горизонтальный

рельеф спадает в течение рва.

Уже далеко после того дня, неспособный к выстраиванию

иллюзий – беглый сюжет на экране: тянут свернутый алфавит

на широкую полосу, перекрыв положения карт. В одном из

этих угловатых полей. Как узор двусмысленности, верхняя

граница кошмара над А.

Слеты тектоники, измеренные логикой вертикальной опоры,

пока продолжает переходить угол в сторону, где начертанный

символ уже не соответствует предметности антиграни, и так, до

окончания, (где полурассвет, контртечение, сумма столбов,

вереницы железа) в полную землю окон, перечеркивают

единство воды; торможение, безотчетность, отложенный текст:

аx, sur, xt

Сна не было об охоте, хотя, если навязчиво переложить одни

знаки в другие, можно представить буквы, необязательно

расположенные на одном из забытых зданий, вдоль которых ты,

ускоряясь, дышишь, одиннадцать раз повернув голову вдоль

направления тяжелого шага над поднимающимся из-под ног

расстоянием слева, где еще остается прежней отметка состава

на плече представленного: оригинальные и замещенные,

копоть и треск в продолжающемся замере.

Если то предложение и может с такой частотой повторяться, то

двойное употребление станет причиной того, что, собранные

в технической сортировке, части без замыкания на одно из двух

продолжат вытягивать из другого времени то направление,

вдоль которого шея, сжимающая поворот, как один из

возможных, оказывается выраженным сквозь отрезок пыльной

травы ослабленным, скрытым в попытке захвата, шагом

в сторону, где разлад сустава мешает добавить ветвям, видимым

некогда, и спицам, распределяющим синтаксис окружения: «то,

что в одном исполняло роль снятия для другого»

В этих железных кольцах. Растущая диагональ во время, пока

этот мост перейден наполовину, где «окинуть взглядом» не

означало смыкать их, рассеивает жару «где еще, здесь»

Этих стен (в час)? Комнат, заполненных местоимениями?

Вне всего, что могло поддержать основания, пристально

воображая отступ.

На середине проезда, в подвешенном на языке: угольный руст,

некоторые следующие следы; того, что касается края

«может быть, некоторых из тех

вымещающих, без остановки, отсутствие освещенности, когда

именно то, что способно быть слабой попыткой установить без

потери порядок частей, сложенных у границы между

предложением обстоятельств и бесконечными

сжатиями промежуточных поверхностей

(например, больного ума) и – уже необязательных – линий

приближенного в зону идущих.

Таким могла быть и страсть намерения их без тел, и само

предложение, выпадающее из цитаты,

и стоптанный горб подъема.

Поступает вода, не преломляясь, ни одного хребта, перед тем

как выйти к смутным различиям высоты. Вид скрывает как есть

то, что перед нами разрушено, разрушая пороги, сводя

(сухостью кожи, спилом, подними руку на уровень пояса;

четвертый в ряду) обнаженный округ. Упражняясь в традиции

горловых судов, Терции (вытянутый плод жаргона) завершают

умысел.

Располагая только простыми согласиями, в соотнесенность

раската, удара, кирпичного дна – до того, как его рассечет

резонанс остановки движения – стоит раздел между историей;

горла, твоего осветления, хаотичный шов, над которым

смиряются покровы лица.

Двумя изобретается отсвет в окне, двойной коридор через

путаницу переходит второй напрямую узором, выйдя на

стерзанный свет.

Как обрывает глубины расцвета внутри перекрестного хора,

положенного на условный объект абзаца, где метит силой,

собранный переход. Он отсекается там, где голова еще

продолжает терпеть избирательную растительность,

открываясь, расцвет, в осаде исходного текста. Поиск луча и

поиск миниатюры собраний – последний ход. Травой волн:

размерности, расставленные леса.

В область, закрытую чертой и кругом, совместная скорость

вмещает вступающего (за ним – очереди возвышений,

конкретика татуированных согласных, что им выбраны были,

как ключевые опоры; от них он проглатывает предлог). Могло

тебе привидеться приближением.

Или разрушенный угол стертой бумаги, на горсть земли.

Характеристики верха и низа значат рамки ломающихся

движений, раскатывающий переход строки. Там, где условием

остается цветовое пятно, где наступить соединяет чертеж и

обратные стороны невесомого знака (в котором – здесь же —

невозможно выразить катастрофы для голоса).

Каким из них, как фраза толпы? Как переписать неузнавание.

Раскрывая ослепший взгляд утопией, где круг сводит одной

стороной к земле, другой – в пустоши цифр-объектов: дома,

увечье в партиях второго ряда, переломы стрел. Вступая

осадой, тебя поднимает обратно, где не остается лица,

помеченного грифелем буквой, долгий створ. Собери, вытесняя,

правду лиц. Наступает и наступить разводятся в открытое

возрождение – блеском тела-суда.

Как толпа поднимается в степенном разложении, проводит

радиус. Как фраза узнает бумагу, разгораясь в отмеченный

переход, а свет ударяется в угол, собранных полный, согласных,

последний, и, руки сложив к голове, их нет.

Записи к речам

Здесь, говорилось далее, дорога теряется. То, что было ей, то, что можно было сказать. Сломанное движение, далее, сходит на нет. Мы оказывались тем, где нас можно было пересчитать.

Эти дикие цифры, слышимые – не разобрать, откуда; последовательности, по которым можно было узнать количество. Именно что – сложение общего тела, одного с другим, среди полного расщепления (за темнеющим городом), количеством тех, складываемых в уме, словно названий, частей.

Количество можно было не узнать, но осилить: так, отталкиваясь от видимого, от того, что было отлично от цвета основы (имя которой не найдено), путаться в определенном.

Эти страницы казались последним, на чем можно было расположить знание-сомнение, с тем условием, что их невозможно прочесть.

Далее продолжалось долгое описание самого действия, после того, как предел был достигнут. «Далее» оставались только условия действий, только цвет декораций руин.

Что ты думал, когда не смог описать это?

Эти страницы не бесконечны, если их невозможно прочесть. Чтение, которое можно забыть: «бесконечно располагая все варианты ответа, скрывать явное»; «что слышал».

Это начало чтения. Это середина страницы – эти надписи склеены посередине. Ты ответил на вопрос в середине? Что за вопрос был в начале?

Далее то, о чем «говорилось», становится тем, что «терялось». То, «что было ей»; что принадлежало, относилось к ней, количество листов, отмеченных сомнением

(в этом месте осталась единственная, не привязанная к общему числу длительностей, ссылка на поиск тех, что были до возникновения двух фигур, трех

фигур, сбившихся с перечисления: это один, кто ты, третий, один и один). Здесь, говорилось, ничего не было, здесь все отпечаток.

Так видно этот ответ, так, словно видно.

Так, словно ты изворачиваешь воображение к предложению: допуская плоти (какому-то из участков) заполнить эту дистанцию, глотая этот пробел.

Проглатывая язык: к бессмысленному обращению, к обращению без акта рассылки, словно последнему чувству.

Любое другое из неопределенных изображений, как невозможность дыхания. Сидя ниже того, «что ты говоришь», они собраны одним, или каким-то.

Или вовсе не эта стена, не пять углов стены, вне значений. Из памяти о том, медленно к подобному. Так, словно эти пять картин совсем не картины, словно их нет, нет следа, буквы, нет резкого света, жгущего имя до пепла.

Так, словно: что это? Кто копирует номера?

Так, если: это не собственно сообщаемое, это – «к возможности адресации»

к тому, кто мог быть «в пяти телах

ожидающего времени»

так, что каждое это копия,

читающая другую

Оборачивается в чистый лист бумаги не фотография, то, что можно было назвать фотографией.

Рука, касающаяся изображенного – перед ней, не присутствующая на носителе, не оставляющая ошибки

не оставляющая ошибке перепад света

не смысл, не свет

Помещаясь среди другого, неузнанного,

среди печати

Вобравшая смысл движения своего, помещения внутрь себя. Помещения себя, снятого пола, внутри.

(Читай: снятого пола, падения стен, остатков окон, точнее, их оголения)

Остановившись среди: остановив перемещения внутри этого шторма, этой катастрофы беспамятства – цифры, описания дозакатного проема (к примеру, между одним и другим зданием, между зданием и стеной, не стен, а их появлением только в этом проеме, между) во времени, требуемом к тому, что возможно быть. След, описанный не изначально, но заранее, к тому, чтобы сказать: этот след недействителен, это его описание ложно.

В самой внутренности: читай – «помещения себя», читай «разбери эти копии», отрисованные печати букв – нет ничего, что указало бы на анализ, на составляющие мнимых конструкций моста, снятой дороги, холода, вокруг которого двигались бы руки, плечо (как части произношения). Связь, удержанная между «к» и «к», это условное отношение. Сложность, стремящаяся к аресту. Что могло не-высказаться. Ближний (ближайший) предмет (свет).

На самом деле оставалось только закончить это исчисление, пока не стемнело, пока различимы были контуры этой сети на отражении электричества, т.е. пока зрением оставалось бы приложить одни объекты к их отражениям, или к ним самим, вывести равенства, уравнять материальность с движимым, завершить то, что говорилось, тем, что прибывало среди, пока ложно дыхание.

Между контуром и касанием, или касанием, вымещенным в контур, расположенным на периферии этих равенств, этих численных разнесенностей

Этому месту: от дальних границ к ауре помещений, к тому, что длилось, пока продолжалось вещание, пока постоянство оставляло буквы, оставленные самим себе, в центре всех ситуаций. Всех возвышений, фиксированных картой.

(Думаешь: картой, как формулой, как небывалым ветром на местности)

Оставленные самим себе, буквы, означив близость границ, укрывали все переменные (перемещения) дороги, теряющейся в темном пространстве, на неощутимом ветру.

Не в рамках действия, «книги остались сожженными», «текст так и остался несуществующим», этой печати действия, то, видимое, не перенесено и не явлено здесь.

Другие обращаются к собственным записям, временно не имея возможности продвигаться к границе.

Стр. 34, 585: пейзаж, нанесенный на пейзаж, свернутый втрое. Безжизненный, устраненный до взгляда, орган зрения.

Полярность движения – не океан, не траектория, предположение о наличии; карта – не знак, прозрачна.

Скажем, «в том или ином месте все происходит иначе». Так, или иначе, в другом месте, здесь.

Так, как могло быть написано: преждевременно, не вовремя,

не к месту. Иначе – возникшее еще до того требование перезаписи, указанное в корнях этих безумных линий начала. Возникающее до написанного, требование существующего возможного (разделить все на двойные послания)

Поле схватывания, не территория, не сон «эти руки не знают, как не знали бы, не знают того, что вокруг», это отсутствие света не сводится к темноте.

Мерный шум (отголосок), схожего с телом, сообразно построениям на плоскости, неподвижная ткань территории синтаксиса.

Схожего с камнем изображенного тела – выгоревшего изнутри произношения, как можно было увидеть – с тем, написанным.

«После чего мы принялись описывать руками, с помощью рук то, что находилось в отдалении» (см.: растительность, синхронистичность). После чего любая продолжительность переставала определяться.

Страницы одних и тех же картин

(стр. 21)

1x

Без названия 15: перемещаемые границы, разделенные

терминами присутствия

«актуальные формы жеста, рушащего границы

между телом и цветом»

3x

(постоянно выпадает из видимости сюжет порта)

напишешь сквозь пальцы, пока, касаясь окна, забудешь,

что значит и это тоже, что держится между желанием прочитать

внутри отражения. Может, многие те, лежащие неподалеку,

страницы настойчиво говорят: назови полдень, как это

возможно, было уже. Случается ли твое воспоминание двумя

цифрами на стекле-нарушении? Они далеко, как только

возможно. Поэтому он решил определить сами пути, разложить

на асфальте отрезки шаблона.

7x

серый карниз над водой

угол между пристальным наблюдением

за появлением этих деталей и тем,

что оставил за кромкой местный

живущие в нем, когда вид движется трассой,

исписанной очертанием стихотворения,

о котором – далее – кем-то упоминается

(стр. 13)

5x

для имени, забывающего назваться,

пока в толпе происходит коллапс воспоминания

так они (те, кто был здесь уже давно) печатают на лохмотьях

подземные надписи, доски сливаются

с линией катастрофы терпения. Это здесь снимали

последние кадры дороги, уходящей, намеренно, в прошлое.

(забыл спросить: сколько тогда оставалось длины исписанной

пленки, или нет, «те, которые были здесь», уходящие в

оборотный лист буквы и жители)

3x

эта сила, пронизывающая перспективу, этот силуэт дома,

который можно назвать так, соединяя

первые семь проводов согласно механике света,

спадающего на волос животного, приходящего на порог,

мысли пытают звучащие ветры емкостью для воды: глаза эти

полны знаков, подражающих дверям в момент, когда

демонстрация завершается образом

4x

образа, которым заканчивается демонстрация,

переходя коридор метафоры

(стр. 354)

3x

Тогда мы отстранялись, играя в те слова, которые нельзя было

разделить? Слова, которые разделяются сами?

Расклеиваются на части: А, В,

точки на карте, где пройдено три значения одного и того же

изображения, света ли, точки на карте:

красный под листом отпечаток (оттенок, что приобретает цвет

после того, как сам распадается к фразам)

Значит, то, что указано как заря, надписью поверх того

тайной часа во времени не определено.

Постоянно за спиной оказывается окно,

дым распределяется по двойной линии

в отношении стен к тому, что сказалось на первой части

движимого вопреки

7x

Окно, указанное вопреки точке зримого,

не распалось бы в этом неожиданном парадоксе

как дальше погоня одного за другой,

солнце измерит окно за спиной. Слишком похожие,

капли на удаленной стене составляют мотив,

которого стороной обходит звучащий, (немыслимый,

идентичный?) рассудок того (одного)

Пропись номер четыре, умножение слепка и скола

сфабрикованного произведения

(стр. 84)

4х

может, когда говорили о них, треть погруженного в воду,

что стало с тем, что они обездвижено, как перелицованные лучи

выходящего зрительного маршрута, не стали частью и до

в этом году, как распадом, расширен строй, если

думаешь, как увязать

что в одном нет того, что называлось «стороной света»

яркие до преждевременного насилия. Закольцованные,

мерой обратного, на помещениях без знамен, удары к наличию:

возвращенных наверх, утопленных в беспорядке. Которого

имени на листах; ведомый последним движением,

на отходящей воде

кажется, рушащийся, знак очертаний оси

8х

снова мерой пришлось выражать стон, двойной метой

не на уверенном поле в достаточности захвата

но на строке замечания, «вовсе не было слышно, словно

находясь в толпе, отворачивающей цветомассив к пересечению,

несколько этих следов назад»

помнишь узоры поверхности льда, или

само угнетение материала (140 7 2 521)

(стр. 253)

5x

углы без названия, для имени округа на вытянутой гряде

камней, среди постоянных следов поверхности.

Эти, другие, не строят напротив ни одного

появляющегося в тени улиц.

1х

в настоящем разрыве локальных сил,

вертикальное зарево иллюминаций выражено на дне

столкновения безотказной боли во рту; только что

покидая здание 6 или 141

стало ответом на чтение очередного начала улицы

снятый среди интерьера в красном, сбросивший вес перехода,

с руками, смещенными к центру метафоры, сон

как успешный мотив узнавания третьего

находится дальше, чем срыв фактуры

записано «находится дальше него»

(стр. 257)

‘2х

Говорящие, их видишь и после: симметрии продолжаются

над отдельными, уже не фрагментами узкого места

напротив стены

Обнаружение трех точек без продолженных направлений

становится подражанием рукописному варианту правки

это не строится

ни как здание, ни как аллегория скрытой фигуры

Становится все навязчивей (сна, которого нет)

И для каждого чертежа лица, которое тонет, окажется: новый

масштаб, разреженность, скрытый товар

Корпус слагаемых черт пейзажа

дрожит распадающимся фотоснимком объема

(стр. 141)

1x

На границах, как это и происходит

говорил без акцента, чтобы не забывать

и одно: то, что снова касается «прежде, чем можно

дым, твердый круг. До поворота ночи

полные глаза, рассеянные, отпечатываются в дальнем окне,

ложась на соседнюю линию, свет отражения,

приглушаясь, становясь цветом фрагмента,

ставит в обратном порядке другое, без чего уже,

закрываясь в звуке, раздражался,

сводясь к полным значениям единицы

‘6x

выполненные наспех элементы совсем отстраненных жестов,

и после казавшихся незавершенным ключом к случайному

появлению обстоятельств, как и путей отхода на ближнем

потоке. Дорога растаскивается началом контура,

соображенного, как нижний предел варианта

отметки над нами, пока запись сама проявляется в мутной воде

предлога: этой не фотографии (уже стало)

‘5x

сужаясь к той точке, приложенной к взгляду на зеркальной

поверхности, дистанцированной от повествования,

но имеющей парадокс положений: пять отрезков изгиба,

совпадающий взрыв во времени и черте тянет динамики рук,

распределяющих фазы ритма

добавить без шума». Наверное, эти пробелы испытаны

тонкого льда

(стр. 318)

8x

Сложность относит первый холст черным

Ведомая машина, гравий, встает (середина пути:

фрагмент заднего вида мутнеет)

На одном из участков стены размывается,

словно по берегу полосы экран

дальнейшим фактом скользящей натуры 4

(в примечаниях – лишенный нагрузки дефект, св. Д-т,

полемизирующий последние несколько дней изнутри)

Чтобы «дать этому жизнь», настоять на обратном

приходится (ей), соответственно, обнаружить себя в середине

размытых чисел. Тем самым действие перестает вращаться

впустую. «Тонкий лес дальше».

4x

Когда проворачивается, словно из напряжения,

подпись для диалога, добавляя к скачку в прошлом усилие

повторения одной и той же части записанной пунктуации,

оставляющей место прибавочной мысли, требованию «ясного

разума», техническому описанию парадокса.

Периметр реанимирует способность смотреть в собственное

начало, где пропадает тень металлических выходов

Необходимо разрушить этот оставленный негатив, говорит и.

(за тяжелой спиной двойного касания)

3x

холодные нити рубцов, над изображением волн никогда

отражения (не окажется) в том же масштабе

(стр. 14)

5х

Ни тени внимания, пустая ночь

слепое дно перевода одного из изображений

для соседнего места на окончании кровати

этот, следующий – все, как один – рассказы,

уходящие в темноту обозначения

То, как произносятся сочетания слов,

имеет место в будущем напряжении.

Ни тени внимания, очевидность плотного воздуха

и протяжная часть движущегося состава, немыслимой

анатомической формы, двигаясь навстречу, поглощает

зрение: солнце, раскидывающееся системой

Черты лица: безвременность

1х

Когда они скорее, чем бьется движение в увеличенной в трех

частях, например в этой округе, что ты пересчитываешь

по порядку и далее – те самые, или «до некоторого момента»

растворяли последовательно: примеры, условия ширины

за ограничением повтора, что начертанием вспомнит звуки

того же и требуемые оформления. Фрагмента «туман спадал».

(стр. 153)

3х

Простые собрания сочинений на этих архиваторных

сообщениях 02– 48 03-54, вырывающие их выплетавший,

ставший чужим средством другого язык коренного стиля,

на котором был оставлен осадок дня – заканчиваются

постепенным уведомлением логики об отхождении от

начальной, ищущей точки виртуальных сил

А затем могло бы последовать очередное рыскание листа

в перспективе стать оказанием истории,

дополнению над-исторического

смешения: выключение

света, координация звуков, тех уведомлений услуги протяжности.

‘1х

Здесь отверстие, разрез, канава, нечто,

связанное с пространством раскрытий, что-либо,

умещающее в себе имя, надстроенное над поверхностью льда

неизвестного слова, из другого языка или другой культуры,

древней или обреченной на становление, как утрате

локальностей, закрепляющих право отказываться от единств.

Дыра, в которую падает почти целый город с

семнадцатью (1551 —

2х

Проходя вдоль узкой полосы, располагаясь вдоль нее – в общем,

предопределяя касание сторонней одежды, спутывающей образ,

внимательно относимый к встречному взгляду. Я говорил,

что теперь все, повторенное дважды, не могло не вызвать этого

бурного смятения, вот к чему было это долгое вступление

покачивающейся на волнах другой, меньшей волны.

Сам вопрос, что бы могло значит это движение, оказавшееся

самой странной видимостью, и сразу – изображением времени,

5-41

(стр. 107)

8х

Принимались записывать, когда окуляры разнили

высоты, что требовалось обратить

то, с чем далее предстояло иметь отношение как с тем,

что высматривало напротив стесненные промежутки,

колонны льда

пересказ в самом начале, что был не нужен, его лицо

в расположении мест и снимков, удаляющих требования

тесноты, то, что напротив записывалось как разности дальнего,

промежутки колонн и лиц были тем, что пересказывало

обращение высоты

(стр. 109)

8х

Сквозь остановленный неожиданно берег,

ты можешь добавить его в общий список

жест, собранный в основание редких инициалов,

чтобы стронуть недвижимое стекло. (То есть ты, например,

не останавливаешься), а редкие стекла вдоль берега

собираются сквозь его основную петлю

8х – 2х

Уже закрытые, пока ты посмотришь на них, сложенных к краю

стола. Тонкая линия на одном, продолженная в другом,

равный знак и узкий, петляющий переход

‘2х

«в этот момент ровные очертания понимались уже как изъяны.

Раскрытые глаза означали не удивление, но критическое

состояние – так обнаруживались среди их увеличенных

изображений разных цветов пятна, то ли говорящие сами

с собой, то ли устремленные к теням на листе».

В протяженном подъеме задерживалось продолжение имени,

употребляемого в свободном изложении:

«вытесненный, простой»

(стр.304)

1х

Пересчеты камней на гладь отражения, обнаружив слом,

рассеянный по углам, останавливают эхо силы. Костры

сходятся там, где слог разворачивается в оборотной форме,

все больше и больше цвета остается для них, мелких штрихов

внимания к имени, произносящих в бессилии сигнал избытка.

‘1х

Когда они отражались в противоположном (здании),

развернутом на две трети к сигнальным кострам,

произнесенные обороты сложенных обращений сходились

в углах, корректируя эхо, вне пересчета. Слог может там

оставаться. Откалываешь мелкие камни,

рассеянное внимание, пока они останавливаются

формой слома. Избыток цвета – та бессильная гладь

обнаружения (сперва штриха, потом все больше и больше —

имени силы).

Шрам соответствий

В определенное время, когда фонари значили белый. Пролегая на разных уровнях общей плоскости полуокна, затемненные разности высоты, значит, от самого движения.

Настенные росписи, дышащий шов между рук. Периоды появления – то, что способно к заметному пересчету, как и тот незаконченный перевод в «новое» вместо «наклона». И опять он принимался крепить к прямоугольнику рамы портреты тех же знакомых тел, называя их то именами лиц, то принципами автоматизма, согласно чему черты его в створе стекла северной стороны повторялись, пока не уходили, растягиваясь, в ширину здания: что не было вовсе доступно.

Появляясь в полуокне, лицо повторяет черты росписи, растягиваясь в ширину, пока между рук, на высоте плоскости рамы, никак не заканчивается стекло. Со стороны, называясь именем или значением, заметно движение: северный створ прямоугольника здания заметен, когда затемненные уровни швов переводят автоматизм определенности в доступный принцип дыхания. Знакомые времени фонари пролегают от незаконченного наклона новых настенных портретов тел до того как он уходит к разности белого, к ним самим.

Не утверждая дальнего от вещей, не фиксации оглушенного теперь звука, что в этом передвижении вдоль (транспортные системы огня) горящего самого осмотра пламени: ночь оказалась 04.07, пока к десяти вечера наконец нашелся похожий поворот от сказуемого к вовлечению жеста, когда пытались долго подобрать место, чтобы лечь наконец

что не мог, что ты, пройти сквозь ограничение приглушить корректировки смысла: сказать, значит сделать определенное тем, что сделано над ним

После словно сказали о встрече, оснащенной знаменами из прежних цветов, среднего размера – те, что не попали в описание кадра над описанием третьей, четвертой и восьмой частей, А3 или А4, сшиваясь в разности характерных движений, попадая в камеру, которую забывало вращать («забывали включать механизм поворота»)

Похожие, слишком яркие элементы фигуративности

в общем, дальнейшие попытки уведомить наконец о том, что некая ошибка

имеет место (так, под окнами силами встречных работ происходило некое общее понимание обреченности на сомнение)

(когда дописали 14-ое обращение, в котором не было ничего подобного)

Нечто, возможно, мы упустили, распределяя по комнате все, что подходило по степени напряжения: оголенное поле без цифр, пока в ответном письме не нашлось слова, на которое стало бы ответом увеличенное в три раза изображение (именно того же порядка) ровной окружности вдоль спуска к единственному вопросу

смех, который испытывался в разных диапазонах (и дистанциях) произношения, возможно, на разных языках, непереводимый до тонкой адаптированной структуры действия, мог не останавливаться при этом, когда р. ст. исч.

И теперь и его окружили принципиальные описания дней среди остальных дней, в которых машинальность усталости доходила до тесноты, в которой невозможно найти ни одного предмета наслаждения, в нарисованном обнажении которому не придать очертания меньшего силуэта

(осенью казалось, что и те пять страниц в сохранности дотянули бы до двухсотого счета) и не придать одновременно оттенка спекулятивной реальности сухой смеси

То есть «любое», когда сам центр нетронут

и вот снова работники пытаются перейти строгую формальность не записать то, с чем они «работали», цемент и нерв, пустая стена и найти подходящее время для перезаписи, случайно попадая в работу, перемещаясь дальше

Вытянутый материал два-десять, то, что в окне (осталось там) может находится над полосами, оставшимися цветным пятном, чтобы вдруг разойтись в момент, пока условие не решится в пользу ни одного здания, наклонившего каждый фрагмент в осторожности твердой основой

законченное рассуждение (а как иначе это могло выглядеть), названное так от нехватки воспроизвести единство и получить только символ, иначе стыкующий ясность и отношение, сообразно памяти, как несогласованности данного (разнесения)

Вдоль реки, о чем, оставшись, река, как строгий сосуд оставаясь формой, не позволила переписать – думая об этом – те и другие, ровные полосы столбов и приведенные сводки насилия, некоторые цвета

над самой формой вдоль сложенных цитат на каждом из них через новостные ленты и шум

и очередной абзац, заменяющий палитру на грязь, опадающую со стен, соль на стене, в обрамлении предположений

над синим – коричневый, п. 5 и 6 сложены,

«6» и «14» – белый и красный

коричневая полоса ошибочно продолжает небо,

изображенное ртом

Этот пример, взятый как совокупность усилий, оставляет и эту, и следующую, затемненную, картину полей, на которых цвет заполняется. Обнаруженное, ставшее и вторым, и просто другим, очередным движением по спокойному изображению – катастрофы, когда, смешавшись, конструкция освещения не разрушилась, но продолжила распадаться. Мелкие части пятнадцати кадров то исчезали, то просто перемещали объект, определимый вне света, из собственных тел и следов предметов в обратном порядке, устанавливая то ли зеркала, то ли часы на отдельных элементарных частях представления

в центре верхний край вазы круглый, изнутри белый гипс кажется полосой

Подлинники, печатающие знакомые вещи: назвать это слепым, закрыть рукой то, что не названо – совершает

дыхание и слюна

шрамы и легкие

На вырванных листах уже нет света и сообщения; этим неисполненным не воспользоваться, от чего остается только одна смена и описание – этих страниц в моменте пожара. Эти знаки были выписаны не для того, чтобы оставить дальнее море и мыслимый облик-пейзаж, те несколько предложений: акт освещенной им стороны, поверхность впереди затемненных сюжетов рельефа

Общие для двух суждения понятного – в центре, которого так неявно нет таковым – семь непохожих на числа пяти рассеивающих семь заключений до подписания акта на камне. В том, что значилось как «округ 7» не находилось места. Рассеиваясь, места занимали различные положения,

различая страницу на пейзаж резиденций, узкие полосы или узоры вспышек над бесконечным изображением отказа: где нет ни возможности, ни падения ряда. С этих записей снова на другого песка дробь – красной – и белой – фронтали (не перейти к удалению) (начала дня)

Полем дыхания заканчивается вертикально стоящий шрам соответствий очередности в игре до распада – границы владения каждого рта; актуального перехода от промежутков заката до послесловия общих черт

Виртуальный предмет – отпечаток, объект и дистанция во владении сосуда с водой, непрестанно широким жестом, пропадающие в глубинах между нашествием и приближением переписи

выполнен из шлифованного камня серого цвета, с множеством разнонаправленных рубцов небольшой толщины, равномерно расположенных на нижней поверхности так, чтобы вода постоянно могла заполнить количество промежутков, указанное в таблицах, в зависимости от расстояния до фиксирующей машины (его возможного взрыва)

И далее в памяти воспроизводились все те же логические операции над империей географии – задолго до встречи с похожей на пересечения снега среди дальней вечерней линии воображаемой в темноте на ощупь реки. Полемика о переводимости разрушения. Смотрящий прямо на тебя рисунок «четырех переходов одних и тех же границ». Фильм о заре дыхания; с другой стороны улицы на тебя смотрит собственный оператор, не пытаясь работать, заметив промежуток между словами трагедии.

Не пытаясь воспроизвести географию рисунка реки, разрушаемой границами между фильмом и встречей, похожей на линии памяти, оператор не пытается перевести тот промежуток между дыханиями и словами, пересекающими улицу, пока на тебя смотрит империя темноты снега вдали. Воображая полемику о заре, П. оперирует прямо на тебе логику, работая на переходах, на ощупь, одних и тех же четырех трагедий.

Это недопустимое сопротивление тексту как самому продолжению текста взамен печати обнаруживает себя в изначальном повторе колеблющегося парадокса – изображаемое против его изображения; «в это же время сбрасывает ткань. Это началось несколько дней». Несколько зрителей, равномерно брошенных в помещении трех дверей.

Проходя фигуры цепей, известные как «первый контур земли», они теряют вторые слова, забытые в опустошенном саду. Планы становятся одним и тем же с системой страниц за счет одних и тех же ворот, смотревших на них, больше тех же во взгляде.

То была не цепь установленных на земле фигур, на которые они смотрели, определенно те же. Словно коричневый контур, словно планы чего-то вне первых страниц. Проходя ворота в сад, забытый взглядом на вторые слова, известные как «то», становились больше в опустошенном видении систем, терявших свою правдивость за счет них, становившихся вместе одним и тем же.

1

Согласно Виллему Флюссеру, с развитием визуальных медиа тексты низводятся до претекстов, программ для создания образов; под угрозой истины события письменности – критическое мышление и историческое сознание (Flusser V. Does Writing Have A Future? Minneapolis: University of Minnesota Press, 2011); подробнее см.: Огурцов С. Кроме языков и тел // Транслит. 2013. № 13.

2

Шурипа Ст. Эстетика эпистем. К политической онтологии пластических ценностей // Художественный журнал. 2007. № 67/68 (http://xz.gif.ru/numbers/67-68/estetika-epistem/view_print/).

3

Ср. с замечанием Эммануэля Окара, который «всегда писал, чтобы видеть то, что уже было перед глазами» (Fetzer G. Emmanuel Hocquard and Negative Modernity. Alabama: Summa Publications Inc., 2004. P. 75).

4

В этом метод Сафонова близок части современных практик, среди которых можно выделить тексты Н. Скандиаки, Е. Сусловой, В. Лукичева. Различаются логики таких миров; сегодня искусство гетерогенно относительно не средств, но организующих поле той или иной поэтики истин (в понимании А. Бадью).

5

Цит. по: Fetzer G. Op. cit. P. 19, 18.

6

«Разворот…» сближается с письмом Бланшо не только настойчивостью присутствия отсутствия, не только отрицающим самое себя становлением смыслов, но и постоянным перемещением от репрезентаций к знакам на странице (субъекты врастают в текст) и далее к основам языковой способности (метафора погружения в Аид во «Взгляде Орфея»).

7

Bogost I. Alien Phenomenology, or What It’s Like to Be a Thing. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2012. Инструменты онтографии – каталоги и диаграммы, игры и схемы, головоломки и цифры – постоянно возникают у Сафонова.

8

Буквализм следует понимать шире, чем поэтический прием: как особую конструкцию реальности; см.: Jackson R. The Anxiousness of Objects and Artworks 2 // Speculations V: Aesthetics In The 21st Century. New York: Punctum Books, 2014.

9

Для Окара важен «не столько объект, на который направлена перцепция, сколько практика, процесс субъекта перцепции» (Fetzer G. Op. cit. P. 106); затем этот процесс подвергается столкновению с машинами языка, что и составляет основную фабулу поэтики Окара. Сафонов конструирует текст как когнитивный процесс, который или не принадлежит субъекту (персонажу, поэту, читателю), или не имеет коррелята, содержания.

10

Кант И. Критика чистого разума. М: Мысль, 1994. С. 502.

11

Meillassoux Q. Metaphysics and Fiction About The Worlds Beyond Science // Purple Fashion. 2012. f/w issue 18. P. 441.

12

Meillassoux Q. Interview // Urbanomic: Documents UF12. 2010. P. 10-11 (http://www.urbanomic.com/Documents/Documents-1.pdf).

13

Meillassoux Q. Iteration, Reiteration, Repetition: A Speculative Analysis of the Meaningless Sign. Berlin: Freire Universitat, 2012. P. 23.

14

Shaviro S. Non-Phenomenological Thought // Speculations V: Aesthetics In The 21st Century. New York: Punctum Books, 2014.

Content

Никита Сафонов
Разворот полем симметрии

Вместо предисловия

Закрытия

Копия названия

Общее описание

Описание пространств

Фигуры: I

Фигуры: II

Фигуры: III

Фигуры: IV

Фигуры: V – VI

Фигуры: VII

Фигуры: VIII

Фигуры: IX

Фигуры: С

Речи: 1 – 9

Идея круга

Точки расхода

0..1

0..2

3..4

0..3

0..4

2..4

2..5

0..5

3..6

0..6 – >5

0..5 – > 2..5

3..5 – > 6..5

2..4 – > 1..2

4..6

2..6

2 – >0..4

A. S. X

A. S. X

Записи к речам

Страницы одних и тех же картин

(стр. 21)

(стр. 13)

(стр. 354)

(стр. 84)

(стр. 253)

(стр. 257)

(стр. 141)

(стр. 318)

(стр. 14)

(стр. 153)

(стр. 107)

(стр. 109)

(стр.304)

Шрам соответствий

1