Михаил Клупт

Демография регионов Земли

Памяти моего деда, профессора географии В. С. Клупта, посвящаю эту работу

© ООО Издательство «Питер», 2007

От автора

Предлагаемая вниманию читателя книга – это одновременно и рассказ о важнейших событиях новейшей демографической истории Земли, и попытка ее теоретического осмысления. Демографическое развитие мира представлено в ней как история развития его крупных регионов, каждый из которых имеет свою, во многом уникальную, культуру, социальную и экономическую структуру, политические, семейные и другие традиции. Эти особенности каждого региона, по-моему убеждению, – важный и во многом автономный источник его демографического развития. Несколько расширив известную максиму нобелевского лауреата Д. Норта, следует еще раз подчеркнуть: «История и география имеют значение!»

Современная демографическая теория тяготеет к тому, чтобы рассматривать демографическое развитие отдельного региона лишь как отражение глобальных закономерностей. Такой подход представляется мне односторонним, поэтому обратить внимание на роль региональных источников демографических изменений и включить их в общий контур современной демографической теории я считаю принципиально важным.

Хотелось бы также подчеркнуть, что вопрос о соотношении глобального и регионального в демографическом развитии отнюдь не академический – он тесно связан с разработкой и проведением социальной и демографической политики. Ведь из представления о том, что цивилизационные особенности – второстепенный фактор, вытекают вполне определенные практические выводы: считается, что при разработке и реализации политики эти особенности можно безнаказанно игнорировать, а методы политики бездумно импортировать из других стран. Вряд ли стоит долго объяснять, к каким последствиям это нередко приводит и почему данная проблематика столь актуальна для России.

Эта книга не является демографическим исследованием в узком смысле слова: в ней широко использованы междисциплинарные научные подходы и традиции. К их числу относится прежде всего регионоведение. Крупные регионы Земли, о которых здесь идет речь, – не просто обособленные участки земной тверди. Они представляют собой целостные образования со своими цивилизационными особенностями, исторической судьбой, культурой, политическими традициями. Вне этого историко-культурного контекста невозможно понять важнейшие события новейшей демографической истории регионов Земли, да и планеты в целом, поэтому ему уделено в работе значительное внимание.

Другой междисциплинарный научный подход, лежащий в основе данной книги, – институциональный анализ. Различные ветви институционализма по-разному трактуют понятие «институт», ключевое для этого научного направления. В данной работе под институтами понимаются:

• принятые в обществе «правила игры» – формальные (законодательные акты и т. д.) и неформальные (обычаи, традиции);

• субъекты общественной жизни (государство, семья, институты здравоохранения, правопорядка и т. д.), наделенные материальными, правовыми, моральными и другими ресурсами и полномочиями для осуществления жизненно важных для общества функций, в число которых входит и контроль над соблюдением «правил игры»;

• устойчивые способы и стереотипы мышления, часто называемые также менталитетом населения.

Институциональный подход широко используется в экономической науке и социологии, однако возможности его применения в демографии, на мой взгляд, недооценены. Между тем именно институциональные различия являются одной из глубинных причин демографического разнообразия современного мира. Ввиду этого институциональный подход представляет собой альтернативу теориям, склонным игнорировать региональные различия, например особенности национальной культуры, экономики или менталитета. Региональные особенности таких институтов, как государство, семья (как, впрочем, и многих других), отражают специфический опыт ответов на вызовы истории, накопленный в различных регионах планеты. Институциональные особенности определяются не только историей региона, но и его географией, ибо ответ на вызовы истории всегда приходится давать в конкретных природных и геополитических условиях.

В то же время институциональная структура общества – не только результат, но и фактор его развития. Ее особенности, как будет показано далее, в значительной мере определяют и способ, которым то или иное общество отвечает на возникающие перед ним демографические проблемы, и результаты их решения. Поэтому анализ институциональной структуры общества – как ее глубинных и инертных, так и более поверхностных и подвижных пластов – позволяет лучше понять, каким образом формируется демографическая политика различных стран мира, складывается реакция населения на ее мероприятия.

Институты, сложившиеся в регионе, оказываются также призмой, сквозь которую преломляются «внешние» по отношению к нему воздействия (например, глобальные изменения в технологиях, политических и экономических отношениях, импульсы, идущие от других культур, и т. д.). В результате такого преломления различные общества по-разному реагируют на общепланетарные вызовы, а само демографическое развитие мира оказывается результатом постоянных взаимодействий регионального и глобального характера. Отсюда вытекает и очевидный практический вывод: чтобы улучшить демографическую ситуацию, нужно перестроить институциональную структуру, сделать ее более «жизнесберегающей», благоприятной для рождения и воспитания детей. Институциональная структура многослойна, ее базовые пласты инертны и не меняются в одночасье. Тем не менее многое можно сделать и в достаточно сжатые сроки средствами социальной, экономической, демографической политики.

Доминирующие сегодня в демографической науке теории демографического перехода, эпидемиологического перехода, второго демографического перехода определенным образом фильтруют эмпирическую информацию, игнорируя или относя к малосущественным деталям и исключениям все, что вступает с ними в противоречие. При этом многочисленные эмпирические исследования, охватившие самые отдаленные уголки Земли, часто дают результаты, противоречащие этим теориям. Однако в условиях скепсиса в отношении мирообъемлющих систем, охватившего современные социальные науки, авторы этих исследований не стремятся к теоретическим обобщениям. Сложившаяся в результате картина развития современной демографии выглядит весьма живописно: по берегам ее основного русла, образуемого теориями перехода, постепенно разрастаются груды разбросанных в хаотическом беспорядке фактов, не соответствующих доминирующим теориям, но и никем не обобщаемых.

Послушно следовать в этих условиях логике теорий перехода, ограничивая осмысление фактического материала лишь «маркированием» регионов, отнесением их к территориям с более или менее завершенным переходом в области рождаемости, смертности и т. д., значило бы вновь оставлять важную эмпирическую информацию без внимания. Поэтому данная книга построена по иному принципу. В ее начальных главах, посвященных отдельным регионам, рассматриваются ключевые факторы их демографического развития вне зависимости от того, вписываются они в теории демографического перехода или противоречат им. Из этой региональной мозаики и складывается картина демографического развития планеты, обсуждаемая в заключительных главах.

Мне хотелось бы сразу обратить внимание читателя на то, что эта книга имеет несколько пластов. Один из них статистический. Читатель, уставший от навязываемых ему интерпретаций и жаждущий только голых фактов и цифр, найдет их в великом множестве и, если пожелает, может ими и ограничиться.

Однако данное исследование – не статистический сборник с развернутыми комментариями. С моей точки зрения, в истории каждого крупного региона Земли закодирована важная теоретическая информация, и задача исследователя – ее расшифровать. История каждого региона может рассматриваться как эмпирическая проверка тех или иных демографических теорий. Отсюда второй тематический пласт книги – история демографических идей, их взлетов, падений и тесно связанных с ними вопросов методологии научного познания.

Третий пласт – регионоведческий. Он помогает увидеть, каким образом события демографической истории различных стран и регионов переплетались с их экономической, социальной и политической историей, и сделать видение этих событий более глубоким и комплексным. В книге есть и четвертый пласт, связанный с социальной и демографической политикой. Он необходим для того, чтобы понять, откуда вырастает и к каким последствиям приводит демографическая политика или ее отсутствие.

Все названные пласты так или иначе обозначены заголовками таблиц, глав и параграфов, поэтому при знакомстве с книгой можно ограничиться любым из них. Но я все же льщу себя надеждой, что читатель прочитает эту работу от начала до конца и ознакомится с авторской позицией в целом.

А уж соглашаться с ней или нет – решать ему.

Глава 1

Северная и Западная Европа: новая модель демографического поведения

На протяжении двух десятилетий после окончания Второй мировой войны большинство жителей Северной и Западной Европы[1] отдавали предпочтение традиционному для этой части планеты укладу семейной жизни. В те годы в «нормальной» семье мужчине отводилась роль основного кормильца, а женщина, выбирая между профессиональной и семейной ролью, часто отдавала явное предпочтение последней. С середины 1960-х гг. ход событий принял, однако, совсем иное направление. Женщины все чаще начали ставить достижение экономической самостоятельности во главу своих жизненных планов, внебрачный союз (cohabitation)[2] стал столь же обычным, как и зарегистрированный брак, а число детей, рожденных в браке и вне его, практически сравнялось.

Анализ этих изменений является одним из ключевых пунктов нашего исследования в силу особой роли Западной Европы во всемирной истории. На протяжении многих веков именно отсюда распространялись по миру волны социально-экономических, политических, технологических и культурных инноваций. Вполне закономерен поэтому вопрос о том, является ли современное демографическое поведение жителей Северной и Западной Европы прообразом будущего демографического поведения жителей остальных регионов планеты. Его рассмотрение необходимо начать со статистической характеристики изменений, произошедших в последние десятилетия в жизненном цикле жителей Северной и Западной Европы.

1.1. Изменения в жизненном цикле европейцев

Изменения, произошедшие в последние десятилетия в жизненном цикле жителей Северной и Западной Европы, затронули почти всю их демографическую биографию – от начала первых сексуальных контактов и до конца жизни.

Вступление в интимные отношения и брак. 50–60-е гг. XX в. были в Западной Европе «золотым веком» брака. В первый брак вступали относительно рано (женщины в среднем примерно в 23 года, мужчины – в 25),[3] а сам брак как социальный институт охватывал большую часть населения. Сейчас, по общему признанию демографов, «золотой век» брака остался позади. Возраст начала половой жизни также заметно снизился. Для французов, родившихся в 1932–1941 гг., возраст, к которому половина из них уже имела опыт интимных отношений, составлял 18,4 года, для француженок – 20,6 года. Для тех, кто родился двумя десятилетиями позднее, эти показатели снизились до 17,0 и 18,1 года.[4] Возраст вступления женщин в первый брак, напротив, вырос: в Дании, например, с 22,8 года в 1970 г. до 29,7 в 1999 г.; в Нидерландах, соответственно, с 22,9 до 27,7. В результате период жизни между началом сексуальных контактов и вступлением в юридически установленный брак значительно удлинился и обычно составляет у мужчин 10–15 лет, у женщин на несколько лет меньше.

Во второй половине этого периода жизни европейцы стали все чаще вступать во внебрачные союзы. Обследования Евробарометра 1998–2000 гг. засвидетельствовали, что в Швеции и Норвегии менее 10 % женщин, вступая в первое в их жизни постоянное сожительство с мужчиной, состояли с ним в юридическом браке. Во Франции таких женщин было немногим более 20 %, в Великобритании – чуть менее 40 %. Среди жителей Норвегии, Швеции, Финляндии в возрасте 25–34 года основной формой совместной жизни мужчины и женщины является внебрачное сожительство. Та же ситуация, хотя и не столь выраженная, имеет место во Франции. В остальных странах региона брачные пары этого возраста имеют численный перевес над парами, состоящими во внебрачном сожительстве, менее выраженный в Германии и Австрии и более заметный в Бельгии и Ирландии.[5]

Контрацептивная революция. Одним из факторов, способствовавших изменениям в жизненном цикле жителей Западной и Северной Европы, стало появление новых, более эффективных контрацептивов. Контрацептивная революция началась чуть позже сексуальной. В 60-е гг. прошлого столетия, на ранних этапах сексуальной революции, наблюдалось множество скоропалительных браков, вызванных «незапланированными» добрачными зачатиями. Однако десятилетие спустя контрацептивные технологии шагнули далеко вперед, нежеланные беременности стали более редкими, а внебрачные рождения – более частыми. Молодежный секс все реже приводил к молодежным бракам.

По данным опроса, проведенного французскими демографами, в поколении 1944–1948 гг. рождения первый сексуальный контакт проходил без применения контрацептивных средств у 71,6 % француженок и 78,8 % французов. Для поколения 1969–1973 гг. рождения те же цифры составили только 32,0 и 42,4 %. Женщины этого поколения в качестве средства предохранения от беременности в ходе первого сексуального контакта чаще всего использовали противозачаточные пилюли (44,6 %), а мужчины – презервативы (38,0 %).[6]

Во Франции после расширения в 1975 и 1979 гг. законных оснований для производства абортов их число, по официальным данным, возросло со 134 тыс. в 1976 г. до 183 тыс. в 1983 г., после чего стало медленно снижаться (в 1997 г. – 164 тыс.). Оценки, сделанные французскими учеными с учетом поправки на скрытые от статистического учета аборты, рисуют близкую картину: 1976 г. – 250 тыс. абортов (34,8 в расчете на 100 живорождений), 1983–261 тыс. (34,9), 1993–225 тыс. (31,6).[7] В последнее десятилетие число абортов (в расчете на 100 живорождений) во Франции стабилизировалось и составляет от 25 до 27 – уровень, близкий к среднему для региона в целом (для сравнения: в России данный показатель в 2003 г. составил 126).

Рождение детей. В последние десятилетия ХХ в. первые роды в Северной и Западной Европе становились все более поздними, а вторые и третьи – все более редкими. В 1982 г. средний возраст женщины, родившей первого ребенка, составлял в Великобритании и Франции 27 лет, в Швеции – 28 лет. К 2000 г. значения этого показателя выросли еще на год, составив, соответственно, 29 и 30 лет.

Уровень рождаемости в Северной и Западной Европе не обеспечивает замещения численности родительских поколений поколениями детей. Для такого замещения суммарный коэффициент рождаемости (среднее число детей, рожденных женщиной за всю ее жизнь) при современном уровне смертности в рассматриваемом регионе не должен опускаться ниже отметки 2,08. Тем не менее, уровень рождаемости в Северной и Западной Европе сегодня заметно выше, чем на юге и востоке континента. Наиболее высокие в ЕС значения суммарного коэффициента рождаемости в 2004 г. были зафиксированы в Ирландии – 1,99, во Франции – 1,90, в Финляндии – 1,80 (табл. 1.1). Самые низкие значения данного показателя (около 1,4) на протяжении уже многих лет наблюдаются в Германии и Австрии, но даже эти показатели чуть выше, чем уровень рождаемости, типичный для постсоциалистических стран Центральной и Восточной Европы, а также Италии и Испании (от 1,2 до 1,3).

Таблица 1.1. Рождаемость в странах Северной и Западной Европы в 1960–2005 гг.

«…» – нет сведений.

Источники: Демоскоп Weekly // http://www.demoscope.ru; Population in Europe 2005: first results. Eurostat. 2006. P. 5

Сокращение числа молодых пар, состоящих в браке, привело бы в Северной и Западной Европе к гораздо более сильному снижению рождаемости, если бы не рождение внебрачных детей. В Швеции вне брака рождается более половины детей, в Норвегии – примерно половина, во Франции и Великобритании – более 40 %. У француженок, родившихся в середине 1960-х гг., появление на свет их первого собственного ребенка стало результатом «канонической» последовательности «брак – зачатие – рождение» только в 52 % случаев, у жительниц Германии – в 43 %.[8]

Продолжительность жизни и смерть. Во всех странах рассматриваемого региона на протяжении второй половины ХХ столетия происходил практически непрерывный рост средней продолжительности жизни (табл. 1.2). Стабилизация значений этого показателя в некоторых странах во второй половине 1960-х гг. (подробнее см. далее) была кратковременной, и с начала 1970-хх гг. его рост снова возобновился. Во Франции средняя продолжительность жизни мужчин выросла за вторую половину ХХ в. на 12 лет, женщин – на 13 лет; в Швеции, соответственно, на 8 и 10 лет. Продолжительность жизни в большинстве стран Западной Европы на 1–2 года превосходит соответствующие показатели для США и уступает только Японии, где, по предварительной оценке на 2006 г., она составляет 79 лет у мужчин и 86 лет у женщин.

Таблица 1.2. Средняя ожидаемая продолжительность жизни в странах Северной и Западной Европы в 1960–2006 гг.

* Предварительная оценка 2006 World Population Data Sheet. P. 9 // http://www.prb.ru.

Резко снизилась в Западной Европе и младенческая смертность: во Франции, например, с 21,9 % в 1965 г. до 3,9 % в 2005 г. В настоящее время значения этого показателя не превышают в рассматриваемом регионе 5 %. По предварительным оценкам на 2006 г., Исландия и Швеция вместе с Японией и Сингапуром находятся среди стран, достигших его наиболее низких в мире значений: менее 3 умерших на 1000 родившихся.

1.2. Причины изменений: историко-институциональный анализ

Основная линия изменений. В основе демографических сдвигов, столь сильно изменивших жизнь европейцев (табл. 1.3), лежали существенные изменения важнейших институтов европейских обществ.

В середине 1960-х гг. государство как социальный институт все еще пытается выступать в роли защитника моральных устоев, контролировать сексуальное и репродуктивное поведение граждан. Запрещены или значительно ограничены аборты, продажа и «пропаганда» контрацептивов, а развод если и возможен, то представляет собой долгую и мучительную процедуру.

Однако маховик изменений, запущенный окончанием Второй мировой войны и поддерживаемый непрерывным экономическим ростом, раскручивается все сильнее. Происходит демилитаризация массового сознания; молодежь, родившаяся после войны, менее всего склонна полагать, что расширенное воспроизводство призывников – именно то, в чем она нуждается. Прежние формы социального контроля над сексуальным и репродуктивным поведением лишаются морального оправдания и воспринимаются как опостылевшие оковы. Молодежь громогласно заявляет об этом в ходе молодежных волнений второй половины 1960-х гг., в Париже снова вырастают баррикады.

Массы между тем вовсе не жаждут великих потрясений и недвусмысленно заявляют об этом на выборах. Бунтари разъезжаются по домам, на каникулы, баррикады разбирают, жизнь входит в привычную колею, революция-68, как кажется едва ли не всем ее участникам, потерпела поражение. Однако на протяжении следующего десятилетия все, чего добивалась молодежь, начинает осуществляться, причем при самом активном содействии государства. Разводы упрощаются, аборты легализуются, снимается запрет с продажи и пропаганды контрацептивов, студентам-мужчинам наконец-то разрешено посещать женские общежития.

Таблица 1.3. Изменения в демографическом поведении жителей Северной и Западной Европы в последней трети ХХ в.

Источник: Lesthaeghe R., Neels K. From the First to the Second Demographic Transition: An Interpretation of the Spatial Continuity of Demographic Innovation in France, Belgium and Switzerland. Interface Demography, Vrije Universiteit Brussel, Pleinlaan 2, B-1050 Brussels, Belgium // www.vub.ac.be.

Этот неожиданный для современников ход событий по прошествии нескольких десятилетий оказывается легко объяснимым. Надзор за сексуальным и репродуктивным поведением, как выясняется, больше не нужен никому: ни государству, ни политикам, ни генералам, ибо в новом обществе – постиндустриальном, постсовременном (перечень эпитетов не счесть), фокус социального контроля смещается совсем в иную сферу. Теперь критически важным становится манипулирование сознанием потребителей и избирателей, остальное уже несущественно.

Общество между тем непрерывно богатеет, приспосабливается к новым реалиям; крепнет социальное государство (welfare state), появляются все новые медицинские препараты и технологии. В финале этого европейского концерта слышатся, однако, тревожные нотки. На смену старым, более или менее решенным в прошлом веке проблемам, приходят проблемы нового века, незнакомые и потому пугающие.

Краткие истории, впрочем, всегда спрямляют действительный ход событий. Ввиду этого остановимся на их описании более подробно.

Демографическое соревнование эпохи мировых войн и государственный демографический контроль. Военная и политическая мобилизация населения против внешней опасности относится к числу важнейших функций государства, легитимность которой обычно признается подавляющим большинством его населения. До Второй мировой войны эта функция была неразрывно связана в общественном сознании не только с формированием призывных контингентов, но и с обеспечением условий для их демографического воспроизводства. Реальная угроза краха национального государства в результате внешнего вторжения оправдывала в глазах населения активные действия правительства в сфере демографической политики. В Западной Европе особую роль при этом играло военное противостояние Германии и Франции, в 1870–1871 и 1914–1918 гг. уже сходившихся в смертельной схватке. Над предвоенной Европой витал дух демографического соревнования.

Известно, насколько велика роль внешней угрозы в формировании и изменении этнического самосознания и общественных настроений в целом. Предчувствие войны было психологической доминантой общественной жизни. Пронаталистская (поощряющая рождаемость) политика европейских государств, похоже, черпала соки в этом «коллективном бессознательном». Отношение населения к такой политике, как это часто случается, было двойственным: признавая право государства на вмешательство в репродуктивное поведение граждан «в принципе», люди без особых угрызений совести обходили идущие «сверху» запреты в своей повседневной жизни.

Во Франции, где рождаемость начала снижаться раньше, чем в других странах Европы,[9] эта тенденция многими учеными, общественными и политическими деятелями рассматривалась как угроза самому существованию французской нации. Дополнительным источником беспокойства служило то, что население Франции с каждым годом все более значительно уступало по численности населению Германии.[10] Проведение активной пронаталистской политики в таких условиях представлялось необходимым и вполне естественным. В 1920 г. во Франции были запрещены аборты и антинаталистская (направленная против рождаемости) пропаганда, не допускалась продажа контрацептивов (за исключением презервативов, которые рассматривались как способ борьбы с венерическими заболеваниями).[11] Примером тесного переплетения военных и демографических соображений является утверждение, что аборт «уничтожает во Франции каждый год больше детей, чем война 1914 г. ежегодно уносила французских солдат».[12]

В период между двумя мировыми войнами широкое распространение получила зловещая идея улучшения «качества» населения путем демографической селекции «человеческого материала». Нацистский режим в Германии сформировал этнически дифференцированную политику рождаемости, ставшую одним из элементов геноцида в отношении других народов. Для немцев такая политика предусматривала кредиты для новобрачных, наказание за производство абортов, моральную и материальную поддержку детей, рожденных вне брака. Рождение четырех или более детей объявлялось делом чести немецкой женщины.

В отношении порабощенных народов гитлеровцами проводилась противоположная политика. Гитлеровским ведомствам, действовавшим на оккупированных территориях Польши и СССР, предписывалось всячески пропагандировать среди поляков, русских, других славянских народов аборты и контрацептивные средства и подчеркивать тяготы и «вредность» материнства.[13]

Мрачной и все еще не до конца исследованной страницей истории является практика принудительных стерилизаций, которые проводились в скандинавских странах почти полвека и были прекращены лишь к 70-м гг. XX в. Здесь сплелись в один клубок страхи перед «вырождением», имевшие широкое хождение в Европе тех лет, научные заблуждения евгеники, вера в возможность хирургическим путем отсечь от общества «генетически отягощенные» (а в более радикальном варианте идеи и любые маргинальные) слои населения.

В период между двумя мировыми войнами в Северной Европе вполне демократическим путем были приняты законы, допускавшие принудительную стерилизацию: в Дании в 1929 г., в Швеции и Норвегии – в 1934 г., в Финляндии – в 1935 г. При этом в скандинавских странах насильственная стерилизация душевнобольных воспринималась как вполне допустимая с этической точки зрения мера, принимаемая в интересах большинства населения. В датском парламенте против закона о стерилизации голосовало только 6 депутатов-консерваторов. В Финляндии против принятия закона выступило несколько левых социалистов. Единственной группой населения, активно отвергавшей стерилизацию (в особенности после появления в 1930 г. направленной против евгеники папской буллы Castii connubii), были немногочисленные в Северной Европе католики.[14]

В Швеции инициаторами закона были социал-демократы, которые, в отличие от немецких нацистов, использовали не мистическую расовую, а вполне «рациональную» экономическую аргументацию. Считалось, что, поскольку государство субсидирует семьи с детьми, деторождение нельзя рассматривать как сугубо приватную область человеческой жизни. Гунар Мюрдаль (будущий нобелевский лауреат по экономике) доказывал, что стерилизация умственно неполноценных представляет собой необходимый элемент «великого социального процесса приспособления» человека к современному городскому и индустриальному обществу. Он утверждал, что рост благосостояния влечет за собой рост числа рождений психически больных, а значит, государство имеет право на вмешательство в случаях, сомнительных с точки зрения евгеники.[15] Однако оказалось, что границу между насильственными стерилизациями, проводимыми на основе социально-экономических и расовых аргументов, легко нарушить: в 1942 г. коллаборационистским режимом Квислинга в Норвегии был принят закон, оправдывавший применение подобной меры расовыми соображениями.

Два послевоенных десятилетия. Этот период, подготовил социально-политические, психологические и экономические основы грядущих изменений демографического поведения. С каждым годом все более вызревали причины, которые впоследствии привели к «уходу» государства из сферы контроля демографического поведения.

На протяжении первых послевоенных десятилетий в массовом сознании европейцев произошли существенные сдвиги. Военная угроза не ушла в прошлое, но воспринималась совсем не так, как прежде. Создание НАТО и «Общего рынка», прообраза будущего Европейского Союза, делало войну между Францией и Германией не только политически невозможной, но и экономически бессмысленной.

Угроза атомной войны с СССР оставалась для европейцев вполне реальной, однако в массовом сознании доминировало ощущение, что ее нельзя выиграть, но можно и нужно предотвратить. Спасение от гибели в ядерной войне виделось в собственном оружии сдерживания, американском «ядерном зонтике» и мирных переговорах с СССР, но отнюдь не в наращивании численности потенциальных призывников. Нежелание людей участвовать в каких-либо военных конфликтах достаточно явно проявилось в очевидном неприятии французской молодежью колониальной войны в Алжире.

Политика европейских государств в демографической сфере до поры до времени не реагировала на эти перемены в сознании людей и определялась скорее итогами Второй мировой войны. Если в послевоенной Западной Германии даже обсуждение вопроса о целесообразности государственного стимулирования рождаемости стало политически невозможным, то в нейтральных странах и державах-победителях расставание государства с функциями контроля сексуального и репродуктивного поведения происходило значительно медленнее. В скандинавских странах продолжали действовать законы, допускавшие насильственную стерилизацию. Число этих операций в Швеции достигло максимума в 1949 г., когда была проведена 2351 стерилизация. В дальнейшем число стерилизаций снизилось и составляло 1500–1900 в год. Во Франции аборт и пропаганда контрацепции по-прежнему оставались под юридическим запретом.

Революции 1960-х: майская, сексуальная и другие. Ситуация начала резко меняться во второй половине 60-х гг., в период перехода от «индустриального» к «постиндустриальному» капитализму. Знаковыми событиями, обозначившими такой переход, были молодежные волнения второй половины 60-х гг. В США, Германии и Франции происходили массовые акции протеста, достигшие своего апогея в мае 1968 г. в Париже.

История майских событий во Франции многократно описывалась очевидцами. В самом кратком изложении их канва была следующей.

3 мая 1968 г. в Сорбонну, знаменитый парижский университет, расположенный в Латинском квартале, на левом берегу Сены, были введены полицейские силы, разогнавшие студенческий митинг. Университет был временно закрыт.

Автономию университетов во Франции принято уважать еще со средних веков. Не удивительно, что полицейская акция вызвала возмущение не только студентов и профессоров, но и других обитателей Латинского квартала – интернациональной богемы, художников, литераторов, интеллектуалов, отношения которых с властью всегда были, мягко говоря, сложными. 10 мая силы CRS (спецподразделения по подавлению массовых беспорядков) сумели захватить баррикады в Латинском квартале, при этом сотни людей были арестованы, получили ранения, иногда очень серьезные. Это вызвало новые демонстрации протеста, собиравшие уже до полумиллиона манифестантов.

В поддержку студентов высказались многие деятели науки и культуры; начали всеобщую забастовку рабочие. Число забастовщиков, по официальным оценкам, достигло 9 млн человек. В обществе возникло опасение, что страна находится на пороге гражданской войны. Лишь в июне президент Франции генерал Шарль де Голль (1890–1970), уже завершавший в то время свой политический и жизненный путь, смог консолидировать ряды своих сторонников, прекратить беспорядки и распустить ряд молодежных организаций. Студенты между тем начали покидать Париж и разъезжаться по домам, поскольку приближалось время летних каникул. 23 и 30 июня 1968 г. сторонники де Голля и их политические союзники одержали решительную победу на выборах во французский парламент. «Майская революция», как казалось ее участникам, закончилась поражением.

В контексте нашей темы отдельный интерес представляет эпопея с захватом студентами женских общежитий, послужившая прологом к майским событиям. Даниель Кон-Бендит, один из тогдашних лидеров молодежного восстания, излагает ее следующим образом. «Наряду с идеологическим прорывом развивалось мощное наступление на монашеские университетские установления и, в особенности, на ханжеское вмешательство в личную жизнь студентов, проживающих в университетских общежитиях. Фактически эта борьба была лишь началом генерального наступления на университетские порядки. В 1967 г. происходили постоянные стычки между администрацией и группой студентов, полных решимости обнажить репрессивную структуру того, что скрывалось под именем университета, но в действительности было топким болотом интеллектуального разложения. Вначале студенты пригласили экспертов по планированию семьи и с их помощью, опираясь на политические, социальные и революционные теории Вильгельма Райха, начали в университетском городке кампанию сексуального просвещения. Ее кульминацией стали силовые захваты студентами-мужчинами женских общежитий, в результате чего многие мелочные ограничения, ограждавшие эти бастионы французской чистоты и непорочности, были сняты… Ограничительные правила, принятые в общежитиях, были отменены 5 декабря в Клермон-Ферране, 21 декабря в Нанте и 14 февраля 1968 года в университетах других городов».[16]

Рассказ другого участника событий не столь красочен. «Де Голль построил много технических университетов, так как хотел создать новую технократическую Францию. В университете Нантера все и началось. Были общежития женские и мужские, и женщинам не разрешалось ходить в мужские, а мужчинам – в женские. В январе – феврале среди студентов началось движение против этих ограничений, но оно пошло дальше и превратилось в движение за права студентов, за право на свободное самовыражение, за то чтобы студенты имели больше власти. Нантер стал основным центром студенческого движения».[17]

Анализ майских событий 1968 г. выходит за пределы данной работы. Мы отметим лишь одно, принципиально важное с точки зрения нашей темы обстоятельство. Главным действующим лицом «парижского восстания» было поколение бэби-бума – те, кто появился на свет в годы послевоенного всплеска рождаемости. Это поколение громогласно заявило о своем презрении едва ли не ко всем «правилам игры», которых придерживались старшие, и потребовало перемен. Сфера сексуальных отношений не была исключением. «Революционные» захваты общежитий были вполне очевидным сигналом: молодежь не желала больше мириться с контролем сексуального поведения со стороны кого бы то ни было, и в первую очередь государства. Поколение бэби-бума демонстрировало совсем иную модель поведения, чем их предшественники. Предыдущие поколения искали пути, чтобы обойти государственные запреты, но не ставили под сомнение их легитимность. «Бэби-бумеры» требовали отмены самих запретов.

Отметим еще одно немаловажное обстоятельство. Хотя настенные лозунги эпохи «майской революции» убеждали в том, что «нельзя влюбиться в рост промышленного производства», общество в целом отнюдь не теряло чувство реальности. В мае 1968 г. призывы к переустройству экономической системы слышались повсеместно, обитатели Латинского квартала сбрасывали на головы служителей правопорядка цветочные горшки, случались поджоги, множество людей получили травмы, но голода, террора, эпидемий – всех тех бедствий, которыми так часто сопровождаются революции, – не было.

Социальные потрясения второй половины 1960-х гг. лишь слегка коснулись показателей смертности и продолжительности жизни. Во Франции в эти годы наблюдалось прекращение роста продолжительности жизни (табл. 1.4), имел место рост смертности от внешних причин; близкие тенденции наблюдались и в ФРГ, однако начиная с 70-х гг. увеличение продолжительности жизни возобновилось.

Таблица 1.4. Динамика продолжительности жизни во Франции в 1950–2006 гг.

Источники: Shkolnikov V., Mesle F., Vallin J. La crise sanitaire en Russie // Population. 1995. № 4–5. Pp. 967–968; World Population Data Sheet 2006. P. 9

Изменение фокуса социального контроля. Итоги молодежных волнений 60-х гг. оценивались по-разному. Сами участники событий поначалу считали, что «революция» проиграла сражение «системе». По прошествии нескольких десятилетий выяснилось, однако, что многое из того, чего добивались студенты университетов в Беркли, Нантере и Париже, в той или иной форме воплотилось в жизнь. Это касается и демографической сферы.

Проследим, например, изменения во французском законодательстве. 28 декабря 1967 г. во Франции был обнародован закон, который привел к фактической легализации контрацепции. Однако и в нем по-прежнему содержался ряд ограничений: не разрешалось возмещение расходов на контрацепцию из средств социального страхования, учреждался документальный учет, позволявший контролировать выписку рецептов и продажу противозачаточных пилюль, молодежь в возрасте до 21 года должна была пользоваться контрацептивами с согласия родителей. Эти ограничения были сняты лишь в 1974 г.: в частности, лица старше 18 лет могли получать контрацептивы без согласия родителей и сохранять это в тайне. Кроме того, предусматривалось создание подразделений по планированию семьи при каждом центре по охране материнства и детства.[18] В 1975 г. был принят закон, существенно расширивший перечень причин, по которым может быть проведено искусственное прерывание беременности, а с 1979 г. женщине предоставлялась возможность при необходимости прерывать беременность в первые 12 недель.

В том же направлении развивались события и в других странах Северной и Западной Европы. Законы, легализирующие аборт, были приняты в Англии в 1967 г., в Дании – в 1973 г., Швеции – в 1974 г., ФРГ – в 1976 г.[19] С 1999 г. шведское государство выплачивало компенсацию женщинам, которые в период с 1935 по 1975 г. подверглись насильственной стерилизации. Приблизительно 1700 человек получили по 175 тысяч крон (19 200 евро) каждый. К середине 2003 г. были удовлетворены около 20 % требований о компенсации.[20]

Напрашивается поддерживаемый многими исследователями вывод: молодежные волнения второй половины 1960-х гг. «подтолкнули» правительства к либерализации законодательства в демографической сфере. Однако это, как мне кажется, только часть правды.

Молодежные волнения второй половины 1960-х гг. были знаковыми событиями, сопровождавшими переход промышленно развитых стран Запада к новому обществу, которое до сих пор не имеет общепринятого названия. В 1967 г. Ги Дебор называл его «обществом спектакля», который «служит тотальным оправданием условий и целей существующей системы… и перманентным присутствием этого оправдания, ибо он занимает основную часть времени, проживаемого вне рамок современного производства».[21] Позднее, вместе с развитием самого феномена, появились иные наименования: программируемое общество, постиндустриальное общество, информационное общество, общество эпохи постмодерна, общество риска, индивидуализированное общество.[22] Все названия так или иначе символизируют разрыв с прежней эпохой – временем modernity,[23] индустриального капитализма, его духовными ценностями и идеалами.

Переход к постиндустриальному обществу включал в себя изменения не только в экономике, но и в направленности социального контроля, а также в механизмах власти. Социальный контроль представляет собой способ, которым социум стремится направить личные устремления человека в желательном (или, в крайнем случае, приемлемом) для общества направлении. Важнейшую роль в осуществлении социального контроля играют формальные и неформальные институты общества, в том числе государство. Государственный контроль – лишь один из способов социального, причем часто весьма дорогой и чреватый недовольством властями (в современных западных обществах государство и его институты все время находятся «под подозрением»: не берут ли они на себя слишком много, не узурприруют ли права личности). Все это приводит к тому, что в обществах западного типа государственный контроль концентрируется на «узловых» направлениях общества, там, где без него невозможно обойтись.

Но относилось ли демографическое развитие к таким направлениям? В Северной и Западной Европе первой половины XX столетия – да, прежде всего по причинам военно-политического характера. Во второй половине того же столетия – уже нет. В 50–60-е гг. прошлого века государство «по инерции» еще пыталось «рулить» демографическим поведением, но, столкнувшись с организованным сопротивлением в ходе молодежных восстаний 1960-х гг., сразу же отступило на заранее подготовленные позиции.

Да и кому, в самом деле, был нужен ставший одиозным государственный демографический контроль? Парламентариям? Но им он сулил только «политическую смерть» от рук новых поколений избирателей. Генералам? Но для них критически важным было получение (от тех же парламентариев) ассигнований на создание вооружений нового поколения. Транснациональным корпорациям? Да зачем?!

В представлении российских западников уничтожение «госконтроля» демографического поведения в Западной и Северной Европе – часть охватившего человечество процесса демократизации, освобождения личности от пут институционального контроля, которым связывали человека община, церковь, государство, семья. Они рисуют фигуру нарождающегося «нового человека» – свободного, гордого, способного быть хозяином своей судьбы и нести бремя ответственных решений. На мой взгляд, это еще одна отлитая в художественные формы пропагандистская иллюзия.

Общество всегда так или иначе манипулирует индивидом, наставляя его на «путь истинный». Без этого оно просто развалится. Меняются лишь цели и технологии управления. Сейчас на первое место вышли электронные СМИ, реклама, массированная обработка сознания потребителя и избирателя.[24] А сексуальное поведение, браки, разводы, рождение детей? Для наиболее мощных социальных и политических игроков Запада это сегодня дело второстепенное.

Государство благосостояния и переход от демографической к семейной политике. Говоря о специфике рассматриваемого региона, нельзя упускать еще одну важнейшую особенность его новейшей истории. Резко ограничив контроль сексуального и репродуктивного поведения людей, государство в странах Северной и Западной Европы отнюдь не отказалось от своих обязанностей в сфере здравоохранения, социального обеспечения нетрудоспособных, начального и среднего, а во многом, и высшего образования, охраны окружающей среды, помощи семьям с детьми и малоимущим. Эту область деятельности государства часто обозначают термином «государство благосостояния» (welfare state), хотя, возможно, более точным был бы другой перевод – «социальное государство». Главная функция государства благосостояния – смягчать последствия непредсказуемой игры рыночных сил, обеспечивать определенный уровень независимости индивида от колебаний рыночной конъюнктуры и других превратностей судьбы и гарантировать ему некий минимум средств к существованию.

Модели государства благосостояния, постепенно сформировавшиеся в развитых странах мира, отличаются друг от друга и имеют достаточно выраженную географическую локализацию. Более того, такие исследователи, как Э. Моберг и Б. Ротстейн, подчеркивают, что, несмотря на глобализацию экономики, национальные модели государства благосостояния не обнаруживают тенденции к сближению.[25] Как это обычно бывает в науке, существует несколько не совпадающих друг с другом классификаций государств благосостояния; наиболее известная принадлежит шведскому ученому Г. Эспинг-Андерсену.[26] Тем не менее, большинство классификаций противопоставляют те типы государства благосостояния, которые сложились в Северной и Западной Европе, южноевропейской и североамериканской моделям: две первые являются намного более щедрыми по отношению к индивиду, чем две последние.

Североевропейский тип государства благосостояния, характерный для Дании, Исландии, Норвегии, Финляндии и Швеции, безусловно, представляет собой уникальный социально-культурный феномен. Л. В. Церкасевич[27] выделяет комплекс взаимосвязанных особенностей североевропейского социального государства, среди которых особого внимания в контексте нашего исследования заслуживают:

• большая активность социал-демократов и представителей левых сил в общественной жизни;

• большая доля общественного сектора по сравнению с другими европейскими странами;

• высокая политическая и экономическая активность женщин;

• охват системой всеобщего благосостояния всех социальных слоев населения (за это скандинавскую модель часто называют «универсальным» государством благосостояния);

• существование специфической скандинавской культуры труда и этики бизнеса;

• особое внимание к экологическим проблемам.

По данным ОЭСР, Швеция в 1993 г. стала рекордсменом по доле расходов государственного (public) сектора на социальные нужды (36,4 % ВВП страны). В последующие годы значение данного показателя заметно снизилось, однако и в начале XXI в. Швеция уступала пальму первенства по доле расходов государственного сектора на социальные нужды только Дании.

«Континентальная» модель государства благосостояния, представленная на большей части Западной Европы, часто не так щедра, как североевропейская. Она в большей степени опирается на страховой принцип финансирования (за счет взносов работодателей и работников) и в относительно меньшей – на бюджетное финансирование. В ее основе лежит, скорее, принцип страхования работающего населения от экономических рисков (прежде всего – от безработицы), а не принцип поддержки любого гражданина страны, свойственный североевропейской модели. Однако и она обеспечивает гражданам гораздо больший объем социальной поддержки по сравнению с южноевропейской и североамериканской моделями (табл. 1.5).

Особый случай – государство благосостояния в Великобритании. Его обычно определяют как особую разновидность либеральной модели, основанную на идеях британского экономиста У. Бевериджа (1879–1963). Он подчеркивал, что государство, взяв на себя часть социальных расходов, улучшит качественные характеристики рабочей силы и уровень мотивации британских рабочих, а это будет способствовать повышению конкурентоспособности британских товаров. Концепция Бевериджа после Второй мировой войны была положена в основу социальной политики Великобритании. Либеральная модель государства ставит во главу угла принцип опоры на собственные силы, полагая, что социальную помощь (причем не слишком щедрую) надо оказывать только наиболее обездоленным слоям населения. Тем не менее, британская разновидность либеральной модели отличается относительно большими объемами социальной помощи по сравнению со странами классической либеральной модели – США, Канадой и Австралией.

Таблица 1.5. Некоторые характеристики государства благосостояния в некоторых наиболее развитых странах мира

Источник: OECD (2006), Social Expenditure Database.

В католической Южной Европе издавна считалось, что основную роль в социальной поддержке нуждающихся должны играть семья и благотворительные организации. Лишь наиболее развитая из этих стран, Италия, в 1990-е гг. стала постепенно приближаться к ведущим западноевропейским государствам по показателю доли социальных расходов государственного сектора в ВВП, однако пока не догнала их. В США роль государственного бюджета в поддержке малоимущих всегда была относительно небольшой. Налоговая система здесь поощряет частную благотворительность; государственная помощь оказывается беднейшим группам населения и требует обязательного подтверждения низкого материального статуса. Получение государственной помощи в известной степени «стигматизирует» индивида, свидетельствует о его низком социальном статусе. Таким образом, именно регион Северной и Западной Европы на протяжении всего рассматриваемого нами периода отличался наибольшей щедростью государства благосостояния (социального государства) по отношению к своим гражданам.

Доля социальных расходов государственного сектора (public sector) в Европейском Союзе (в составе 15 государств) выросла с 22,9 % ВВП в 1985 г. до 26,9 % в 1993 г., после чего начала понемногу сокращаться (23,9 % в 2003 г.). Значения рассматриваемого показателя в Северной и Западной Европе по-прежнему намного выше, чем за океаном. П. Райан, перефразировав в этой связи известную ремарку Марка Твена, замечает, что слухи о смерти государства благосостояния, распускаемые ярыми либералами, сильно преувеличены.[28]

Самостоятельной, хотя и связанной с развитием государства благосостояния областью социальной политики является семейная политика. Семейная политика направлена на поддержку семьи как социального института и оказание помощи определенным группам семей (молодым семьям, семьям с детьми, одиноким матерям и т. д.), однако, в отличие от демографической политики, непосредственно не нацелена на изменение показателей демографического воспроизводства.

Хотя озабоченность низкой рождаемостью в странах Северной и Западной Европы высказывается весьма часто, в том числе и на правительственном уровне, здесь предпочитают говорить о семейной политике, не провозглашающей (по крайней мере, открыто) собственно демографических целей. Проведение семейной политики обосновывается прежде всего общесоциальными соображениями: общество заинтересовано в том, чтобы дети рождались здоровыми и могли получить полноценное воспитание и образование, а родители – совмещать профессиональную карьеру и семейные обязанности.

Основными направлениями семейной политики являются:

• социальная защита матери в период беременности и в послеродовой период (оплачиваемые отпуска и т. д.);

• отпуска (как правило, частично оплачиваемые) родителям (не обязательно именно матери) по уходу за ребенком на протяжении первых лет его жизни;

• субсидирование услуг, которыми пользуется семья: присмотр за маленькими детьми, образование, здравоохранение и т. д.;

• универсальные детские пособия, выплачиваемые независимо от доходов семьи;

• дополнительные пособия бедным семьям, зависящие от заработка родителей;

• меры налоговой политики (налоговые льготы семьям, имеющим детей, и т. д.).

Генезис семейной политики в странах Северной и Западной Европы на протяжении рассматриваемого периода был различен. Различия во многом были обусловлены спецификой национальных моделей социального государства и стоящих за ними идеологических и политических концепций. Водоразделы пролегают по двум осям: отношению к роли государства и отношению к изменениям в сфере семьи и отношений между полами. На современном Западе наиболее влиятельными в идейном плане оказываются сегодня три позиции по данным вопросам.

Сторонники первой из них сочувственно относятся как к широкому вмешательству государства в рыночную экономику (с целью смягчить ее несовершенства), так и к новейшим изменениям в семейной сфере (здесь проповедуется толерантность, толерантность и еще раз толерантность). В странах Северной и Западной Европы подобные взгляды сегодня, вероятно, популярнее, чем где-либо еще в мире. Их выразителями часто выступают социалистические и социал-демократические партии. Представители данного политико-идеологического течения обычно весьма сочувственно относятся к семейной политике, подчеркивая при этом первостепенную важность мер, направленных на достижение гендерного равенства и «примирение» профессиональных и родительских ролей, а также поддержку одиноких родителей.

Сторонники второй позиции также толерантны к новейшим изменениям в семейной сфере, однако, в отличие от социал-демократов и социалистов, являются приверженцами свободного рынка и минимального государства. Не удивительно, что их отношение к семейной политике является, мягко говоря, прохладным. В действительно свободном обществе, полагают они, подавляющее большинство семей не нуждаются в государственном вспомоществовании. Комплекс подобных взглядов часто называют праволиберальным.

Сторонники третьей, правоконсервативной позиции решительно выступают за традиционные христианские семейные ценности, считая их фундаментом государства. При этом они, как и проповедники праволиберальных взглядов, являются поборниками свободного рынка. Эпицентром консерватизма сегодня являются США. Американские консерваторы доказали свое политическое влияние во время двух последних президентских кампаний, завершившихся победой Дж. Буша. Отношение консерваторов к семейным пособиям обычно является весьма сдержанным. В то же время кампанию администрации Дж. Буша по пропаганде вступления в брак они встретили с энтузиазмом.

Различия в генезисе семейной политики в странах Северной и Западной Европы были в значительной степени обусловлены особенностями их послевоенной истории.

Во Франции переход от демографической к семейной политике был постепенным. Начиная с 1970-х гг. по причинам, о которых уже говорилось ранее, чисто «демографическое» обоснование необходимости государственных семейных пособий, уступило место иной, более широкой социальной аргументации.

Это, однако, не привело к уменьшению ассигнований – дети по-прежнему рассматриваются как «общественное благо», и заботу об их воспитании должны нести не только родители, но и государство. «Демографическая» направленность некоторых элементов французской семейной политики сохранилась до настоящего времени. Так, семейные пособия (allocations familiales) выплачиваются только семьям, имеющим двух и более детей, и дифференцированы в зависимости от числа детей. По состоянию на начало 2004 г. пособие на семью, в которой воспитывалось двое детей, составляло 113 евро и далее увеличивалось на 144 евро с каждым следующим ребенком.[29] Семейные пособия, размер которых относительно невелик, составляют, однако, лишь меньшую часть социальных трансфертов, получаемых семьями. К числу таких трансфертов, в частности, относятся: материнские отпуска в дородовой и послеродовой период; частично, а в ряде случаев и полностью оплачиваемый отпуск по уходу за детьми до достижения ими трех лет; субсидирование услуг по присмотру за детьми дошкольного возраста; пособие одинокому родителю, воспитывающему ребенка (707 евро плюс 177 евро на каждого следующего ребенка); налоговые скидки, учитывающие состав семьи, пособия на оплату жилья и целый ряд других.

В ФРГ, где государственные меры, направленные на повышение рождаемости, в первые послевоенные десятилетия ассоциировались с периодом, когда у власти были нацисты, семейная политика никогда не обосновывалась необходимостью увеличить рождаемость. Идеологическую основу семейной политики в ФРГ составляли ценности христианской демократии (долгое время у власти в ФРГ бессменно находилась коалиция ХДС—ХСС). В первые десятилетия существования ФРГ ее социальная политика исходила из того, что семья в идеале должна базироваться на традиционном распределении ролей между супругами: мужа-кормильца и жены-домохозяйки. Коллективные договоры между работодателями и профсоюзами, игравшие в социальной и экономической политике ФРГ весьма важную роль, строились таким образом, чтобы даже неквалифицированный рабочий, содержавший жену и двоих детей, мог обеспечить им прожиточный минимум. Важнейшим элементом семейной политики стали налоговые скидки семьям, имеющим детей, а также определение базы налогообложения на основе дохода семьи в целом, что экономически поддерживало семьи, в которых жены не работали.

В целом такая политика соответствовала реалиям того времени: в 1950-е гг. в ФРГ работала только четверть женщин, имевших детей в возрасте до 14 лет. Для ФРГ тех лет было характерно отрицательное отношение к развитию сети государственных детских дошкольных учреждений, поскольку считалось, что это способствует распространению «тоталитарной» практики, направленной на то, чтобы «украсть» детей у семьи.

Общественное мнение признавало занятость женщины, имеющей маленьких детей, морально оправданной только в случае, когда это было вызвано жесткой экономической необходимостью (допустимым считалось также участие в семейном бизнесе).[30]

В соответствии со ст. 6 Конституции ФРГ брак и семья находятся под особой защитой государства, а каждая мать имеет право на защиту и поддержку общества. С 1954 г. в стране существует Министерство по делам семьи. Тем не менее, семейную политику в ФРГ нельзя назвать высокоцентрализованной. Одним из основополагающих принципов, на которых базируется социальное государство в ФРГ, является принцип дополнительности: вышестоящие звенья управленческой иерархии не должные решать задачи, которые могут быть делегированы нижестоящим звеньям либо решены неправительственными организациями. Многие задачи семейной политики решаются поэтому на региональном уровне, вследствие чего характеристики мероприятий варьируются от региона к региону,[31] а законодательство направлено на создание максимально благоприятных условий для эффективного функционирования неправительственных организаций.

Важнейшей тенденцией семейной политики, четко обозначившейся в странах Северной и Западной Европы в последние десятилетия, стал отказ от преимущественной ориентации на модель семьи с одним кормильцем-мужчиной. В качестве важнейшего приоритета стала рассматриваться помощь родителям в совмещении их профессиональных и семейных ролей. Европейская Комиссия (один из руководящих органов ЕС) определяет цели в этой области следующим образом: «Социальная защита должна способствовать успешному сочетанию профессиональной деятельности и семейной жизни… что является не только вопросом обеспечения равных возможностей для мужчин и женщин, но также – в свете происходящих демографических изменений – и вопросом экономической необходимости».[32]

Новые тенденции в семейной политике стали следствием взаимосвязанных изменений в демографическом поведении европейцев и занятости женщин. В Западной Европе, для которой прежде был характерен относительно низкий уровень женской занятости, ее рост в последние полтора десятилетия стал вполне очевидным (табл. 1.6). И только в Финляндии и Швеции, где уровень занятости женщин в экономике уже к началу 1990-х гг. был значительно выше, чем в остальных частях западного мира, тенденция оказалась иной. Уровень занятости женщин, имеющих детей в возрасте до 6 лет, изменился несколько меньше и вырос только в некоторых странах, к числу которых относятся Франция, ФРГ, Нидерланды.

Таблица 1.6. Доля занятых среди женщин в возрасте 15–64 лет в Северной и Западной Европы в 1989–2003 гг., %

Источники: OECD Database; Eurostat, Statistics in focus, Population and social conditions, 13/2006. EU Labour Force Survey – Principal results 2005 // http://www.finfacts.com/irelandbusinessnews/publish/article_10007244.shtml.

В последние десятилетия страны Северной и Западной Европы перестраивают свою семейную политику в соответствии с новыми реалиями. Во Франции, например, в 1960-е гг. важным элементом демографической политики были пособия, предоставляемые семьям, в которых работал только один из супругов. Предполагалось, что такие пособия позволят женщинам не «разрываться» между материнской и профессиональной ролями, увеличат рождаемость, а также повысят качество воспитания детей. Однако в 1970-х гг. размер этого вида пособия начал уменьшаться, его стали выдавать только семьям с низким уровнем доходов, а в 1978 г. и вовсе отменили.

В поисках альтернативных подходов, направленных на «примирение» семейных и профессиональных обязанностей, во многих странах Западной Европы была сделана ставка на расширение объемов услуг по уходу за детьми, субсидируемых из социальных фондов. Другим направлением семейной политики стало введение родительских отпусков по уходу за ребенком в течение первых лет его жизни. Большинство стран Северной и Западной Европы ввели такие отпуска в 1970–1980-е гг.; в настоящее время эти отпуска, как правило, являются частично оплачиваемыми.[33]

Родительский отпуск во Франции предоставляется до достижения ребенком 3 лет и частично оплачивается путем назначения (по заявлению родителей) специального пособия, финансируемого из фондов социального страхования. Для тех, кто, находясь в таком отпуске, не имеет даже частичной занятости, размер пособия составлял на конец 2003 г. 495 евро.

Родительские отпуска ориентируют женщину на сравнительно небольшой перерыв в профессиональной карьере. Родительским отпуском может воспользоваться и отец ребенка, однако в подавляющем большинстве случаев это делают матери. Начиная с 2002 г. отцы во Франции имеют, кроме того, право на двухнедельный оплачиваемый отпуск после рождения ребенка. Для тех, кто занят в государственном секторе, этот отпуск оплачивается полностью за счет средств социального страхования; в частном же секторе существует предельная сумма выплаты, поэтому наиболее высокооплачиваемые работники редко используют «отцовские» отпуска.[34]

Примерно по такому же сценарию развивались события и в Германии, где в середине 1990-х были введены законодательные акты, направленные на расширение предоставления субсидируемых услуг по уходу за детьми. С середины 1980-х гг. были введены родительские отпуска (по состоянию на конец 2003 г. один из родителей может в течение года получать пособие по оплате такого отпуска в размере до 460 евро в месяц или до 307 евро в месяц в течение 2 лет).[35]

Влияние родительских отпусков на уровень занятости женщин пока не вполне ясно.

Как считают некоторые исследователи, длительные родительские отпуска вряд ли способствуют успешной карьере женщины и равноправию полов: за 2–3 года связь с прежним местом работы и профессиональные навыки утрачиваются. Оптимальными с этой точки зрения обычно называют отпуска продолжительностью от 20 недель до 10–12 месяцев. Это мнение, однако, не бесспорно, поскольку на выбор между работой и домом влияют многие обстоятельства. В Швеции, например, родительские отпуска длительны, а их оплата достигает 80 % от заработной платы. Тем не менее, доля занятых среди женщин в возрасте 15–64 года (72,8 %) оставалась в 2003 г. самой высокой среди стран ОЭСР. Как показало выборочное исследование, проведенное в конце 1990-х гг., в западных землях ФРГ родительским отпуском продолжительностью до 1 года воспользовались только 12 % тех, кто брал такие отпуска, тогда как от 1 до 2 лет – 15 %, более 2 лет – 73 %, в восточных землях (бывшая ГДР) – соответственно, 25, 37 и 38 %.[36]

Поскольку для стран Северной и Западной Европы характерен быстрый рост внебрачной рождаемости, одной из задач семейной политики в этом регионе является реализация комплекса мер, направленных на то, чтобы создать нормальные условия для воспитания детей в семьях, где ребенка воспитывает один из родителей. Для таких семей риск оказаться за чертой бедности повышен, и одной из задач семейной политики становится снижение масштабов бедности в семьях с одним из родителей. В странах Северной и Западной Европы эту задачу пытаются решить с помощью пособий на детей, в том числе специального пособия для одиноких родителей, и бесплатного или льготного предоставления услуг по присмотру за детьми.

Политика государств Северной и Западной Европы в этом отношении существенно отличается от политики США, где пособия на детей являются менее щедрыми. В середине 1990-х в США за чертой бедности проживало 45 % одиноких матерей, тогда как во Франции только 13 %, что, впрочем, связано не только с различиями семейной политики, но и с различием профессионально-квалификационных характеристик одиноких матерей во Франции и США. Еще одно отличие от Европы состоит в том, что администрация Буша финансирует программу, направленную на пропаганду заключения браков, в которых многие американцы видят средство избавления от бедности и других социальных болезней.

Несколько особняком стоит вопрос о юридическом статусе внебрачных сожительств. Изменения в законодательстве, касающиеся прав пар, находящихся в незарегистрированном сожительстве, происходят с конца 1960-х гг. О полном уравнении юридического статуса зарегистрированных и незарегистрированных браков говорить, однако, пока нет оснований. Так, согласно Конституции ФРГ, брак и семья находятся под защитой государства. Это положение трактуется многими юристами в том смысле, что лица, находящиеся в юридически зарегистрированном браке, должны обладать преимущественным правом на налоговые и иные социальные льготы. Тем не менее, в конце 1990-х гг. в в ФРГ были законодательно уравнены права детей, родившихся в браке и вне брака, на получение наследства. Французское законодательство придерживается нормативной модели супружеской семьи не столь жестко, как немецкое, но и здесь пары, состоящие в официально зарегистрированном браке, имеют более широкий доступ к социальным пособиям и льготам по сравнению с теми, кто состоит во внебрачных союзах.[37]

При рассмотрении семейной политики в странах Северной и Западной Европы, естественно, возникает вопрос о ее влиянии на уровень рождаемости в регионе. За последние десятилетия накопилась весьма разноречивая информация по данной проблеме (табл. 1.7), поэтому комментарии европейских экспертов отнюдь не отличаются единодушием.

Таблица 1.7. Влияние семейной политики стран Северной и Западной Европы на рождаемость

По мнению известного бельгийского демографа Р. Лестага, опыт последних десятилетий показывает, что проведение демографической политики, требуя значительных затрат, обеспечивает лишь кратковременный рост рождаемости.[38] Совершенно иную точку зрения высказывает М.-T. Летаблиер, анализирующая причины, по которым уровень рождаемости во Франции является самым высоким в Европе. «Можно предположить, – пишет она, – что уровень рождаемости во Франции связан с тем, что государство оказывает поддержку семье. Семейная политика культивирует семейные ценности, создавая благоприятные условия для воспитания детей. Это оказалось возможным благодаря тому, что участие государства в делах семьи стало вполне легитимным, вследствие чего семья на протяжении многих лет рассматривалась как объект социальной политики. <…> Сдвиг в целях семейной политики, переориентировавший ее с субсидирования непосредственных расходов по воспитанию детей на создание условий для успешного сочетания профессиональных и семейных ролей, несомненно, позволил сохранить приемлемый уровень рождаемости».[39]

При этом более высокий уровень рождаемости во Франции нельзя, по мнению французского демографа Ф. Эрана, объяснить высокой рождаемостью у иммигрантов. Подобную идею он относит к числу предвзятых. «В период 1991–1998 гг., – пишет Эран, – среднее число рождений на одну женщину составляло 1,72 для всех французских женщин в целом и 1,65 – отдельно для урожденных француженок. Иммигрантки, составляющие всего лишь двенадцатую часть от общего числа детородного возраста, слишком малочисленны, чтобы существенно поднять суммарный коэффициент рождаемости в стране.»[40]

Большинство исследований, как свидетельствует обзор, проведенный А. Готье, обнаруживают положительное, хотя и слабое влияние мер семейной политики на уровень рождаемости.[41] В частности, предпринятый Р. Лестагом регрессионный анализ зависимости уровня рождаемости от длительности родительских отпусков и объема трансфертов, получаемых семьями от государства, показал наличие слабой положительной корреляции между показателями государственной поддержки семей и уровнем рождаемости.[42] Уравнение регрессии, впрочем, в данном случае лишь математически описывает усредненный характер зависимости, за которым плохо видны специфические ситуации, характерные для каждой из стран региона.

На мой взгляд, представление о том, что эластичность динамики (или уровня) рождаемости к затратам на семейную политику примерно одинакова во всех странах и при всех исторических обстоятельствах, является как минимум неточным. В реальности все обстоит значительно сложнее: влияние семейной политики (или отсутствия таковой) на рождаемость преломляется через призму индивидуальных особенностей каждой страны и периодов ее исторического развития, а следовательно, приводит к различным результатам.

И семейная политика, и уровень рождаемости в каждой стране формировались как составные части некоторого общего комплекса, в котором переплелись особенности политической, экономической и социальной истории этих стран. Так, в Германии связка «работодатели – профсоюзы» играла относительно большую, а государство – относительно меньшую роль в формировании «государства благосостояния», чем во Франции. Во Франции после победы над Германией во Второй мировой войне пронаталистская направленность государственной демографической политики рассматривалась населением как нечто вполне естественное. В Германии любые призывы повышать рождаемость, исходившие от государства, напротив, воспринимались бы как продолжение пронаталистской политики нацистов и поэтому были политически невозможны.

В Швеции длительные и щедро оплачиваемые отпуска по уходу за ребенком «выросли» из складывавшейся там десятилетиями модели «универсального» государства благосостояния. Менее щедрая по сравнению со Скандинавией и Францией семейная политика Великобритании – результат господствующей там либеральной модели социального государства, также формировавшейся на протяжении десятилетий.

Уровень рождаемости, характерный для каждой страны, стихийно «вызревает» вместе со всей атмосферой жизни общества и только в некоторой – иногда в большей, иногда в меньшей – степени является результатом целенаправленной социальной инженерии, взаимодействия многих факторов и потому трудно поддается прогнозированию. Демографическая/семейная политика Франции попала в резонанс с социальными и социально-психологическими особенностями французского общества, и полученный синергетический эффект выразился в показателях рождаемости, близких к уровню простого замещения поколений.

В ФРГ семейной политике также уделялось большое внимание, но она «по определению» не могла быть выстроена по французскому образцу. В результате сочетание немецкой модели семейной политики и немецкого менталитета нашло выражение в устойчиво более низких показателях рождаемости, чем во Франции. На протяжении 50 с лишним лет рождаемость в Германии была ниже, чем во Франции (рис. 1.1). Не было ни одного года, в котором бы нарушилось это правило. Столь устойчивые различия вряд ли могут быть случайными. Однако вряд ли «отцы» семейной политики ФРГ (как, впрочем, и кто-либо другой) могли заранее предугадать подобный ход событий.

Рис. 1.1. Суммарный коэффициент рождаемости в Германии и Франции в 1950–2004 гг.

Правые либералы считают своим долгом проповедовать, что никакая семейная политика не обеспечит рождаемости на уровне простого воспроизводства населения. Однако их утверждения опровергаются опытом Франции. Но неверно и обратное – настаивать на том, что щедрая семейная политика стопроцентно гарантирует устойчивое приближение уровня рождаемости к отметке простого воспроизводства населения. Об этом свидетельствует, например, опыт Швеции. Оставаясь в рамках научного анализа и не подменяя его пропагандой, мы можем лишь утверждать, что в одних случаях активная демографическая (или семейная) политика позволяет приблизить рождаемость к уровню простого воспроизводства численности поколений, тогда как в других – нет.

Мы можем также утверждать, что в Северной и Западной Европе – регионе, где семейная политика является самой щедрой в мире, рождаемость выше, чем в странах Южной, Центральной и Восточной Европы. На мой взгляд, это обусловлено комплексом взаимообусловленных причин: высоким уровнем жизни, сильными социал-демократическими традициями, более выраженной, чем в других развитых странах, семейной политикой. Однако вряд ли стоит считать политику стран Северной и Западной Европы приемлемым для всех образцом. В одних – столь же богатых, как Северная и Западная Европа, регионах планеты – общество вряд ли согласится на столь же щедрые государственные вливания в семейную политику. В других регионах, менее богатых, на это просто не найдется средств; в третьих – в силу их институциональных особенностей – реакция населения на меры демографической или семейной политики будет отличаться от западно– и североевропейской. В этом смысле Северная и Западная Европа скорее уникальна, чем универсальна.

Практический вывод из всего сказанного заключается в том, что в сфере семейной политики наиболее уместны технологии двойного – общесоциального и специфически демографического – назначения. Они должны в любом случае обеспечивать рост жизненного уровня населения и помогать семьям в решении их проблем, а также по возможности оказывать стимулирующее воздействие на рождаемость. При такой политике, даже в отсутствии собственно демографического результата, средства не окажутся выброшенными на ветер, поскольку будут способствовать повышению благосостояния и качества жизни населения.

1.3. О теории второго демографического перехода и вопросах, которые она порождает

Теория второго демографического перехода. К середине 1980-х гг. стало очевидным, что теория демографического перехода не может объяснить охватившие Европу демографические новации. Эта теория разрабатывалась для объяснения изменений демографического поведения при переходе от традиционного (доиндустриального) общества к индустриальному. В Европе между тем все более явно ощущалось дыхание новых «постиндустриальных» времен, ценности и добродетели которых заметно отличались от прежних. Образовавшийся концептуальной вакуум был заполнен теорией второго демографического перехода, разработанной нидерландским демографом Дирком Ван де Каа и его бельгийским коллегой Роном Лестагом.[43]

Согласно данной теории, первый демографический переход закончился тогда, когда в результате снижения рождаемости и смертности темпы естественного прироста населения приблизились к нулевым, а эмиграция из Европы перестала превышать иммиграцию. Последующие события, начало которых датируется серединой 1960-х гг., являются уже частью нового этапа демографической истории Европы – второго демографического перехода (рис. 1.2).

Концепция второго демографического перехода объясняет изменения в демографическом поведении масштабными сдвигами в системе господствующих в западном обществе ценностей. Так, по мнению Д. Ван де Каа, европейцы эпохи буржуазного модерна были богобоязненными людьми, верившими в семейные ценности и считавшими правильным сохранять брак даже тогда, когда супруги переставали испытывать взаимную любовь. Они широко использовали контрацепцию потому, что считали нужным обеспечить своим детям прочные стартовые позиции в жизни, и знали, что в семье должно быть не больше детей, чем это позволяет ее достаток. Для них имели большое значение материальное благосостояние, карьера, они ценили упорядоченность, организованность общественной жизни и не испытывали симпатий к радикальным идеям.

Рис. 1.2. Первый и второй демографический переходы (по Д. Ван де Каа)

Люди эпохи «буржуазного постмодерна», считает Д. Ван де Каа, также не стремятся демонстрировать свой радикализм. Однако их вера в превосходство западной цивилизации, государственный суверенитет, служение общему благу, солидарность поколений, святость брачных уз и другие традиционные для западной культуры ценности далека от абсолютной. Они полагают, что каждый человек волен сам делать свой моральный выбор: жизнь можно прожить только однажды, и ее не стоит откладывать на завтра.[44]

В целом же, полагает голландский ученый, второй демографический переход отличает от первого его обусловленность стремлением индивида к «самовыражению, свободе выбора и личностного развития, собственному жизненному стилю и эмансипации. <…> Растущие доходы, экономическая и политическая безопасность, которые демократические государства благосостояния обеспечивают своим гражданам, дали начало “бесшумной революции”… в результате которой сексуальные предпочтения индивида воспринимаются такими, какие они есть, а принятие решения о разводе, аборте, стерилизации или добровольной бездетности в большинстве случаев рассматривается как сугубо личное дело…»[45]

Моральная оценка второго демографического перехода: два взгляда на один процесс. Теория второго демографического перехода идейно выросла из молодежных движений 1960-х гг. и, если можно так выразиться, эмоционально близка тем, кто ассоциирует себя с ними. Происходящие изменения оцениваются сторонниками данной теории в мажорной тональности.

Обследования ценностей, проведенные в Европе (European Value Survey), выявили определенную зависимость между системой ценностных ориентаций индивида и его демографической биографией. «Новые» модели демографического поведения (проживание вне семьи, внебрачное сожительство, внебрачные рождения, разводы) чаще демонстрируют индивиды, для которых характерны высокая значимость автономии личности (stress individual autonomy); отсутствие религиозности, ослабленная гражданская мораль (weaker civil morality); недоверие к институтам, терпимость по отношению к меньшинствам; склонность к протесту; космополитизм (world orientation); высокая значимость самовыражения; приверженность «постматериалистическим» ценностям.[46] Й. Суркин и Р. Лестаг именуют эту группу ценностей и качеств личности нонконформистскими. Заметим, что последний термин весьма условен: как только «нонконформистские ценности» начинают доминировать в какой-либо эталонной для индивида группе населения, следование им превращается в обычный конформизм.

«Нонконформизму» (по Суркину и Лестагу) противостоит комплекс ценностей, именуемый авторами цитируемой статьи конформистским. Для него характерны религиозность, уважение к власти, доверие к институтам, консервативная мораль, низкий уровень толерантности к меньшинствам, чувство принадлежности к своему локальному сообществу и стране (local or national identification); самовыражение не играет при этом приоритетной роли в системе ценностей. Люди, придерживающиеся данного комплекса ценностей, демонстрируют вполне традиционное демографическое поведение – вступают в брак и рожают в нем детей.

Как относиться к широкому распространению в обществе тех ценностей, которые Суркин и Лестаг считают нонконформистскими? На этот вопрос не может быть единого ответа, ибо он зависит от системы ценностей отвечающего. Создатели теории второго демографического перехода, повторим, склонны оценивать происходящее в радужных тонах. Однако далеко не все социальные мыслители в Западной Европе столь оптимистичны.

Известный британский (а когда-то польский) социолог З. Бауман, например, не разделяет восторгов по поводу нарастающей индивидуализации. По его мнению, время, когда главной опасностью было подавление личности государством, ушло в прошлое. Теперь в защите нуждается уже не автономия личности, а общественная сфера, ибо «под прессом индивидуализации люди медленно, но верно теряют свои гражданские привычки», а «возрастающее бессилие социальных институтов разрушает интерес к общественным проблемам».[47]

То, что сторонникам теории второго демографического перехода видится явным прогрессом, британский социолог оценивает как свидетельство упадка. «Если связи между людьми, подобно другим предметам, не добываются посредством длительных усилий и периодических жертв, – пишет он, – а представляются чем-то, от чего ожидают немедленного удовлетворения, что отвергается, если не оправдывает этих ожиданий, и что поддерживается лишь до тех пор (и не дольше), пока продолжает приносить наслаждение, то нет никакого смысла стараться и выбиваться из сил, не говоря уж о том, чтобы испытывать неудобства и неловкость, ради сохранения партнерских отношений. Даже малейшее препятствие способно уничтожить партнерство; мелкие разногласия оборачиваются острейшими конфликтами, легкие трения сигнализируют о полной несовместимости».[48]

Кроме того, З. Бауману претит сама методология, положенная в основу концепций, подобных теории второго демографического перехода; его явно не удовлетворяет принцип, согласно которому «все действительное – разумно». Свою мысль британский социолог выражает достаточно жестко: «Неолиберальный взгляд на мир капитулирует перед тем, что сам считает безжалостной и необратимой логикой. Различие между неолиберальными рассуждениями и классическими идеологиями эпохи модернити подобно разнице, существующей между менталитетом планктона и менталитетом пловцов или моряков».[49]

Сегодня в Западной Европе, далее – везде? Рассматриваемый нами регион, как уже было отмечено, всегда был центром инноваций, распространявшихся по всему миру. В связи с этим возникает вопрос, насколько вероятным является распространение новой модели демографического поведения, появившейся в Северной и Западной Европе в последние десятилетия, на другие регионы Земли.

Создатели теории второго демографического перехода с энтузиазмом описывают расширение географического ареала «западноевропейского» демографического поведения. Расширение Европейского Союза политически и эмоционально подкрепляет этот энтузиазм.

Имеются, впрочем, и другие точки зрения. Известный британский демограф Дж. Коулмен считает, например, второй демографический переход «почти местным (parochial)» явлением.[50]

Научный анализ предполагает некоторую дистанцию от политической злобы дня и порождаемых ею эмоций, требует строгих определений, точных постановок вопросов и исследования демографической ситуации в различных частях света.

Начнем с определений. Т. Соботка и его соавторы замечают, что разноголосица мнений о том, какие признаки второго демографического перехода являются определяющими, вызывает некоторое смущение.[51] За этой разноголосицей стоит более серьезная проблема: как отделить друг от друга демографические изменения, подпадающие под определение второго демографического перехода и не имеющие к нему отношения?

Д. Ван де Каа отмечает такие характерные черты второго демографического перехода, как особая значимость, придаваемая самовыражению, развитию личности и свободному выбору стиля жизни. «Растущие доходы, – продолжает он, – экономическая и политическая безопасность, которые демократические государства благосостояния обеспечивают своим жителям, запускают спусковой механизм “бесшумной революции”; происходит сдвиг в направлении понимаемого в смысле Маслоу постматериализма, при котором сексуальные предпочтения принимаются такими, какие они есть, а вступление во внебрачный союз, аборты, разводы, стерилизации или добровольная бездетность в большинстве случаев считаются личным делом».[52]

Такое определение вызывает ряд вопросов, которые, возможно, кажутся излишними при рассмотрении демографических процессов в Северной и Западной Европе, но становятся все более актуальными по мере географического и культурно-политического отдаления от нее. Как, например, отделить «демократические государства благосостояния» от тех государств, которые таковыми не являются? «Общепринятое определение государства благосостояния, которое дают учебники, предполагает его ответственность за обеспечение некоторого минимума благосостояния его гражданам», – пишет в этой связи Дж. Вейт-Уилсон и тут же замечает: «Да, но сколько и кому – богатым или бедным? Как иначе отличить государство благосостояния от государства не-благосостояния?».[53]

Не менее сложно сказать, какое государство можно признать «демократическим», а какое – нет. Кроме того, сформулированные Д. Ван де Каа критерии не позволяют ответить на вопрос, имеет ли место второй демографический переход в случае, когда свобода внебрачных союзов, абортов и разводов сочетается с низким уровнем благосостояния и социальной защищенности, иными словами, тогда, когда присутствует только часть «канонических» признаков второго демографического перехода. Наконец, не стоит забывать о том, что одни и те же слова имеют в разных частях современного мира различный смысл. «Склонность к протесту» и «недоверие к институтам» западных интеллектуалов – явление несколько иного порядка, чем, например, склонность к протесту и недоверие к институтам толп, грабивших банки и магазины в разгар финансового кризиса 2001 г. в Аргентине.

Термины призваны способствовать поиску истины, а не запутывать дорогу к ней. Поэтому будет правильным (да и соответствующим духу теории второго демографического перехода) понимать под последним не просто некоторый набор изменений в демографическом поведении, но также определенные социально-экономические условия и социально-психологические механизмы, лежащие в основе таких изменений.

При подобном понимании второго демографического перехода перспективы его перерастания из регионального в глобальный экономический феномен представляются весьма проблематичными. Сложившаяся в Северной и Западной Европе модель демографического поведения – по-своему целостная система. Стоит изъять из нее одно звено – и она теряет свои характерные черты. Существенным элементом рассматриваемой модели демографического поведения является развитое социальное государство, требующее высокого уровня экономического развития. Между тем даже при самом оптимистическом взгляде на будущее мировой экономики очевидно, что сегодняшнего уровня развития «государств благосостояния» Северной и Западной Европы в близком будущем достигнут лишь немногие страны. Кроме того, далеко не бесспорно, что разделение мира на богатые и бедные страны (ядро и периферию, если пользоваться терминологией И. Валлерстайна) может быть преодолено в принципе. Во всяком случае, сокращения разрыва между богатыми и бедными государствами пока не наблюдается.

Еще одно существенное возражение против универсальности второго демографического перехода связано с миграцией. Характерной чертой второго демографического перехода в странах Северной и Западной Европы является положительное сальдо миграции. Но оно не может иметь место во всех регионах мира: ведь если люди куда-то приезжают, то должны откуда-то и уезжать.

С точки зрения сторонников теории второго демографического перехода, неприятие вмешательства власти в личные дела граждан достигло сегодня таких масштабов, что возрождение престижа ценностей семьи и детей возможно лишь при условии, если они будут восприниматься как важный аспект самовыражения личности.[54] Джону Колдуэллу, известному австралийскому демографу, будущее рождаемости в развитых странах видится, однако, далеко не столь определенным, как его европейским коллегам.

«Национализм, – считает Колдуэлл, – не умер. В случае реального снижения [рождаемости] политика и общественные симпатии могут вновь обратиться в сторону брачной рождаемости и вылиться в усилия более мощные, чем те, что предпринимались в 1930-е гг. или в 1950–70-е гг. в Восточной Европе. Спад, начавшийся после 1960-х гг., был результатом не только экономических изменений, но и сдвигов в отношении к малой семье и бездетности, отчасти вызванных дебатами по поводу демографического взрыва. Я полагаю, что в предстоящие десятилетия мы станем свидетелями движения в противоположном направлении. Общественное мнение и правительства снова будут осыпать похвалой семьи с двумя-тремя детьми и предпримут значительные усилия, чтобы сделать возможным существование таких семей. Характер формирования полных семей определяет сегодняшний очень низкий уровень рождаемости в меньшей степени, чем финансовые затруднения семей с одним родителем… и серьезные проблемы, с которыми сталкиваются матери при продолжении образования и профессиональной деятельности… Эти проблемы обусловлены недостаточной поддержкой со стороны правительств, работодателей и супругов».[55]

Индивидуализм и всеобщая толерантность, лежащие в основе второго демографического перехода, также являются продуктом специфической и весьма благополучной истории Северной и Западной Европы на протяжении последних десятилетий. С начала 1960-х гг. страны рассматриваемого региона не участвовали (или участвовали лишь символически) в кровопролитных конфликтах с десятками тысяч человеческих жертв, не подвергались внешней агрессии. Возможен ли подобный скандинавскому и западноевропейскому уровень пацифизма, толерантности и других описываемых создателями теории второго демографического перехода «нонконформистских» добродетелей в менее благополучных частях планеты? Динамика социально-психологического климата в США после 11 сентября 2001 г., не говоря уже о других странах мира, свидетельствует скорее об обратном – перед лицом реальных угроз люди легко поступаются частью своей (а тем более чужой) свободы ради обретения безопасности.

Следует также упомянуть о некоторых недавно полученных данных, ставящих под сомнение незыблемость новой модели демографического поведения и в самой Европе. Журнал «Ньюсуик» сообщает о результатах опроса, проведенного в Великобритании, «результаты которого удивили самих исследователей: современные девочки осознанно отказываются от роли успешной самостоятельной женщины и мечтают о традиционном семейном укладе».[56]

Теория второго демографического перехода, направленная своим острием на объяснение закономерностей эпохи постмодерна, унаследовала, тем не менее, характерную черту многих социологических теорий прошлого и позапрошлого веков – стремление во чтобы то ни стало провозгласить выводы всемирно-исторического масштаба. Осуществится ли эта заявка? Думаю, что нет. Более вероятным представляется иной ход развития событий.

По мере удаления от западноевропейского эпицентра волны демографических инноваций будут преломляться сквозь призму институциональных структур, сформированных другими экономиками, культурами, цивилизациями. Это приведет к формированию демографических феноменов, имеющих некоторые общие черты с западноевропейским, но в целом отличных от него – иногда не слишком сильно, в других случаях разительно. В обозримом будущем мир вряд ли ожидает унификация по западноевропейскому демографическому стандарту.

1.4. Перспективы и возможные конфликты

Оценка перспектив предполагает, во-первых, характеристику современной ситуации и, во-вторых, анализ возможных изменений (что далеко не равнозначно продлению сегодняшних тенденций на некоторое число лет вперед). Остановимся сначала на первом из названных аспектов.

Сегодня, несмотря на рождаемость, не обеспечивающую простого замещения численности родительского поколения поколением детей, естественный прирост населения (разность между численностью родившихся и умерших) в регионе все еще остается положительным, составляя в большинстве его стран 0,1–0,2 % в год. Это объясняется тем, что естественный прирост зависит от разности численностей поколений, родившихся в текущем году и 70–80 лет назад (последние при современной продолжительности жизни составляют значительную часть умерших). Поскольку до 1970-х гг. каждое последующие поколение в рассматриваемом регионе, как правило, оказывалось многочисленнее предыдущего, создавался потенциал роста, который обеспечивает естественный прирост населения до сих пор.

Кроме того, рождаемость в Северной и Западной Европе все же не столь низка, как в других частях континента. В Ирландии и Франции, региональных лидерах рождаемости, она лишь немногим меньше уровня простого замещения поколений (соответственно, 2 и 1,9 рождений в среднем на женщину). Во Франции на 100 женщин 1967 г. рождения к достижению 35-летнего возраста приходилось в среднем 175 рождений. С учетом сдвига рождаемости к более старшему возрасту в этом поколении женщин итоговое число рождений на одну женщину составит, скорее всего, около 2. Лишь в Германии, где рождаемость в течение длительного времени остается на одном из самых низких в Европе уровней, имеет место естественная убыль населения на примерно на 0,1 % в год.

Важным источником роста населения в большинстве стран Северной и Западной Европы является миграция. Лишь во Франции, региональном лидере рождаемости, главную роль в обеспечении роста населения играет естественный, а не миграционный прирост. К цифрам, приведенным в табл. 1.8, следует добавить, что реальные объемы миграции и ее вклад в динамику численности населения часто оказываются более высокими, чем об этом свидетельствуют официальные статистические данные.

Таблица 1.8. Численность населения, его общий и миграционный прирост в некоторых странах Северной и Западной Европы

Источники: International Migration 2006. UN. Population Division // http://www. unpopulation.org; 2005 World Population Data Sheet; http://www.prb.org.

Привлекательность Северной и Западной Европы для мигрантов определяется многими факторами: высоким уровнем жизни, спросом на рабочую силу – как квалифицированную, так и неквалифицированную, наличием крупных этнических общин недавних иммигрантов, притягивающих к себе легально и нелегально прибывающих в страну соотечественников, а также (до последнего времени) относительно мягкая иммиграционная политика. Огромное значение играет и глобальный фактор: в развивающихся странах проживают десятки миллионов людей, для которых иммиграция в более богатые страны Запада – едва ли не единственный способ уйти от нищеты, спастись от локальных войн, получить образование.

Состав иммигрантов в Северную и Западную Европу менялся в зависимости от исторических обстоятельств. В 1960-х – начале 1970-х гг. весьма значителен был приток из южноевропейских стран – Италии, Испании, Португалии. Однако по мере того как уровень жизни в этих странах повышался, они перестали играть роль резервуара неквалифицированной рабочей силы для более богатых соседей. В настоящее время все большую роль играет миграция из стран Азии и Африки. Этнический состав иммиграционных потоков в значительной степени определяется колониальным прошлым европейских держав. В Великобритании много выходцев из Индии и Пакистана, во Франции – из стран Северной Африки.

Точные данные о численности населения неевропейского происхождения в странах Северной и Западной Европы отсутствуют. К разряду наиболее достоверных можно отнести данные переписи населения Великобритании 2001 г., согласно которым этнические меньшинства составляют 4,5 млн человек, или 7,6 % населения страны. Немецкая статистика не делит граждан ФРГ по этнической принадлежности. Что касается иностранных граждан, то их численность составляет около 9 % населения ФРГ. Наиболее многочисленной является турецкая община – около 2 млн человек. Численность мусульман, в основном выходцев из стран Северной Африки, во Франции оценивается в 5 млн человек – чуть меньше 10 % населения. Значения одного из широко используемых в международных сопоставлениях показателей – доли жителей, родившихся за пределами страны, приведены на рис. 1.3.

Западноевропейские и североевропейские общества уже стали многонациональными и мультикультурными. По количественным показателям они пока заметно уступают в этом отношении США, где доля населения латиноамериканского происхождения составляет 13 %, 12 % – афроамериканцы, а на долю белого населения приходится около 70 % всего населения. Тем не менее, в Западной Европе районы, где выходцы с других континентов составляют большинство, уже не редкость. Так, результаты переписи 2001 г. в Великобритании показали, что в двух районах Лондона численность лиц азиатского и африканского происхождения впервые превысила количество белого населения. В целом же этнические меньшинства составляют 29 % жителей Лондона и его ближайших окрестностей.

Рис. 1.3. Доля лиц, рожденных за пределами некоторых стран Северной и Западной Европы (в % к численности населения)

Говоря о перспективах развития Северной и Западной Европы, целесообразно отделить то, что более или менее легко поддается подсчету, от неопределенного и труднопредсказуемого. Демографические прогнозы свидетельствуют, что странам Северной и Западной Европы в ближайшие два десятилетия не грозит депопуляция – численность населения в большинстве из них будет в этот период относительно стабильной или слегка вырастет. Политически наиболее острым для стран рассматриваемого региона в обозримой перспективе будет комплекс проблем, связанных с иммиграцией, изменением этнической и конфессиональной структуры населения. В ближайшие десятилетия Северная и Западная Европа останется «магнитом», притягивающим миллионы иммигрантов из менее развитых государств. Это, в свою очередь, приведет к росту доли выходцев из развивающихся стран в общей численности населения рассматриваемого региона.

В системе международных миграций страны Северной и Западной Европы находятся в более выгодном положении, чем Россия: они обладают возможностью привлекать в свои страны наиболее квалифицированную рабочую силу, уступая в этом плане только США, их границы лучше контролируются. Тем не менее, международная миграция – процесс, который лишь частично поддается административному регулированию. Обратной стороной высокой оплаты труда и развитых социальных стандартов в странах региона является постоянный и в значительной степени «теневой» спрос на дешевую рабочую силу тех, кто согласен работать без юридических и социальных гарантий. В мире действуют мощные преступные синдикаты, занимающиеся нелегальным перемещением иммигрантов в наиболее развитые страны мира, и ужесточение легальных рамок миграции только увеличивает спрос на их услуги. Кроме того, проводя ограничительную политику в отношении беженцев и лиц, обращающихся за предоставлением политического убежища, правительства развитых стран не могут не считаться с мнением международных организаций, правительств развивающихся стран, а также собственных правозащитных организаций.

Проблемы, связанные с массовой иммиграцией в регион миллионов носителей иной политической и экономической культуры и иных религий, остаются для государств Северной и Западной Европы потенциально взрывоопасными. Массовые беспорядки в районах, населенных выходцами из стран Африки, закончившиеся введением в ноябре 2005 г. чрезвычайного положения во Франции, привлекли всеобщее внимание. Аналитики справедливо указывают, что эти события в очередной раз выявили ошибки в иммиграционной политике Франции, взрывоопасность иммигрантских гетто. Реже обращают внимание на другое: протесты, несмотря на их демонстративно противоправную форму, не вышли за рамки неписаных ритуалов, регулирующих в пятой республике взаимоотношения властей и протестующих масс.

Франция – особая страна. Дух революции, запечатленный Эженом Делакруа на его знаменитом полотне, здесь по-прежнему почитаем. Однако история оказалась хорошим учителем: в стране сложились неписаные ритуалы, позволяющие протестующим и силам правопорядка производить массу угрожающих предупредительных движений, не переходя при этом роковой черты. Эти ритуалы не были забыты и во времена майской революции 1968 г., и во время протестов 1994 г. против введения молодежного минимума оплаты труда (SMIC), впоследствии отмененного, и во время студенческих беспорядков весны 2006 г., когда власти, похоже, вновь наступили на старые грабли. Иммигрантские протесты не вышли, как того опасались многие, за рамки сложившихся во Франции традиций выражения протестующими своих политических эмоций. Означает ли это, что жители иммигрантских пригородов уже впитали в себя современную политическую культуру Франции? Или, напротив, правильнее рассматривать эти события как предвестники более масштабных потрясений? Эти вопросы пока остаются открытыми.

Не вызывает, однако, сомнения, что изменение этнической и конфессиональной структуры населения несет в себе системный риск для западноевропейских обществ. Превращение моноэтнического общества в полиэтническое всегда является процессом, содержащим значительную долю неопределенности. История человечества свидетельствует о том, что архетипы этнической и религиозной вражды подобны дремлющему вулкану, от которого всегда можно ожидать извержения. Истинные размеры риска, связанного с изменением этнической и конфессиональной структуры населения, сегодня крайне трудно оценить, и это делает их еще более опасными.

Глава 2

Италия и Испания: южноевропейские парадоксы

2.1. Три парадокса

Представления об Испании и Италии как о бедных странах, где преобладают многодетные семьи, давно и безнадежно устарели. Сегодня среднедушевой ВВП Италии не уступает Германии, Великобритании и Франции, а в Испании он лишь немногим (примерно на 20 %) меньше.[57] В прошлом осталась и многодетность. Рождаемость в Италии и Испании (1,2–1,3 ребенка в среднем на женщину) опустилась заметно ниже уровня, характерного для большинства развитых стран.

Италия принадлежит к числу пионеров европейской интеграции, подписавших 25 марта 1957 г. Римский договор о создании Европейского экономического сообщества (ЕЭС). Испания вступила в ЕЭС значительно позже, в 1984 г., но уже успела тесно интегрироваться в его экономическую и политическую жизнь. Хозяйственный прогресс Италии и Испании, экономика которых на протяжении первой половины ХХ столетия находилась в бедственном положении, столь заметен, что его вполне можно отнести к экономическим чудесам ХХ в. Однако демографическое развитие этих стран в последние десятилетия носит во многом парадоксальный характер.

Во-первых, можно было ожидать, что экономическая, политическая и идеологическая интеграция Италии и Испании в Европейский Союз повлечет за собой сближение демографических показателей Западной и Южной Европы. Реальная ситуация выглядит, однако, иной. В Южной Европе за последние полвека действительно произошли значительные демографические изменения. Однако их результатом стала новая «средиземноморская» модель демографического поведения, отличная от западноевропейской и наиболее ярко выраженная в Италии.

Во-вторых, как Италия, так и Испания принадлежат к числу тех государств, где позиции католицизма всегда были очень сильными. Католическая церковь не только непримиримый противник абортов – она выступает также против «искусственной», то есть любой, за исключением метода биологического ритма, контрацепции. Тем не менее показатели рождаемости в Италии и Испании одни из самых низких в Европе.

В-третьих, приверженность семье и семейным ценностям всегда занимали центральное место в южноевропейской ментальности. Крепкая семья, казалось бы, должна служить и крепкой основой демографического воспроизводства. Однако в сегодняшней Южной Европе оно явно нарушено.

2.2. Демографические различия между Западной и Южной Европой

Остановимся теперь на статистической характеристике южноевропейского демографического феномена.

Вступление в самостоятельную жизнь. Различия между средиземноморской и западноевропейской моделями жизненного цикла человека проявляются уже в начале его самостоятельной, взрослой жизни. В Западной, а тем более в Северной Европе молодежь покидает родительский кров гораздо раньше, чем в южноевропейских странах (табл. 2.1). В Финляндии возраст, к которому половина молодых жительниц страны начинает самостоятельную жизнь, составляет 20,0 года, в Великобритании – 21,2 года, во Франции – 22,2 года, тогда как в Испании – 26,6 лет, а в Италии – 27,1 лет. Те же закономерности наблюдаются и у мужчин: для финнов значение данного показателя составляет 21,9 года, для итальянцев – 29,7.[58]

Таблица 2.1. Возраст, в котором молодые люди оставляют родительскую семью и вступают в брак в странах Северной, Западной и Южной Европы

Источники: Iacovou M. Leaving home in the European Union/ISER Working Papers, 2001–18 // http://www.iser.essex.ac.uk/pubs/workpaps/pdf/2001; Demoscope Weekly // http://www.demoscope.ru.

При этом в Северной и Западной Европе сегодня вступают в официально зарегистрированный первый брак так же поздно, как и в Южной. Так, средний возраст женщин при вступлении в первый брак в Финляндии составляет 28,1 года, в Великобритании – 27,2, в Германии – 27,0, тогда как в Италии – 26,0, в Испании – 27,8. В Северной и Западной Европе уход из родительского дома в большинстве случаев не связан с вступлением в брак или созданием внебрачного союза. В Италии и Испании, напротив, родительский кров чаще всего покидают именно в связи с вступлением брак. Так, брак или образование внебрачного союза является причиной ухода из родительской семьи для 23,8 % финнов, 41,5 % французов и 43,1 % британцев против 66,6 % итальянцев и 76,5 % испанцев. Женщины во всех рассмотренных странах чаще, чем мужчины, покидают родительский дом из-за того, что вступают в брак или внебрачный союз, однако характер различий между странами остается тем же: значения соответствующего показателя составляют: в Финляндии – 45,6 %, Великобритании – 52,4 %, Италии – 73,9 %, Испании – 82,1 %.

Внебрачные сожительства, браки и разводы. Широкое распространение внебрачных союзов характерно для всего европейского континента. Однако в Италии и Испании этот процесс идет значительно медленнее, чем в Северной и Западной Европе. Судя по обследованиям Евробарометра, в 1998–2000 гг. во внебрачных сожительствах состояли около 55 % жителей Швеции в возрасте 25–34 года, около 42 % французов, 32 % немцев и 28 % британцев того же возраста. В Италии значения данного показателя составили лишь 7 %, в Испании – 15 %.[59] При этом в официально регистрируемый брак в странах Южной Европы вступают так же поздно, как в Северной и Западной Европе. В результате относительная численность лиц, заявляющих при проведении опросов, что они не состоят ни в юридически оформленном, ни во внебрачном союзе, в Италии оказывается заметно выше, чем в Северной и Западной Европе.[60]

Закон, разрешающий разводы, был принят в Италии только 1 декабря 1970 г. и сразу же вызвал протесты со стороны католических организаций, выступающих за нерасторжимость брака. Чтобы разрешить спор между теми, кто требовал отмены нового закона, и теми, кто был против такой отмены, 12 мая 1974 г. был проведен референдум. В ходе него 59,1 % итальянцев сказали «нет» отмене нового закона, то есть высказались в поддержку возможности расторжения брака в судебном порядке. Поправки, внесенные в этот закон в 1987 г., существенно расширили юридические основания для развода.[61]

С момента принятия закона, разрешающего разводы, их количество в Италии постоянно растет и сегодня (в расчете на 1000 жителей) удвоилось по сравнению с 1971 г. Тем не менее, значения данного показателя в Италии (0,7) по-прежнему намного ниже, чем в странах Северной и Западной Европы (в 2003 г. в Германии – 2,6, Нидерландах – 1,4, Швеции – 2,4).

В Испании республиканская конституция 1931 г. и принятый в 1932 г. на ее основе законодательный акт о разводе устанавливали равные права супругов и предусматривали возможность развода по обоюдному желанию супругов. В сентябре 1939 г., после победы франкистов в гражданской войне 1936–1939 гг., республиканский закон о разводе был отменен. Разводы были вновь разрешены только спустя 40 с лишним лет, в июле 1981 г., после падения франкистского режима и принятия в 1978 г. новой Конституции Испании.[62] Начиная с этого момента число разводов постоянно увеличивается, однако и два десятилетия спустя, в 2003 г., число разводов в Испании (1,13 на 1000 жителей) вдвое ниже, чем в Северной и Западной Европе.

Рождаемость. К началу XXI столетия различия по уровню рождаемости (рис. 2.1) и ее внебрачной составляющей (рис. 2.2) между Италией и Испанией, с одной стороны, и странами Западной Европы, с другой, оказались даже более сильными, чем в 60-х гг. прошлого столетия. В 1965 г. доля внебрачных рождений в общей численности родившихся в разных странах Западной Европы различалась весьма незначительно: Германия – 5,8 %, Франция – 5,9 %, Нидерланды – 1,8 %, Италия – 2,4 % Испания (в 1970 г.) – 1,4 %. Однако к началу XXI столетия различия по этому показателю стали гораздо более явными. Так, если в Германии в 2002 г. вне брака появились на свет 26,1 % новорожденных, в Нидерландах (2003) – 25,7 %, во Франции (2002) – 44,3 %, то в Италии (2003) – 13,6 %, в Испании (2002) – 21,8 %.

Сегодня в Северной и Западной Европе низкий уровень рождаемости в браке в значительной степени компенсируется рождениями вне брака. В Испании и в особенности в Италии этого не происходит. Брачная рождаемость в этих странах лишь немногим уступает рождаемости в западноевропейских, тогда как показатель внебрачной рождаемости (число родившихся вне брака на 1000 женщин, не состоящих в браке) здесь в 5–7 раз ниже, чем в таких странах, как Великобритания, Дания, Франция, Швеция. Это привело к тому, что для южноевропейских стран характерны сегодня более низкий уровень рождаемости, чем для стран Северной и Западной Европы.

Рис. 2.1. Суммарный коэффициент рождаемости в Италии, Испании, США и в среднем в 12 странах Сев. и Зап. Европы (СЗЕ–12)

Рис. 2.2. Доля внебрачных рождений (%) в Испании, Италии, Франции и Швеции

В 1965 г. величина суммарного коэффициента рождаемости (СКР) в Испании (2,84) и Италии (2,66) практически не отличалась от этого показателя в Великобритании (2,86), Франции (2,84) и Германии (2,50). К 2005 г. различия значительно усилились: величина СКР в Испании (1,3) и Италии (1,3) заметно уступает Франции (1,9), Великобритании (1,7) и даже Германии (1,4). Позднее вступление в брак в сочетании с низкой рождаемостью привело к тому, что страны Южной Европы лидируют сегодня по относительной численности женщин, не родивших к 30 годам ни одного ребенка. В поколениях женщин 1967–1970 гг. рождения их доля достигала в Испании 59,6 %, в Италии – 53,8 %, тогда как в Финляндии составила 22,8 %, Австрии – 26,2 %.[63] Весьма вероятно, что вскоре для южноевропейских стран будут характерны и наиболее высокие показатели бездетности женщин к окончанию репродуктивного периода. Если для итальянских женщин 1950 г. рождения она оценивается в 10 % на севере страны и 15 % на юге, то среди женщин 1966 г. рождения – соответственно, 27 и 18 %.[64]

Миграция и темпы роста населения. На протяжении первых послевоенных десятилетий сальдо внешней миграции в Испании и Италии было отрицательным. Значительное число жителей этих стран в поисках работы выехало в ФРГ, Францию, Бельгию и другие государства. С 1970-х гг. ситуация начала быстро изменяться. Экономика южноевропейских стран развивалась быстрыми темпами, и миграционные потоки резко изменили свое направление.

С одной стороны, это было связано с возвращением жителей южноевропейских стран на родину. Так, если в 1960–1964 гг. в ФРГ из Италии ежегодно въезжало в среднем на 51 тыс. человек больше, чем выезжало из ФРГ в Италию, то в 1980–1984 гг. в Италию из ФРГ ежегодно в среднем прибывало на 21 тыс. человек больше, чем убывало из Италии в ФРГ.[65]

С другой стороны, началась интенсивная миграция в страны Южной Европы из развивающихся стран. В 1999 г. на долю жителей развивающихся стран приходилось 56 % разрешений на пребывание в Италии, еще 27 % было выдано гражданам стран Восточной Европы.[66]

В Италии из-за крайне низкой рождаемости ежегодное число умерших уже более 10 лет превышает число родившихся. Тем не менее, благодаря миграции население Италии продолжает расти. В Испании темпы естественного прироста населения пока чуть выше нулевых (около 0,1 % в год), но благодаря миграции прирост населения также продолжается.

Основные особенности современной средиземноморской модели демографического поведения обобщены в табл. 2.2. С позиций теории модернизации эта модель может показаться парадоксальной.

Таблица 2.2. Демографические различия между Южной и Западной Европой

Италия и Испания – примеры успешной, но все же «догоняющей» модернизации. «Естественным» (разумеется, с точки зрения теорий модернизации) представлялся бы ход событий, при котором обе южноевропейские страны постепенно «подтягивались» по своим демографическим характеристикам к своим более «продвинутым» западно– и североевропейским соседям. Однако реальная картина, наблюдаемая на протяжении последнего полувека, выглядит иначе.

Наличие «сближения» можно безоговорочно констатировать лишь применительно к внешней миграции – Италия и Испания превратились из стран массовой эмиграции в страны, принимающие мигрантов. Относительно средней продолжительности жизни говорить о «сближении» нет оснований, поскольку значения этого показателя в южноевропейских и западноевропейских странах практически не различались между собой и в начале 1960-х гг. Что касается процессов формирования семьи (создания собственного домохозяйства, вступления во внебрачный союз или брак, рождения детей, разводимости), то налицо возникновение в Испании и Италии особой модели, явно отличной от северо– или западноевропейской.

2.3. Историко-институциональные корни южноевропейского демографического феномена

Что же породило южноевропейский демографический феномен? На мой взгляд, ближе всех к ответу на этот вопрос подошли те итальянские исследователи (Дж. Далла Зуана, Дж. Микеле, А. Розина и др.), которые ищут корни данного феномена в институциональной структуре общества. Ведь на Пиренейском и Апеннинском полуостровах система взаимоотношений государства, церкви, семьи и индивида всегда отличались от той, что была характерна для Северной и Западной Европы. К этому следует добавить и ряд особенностей современного экономического развития рассматриваемых южноевропейских стран, в первую очередь, высокую молодежную безработицу и дороговизну жилья, сдаваемого внаем. Рассмотрим сначала особенности институциональной структуры южноевропейских обществ и характер их влияния на демографические процессы.

Роль католической религии и церкви. Особую роль католицизма в Южной Европе хорошо иллюстрирует сравнение Испании и Италии с Францией, некогда считавшейся «старшей дочерью» католической церкви. Во Франции католическая церковь так и не смогла оправиться от удара, нанесенного ей революцией в конце XVIII столетия. На протяжении последних полутора веков политическая роль церкви во Франции была относительно невелика. В последние же десятилетия в стране наблюдается явный упадок католицизма. Если в 1981 г. католиками себя считали 71 % французов, то в 1999 – только 53 %.[67] В католических кругах с тревогой отмечают быструю дехристианизацию Франции, что проявляется в росте количества атеистов, популярности восточных религий (около 600 тыс. французов говорят о своей близости к буддизму, 20 % – о том, что верят в реинкарнацию),[68] а также в увеличении числа мусульманского населения, доля которого приближается к 10 % жителей страны.

В Испании и особенно в Италии иная ситуация. Так, в Италии, по данным общенационального обследования 1994 г., 88,4 % считали себя католиками,[69] а доля тех, кто посещает мессу хотя бы раз в неделю, составляла 30–35 %.[70] На вопрос о том, какую роль играет религия в их жизни, ответы «очень важную», «важную» или «достаточно важную» дали в 1983 г. 64 % итальянцев в возрасте 15–24 года, в 1996 г. – 68 %.[71]

Официальная позиция католической церкви была и остается непреклонной: «Нет внебрачным союзам, разводам, искусственной (то есть любой, за исключением основанной на использовании биологических ритмов) контрацепции и абортам!». В 1968 г. эта позиция была вновь подтверждена энцикликой папы Павла VI «Humanae vitae», где говорится, что «любой супружеский акт должен быть открытым к передаче жизни».[72]

Возникает вопрос, почему, несмотря на столь сильное влияние католицизма, демографическое поведение жителей Южной Европы столь сильно отклоняется от его заповедей? Отвечая на него, следует учитывать целый ряд обстоятельств.

Прежде всего, нельзя забывать, что, хотя католическая религия и церковь в рассматриваемых странах оказывали сильное влияние на формирование семейного законодательства, последнее слово в этой сфере оставалось все-таки за государством. Позиция же государства определялась политическим режимом, то более, то менее благосклонным к церкви. Это приводило к едва ли не циклическим изменениям семейного законодательства, а также законодательства в сфере образования, светский или религиозный характер которого, несомненно, влиял на умы людей.

Так, после объединения Италии ее правительство, взяв курс на секуляризацию общества, ввело обязательную гражданскую регистрацию брака (1865), а позднее и ограничило религиозное образование в государственных школах (1877).[73] Отношения фашистского режима Б. Мусолини с Ватиканом были достаточно сложными, однако заключенные в годы его правления Латеранские соглашения (1929) восстановили часть привилегий церкви в матримониальных делах и религиозном образовании в школах.[74] После принятия в 1948 г. республиканской Конституции в Италии процесс секуляризации итальянского семейного и образовательного законодательства возобновился. Однако, в отличие от Франции, где либерализация законодательства в области разводов, абортов и контрацепции протекала относительно спокойно, в Италии законодательная реформа в этой области вызвала бурю политических страстей и потребовала проведения двух общенациональных референдумов (1974 и 1978 гг.).

Все испанские конституции XIX в. (1812, 1837, 1869 и 1876 гг.) объявляли католицизм официальной религией, а создание семьи подчинялось исключительно церковным законам.[75] Законодательство второй республики (1931–1936 гг.) допускало развод, однако после поражения республиканцев в гражданской войне 1936–1939 гг., в период многолетнего правления Ф. Франко, разводы были вновь запрещены. Без permiso marital – разрешения мужа – замужняя женщина не могла заниматься подавляющим большинством видов экономической деятельности.

Конституция 1978 г., отменив официальный статус католической религии, провозгласила равноправие полов и стала правовой основой для последующей либерализации законодательства в области семьи и репродуктивных прав личности. В 1978 г. в Испании был снят запрет на распространение и продажу контрацептивов, а с 1984 г. разрешены аборты, но только в случаях, если здоровью женщины угрожает опасность, если обнаружены дефекты плода, а также если женщина стала жертвой насилия. Попытки принять более либеральный закон об абортах предпринимались в 1996 и 1998 гг., но оба раза отвергались незначительным большинством голосов (в 1998 г. за принятие такого закона проголосовали 172 депутата, против – 173).[76]

Не следует также забывать, что в Южной Европе, как и во всем мире, происходят процессы секуляризации. Одним из их проявлений является прагматичное отношение значительной части жителей Южной Европы к религиозным установлениям в области семейной жизни. Весьма показательны в этом плане результаты референдума 1974 г. в Италии. Проголосовать за отмену закона 1970 г., разрешившего развод, призывали тогда Христианско-демократическая партия и Итальянское социальное движение, совокупный электоральный рейтинг которых, судя по результатам парламентских выборов 1972 г., составлял примерно 48 %.[77] Тем не менее, противники развода смогли собрать на референдуме только 40,7 % от общего числа голосов. При этом следует отметить значительные региональные различия в результатах голосования. Если в Турине, крупном промышленном центре на Севере Италии, на стороне сторонников развода были 79,8 % голосовавших, то на юге – всего 48 %. В ходе еще одного референдума (1981 г.) против отмены закона 1978 г. о легализации абортов высказались уже более двух третей итальянцев.

Особая значимость семейных связей. Особая роль семьи в формировании южноевропейской модели демографического поведения наиболее ярко проявляется в Италии. В истории этой страны, за исключением эпохи Древнего Рима, никогда не было «сильного» (функционирующего с точностью часового механизма и/или наводящего ужас на остальной мир) национального государства; не было и традиций жертвенного служения ему. Не характерна для новой истории Италии и имперская идея (попытки Муссолини создать итальянскую империю быстро закончились крахом). К моменту объединения Италии (1860–1870 гг.) ее поданные разговаривали на разнообразных местных диалектах и порой плохо понимали друг друга. Камилло Кавур (1810–1861), руководитель первого правительства объединенной Италии, заметил в этой связи: «Мы создали Италию, давайте создавать итальянцев». Языковая проблема в значительной мере была решена благодаря появлению общенационального телевидения, но и сейчас итальянцы часто используют в повседневном общении местные диалекты, у них чрезвычайно сильно развито чувство «малой родины», а в экономически наиболее развитых областях Севера Италии довольно сильны сепаратистские настроения. Итальянское государство, таким образом, редко преуспевало в роли «коллективного организатора» и мобилизующего центра социальной, а тем более хозяйственной жизни страны.

Социальная и экономическая неэффективность государства на протяжении столетий компенсировалась в Италии эффективностью семейных связей. Il familismo («фамилизм», «семейственность») пронизывает все сферы жизни итальянского общества. Семейные династии политиков, банкиров, журналистов, ветеринаров, почтальонов и пр. играют огромную роль в любой области профессиональной деятельности. Это резко усиливает зависимость индивида от семьи, ибо в организованном подобным образом обществе найти достойное место в жизни без поддержки родных и близких оказывается довольно сложно. По той же причине отцы семейств и вообще старшие родственники обязаны sistemare («устроить», «вписать в систему») младших членов семьи.

А. Скуиллачи, автор полемического эссе, посвященного этой деликатной теме, не без иронии отмечает, что Наполеон Бонапарт, крушитель феодальных порядков, был образцовым итальянским фамилистом, пристроившим своих родственников на королевские должности по всей Европе. Точно такой же диссонанс между теоретическими взглядами и полуфеодальной практикой «трудоустройства» родственников, считает автор эссе, характерен сегодня для политиков и журналистов как либеральных, так и левых взглядов. Перефразировав известное изречение Алексиса Токвиля, заключает Скуиллачи, можно сказать, что в Италии люди принадлежат прежде всего своей семье и только потом – своим убеждениям.[78]

Следствием этого социального феномена является, по мнению многих исследователей, повышенный уровень недоверия итальянцев к «чужакам», которыми, в известном смысле, являются все те, кто не входит в семейно-родственный круг. Опрос, проведенный в европейских странах в середине 1980-х гг., показал, что с утверждением «большинство моих соотечественников хотя бы в некоторой степени заслуживают доверия» согласились 88 % датчан, 79 % британцев, 69 % французов, 68 % испанцев, но только 33 % итальянцев.[79]

Сторонникам линейно-прогрессистской концепции истории столь высокая значимость семейных связей в жизни Италии всегда представлялась тормозом ее развития, пережитком феодального или раннекапиталистического общества, который должен был закономерно отмереть с переходом на более высокую ступень общественного развития. Причины, по которым семейственность, пронизывающая все слои итальянского общества, не вызывает умиления у большинства авторов, описывающих этот социальный феномен, вполне понятны. Однако этическая оценка не может заменить объективного анализа. Оставаясь же в рамках последнего, следует констатировать, что повышенная по сравнению с другими развитыми странами значимость семейных связей – не пережиток, а, скорее, инвариант итальянского общества. Опосредуя все протекающие в нем процессы, сеть семейных связей обеспечивает адаптацию людей к изменениям социальной, политической и экономической конъюнктуры.

Итальянские семьи и семейные группы были двигателем экономической жизни страны при любом хозяйственном укладе. Мелкий, часто семейный, бизнес и сегодня играет в экономической жизни Италии большую роль, чем в других экономически развитых странах Европы (табл. 2.3). Пресловутая семейственность не помешала итальянской экономике найти достойное место в мировом разделении труда. Необычайно быстрый ее подъем, успехи итальянских экспортеров в последние десятилетия явились, по мнению многих западных наблюдателей, результатом не столько политики государства, сколько гибкости и активности итальянских предпринимателей.[80] Итальянская экономика, построенная на разветвленных сетях семейных и локальных связей, оказалась чрезвычайно динамичной, способной быстро перестраиваться в ответ на изменения мировой и национальной структуры потребительского спроса.

Таблица 2.3. Роль мелких фирм* в промышленности стран Европы в середине 1990-х гг.

* К числу мелких фирм отнесены фирмы с числом работников менее 50. Источник: Dalla Zuana G. Op. cit.

В демографической сфере преломление реалий индустриальной и постиндустриальной Италии сквозь призму семейственности дало, однако, не столь радужные результаты. Оказалось, что фамилизм не только совместим с крайне низкой рождаемостью, но, при определенных условиях, по существу провоцирует ее.

В сознании большинства итальянцев брак и семья по-прежнему образуют нерасторжимое единство. Отношение к институту брака на юге Европы остается достаточно серьезным. Так, по данным опросов, в Италии в возрастной группе 20–24 года этот институт представляется устаревшим лишь 11,6 % женщин и 15,3 % мужчин.[81] Кроме того, процедура развода остается достаточно сложной: одним из его условий является наличие у кандидатов на расторжение брака трехлетнего стажа раздельного проживания. В результате вступление в брак становится чрезвычайно ответственным, во многом необратимым шагом и поэтому постоянно откладывается.

На Севере и Западе Европы молодые люди также не торопятся вступать в зарегистрированный брак, но там нормой жизни стали внебрачные союзы и внебрачные рождения, значительное число которых обеспечивает относительно приемлемый уровень рождаемости. На юге Европы брачный союз по-прежнему имеет безусловный моральный приоритет перед внебрачным. В результате люди не вступают в брак потому, что это слишком ответственно, и не создают внебрачного союза, потому что это предосудительно.[82] В Северной и Западной Европе внебрачная рождаемость вносит значительный вклад в общее число рождений, на Юге Европы этого не происходит.

Низкой оказывается и рождаемость в браке. Итальянцам по-прежнему хотелось бы, чтобы в их семьях было по двое-трое детей (среднее желаемое число детей в Италии составляет, по данным обследования 2000 г., 2,17).[83] Однако нормы южноевропейской, в особенности итальянской, семейственности требуют от родителей ревностной заботы об образовании и профессиональной карьере детей. К ним по-прежнему относятся со всей серьезностью. Но в современных условиях воспитать ребенка и помочь ему занять достойное место в обществе – весьма дорогостоящее предприятие. В результате с деторождением получается примерно то же, что и с заключением брака: молодые люди до последней возможности откладывают этот серьезный шаг, что неблагоприятно сказывается на уровне рождаемости.

Этому парадоксальным образом способствуют и многовековой культ матери, и теплота отношений между родителями и детьми.[84] К чему покидать родительский дом, в современных условиях весьма комфортабельный и вместительный, если в нем так тепло и уютно? Следует также отметить, что для многих (хотя далеко не всех) регионов Италии и Испании на протяжении нескольких столетий было характерно совместное проживание одного из женатых сыновей, а также взрослых неженатых (незамужних) детей совместно с родителями.[85] В этом отношении современная практика длительного совместного проживания родителей и детей в одном доме (в условиях возросшего благосостояния достаточно большом и комфортабельном) является возобновлением многовековых традиций.[86]

Особенности рынков труда и жилища. Специфика южноевропейской модели демографического поведения обусловлена также национальными особенностями рынка труда, жилищной ситуацией и их взаимодействием с культурными нормами и традициями.

В Испании в последнее десятилетие правления Ф. Франко, умершего в 1975 г., безработица была относительно невысокой. Во многом это объяснялось быстрым ростом испанской экономики в этот период и крайне низкой занятостью замужних женщин (наемным трудом занималось не более 5 % из них).[87] Квартирная плата регулировалась государством и также была довольно низкой. В этих условиях процент вступивших в брак был весьма высоким, а возраст вступления в брак по испанским меркам – довольно ранним. В 1976 г. суммарный коэффициент брачности для мужчин в возрасте от 15 до 50 лет (процент вступивших в брак в данном возрастном интервале, рассчитанный при определенных предположениях) составлял 92,6 %, женщин – 93,3 %,[88] а средний возраст вступления в первый брак – соответственно, 26,1 и 23,1 года.

После окончания периода диктатуры занятость женщин и одновременно уровень безработицы резко повысились. Произошла существенная либерализация рынка жилья. Цены на жилье для тех, кто арендовал его до либерализации, по-прежнему регулировались государством, однако новые наниматели должны были платить в 3–4 раза больше, чем раньше. Ставки ипотечного кредитования также резко выросли. Все это экономически привязывало молодежь к родительскому дому и затрудняло создание собственной семьи. К 1992 г. суммарный коэффициент брачности мужчин понизился до 74,3 %, женщин – до 78,6 %, возраст же вступления в первый брак вырос примерно на 2,5 года (соответственно, до 28,7 и 26,4 года).[89]

Как для Испании, так и для Италии характерна более высокая молодежная безработица, чем по Европейскому Союзу в среднем. Уровень занятости женщин в Италии и Испании и сегодня ниже, чем в целом по ЕС. Женщинам в этих южноевропейских странах оказывается труднее найти работу в режиме неполного рабочего дня или недели, они испытывают большие трудности с возобновлением трудовой деятельности после рождения.[90] В Италии, как и в Испании, квартирная плата за жилье, снимаемое у домовладельцев, относительно выше, чем в других странах ЕС.

Сравнительные исследования[91] свидетельствуют, что на севере и западе Европы молодые люди часто начинают жизнь в снятой внаем квартире, где живут одни или с партнером по добрачному союзу. На Юге Европы снять квартиру оказывается слишком дорогим удовольствием, поэтому молодежь предпочитает оставаться вместе с родителями и копить деньги на покупку (в кредит) собственного жилья. Это приводит к откладыванию женитьбы или замужества, и в условиях, когда внебрачная рождаемость блокируется культурными нормами, к более низкой по сравнению с северо– и западноевропейскими странами рождаемости.

2.4. Исключение или часть правила?

В предыдущей главе был рассмотрен комплекс процессов, определивших формирование новой модели демографического поведения жителей Северной и Западной Европы. Ведущую роль в этом сыграли, как отмечалось, два обстоятельства. Во-первых, активное неприятие поколением молодежи, вступившим на социальную арену в середине 1960-х гг., государственного контроля над демографическим поведением и, шире, устаревших форм институционального контроля как таковых. Во-вторых, отказ государства от такого контроля, связанный с изменением функций самого государства.

Молодежные бунты и студенческие «оккупации» университетов охватили в 1968 г. и Италию. Вскоре итальянское общество приобрело все черты «общества массового потребления», и сегодня в стране постоянно слышатся жалобы на негативное влияние американской массовой культуры и забвение лучших национальных традиций. Влияние европейской интеграции на все стороны жизни стран Южной Европы тем более не подлежит сомнению. Почему же тогда две новых модели демографического поведения – южноевропейская и западноевропейская – оказалась различными?

Корни различий лежат, на наш взгляд, в несходстве институциональной структуры южноевропейских и западноевропейских обществ. На юге континента новые реалии столкнулись с многовековыми институтами и традициями, среди которых (особенно в Италии) важнейшую роль играют особая роль семейных уз и «слитность» институтов семьи и брака, а также представление о последнем как о единственно легитимной или, по крайней мере, обладающей несомненным приоритетом основе семьи и родительства. На уровне общества в целом сложилась ситуация своеобразного «конкурса» старых институтов и новых реалий, а на уровне отдельного индивида – ситуация выбора между трудно совместимыми социальными нормами и экономическими требованиями.

Результаты такого «конкурса» оказались неожиданными. «Победителями» в нем явились традиции семейственности и «слитности» семьи и брака и одновременно вполне современное стремление к высоким стандартам личного потребления. «Ценой» же, обеспечившей совмещение «традиций» и «новаций», стало снижение рождаемости до уровня значительно более низкого, чем на Севере и Западе Европы.

Анализ южноевропейского демографического феномена, безусловно, способствует постановке ряда теоретических вопросов. Один из них состоит в трактовке места данного феномена в демографической истории. Является ли он неким курьезом, малозначительным исключением из правила или, напротив, одним из многих свидетельств чего-то гораздо более весомого? Второй, более общий вопрос касается роли процессов дивергенции в мировом демографическом развитии. Является ли нарастание различий между регионами исключительно результатом разновременного прохождения ими различных стадий демографического перехода или оно может быть вызвано и иными, не менее фундаментальными причинами?

Отвечая на эти вопросы, еще раз процитируем Д. Норта. «История, – подчеркивает он, – имеет значение не просто потому, что мы можем извлечь уроки из прошлого, но и потому, что настоящее и будущее связаны с прошлым непрерывностью институтов общества».[92] Институциональная структура общества, безусловно, не является чем-то застывшим. Институты не только хранители традиций, но и инструменты адаптации индивида и общества к внешней среде, вследствие чего изменения среды неизбежно сопровождаются появлением новых и отмиранием или изменением старых институтов. Тем не менее, институциональная структура не меняется в одночасье по воле политиков и экономистов – ее состояние в каждый последующий момент в огромной степени определяется предыдущей историей. Преломляя воздействия среды (и одновременно изменяясь под этим воздействием), специфическая институциональная структура генерирует и специфические феномены – политические, экономические, демографические.

Институциональные структуры, их изменения и взаимодействия с внешней средой могут быть как проводниками конвергенции, так и выступать в роли фактора, обусловливающего нарастание региональных различий. Это порождает своеобразную историческую «чересполосицу» – периоды доминирования конвергентных тенденций чередуются с периодами, когда господствует дивергенция.

Теория демографического перехода трактует процессы дивергенции излишне упрощенно – как феномен, порождаемый разновременным прохождением различными регионами тех или иных стадий такого перехода. Подобная трактовка, как показывает демографическое развитие Италии и Испании на протяжении последней четверти ХХ в., далеко не всегда адекватно отражает реальный ход событий. Следуя логике теории демографического перехода, можно было бы скорее ожидать, что рождаемость в Италии и Испании будет меняться по «ирландскому» сценарию – снижаться с некоторым запаздыванием по отношению к остальным странам Северной и Западной Европы. Однако ход событий оказался иным, еще раз показав, сколь ограничены возможности теории демографического перехода при интерпретации демографического развития на уровнях страны и региона.

Возникновение в последние десятилетия новой средиземноморской модели формирования семьи, дивергенция вместо конвергенции кажутся аномальными лишь с позиций демографического универсализма. С точки зрения институциональной теории, подобная ситуация, напротив, представляется вполне объяснимой. Европейская интеграция изменила институциональную структуру южноевропейских обществ, но не превратила ее в копию той, что присуща сегодня (или была присуща вчера) странам Западной или Северной Европы. Своеобразие институциональной структуры, преломляя общие для жителей разных частей континента вызовы, привело к специфическим демографическим ответам. Что в этом удивительного?!

Глава 3

Центральная и Восточная Европа: формации и трансформации

3.1. Динамика продолжительности жизни: в поисках причин исторической драмы

Драматические изменения продолжительности жизни в странах Центральной и Восточной Европы (далее – ЦВЕ)[93] не оставили равнодушными тех, кому близка их судьба. Мнения о причинах таких изменений, как это часто бывает в подобных случаях, оказались различными, порой прямо противоположными. Учитывая это, попытаемся, насколько возможно, отделить факты от их многочисленных интерпретаций.

Факты. Динамика продолжительности жизни в странах Центральной и Восточной Европы распадается на четыре периода:

• рост продолжительности жизни в первые послевоенные десятилетия;

• последовавшая затем стагнация,[94] а в ряде стран медленное снижение продолжительности жизни;

• снижение, часто весьма значительное, продолжительности жизни в начальном периоде рыночных реформ;

• выход из трансформационного кризиса и (за исключением Белоруссии, Молдавии и Украины) последующее повышение продолжительности жизни, в одних странах вполне очевидное, в других едва наметившееся.

Рост продолжительности жизни в первые послевоенные десятилетия привел к тому, что в начале 1960-х страны ЦВЕ практически достигли уровня стран Западной Европы. В 1962 г. в Белоруссии продолжительность жизни мужчин (68,1 года) и женщин (74,8 года), была несколько выше, чем во Франции (66,9 и 73,8 года). Почти не отставали от этих значений Украина (67,3 и 73,6), Чехия (66,9 и 72,9 года), Венгрия (65,6 и 70,0).

Стагнация продолжительности жизни началась в 1960-е гг. и имела место во всех странах ЦВЕ (рис. 3.1). Неблагоприятные тенденции проявились прежде всего в динамике продолжительности жизни мужчин. В Чехии значения этого показателя в 1961 г. (67,8 года) и четверть века спустя, в 1986 г. (67,5 года), были практически одинаковы. В Белоруссии данный показатель снизился с 68,9 в 1965 г. до 65,6 в 1984 г. Тенденции динамики средней продолжительности жизни женщин были более благоприятны, но и здесь в лучшем случае отмечался медленный рост. Для стран ЦВЕ был характерен также более высокий по сравнению со странами Запада уровень смертности от преимущественно «мужских» причин – травм, отравлений, убийств и самоубийств.

Рис. 3.1. Динамика продолжительности жизни мужчин в некоторых странах ЦВЕ и Франции

В отличие от стран ЦВЕ, в странах Запада с 1970-х г. начался быстрый рост продолжительности жизни. Во Франции, например, она выросла к 1985 г. до 71,3 года у мужчин и 79,3 – у женщин. В результате к середине 1980-х страны ЦВЕ не только значительно отставали от остальной Европы по продолжительности жизни, но и отличались большим разрывом в продолжительности жизни женщин и мужчин.

Стагнация или снижение продолжительности жизни в европейских странах «реального социализма» (табл. 3.1) контрастировала также с ее постоянным ростом в Китае (после окончания «большого скачка»), Вьетнаме и на Кубе (табл. 3.2).

Таблица 3.1. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении в странах ЦВЕ в 1970–2004 гг., лет

* Данные о Болгарии, Украине, Эстонии – по оценкам ВОЗ; статистика Молдавии – за 2005 г.

Источники: Демоскоп Weekly // http://www.demoscope.ru; Eurostat news release, March 2006, 29/2006; World Health Organization 2006 Mortality Country Fact Sheet.

Таблица 3.2. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении во Вьетнаме, Китае и на Кубе в 1975–2006 гг., лет

Источники: Население мира. Демографический справочник / Сост. В. А. Борисов. М., 1989; Демоскоп Weekly // http:/www.demoscope.ru; 2006 World Population Data Sheet // http://www.prb.org.

Особого упоминания заслуживает кратковременный рост продолжительности жизни во всех странах, входивших в состав СССР, в период антиалкогольной кампании времен перестройки (табл. 3.3).

Таблица 3.3. Динамика средней продолжительности жизни до начала, в период проведения и после завершения антиалкогольной кампании

Трансформационный спад и последующая динамика продолжительности жизни в странах ЦВЕ отразили как общность их демографической истории, так и существенные различия между ними. Хотя снижения продолжительности жизни в начале реформ не избежала ни одна из стран региона, глубина кризиса и скорость выхода из него оказались различными.

Корреляционный анализ, проведенный для одиннадцати стран региона, свидетельствует о наличии тесных взаимосвязей между уровнем жизни в стране, глубиной экономического спада в начале реформ и динамикой продолжительности жизни. Чем выше был уровень жизни в стране до начала реформ, тем менее глубокими были в ней трансформационный экономический спад и кризис продолжительности жизни. Так, коэффициент корреляции между среднедушевым ВВП (ППС) в 1993 г. и темпом динамики ВВП (1996 г., % к 1989 г.) составил 0,73; между среднедушевым ВВП (ППС) в 1993 г. и разностью значений средней продолжительности жизни в 1996 и 1989 гг. – 0,81; темпом динамики ВВП (1996 г., % к 1989 г.) и разностью значений средней продолжительности жизни в 1996 и 1989 гг. – 0,79.[95]

Хотя спад продолжительности жизни так или иначе затронул все страны, первыми из него вышли Чехия и Словакия (в 1991 г.), Польша (в 1992 г.), Венгрия (в 1994 г.). Уровень жизни в этих странах изначально был выше, а удельный вес неконкурентоспособных производств – ниже, чем в остальных странах ЦВЕ. Так, в Чехии в 1993 г. ВВП (ППС) на 1 жителя составлял $8422, в Венгрии – $5962, тогда как на Украине – $3310, в Молдавии – $2215. Эти различия были унаследованы еще с довоенных лет. В 1930 г. среднедушевой ВВП на чешских землях (в составе Чехословакии) был на 37 % выше, чем в Италии, и лишь на 19 % ниже, чем во Франции.[96]

Румынии и Болгарии удалось добиться устойчивого роста продолжительности жизни лишь несколькими годами позднее (соответственно, в 1997, 1998 и 1999 гг.). В странах Балтии рост продолжительности жизни возобновился в 1996 г., однако все еще остается медленным и прерывистым (в 2001 г. наблюдалось даже снижение данного показателя). Наиболее глубоким и длительным оказался кризис продолжительности жизни в Белоруссии, Украине, Молдавии. Ни одной из этих стран пока не удалось превзойти по данному показателю уровень 1990 г. В Белоруссии в 2004 г. продолжительность жизни мужчин выросла по сравнению с 2002 г. на 0,9 года, женщин – на 1,9 года. В Украине и Молдавии можно говорить лишь о прекращении снижения и стабилизации значений данного показателя.

Интерпретации. Авторы, стремящиеся докопаться до причин кризиса продолжительности жизни в странах ЦВЕ, акцентируют внимание на различных аспектах их истории. При интерпретации причин стагнации или снижения продолжительности жизни в странах ЦВЕ в период «реального социализма» часто используется «пороговое» объяснение, апеллирующее прежде всего к особенностям организации общественного здравоохранения. Подчеркивается, что система здравоохранения в СССР и странах ЦВЕ сложилась в условиях войн или подготовки к ним и исходила из известного тезиса, что «здоровье – имущество казенное». Сильными сторонами такой организации здравоохранения была обязательная иммунизация детей, отлаженная система противоэпидемических мероприятий. «Первый важный урок, который нужно усвоить из опыта социализма, состоит в том, что при соответствующих обстоятельствах участие государства в деятельности системы здравоохранения желательно, а временами может быть просто необходимым», – пишут в этой связи западные эксперты.[97]

Созданная в СССР и странах ЦВЕ система здравоохранения позволяла, по мнению сторонников данной трактовки, повышать продолжительность жизни лишь до определенных пороговых значений. После того как резерв снижения смертности, связанный с иммунизацией детей, противоэпидемическими мероприятиями и т. д., был исчерпан, продолжительность жизни перестала расти. Западная же система здравоохранения изначально была ориентирована на большую активность индивида в борьбе за собственное здоровье. «Порог» здесь был легко пройден, поскольку удалось задействовать новые резервы роста продолжительности жизни, связанные с более здоровым образом жизни (отказом от курения, занятиями физкультурой и т. д.). Кроме того, более мощная экономика стран Запада обеспечила внедрение новых эффективных технологий лечения болезней, недоступных в силу их дороговизны в странах Восточной Европы и СССР.

Пороговое объяснение оставляет открытым вопрос о причинах, по которым здоровый образ жизни в странах ЦВЕ не приобрел такого числа сторонников, как на Западе. Не дает оно ответа и на вопрос о том, почему без видимых задержек преодолели означенный порог Вьетнам, Китай и Куба. Кроме того, в СССР, а в некоторые годы и в других странах Восточной Европы продолжительность жизни не просто оставалась неизменной, а снижалась, что также невозможно объяснить только пороговой гипотезой. Наконец, необычайно высокую по сравнению с развитыми странами смертность от «внешних» причин – убийств, самоубийств, несчастных случаев в быту и на производстве, – по большей части сопряженных с неумеренным потреблением алкоголя, лишь в малой степени можно списать на недостатки системы здравоохранения.

При объяснении этих феноменов обычно обращаются к порокам общественной системы, сложившейся в СССР и странах советского блока. Указывается, в частности, что такая система не обеспечивала индивиду возможностей для самореализации, формируя синдром «бегства от жизни», выражающийся в алкоголизме и депрессиях.[98] Отмечается (применительно к СССР), что «общество постоянно находилось в напряжении, состоянии мобилизационной готовности, и ничто не ценилось так мало, как “воля к здоровью”, да и вообще всякая индивидуальная воля».[99]

О том, что подобные аргументы не беспочвенны, свидетельствует факт быстрого выхода из кризиса продолжительности жизни таких стран, как Чехия, Венгрия, Польша. Весьма вероятно, что одной из причин этого бесспорного успеха было появление новых возможностей, увлекающих и, что не менее важно, реально осуществимых. Они были связаны с предпринимательской активностью, работой по найму в новых экономических структурах и т. д.

Подобное объяснение, однако, также не расставляет все точки над i. В Украине, в Молдавии, где рыночные реформы также открыли возможности для предпринимательской активности, а «состояние мобилизационной готовности» давно утратило какую-либо актуальность, кризис продолжительности жизни по-прежнему не преодолен. В Китае, Вьетнаме, на Кубе, где сохранились и централизованное партийно-государственное руководство, и мобилизационный стиль управления, продолжительность жизни, напротив, значительно выросла. Получается, что в разных частях мира одни и те же факторы влияли на продолжительность жизни по-разному.

Вполне естественно предположить, что данное явление объясняется наличием некоторой опосредующей среды, имевшей в каждой из указанных групп государств свои особенности и, подобно призме, преломлявшей внешние воздействия. Роль такой среды, скорее всего, играла культура, в том числе и бытовая, «повседневная», складывающаяся из типичных, ставших стереотипными способов адаптации индивида, семьи, семейной группы к жизненным трудностям. Система культурных координат стран Восточной и Юго-Восточной Азии исключала, например, разрастание алкоголизма до восточноевропейских масштабов. Совсем иными, чем в Европе, были здесь и традиции отношений между народом и властью, индивидом и коллективом, семьей.

Не стоит забывать и о культурных различиях между странами ЦВЕ. В Чехии, Венгрии, Польше, ряде других стран огосударствление экономики и ограничение предпринимательской активности воспринималось большинством населения как нечто навязанное сверху или извне, нелепое и мешающее нормальной жизни. В Белоруссии и на Украине подобное устройство общественной жизни, напротив, воспринималось многими как вполне естественное.

Вряд ли можно определить «чистый» вклад каждого из рассмотренных факторов в динамику продолжительности жизни в странах ЦВЕ, драматичную и заметно отличающуюся от наблюдающейся в других регионах мира. Скорее, следует говорить о болезненном социальном синдроме, в котором одна беда влечет за собой другую. Чрезмерное огосударствление всей общественной жизни подрывало личную (в том числе предпринимательскую) активность. Это, с одной стороны, тормозило рост уровня жизни и снижало эффективность здравоохранительной системы, с другой – расширяло пространство бесцельного времяпрепровождения, заполнявшееся «алкогольным» досугом. Сформировавшаяся алкогольная субкультура институционализировалась, у нее появился собственный фольклор, поэты и певцы, группы влияния, экономически заинтересованные в ее поддержании. Эта субкультура уже не ограничивалась сферой досуга, постепенно прорастая в производственную сферу. Результатом стало огромное число преждевременных смертей, прежде всего мужчин трудоспособного возраста.

При этом даже в рамках относительно однородного региона ЦВЕ можно говорить о более легкой и тяжелой формах данного социального синдрома. Более легкая форма оказалась характерной для западной (не только в географическом, но также политическом и культурном смыслах слова) части региона. Уровень жизни здесь был традиционно более высоким, предпринимательские навыки более развитыми, «тяжелое» пьянство не пустило столь глубоких корней. Данный субрегион, не в последнюю очередь в силу предстоящего вступления в Европейский Союз, оказался достаточно привлекательным для иностранных инвестиций. В этих условиях трансформационный кризис был не столь глубоким, а его демографические последствия не столь тяжелыми, как на востоке региона. Рыночные реформы в конечном счете сыграли роль эффективного социального лекарства, позволившего выйти из кризиса продолжительности жизни.

На востоке региона стартовые экономические и политические позиции были куда менее выигрышными, значительная часть населения не смогла «вписаться» в новую жизнь. Человеческая цена трансформационного кризиса оказалась здесь гораздо более тяжелой. Рыночные реформы, на западе региона оказавшие положительное влияние на динамику продолжительности жизни, на востоке пока лишь усугубили и без того тяжелую демографическую ситуацию.

3.2. Рождаемость переходного периода

До начала рыночных реформ для стран ЦВЕ был характерен несколько более высокий по сравнению с их западными соседями уровень рождаемости. Так, в 1988 г. суммарный коэффициент рождаемости в странах ЦВЕ находился в диапазоне от 1,81 (Венгрия) до 2,31 (Румыния) и был выше среднего значения данного показателя (1,7) для 12 стран Северной и Западной Европы.[100]

С переходом к рыночной экономике ситуация резко изменилась: во всех странах, где начались реформы, рождаемость резко снизилась (рис. 3.2). В 2001 г. страны ЦВЕ уже резко отставали от Северной и Западной Европы по уровню рождаемости. Суммарный коэффициент рождаемости составлял в странах ЦВЕ от 1,10 (Украина) до 1,34 (Эстония), тогда как в среднем по двенадцати странам Северной и Западной Европы – 1,64 (табл. 3.4). Ситуация не претерпела сколько-нибудь существенных изменений и в последующие годы. В результате страны ЦВЕ превратились в регион, рождаемость в котором является одной из самых низких в мире.

Рис. 3.2. Суммарный коэффициент рождаемости в некоторых странах Европы. Примечание: аббревиатура СЗЕ-12 здесь и далее означает среднюю для 12 стран Северной и Западной Европы

Рыночные реформы, как уже отмечалось, в большинстве стран региона позволили выйти из кризиса продолжительности жизни, но не обеспечили выхода из демографического кризиса в целом. Вследствие исключительно низкой рождаемости для большинства стран ЦВЕ характерна естественная убыль населения, темпы которой особенно велики в Украине, Белоруссии, Латвии. Данная ситуация усугубляется отрицательным миграционным сальдо, характерным для большинства стран этого региона. Максимальный чистый отток населения зафиксирован в Украине (в 2000–2005 гг. – 140 тыс. человек в среднем за год) и Румынии (30 тыс. человек), а в расчете на 1000 жителей также и в Молдавии, где переводы денежных средств из-за границы составляли в 2004 г. 27,1 % ВВП страны.[101] В результате в отличие от растущего, хотя и медленно, населения Западной Европы, население большинства стран ЦВЕ сокращается (рис. 3.3).

Таблица 3.4. Суммарный коэффициент рождаемости в странах Центральной и Восточной Европы в 1965–2005 гг.

* Предварительные оценки Евростата.

** Невзвешенная средняя из значений показателя по Австрии, Бельгии, Великобритании, Германии, Дании, Ирландии, Нидерландам, Норвегии, Финляндии, Франции, Швейцарии, Швеции.

Рис. 3.3. Общий прирост населения (на 1000 жителей) в странах ЦВЕ и Западной Европе

В чисто демографическом плане снижение рождаемости в странах ЦВЕ было обусловлено как уменьшением возрастных коэффициентов рождаемости (снижением числа родившихся на 1000 женщин соответствующих возрастов), так и сдвигом в календаре рождений: последующие поколения вступали в брак и рожали детей в более поздних возрастах, чем предыдущие (рис. 3.4).[102] Оба этих демографических фактора были, тем не менее, связаны с рыночными реформами, поскольку отказ от вступления в брак, откладывание рождения детей «на потом» или окончательный отказ от рождения ребенка были различными формами адаптации демографического поведения к новым, рыночным реалиям. В социальном и политическом плане более важно то, что к одному и тому же демографическому результату (снижению рождаемости) вели две различные причинно-следственные цепи. Если в одних группах населения отказ от деторождения был продиктован тяжелыми социально-экономическими условиями, то в других – стремлением к самореализации, карьерному росту, высоким стандартам потребления.

Рис. 3.4. Средний возраст женщины при рождении первого ребенка в некоторых странах ЦВЕ, лет. Источник: Eurostat realise 29/2006, March 2006

В странах ЦВЕ, как и в других странах Европы в 1990-е гг., наблюдалось заметное уменьшение числа вступающих в брак (на 1000 жителей) и быстрый рост доли детей, родившихся вне зарегистрированного брака, в общей численности родившихся (рис. 3.5). Однако, в отличие от стран Северной и Западной Европы, где рост внебрачной рождаемости практически компенсировал падение численности детей, родившихся в браке, в странах ЦВЕ этого не произошло, и коэффициент суммарной рождаемости в годы реформ резко снизился.

В литературе, посвященной проблемам рождаемости в странах ЦВЕ, высказываются различные суждения о том, какой из двух названных механизмов снижения рождаемости – «кризисный» или «западноевропейский» – играет более существенную роль. Споры об этом идут даже в Чехии – стране, где уровень жизни и до начала реформ был весьма высоким, а сами реформы прошли не только бескровно, но и экономически благополучно. Одни авторы полагают, что снижение рождаемости в полном соответствии с теорией второго демографического перехода (см. о ней главу 1) было обусловлено расширением пространства жизненных возможностей и свободы индивидуального выбора. Другие считают, что снижение рождаемости в Чехии было скорее реакцией людей на кризис, чем осознанным выбором.[103] Негативное влияние экономической депривации (и наряду с ней высоких материальных притязаний) на рождаемость подчеркивает и венгерский исследователь З. Спедер.[104] Результаты эконометрического моделирования по группе стран ЦВЕ позволяют утверждать о наличии «веских оснований полагать, что снижение уровня доходов оказало понижающее влияние на рождаемость и сделало Центральную и Восточную Европу регионом с самой низкой в мире рождаемостью».[105]

Рис. 3.5. Доля внебрачных рождений в некоторых странах ЦВЕ, %. Источники: Demoscope Weekly; Eurostat Release 136/2005, October 2005

На мой взгляд, наиболее правдоподобной представляется гипотеза «двуслойного» снижения рождаемости, при котором в верхней и нижней частях социальной пирамиды данный процесс обусловливается различными причинами. «Наверху» борьба идет за индивидуализацию жизненного стиля, профессиональный успех или бизнес-карьеру, внизу – за минимально приемлемый уровень потребления. Подобная структура снижения рождаемости в последние десятилетия была характерна, например, для стран Латинской Америки (см. главу 6).

3.3. Демографическое развитие региона в зеркале теории

Демографическая история стран ЦВЕ была, среди прочего, и эмпирической проверкой двух больших теоретических построений. Одно из них восходило к знаменитому тезису К. Маркса: «Всякому исторически особенному способу производства …свойственны свои особенные, имеющие исторический характер законы народонаселения».[106] Этот тезис в середине прошлого века трактовался официальной советской идеологией без околичностей: социализму свойственна высокая рождаемость и низкая смертность, капитализму – высокая смертность и низкая рождаемость.[107] Альтернативная идея состояла в том, что демографическое развитие мира определяется единым для всех стран комплексом факторов – урбанизацией, ростом автономии личности, повышением образовательного уровня населения, достижением женщинами экономической самостоятельности, развитием систем здравоохранения, появлением новых медицинских технологий и т. д. Эта идея занимала центральное место в теориях модернизации, конвергенции, демографического и эпидемиологического перехода.

До середины 60-х гг. прошлого века теория демографического перехода в рассматриваемом регионе подтверждалась эмпирически: траектории рождаемости и смертности во всех частях Европы были сходными. Однако судьба социальных теорий редко бывает безоблачной. В то самое время, когда теория демографического перехода приобретала растущую популярность, противоречащие ей тенденции демографического развития стали обозначаться все более явно.

Одним из них стало явное расхождение траекторий динамики продолжительности жизни на востоке и западе Европы. С точки зрения концепции демографического перехода, это выглядело как нонсенс, ведь «по теории» демографические показатели индустриализованных и урбанизированных обществ, не важно, «социалистических» или «капиталистических», должны были сближаться. Статистика же свидетельствовала об обратном: восточноевропейский социализм привел к стагнации или снижению продолжительности жизни, а западноевропейский капитализм – к ее росту. К тому же выводу приводило и сравнение данных по ГДР и ФРГ: показатели продолжительности жизни одного народа, жившего в условиях разных общественно-экономических систем, заметно различались в худшую для ГДР сторону.[108] Вступая в противоречие с теорией демографического перехода, эти факты, однако, были еще более неудобными для официального марксизма-ленинизма. Влияние социально-экономической системы на демографическое развитие оказывалось весьма существенным, но противоположным тому, каким пыталась представить его пропаганда в странах «реального социализма».

Динамика рождаемости в обеих частях разделенной Европы, в отличие от динамики смертности, еще четверть века назад хорошо «укладывалась» в теорию демографического перехода и служила эмпирическим основанием для ее растущей популярности. Несоответствие эмпирических данных этой теории проявилось позже, в годы трансформационного кризиса. Вместе с экономикой переходного периода появилась и «рождаемость переходного периода», отличавшаяся необычайно низким даже по сравнению со странами Северной и Западной Европы уровнем.

Беспрецедентный спад рождаемости во всех европейских странах, переживших крушение прежней экономической системы, продемонстрировал, что влияние социально-экономической формации на рождаемость не стоит недооценивать. В самом деле, если бы роль «формационных» факторов была несущественной, то при замене «реального социализма» «рынком» рождаемость не должна была бы испытать каких-либо потрясений. Ведь и при крушении прежней общественной системы факторы, значение которых подчеркивала теория демографического перехода, никуда не исчезли. Страны, в которых произошла смена общественного строя, не стали менее урбанизированными, женщины в них – менее самостоятельными, а население – менее образованным. Следовательно, в соответствии с теорией демографического перехода, резких изменений рождаемости не должно было произойти. В действительности же все оказалось иначе.

Главные причины резкого снижения рождаемости оказались связанными именно с различиями «социалистического» и «переходного» обществ. Первое, при всех его многократно описанных недостатках, обладало рядом особенностей, благоприятствовавших рождению и воспитанию детей. Так, право на бесплатное получение государственного жилья во многом определялось семейным положением и составом семьи. В этих условиях вступление в брак и рождение детей были для молодежи социально одобряемым способом избавиться от родительской опеки и улучшить жилищные условия. Пособия на детей были в ряде стран существенным подспорьем для бюджета семьи. Существовало большое количество рабочих мест, работа на которых не отличалась высокой интенсивностью, что было особенно важно для многих женщин, имеющих детей. Риск потерять такую работу был минимальным, а социальные гарантии снижали до минимума риск остаться без средств к существованию с ребенком на руках.

«Переходное общество» явило себя обществом высоких социальных и индивидуальных рисков, в котором миллионы семей оказались в условиях, неблагоприятных для рождения и воспитания детей. В этом обществе уже не было ни скромного обаяния прежних социальных гарантий, ни тем более развитой системы социальной поддержки, свойственной странам Западной и Северной Европы. Группы населения, не сумевшие «вписаться» в новые реалии, были озабочены выживанием, наиболее активная и квалифицированная часть молодых мужчин и женщин – профессиональным и карьерным ростом. Новая эпоха не располагала к деторождению ни тех, ни других.

Сегодня спор о том, что сильнее влияет на демографическое развитие – общественный строй или общечеловеческий прогресс, представляется, и не без оснований, несколько схоластичным. Однако подвести его методологические итоги все-таки стоит.

Один из них состоит в том, что попытка выделить «наиглавнейший» фактор демографического развития (или даже фиксированный набор таких факторов) оказалась неудачной, ибо не учитывала всей сложности общественной жизни. Влияние отдельных факторов, а главное, сила и направление эффектов их взаимодействия на протяжении рассмотренного периода истории были различными. В результате теории, претендовавшие на универсальное объяснение демографического развития мира, то шагали в ногу с эмпирикой региональной истории, то расходились с ней.

К тому же универсальные теории, претендующие на глобальные обобщения, не всегда являются эффективным инструментом объяснения и решения региональных проблем. В начале 70-х гг. прошлого века А. Омран предложил «теорию эпидемиологического перехода», описывающую стадии, через которые проходило человечество в процессе изменения уровня и причин смертности.[109] С тех пор при обсуждении проблем смертности в странах ЦВЕ, как, впрочем, и в России, концепция Омрана упоминается часто и почти всегда в одном и том же контексте: «…некоторые страны по определенным причинам, связанным с их историей, экономическим развитием и культурой, столкнулись с серьезными препятствиями, мешающими им завершить определенную фазу эпидемиологического перехода».[110] «Практические рекомендации», вытекающие из этой констатации, звучат весьма банально: для улучшения ситуации в странах Восточной Европы и в Африке необходимо проводить более правильную политику в области здравоохранения и улучшить его финансирование.[111] И это отнюдь не случайно: периодизация, разработанная Омраном в начале 70-х гг. прошлого века, мало что может прояснить в причинах кризисов продолжительности жизни, наблюдавшихся в последующие годы в странах ЦВЕ, России, тропической Африке.

Вывод из сказанного достаточно очевиден: теории, претендующие на мировой масштаб, игнорируют детали, имеющие для регионов ключевое значение. Следовательно, эти теории должны быть как минимум дополнены теориями «среднего уровня», целью которых является объяснение демографического развития региона и разработка рекомендаций, учитывающих его специфику.

Рассмотренный эмпирический материал побуждает обратиться и к активно обсуждавшемуся еще в позапрошлом веке различию двух научных методов – «номотетического» (обобщающего) и «идиографического» (индивидуализирующего – от греч. Idios – стоящий особняком).[112] Первый, наиболее характерный для точных наук, жестко нацелен на то, чтобы выразить полученный результат в форме обобщенного закона, а лучше всего – математической функции. Второй, типичный для исторических и, в несколько меньшей степени, других социальных и гуманитарных наук, нацелен на связное описание отдельных феноменов, или, как принято теперь говорить, «кейсов».

Применение номотетического метода в демографии не нуждается в защите. Но и у него, как показывает приведенный материал, есть свои пределы. Демографическая история рассматриваемого региона была во многом уникальной, неповторимой. Попытки вывести на ее основе некоторые общие, пригодные и для Европы, и для Азии, и для Латинской Америки закономерности, описывающие взаимосвязи между общественным строем, свободой личности и продолжительностью жизни, постоянно наталкиваются на опровергающие их примеры. При исследовании региональных демографических проблем не стоит поэтому пренебрегать и идиографическим методом. Один из его инструментов – нарратив – связное и внутренне непротиворечивое изложение событий региональной демографической истории – может быть весьма полезным для понимания сложившейся ситуации и поиска путей ее изменения к лучшему.

Глава 4

США: другой Запад

4.1. Демографические различия США и Западной Европы

В массовом российском сознании Запад предстает однородным целым. Высокая продолжительность жизни, женщины, научившиеся прекрасно обходиться без мужей, а часто и без детей, стареющие жители и, несмотря на массовую иммиграцию, снижающаяся доля в мировом населении – все эти демографические характеристики «Запада» постоянно мелькают в популярных и научных публикациях. На мой взгляд, подобный образ Запада неоправданно упрощает, а иногда и искажает реальное положение дел. США и страны Западной Европы, имея общие культурные и цивилизационные корни, тем не менее, существенно различаются в демографическом отношении. Американский вариант демографического развития отличается от западноевропейского намного сильнее, чем американский вариант английского языка от своего островного прародителя. Остановимся на демографических различиях США и Западной Европы более подробно.

Рождаемость. В 1960-х – первой половине 1970-х гг. динамика рождаемости в странах Западной Европы и США была однонаправленной и имела явную тенденцию к снижению. К 1976 г. суммарный коэффициент рождаемости в США достиг «исторического минимума» (1,74), ниже которого уже никогда не опускался. В странах Северной и Западной Европы значения данного показателя снизились к этому моменту примерно до той же отметки, составив (в среднем по 12 странам[113]) 1,83.

Начиная с 80-х гг. прошлого века показатели рождаемости в США и Западной Европе разошлись. В Западной Европе рождаемость стабилизировалась на уровне 1,6–1,7 рождений в среднем на 1 женщину; в США, постепенно повышаясь, достигла уровня простого замещения поколений. Суммарный коэффициент рождаемости в США в последние годы колеблется в интервале от 2 до 2,1 (в 2004 г. – 2,07). По уровню рождаемости США обгоняет в настоящее время все европейские страны, кроме Исландии, а также Китая. Рождаемость в США является самой высокой и среди стран «большой восьмерки» (рис. 4.1). Благодаря более высокому уровню рождаемости естественный прирост населения США (0,6 % в год) значительно выше, чем в странах Западной Европы (0,1 %).

Рис. 4.1. Суммарный коэффициент рождаемости в крупнейших странах мира

Более высокий по сравнению с европейским уровень рождаемости в США и Франции иногда пытаются объяснить более высокой рождаемость меньшинств. Расчеты французских демографов показывают, однако, что доля меньшинств в населении и характерный для них уровень рождаемости слишком малы для того, чтобы существенно повлиять на уровень рождаемости по Франции в целом.[114] В США уровень рождаемости меньшинств действительно оказывает повышающее влияние на средний для всего населения показатель, однако роль данного фактора не стоит преувеличивать. Суммарный коэффициент рождаемости белых американцев нелатиноамериканского происхождения (white, not Hispanic), наиболее многочисленной этнической группы американцев, составляет около 1,9,[115] то есть примерно 90 % от величины, необходимой для простого воспроизводства населения.

Официальная статистика США, в отличие от статистики европейских стран, фиксирует при проведении переписи населения и крупных выборочных обследований расовую принадлежность (race). При этом расовая принадлежность, понимается как «социально-политический конструкт», определяется со слов самого респондента, отражает, среди прочего, страну происхождения и не должна интерпретироваться как строго научное антропологическое понятие.[116] Данные Current Population Survey (далее – CPS), крупного выборочного обследования, регулярно проводимого в США на официальной основе, позволяют определить число детей, рожденных американками различных этнических групп к возрасту 40–44 года. Белые американки нелатиноамериканского происхождения, судя по данным этого обследования, полученным в июне 2004 г.,[117] родили к указанному возрасту в среднем 1,811 ребенка, что лишь немногим уступает показателям других этнических групп (рис. 4.2).

Относительно высокой рождаемости в США благоприятствует и быстро меняющаяся этническая структура их населения. В последние десятилетия наблюдался заметный рост доли лиц латиноамериканского происхождения (Hispanic or Latino),[118] прежде всего мексиканцев, пуэрториканцев, кубинцев. В то же время относительная численность населения, классифицируемого статистикой США в качестве белых нелатиноамериканского происхождения (white, not Hispanic or Latino), снизилась с 83,5 % в 1970 г. до 66,9 % в 2005 г. (табл. 4.1).

Рис. 4.2. Среднее число детей, рожденных женщинами различных этнических групп к возрасту 40–44 года

Таблица 4.1. Динамика этнической структуры населения США, % к общей численности населения

Источники: данные за 1970 г.: Tienda M. Demography and the Social Contract // Demography. 2002. Vol. 39, № 4. P. 589; данные за 2000 г.: Overview of Race and Hispanic Origin // Census 2000 Brief; данные за 2005 г: American Community Survey // http://factfinder.census.gov.

Суммарный коэффициент рождаемости жителей США латиноамериканского происхождения (в 2000 г. – 2,8) значительно превышает соответствующий показатель для белых, не являющихся выходцами из Латинской Америки (1,9). Поэтому постоянное увеличение доли «латинос» в населении США является фактором, влияющим на рождаемость в сторону увеличения. Роль афроамериканского населения в данном случае не столь велика. Суммарный коэффициент рождаемости афроамериканского населения снизился за 1990-е гг. с 2,5 до 2,1 и практически совпадает со средним для всего населения США уровнем.[119]

Весьма болезненным для американского общества является вопрос об абортах. Число абортов в расчете на 1000 рождений в США почти вдвое выше, чем в Германии, и примерно на 30 % выше, чем в Италии.[120] После того как в январе 1973 г. Верховный суд США легализовал аборты, их количество постепенно нарастало и в 1990 г. превысило 1,6 млн. Затем ежегодное число абортов стало понемногу снижаться, однако в 2001 г. все еще превышало 1,3 млн.[121] Афроамериканки прибегают к аборту в качестве метода регулирования рождаемости примерно вдвое чаще, чем белые жительницы США. Число абортов в расчете на 1000 женщин соответствующего возраста является наиболее высоким в возрастной группе 18–19 лет. Вопрос об ограничении абортов занимает важное место в современной политической жизни США, о чем будет подробнее сказано далее.

Продолжительность жизни. По показателям средней ожидаемой продолжительности жизни США несколько отстают от мировых лидеров. В 2006 г. средняя продолжительность жизни в Японии составляла 82 года, в европейских странах, лидирующих по данному показателю, – 81 год, в США – 78 лет. Некоторое отставание США объясняется заметными различиями в продолжительности жизни белого и афроамериканского населения. В начале ХХ столетия средняя продолжительность жизни белых американцев составляла в среднем для обоих полов 47,6 года, для афроамериканцев – 33,6 года (рис. 4.3). К середине прошлого века разрыв в значениях этого показателя заметно снизился (соответственно, 69,1 и 60,8 года). К 2003 г. этот разрыв еще более сократился, но по-прежнему остается весьма существенным: белые американцы живут в среднем 75,3 года, афроамериканцы – 69,0 года; белые американки – 80,5 года, афроамериканки – 76,1.[122]

Рис. 4.3. Продолжительность жизни белых американцев и афроамериканцев в 1900–2003 гг.

Разрыв в продолжительности жизни между белыми и чернокожими жителями Америки в возрасте до 45 лет на 27 % обусловлен тем, что для афроамериканского населения характерны более высокие показатели смертности от убийств, еще на 14 % – тем, что они чаще умирают от СПИДа. В группе людей старшего возраста на первое место выступает более высокая смертность афроамериканцев от различных внутренних болезней (онкологических заболеваний, инсультов, диабета, цирроза печени).[123]

Иммиграция в США является более интенсивной, чем в европейские страны. Из стран «большой восьмерки» по значениям соответствующих показателей США уступают только Канаде (табл. 4.2). Поток иммигрантов в США имеет явную тенденцию к росту. Если в 1960-е гг. в США прибыло 3,2 млн легальных иммигрантов, а в 1970-е – 4,3 млн, то в 1980-е – уже 6,3 млн. На протяжении последнего десятилетия ХХ в. этот поток вырос еще в полтора раза: в США ежегодно прибывало в среднем около 900 тыс. легальных иммигрантов.[124]

По данным за 2005 г., 35,7 млн человек – 12,4 % всего населения США – родились за их пределами.[125]

Таблица 4.2. Показатели внешней миграции крупнейших стран мира

* Без специальных административных районов КНР Гонконга и Макао.

Источник: International Migration 2006. UN. Population Division // http://www.unpopulation.org.

Основная масса иммигрантов в начале своего пребывания в США расселяется в шести штатах, считающихся воротами Америки. Среди них лидирует Калифорния, за ней с большим отставанием следуют Техас, Флорида, Нью-Йорк, Иллинойс и Нью-Джерси. В этих штатах наиболее велика и доля населения, рожденного за пределами США (табл. 4.3).

Таблица 4.3. Доля жителей, родившихся за пределами США, в населении некоторых штатов, %

Источник: Migration Information Sourse // http://www.migrationinformation.org/ DataTools/MigrationInformationSource-ACS-2005-PercentForeignBorn.xls.

Среди иммигрантов на протяжении последних десятилетий преобладают выходцы из Латинской Америки. Относительная численность латиноамериканцев среди тех, кто вливается в население США, растет: в 1960–1969 гг. они составляли 38 % от общей численности иммигрантов, в 1990–1999 гг. – уже 51 %. В 2005 г. 41,9 млн жителей США (14,5 % населения) относили себя к выходцам из Латинской Америки. Почти две трети из них – мексиканцы (26,8 млн человек, или и 9,2 % всех жителей США), за ними с большим отрывом следуют пуэрториканцы – 3–8 млн человек и кубинцы – 1,5 млн человек.[126] Судя по результатам переписи 2000 г., 10,7 % жителей США разговаривают дома по-испански.

На втором месте по удельному весу среди иммигрантов – выходцы из стран Азии: в 1960–1969 гг. они составляли 11 %, в 1990–1999 гг. – 30 %. Численность американцев азиатского происхождения начала быстро увеличиваться с середины 1960-х гг., когда иммиграционная политика США стала для них более благоприятной. Со второй половины 1970-х гг., после поражения США во вьетнамской войне, объединения Вьетнама и изменения политического режима на юге этой страны, резко усилился приток в США вьетнамских беженцев. В 1980-е гг. в США въезжало больше выходцев из Азии, чем из Латинской Америки, однако в 1990-е гг. «латинос» вновь стали самой многочисленной группой иммигрантов.

По данным на 2005 г., наиболее многочисленной группой американцев азиатского происхождения являются китайцы, численность которых составляет 2,9 млн человек. Далее следуют индусы – 2,3, филиппинцы – 2,3, вьетнамцы – 1,4 и корейцы – 1,3 (1,2)[127] млн человек. Для американцев азиатского происхождения характерен ряд нетипичных для современных США демографических особенностей: семьи, в состав которых входят несколько поколений, низкий уровень внебрачной рождаемости, меньшая распространенность разводов. Судя по данным переписи 2000 г., около 2 млн жителей США разговаривают дома на китайском языке, 1,2 млн – на филиппинском языке тагалог, 1 млн – на вьетнамском, 0,9 млн – на корейском.

Доля иммигрантов из европейских стран к концу ХХ столетия резко снизилась: в 1960–1969 гг. – 40 %, в 1980–1989 гг. – 11 %, в 1990–1999 г. – 13 %. В списке стран, эмигранты из которых в 2000–2003 гг. пополнили рабочую силу США, лидирует Мексика (33,9 % всех эмигрантов в США), за ними следуют Индия – 5,5 %, Филиппины – 3,8 % и Китай – 3,3 %. Россия (вместе с другими странами, ранее входившими в СССР) занимает в этом списке двенадцатое место – 1,4 %.[128]

По оценкам на 2004 г., для 50 млн американцев (примерно пятая часть жителей страны в возрасте 5 лет и старше) английский не является языком домашнего общения. Специальное обследование, проведенное среди иммигрантских семей в Лос-Анджелесе, показало, что только 7,8 % иммигрантов первого поколения общаются дома на английском языке. Ко второму поколению этот показатель возрастает до 73,4 %, и только в четвертом поколении английский в качестве языка домашнего общения становится практически всеобщим (97,0 %).[129] По распространенности европейских языков, на которых разговаривают у себя дома жители США, вслед за английским и испанским идут французский (1,6 млн человек), немецкий (1,4 млн) и итальянский (1 млн человек). На русском языке дома предпочитают разговаривать 706 тысяч жителей США. Русский язык занимает девятое место среди языков, на котором говорят дома американцы, не использующие в домашнем обиходе английский. Однако по темпам увеличения количества носителей языка русский язык занимает третье место, уступая только испанскому и китайскому.

Языковая проблема в США уже приобрела политическое звучание. В 2006 г. президент США Дж. Буш заявил, что, по его мнению, гимн США должен исполняться только на английском языке, а сенат США принял ряд поправок к законодательству, согласно которым английский язык провозглашается общенациональным (national, common, unified) языком США. Эти решения немедленно подверглись критике как расистские и направленные против испаноязычного населения.[130] Выходцы из Латинской Америки получают гражданство США относительно реже, чем те, кто приехал в США из других регионов мира. К 2002 г. гражданами США стала только треть латиноамериканцев, прибывших в США в 1980–1989 гг. Для тех, кто родился в Азии и Европе, значения этого показателя гораздо выше – соответственно, 65,1 и 51,8 %. П. Мартин и Е. Мидгли объясняют это тем, что латиноамериканцы имеют более низкий по сравнению с выходцами из Азии и Европы уровень образования и доходов, хуже знают английский язык. Кроме того, выход из гражданства Мексики связан для мексиканцев, работающих в США, с потерей права владеть землей в Мексике и передавать ее по наследству.[131]

Население США существенно увеличивается и за счет нелегальной иммиграции. Точная численность нелегальных иммигрантов, проживающих в США, разумеется, неизвестна и определяется официальной статистикой на основе косвенных расчетов, судя по которым, в начале 2005 г. в США нелегально проживали 10,5 млн человек (в 2000 г. – 8,4 млн).[132] Экстраполяция этих расчетов на 2006 г. приводит к оценкам, часто появляющимся в СМИ: 11 или даже 12–13 млн нелегальных иммигрантов.

Большинство нелегальных иммигрантов (в 2005 г. – 57 %) составляют мексиканцы. Это обусловлено как географическими предпосылками (американо-мексиканская граница является весьма протяженной – 3226 км – и включает трудно контролируемые участки), так и экономическими факторами, о которых речь пойдет позже. Больше всего нелегальных иммигрантов (26 % от их общей численности) проживает в Калифорнии, самом населенном штате США, граничащем с Мексикой. Вслед за ним идет другой пограничный с Мексикой штат – Техас (13 %).[133] В целом же на долю выходцев из Северной, Центральной и Южной Америки приходится 80 % всей нелегальной иммиграции в США (рис. 4.4).

Рис. 4.4. Распределение нелегальных мигрантов США по региону, из которого они прибыли (оценка на 2005 г.)

В октябре 2006 г. население США достигло 300 млн человек. Оно увеличивается в среднем на 0,9 % в год – в три с лишним раза быстрее, чем население Европейского Союза (рис. 4.5). Чистый миграционный прирост населения США в 2000–2005 гг. составлял 4 человека на 1000 жителей – заметно выше по сравнению с западноевропейскими странами (1.9).[134] Однако в отличие от Европейского Союза, население США растет главным образом за счет естественного, а не миграционного прироста. В США положительное сальдо миграции непосредственно обеспечивает чуть более трети общего прироста населения, остальная часть прироста – результат перевеса числа рождений над числом смертей. В странах ЕС (в составе 25 стран) прирост населения был, напротив, на 80 % обеспечен миграцией и только на 20 % – превышением числа рождений над числом смертей.

Рис. 4.5. Прирост населения крупнейших стран мира в 2004 г. (на 1000 жителей)

4.2. Страна консерваторов, страна либералов

Корни демографических различий между США и Западной Европой, столь заметно обозначившихся в последние годы, лежат как в особенностях новейшей политической истории этих двух столпов западной цивилизации, так и в различии мировосприятия европейцев и американцев. При анализе причин таких различий особого внимания заслуживает феномен американского неоконсерватизма, оказывающий заметное влияние на политическую жизнь и мироощущение американцев на протяжении последних десятилетий.

Термины «либерализм» и «консерватизм» многозначны. Их по-разному, иногда с точностью до наоборот, понимали в разные эпохи в разных странах. Тем не менее, между либералами и консерваторами существует ряд устойчивых характеристических различий. Они, в частности, проявляются в отношении к таким базовым институтам общества, как религия, семья, школа. Консерваторы относятся к ним с пиететом, либералы – со значительной долей иронии; консерваторы считают, что к реформированию этих институтов надо подходить с большой осторожностью, либералы же обычно выступают инициаторами реформ. Во избежание недоразумений следует заметить, что в экономической сфере американские консерваторы придерживаются позиций, которые в современной России ассоциируются скорее с понятием «либерал». Для американских консерваторов, например, характерны попытки «раскрутить» экономику на полные обороты с помощью снижения налогов и предоставления большей экономической свободы крупному бизнесу.

Хотя консерватизм и либерализм являются политическими течениями и направлениями теоретической мысли, о различиях между консервативным и либеральным сознанием можно говорить и на бытовом уровне. Например, при просмотре рекламного ролика, в котором шаловливые недоросли подтрунивают над утрированно серьезной учительницей, симпатии либерала будут, скорее всего, на стороне недорослей, консерватора – на стороне учительницы.

Вторая половина 60-х гг. прошлого века ознаменовалась молодежными волнениями по обе стороны Атлантики. Знаковые события тех лет в США хорошо известны: студенческие волнения в Беркли (1965), беспорядки во время съезда демократической партии в Чикаго (1968), гибель четырех манифестантов, застреленных национальными гвардейцами в кампусе Кентского университета в мае 1970 г. во время протестов против американских бомбардировок Камбоджи и эскалации вьетнамской войны. Острие молодежных бунтов, потрясших США и Западную Европу во второй половине 60-х гг., было, несомненно, направлено против консерватизма как в «высокой» политике, так и в обыденной жизни. Применение противозачаточных таблеток, например, представлялось участникам тех событий едва ли не революционным актом и, по их словам, вызывало острую зависть старших поколений, не имевших в юности возможности столь легко отделить секс от деторождения.[135]

Бунтарям по обе стороны Атлантического океана удалось, как показало время, существенно повлиять на столь ненавистную им «систему», заставив ее заметно изменить стиль и механизмы функционирования. Известный параллелизм между ходом событий по обе стороны Атлантики наблюдался и в сфере репродуктивного поведения и его регулирования. Например, запрет на аборты был практически снят в Дании в 1973, в Швеции в 1974, в ФРГ в 1976, в США в 1973 г. Однако дальнейший ход политической истории, как, впрочем, и истории повседневности, был различным. В США, в отличие от Западной Европы, началось мощное контрнаступление консерватизма, опиравшееся, как показали последующие события, на значительные финансовые ресурсы и массовую электоральную поддержку.

«Общеполитическим» доказательством силы консервативных тенденций в США являются победы на президентских выборах Р. Рейгана и Дж. Буша-младшего, президентов США, отвергнувших многие идеи и начинания американских либералов. Ряд аналитиков полагают в этой связи, что глубинным фактором, идеологически и культурно отдаляющим Европу от Америки, является различная роль религии в жизни общества: в США эта роль по-прежнему велика, в Европе явно уменьшается.[136] В данном контексте весьма показательны и курьезные, на первый взгляд, обвинения республиканцев в адрес кандидата на пост президента США от демократов Дж. Керри, звучавшие на протяжении предвыборной гонки 2004 г. Керри упрекали в том, что он «деформирован» европейским образованием, или, проще говоря, слишком «офранцузился». По сообщению парижской «Либерасьон», Т. Делэй (DeLay), в то время лидер республиканского большинства в палате представителей Конгресса США, однажды приветствовал слушателей словами: «Good afternoon, или, как сказал бы мистер Керри, bonjour!».[137]

Приверженность значительной части населения США консервативным ценностям зафиксирована множеством социологических опросов. По данным одного из них, проведенного в 44 странах мира в 2002 г., 59 % жителей США считают, что религия играет очень важную роль в их жизни. Это намного больше, чем в Великобритании (33 %), Италии (27 %), Германии (21 %), России (14 %), Франции (11 %).[138] По данным другого опроса, проведенного службой Геллапа в 1997 г., 47 % жителей США считали морально неоправданным (morally wrong) рождение детей вне брака. Во Франции подобного мнения придерживались только 8 % населения, в Германии – 9 %, в Великобритании – 25 %.[139]

За последнее десятилетие позиции противников абортов стали в американском обществе более сильными. В 1996 г., судя по опросам института Геллапа, свою позицию как pro-life (в защиту жизни, против абортов) определяли 36 % опрошенных американцев, а pro-choice (за свободу выбора, против запрета абортов) – 53 %. В 2006 г. значения тех же показателей составляли, соответственно, 42 и 53 %.[140] Опросы, проведенные «Харрис Интерэктив», рисуют ту же картину: если в 1992 г. свою позицию как pro-life обозначили 35 % опрошенных, то в 2005 г. – уже 44 %. При этом, судя по результатам опроса «СиБиЭс ньюз» (2005 г.), решение Верховного суда США, легализовавшего в 1973 г. аборты, считают «хорошим» 73 % сторонников демократической партии, но только 41 % республиканцев.[141]

В США по-прежнему широко распространены вполне консервативные модели демографического поведения. Семьи с тремя и даже с четырьмя детьми далеко не редкость. По данным CPS 2004 г., 9,2 % белых жительниц США нелатиноамериканского происхождения в возрасте 40–44 лет, состоящих или ранее состоявших в браке, уже родили к моменту обследования четверых и более детей, еще 19,6 % – троих, 39,8 % – двоих детей и только 17,2 % ограничились рождением одного ребенка (остальные 14,1 % остались бездетными). В среднем же на данную группу женщин пришлось 1,96 рождения.[142]

Количество внебрачных сожительств и доля внебрачных рождений до последнего времени росли. В 1970 г. внебрачные рождения составляли 10,7 % от общего числа рождений, в 1990–28,2 %, в 2002 г. – 33 %, в 2004 г. – 32 %. Тем не менее, распространенность внебрачных рождений среди белых американцев значительно ниже, чем среди населения Франции или скандинавских стран. При этом, по данным CPS 2004 г., у белых американцев нелатиноамериканского происхождения значения данного показателя (25 %) в 2,5 раза ниже, чем у афроамериканцев (62 %).[143] Отметим для сравнения, что в Великобритании величина данного показателя составляла в 2004 г. 42,3 %, в Швеции – 55,4 %.

Является ли более выраженный (по сравнению с Западной Европой) консерватизм американцев причиной того, что рождаемость в США (в том числе среди белых американцев нелатиноамериканского происхождения) остается устойчиво более высокой, чем почти во всех странах «старого света»? Весьма сильным в методологическом плане свидетельством в пользу подобной причинно-следственной связи послужило бы обнаружение положительной корреляции между степенью приверженности индивида консервативным ценностям и числом рожденных (или желаемых) им детей. Исследование Р. Лестага и Й. Суркина, основанное на данных Европейского обследования ценностей, показало наличие статистической связи между типом домохозяйства, в котором проживает респондент, и его жизненными установками.

Брачные пары с детьми демонстрируют значительно бо́льшую приверженность консервативным ценностям, чем те, кто состоит во внебрачном союзе. Однако провести подобный анализ для США авторам не позволило отсутствие необходимых данных.[144] Тем не менее, факт остается фактом: в США, более консервативных по сравнению с Западной Европой, рождаемость (в том числе среди белых американцев нелатиноамериканского происхождения) также является более высокой. Учитывая это, можно говорить о наличии причинно-следственной связи между «консервативной волной» и подъемом рождаемости в Америке последних десятилетий как об имеющей определенные основания гипотезе.

Впрочем, свой вклад в решение демографических проблем США вносят, похоже, не только приверженцы консервативных ценностей. Ведь, как свидетельствуют результаты многочисленных опросов, по своим ценностным ориентациям население США практически поровну делится на «консерваторов» и «либералов», и без «вклада» последних рождаемость вряд ли приблизилась бы к уровню простого воспроизводства. Поэтому, вероятно, существует еще одна причина, по которой рождаемость населения США оказывается выше, чем в Европе: сторонники либеральных ценностей и стиля жизни в последние десятилетия также получили неплохие шансы для успешного совмещения профессиональной карьеры и родительства.

Хотя внебрачные сожительства в США менее распространены, чем юридически зарегистрированные браки, и ввиду этого вне брака родится вдвое меньше детей, чем в браке, показатели рождаемости в расчете на один брак и одно внебрачное сожительство практически сравнялись. Так, по данным CPS 2002 г., на 1000 женщин, проживающих в зарегистрированном браке, приходилось в среднем за год 85,6 рождений, тогда как на 1000 женщин, ведущих общее хозяйство с неженатым партнером, – 87,0. Между тем по результатам более ранних обследований, проведенных в США в 1980-х – первой половине 1990-х гг, соответствующий показатель рождаемости во внебрачных сожительствах был почти на четверть ниже, чем в браках.[145]

Это обстоятельство, скорее всего, в значительной степени связано с существенным ростом заработной платы американских женщин в последние годы. Обладая экономической самостоятельностью, многие американки стали принимать решение о рождении детей «без оглядки» на своих партнеров.

Система поддержки родителей с детьми в США существенно отличается от семейной политики стран Северной и Западной Европы. В США (в отличие, например, от Швеции) нет оплачиваемых государством длительных отпусков по уходу за ребенком, однако существует система налоговых скидок, в значительной мере компенсирующих расходы работающих родителей на оплату услуг по уходу за детьми. По оценкам на 2000 г., субсидирование таких услуг из федеральных фондов составляло, с учетом налоговых скидок, примерно $15 млрд.[146] Существует также возможность воспользоваться дешевыми услугами по уходу за детьми, предлагаемыми на теневом рынке иностранцами, не имеющими права на легальную работу в США.

Рыночная организация сферы услуг по уходу за детьми в сочетании с быстрым ростом заработной платы американских женщин парадоксальным образом «стимулировали» рождаемость. По мнению ряда американских демографов, именно быстрый рост заработной платы американских женщин, начавшийся три десятилетия назад, послужил одной из главных причин того, что рождаемость в США не снизилась до уровня, наблюдаемого ныне в Европе.[147] Рост заработной платы работающих женщин усилил спрос на услуги по уходу и воспитанию детей-дошкольников, что стимулировало развитие данного сегмента рынка услуг. Кроме того, рынок труда в США в настоящее время предоставляет широкие возможности для занятости в течение неполного рабочего дня или недели. В режиме неполного рабочего времени (part-time employment) в 2005 г. трудилась четверть американских женщин.[148]

Подводя итоги, следует отметить, что различия между США и европейскими странами в уровне и тенденциях рождаемости, наблюдаемые в последние десятилетия, до сих пор не получили достаточно полного объяснения. Отчасти это связано с новизной самого феномена, отчасти с тем, что он «не укладывается» в господствующие в академическом мире демографические теории. Тем не менее, есть основания выделить три группы причин, по которым рождаемость в США выше, чем в Европе.

Во-первых, в США существуют значительные по численности этнические меньшинства (прежде всего выходцы из Латинской Америки), для которых характерна более высокая, чем в европейских странах, рождаемость. Во-вторых, среди белых американцев нелатиноамериканского происхождения весьма значительна доля тех, кто придерживается консервативных ценностных и поведенческих ориентаций, составной частью которых является «традиционное» разделение мужских и женских ролей и приверженность к двух-, трех– или даже многодетной семье. В-третьих, благодаря наличию развитого рынка платных услуг по уходу за детьми американки, ориентированные на новую, «либеральную» модель поведения женщины в обществе и активную профессиональную карьеру, могут сочетать динамичный стиль жизни и радости материнства.

4.3. Разрешить нельзя запретить

Если влияние «консервативной волны» на динамику рождаемости последних десятилетий еще может быть оспорено, то активная роль американских консерваторов в формировании общественного мнения и законотворческой деятельности в области брака, репродуктивных прав и иммиграционной политики не вызывает сомнений.

Либералы и консерваторы резко расходятся во взглядах на пути решения многих проблем Америки, и демографические проблемы не исключение. Наиболее яростным является столкновение мнений тех, кто выступает за запрет абортов, и тех, кто, признавая аборты большим социальным злом, все же считает подобный запрет недопустимым. Обе эти позиции, называемые самими американцами pro-life («в защиту жизни») и pro-choice («за право выбора»), широко представлены во всех слоях американского общества.

Несмотря на появление высокоэффективных контрацептивов, аборты по-прежнему являются в США болезненной социальной проблемой: в 2000 г. в стране было произведено около 1,3 млн искусственных прерываний беременности.[149] По мнению ряда экспертов, существенную роль в победе Дж. Буша на президентских выборах 2000 г. в немалой степени способствовала его поддержка «пролайфистами». Став президентом, Дж. Буш в 2003 г. подписал указ, запрещающий аборты на поздних сроках беременности, назвав их ужасающей формой насилия над невинными детьми, находящимися в шаге от рождения.[150]

Еще одной победой сторонников pro-life стал подписанный в 2004 г. Дж. Бушем Акт о защите нерожденных жертв насилия. Согласно этому акту, насильственные действия в отношении беременной женщины являются преступлением не только против самой женщины, но и против эмбриона. С точки зрения сторонников pro-choice, действительной целью этого акта является борьба против репродуктивных прав женщин, поскольку эмбрион получает самостоятельный, независимый от статуса вынашивающей его женщины, юридический статус.

В ответ на действия консерваторов Американская федерация планирования семьи (Planned Parenthood Federation of America), крупнейшая в мире организация такого рода, и ряд женских ассоциаций развернули масштабную кампанию за отмену новых законодательных актов. Широко используя «фронтовую» терминологию, эти организации обвиняют американских консерваторов в «войне, развязанной против здоровья и безопасности женщин» и призывают своих сторонников на «битву за репродуктивные права».[151] Помимо идеологических доводов, сторонники pro-choice высказывают и вполне практические соображения: запрет абортов приведет к криминализации репродуктивной медицины, кроме того, новый закон не принимает во внимание состояние здоровья плода и беременной женщины. Кампания в защиту репродуктивных прав включает в себя как массовые акции протеста, так и юридическую борьбу за отмену новых законодательных актов. Так, судья одного из округов штата Небраска временно приостановил действие закона о частичном запрете абортов, высказав мнение, что этот закон «является по крайней мере спорным, а скорее всего, открыто противоречит конституции», потому что нарушает неотъемлемые права женщин.[152]

В годы президентства Дж. Буша существенно изменилась политика США в отношении международных программ планирования семьи. Так, Соединенные Штаты отменили свой запланированный взнос в размере $34 млн в Фонд народонаселения ООН (ЮНФПА) и направили эти деньги на двусторонние демографические программы, осуществляемые Агентством США по международному развитию. Объявляя 22 июля 2002 г. о принятом решении, официальный представитель Государственного департамента Р. Баучер обосновал это тем, что, как выяснилось, часть средств ЮНФПА поступает в китайские учреждения, осуществляющие программы принудительного планирования семьи. Принятый в 1985 г. закон США – поправка Кемпа-Кастена – запрещает Соединенным Штатам финансировать любую программу, «которая поддерживает или участвует в реализации программы принудительных абортов или принудительной стерилизации».[153]

Различия во взглядах американцев и европейцев на проблему аборта ярко проявились в резолюции Парламентской ассамблеи Совета Европы, принятой 89 голосами против 8 и призывающей Дж. Буша отказаться от проведения так называемой «политики Мехико Сити». Эта политика, заявленная в 1984 г. другим президентом-республиканцем – Р. Рейганом, запрещала американскому Агентству международного развития финансировать иностранные организации, пропагандирующие аборты.[154]

Серьезно различаются позиции либералов и консерваторов и по проблемам семьи и брака. В 2002 г. президент США Дж. Буш решил ассигновать из бюджетных средств $300 млн на пропаганду института брака и обучение умениям и навыкам, необходимым для создания прочной семьи. Непосредственная цель плана состояла в том, чтобы побудить к заключению брака малообеспеченных партнеров, состоящих в незарегистрированном сожительстве и имеющих детей. Эта мера рассматривалась как составная часть плана по борьбе с бедностью. Поскольку в значительной части бедных семей ребенок находится на содержании одинокой матери, инициаторы плана возлагают надежды на то, что большее участие мужчин в материальном обеспечении детей будет способствовать сокращению масштабов бедности. Объявляя об этом плане, Буш отдал должное «героизму» одиноких матерей, которые «делают самую трудную в стране работу», и заявил, что именно «стабильная семья должна стать центральной целью политики благосостояния».[155] По мнению многих наблюдателей, эта мера имела и явную идеологическую составляющую: американские консерваторы и представители многих религиозных организаций считают, что государство имеет право и должно способствовать поддержанию ценности брака в американском обществе.

Организации, выступающие в поддержку данной меры, ссылаются, в частности, на результаты обследования партнеров с низким уровнем дохода, состоящих во внебрачном сожительстве. Согласно результатам исследования, в момент, когда партнеры ожидают ребенка, они находятся в романтических отношениях и в большинстве своем надеются, что эти отношения завершатся браком. Однако поскольку в этот момент потенциальные супруги не получают помощи от общества, «волшебный миг» безвозвратно уходит. В результате на практике романтическая связь заканчивается браком лишь в одном случае из десяти, а число внебрачных рождений растет. Подобный подход сразу же вызвал осуждение со стороны либералов. С их точки зрения, «теория волшебного мига» не выдерживает критики. Причины того, что браки не создаются или быстро распадаются, считают они, лежат гораздо глубже – в экономике и нежелании женщин мириться с неподобающим поведением мужчин. От того, что человек вступит в брак, заявляют сторонники этой точки зрения, у него не появится хорошо оплачиваемая работа. Как показывают результаты социологических исследований, американские мужчины стремятся сначала создать фундамент собственного материального благосостояния, а уж потом вступить в брак. Этим, в частности, объясняется особенно широкое распространение внебрачных партнерств среди афроамериканцев.[156] Причиной разводов, добавляют они, часто является семейное насилие – на него как на основную причину развода ссылаются, по данным исследований, 47 % женщин из семей с низким доходом.[157] Государству, заключают либералы, не следует вмешиваться в столь деликатную сферу частной жизни граждан, как брак.

В последнее время объектом политической борьбы стал и вопрос о легализации однополых браков. Консерваторы, апеллируя к религиозным нормам и ценностям, считают однополые браки недопустимыми. Либералы, ставя во главу угла защиту прав меньшинств, в том числе сексуальных, не видят в подобных браках ничего предосудительного.

В феврале 2004 г. президент США Джордж Буш на встрече с группой христиан – противников легализации однополых браков в стране – заявил о своем намерении ввести поправку к Конституции США, согласно которой браком может называться только союз мужчины и женщины. Буш также заявил, что действия мэра Сан-Франциско и властей штата Массачусетс, признавших недавно однополые браки, угрожают институту семьи и всему американскому обществу. «Если мы хотим, чтобы институт брака оставался неизменным, мы как нация должны одобрить поправку к Конституции, защищающую брак в Америке, – заявил президент. – Брак и семья не должны быть оторваны от своих культурных, религиозных и естественных корней. Это может нанести непоправимый ущерб обществу».[158] Судя по данным опросов, проведенных вскоре после этого выступления, в пользу такой поправки высказалось (в зависимости от формулировки опроса) от 51 до 59 % опрошенных.[159]

Различия во взглядах постоянно проявляются и в спорах по вопросам иммиграционной политики. США – страна, созданная иммигрантами, и уже в силу этого однозначно негативное отношение к иммиграции для Америки нетипично. Однако по вопросу о желательных для страны масштабах иммиграции, способах сокращения нелегальной иммиграции и политике в отношении нелегальных иммигрантов, проживающих в США, мнения существенно расходятся. Наиболее жаркие споры разгораются в связи с проблемой нелегальной миграции, прежде всего из Мексики.

Непосредственной причиной массовой нелегальной иммиграции из Мексики в США является огромная разница в оплате труда по разные стороны американо-мексиканской границы. Мексиканский рабочий, зарабатывавший у себя на родине $5 в день, в случае успешного пересечения границы США может рассчитывать на ежедневный заработок $60.

К числу причин, заметных «невооруженным глазом», относится также семейный фактор. Ввиду многочисленности мексиканцев в США нелегальные иммигранты часто рассчитывают на поддержку родственников.

Картина нелегального пересечения юго-западной границы США далека от идиллии. После того как в 1994 г. США резко усилили пограничный контроль в прибрежной зоне Калифорнии (районе Сан-Диего – Тихуана), маршруты нелегального пересечения границы переместились в раскаленные солнцем приграничные пустыни Калифорнии и Аризоны. Polleros (койоты – исп.) – контрабандисты, сопровождающие группы нелегальных эмигрантов численностью в несколько десятков человек, нередко оставляют их на произвол судьбы в жаркой безводной местности. С 1994 по 2003 г. при нелегальном переходе границы погибли 2600 человек.[160] Ежегодное число задержаний нелегальных иммигрантов, осуществляемых властями США, приближается к полутора миллионам.

В нелегальной иммиграции заинтересованы влиятельные силы в обеих странах. Для работодателей приграничных штатов США – Техаса, Аризоны, Нью-Мехико, Калифорнии – это источник дешевой рабочей силы. Для Мексики нелегальная иммиграция в США – способ снизить предложение рабочей силы на внутреннем рынке труда и переложить часть социальных расходов на богатого соседа. Кроме того, мексиканские рабочие ежегодно переводят на родину значительную часть своих заработков – Мексика входит в тройку мировых лидеров по суммам, получаемым в виде переводов из-за границы.[161]

В то же время нелегальная иммиграция связана с рядом системных рисков для самих США. Соблюдать закон становится невыгодно: законопослушные работодатели оказываются в заведомо невыгодном положении по сравнению с теми, кто идет на нарушение закона, принимая «нелегалов» к себе на работу. По мере нарастания численности нелегальных иммигрантов в США возникает «эффект снежного кома»: процесс выходит из-под контроля, и его становится все труднее поставить в легальные рамки. Наличие неконтролируемой миграции не прибавляет авторитета властям и вызывает, особенно после событий 11 сентября 2001 г., серьезное беспокойство населения. Не удивительно, что столь сложное и задевающее интересы многих сторон явление, как нелегальная миграция, вызывает ожесточенные политические споры.

Ряд консерваторов полагает, что недостаточно жесткая позиция правительства США по отношению к нелегальным мигрантам внушает последним неоправданные надежды и, в сущности, провоцирует их на рискованное пересечение границы. Д. Паттон в статье, размещенной на веб-сайте с красноречивым названием «Консервативная правда. Противоядие либеральным СМИ», описывает мотивацию нелегальных иммигрантов в весьма простых выражениях: «Когда ты беден, твои дети голодны, а богатый сосед водит морковкой у тебя перед носом, человеческая природа требует поскорее схватить ее».[162] Обсуждая трагическую гибель одиннадцати нелегальных иммигрантов, задохнувшихся по дороге из Мексики в США в наглухо закрытом грузовике для перевозки зерна, Паттон приходит к выводу, что нелегальная миграция не может быть оправдана. «Столетие назад, – пишет он, – иммигранты прибывали к нам легально. Они выстраивались в очередь и плыли сюда на переполненных кораблях со всех концов Земли. Они старательно изучали английский язык и становились американцами. У меня нет возражений против тех, кто соблюдает эти правила и становится моим соседом».[163]

Совсем иначе видят ту же проблему активисты движения в защиту прав мексиканских иммигрантов. «Вопреки тому, что иммигранты трудятся, платят налоги и вносят свой вклад в развитие всех секторов экономики Калифорнии, – пишет, например, Р. Мартинес, – политики и группы ненависти без устали трудятся над разработкой законов, направленных на то, чтобы ограничить доступ иммигрантов к образованию, медицинскому обслуживанию и другим социальным услугам».[164] В том, что американцы теряют рабочие места, считает Мартинес, виноваты не мексиканские иммигранты, а алчные корпорации, перемещающие производство в азиатские страны с дешевой рабочей силой. В конечном счете, полагает он, решение проблем иммиграции заключается в экономическом развитии стран третьего мира и проведении экономической политики, позволяющей людям зарабатывать себе на жизнь дома, а не за границей.

Другой взгляд на проблему выражают мексиканские радикалы, которые, проводя аналогию с ближневосточным кризисом, называют себя «американскими палестинцами». В росте мексиканского населения юго-западных штатов США (по некоторым прогнозам, выходцы из Латинской Америки всего через 2–3 десятилетия будут составлять половину жителей Калифорнии) они видят путь к возвращению территорий, утерянных Мексикой в 1848 г., после поражения в войне с США. Подобные высказывания, в свою очередь, усиливают опасения тех американцев, которые видят в быстром росте испаноязычного населения США угрозу для американской культурной идентичности и безопасности страны.[165]

Социологические опросы показывают: очень многие американцы испытывают опасения по поводу того, что слишком значительная по масштабам и плохо регулируемая иммиграция нанесет вред Соединенным Штатам. Опросы, проводившиеся в период с 1965 по 1993 г., постоянно свидетельствовали, что большинство американцев хотели бы уменьшить масштабы миграции в США (как легальной, так и нелегальной), и только около 10 % выступали за ее увеличение.

В конце 1990-х гг., в период экономического подъема и снижения безработицы, толерантность к мигрантам повысилась, и доля американцев, выступавших за уменьшение иммиграции, упала ниже отметки 50 %. В Калифорнии 52 % опрошенных отметили, что мексиканские иммигранты – благо для калифорнийской экономики, и только 36 % назвали их бременем для экономики штата. При этом сторонники первой точки зрения считали, что мексиканцы упорно трудятся, второй – выражали опасения, что приток мексиканских иммигрантов повлечет за собой рост нагрузки на социальные услуги, финансируемые из бюджета, а следовательно, и рост налоговой нагрузки. Террористические акты 11 сентября 2001 г. вновь усилили настороженное отношение американцев к иммиграции. Если в январе 2001 г. за снижение масштабов иммиграции выступали 45 % американцев, то в январе 2002 г. – уже 58 %.[166]

Представители американской элиты в целом демонстрируют более позитивное отношение к иммиграции, чем рядовые американцы. Опрос лидеров общественного мнения показал, что только 18 % из них полагают, что масштабы легальной эмиграции в Америку следует уменьшить. Известный американский историк С. Хантингтон, автор «Столкновения цивилизаций», видит причину этого в различии интересов рядовых граждан и элиты.

Большинство населения, по его мнению, стремится к социальной безопасности и устойчивому развитию общества, при котором изменения языка, культуры, религии и национальной идентичности останутся в определенных рамках. Для многих представителей элиты все это имеет второстепенное значение. Для них важнее всего участие в глобальной экономике и международной торговле, международные миграции, усиление международных институтов, внедрение американских ценностей за границей и поощрение культурного своеобразия меньшинств в самих США. Противоречие элиты и масс в современных США, считает Хантингтон, – это противоречие между космополитизмом первых и национализмом вторых.[167]

Официальная иммиграционная политика США так или иначе реагирует на все названные тенденции. На протяжении последних десятилетий она включает меры, направленные как на силовое противодействие нелегальной миграции, так и на легализацию статуса части нелегальных иммигрантов.

Принятый после террористических актов 11 сентября 2001 г. «Патриотический акт» (USA PATRIOT – Uniting and Strengthening America by Providing Appropriate Tools Required to Intercept and Obstruct Terrorism) и ряд других законодательных актов расширили права властей по задержанию иностранцев, увеличили объемы финансирования и штаты органов, контролирующих миграцию. Были ужесточены требования к учебным заведениям, принимающим иностранных студентов, создана информационная система, предназначенная для того, чтобы отслеживать их пребывание в США. Служба иммиграции и натурализации была упразднена, а ее функции переданы новому силовому ведомству – Министерству национальной безопасности (Department of Homeland Security).[168]

В то же время в январе 2004 г. президент США Дж. Буш выступил с предложениями по легализации положения части нелегальных иммигрантов, находящихся в США.[169] Они предусматривают, в частности, предоставление нелегальным иммигрантам, принятым на работу американскими работодателями, временного легального статуса. Дж. Буш мотивировал свои предложения соображениями гуманности, а также необходимостью заполнить рабочие места, не пользующиеся спросом у американцев.

Некоторые правые республиканцы назвали эти предложения неуклюжей предвыборной попыткой задобрить выходцев из Латинской Америки.[170] Следует отметить, что в 1986 г. в США уже был принят законодательный акт, позволивший легализовать положение 2,7 млн нелегальных иммигрантов. По мнению представителей правого крыла республиканцев, подобные меры, по существу, амнистируют нелегальных мигрантов и тем самым поощряют новые нарушения законов. В целом, однако, предложения Буша встретили поддержку как со стороны умеренных демократов, так и со стороны умеренных республиканцев.[171]

В декабре 2005 г. палата представителей американского конгресса приняла весьма жесткий законопроект, в котором незаконный въезд на территорию США предлагается считать преступлением. Альтернативный законопроект, принятый в мае 2006 г. верхней палатой конгресса США – сенатом, считается более умеренным, однако в целом также направлен на ужесточение иммиграционной политики. Осенью 2006 г. американский конгресс выделил $1,2 млрд на постройку пограничной стены, отделяющей США от Мексики. Это сооружение предполагается оснастить по последнему слову техники, используя камеры наблюдения, спутники и беспилотные самолеты. Однако многие как в США, так и за ее пределами относятся к этой идее весьма скептически, вспоминая, что ни валы римского императора Адриана, ни Великая китайская стена не спасли создававшие их древние цивилизации. Недавно избранный президент Мексики Ф. Кальдерон заявил, что, предпринимая этот шаг, США повторяют «ошибку берлинской стены».[172]

Опросы населения США, проведенные в конце 2005 – первой половине 2006 г., показали, что в отношении иммиграции общественное мнение Америки по-прежнему расколото надвое. Так, при общенациональном опросе сторонников республиканской партии США в ноябре 2005 г. выяснилось, что 41 % из них считают иммиграцию экономически полезной, тогда как 54 % рассматривают ее как угрозу экономике. Чуть более половины (56 %) полагают, что нелегальных иммигрантов следует заставить покинуть страну, 42 % – что им следует разрешить остаться. При этом наиболее негативное отношение к нелегальным иммигрантам высказывают мужчины старше 55 лет, сельские жители, а также убежденные сторонники республиканской партии, придерживающиеся крайне консервативных убеждений.[173]

По данным общенационального опроса, проведенного журналом «Тайм» весной 2006 г., около 80 % американцев поддерживают программы, позволяющие иммигрантам временно работать в США на легальной основе, а 78 % полагают, что иммигрантам, которые знают английский язык, работают и платят налоги, следует предоставлять американское гражданство. С другой стороны, 62 % опрошенных считают, что следует предпринять все необходимые шаги, чтобы оградить США от нелегальных мигрантов, а 47 % опрошенных заявили, что всех нелегальных иммигрантов следует выслать из США.[174]

Подведем итоги сказанного. Некоторые особенности демографического развития США в последние десятилетия явно не вписываются в схемы демографического универсализма. Еще не так давно казалось, что неприятие населением институционального контроля над сферой репродуктивного поведения и сексуальности принимает по обе стороны Атлантики необратимый характер. Лейтмотивом молодежных бунтов второй половины 60-х гг. ХХ в. был протест против такого контроля, а тезис о его нарастающем неприятии лег в основу теории второго демографического перехода. Другим ее ключевым тезисом стал вывод о нарастающем доминировании в постиндустриальном мире системы ценностей, в которой религии отведено более скромное, чем прежде, место. События последних лет в США ставят оба названных тезиса под сомнение. Инициативы республиканской партии США в сфере репродуктивных прав и сексуальности обосновываются христианскими ценностями, они явно направлены на усиление институционального контроля над репродуктивным поведением и сексуальностью. Эти инициативы, тем не менее, пользуются поддержкой примерно половины населения США.

Теория второго демографического перехода, по-видимому, далеко не случайно не приобрела в США такой популярности, как в Западной Европе. Годы президентства Дж. Буша-младшего проходят под знаком наступления совсем не тех идей, триумф которых предсказывала данная теория. Развитие событий в США, похоже, свидетельствует, что переход экономики в постиндустриальную стадию не обязательно превращает большую часть населения в либералов западноевропейского образца, а понимание свободы в университетских центрах Западной Европы и американской глубинке остается весьма различным.

Динамика рождаемости в США в последние десятилетия ставит под сомнение еще одну из якобы бесспорных демографических истин: в богатых странах всегда низкая рождаемость. Число рождений в США продолжает заметно превышать число смертей, а уровень рождаемости даже у белых американцев близок к уровню простого замещения поколений. Увеличение численности населения США по-прежнему обусловлено естественным приростом в большей степени, чем миграционным. Такой ход событий явно не укладывается в теорию второго демографического перехода, в соответствии с которой естественный прирост населения наиболее «продвинутых» на переходной шкале обществ прекращается и их население увеличивается главным образом за счет миграции. Возникает своего рода «американский парадокс», противоречащий духу всех теорий перехода: страна, наиболее «продвинутая» в экономическом, а по мнению ряда авторов, и в социальном отношении, не входит в число государств, идущих в авангарде «второго демографического перехода».

Принципиально отличным от западноевропейского выглядит сегодня и прогноз демографического развития США и Европы. Численность населения западно– и североевропейских стран в течение ближайшего полувека будет, по мнению прогнозистов, оставаться стабильной, а их доля в общей численности населения Земли заметно снизится. В США ожидается прирост численности населения почти в полтора раза, доля этой страны в населении мира практически не изменится, а сами Соединенные Штаты останутся к 2050 г. на третьем (после Индии и Китая) месте в мире по численности населения. Сбудутся ли эти прогнозы, покажет время, однако трудно предположить, что они не учитываются политиками по обе стороны Атлантического океана.

Демографическое развитие США плохо укладывается в универсалистские схемы еще и потому, что по сей день важную роль играет фактор географической специфики страны. Наличие огромной по протяженности сухопутной границы с Мексикой не сбросишь со счетов: переход к более жесткому силовому сдерживанию незаконных иммигрантов с юга чреват в таких условиях не только политическими, но и огромными финансовыми издержками.

Есть, впрочем, одна область проблем, в которую США и Западная Европа будут погружаться «в порядке очередности», друг за другом. Это проблемы, связанные с интеграцией иммигрантов из стран третьего мира в общества западного типа. США, по всей видимости, первыми из западных обществ столкнутся с ситуацией, при которой совокупная численность национальных меньшинств – выходцев из Латинской Америки, Азии, других стран и континентов – достигнет половины всего населения. Прогнозисты считают, что это произойдет в середине нынешнего столетия.

Дело, однако, не в символических и пока что весьма условных значениях показателей и дат, а в том, как изменится в этой ситуации само американское общество. Останется ли оно по-прежнему гигантским «плавильным котлом», превращающим иммигрантов из разных стран в единый американский этнос? Возобладает ли все более популярная схема «салатницы» – мультикультурного общества, в котором различные этносы сохраняют значительную языковую и культурную обособленность? Сохранит ли этот новый Вавилон свою прежнюю культурную идентичность, захотят ли иммигранты из стран Азии и Латинской Америки принять и разделить те ценности, которыми когда-то руководствовались «отцы-основатели» США? Будущие ответы Америки на эти вопросы, несомненно, окажут существенное влияние на Западную Европу, да и на все человечество.

Глава 5

Индия, Китай и другие

Индия и Китай, две самые населенные страны мира, столкнулись во второй половине ХХ столетия с проблемой демографического взрыва – лавинообразным ростом численности населения, вызванным быстрым снижением смертности при сохранении высокой рождаемости. В обеих странах правительства проводили демографическую политику, направленную на снижение рождаемости. Тем не менее, итоги демографического развития азиатских гигантов оказались различными.

В Китае, самой многонаселенной стране мира (1311,4 млн человек на середину 2006 г.), рождаемость упала до уровня 1,7 рождения в среднем на женщину – заметно ниже уровня, обеспечивающего простое замещение родительского поколения поколением детей. В Индии, занимающей второе место в мире по численности населения (1121,8 млн человек на середину 2006 г.), рождаемость снижается гораздо медленнее, и среднее число рождений, приходящихся на одну женщину, составляет примерно 2,9.

В результате Индия, численность населения которой в середине ХХ в. была на треть меньше, чем в КНР, во второй четверти XXI столетия имеет все шансы стать самой населенной страной мира. По одной из прогнозных оценок (заметим, всегда довольно условных), это может произойти в 2034 г., когда численность населения Индии достигнет 1464 млн человек, а численность Китая – 1461 млн человек (рис. 5.1).[175]

Сравнение демографического развития Индии и Китая за последние полвека дает богатую пищу для размышлений о движущих силах демографических процессов, возможностях, ограничениях и последствиях управления ими «сверху», политико-административными методами. Рассмотрим хронологию событий, а затем попытаемся оценить их уроки и последствия.

Рис. 5.1. Численность населения Индии и Китая в 1950–2050 гг. (после 2005 г. – прогнозная оценка)

5.1. Стартовые условия

В новый период своей истории Индия и Китай вступили почти одновременно. Важнейшие законодательные акты, положившие конец колониальной зависимости Индии от Великобритании, были приняты в 1947–1950 гг.: 15 августа 1947 г. Индия стала независимой, а 26 января 1950 г. вступила в силу ее Конституция. Летом 1949 г. силы китайских коммунистов под предводительством Мао Цзэдуна (1893–1976) взяли верх в многолетней гражданской войне с режимом партии Гоминдан, которую возглавлял Чан Кайши (1887–1975). Длительному периоду гражданских войн и иностранных оккупаций пришел конец. Власть сосредоточилась в одних руках, и 1 октября 1949 г. была образована Китайская Народная Республика.

Одной из наиболее серьезных проблем, которые предстояло решать двум новым государствам, был стремительный рост численности населения, вызванный быстрым снижением смертности при сохранении высокой рождаемости. В Китае эта проблема усугублялась тем, что в силу географических особенностей ее население распределялось по территории страны крайне неравномерно. Основная часть населения сосредоточена на юго-востоке, поскольку обширные горные и пустынные пространства Западного Китая малопригодны для ведения сельского хозяйства. В настоящее время 94 % жителей КНР проживает на 43 % ее территории. В результате средняя величина пахотных земель, приходящихся на одного жителя КНР, оказывается, по расчетам китайских статистиков, в четыре раза меньше среднемировой.[176]

В 1950-е гг. очертания проблемы демографического взрыва только начали вырисовываться. Прежде всего, была не вполне понятна структура взаимосвязей между темпами роста населения и социально-экономическим развитием стран третьего мира. В более конкретной постановке вопрос выглядел следующим образом: является ли быстрый рост населения развивающихся стран «тормозом» их социального и экономического развития, и если да, то необходима ли специальная политика, направленная на ограничение рождаемости?

Группа вопросов была связана с самой демографической политикой. Любые мероприятия, осуществляемые на государственном уровне, предполагают определенные финансовые затраты, производимые в надежде на достижение желаемого результата. Однако было неясно, сколько финансовых средств необходимо потратить, чтобы получить такой результат, или, выражаясь экономическим языком, какова ресурсоемкость демографической политики. Ответ на этот вопрос, в свою очередь, требовал понимания социальных, экономических и психологических механизмов высокой рождаемости в развивающихся странах. Иначе говоря, необходимо было понять, почему жители развивающихся стран имеют так много детей и, главное, насколько они готовы изменить свое поведение «в ответ» те или иные стимулы. Научные исследования, посвященные данной проблеме, в рассматриваемый период только начинались, а практического опыта не могло быть просто «по определению».

Возникало также множество вопросов, относящихся к области менеджмента. Каким образом (количественно или качественно) задавать цели демографической политики? Каким должно быть распределение полномочий и ответственности между различными уровнями управления (например, между центральными, провинциальными и местными властями)? Как создать инфраструктуру, способную оказывать влияние на поведение сотен миллионов людей, рассредоточенных по сельской местности? Как должна быть налажена подготовка кадров для проведения демографической политики? Ответы на эти вопросы только предстояло отыскать.

Наконец, не были до конца определены истинные масштабы проблемы темпов роста населения. Оценка темпов естественного прироста населения предполагает, как минимум, достаточно хорошо налаженные регистрацию рождений и смертей и их последующее статистическое обобщение либо наличие достоверных данных хотя бы двух последовательных переписей населения. К моменту получения независимости Индия располагала во многом уникальным опытом переписей населения, которые в годы британского колониального управления проводились регулярно, каждые десять лет, начиная с 1881 г. Регистрация же демографических событий в Индии никогда не была полной. По официальной оценке на 1951–1961 гг., недоучет рождений в сельской местности составлял 47,0 %, смертей – 50,4 %, к 1966 г., соответственно, 47,5 % и 41,5 %, а в таких штатах, как Уттар-Прадеш и Орисса, превышал 85 %.[177]

Деколонизация британской Индии и образование на ее территории двух независимых государств – Индии и Пакистана – сопровождались кровавыми столкновениями на религиозной почве, в результате которых сотни тысяч человек были убиты, миллионы приверженцев индуистской религии бежали из Пакистана в Индию, а мусульманской – из Индии в Пакистан. Практически это означало, что оценить реальные темпы роста населения Индии до подведения итогов переписи 1951 г. можно было лишь приблизительно, а для достоверной оценки тенденции (ускорения или замедления темпов роста) необходимо было дожидаться результатов переписи 1961 г. Поэтому решение о необходимости проведения мероприятий демографической политики принималось на основе самых общих оценок.

Еще более сложным было положение статистики в КНР. В годы, предшествовавшие образованию КНР, власть в различных районах страны находилась в руках противоборствующих друг с другом политических и военных сил; часть территории страны до поражения Японии во Второй мировой войне находилась под японской оккупацией. История учета населения в Китае уходит во времена глубокой древности, однако, в отличие от Индии, опыта проведения переписи современного типа в стране не было. Первая современная перепись населения была проведена в КНР в 1953–1954 гг. Судить о темпах роста населения и их изменениях в этих условиях было трудно. Таким образом, как это часто бывает при решении сложных социальных проблем, формирование демографической политики Индии и Китая начиналось в ситуации, когда не были достаточно ясны ни «условия» задачи, ни способы ее решения.

На формирование демографической политики Индии и Китая, несомненно, оказывали влияние и внешние факторы. Разрабатывая и реализуя ее, политическое руководство этих стран принимало во внимание как трактовку проблем различными идеологическими доктринами, так и их практическое (в том числе финансовое) воплощение в жизнь в политике ведущих государств мира.

Идеологическими полюсами дебатов по проблемам народонаселения были в тот период советский марксизм и западное неомальтузианство, широко распространенное в основном в англоязычных странах. Марксизм постоянно подчеркивал значение социально-экономического развития стран третьего мира, считая демографический фактор второстепенным, если не третьестепенным по значимости. В 1954 г. в изложении «Большой советской энциклопедии» эта трактовка выглядела следующим образом: «Для капиталистического строя К. Маркс сформулировал закон населения как закон относительного перенаселения, который состоит в том, что “…рабочее население, производя накопление капитала, тем самым в возрастающих размерах само производит средства, которые делают его относительно избыточным населением” (Маркс. К. Капитал. Т. 1. 1953. С. 637)… В СССР и странах народной демократии действует новый, социалистический закон населения, характеризующийся систематическим быстрым ростом населения, неуклонным повышением благосостояния народа, низкой заболеваемостью и смертностью населения и рациональным использованием всех трудовых ресурсов».[178] Из этой трактовки следовало, во-первых, что темпы роста определяются тем, какой экономический строй господствует в стране, и, во-вторых, что «систематический быстрый рост населения» не является проблемой, а, напротив, представляет собой положительное следствие победы социализма. На практике эта теория, по существу, означала, что главное для развивающихся стран – выбрать социалистический путь развития, а все остальное приложится.

Неомальтузианство, напротив, видело корень всех зол в слишком быстром росте населения. Крайности, как это обычно случается, сходились: обе названные концепции предлагали браться за решение проблем слаборазвитости только с какого-то одного конца. Между этими полярными позициями размещалась целая палитра мнений, сторонники которых (на мой взгляд, вполне справедливо) склонялись к тому, что решение проблем слаборазвитости не может быть только экономическим или только демографическим. Особую позицию занимали религиозные лидеры: для них критерием истины служило соответствие тех или иных слов и дел религиозным нормам и традициям.

Из советской идеологической доктрины вытекало, что на «социалистическом пути развития» слаборазвитость можно преодолеть и не прибегая к программам планирования семьи. Одновременно велась яростная полемика с неомальтузианцами. Все это, особенно в 1950-е гг., определяло по меньшей мере прохладное отношение советских идеологов к мероприятиям по планированию семьи в развивающихся странах. На практике это выражалось в том, что СССР участвовал во всемирных международных конференциях по вопросам народонаселения, однако не входил в число основных спонсоров международной активности в сфере планирования семьи в развивающихся государствах.

Позиция западных стран в отношении планирования семьи была неоднородной, но в целом эволюционировала в сторону все более активного участия в решении демографических проблем развивающихся стран. По мнению Л. Ласон, есть основания говорить о двух различных походах к проблемам народонаселения, наиболее влиятельными представителями которых выступали, с одной стороны, Франция, а с другой – США и Великобритания.[179] Для первого подхода было характерно обращение к внутренним демографическим проблемам, основной из которых для Франции в течение длительного времени была угроза депопуляции. Вследствие этого данный подход фокусировал внимание главным образом на положительных сторонах роста численности населения.

Второй, «англосаксонский» подход характеризовался озабоченностью глобальными демографическими проблемами, и прежде всего угрозой «глобального кризиса перенаселения». В соответствии с этим политика, направленная на снижение рождаемости в развивающихся странах, была абсолютно необходима и имела первостепенное значение для судеб мира. Вопрос мог состоять лишь в том, как сделать такую политику эффективной и какие методы такой политики можно признать допустимыми.

На практике это означало готовность стран Запада оказать научную, информационную, финансовую и медико-технологическую поддержку деятельности по планированию семьи в развивающихся странах. В США основными спонсорами международной деятельности в сфере народонаселения первоначально выступали крупнейшие благотворительные фонды, а позднее, с середины 1960-х гг., и непосредственно правительственные организации.[180] С середины 1950-х гг. решение проблем народонаселения стало одним из основных направлений деятельности ООН.

5.2. Первые шаги: краткая история несбывшихся ожиданий

В 1952 г. Индия первой из развивающихся стран начала реализацию демографической политики, направленной на снижение рождаемости. Такая политика была частью системы государственного индикативного планирования. В первом пятилетнем плане, принятом в 1952 г., отмечалось, что в условиях ограниченности ресурсов рост населения представляет собой острую проблему. Необходимость демографической политики обосновывалась тем, что, хотя рождаемость и будет снижаться по мере повышения жизненного уровня, это потребует определенного времени, в течение которого высокая рождаемость будет сдерживать социально-экономическое развитие страны. С другой стороны, предполагалось, что планирование семьи поможет улучшить качество ее жизни и сохранить здоровье женщин.

Политика исходила из принципа добровольности и включала создание при государственных больницах центров планирования семьи, пропагандировавших метод месячного ритма и контрацептивы. Была также развернута PR-кампания с использованием средств массовой информации и даже постановок в кукольных театрах.[181]

Перепись 1961 г. показала, однако, что население Индии за десятилетие выросло с 361 млн человек в 1951 г. до 439 млн человек в 1961 г., то есть в 1,22 раза. Это означало, что рост населения по сравнению с предыдущим десятилетием значительно ускорился (за период 1941–1951 г. население увеличилось в 1,13 раза). Средний темп прироста численности населения в 1951–1961 гг. составил, таким образом, 1,98 %, что намного превышало соответствующий показатель, заложенный в план (1,25 %).

В свете этого в 1963 г. был принят расширенный вариант программы планирования семьи и поставлена цель добиться снижения числа родившихся на 1000 жителей до 25 % к 1973 г. Однако перепись 1971 г. показала, что этим планам не суждено было сбыться: население страны выросло за десятилетие в 1,24 раза, а общий коэффициент рождаемости остался практически неизменным (41,7 % в 1961 г., 41,1 % – в 1971 г.).

Отношение китайского руководства к проблемам народонаселения в рассматриваемый период несколько раз менялось. Первоначально огромное население КНР считалось положительным фактором: «много людей – хорошо решать дела». Однако в 1956 г. началась кампания за снижение рождаемости. Китайские власти не располагали в то время опытом проведения демографической политики, не было в стране и эффективных контрацептивов. Данная кампания оказала некоторое влияние только на жителей приморских городов страны.[182]

В 1958 г. отношение к проблеме народонаселения «развернулось» на 180 градусов. Кампания за снижение рождаемости была прервана «большим скачком» – политикой, исходившей из ошибочного представления о возможности компенсировать нехватку техники и технологии вовлечением в производство огромных масс людей и их энтузиазма. Политика «большого скачка» потерпела неудачу и привела к голоду, унесшему, по оценкам западных демографов, около 30 млн жизней.[183] Наблюдавшаяся до начала «большого скачка» тенденция к быстрому снижению смертности была прервана. Общий коэффициент смертности повысился с 10,8 % в 1957 г. до 12,0 % в 1958 г., 14,6 % – в 1959 г., 25,4 % – в 1960 г., и лишь к 1962 г. снизился до 10 %. На короткое время снизилась и рождаемость с 34,0 % в 1957 г. до 29,2 % в 1958 г., 24,8 % в 1959 г., 20,9 % – в 1960 г. и 18,0 % – в 1961 г. Следует отметить, что в разгар этих трагических событий приведенные статистические данные не публиковались и стали доступны лишь в 1980-е гг.

В 1962 г., после того как Китай немного оправился от «большого скачка», курс демографической политики снова изменился: началась вторая кампания по снижению рождаемости. Это в немалой степени было связано с тем, что по окончании катастрофического голода в КНР произошел компенсационный скачок рождаемости: на свет появились дети, которые при нормальном ходе событий родились бы несколькими годами раньше. В результате общий коэффициент рождаемости в вырос в 1964 г. до 43,4 %, а общий коэффициент естественного прироста населения – до 33,3 %.[184] Это были максимально высокие темпы роста населения КНР за всю ее историю (рис. 5.2). Их сохранение в будущем означало бы удвоение численности населения страны каждые 21,5 года.

В ходе начатой в 1962 г. кампании пропагандировались более поздние браки, более длительные интервалы между рождениями и малодетные семьи; власти также стремились сделать более доступными контрацептивы. Ответственные за планирование семьи в деревне (как правило, женщины) обучали крестьян методам контрацепции и приходили на помощь матерям, имеющим несколько детей, в тех случаях, когда мужья требовали от них рожать еще и еще. Однако в целом планирование семьи в то время еще рассматривалось как добровольное дело. Кроме того, к концу 1960-х гг. была создана разветвленная сеть медицинского обслуживания населения.[185]

Рис. 5.2. Естественное движение населения КНР в 1949–1969 гг.

Кампания 1962–1966 гг. привела к некоторому уменьшению рождаемости среди части городского населения, однако не привела к сколько-нибудь заметному снижению рождаемости в стране. Суммарный коэффициент рождаемости в 1966 г. составлял 6,26 (то есть более 6 рождений в среднем на одну женщину) и практически не отличался от уровня 1950-х гг. В 1966 г. кампания за снижение рождаемости была прервана начавшейся в стране маоистской «культурной революцией».

В литературе указывается множество причин тех неудач, которые постигли демографическую политику Индии и Китая на начальном этапе ее проведения. Эти причины имеют разный уровень общности и лежат в разных плоскостях. Индийское и китайское общества были преимущественно аграрными, а в таких обществах рождение большого числа детей экономически выгодно. Эти общества были традиционными, и переломить раз и навсегда заведенный уклад, определявший весь ход жизни, было крайне трудно. Значительная часть населения была неграмотной, а положение женщин в обществе – приниженным.

И в Индии, и в Китае в демографическую политику не вкладывалось достаточно средств, она не имела необходимого уровня приоритетности; в Китае, кроме того, проводилась недостаточно последовательно.

Менеджмент демографической политики был неудачным, подготовка кадров для нее недостаточной, на местах не была создана соответствующая инфраструктура, контрацептивные средства и технологии были несовершенны и т. д.

Однако какие бы причины не определяли тот факт, что демографическая политика в Индии и Китае не принесла ожидаемых результатов, в начале 1970-х гг. в обеих странах демографическая ситуация стала восприниматься как крайне опасная. Мягкие способы решения проблемы не давали результатов, и политическая логика подталкивала к более жестким шагам. На горизонте появился призрак хирургического – в прямом и переносном смыслах – решения проблемы.

5.3. Индия: «прямое наступление» на рождаемость и его провал

Результаты переписи 1971 г., показавшие, что снизить темпы роста населения не удается (рис. 5.3), произвели шокирующее впечатление на индийскую политическую элиту.[186] За период между двумя переписями население достигло 548 млн человек – на четверть больше, чем всего десятилетие назад. Ощущение того, что с демографической ситуацией необходимо «что-то делать», усиливалось.

Индия в этот момент переживала период острой политической борьбы, в ходе которой оппозиционные партии стремились отстранить от власти премьер-министра Индиру Ганди (1917–1984). Суд в Аллахабаде, родном городе премьер-министра, признал 12 июня 1975 г. недействительным ее избрание в Лок Сабху (Народную палату индийского парламента), что поставило под прямую угрозу статус И. Ганди как руководителя страны.

В Дели 25 июня прошел массовый митинг, на котором руководители оппозиции вновь призвали добиваться отставки И. Ганди, используя все возможные ненасильственные методы. 26 июня 1975 г. по ее инициативе в стране было объявлено чрезвычайное положение, введение которого обосновывалось угрозой возникновения в стране беспорядков, введена цензура, произведены массовые аресты.

Рис. 5.3. Естественное движение населения Индии в 1901–2006 гг.

Вскоре после введения чрезвычайного положения политика контроля над рождаемостью начала терять свой ненасильственный характер. В октябре 1975 г. министр здравоохранения Индии Каран Сингх заявил о том, что в силу серьезного характера проблемы высокой рождаемости пора задуматься о возможности введения в высших интересах страны некоторых элементов принуждения.[187] Вопросами контроля над рождаемостью было поручено заниматься Санджаю Ганди – младшему сыну и предполагаемому преемнику премьер-министра.[188] Несколько позже, в январе 1976 г., И. Ганди заявила: «Мы должны действовать решительно и быстро снизить уровень рождаемости. Мы не должны останавливаться перед шагами, которые можно охарактеризовать как суровые».[189] В апреле 1976 г. К. Сингх заявил: «Просто ждать, когда образование и экономическое развитие вызовут падение рождаемости, – нельзя считать практическим решением. Именно рост населения замедляет экономическое развитие и делает более трудным достижение цели… Мы должны выйти из порочного круга путем прямого наступления на эту проблему.»[190]

Немаловажным аспектом демографической политики в Индии было постоянное экспериментирование с новыми контрацептивными технологиями. К началу 1970-х гг. стало ясно, что внутриматочные спирали, на массовое применение которых возлагались большие надежды в середине 1960-х гг., не пользуются популярностью среди населения. К этому времени в Индии был накоплен определенный опыт массового проведения относительно простых в исполнении и дешевых (в особенности когда речь шла о мужчинах) операций стерилизации. На них и решено было сделать ставку.

Повсеместно создавались массовые «лагеря стерилизации», в которых все желающие за вознаграждение (официально за «компенсацию») могли немедленно сделать эту операцию. Число стерилизаций выросло с 1,3 млн в 1974–1975 гг. до 8,3 млн в 1976–1977 гг.[191] Политику индийских властей в отношении стерилизации в тот период можно назвать «добровольно-принудительной». С одной стороны, размер компенсаций, составлявших примерно одно-двухнедельный заработок неквалифицированного городского рабочего, привлекал в лагеря стерилизации огромное число нищих и полуголодных людей. Сама собой сформировалась целая инфраструктура посредников (в основном представителей тех же обездоленных слоев населения), которые за «комиссионные» приводили сагитированных ими людей в эти лагеря.

С другой стороны, наблюдались факты откровенного административного давления, а порой и прямого насилия. Судья Верховного суда Индии Кришна Ийер (Iyer) рассказывает, например, о случае, когда автобус с преподавателями, возвращавшимися с семинара, был задержан и направлен в госпиталь, где его пассажиры подверглись насильственной стерилизации, и о том, что множество деревенских женщин, опасаясь насильственной стерилизации, бежали в горы.[192] Правительство штата Андхра-Прадеш объявило о том, что государственные служащие, в семьях которых появится третий ребенок, будут лишены государственных льгот. В штате Химчал-Прадеш распространение основных продуктов питания по льготным ценам ограничивалось семьями, в которых было не более двух детей. В штате Раджастхан крестьяне, имевшие троих и более детей, дискриминировались при раздаче земли. В штате Махараштра был подготовлен законопроект, предусматривавший принудительную стерилизацию отцов семейства в случае рождения у них третьего ребенка. Данный законопроект вызвал большой общественный резонанс и не был подписан президентом Индии. Все эти мероприятия приводили к массовым демонстрациям протеста и столкновениям с полицией.[193]

В период чрезвычайного положения 1975–1977 гг. многим казалось, что «эксперимент с демократией» в Индии, огромной и во многом отсталой стране, закончился неудачей. Однако события развивались по иному пути. В 1977 г., к удивлению многих наблюдателей, И. Ганди назначила новые парламентские выборы и ослабила чрезвычайное положение с тем, чтобы создать нормальные условия для их проведения.

В ходе развернувшейся предвыборной кампании Правительственная программа контроля над рождаемостью стала одной из основных мишеней для критики со стороны оппозиции. На состоявшихся в марте 1977 г. парламентских выборах партия Индийский национальный конгресс, возглавляемая И. Ганди, потерпела тяжелое поражение и впервые за многие годы потеряла статус правящей. По мнению большинства наблюдателей, неприятие большинством населения страны насильственно-стерилизационной направленности демографической политики сыграло в этом поражении значительную, если не главную роль.

По окончании парламентских выборов Индира Ганди, к удивлению многих, заявила, что полностью принимает выбор народа, и оставила свой пост. В один из самых драматических моментов в истории независимой Индии демократическая традиция одержала верх.

Среди факторов, определивших подобный ход событий, немалую роль сыграла и позиция руководства индийской армии. Большинство высших офицеров без энтузиазма отнеслись к введению чрезвычайного положения и, скорее всего, не поддержало бы любые политические шаги, связанные с нарушением Конституции страны. Последующий ход событий подтвердил дальновидность решений, принятых И. Ганди в этот критический момент. В 1980 г., после победы на парламентских выборах, она вновь встала во главе страны.

«Прямое наступление», направленное на снижение рождаемости, таким образом, захлебнулось и стало одной из причин смены руководства страны. Новый премьер-министр страны Морарджи Десаи (1896–1995), ветеран движения за освобождение от британского колониального господства, заявил, что лично он, будучи учеником Махатмы Ганди (1869–1948), считает лучшим методом регулирования рождаемости самоконтроль.

В апреле 1977 г. программа планирования семьи была преобразована в программу повышения благосостояния семьи, а министерство здравоохранения и планирования семьи – в министерство здравоохранения и благосостояния семьи. Бюджет демографической политики был урезан вдвое, а число проведенных стерилизаций сократилось в 8,7 раза.[194]

5.4. Китай: политика одного ребенка, ее успехи и их цена

В преддверии «политики одного ребенка». Судя по динамическим рядам, которые приводятся сегодня во всех серьезных научных публикациях, с 1966 по 1977 г. в Китае произошло фантастически быстрое снижение рождаемости. Если в 1966 г. суммарный коэффициент рождаемости составлял 6,26, то в 1977 г. – всего 2,84 (рис. 5.4).

Рис. 5.4. Суммарный коэффициент рождаемости в Индии и Китае в 1950–2005 гг.

В известной мне литературе нет сколько-нибудь полных объяснений этого факта. Я. Н. Гузеватый, один из крупнейших советских специалистов в области демографических проблем развивающихся стран, «по горячим следам» пытался объяснить его, среди прочего, снижением уровня жизни и массовыми высылками в период «культурной революции».[195] Однако снижение рождаемости, особенно после 1970 г., невозможно объяснить только этими факторами. Ведь если бы причинами снижения рождаемости были лишь кризис и высылки, то по окончании «культурной революции» следовало бы ожидать мощного компенсаторного подъема показателей рождаемости, а его не произошло.

Высылки периода «культурной революции» и насильственная отправка образованной молодежи в деревню «на политическое перевоспитание» в начале 1970-х гг., как показали позднейшие исследования, привели к временному снижению и последующему (с 1978 г.) компенсаторному увеличению количества заключенных браков.[196] Однако сильного влияния на рождаемость эти события не оказали.

Рост общих коэффициентов рождаемости в 1980-е гг. (рис. 5.5) не идет ни в какое сравнение с их снижением в предыдущем десятилетии (в 1970 г. – 33,4 %, в 1979–17,8 %, в 1987–23,33 %, в 1990–21,1 %). Что касается суммарных коэффициентов рождаемости, являющихся более точным измерительным инструментом по сравнению с общими, то они превышали уровень 1979 г. лишь в 1982 г. Остается признать, что результативность радикального, третьего (по принятой среди специалистов классификации) этапа демографической политики КНР оказалась гораздо выше эффективности предыдущих.

Рис. 5.5. Естественное движение населения КНР в 1970–2005 гг.

В рассматриваемый период обязанности контроля над рождаемостью были распределены по всем уровням китайской социально-политической иерархии и возложены на ревкомы, парткомы, молодежные и женские организации, производственные бригады. Методы, применявшиеся при этом, были чрезвычайно жесткими. Кампания по снижению рождаемости рассматривалась как продолжение классовой борьбы, и те, кто не прибегал к средствам предупреждения беременности, объявлялись классово чуждым элементом. На собраниях по «революционной критике и самокритике», проводимых по месту жительства или на производстве, нарушительниц «призыва партии» призывали сделать аборт. К этому следует добавить, что Китай начал собственное производство контрацептивов и к 1972 г. добился самообеспечения в этой области.[197]

К окончанию «эры Мао Дзэдуна» в китайской истории рождаемость в КНР была, таким образом, уже значительно ниже, чем всего десятилетие назад, однако темпы роста населения все еще оставались очень высокими, составляя около 1,3 % в год. Население росло примерно на 13 млн в год и приближалось к миллиардному рубежу, который был пройден в 1981 г.

«Политика одного ребенка» и ее методы. После смерти в 1976 г. Мао Дзэдуна и падения так называемой «банды четырех» власть в стране начала постепенно переходить к сторонникам проведения рыночных преобразований под контролем Коммунистической партии Китая (КПК). Одновременно с началом рыночных реформ Китай начал проводить демографическую «политику одного ребенка».

В конце 1978 г. был принят Документ ЦК КПК № 69, провозглашавший: «Лучше всего один, максимум двое детей». Этот лозунг существенно корректировал прежнюю директиву: «Один – уже немало, двое – как раз, трое – уже много».[198] В марте 1982 г. в совместном постановлении ЦК КПК и Госсовета КНР указывалось: «Для городских жителей, за исключением особо утвержденных случаев, должна стать нормой однодетная семья. В сельской местности следует пропагандировать однодетную семью, если же некоторые семьи сталкиваются с реальными трудностями, то их требования о рождении второго ребенка должны быть рассмотрены и после утверждения включены в план деторождений. Ни при каких случаях нельзя (получить разрешение) обзаводиться третьим ребенком.[199] Эти принципы с некоторыми изменениями лежат в основе демографической политики КНР до настоящего времени.

Специфическая особенность демографической политики в КНР состоит в том, что она является главным элементом государственного планирования. В основе такого подхода лежит следующее положение: обеспечение баланса между демографическим и экономическим воспроизводством является для Китая жизненно важным делом. Отсюда вытекает необходимость, как к тому призывает известный лозунг, «ухватиться за два вида воспроизводства вместе».

Данный подход закреплен в принятой в 1982 г. Конституции КНР. согласно ст. 25 которой, государство способствует планированию семьи с тем, чтобы рост населения страны мог соответствовать планам ее социального и экономического развития. Несмотря на смешанный характер китайской экономики и рыночные преобразования, планирование рождаемости в стране является чрезвычайно жестким. В соответствии со ст. 9 закона КНР о планировании народонаселения и семьи (принят в конце 2001 г.) Государственный совет страны разрабатывает планы развития народонаселения и включает их в планы социального и экономического развития. Власти на региональном и субрегиональном уровнях на основе общегосударственного плана и с учетом местной специфики также разрабатывают планы развития народонаселения и включают их в планы социального и экономического развития своих территорий.[200] По существу, семья в подобной системе планирования оказывается чем-то вроде «социалистического предприятия» в административно-плановом народном хозяйстве. В соответствии ст. 49 Конституции КНР осуществление мер по планированию семьи является обязанностью семей. Таким образом, китайское понимание термина «планирование семьи» заметно отличается от западного или современного российского.

История «политики одного ребенка» насчитывает уже четверть века. На протяжении этих лет перечень условий, при котором разрешалось иметь второго ребенка, не был постоянным и менялся в зависимости от ситуации и региональной специфики. Применялись положительные стимулы для семей, решивших иметь одного ребенка. Так, в соответствии с правилами, принятыми в 1980 г. в провинции Гуандун, семьи, давшие письменное обязательство ограничиться одним ребенком, получали ряд льгот: право на бесплатное содержание ребенка в детском дошкольном учреждении и бесплатное обучение в школе до 14 лет либо (вместо этого) денежное вознаграждение, обеспечение топливом и продовольствием по той же норме, что и двухдетные семьи, и т. д.[201]

В соответствии со ст. 18 Закона о населении и планировании рождаемости, принятом в 2001 г., государство выступает за позднее вступление в брак и деторождение и поддерживает политику единственного ребенка. Ходатайства о разрешении на рождение второго ребенка должны рассматриваться на основе соответствующих правил и установлений. Данная статья дает право собраниям народных представителей и их постоянным комитетам в провинциях, автономных регионах и муниципалитетах принимать законодательные установления по данным вопросам. Поэтому на местах принято большое количество законодательных актов, направленных на планирование рождаемости с учетом местной специфики. Статья 41 того же закона предусматривает, что нарушители ст. 18 должны выплатить компенсационный взнос. Статья 42, кроме того, предусматривает возможность дополнительного административного или дисциплинарного наказания нарушителей по месту их работы.[202]

Заместитель министра государственной комиссии по планированию семьи Чжао Бингли (Zhao Bingli) в интервью, данном для читателей веб-сайта China.org.cn, прокомментировал этот закон следующим образом: «Политика планирования семьи не является «политикой одного ребенка» в том понимании, какое вкладывают в этот термин некоторые люди. Правительство выступает за то, чтобы каждая пара имела одного ребенка в соответствии с политикой планирования семьи. Тем не менее, любая пара, действительно испытывающая трудности, в особенности семьи в сельских районах, в которых первой родилась девочка, могут в установленном порядке обратиться с ходатайством о разрешении рождения второго ребенка. Если оба супруга в городских районах родились в однодетных семьях, им также дается право на второго ребенка».[203]

Помимо государственного закона, рождаемость в КНР юридически регулируется на основе весьма детально разработанных правил, принятых законодательными органами провинций. Так, в провинции Хэнань, самой многонаселенной в КНР (92,6 млн человек, по данным переписи 2000 г.), этими правилами рождения третьего ребенка запрещены, а второго – разрешены только в следующих случаях:

• если первый ребенок признан инвалидом, причем инвалидность не является следствием генетических отклонений;

• если пара, признанная бесплодной и усыновившая ребенка, после усыновления оказалась способной к деторождению;

• если супруги являются китайцами из заморских стран или соотечественниками из Гонконга, Макао или Тайваня и имеют одного ребенка;

• если один из супругов является ветераном Вооруженных сил, получившим инвалидность второй степени или выше;

• если супружеская пара имеет одного ребенка-девочку и один из супругов работает на шахте в течение 5 лет и продолжает там работать в настоящее время;

• если супруги состоят во втором браке и один из супругов имеет ребенка в первом браке, а другой – нет.[204]

Китайские власти сообщают о том, что национальные меньшинства обычно имеют двоих или троих детей, а для малочисленных народов ограничения на число детей не устанавливаются.[205] На протяжении десятилетия, прошедшего между переписями 1990 и 2000 гг., численность национальных меньшинств росла быстрее, чем китайцев (хань). Темпы роста численности меньшинств составили 16,7 %, при этом их общая численность достигла 106,43 млн человек (8,41 % населения страны). Численность китайцев (хань), составляющих 91,59 % населения страны, выросла по сравнению с 1990 г. на 116,92 млн человек, или на 11,22 %. В Тибете, где в 1998 г. 69,4 % женщин в возрасте 15 лет и старше оставались неграмотными и полуграмотными (при среднем значении этого показателя по КНР 22,6 %), общий коэффициент рождаемости был самым высоким в КНР – 23,7 % при среднем по КНР 16 %.

Одним из направлений «политики одного ребенка», проводимой в КНР, является стремление властей повысить возраст вступления в брак. Минимальный возраст вступления в брак, установленный законодательством КНР, составляет 22 года для мужчин и 20 лет для женщин. Закон о браке содержит положение о том, что государство поощряет поздние браки.

В соответствии с принятым в 1994 г. законом об охране здоровья матери и ребенка молодые люди, вступающие в брак, обязаны предъявить документы о прохождении специального медицинского обследования. Его целью является выявление у молодоженов генетических, инфекционных или психических болезней, которые могут оказать неблагоприятное влияние на брак и деторождение. Согласно ст. 10 данного закона при наличии генетических заболеваний брак должен быть отложен и может быть заключен только в случае, если в результате контрацептивных мер долговременного характера или оперативного вмешательства рождение ребенка становится невозможным.[206] Трудно не заметить определенное сходство этого закона с «евгеническими» законодательными установлениями скандинавских стран, применявшимися до шестидесятых годов прошлого столетия (подробнее см. в главе 1 данной книги).

Результаты «политики одного ребенка». За четверть века, пока проводилась «политика одного ребенка», суммарный коэффициент рождаемости в КНР снизился с 2,75 в 1979 г. до 1,7. Это означает, что поколение детей, которые рождаются в настоящее время в Китае, уже не замещает по численности поколения своих родителей (порог замещения находится в пределах отметки 2,1). Тем не менее, население Китая, хотя и затухающими темпами, продолжает расти. Сейчас оно ежегодно увеличивается примерно на 6 млн человек, то есть с темпом прироста около 0,6 % в год (в 1978 г. – 1,2 %).

Продолжающийся по инерции рост населения Китая вызван тем, что величина естественного прироста населения в каждом календарном году непосредственно определяется не замещением родительского поколения поколением детей, а замещением умерших родившимися. Иными словами, поскольку население Китая долго росло в геометрической прогрессии, поколение родителей в нем пока гораздо более многочисленное, чем поколение бабушек и дедушек. В населении Китая доля лиц в возрасте от 20 до 39 лет составляла в 2000 г. 34,8 % от общей численности (для сравнения: в России, по данным переписи 2002 г., – 29,0 %). Будучи относительно молодым, население Китая еще несколько десятилетий будет продуцировать больше рождений, чем смертей, даже в условиях суженного воспроизводства поколений. По прогнозным оценкам (неизбежно достаточно условным) Бюро переписей США, население Китая никогда не достигнет полуторамиллиардного рубежа – пик его численности будет пройден в 2032 г. на отметке в 1462 млн человек. В совместном решении ЦК КПК и Госсовета КНР, датированном 2 марта 2000 г., называется другая высота этого пика – 1,6 млрд человек.[207]

Закономерно возникает вопрос о том, в какой степени снижение рождаемости в Китае обусловлено проводимой в стране демографической политикой, а в какой мере оно является результатом социально-экономического развития страны. На мой взгляд, большую роль играли оба фактора (и их синергетический эффект), чему имеются достаточно убедительные, хотя и «косвенные» статистические свидетельства.

В последние десятилетия ХХ в. рождаемость интенсивно снижалась в большинстве стран Восточной и Юго-Восточной Азии (табл. 5.1). Поскольку демографическая политика, направленная на снижение рождаемости, проводилась (за редкими исключениями) во всех этих странах, то отделить общее влияние социально-экономического развития от эффекта демографической политики путем простого сравнения динамики рождаемости крайне сложно.

Более продуктивным представляется другой подход, основанный на том, что между уровнем экономического развития страны, характеризуемым, в частности, ВВП в паритетах покупательной способности валют (далее – ППС), и уровнем рождаемости существует достаточно тесная обратная корреляция. Это хорошо видно на графике, построенном по данным для 164 стран мира (рис. 5.6).

На графике также можно заметить, что Китай выпадает из общей закономерности. В странах с примерно таким же, как в Китае, уровнем ВВП (в ППС) в большинстве случаев наблюдается более высокий уровень рождаемости, а страны с примерно таким же, как в Китае, уровнем рождаемости имеют, как правило, больший среднедушевой ВВП (в ППС). Это означает, что рождаемость в Китае оказывается значительно ниже, чем можно было бы ожидать исходя из достигнутого им уровня экономического развития. Причиной, по которой Китаю удалось добиться большего снижения рождаемости, чем это «позволял» уровень экономического развития, скорее всего, оказалась именно проводимая им демографическая политика.

Таблица 5.1. Суммарный коэффициент рождаемости и ВВП (в ППС) в странах Восточной и Юго-Восточной Азии и Южной Азии в 1965–2006 гг.

* Вьетнам – в среднем за 1969–1979 гг., Индонезия – 1964 г.; «…» – данные отсутствуют.

Рис. 5.6. Суммарный коэффициент рождаемости и ВВП (ППС) в Китае, Индии и других странах мира. Примечание: приведено значение R^2 после исключения аномальных значений

С помощью регрессионного анализа тот же результат можно получить в количественной форме. После исключения «особых случаев»[208] приемлемую аппроксимацию (R^2 = 0,645) дает логарифмическое уравнение. Расчет на его основе по данным для 155 стран мира приводит к выводу, что если бы показатели Китая соответствовали среднемировым закономерностям, то суммарный коэффициент рождаемости в этой стране должен был бы составлять 3,4, а не 1,7, как это наблюдается в действительности.

К тому же выводу приводит и аналогичный расчет, в основу которого положены данные только по 75 развивающимся странам. В этом случае удовлетворительный результат дает аппроксимация степенным трендом (R^2 = 0,649), а «теоретическое» значение суммарного коэффициента рождаемости для Китая (3,4) остается неизменным.

Наконец, если ограничить подобный расчет странами Восточной и Юго-Восточной Азии, указанными в табл. 5.1 (кроме Северной Кореи, для которой нет необходимых данных), то при аппроксимации экспоненциальным трендом (R^2 = 0,648) приходим к «теоретическому» значению суммарного коэффициента рождаемости 3,0. Это также свидетельствует о «нетипичности» фактического значения суммарного коэффициента рождаемости для Китая (1,7), скорее всего, связанной с его демографической политикой.

В то же время анализ географии снижения рождаемости свидетельствует о сильном влиянии социально-экономических факторов. При этом характер закономерностей был тем же, что и в других странах: рождаемость снижалась в первую очередь в городах и там, где уровень жизни и образования населения был выше. Рождаемость прежде всего снизилась в крупнейших городах – Пекине, Тяньцзине и Шанхае, опустившись ниже отметки простого замещения поколений еще в конце 1960-х – начале 1970-х гг. Иная ситуация наблюдается в Западном Китае – неблагоприятной в природно-климатическом отношении (преимущественно горной или пустынной) и экономически отсталой части страны, занимающей свыше 2/3 ее территории. Например, в провинции Гуйчжоу, где среднедушевой валовой продукт составляет менее половины от среднекитайского уровня, рождаемость по-прежнему превышает отметку простого замещения поколений.[209] Статистические данные свидетельствуют о наличии тесной обратной связи между среднедушевым региональным ВВП и общим коэффициентом рождаемости: в 1998 г. линейный коэффициент корреляции, рассчитанный по 31 провинции и автономному округу КНР, составлял –0,73.

Политическое руководство КНР считает, что проводимая в стране демографическая политика в целом дала положительные результаты. В упомянутом решении ЦК КПК и Госсовета КНР говорится: «За полвека, прошедшие после основания нового Китая, и в особенности после вступления Китая на путь реформ и открытости благодаря усилиям партии и всего китайского народа был достигнут выдающийся прогресс в работе по планированию населения и семьи».[210] В то же время в этом документе речь идет о том, что поддержание стабильно низкого уровня рождаемости по-прежнему является чрезвычайно важной и трудной задачей, что производительность труда находится на отсталом уровне, система социального обеспечения – в зачаточном состоянии, а традиционные взгляды на рождаемость весьма устойчивы.

Побочный эффект «политики одного ребенка» – сдвиг в соотношении полов. Негативным побочным эффектом «политики одного ребенка» стал беспрецедентный сдвиг в соотношении полов среди новорожденных в пользу мальчиков. Число новорожденных мальчиков превышает число новорожденных девочек во всех странах. В среднем на 100 родившихся младенцев женского пола родится от 103 до 107 будущих мужчин и крайне редко – более 108. В Китае, по данным переписи 2000 г., этот показатель оказался невероятно высоким – 116,86.[211] Сравнение итогов трех последних переписей населения КНР (табл. 5.2) и результаты обследования 2003 г., зафиксировавшего то же соотношение (1,20), свидетельствует, что данная проблема приобретает все большие масштабы. В провинциях Гуандун и Хайнань данное соотношение оказалось еще выше, составив, соответственно, 1,35 и 1,38.[212]

Таблица 5.2. Соотношение полов при рождениях различной очередности в КНР в 1982–2000 гг.

Источники: Riley N. Op. Cit. P. 18; Imbalance gender ratio a worry of China // http://english.people.com.cn/200406/30/eng20040630_148069.html.

Предпочтение, отдаваемое сыновьям, является одной из характерных черт китайской семьи. Традиционно дочь уходит в семью мужа, который отвечает за обеспечение престарелых родителей. В сельской местности, где пенсии получают немногие, родители единственной дочери, ушедшей в семью мужа, рискуют остаться в старости без всякой помощи. В условиях политики одного ребенка это приводит к тому, что родители, получившие разрешение на второго ребенка (или рискнувшие родить его без разрешения), хотят, чтобы этим ребенком непременно был мальчик.

Как показывают данные табл. 5.2, соотношение полов носит нормальный или близкий к нормальному характер для первых рождений, резко отклоняется от нормы для вторых рождений и в еще большей степени – для третьих и четвертых рождений. Это объясняется, по-видимому, селективным характером абортов, которые чаще делаются в случае, когда по результатам дородового обследования плода на свет должна появиться девочка.

Китайские власти пытаются справиться с проблемой административными методами. Ведомственные приказы о запрете определения пола плода методом сканирования издавались в 1986, 1989 и 1993 гг.[213] Статья 32 закона об охране здоровья матери и ребенка (принят 27 октября 1994 г.) категорически запрещает определение пола ребенка с помощью технических средств, за исключением тех случаев, когда это необходимо по медицинским показаниям, однако, как видно из приведенных данных, этот запрет не дал эффекта. Тем не менее, судя по данным статистики, «подпольное» сканирование пола будущего ребенка приобретает в КНР все большие масштабы.

К числу возможных причин сдвига в соотношении полов можно отнести большее внимание к здоровью мальчиков, преступное небрежение новорожденными женского пола или прямое детоубийство. Об обычае топить новорожденных девочек говорится еще в китайских исторических хрониках; некоторые авторы полагают, что он не был полностью изжит даже в первой половине ХХ столетия.[214] Косвенно о прискорбной живучести этого варварского обычая свидетельствует и текст закона КНР о браке (принят 10 сентября 1980 г.), в ст. 15 которого говорится: «Запрещено убийство новорожденных посредством утопления или совершения иных действий, наносящих младенцам тяжкие повреждения».

Следует отметить, что некоторые специалисты считают действительное соотношение между численностью новорожденных мальчиков и девочек не столь далеким от нормального, как это показывают статистические данные. По их мнению, новорожденных девочек просто прячут от статистического учета с тем, чтобы получить возможность родить еще одного ребенка – мальчика. Другие ученые не принимают это возражение, полагая, что недоучтенные новорожденные девочки все равно должны были бы «обнаружиться» в ходе последующих переписей, а этого не происходит.[215]

По прогнозным оценкам Бюро переписей США, в 2025 г. на 100 китайских женщин в возрасте 20–29 лет будет приходиться 124 мужчины в возрасте 25–34 года. В Китае, для которого и по настоящее время характерно почти всеобщее вступление в брак, такая ситуация воспринимается весьма болезненно. Появились сообщения о похищении женщин в рабское замужество.[216] По заявлению заместителя председателя комиссии по народонаселению и планированию семьи Чжао Байчже (Zhao Baige), китайские власти намерены добиться к 2010 г. нормализации соотношения полов среди новорожденных.[217]

Вопрос о принудительных методах «политики одного ребенка»: Китай, ЮНФПА и США. Новый внешнеполитический курс, принятый КНР после завершения маоистского периода в истории Китая, предполагает активное сотрудничество с международными организациями и, в частности, с фондом ООН в области народонаселения (ЮНФПА).[218] На протяжении двух последних десятилетий «политика одного ребенка», проводимая КНР, создает немалые проблемы в отношениях Китая и ЮНФПА с США.

Вопрос имеет более чем двадцатилетнюю историю. В 1984 г. США, возглавляемые в то время президентом Рональдом Рейганом (1911–2004), объявили на Всемирной конференции по проблемам народонаселения в Мехико, что больше не будут ассигновать государственные средства иностранным организациям, причастным к проведению абортов. Эта позиция, заявленная США в мексиканской столице, получила в дальнейшем наименование «политики Мехико». В 1985 г. «политика Мехико» была подтверждена американскими законодателями – вступила в силу так называемая поправка Кемпа—Кастена. В соответствии с ней запрещались ассигнования государственных средств организациям и программам, которые президент США квалифицирует как поддерживающие проведение принудительных абортов и стерилизаций или участвующие в управлении ими. В результате США прекратили финансовую поддержку ЮНФПА.

«Политика Мехико» наиболее жестко проводится республиканскими администрациями США, тогда как демократы придерживаются иной позиции. Администрация президента Б. Клинтона вскоре после победы демократов на президентских выборах в 1992 г. отказалась от проведения «политики Мехико». Это обосновывалось, в частности, тем, что такая политика лишает США возможности оказывать помощь иностранным организациям, которые легальными средствами способствуют процессу демократизации иностранных государств. При этом демократам приходилось постоянно сталкиваться с противодействием в Конгрессе США, приводившим к временному или частичному блокированию средств, ассигнуемых ЮНФПА.

Вскоре после победы на президентских выборах в 2000 г. республиканский президент США Дж. Буш-младший заявил о возобновлении «политики Мехико». Соединенные Штаты отменили свой запланированный взнос в размере $34 млн в Фонд народонаселения ООН (ЮНФПА), направив эти деньги на двусторонние демографические программы, осуществляемые Агентством США по международному развитию. Объявляя 22 июля 2002 г. о принятом решении, официальный представитель Государственного департамента Р. Баучер заявил, что необходимость этой меры вызвана тем, что, как выяснилось, часть средств ЮНФПА поступает в китайские учреждения, осуществляющие программы принудительного планирования семьи.[219]

В США это решение стало предметом острых внутриполитических баталий. Вопрос обычно дебатируется в контексте двух более общих проблем: каким образом США следует демократизировать недостаточно демократические, с их точки зрения, страны и каким должно быть репродуктивное законодательство в самих США. Если сторонники pro-life поддерживают политику республиканцев, то приверженцы pro choice, резко критикуя указ Дж. Буша о запрете абортов на поздних сроках беременности (см. главу 4), выступают и против действий республиканской администрации в отношении ЮНФПА. В январе 2004 г. американский конгресс все-таки рекомендовал Дж. Бушу ассигновать ЮНФПА пресловутые $34 млн, однако в июле 2004 г. его администрация отказалась следовать этой рекомендации.

Кандидат в президенты США от демократической партии Джон Керри в заявлении, сделанном во Всемирный день народонаселения, назвал политику республиканской администрации в этом вопросе недальновидной и заявил о своем намерении пересмотреть ее в случае своей победы на выборах.[220] Как и во многих других случаях, эта позиция Дж. Керри ближе к позиции стран Европейского Союза, чем позиция республиканской администрации. Страны ЕС продолжают активно поддерживать ЮНФПА. Так, летом 2004 г. правительство Великобритании приняло решение увеличить свой взнос в ЮНФПА с $30,2 до $36,2 млн.[221]

Позиция ЮНФПА в рассматриваемом вопросе сводится в основном к трем пунктам: фонд не поддерживает и никогда не поддерживал принудительные аборты и стерилизацию в КНР и в любой другой стране мира; фонд продолжает сотрудничество с КНР; фонд выражает сожаление по поводу позиции, занятой США. По оценкам ЮНФПА, упомянутый взнос США позволил бы предотвратить 2 млн нежелательных беременностей, 800 тыс. абортов, 4700 смертей матерей во время родов и 77 000 смертей в младенческом и детском возрасте.[222]

Китайские власти, в свою очередь, заявляют о том, что нарушения и «нецивилизованные» действия отдельных неквалифицированных работников семейного планирования на ранних этапах политики контроля над рождаемостью кое-где действительно имели место. Они, однако, подчеркивают, что 20-летняя совместная деятельность Китая и ЮНФПА принесла «замечательные успехи», пользу от которых получили «бедные люди, особенно бедные женщины в сельских районах Китая. Репродуктивное здоровье женщин было улучшено, …а интересы брачных пар в фертильном возрасте стали лучше защищаться».[223] При этом общая концепция планирования рождаемости остается неизменной. «Китайское правительство не жалеет усилий по защите прав человека. Тем не менее прошлое и настоящее показывает, что предпосылками обеспечения прав отдельных людей являются наличие средств к существованию и развитие… Одним из основных и долговременных направлений политики Китая является планирование семьи, которое отражает фундаментальные долговременные интересы народа и социально-экономического развития страны. В конечном счете улучшение материального благосостояния, достигаемое с помощью контроля над рождаемостью, не противоречит правам человека».[224]

Перспективы. Многие задаются вопросом о том, как долго продлится политика одного ребенка, однако китайские власти пока не спешат объявлять о ее прекращении. Их опасения можно понять: нет никакой гарантии, что ослабление административного давления, особенно в сельской местности, не приведет к новому «бэби-буму». Китайские демографы сегодня обладают высокой квалификацией, а демографическая история знает немало компенсационных скачков рождаемости. Используя широко принятые в современном Китае аналогии между экономическим и демографическим планированием, сегодняшнюю ситуацию можно уподобить извечной проблеме налоговой политики: трудно предугадать заранее, захотят ли предприниматели и население «правильно» отреагировать на снижение налоговых ставок.

Судя по опросам, желаемое число детей в КНР ненамного превышает фактическое. По данным выборочного обследования 2001 г., фактический суммарный коэффициент рождаемости в городах, где, судя по данным переписи 2000 г., проживает 36,1 % населения страны, составлял 1,21, тогда как на селе, где проживает 63,9 % жителей Китая, – 1,98.[225] Опросы состоящих в браке сельских жителей, проведенные в различных провинциях Китая в 1990-е гг., зафиксировали, что желаемое число детей находится в интервале 2,05–2,35. Однако в соседствующей с Шанхаем приморской провинции Чжэцзян, где ВВП в расчете на 1 жителя почти вдвое выше, чем по стране в целом, в 1998 г. был зафиксировано более низкое значение того же показателя – 1,7. Для городских жителей значения рассматриваемого показателя варьировались в интервале 1,5–1,7, но в Пекине были несравнимо ниже – 1,25.[226]

При желании «первой ласточкой» грядущих перемен можно считать сообщения из Шанхая, крупнейшего мегаполиса Китая, где среднедушевой ВВП в четыре с лишним раза превышает средний по стране. Общий коэффициент рождаемости снизился здесь до 5,2 %, (ниже, чем в Петербурге), а естественный прирост населения сменился убылью (1,8 на 1000 жителей). Десять процентов женщин в Шанхае, судя по данным опроса, заявляют о том, что вообще не собираются иметь детей. В связи с этим народное собрание обсуждает вопрос о возможности некоторых послаблений: разрешения супругам, вступающим во второй брак, обзавестись ребенком даже в том случае, если каждый из них уже имеет одного ребенка от первого брака.[227]

В целом, однако, в Китае по-прежнему озабочены не дефицитом трудовых ресурсов, а избыточной занятостью. Расчеты китайских экономистов показывают, что в связи со значительным ростом ВВП в абсолютном выражении темпы его увеличения будут постепенно снижаться, а значит, не так быстро будет расти и число новых рабочих мест. Сельское хозяйство КНР, где занято 50 % населения, но создается только 15,2 % ВВП[228] страны, остается огромным резервуаром рабочей силы. В стране действуют административные ограничения на миграцию из села в город, однако миллионы сельских жителей в обход них все равно направляются в города.

Быстрое снижение рождаемости неизбежно повлечет за собой «старение» населения Китая. С данной проблемой уже столкнулись развитые страны мира, однако в Китае она будет иметь свою специфику. Значительная часть населения страны не обеспечена пенсиями, а традиционная система, при которой обеспечение стариков-родителей ложится на сына, в значительной степени разрушена «политикой одного ребенка». Вдобавок диспропорции в составе населения по полу вскоре вызовут рост численности одиноких людей. Китайские демографы предупреждают, что постепенно эти проблемы будут становиться все более острыми.

5.5. Индия: снова в поисках сбалансированного подхода

«Широкий» и «узкий» подходы к демографической политике, их друзья и враги. Демографическая политика Индии в последние четверть века представляет собой поиск оптимального пути между двумя полюсами, которые условно можно обозначить как «узкий» («чисто демографический») и «широкий» («социально-демографический») подходы. Для первого характерны постановка количественных целей в области снижения рождаемости, поощрение «передовиков» и административное давление на тех, кто не может или не хочет двигаться в заданном фарватере. Этот подход можно также с полным основанием можно назвать «жестким».

Для второго подхода характерны растворение собственно демографических целей в широком круге социальных и экологических задач; задание целевых ориентиров преимущественно в качественной форме; безусловный приоритет права индивида на сознательный информированный выбор репродуктивного поведения; принципиальный отказ от административного давления. Такой подход ставит во главу угла социальное развитие и улучшение качества здравоохранительных услуг, в том числе в сфере контрацепции и репродуктивной медицины. Он основан на предположении, что социальное развитие в сочетании с обеспечением населения необходимой контрацепцией и медицинскими услугами сами по себе достаточны для снижения рождаемости. Этот подход можно назвать «мягким», его активными сторонниками являются, в частности, индийские женские и правозащитные организации.

Поражение партии Индийский национальный конгресс ИНК на парламентских выборах 1977 г. было, безусловно, и поражением сторонников «жесткого подхода». В 1980 г. ИНК, возглавляемый И. Ганди, вернулся к власти, но теперь о возврате к «жесткому подходу» не было и речи. Демографическая политика правительства, скорее, продолжила курс, принятый коалицией Джаната парти в период ее недолгого пребывания у власти. Хотя перепись 1981 г. показала, что темпы роста численности населения (в 1,25 раза по сравнению с 1971 г.) остались прежними, реакция политической системы стала другой. Несмотря на то что интеллектуальная и планово-административная элита вновь била тревогу, правительство теперь действовало с большой оглядкой, и даже средства массовой информации умерили свой пыл.[229]

На первый план стала выдвигаться концепция целостного подхода к экологическим, социальным и демографическим проблемам. При этом отношение к количественным целевым показателям стало более осторожным. Такой подход был во многом реакцией на негативный опыт 1970-х гг., когда ради выполнения показателей, установленных центральным правительством, региональные и местные органы власти прибегали к откровенному насилию.

Усилению позиций «широкого» подхода во многом способствовали и итоги Всемирной конференции по народонаселению и развитию, прошедшей в Каире в 1994 г. Само название конференции, включавшей, в отличие от двух предыдущих, слово «развитие», как и одобренная на конференции Программа действий, явно свидетельствовали о предпочтении такого подхода.

Это, однако, отнюдь не означало, что «узкий» подход был окончательно отправлен в лавку политических древностей. При всей гуманитарной привлекательности «широкого» похода у него есть и объективно слабые места. Отсутствие четких количественных ориентиров затрудняет контроль эффективности расходования денежных средств, осложняет оценку работы исполнителей. Кроме того, в любой стране всегда достаточно сторонников «простых» решений, считающих, что гордиевы узлы социальных проблем следует не распутывать, а разрубать.

Косвенно о борьбе различных тенденций в индийской демографической политике свидетельствует сама длительность разработки, обсуждения и принятия новой национальной политики в области населения, занявшая почти 10 лет. Такая политика была принята в 2000 г. и направлена на достижение следующих 12 целей:[230]

1. Направить усилия на удовлетворение потребностей в базовых услугах в области репродуктивного здоровья и здоровья детей, их материальное и инфраструктурное обеспечение.

2. Сделать обязательным школьное обучение детей до 14 лет, уменьшить отсев из начальной и средней школы до 20 % или ниже как для мальчиков, так и для девочек.

3. Сократить коэффициент младенческой смертности до уровня менее 30 %.

4. Снизить материнскую смертность до уровня менее 100 человек на 100 тыс. живорожденных.

5. Обеспечить всеобщую иммунизацию детей от всех болезней, которые могут быть предотвращены с помощью вакцин.

6. Способствовать вступлению девушек в брак не ранее 18 лет, предпочтительно не ранее 20 лет.

7. Обеспечить, чтобы 80 % родов происходили в предназначенных для этого учреждениях и все роды принимались специально обученными людьми.

8. Обеспечить всеобщую доступность информации, консультирования и услуг в области регулирования рождаемости и контрацепции, предоставив при этом широкие возможности для их выбора.

9. Достичь стопроцентной регистрации рождений, смертей, браков и беременностей. Препятствовать распространению СПИДа и обеспечить координацию медицины болезней репродуктивного тракта, болезней, передающихся половым путем, и СПИД.

10. Предотвращать и контролировать распространение инфекционных болезней. Интегрировать индийские системы медицины в сферу репродуктивной медицины и детского здравоохранения.

11. Активно способствовать распространению представлений о малодетной семье как о социальной норме с тем, чтобы добиться снижения суммарного коэффициента рождаемости до уровня, соответствующего простому замещению поколений.

12. Осуществлять координацию с другими социальными программами с тем, чтобы сфокусировать на нуждах людей социальные программы в сфере семьи.

Как видно из перечня целей, рассматриваемый документ явно реализует «широкий» подход. Лишь три из двенадцати целей (шестая, восьмая и одиннадцатая) подчинены задаче снижения рождаемости, причем во всех трех случаях задачи сформулированы с явным акцентом на добровольный информированный выбор. Политика народонаселения Индии в ее официальной версии 2000 г. представляет собой скорее семейную, чем собственно демографическую, политику, напоминая этим (разумеется, со всеми необходимыми оговорками) семейную политику развитых европейских стран.

При всей важности принятого документа, принятого в Дели, не стоит упускать из виду и иных тенденций в демографической политики Индии. По мере того как провал «прямого наступления» на рождаемость в период чрезвычайного положения 1975–1977 гг. стал постепенно стираться из памяти, «жесткий подход» также начал привлекать к себе значительное число сторонников. Его популярность, например, велика среди многих представителей «среднего класса», а также высших и средних каст, опасающихся, что быстрый рост численности низших слоев электората приведет к перераспределению политической власти в стране. Элементы «жесткого подхода» наиболее сильно выражены в штатах северной и центральной Индии.

«Политика в области народонаселения штата Раджастхан», опубликованная в 1999 г., предусматривает, в частности, широкий круг мер, направленных на повышение роли женщин в обществе и в системе местного самоуправления (например, резервирование для них 30 % мест в выборных органах местной власти), а также расширение возможностей для получения женщинами образования. В то же время лица, имеющие более двух детей, лишаются права быть избранными на выборные должности в местные органы власти и замещать должности государственных служащих штата.[231] Аналогичный запрет принят и в штате Мадхья-Прадеш.[232] По некоторым данным, свыше половины людей, лишившихся в результате подобных запретов своих должностей, неграмотны либо имеют начальное образование; 75 % принадлежат к так называемым «регистрируемым кастам», в прошлом занимавшим низшие ступени в кастовой иерархии.[233]

Предпринятая в 2003 г. попытка оспорить один из таких запретов в Верховном суде Индии не принесла успеха. Это, в свою очередь, породило новую волну протестов со стороны женских и правозащитных организаций, по мнению которых действия властей целого ряда штатов противоречат духу решений Каирской конференции и политике в области народонаселения, принятой центральным правительством страны.[234]

Этнорегиональные и конфессиональные аспекты демографического развития. Для Индии характерны значительные региональные различия в уровне рождаемости (табл. 5.3). Они определяются как уровнем социально-экономического развития различных частей страны, так и культурными традициями, уходящими в глубь веков.

Рождаемость наиболее велика в ряде штатов северной и центральной Индии. Самой высокой рождаемостью отличаются четыре штата: Уттар-Прадеш – самый многонаселенный штат Индии, Бихар, Мадхья-Прадеш и Раджастхан. На территории этих четырех штатов проживает (по данным переписи 2001 г.) 35,6 % общей численности населения страны. В 1999–2001 гг. суммарный коэффициент рождаемости варьировался здесь в интервале от 4,0 (в штате Мадхья-Прадеш) до 4,7 в Уттар-Прадеш при среднем значении по стране 3,2. Противоположная ситуация сложилась в столичной союзной территории Дели и двух южноиндийских штатах – Керала и Тамилнаду (здесь в общей сложности проживает 10,5 % населения страны), где значения суммарного коэффициента рождаемости уже опустились ниже уровня простого замещения поколений, составляя, соответственно, 2,1, 1,8 и 2,0.[235]

Таблица 5.3. Некоторые показатели социального и демографического развития крупных штатов Индии

Примечание. Штаты упорядочены по уровню рождаемости в 1999–2001 гг.

Источники: Census of India 2001. Population projections for India and states, pp. xvii. P. 13 // http://censusindia.net/Projection_Report.pdf; http://hdrc.undp.org.in/hds/HDFct/India/TrendsHDISelctdStates.htm; http://www.censusindia.net.

Статистический анализ свидетельствует, что между уровнем социального и экономического развития индийских регионов и их демографическими показателями существует тесная связь. Среднедушевой ВВП в таких многонаселенных штатах, как Бихар, Мадхья-Прадеш и Уттар-Прадеш, в 1,5–2 раза ниже, чем по стране в целом, что отрицательно сказывается на состоянии здравоохранения и образования, а отсюда – на показателях рождаемости и смертности. Коэффициент корреляции между суммарным коэффициентом рождаемости и индексом человеческого развития, рассчитанный по 15 крупным штатам Индии, составляет 0,768. В тех регионах, где выше уровень грамотности населения (в особенности, женщин), более низкие значения принимают и суммарный коэффициент рождаемости (рис. 5.7), и коэффициент младенческой смертности (табл. 5.4).

С социальными и экономическими факторами тесно переплетаются семейные традиции, имеющие существенные различия на севере и юге страны. Истоки сегодняшних региональных различий в уровне рождаемости лежат в древних пластах индийской истории. Географическое положение Индии таково, что в древние и средние века завоеватели, вторгаясь в нее, переправлялись через Инд, овладевали северной частью страны и лишь потом, насколько хватало сил, продвигались к югу полуострова. В результате южная часть Индии заметно отличается от северной по этнической, языковой и конфессиональной структуре, традициям и обычаям. До поры до времени эти различия не оказывали никакого воздействия на рождаемость, но в последние десятилетия неожиданно оказались актуальными в демографическом плане.

Рис. 5.7. Суммарный коэффициент рождаемости и уровень грамотности в 30 штатах и союзных территориях Индии

Таблица 5.4. Коэффициенты корреляции между уровнем грамотности населения, коэффициентом суммарной рождаемости и коэффициентом младенческой смертности в 30 штатах и союзных территориях Индии

Организация семьи в штатах северной и центральной Индии является преимущественно патрилокальной: после замужества женщина уходит в семью родителей своего супруга, часто проживающего в другой деревне, и оказывается изолированной от родительской семьи. Чтобы укрепить свой социальный статус, ей нужно создать собственную «группу поддержки» – родить как можно больше сыновей.

Кроме того, именно сыновья в условиях патрилокальной семьи являются ее основным человеческим капиталом и «пенсионным фондом».

Не удивительно, что перевес численности мужского населения над женским, давно характерный для Индии, на севере и в центре страны особенно велик. По данным переписи 2001 г., в целом по стране на 1000 мужчин приходилось 933 женщины, тогда как в штате Харьяна – 861, Уттар-Прадеш – 898, Мадхъя-Прадеш и Бихар – 919.[236] Непосредственной причиной подобных диспропорций являются «двойные стандарты» в отношении здоровья мальчиков и девочек, а в последние время и методы сканирования пола плода и последующие селективные аборты.

К этому следует добавить, что на семейную жизнь многих народов северной и центральной Индии наложила существенный отпечаток система обычаев, ограничивающая повседневную жизнь женщины пределами ее домохозяйства. «Неправильное» поведение девушек и женщин негативно сказывается на социальном престиже всей семьи, а потому мужчины считают своим долгом ревностно следить за соблюдением установленных норм. Решающая роль в формировании репродуктивных планов в этом регионе принадлежит мужчинам.

На юге Индии женщины издавна обладали большей свободой и имели право наследовать имущество своих родителей. Среди народа малайяли, составляющего основное население штата Керала, на протяжении веков были сильны традиции матриархата, отсутствовал обычай вечного вдовства; около трети всех каст вели родство по материнской линии. В малаяльских княжествах даже престол раджи наследовал не его сын, а сын его сестры. До последней четверти XIX в. среди наяров (наиболее многочисленная из матрилинейных и матрилокальных каст) была распространена полиандрия, главным образом в братской форме: несколько братьев становились мужьями одной женщины. Матрилинейное наследование было распространено и среди другого южноиндийского народа – тамилов.[237]

По данным на начало 1970-х гг., систему обычаев, ограничивающих жизнь женщины преимущественно домашним кругом, в южноиндийском штате Керала соблюдали 4,3 % женщин, в Тамилнаду, крупном штате юга Индии, – 4,9 %, то есть в 10 раз меньше, чем в Уттар-Прадеш, самом населенном штате страны (соответственно, 46,4 %).[238] Среди женщин в штате Керала, по данным переписи 2001 г., грамотными были 87,7 %, тогда как в Уттар-Прадеш – только 43,5 %.

Традиционно более независимое положение женщин на юге Индии сочетается с более высоким уровнем социального развития южных штатов: Керала имеет самый высокий в Индии индекс человеческого развития (0,638 в 2001 г.), Тамилнаду стоит на третьем месте (0,531). В Керале и Тамилнаду – самая низкая среди крупных штатов Индии рождаемость, показатели которой уже в 1997 г. опустились ниже уровня простого замещения поколений. Кроме того, здесь иное, чем в Индии в целом, соотношение численностей полов: Керала является единственным крупным штатом Индии, где женщин больше, чем мужчин (на 1000 мужчин приходится 1058 женщин).

Различия между регионами Индии по уровню социально-экономического развития носят, как это часто бывает, устойчивый характер. На протяжении последних двух десятилетий положительная динамика была характерна для всех регионов, однако лидеры остались лидерами, а аутсайдеры – аутсайдерами.

Демографические проблемы Индии тесно переплетаются с политическими. Политическая система страны устроена таким образом, что представительство штата в парламенте прямо пропорционально численности жителей. Такая система, вполне отвечающая демократическим принципам, приводит, однако, к парадоксальному результату: параллельно со снижением рождаемости снижается и представительство штата в центральных органах законодательной власти. Штаты, рождаемость в которых остается высокой, напротив, получают больше возможностей влиять на распределение централизованных ресурсов между регионами. По оценкам экспертов, на 5 индийских штатов (Бихар, Уттар-Прадеш, Мадхъя-Прадеш, Раджастхан, Орисса), в которых, судя по результатам переписи 2001 г., проживало 39 % населения страны, придется 55 % прироста населения Индии в 1996–2016 гг.[239] Вполне понятно, что это не вызывает восторга у властей штатов, в которых рождаемость снижается быстрее, а население растет медленнее. Звучат, в частности, предложения заморозить представительство в парламенте на уровне, определенном итогами переписи 1971 г., однако они, строго говоря, противоречат принципу «один человек – один голос».

Значительной политико-демографической проблемой современной Индии являются различия в темпах роста индуистского большинства и мусульманского меньшинства страны.

Рождаемость среди мусульман выше, чем у индуистов, и это приводит к тому, что доля приверженцев индуизма в общей численности страны сокращается (табл. 5.5). Остроту проблеме придает не столько сама разница в темпах роста населения, не столь уж существенная для огромного индуистского большинства, сколько общая напряженность в отношениях двух общин, доходящая до кровавых столкновений с сотнями погибших (вспомним трагические события 2002 г. вокруг строительства храма в Айодхье). Играет свою роль и военно-политическое противостояние Индии и мусульманского Пакистана, трижды (в 1947, 1965 и 1971 гг.) переходившее в открытый военный конфликт.

Таблица 5.5. Распределение населения Индии по религиозной принадлежности в 1951–2001 гг. (по данным переписей населения), %

* В том числе буддисты 0,78 % и джайны 0,41 %.

Источники: Mistry M. Role of Religion in Fertility and Family Planning Among Muslims in India // Indian Journal of Secularism. 1999 / 3(2). July—Sept. Pp. 1–33; http://www.hsph.harvard.edu/Organizations/healthnet/SAsia/suchana/1299/h033.html; http://www.censusindia.net.

В сложившемся контексте любые действия в сфере демографической политики рассматриваются с точки зрения их соответствия интересам тех или иных конфессиональных групп. Необходимость жесткого подхода в штате Уттар-Прадеш, где проживает значительная часть мусульман Индии, обосновывается националистически настроенными индийскими политиками тем, что «некоторые группы населения» рассчитывают благодаря росту своей численности рано или поздно прийти к власти. Их оппоненты, причем не только мусульмане, считают, что острие подобного подхода направлено против религиозных меньшинств.[240]

Результаты демографической политики. Индийские средства массовой информации часто с грустью, а иногда и с сарказмом задают один и тот же вопрос: «Почему Индия, первой в мире начав осуществление демографической политики, добилась на этом поприще столь скромных результатов?». Цели демографической политики Индии действительно часто оставались не выполненными (табл. 5.6), а ее результаты – не столь впечатляющими, как в КНР. Но считать индийскую демографическую политику цепью сплошных неудач было бы явно неверным. Разделить влияние демографической политики и общего социально-экономического развития всегда трудно. Тем не менее, статистический анализ приводит к выводу, что демографическая политика в Индии принесла свои положительные результаты.

Рассмотрим, например, рис. 5.8. На нем хорошо видно, что Индия явно выпадает из общей закономерности: она имеет более низкий уровень рождаемости, чем можно было бы ожидать при образовательном уровне ее населения. Можно предположить, что этот эффект в значительной мере связан с демографической политикой, проводившейся в стране на протяжении почти полувека. Р. Верма, один из ведущих индийских экспертов в данной области, замечает в этой в связи, что уже снятие табу на обсуждение проблем контрацепции было в свое время значительным достижением.[241]

Таблица 5.6. Некоторые целевые показатели и результаты демографической политики Индии

Примечания: 1. Знак «…» означает, что показатель не планировался. 2. В 1980 г. индицировался коэффициентом нетто-воспроизводства населения, равным 1.

Источники: Reddy P. H. Population policy choices in India. Social change. Sept. – Dec. 1994. 24; 2006 World Population Data Sheet // http://www.prb.org.

Рис. 5.8. Суммарный коэффициент рождаемости и индекс образования в странах со средним уровнем развития

Регрессионный анализ данных о 75 развивающихся странах (аппроксимация экспоненциальной функцией; R^2 = 0,649) приводит практически к тем же выводам. Если бы рождаемость в Индии подчинялась средней по совокупности рассматриваемых стран закономерности, то при ее среднедушевом ВВП значения суммарного коэффициента рождаемости должны были бы составлять 3,8, а не 3,1, как это имеет место в действительности.

Наконец, не стоит забывать о южноиндийских штатах Керала и Тамилнаду, общая численность населения которых составляла, по данным переписи 2001 г., 94,2 млн человек. Здесь цель снижения рождаемости до уровня простого замещения поколений оказалась даже перевыполненной. Известный индийский экономист, лауреат Нобелевской премии Амартья Сен, считает эти штаты примером успеха такого подхода к демографической политике, при котором во главу угла ставится сотрудничество, а не жесткое административное давление.[242]

Почему Индия – не Китай. Закономерно возникает вопрос о том, почему, несмотря на схожие экономико-демографические проблемы, демографическое развитие Индии и КНР во второй половине ХХ в. оказалось столь различным. Представляет интерес и другой вопрос: почему те методы демографической политики, которые успешно применялись в Китае, «не проходили» в Индии.

Можно, разумеется, попытаться решить эту задачу, обратившись к статистическим данным, которые показывают, что Китаю удалось достичь больших успехов в экономическом росте, здравоохранении и образовании населения (табл. 5.7). Однако это не все объясняет. Разницей в значениях показателей социально-экономического развития не объяснить, например, причины различной реакции населения двух стран на методы административного давления при проведении демографической политики. Обратимся поэтому к особенностям политических и культурных институтов двух стран.

Лидеры Индийского национального конгресса – партии, которая привела Индию к независимости, всегда с осторожностью относились к методам «революционного насилия», предпочитая им кампании гражданского неповиновения. Победа китайских коммунистов в 1949 г., напротив, была результатом длительной и кровопролитной гражданской войны и борьбы с иностранной оккупацией.

Таблица 5.7. Некоторые показатели социально-экономического развития Китая и Индии

Источники: Human Development Report 2006; 2006 World Population Data Sheet.

Для политической системы Индии характерна реальная многопартийность. Несмотря на особую роль в индийской истории, ИНК и его политический преемник – партия ИНК(И) никогда не располагали монополией на власть, иногда проигрывая выборы на общеиндийском и еще чаще на региональном уровне. Подобное устройство политической системы страны позволило населению на выборах 1977 г. выразить свое несогласие с методами демографической политики, использовавшимися в период чрезвычайного положения 1975–1977 гг. В Китае политическая система устроена, как известно, совсем иным образом, и ведущая роль КПК закреплена в преамбуле Конституции КНР.

«Вертикаль власти» в Китае очень сильна. В Индии отношения между властями различных уровней носят иной характер. Центральное правительство может формировать одна партия (или коалиция), а правительство штата – другая. Местные политики, подыгрывая «своему» электорату, часто действуют в диссонанс с политикой центра. Представители неправительственных организаций открыто и весьма громогласно (в том числе на демонстрациях) заявляют о своем несогласии с теми или иными подходами к демографической политике и с методами ее реализации.

Причудливое сочетание местных установлений и методов, заимствованных у Запада, иногда приобретает анекдотические формы. В штате Мадхья-Прадеш руководительница одного из местных органов власти, лишенная должности за превышение «нормы детности», сумела доказать в суде, что причиной ее незапланированной беременности был дефектный кондом, полученный в государственном медицинском центре, и была восстановлена в должности. Судебный прецедент был создан, и им решили воспользоваться еще 510 сарпанчей (глав органов деревенского самоуправления), лишенных власти за то же «прегрешение».[243] Мозаичность индийской политической системы создает своеобразную систему «сдержек и противовесов». Она, с одной стороны, замедляет ход реализации демографической политики, а с другой – ограничивает ее определенным коридором, безнаказанно выйти за пределы которого не может ни одна ветвь власти.

Различны и системы взаимоотношений между властью и населением. Ни для Китая, ни для Индии не характерна западная концепция privacy, резко ограничивающая область легитимного вмешательства правительства в сферу частной жизни граждан. Однако в Индии повседневный быт регулируется системой многовековых обычаев, тесно переплетенных с религией. Определенную степень лояльности к этим обычаям в условиях политического плюрализма вынуждена проявлять любая власть.

В Китае меры государства по ограничению рождаемости не вызывают восторга в каждой отдельно взятой семье, но само право государства регулировать баланс между населением и средствами производства с помощью административных методов не подвергается населением сомнению. Здесь накоплен богатый опыт мобилизационных кампаний, и демографическая политика – одна из них. Для Индии подобные методы политической мобилизации не характерны.

И Китай, и Индия являются многонациональными странами. Однако в КНР китайцы (хань) составляют подавляющее большинство (91,6 %, по переписи 2000 г.) населения. Религия не играет значительной роли в политической и повседневной жизни.

Этническая, языковая и религиозная структура населения Индии, напротив, является одной из самых сложных в мире. В стране наряду с хинди, признанным государственным языком всей страны, еще 17 языков имеют статус официальных в отдельных штатах и на союзных территориях. Представители одного народа часто придерживаются различных религий. Отношения между индуистской, мусульманской и сикхской общинами весьма напряженны. В ряде регионов (Кашмире, Пенджабе, а также в северо-восточной части Индии) сепаратистские силы обладают значительным влиянием, и целостность страны постоянно подвергается испытаниям на прочность. В этих условиях любые силовые воздействия «сверху», «из центра» всегда взрывоопасны и требуют большой осмотрительности. Не удивительно, что после выборов 1977 г. руководители Индии «пожертвовали» агрессивной демографической политикой ради сохранения политической стабильности в государстве и перешли к менее рискованным методам достижения целей в области народонаселения.

5.6. Теории демографического развития: азиатская проверка

Процесс демографического развития двух азиатских гигантов в последние полстолетия был, среди прочего, и «проверкой на прочность» ряда влиятельных теорий народонаселения. Это была проверка жизнью и чтобы подвести ее итоги, необходимо рассмотреть взаимодействие различных сторон социальной действительности: демографического поведения населения, политической практики его регулирования, их идеологического и научно-теоретического представления. При этом мы уделим основное внимание трем демографическим теориям: марксистским «законам народонаселения», неомальтузианской доктрине и теории демографического перехода.

Мальтус и неомальтузианство. Мальтузианская и неомальтузианская доктрины на протяжении всей истории их существования не испытывали недостатка как в фанатичных приверженцах, так и в яростных противниках. В советском обществоведении отношение к этим доктринам было резко отрицательным, назвать ученого мальтузианцем значило навесить на него опасный политический ярлык. С середины 1980-х гг. борьба с мальтузианством перестала быть частью официальной идеологии. Появилась возможность свободного обсуждения роли мальтузианских концепций в истории демографической и экономической мысли.[244] Поскольку мальтузианская и неомальтузианская доктрины оказывали значительное влияние на споры вокруг демографической политики Индии и Китая, необходимо сказать об этих доктринах хотя бы несколько слов.

Английский священник, экономист и демограф Томас Мальтус (1776–1834) полагал, что темпы роста численности населения определяются борьбой двух противоположных начал. Одним из них является наличие «великого и тесно связанного с человеческой природой закона, действовавшего неизменно со времени происхождения обществ. Закон этот состоит в проявляющемся во всех живых существах постоянном стремлении размножаться быстрее, чем это допускается находящимся в их распоряжении количеством пищи».[245] Этому «великому закону» противостоит совокупность препятствий, задерживающих размножение населения. Их Мальтус подразделял на разрушительные и предупредительные. К первым он относил крайнюю бедность, дурное питание детей, нездоровые жизненные условия больших городов, войну, эпидемии, голод. Среди вторых особое значение придавал «нравственному обузданию», под которым понимал «воздержание от супружества, налагаемое на себя кем-либо вследствие благоразумных побуждений и сопровождаемое строго нравственным поведением».[246]

По мнению Мальтуса, обществу остается лишь выбирать, какое из препятствий является меньшим злом, а здесь двух мнений быть не может: «Если возрастание народонаселения неизбежно должно быть сдержано каким-либо препятствием, то пусть лучше таковым окажется благоразумная предусмотрительность относительно затруднений, порождаемых содержанием семьи, чем действие нищеты и страданий».[247] Отсюда следовал практический вывод: «необходимо настаивать на распространении той истины, что долг человека состоит не в размножении породы, а в размножении всеми возможными способами счастья и добродетели, и что если человек не имеет основательной надежды на достижение этой цели, то природа вовсе не предписывает ему оставлять после себя потомство».[248]

Мальтус считал, что пускать события на самотек далее нельзя и, следовательно, необходима активная политика. Подобная политика должна, по мнению Мальтуса, включать не только пропаганду «нравственного обуздания», но и отказ от «признания за бедными воображаемого права содержаться на общественный счет».[249]

Концепция Мальтуса сразу же после выхода его сочинения оказалась предметом яростной политико-идеологической борьбы. Идеи Мальтуса явно относились к правому краю политического спектра. Англиканский священник был очевидным противником улучшения общества путем более справедливого перераспределения доходов: он не считал малоимущее большинство жертвой несправедливого общественного строя, а, напротив, предлагал разъяснять народу, «что его участь не может быть заметно улучшена переменой правительства, так как это улучшение зависит от его собственного трудолюбия и благоразумия».[250] Не удивительно, что работы Мальтуса подвергались яростной критике сторонниками социалистических и коммунистических идей. Кроме того, мальтузианская, а впоследствии и неомальтузианские доктрины вступали в явное противоречие с библейским «плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю» и содержали в себе призыв вмешаться в данный свыше порядок вещей. Поэтому к данным концепциям весьма негативно отнеслась католическая церковь.

Неомальтузианство второй половины ХХ в. было «исправленным и дополненным» изданием доктрины Мальтуса. Неомальтузианские концепции, как и учение Мальтуса, являются алармистскими и предрекают миру скорую катастрофу в случае, если правительства не начнут проводить верную (с точки зрения неомальтузианцев) политику. Одна из наиболее известных неомальтузианских работ второй половины ХХ столетия, написанная П. Эрлихом, носит название «Бомба народонаселения», недвусмысленно намекая на сходство возможных последствий демографического и ядерного взрывов.[251] Если Мальтус обращал главное внимание на грядущий продовольственный кризис, то для неомальтузианства характерен более широкий спектр мрачных пророчеств – от грядущего изменения климата до военных конфликтов. Впрочем, они, как и Мальтус, главную причину всех нынешних и возможных в будущем несчастий видят в быстром росте населения и неспособности правительств должным образом на это реагировать.

Прогнозы грядущих катастроф являются непременным элементом пропаганды неомальтузианских идей. Однако такие прогнозы, привлекая всеобщее внимание, становятся в то же время обоюдоострым психологическим оружием. Многие мрачные предсказания неомальтузианцев (например, о том, что в результате массового голода к концу ХХ столетия произойдет снижение средней продолжительности жизни населения Земли) не сбываются, а это вызывает неизбежные в подобных случаях издевки и рассеивает атмосферу гипнотического сеанса, столь необходимую для успешного «зомбирования» внимающей публики.

В 1980 г. один из наиболее известных неомальтузианцев, американский эколог П. Эрлих, и американский экономист Дж. Саймон, известный противник неомальтузианства, заключили пари. Эрлих мрачно предрекал грядущее удорожание природных ресурсов; Саймон с присущим ему оптимизмом утверждал, что они неисчерпаемы. Было решено, что если стоимость тысячедолларовой «корзины» из 5 металлов: меди, олова, никеля, хрома и вольфрама – к 1990 г. даже после исключения поправки на общую инфляцию вырастет в цене, то Саймон выплатит Эрлиху соответствующую разницу, в противном случае платить придется Эрлиху. Оказалось, что к 1990 г. металлы подешевели столь заметно, что Саймон смог бы выиграть даже в том случае, если бы пари не предусматривало поправку на инфляцию. Эрлих честно выплатил соответствующую сумму, но, разумеется, не признал своего идейного поражения.[252]

Идея заключить еще одно пари разбилась о споры о том, какие индикаторы лучше отражают развитие человечества. Эрлих предлагал спорить на индикаторы экологического загрязнения, Саймон – на показатели средней продолжительности жизни и среднедушевых доходов.

Необходимо также подчеркнуть, что между доктринами Мальтуса и современных неомальтузианцев существует одно весьма существенное различие. Мальтус, говоря языком современной российской политики, был правым либералом. Он считал, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и выступал за сокращение социальных обязательств государства, но по-своему уважал свободу личности и никогда не призывал к организованному хирургическому насилию государства или введению штрафов за рождение лишних детей. В отличие от него неомальтузианцы менее разборчивы в средствах и часто приветствуют подобные методы или относятся к ним с сочувствием.

На протяжении всей второй половины ХХ в. сторонники неомальтузианства были особенно сильны в США. «Звездным часом» неомальтузианцев, о котором они до сих пор вспоминают с ностальгией, были 1970-е гг. К этому периоду относится, в частности, известный меморандум NSSM20 Cовета национальный безопасности США, разработанный под руководством Генри Киссинджера в 1974 г. и рассекреченный в 1989 г. В меморандуме говорилось о том, что быстрый рост населения мира создает для США политические проблемы и даже угрожает их национальной безопасности. По мнению авторов меморандума, США должны сыграть ведущую роль в резкой интенсификации программ, направленных на замедление темпов роста населения развивающихся стран.[253]

В середине 1980-х гг. неомальтузианство в США натолкнулось, однако, на другую набирающую силу тенденцию американской общественной жизни – религиозный консерватизм. Введенные администрацией Р. Рейгана ограничения на финансирование из правительственных фондов США международных программ контроля над рождаемостью (так называемая политика Мехико) стали безусловным поражением неомальтузианцев и победой американских консерваторов. В последующие годы борьба между двумя этими направлениями, каждое из которых обладает в США мощной финансовой базой, шла с переменным успехом. Эта борьба в значительной степени переплетается с конфронтацией противников и сторонников запрета абортов, которая в последние годы приобретает в США все более ожесточенный характер (подробнее см. главу 4).

Марксизм против неомальтузианства: борьба на азиатской площадке. На демографическую политику Китая и Индии несомненное воздействие оказывал не прекращавшийся на протяжении первых послевоенных десятилетий спор между советским обществоведением и неомальтузианством. В эпицентре этого спора, как уже говорилось, находился вопрос о том, «с какого конца» – социально-экономического или демографического – следует браться за решение проблем развивающихся стран.

Тезис советских идеологов, согласно которому быстрый рост населения в ходе построения социализма является благом, а не проблемой, не был чисто умозрительным. В известной степени он исходил из опыта советской индустриализации, в ходе которой рождаемость и без демографической политики снижалась быстрыми темпами, а экономике грозило скорее окончательное запустение села, чем аграрное перенаселение.

В первые годы существования КНР китайская трактовка демографических аспектов построения социализма была весьма близка к советской. Руководители КНР, однако, довольно скоро пришли к выводу, что советские рецепты решения проблем народонаселения на китайской почве могут и не сработать. В результате политика контроля над рождаемостью постепенно становилась все жестче.

В то же время отказ от официально провозглашенных идеологических догматов был политически неудобен, и их было решено сохранить. Когда в 1957 г. Ма Иньчу, ректор Пекинского университета, высказался довольно откровенно: «Если мы не попытаемся решить проблему народонаселения как можно скорее, все то добро, которое мы сделали для крестьян, неизбежно перейдет в разочарование и неудовлетворение»,[254] его решили идеологически одернуть. «Почтенный доктор Ма всегда заявлял о своем отличии от Мальтуса, – писал в газете «Гуанмин жибао» его оппонент. – И мы искренне надеемся, что он не мальтузианец. Однако в своем шедевре “Новая теория населения” почтенный доктор Ма фактически распространяет взгляды Мальтуса. И это действительно заслуживает сожаления».[255]

Период демографической истории КНР с 1970 по 1977 гг. характеризуется весьма непростыми отношениями между идеологией и реальной демографической политикой КНР. Решение демографической проблемы в КНР, причем весьма успешное, шло в эти годы в полном соответствии с мальтузианскими рецептами, но сопровождалось официальными заявлениями о том, что «проблема заключается не в численности населения, а в угнетенности народа».[256] Однако вскоре ситуация вновь изменилась. Снижение рождаемости в период рыночных преобразований в КНР является, по мнению большинства экспертов, следствием, с одной стороны, быстрого социально-экономического развития и, с другой – жесткого контроля над рождаемостью. Официальная концепция китайского руководства также состоит в необходимости согласованного регулирования как экономического, так и демографического воспроизводства.

В Индии, интеллектуальная элита которой была хорошо знакома с британской политической и научной мыслью, мальтузианская доктрина всегда находила как своих почитателей, так и непримиримых оппонентов. В целом политика индийского правительства в области народонаселения никогда не была чисто марксистской или чисто мальтузианской.

Наиболее последовательной попыткой воплотить в жизнь мальтузианскую доктрину можно считать действия индийского правительства в период чрезвычайного положения 1975–1977 гг. Однако она закончилась очевидной неудачей. В настоящее время власти исходят из того, что для снижения рождаемости необходимо как решение общесоциальных задач (например, повышение образовательного уровня населения и изменение роли женщин в семье), так и принятие мер, относящихся к собственно демографической политике (обучение населения методам эффективной контрацепции, снабжение эффективными контрацептивами и т. д.). Такой поход, как и в Китае, означает совместное регулирование экономического и демографического воспроизводства, хотя и осуществляется на основе принципиально иных социально-политических технологий.

Таким образом, решить демографические проблемы Индии и Китая исключительно на марксистской или только на мальтузианской основе оказалось практически невозможным. Обе конкурирующие концепции высвечивали отдельные грани вопроса, позволяли достаточно точно интерпретировать определенные классы ситуаций, однако роль универсального ключа к решению демографических проблем двух азиатских гигантов выполнить не могли.

Дилемма «социально-экономическое развитие или демографическая политика» постепенно переходила из практической в чисто идеологическую плоскость, а затем утратила первостепенное идеологическое значение. Хотя на Всемирной конференции по народонаселению в Бухаресте (1974 г.) эта дилемма по-прежнему оставалась центральной, демографическая политика и в Китае, и в Индии к тому времени уже набрала полный ход. Оба государства пришли к осознанию того, что демографическая политика – необходимое дополнение к социально-экономической. В реальной политической практике обоих азиатских гигантов вопрос более не лежал в плоскости «или – или». Действительная проблема состояла в том, чтобы определить, какие методы проведения демографической политики наиболее эффективны и каким образом можно совместить «национальные интересы» в сфере народонаселения с желаниями и помыслами отдельного человека.

Изменение «линии водораздела» в глобальной полемике по проблемам народонаселения проявилось и в позиции США на Всемирной конференции в Мехико (1984 г.). США заявили тогда о своем отказе участвовать в финансировании программ, связанных с использованием принудительных абортов и стерилизаций. «Позиция США, – замечает в этой связи Л. Ласон, – радикально отличалась от занимаемой ими в 1974 году. [Теперь] они доказывали, что рост населения сам по себе является нейтральным феноменом, а слаборазвитость – следствием излишней экономической централизации, которая приводит к наложению искусственных ограничений на функционирование рынка».[257] Такой подход, будучи направлен своим острием против советской концепции «социалистического пути развития», явно свидетельствовал и об отсутствии у республиканской администрации США симпатий к мальтузианству. С началом советской перестройки борьба марксистской и мальтузианской концепций в еще большей степени потеряла свою политическую злободневность. На первый план теперь выдвигался вопрос о соотношении демографических интересов общества и репродуктивных прав индивида.

Закономерно возникает вопрос о том, чем вызвана подобная судьба двух «больших идей» демографической теории – марксистской и мальтузианской. На мой взгляд, ее определили две основные причины.

Во-первых, сторонники обеих концепций формулировали свои тезисы в излишне универсальной форме, претендуя на их применимость в любой географической и институциональной среде. Для опровержения таких утверждений, как известно из логики, достаточно даже одного противоречащего им случая. История же в рассматриваемый нами период генерировала их один за другим.

Выяснилось, что экономика обладает весьма значительной способностью адаптироваться к высоким темпам роста населения. Именно в эпоху демографического взрыва в развивающихся странах возникли такие принципиально новые экономические феномены, как неформальный сектор и дуальная экономика. Первый из них обеспечил занятость и минимальные средства к существованию сотням миллионов людей из обездоленных слоев населения. Вторая позволила странам, где численность неграмотных все еще исчисляется десятками миллионов, создавать высокотехнологические продукты и осваивать космос.

Статистические данные показали, что рождаемость быстрее снижалась в тех регионах Индии и Китая, где социальное и экономическое развитие шло более успешно. На коротких отрезках времени (в Китае – 1970–1978 гг., в Индии – 1975–1977 гг.) попытки снизить рождаемость исключительно методами демографической политики оказывались успешными, но довольно быстро упирались в политические и экономические ограничения, после чего политическая практика вновь возвращалась к наступлению на проблему с двух сторон – социально-экономической и демографической. В то же время не оправдали себя и упования исключительно на силу социально-экономического развития. Пример Китая и Индии показал, что демографическая политика имеет самостоятельное значение и существенно ускоряет решение проблем слаборазвитости.

Во-вторых, дискуссии о том, что является «самым главным» в истории – «народонаселение» или «способ производства», – оказались непродуктивными, поскольку не уделяли должного внимания анализу синергетических эффектов. В основу дискуссии неявно закладывалось излишне упрощенное представление о структуре причинно-следственных связей между экономическими, демографическими, культурными, политическими и другими переменными. Роль трех последних «по умолчанию» признавалась малосущественной и на этом основании исключалась из рассмотрения.

Между тем эластичность демографических переменных к экономическим воздействиям (как, впрочем, и обратный процесс) в значительной степени определялась значениями культурных и политических переменных, иными словами, институциональным контекстом. Последний также не был чем-то застывшим и, в свою очередь, изменялся под воздействием различных социальных сил. Таким образом, демографическое развитие определялось гораздо более сложными и менее стабильными взаимодействиями, чем это представлялось в XVIII–XIX вв., когда Т. Мальтус и К. Маркс формулировали свои «законы народонаселения».

В конечном счете успех или неудача тех или иных мер определялись не столько их соответствием «марксистским» или «мальтузианским» принципам и рецептам, сколько искусством политиков, их умением или неспособностью предугадать возможную реакцию населения. Последняя же в значительной степени определялась состоянием институциональной среды, начиная от политического устройства государства и заканчивая отношениями доминирования – подчинения в рамках производственного коллектива, деревенской общины и отдельно взятой семьи.

Азиатская модернизация, рождаемость и свобода. Несколько иными оказались итоги исторической «проверки» на азиатском материале другой масштабной демографической концепции – теории демографического перехода. Некоторые ее ключевые идеи были сформулированы французским демографом и политическим деятелем Адольфом Ландри (1874–1956) и американским демографом У. Томпсоном еще в период между двумя мировыми войнами.[258]

В своей классической версии эта теория сложилась в середине 40-х гг. прошлого века в США[259] и включала следующие положения:

1. Причиной демографического перехода в конечном счете является более общий исторический процесс – модернизация, которая представляет собой переход от малоподвижного «традиционного» общества, где человеческая индивидуальность растворена в социальной группе, к динамичному современному обществу с присущим ему индивидуализмом, стремлением к экономической эффективности и рациональностью, пронизывающей все сферы жизни.

2. Рождаемость в традиционном обществе не является «рациональной», поскольку индивид руководствуется в своем поведении не соображениями личной экономической выгоды, а требованиями религии и общинной морали. Высокий уровень рождаемости в традиционном обществе определяется системой религиозных, юридических, семейных и бытовых норм, обычаев и запретов, построенной таким образом, чтобы не допускать вымирания населения в условиях высокой смертности. Незначительные масштабы контрацепции не могут рассматриваться как первопричина высокой рождаемости в традиционном обществе, ибо являются следствием господствующей в таком обществе системы норм. Методы контрацепции и прерывания беременности были известны с древних времен, но их применение блокировалось существующей системой норм и обычаев.

3. Снижение рождаемости – результат того, что в ходе модернизации происходит перенастройка целей социальной системы. Если до модернизации эта система была нацелена на выживание группы, то теперь – на развитие и повышение благосостояния индивидуума. Ранее поведение индивида контролировалось системой моральных и религиозных норм и обычаев, строго соблюдаемых группой, теперь – рациональным выбором индивида, который стремится повысить экономическую эффективность своей деятельности. Снижению рождаемости способствуют рост индивидуализма, повышение материальных и культурных запросов в ходе урбанизации, анонимность городской жизни, облегчающая отказ от устаревших «табу», налагаемых традиционным обществом.

4. Демографический переход начинается со снижения смертности. Оно происходит вследствие повышения уровня жизни, прогресса медицины, улучшения санитарного состояния общества, которые влечет за собой модернизация. Уровень смертности быстро снижается вслед за улучшением условий жизни. Для снижения же рождаемости необходима перестройка всей системы нормативной регуляции общества. Поскольку такая система (религиозные нормы, семейные обычаи и т. д.) является крайне инертной, снижение рождаемости начинается позже, чем снижение смертности.

5. Демографический переход является универсальным процессом, охватывающим весь мир.

В ходе демографического развития Индии и Китая во второй половине ХХ в. ряд положений теории демографического перехода подтвердился. Снижение рождаемости затронуло оба государства, при этом, в полном соответствии с утверждениями «отцов» данной теории, произошло только после того, как начала снижаться смертность. В то же время соотношение между процессами модернизации, изменениями в институциональном контроле репродуктивного поведения личности и снижением рождаемости оказалось отнюдь не таким, как это первоначально предполагала теория демографического перехода.

Одной из стержневых идей этой теории в ее «классической» версии являлся вывод о вполне определенном и универсальном для всего человечества характере взаимодействия между модернизацией, свободой и снижением рождаемости. Предполагалось, что модернизация освобождает индивида от контроля за его поведением со стороны таких институтов общества, как государство, церковь, община и семья. «Освобожденный» индивид начинает действовать рационально, а не под воздействием традиционных стереотипов, навязанных ему этими институтами. При этом, поскольку в результате модернизации иметь много детей становится нерациональным, рождаемость снижается.

Подобная трактовка взаимосвязей между модернизацией, институциональным контролем и рождаемостью для стран Запада и России оказалась близкой к истине. Ослабление контроля за поведением индивида в сферах репродукции и сексуальных отношений в странах Запада и России не вызывает сомнений. Уменьшилось (в США в меньшей, в Европе – в большей степени) и влияние религии на эту сферу. Однако, как показал ход событий в Индии и Китае, западный (как, впрочем, и российский) вариант взаимосвязей между модернизацией, изменениями в характере институционального контроля и снижением рождаемости отнюдь не универсален. В двух крупнейших азиатских странах, прежде всего в Китае, модернизация сопровождалась не ослаблением, а, напротив, усилением институционального контроля над рождаемостью.

На протяжении многих веков государство в странах Востока облагало семьи и общины налогами, рекрутировало воинов, принуждало к участию в общественных работах, но никогда не определяло предельное число детей, которое дозволено иметь подданному, и не слишком интересовалось, в каком возрасте он вступает в первый брак. В ходе модернизации ситуация изменилась. Если раньше институциональный контроль над сферами репродукции и сексуальности осуществляли семья, община, религия, то теперь над ними был надстроен еще один этаж – государственный. Это изменение наиболее рельефно обозначилось в Китае, но его не избежала и Индия.

Кроме того, в отличие от Европы, где роль деревенской общины в регулировании рождаемости практически сошла на «нет», в Азии она продолжала и продолжает оставаться значительной. Правда, модернизационные процессы придали институциональному контролю, осуществляемому общиной, своеобразные черты. Если раньше община была «стражем» норм многодетности, то теперь государство пытается использовать ее потенциал для снижения рождаемости.

В Китае планы рождаемости принимались на собраниях малых групп из 10–20 человек, созданных на производстве или по месту жительства, а затем контролировались этими группами в рамках процессов «революционной критики и самокритики».[260] В Индии программы штатов в области народонаселения делегируют значительный объем прав и обязанностей на местный уровень. Предусмотрено предоставление специальных грантов панчайятам (деревенским органам власти), достигшим наибольших успехов в реализации программ репродуктивного здоровья.[261] По мнению ряда экспертов, подобный стимул небезопасен, ибо может подтолкнуть местные власти к оказанию давления на отдельные семьи с целью побудить их отказаться от «лишних» рождений.[262] Административно направляемое снижение рождаемости под неусыпным оком государства и присмотром традиционной общины явно представляет собой нечто прямо противоположное «классической» версии теории демографического перехода.

Идеология, наука и политика в играх на демографическом поле. Проверку на азиатском материале не выдержали, таким образом, прежде всего те компоненты рассмотренных теорий, которые были: а) наиболее идеологизированы и б) претендовали на пространственно-временную универсальность предлагаемого ими теоретического объяснения. Чтобы разобраться в причинах провала демографического универсализма на азиатской почве, необходимо рассмотреть взаимоотношения между демографическим развитием, его отражениями в науке и идеологии и, наконец, практикой политического регулирования демографических процессов. Напомним предварительно о некоторых свойствах перечисленных феноменов социальной жизни, связанных с их большей или меньшей динамичностью.

Демографическое развитие является частью более сложной системы социальных отношений. Структура взаимосвязей в такой системе динамична; коэффициенты, характеризующие эластичность демографических переменных к различным административным, экономическим и другим воздействиям, быстро меняют свои значения во времени и широко варьируются в географическом пространстве.

Научная теория должна быть построена так, чтобы адекватно отражать изменчивость связей демографического развития с другими элементами социальной системы во времени и вариативность этих связей в пространстве. Если выясняется, что «старые» теории не позволяют это сделать, то возникает потребность в новой теории, лучше объясняющей закономерности функционирования объекта исследования – такова логика науки.

Идеология в значительной степени «переплетена» с социальными науками и постоянно заявляет о своей «научности», однако в действительности выполняет ряд функций, отличающих ее от науки. В частности, она является средством консолидации социума, его политической мобилизации на решение определенных задач, а также оправдывает тот или иной способ организации общества, позволяя сохранять существующий уклад жизни без широкомасштабного применения насилия.

Идеология менее динамична, чем наука. Смена научной парадигмы в подавляющем большинстве случаев означает «революцию в головах» немногочисленной группы ученых в отдельной отрасли знания. Смена же идеологической парадигмы означает «революцию в головах» десятков миллионов людей, что всегда несет в себе системные риски для общества. Политики обычно хорошо это понимают и, если они не революционеры и не радикалы, стремятся избегать идеологических «разворотов» на 180 градусов. В то же время они всегда хорошо чувствуют различия между реальностью и ее идеологическим отражением. Расхождения между идеологическими принципами политики и реальной практикой ее осуществления представляют собой скорее правило, чем исключение, хотя, безусловно, такие расхождения не могут выходить за определенные пределы.

Начало исторического периода, рассматриваемого в настоящей главе, было временем, когда планета как минимум трижды – во время войны в Корее, кризиса вокруг Западного Берлина и Карибского кризиса – вплотную подходила к грани третьей мировой войны. В этих условиях идеология буквально душила в своих объятиях социальные науки, диктуя им свои «правила игры».

Идеология, среди прочего, представляет собой инструмент воздействия на массовое сознание. Поэтому для нее чрезвычайно удобно, когда наука (или то, что именуется таковой) формулирует свои утверждения в простой и понятной массам форме. Желательно, например, чтобы подобные утверждения включали не более двух-трех переменных. С этой точки зрения, «теоретическое» положение советских обществоведов 1950-х гг. о том, что «способ производства» определяет уровни рождаемости и смертности, представлено в идеальной для идеологической работы форме. В то же время данное утверждение является научно неточным и требует массы оговорок и дополнений, обязательных с точки зрения науки, но бесполезных и даже вредных с точки зрения идеологии. К тому же классу суждений относится и тождество «модернизация = снижение рождаемости = свобода», никогда не озвученное в столь плакатной форме, но с очевидностью вытекавшее из теории демографического перехода в ее «классической версии».

Следует также отметить, что обе враждовавшие идеологии – советская и западная – преподносили «свой» путь развития как наилучший и единственно верный и, в более или менее жесткой форме, навязывали эту точку зрения развивающимся странам. При таком подходе географические, этнические и культурные особенности страны, которой адресовались рекомендации, отбрасывались как некая малосущественная для политической жизни «лирика».

Подчинение общественных наук идеологии было особенно сильным именно в 1950-е гг., период, когда холодная война реально грозила перерасти в «горячую». Поэтому вряд ли случаен тот факт, что именно тогда получили наибольшее хождение «простые» и «понятные», хотя в действительности односторонние и весьма далекие от истины, модели взаимосвязей между экономическим и демографическим развитием. Демографическое развитие между тем демонстрировало свою динамичность и более сложный характер связей с экономическими и социальными процессами, чем это представляли упрощенные схемы, порожденные альянсом науки и идеологии. Политическая практика, наука и идеология реагировали на это по-разному.

Реакция политиков была достаточно динамичной: и в Индии, и в КНР реальная демографическая политика довольно быстро отклонилась от идеологических схем. Идеология менялась медленнее: власти КНР вплоть до смерти Мао Дзэдуна и падения «банды четырех» предпочитали на словах подчеркивать примат «способа производства», а на деле все жестче контролировали рождаемость. Что же касается науки, то она все больше дистанцировалась от идеологии, чему в немалой степени способствовало снижение международной напряженности. Постепенное высвобождение науки из «объятий» идеологии сопровождалось переходом от универсальных к более дифференцированным объяснительным моделям.

Опыт успешного развития стран Юго-Восточной Азии показал, что западный путь не является единственно возможным вариантом динамичного развития, а конфуцианская этика способна служить основой экономических достижений не в меньшей степени, чем протестантская. Это привело к тому, что теория модернизации, на предпосылках которой базировалась «классическая» версия теории демографического перехода, подверглась существенной ревизии. Преобладающей стала точка зрения, согласно которой модернизация представляет собой процесс, имеющий существенные особенности в различных странах и регионах мира. Речь теперь шла не об одной модернизации, а о многих: «догоняющей», «коммунистической», «консервативной», советской, японской, китайской и т. д. Изменение парадигмы сказалось и на теории демографического перехода: вместо одной «классической» версии» появилось множество ответвлений, акцентирующих внимание на различных аспектах и детерминантах перехода. В конечном счете результатом «азиатской проверки» стала более дифференцированная и богатая оттенками теоретическая картина демографического развития мира.

Глава 6

Латинская Америка: демография поляризованного общества

6.1. Влияние исторического наследия

Многие демографические особенности Латинской Америки берут начало в ее давнем прошлом. Латинская Америка,[263] общая численность населения которой составляла на середину 2006 г. 566 млн человек, включает в себя Южную Америку (378 млн человек), Центральную Америку (149 млн человек) и острова Карибского моря (39 млн человек). Корни слабой заселенности значительной части этого региона мира уходят, судя по всему, еще в доисторические времена. Согласно теории азиатского происхождения индейцев, первые жители Америки перешли в нее примерно 11,5–14 тысяч лет назад из Азии по перешейку, существовавшему на месте современного Берингова пролива. Двигаясь от Аляски на юг, они заселили и Южную Америку.[264] Тем не менее к 1500 г. на долю обеих Америк приходилось, по различным оценкам, всего от 6 до 9 % общей численности человечества.[265]

Открытие Америки европейцами в 1492 г. ознаменовало начало демографической катастрофы, в результате которой в течение следующих полутора веков погибло от болезней, непосильного труда или было убито около 90 % коренных жителей, оказавшихся на доступных европейцам территориях. Последствия этой депопуляции были преодолены в латиноамериканском регионе лишь в XIX в.[266] Но и в середине прошлого столетия Престон Джемс, автор капитального труда по географии Латинской Америки, отмечал, что «двадцать с лишним миллионов квадратных километров суши, которые расположены в Западном полушарии к югу от Соединенных Штатов, составляют примерно 19 % всей обитаемой суши земного шара; однако 130 млн человек, которые здесь проживают, составляют всего 6 % населения Земли».[267] Даже в 2005 г., по окончании периода демографического взрыва, плотность населения Аргентины (13,9 чел. на 1 км[268]), Бразилии (21,5) и Мексики (54,6) многократно уступает, например, плотности населения Китая (136,0), Индии (335,4), Нидерландов (397,6) и Бангладеш (1001,4).[269]

Вторая демографическая особенность региона – концентрация населения на относительно небольших, обычно прилегающих к океану участках территории – также ведет свое происхождение из глубины веков. Южная Америка издавна служила местом добычи сырья и производства экзотических сельскохозяйственных продуктов, предназначенных для экспорта в наиболее развитые страны мира. В колонизованной португальцами Бразилии, например, все начиналось с вырубки и отправки в Европу ценных пород красного дерева пау-бразил, от которого и произошло название страны, затем появились плантации сахарного тростника и, позднее, хлопка и кофе.[270] Подобный характер экономической деятельности вместе с общей слабой заселенностью привел к тому, что Южная Америка на протяжении веков оставалась континентом, на котором территориально небольшие и в основном примыкающие к океану зоны с относительно высокой плотностью населения были отделены друг от друга огромными малолюдными или безлюдными пространствами.

Эта особенность континента, хотя и не в столь явной форме, наблюдается в наши дни. В Бразилии, например, 86,6 % населения проживает на 36,6 % ее территории и по-прежнему концентрируется в прибрежной полосе шириной несколько сот километров. Для Латинской Америки характерна также концентрация хозяйственной жизни и населения в огромных городских агломерациях. В начале XXI столетия в Мехико проживали 18,1 млн человек, в Сан-Пауло – 18,0, в Буэнос-Айресе – 12,0, в Рио-де-Жанейро – 10,7, в Лиме – 7,4, в Боготе – 6,8, в Сант-Яго – 5,5.[271] В этих семи крупнейших агломерациях сосредоточилось 15 % всех жителей Латинской Америки.

Сущетвенное влияние на демографическое развитие Латинской Америки оказывает этнический фактор. Режимы демографического воспроизводства различных этнических групп латиноамериканского населения различаются и по сей день.

В Латинской Америке часто ощущалась острая нехватка рабочей силы, которая в ряде стран этого региона восполнялась за счет ввоза африканских рабов. Больше всего рабов было ввезено в Бразилию: по некоторым оценкам, около 3–4 млн человек. В начале XIX в., по оценке Александра Гумбольдта, население Бразилии составляло около 4 млн человек, в том числе 1960 тыс. афробразильцев, 1120 тыс. индейцев и метисов и 920 тыс. европейцев.[272]

Рабство в Бразилии было отменено только в 1888 г., примерно четверть века спустя после отмены крепостного права в России. «Золотой закон» от 13 мая 1888 г. состоял всего из двух статей: «1. Рабство в Бразилии объявляется ликвидированным. 2. Распоряжения, носящие противоположный характер, аннулируются». Другим источником пополнения рабочей силы в Латинской Америке служила иммиграция из европейских стран (главным образом Испании, Португалии, Италии и Германии).

Географическое расположение государств Латинской Америки, характер их колонизации и иммиграционных потоков и определили современный этнический состав населения. В некоторых странах преобладают потомки европейцев, в других – коренные народы Америки, в третьих – потомки белых и индейцев, называемые в Латинской Америке метисами, в четвертых велика доля мулатов – потомков белых и африканцев.

В Аргентине – четвертой по численности стране Латинской Америки (39,0 млн человек на середину 2005 г.), первоначально колонизованной испанцами, – население сформировалось в основном за счет иммиграции из Европы, большую роль в которой сыграли итальянцы. В 1851–1941 гг. в Аргентину прибыло 6611 тыс. иммигрантов, из которых 45,0 % были итальянцами, а 31,4 % – испанцами.[273] Жестокие военные кампании против индейцев Патагонии в 1879–1883 гг. привели к тому, что и без того немногочисленные индейские племена были почти полностью истреблены. В настоящее время население Аргентины состоит главным образом из потомков европейцев. Потомки европейцев составляют большинство также в двух небольших государствах Латинской Америки – Уругвае и Коста-Рике.

В Боливии (8,9 млн человек), граничащей с Аргентиной, но, в отличие от нее, не имеющей выходов к морю, большинство населения, напротив, составляют коренные народы Америки – на их долю приходится 71 % общей численности жителей страны. Доля коренных жителей Америки велика также в Гватемале (66 %), Эквадоре (47 %) и Перу (38 %),[274] где язык индейцев кечуа с 1975 г. является наряду с испанским вторым официальным языком страны.

Во многих странах Латинской Америки большинство населения составляют потомки двух рас. Например, в Колумбии, третьей по численности стране современной Латинской Америки (46,8 млн человек на середину 2006 г.), метисы составляют 58 % от общей численности населения, мулаты – 14 %, самбас (потомки индейцев и африканцев) – 3 %. В Мексике, второй по численности стране Латинской Америки (108,3 млн человек на середину 2006 г.), на долю метисов приходится 55 % от общего числа жителей страны, индейцев – 29 %, европейцев (французов, итальянцев, поляков, русских, украинцев и др.) – 15 %.

В Бразилии, самой большой как по площади, так и по числу жителей (186,8 млн человек на середину 2006 г.) стране региона, в родословной почти половины населения имеются африканские предки (у 6 % бразильцев только африканские, еще у 38 % – как африканские, так и европейские), примерно 55 % жителей – потомки европейцев, на долю остальных – японцев, арабов, индейцев – приходится около 1 % населения. Ввоз рабов определил и этническую структуру Гаити, где 95 % жителей имеют африканское происхождение. В целом число латиноамериканцев, среди предков которых были африканцы, оценивается примерно в 150 млн человек.

Влияние на демографическое развитие Латинской Америки продолжает оказывать и такая историческая особенность региона, как исключительно высокий уровень социального и экономического неравенства. На протяжении нескольких веков огромные богатства Латинской Америки были сосредоточены в руках немногочисленной олигархии. И по сей день масштабы неравенства здесь значительно выше, чем в США и тем более в Западной или Северной Европе.

Если в Швеции доходы 10 % богатейшего населения превышают доходы 10 % беднейшего населения в 6,2 раза, во Франции – в 9,1 раза, а в США – в 15,9 раза, то в Аргентине – в 39,1 раза, в Мексике – в 45 раз, а в Бразилии – в 85 раз.[275] По оценкам латиноамериканских статистиков, 18,6 % жителей региона классифицировались как пребывающие в крайней бедности или нищете, еще 24,3 % – как живущие в бедности (в 1990 г., соответственно, 22,5 и 25,8 %).[276] На доходы, составляющие менее $1 в день, проживает 56 млн латиноамериканцев.[277] В Бразилии доля неграмотных среди населения старше 15 лет составляет 13,6 %, в Мексике – 9,5 %, в Перу – 15,0 %, в Боливии – 13,3 %.[278]

Для Латинской Америки не характерны расизм и расовая дискриминация. Тем не менее, унаследованные от прошлого проблемы остаются весьма острыми. Доклад о развитии человека, опубликованный под эгидой ООН, характеризует современное положение дел следующим образом: «Латиноамериканцы европейского происхождения часто гордятся своим “расовым дальтонизмом”, подчеркивая, что в их странах цвет кожи человека не имеет значения. Однако фактический уровень благосостояния, как и уровень политического представительства коренных народов на всем латиноамериканском континенте, ниже, чем у других групп населения.»[279]

В Мексике в начале 1990-х гг. за чертой бедности проживали 81 % индейцев, что многократно превышало средний показатель по стране (18 %); в Перу значения того же показателя составляли, соответственно, 79 и 50 %. Чернокожее население Сан-Пауло (Бразилия) получает зарплату вдвое меньшую, чем белые.[280] Исследование, проведенное в 1996 г. в Бразилии, выявило, что не менее четверти афробразильцев, мулатов и индейцев относятся к беднейшей группе населения страны, тогда как среди потомков европейцев доля оказавшихся в беднейшей группе составляет только 13 %, а среди выходцев из Азии – всего 8 %.[281]

Высокий уровень имущественного неравенства в Латинской Америке – сложный социально-экономический феномен, и продолжающееся отлучение коренного населения от благ современной цивилизации – лишь одна из его причин. Уровень неравенства, например, очень высок и в Аргентине, где доля коренных народов в населении невелика, а значения коэффициента Джини[282] (0,52) все равно заметно выше, чем в Швеции (0,25) и США (0,41).[283] Тем не менее, статистические данные свидетельствуют, что бедность – это в значительной степени проблема коренного населения Латинской Америки.

Феномен социального исключения – вне зависимости от того, о каких этнических группах населения идет речь, – непосредственно связан с тем порочным кругом, который образуют бедность, низкий образовательный уровень, отсутствие необходимой профессиональной квалификации и низкая оплата труда. По данным ЮНЕСКО, около 39 млн взрослых латиноамериканцев неграмотны. В школе дети из беднейших слоев населения попадают в категорию плохо обучаемых – сказываются обстановка в семье, а часто и неполноценное питание.[284]

Эксперты Экономической комиссии ООН по Латинской Америке в 1990-е гг. выяснили, что в целом по континенту бедность на 66 % определяется низким уровнем образования людей, не позволяющим им претендовать на хорошо оплачиваемую работу. В Мексике роль этого фактора еще выше – 71 %, в Бразилии – 73 %, в Чили – 83 %. И только в Аргентине бедность зависит от низкого уровня образования «всего» на 33 %.[285] Все это приводит к тому, что анклав нищеты и социального исключения в Латинской Америке обладает значительной устойчивостью и почти не меняется в размерах.

Из глубины веков проистекает еще одна особенность латиноамериканской жизни – чередование периодов быстрого экономического роста и острых экономических кризисов. «Эксплуатация природных или людских ресурсов при помощи методов, уничтожающих эти ресурсы, – писал в свое время П. Джемс, – порождает внезапные бумы спекулятивного процветания, за которыми следует катастрофическое падение, а система хозяйства, базирующаяся на подобных методах, неизбежно подвержена сильным колебаниям».[286] Сегодняшние механизмы возникновения острых экономических и финансовых кризисов в странах Латинской Америке носят более сложный характер, но, как свидетельствует новейшая история Аргентины, Бразилии, Мексики и ряда других стран региона, повышенная неустойчивость экономического развития остается его характерной чертой.

6.2. Продолжительность жизни: впечатляющий рост, вопиющее неравенство

Рост продолжительности жизни. Латинская Америка добилась впечатляющих успехов в повышении продолжительности жизни: за последние полвека она увеличилась в среднем на 20 лет (рис. 6.1). Экономические потрясения и контрнаступление инфекционных болезней не обошли регион стороной, однако, в отличие от России и тропической Африки, не оставили глубоких демографических шрамов. Сами латиноамериканцы, впрочем, отнюдь не склонны описывать демографическую ситуацию в своих странах в розовых тонах. Регион, полагают они, просто шагает в ногу со всем миром, а неравенство перед лицом смерти, как и прежде, сохраняет вопиющие масштабы. Показатели смертности «верхов» и «низов», потомков европейцев и коренных жителей континента по-прежнему различаются в разы.

Рис. 6.1. Динамика средней ожидаемой продолжительности жизни (лет) в некоторых странах Латинской Америки и России

В начале 1950-х гг. средняя продолжительность жизни в Латинской Америке составляла примерно 52 года (табл. 6.1). Значения данного показателя в различных странах региона различались в то время весьма заметно и во многом были обусловлены их историческим прошлым.

Впереди с большим отрывом шли Аргентина (63 года) и Уругвай (66 лет). Население двух этих стран, сформированное в основном испанскими и итальянскими эмигрантами и их потомками, мало отличалось от европейцев и по режиму демографического воспроизводства.

Таблица 6.1. Ожидаемая продолжительность жизни, коэффициент младенческой смертности и ВВП (ППС) на 1 жителя в странах Латинской Америки

* Оценка на 1952 г.

** – 2005 г.

«…» – нет сведений.

Источники: Андреев Е. М., Дарский Л. Е., Харькова Т. Л. Демографическая история России: 1927–1957. М., 1998. Приложение 3; Народонаселение стран мира. М., 1989. С. 198–236; Human Deelopment Report 2006. P. 284–285; Brea J. Op. cit. P. 13; 2006 World Data Sheet.

Снижение рождаемости началось здесь примерно на 60 лет раньше, чем в большинстве латиноамериканских государств,[287] а продолжительность жизни в середине прошлого столетия если и уступала Франции (67 лет) и США (69 лет), то весьма незначительно. Влияние истории ярко обозначилось и в Коста-Рике, небольшой центральноамериканской стране, также населенной преимущественно потомками европейцев. В начале 1950-х гг. продолжительность жизни составляла здесь 57 лет.

В арьергарде находились Гаити – островная страна, население которой сложилось из потомков африканцев, обращенных в рабство и в кандалах привезенных на остров, а также Боливия (40 лет) и Перу (44 года), в населении которых велика доля коренных жителей Америки.[288] Сегодня средняя продолжительность жизни в Латинской Америке увеличилась до 72 лет, но разрыв между лидерами (Коста-Рика – 79 лет, Куба – 77 лет, Чили – 76 лет) и аутсайдерами (Гаити – 52 года, Боливия – 62 года) по-прежнему очень велик.

Социальные и этнические различия в уровне смертности. В современной Латинской Америке соседствуют два типа смертности. Первый из них характерен для социально благополучных групп населения и практически не отличается от свойственного населению наиболее развитых стран мира, где основными причинами смерти являются хронические болезни, связанные со старением организма. Второй характерен для социально обездоленных групп населения. Здесь основными факторами, негативно сказывающимися на продолжительности жизни, оказываются высокая младенческая смертность и широкое распространение делинквентного поведения, повышающего смертность мужчин молодого и зрелого возраста.

Разрыв между уровнем младенческой смертности в группах, находящихся у вершины и основания социальной пирамиды, велик и по сей день (табл. 6.2). В Бразилии значение коэффициента младенческой смертности в группах с наивысшим уровнем образования в 10 раз ниже, чем в группах людей, которые получили только начальное образование или не получили его вообще.[289] Не менее существенна, однако, и другая тенденция: значения коэффициента младенческой смертности, характерные сегодня для наиболее обездоленных групп населения, заметно меньше тех, что были зафиксированы для населения в целом в начале 1950-х гг. Это означает, что младенческая смертность снизилась, причем в разы, и среди групп с низким социальным и экономическим статусом.

Таблица 6.2. Младенческая смертность (на 1000 рождений) в различных группах населения некоторых стран Латинской Америки около 2000 г.

Источник: Country Profiles for Population and Reproductive Health: Policy Developments and Indicators 2003 // http://www.phishare.org/documents/UNFPA/820/.

Высокая младенческая смертность в настоящее время характерна также для коренных народов Америки, по-прежнему занимающих приниженное положение в социальной и экономической иерархии. Сплошная регистрация смертей до сих пор налажена не во всех латиноамериканских странах, и демографическая статистика во многом базируется на выборочных данных и оценках. Так, в Доминиканской республике, Никарагуа, Парагвае, Перу, регистрируется менее 60 % смертей.[290] Тем не менее, некоторые данные все же имеются. В Мексике, например, коэффициент младенческой смертности среди представителей коренных народов, проживающих в сельской местности, составлял в 2000 г. около 65 %, тогда как у остальных сельских жителей – около 45 %.[291]

Контрнаступление инфекционных болезней не обошло Латинскую Америку стороной, однако масштабы человеческих потерь здесь несравнимо меньше, чем в тропической Африке (см. главу 7). Для многих районов Латинской Америки характерны массовые заболевания лихорадкой денге, в бассейне Амазонки не удается справиться с малярией, в Перу начиная с 1992 г. фиксировались случаи бубонной чумы.[292] Смертность от инфекционных болезней наиболее велика среди сельского населения и коренных жителей Америки. Доля ВИЧ-инфицированного населения наиболее велика в самой бедной стране региона – Гаити (5,6 %) и относительно мала в Центральной Америке (в среднем 0,5 %) и Южной Америке (0,6 %).

Система здравоохранения, ее сегментация и влияние на рост продолжительности жизни. Рост продолжительности жизни в странах Латинской Америки был в значительной степени обусловлен быстрым развитием национальных систем здравоохранения. В каждой из стран они складывались по-разному, но всюду были плотью от плоти формировавшего их общества – многослойного и поляризованного. Отсюда проистекала сегментация здравоохранительных систем на несколько секторов – государственный, профсоюзный, частный.

Система финансирования здравоохранительных услуг в странах Латинской Америки включает в себя несколько сегментов. Услугами сегмента, финансируемого за счет страховых взносов, могут пользоваться только работники, занятые на предприятиях, где трудовые отношения носят более или менее формализованный характер. В Аргентине, например, в эпоху правления Хуана Доминго Перона (1895–1974) под патронажем его жены Эвы (Эвиты) была создана мощная система профсоюзного здравоохранения, основанная на страховом принципе. По существу, такая система была частью социального контракта между рабочим классом и правящим режимом, во многом опиравшимся на подконтрольные ему профсоюзы.

Во многих случаях объем и качество медицинских услуг в профсоюзном сегменте здравоохранения определяется большими или меньшими финансовыми возможностями соответствующих профсоюзов. Финансовые возможности страхового сегмента здравоохранения значительно сужаются в периоды кризисов, когда заработная плата и, соответственно, страховые отчисления резко снижаются. Для латиноамериканцев, которые трудятся в неформальном секторе экономики (около 30 % всех занятых),[293] услуги данного сегмента здравоохранения недоступны.

Бесплатные для населения медицинские услуги обеспечивает финансирование из государственных фондов. В Бразилии оплачиваемые государством медицинские услуги часто оказывают частные клиники, выполняющие функции «субподрядчиков» государственного здравоохранения. Объем и качество медицинской помощи, осуществляемой на такой основе, оставляет желать лучшего. Не стоит, однако, забывать, что 1950-е гг. ключевую роль в в иммунизации населения Бразилии, позволившей значительно снизить смертность бедного и беднейшего населения, сыграло именно федеральное министерство здравоохранения.[294] Частные клиники оказывают, разумеется, и услуги, оплачиваемые самим населением или корпоративными заказчиками. Данная форма оплаты услуг доступна лишь среднему классу и наиболее обеспеченным слоям общества.

Системы здравоохранения в странах Латинской Америки часто подвергаются суровой критике. Они и сейчас не в состоянии охватить все слои населения страны. Крайне острой остается проблема доступа к здравоохранительным услугам лиц, занятых в неформальном секторе экономики, где о страховых взносах работодателей не может быть и речи. Тем не менее, история латиноамериканского здравоохранения – это история постепенного охвата здравоохранительными услугами все более широких слоев населения.

Во многих странах Латинской Америки в последние десятилетия наблюдается настоящий «бум» организаций гражданского общества, активное участие в которых принимают представители «среднего класса». Часто такие организации являются участниками международных программ (в том числе в области здравоохранения и репродуктивной медицины).

В странах Центральной Америки неправительственные организации сыграли значительную роль в создании системы первичной медицинской помощи; в Бразилии, например, они способствуют снижению материнской смертности, а также ведут разъяснительную и «переговорную» работу в районах, отличающихся высоким уровнем смертности от насильственных причин.[295]

Особая тема, выходящая за пределы данной работы, – кубинский феномен. Ожидаемая продолжительность жизни на Кубе (75 лет у мужчин и 79 у женщин) является сегодня одной из самых высоких в Латинской Америке и близка к соответствующим показателям наиболее развитых стран мира (в США, соответственно, 75 и 80 лет). Продолжительность жизни на Кубе была очень высока уже в начале 1950-х гг. и составляла тогда около 60 лет. Куба в то время далеко опережала по этому показателю своих островных соседей Гаити (38 лет) и Доминиканскую Республику (46 лет). После кубинской революции (1959) в стране были достигнуты значительные успехи в борьбе со смертностью. Говоря об их причинах, эксперты отмечают высокий статус здоровья в системе приоритетов государства и ценностей населения, высокий уровень квалификации кубинских врачей и хорошо налаженную систему здравоохранения.[296]

Особая роль иностранной помощи. Чтобы повысить среднюю продолжительность жизни с 40 до 60 лет, Англии потребовалось около 90 лет (с середины 1840-х до середины 1930-х гг.), Мексике и Чили – около 30 (с середины 1930-х до середины 1960-х).[297] Латиноамериканским странам удалось, таким образом, «рывком» преодолеть тот путь, по которому западноевропейские государства, находившиеся в авангарде снижения смертности, шли долгие годы. Говоря о причинах столь быстрого продвижения, нельзя не упомянуть о внешнеполитической ситуации и роли иностранной помощи.

Страны региона двигались в кильватере научных и технологических достижений Запада, и это существенно помогало им в «гонке преследования». США, в особенности после кубинской революции (1959) и карибского кризиса (1962), рассматривали помощь латиноамериканским государствам как важное направление «сдерживания мирового коммунизма», что также облегчало странам региона доступ к современным достижениям в области медицины и здравоохранения. В начале 1970-х гг. говорилось даже о том, что «программы общественного здравоохранения более не зависят от состояния экономики страны, а определяются технологиями и заинтересованным участием наиболее передовых стран мира».[298] Данный тезис представляется, однако, некоторым преувеличением.

Перипетии экономического развития. На демографическое развитие стран региона, несомненно, оказывал влияние и их экономический рост – динамичный, но далеко не плавный. Бразилия, где ВВП (ППС) на 1 жителя составлял в 1950 г. лишь 75 % от среднемирового, к началу XXI в. вплотную приблизилась к среднемировым значениям этого показателя. По общему же объему ВВП (ППС) южноамериканский тропический гигант находится сегодня на девятом месте в мире. В Мексике среднедушевой ВВП (ППС) в 1950 г. составлял 93 % от среднемирового уровня, а в 2004 г. – уже 111 %.[299] В то же время периоды быстрого поступательного движения, такие как бразильское «экономическое чудо», когда во второй половине 1960-х – первой половине 1970-х гг. ВВП увеличивался на 9 % в год, чередовались с финансовыми кризисами: в Мексике в 1995 г., в Бразилии в 1999 и 2002 гг., в Аргентине – в 2001–2002 гг.

В 1980-е гг., иногда называемые «потерянным» десятилетием Латинской Америки, исчерпала свои возможности политика импортозамещающей индустриализации, направленная на создание и развитие национальной промышленности. Эта политика была призвана излечить застарелую болезнь латиноамериканской экономики – зависимость от импорта, а следовательно, и от колебаний цен внешней торговли – и выражалась в широком участии государства в экономической жизни общества, государственном контроле над валютным курсом, создании таможенных барьеров, защищающих национальную промышленность. Результаты, как это часто бывает в экономике, оказались двойственными. Были привлечены значительные иностранные инвестиции, обеспечена технологическая модернизация промышленности, в течение некоторого времени наблюдался быстрый промышленный рост. Однако затем начал раскручиваться маховик инфляции, резко обострилась проблема внешнего долга.

В 90-е гг. ХХ в. на смену политике импортозамещающей индустриализации пришли неолиберальные экономические реформы. Их экономические последствия также оказались крайне неоднозначными. «Структурная адаптация» (то есть адаптация всей жизни общества к требованиям «свободного» рынка), обуздав инфляцию, на какое-то время обеспечила экономический рост, но одновременно сделала «лишними» для экономики целые регионы, вытолкнув из активной экономической жизни миллионы людей. Различными были и последствия неолиберального экономического курса в крупнейших латиноамериканских странах.

Наиболее успешно развивалась экономика Чили. В первое десятилетие после государственного переворота 1973 г., совершенного военной хунтой, физический объем среднедушевого ВВП в постоянных ценах вырос лишь на 3,0 %. Однако с 1983 по 1995 г. рост данного показателя составил 67,7 %, а с 2000 г. по 2003 г. – еще 5,1 %. В Аргентине, Бразилии и Мексике итоги экономического развития оказались не столь успешными: периоды роста перемежались с кризисами, а в начале XXI в. физический объем среднедушевого ВВП снизился: в Аргентине (в 2003 г. по сравнению с 2000 г.) на 10,8 %, в Бразилии, соответственно, на 1,4 %, в Мексике – на 2,8 %.[300] В результате доля населения Латинской Америки, оказавшегося за гранью нищеты после 1997 г., «застыла» на месте (1990 г. – 22,5 %, 1997 г. – 19,0 %, 2004 г. – 18,6 %).[301]

В двух крупнейших по численности населения странах Южной Америки – Бразилии и Колумбии – начиная с 1980-х годов обозначились кризисные тенденции в смертности мужчин трудоспособного возраста. В Бразилии ожидаемая продолжительность жизни мужчин в возрасте 30 лет снизилась с 40,67 года в 1975–1980 гг. до 38,05 года в 1980–85 гг. Хотя в 1985–1990 г. данный показатель вырос до 38,49 года, смертность в возрастной группе 15–30 лет продолжала повышаться. Лишь к 1990–1995 гг. данная тенденция прекратилась, и ожидаемая продолжительность жизни мужчин в возрасте 30 лет увеличилась до 39,05 года, так и не достигнув, впрочем, уровня 1975–1980 гг. В Бразилии в целом в 1980-е гг., а в ряде штатов и в первой половине 1990-х гг. наблюдался рост смертности от внешних причин.[302] Аналогичные тенденции наблюдались также в Колумбии, где с середины 70-х до середины 90-х гг. прошлого века наблюдалось постоянное увеличение смертности мужчин в возрастных группах 15–30 лет, а с середины 80-х годов – 30–40 лет.[303]

Динамичный рост одних территорий (как правило, примыкавших к крупнейшим мегаполисам) сочетался с глубоким упадком других. Быстрая урбанизация сопровождалось разрастанием кварталов нищеты. Резко увеличилась преступность. В Бразилии, например, смертность от убийств выросла с 11,4 на 100 тыс. жителей в 1980 г. до 28,4 в 2002 г., а в многомиллионном Сан-Пауло, крупнейшем мегаполисе страны, соответственно, с 17,3 до 53,9.[304] (Для сравнения: в России значения данного показателя выросли с 14,3 на 100 тыс. жителей в 1990 г. до 29,1 в 2003 г.)[305] Высокий уровень преступности характерен и для других латиноамериканских мегаполисов (табл. 6.3). Преступность сконцентрирована прежде всего в бедных районах. Исследование, проведенное в Сан-Пауло в 2000 г., выявило, например, статистически значимую отрицательную корреляцию показателя смертности от убийств в данном районе города с уровнем дохода его жителей (r = –0,65) и положительную (r = 0,68) с долей подростков, не посещающих школу. При этом наблюдались колоссальные различия в уровне смертности от убийств в различных районах этого мегаполиса.[306]

Таблица 6.3. Преступность в некоторых городах Латинской Америки во второй половине 1990-х гг. (по данным международного исследования жертв преступности)

Источник: Доклад о развитии человека 2004. Культурная свобода в изменяющемся мире. Программа развития ООН. М.: Весь мир, 2004. Табл. 23.

Явным свидетельством неполадок в экономике стал миграционный отток населения. В 2000–2005 гг. для всех крупных стран региона, за исключением Венесуэлы, Коста-Рики и Чили, было характерно отрицательное сальдо внешней миграции. В этот период в целом по Латинской Америке число выбывших превышало число прибывших в среднем на 800 тыс. человек в год.[307]

Эмиграционный поток из Латинской Америки делится на две составляющие: «утечка мозгов» (отток высококвалифицированных профессионалов) и миграция неквалифицированной рабочей силы. Если Центральная Америка (прежде всего Мексика, см. главу 4) уже давно служит источником роста численности населения США, то для южноамериканских государств такое положение прежде было менее характерным. Более того, в первые годы после Второй мировой войны они приняли очередную волну европейских иммигрантов. Однако на рубеже столетий положение изменилось.

Наиболее яркий пример – Аргентина, всегда привлекавшая иммигрантов из Европы и менее развитых стран Латинской Америки. Подъем экономики на волне неолиберальных реформ в 1990-е гг. сменился кризисом, в результате которого уровень безработицы вырос до 24 %.[308] Тысячи аргентинцев начали возвращаться в страны, из которых когда-то прибыли в Южную Америку их предки, – в Испанию и Италию либо эмигрировать в США, где в Майами-Бич уже вырос свой «маленький Буэнос-Айрес». За 2000–2001 гг. из страны выехало 120 тыс. человек – пятая часть общей численности выехавших за последние полвека, и лишь после стабилизации экономической обстановки эмиграционная волна пошла на убыль.[309] По данным одного из опросов, об эмиграции «подумывали» 43 % студентов аргентинских вузов.[310] Переводы от родственников из-за границы получают 13 % уругвайских и 5 % эквадорских семей.[311] Эквадор в 1999–2000 гг. покинули около 4 % его жителей, многие из которых нашли работу в США или на оливковых плантациях юга Испании. Около 1,4 млн человек не только по экономическим причинам, но по соображениям безопасности покинули Колумбию, в целом же за границей проживает около 3,5 млн колумбийцев.[312]

6.3. Снижение рождаемости по-латиноамерикански

«Демографический взрыв». Более низкая по сравнению с развивающимися странами Азии и Африки смертность сочеталась в Латинской Америке с очень высокой даже по меркам «третьего мира» рождаемостью (исключение составляли Уругвай и Аргентина, где показатели рождаемости были ближе к европейским). На Северо-Востоке Бразилии в среднем на 1 женщину приходилось 8–9 рождений.[313]

Для Латинской Америки никогда не был характерен западноевропейский тип демографического поведения, при котором (до изобретения современных контрацептивов) снижение рождаемости достигалось за счет позднего вступления в брак и высокого уровня безбрачия. Кроме того, в начале второй половины ХХ в. в условиях относительно благоприятного экономического положения наблюдался настоящий брачный «бум». В условиях снижающейся смертности становилось все более редким явлением раннее вдовство. В результате с 1950 по 1960 г. доля женщин, состоящих в браке, выросла с 58 до 63 %, что также способствовало росту рождаемости.[314]

Все это привело к тому, что темпы роста населения стран Латинской Америки оказались исключительно высокими. Латинская Америка неожиданно стала мировым лидером по этому показателю. С 1950 по 1970 г. население Мексики увеличилось в 1,87 раза, Бразилии – в 1,79 раза, тогда как Китая – в 1,55 раза, Индии – в 1,49 раза.

Два демографических перехода для бедных и остальных. Начало новейшего периода в демографической истории Латинской Америки относится к середине 1960-х гг., когда в большинстве стран региона стартовало снижение рождаемости. Двойственный характер этого процесса, по-разному протекавшего в «верхах» и «низах» общества, проявился не только в социальной дифференциации показателей рождаемости, но и в различии движущих сил ее снижения в различных социальных стратах.[315] Хотя специфика снижения рождаемости «по-латиноамерикански» не сразу была замечена исследователями, она постепенно стала обозначаться все более явно.

В регионе сложились две модели снижения рождаемости (табл. 6.4). На верхнем и среднем «этажах» общества такое снижение определялось факторами, укладывающимися в теорию демографического перехода: ростом образования, урбанизацией, эмансипацией женщин и их широким вовлечением в экономическую и социальную жизнь, возрастающей субъективной ценностью самореализации.

Таблица 6.4. Два типа ограничения рождаемости в странах Латинской Америки

Движущие силы снижения рождаемости в социальных низах были существенно иными. Здесь оно не сопровождалось уменьшением масштабов исключения из социальной, политической и экономической жизни. Социальные низы были по-прежнему «отключены» от многих благ современной цивилизации и зарабатывали себе на пропитание главным образом в неформальном секторе экономики или в сельском хозяйстве. Снижение рождаемости в этом социальном слое определялось не стремлением к самореализации, а необходимостью удовлетворить базовые потребности: в еде, одежде и жилище. Предельным выражением этой модели демографического «перехода без развития» явилась кампания по массовой стерилизации населения в Перу во второй половине 1990-х гг., в ходе которой женщины из беднейших слоев населения соглашались на проведение операции в обмен на еду и одежду либо подвергались стерилизации насильственно.

В условиях быстрого прогресса контрацептивных медицинских технологий в ряде стран Латинской Америки, и прежде всего в Бразилии, с начала 1980-х гг. сложился специфический медико-социальный механизм снижения рождаемости, при котором основным методом контрацепции стала стерилизация. Этот метод применяется всеми слоями населения, однако особенно широко – бедным и беднейшим населением, не имеющим средств на приобретение гормональных противозачаточных средств.

В отличие от Индии 1970-х гг. (см. главу 5), в Латинской Америке операции стерилизации подвергаются главным образом женщины. С развитием методов реконструктивно-пластической хирургии восстановление способности к деторождению, утраченной в результате проведения операции временной стерилизации, стало в принципе возможным, но не может быть гарантировано.[316] О масштабах применения стерилизации в Бразилии говорит тот факт, что в 1986 г. этот метод использовали 27 % бразильских женщин в возрасте от 15 до 44 лет, а в 1996 г. – уже 40 %, или 52 % всех женщин, применяющих методы контрацепции.[317] Средний возраст женщин, сделавших операцию стерилизации, снизился с 31,4 года в 1986 г. до 28,9 лет в 1996 г. За этот же период доля мужчин, подвергшихся операции стерилизации, возросла с 0,8 до 2,6 %.[318] Помимо Бразилии стерилизация получила широкое распространение также в Эквадоре и ряде центральноамериканских государств.

Использование операций стерилизации в качестве основного метода контрацепции в Бразилии определяется целым рядом причин. Одна из них состоит в том, что существующее законодательство разрешает аборты лишь в случае, когда беременность угрожает жизни матери или если женщина стала жертвой насилия.[319] Другая причина заключается в отсутствии средств на покупку противозачаточных пилюль. Специальные исследования показали, что в 1996 г. на Северо-Востоке Бразилии, в самом бедном из 5 макрорегионов страны, стерилизации проводились заметно чаще, чем в экономически мощной агломерации Сан-Пауло; выше была и доля бесплатных для пациенток операций, финансировавшихся из государственных фондов.[320] На Северо-Востоке Бразилии соотношение между численностью женщин, сделавших операцию стерилизации, и теми, кто принимал гормональные пилюли, составляло 3,45, тогда как в экономически развитом южном макрорегионе – только 0,85.[321] В то же время, как показывают результаты обследований, к операции стерилизации довольно часто прибегают и более состоятельные женщины после того, как они достигают желаемого числа детей.

Профсоюзные активисты и феминистские организации отмечают многочисленные случаи, когда работодатели требуют от претенденток на рабочее место справку о проведении стерилизации с тем, чтобы избежать выплаты им предусмотренного законом пособия в случае наступления беременности. Однако поскольку такие требования делаются всегда устно, а женщины боятся попасть в «черный список» работодателей, уличить последних в нарушении прав женщин оказывается практически невозможным.[322]

Активисты, защищающие права бразильских индейцев, отмечают также, что операции стерилизации, на которые соглашаются женщины из индейских племен, являются с их стороны актом отчаяния, поскольку они не имеют других средств спасти уже родившихся детей от недоедания. Кроме того, отмечается заинтересованность богатых землевладельцев в сокращении численности индейских племен – это помогает отбирать у индейцев принадлежащие им земли.[323]

Существуют также ряд экономических и политических причин, стимулирующих стерилизацию не только со стороны «спроса», но и со стороны «предложения». В период, когда стерилизация разрешалась только по медицинским показаниям, одним из которых служила опасность беременности для жизни женщины, необычайно широкое распространение получили роды через кесарево сечение, на которые в Бразилии в 1980-е гг. приходилось около трети всех родов, проходивших в больничных условиях. Это объяснялось тем, что наличие в анамнезе двух кесаревых сечений считалось достаточным показанием для стерилизации. Часто стерилизация производилась совместно с родами через кесарево сечение, при этом роды осуществлялись за счет государства, а стерилизация – за счет пациента, что обеспечивало врачам дополнительный заработок. Столь широкое распространение кесаревых сечений весьма негативно оценивалось многими бразильскими специалистами, указывавшими на отрицательное влияние сложившейся практики на здоровье женщин, а также на неоправданный рост затрат, который несет в результате нее государственное здравоохранение.[324]

Довольно распространенными оказались также случаи, когда местные политики, чтобы обеспечить себе победу на выборах, предлагали женщинам из беднейших слоев населения оплатить проведение операции стерилизации.[325]

Снижение рождаемости в Бразилии оказалось весьма быстрым (табл. 6.5). В крупнейших городах суммарный коэффициент рождаемости снизился к концу ХХ вв. до уровня простого воспроизводства, а в таких городах с миллионным населением, как Салвадор и Белу-Оризонти, еще ниже – до 1,8. Однако заметное снижение рождаемости произошло и среди сельского населения: суммарный коэффициент рождаемости, который, судя по данным переписи 1970 г., в четверти микрорегионов страны превышал отметку 7,0, а в половине – 6,6, в 1999 г. составлял в среднем только 3,5.[326] Статистические данные показывают, что снижение рождаемости произошло и в беднейшей группе населения, хотя было не столь значительным, как в других слоях населения (в Бразилии в 2003 г. суммарный коэффициент рождаемости в беднейшей группе населения составил 4,8).

Таблица 6.5. Суммарный коэффициент рождаемости в некоторых странах Латинской Америки в 1950–2006 гг.

Источники: 2006 World Population Data Sheet; Brea J. Op. cit. P. 17.

Демографическая политика и планирование семьи. Снижение рождаемости в странах Латинской Америки сопровождалось и в той или иной степени определялось значительными изменениями в демографической политике латиноамериканских государств, начавшимися в 1970-е гг.

В силу описанных исторических причин Латинская Америка на протяжении многих веков испытывала нехватку рабочих рук и отличалась низкой плотностью населения. Роль государства в решении демографических проблем определялась известной формулой аргентинского мыслителя Хуана Баутисты Альберди (1810–1884): «Править – значит заселять!» Основным инструментом борьбы с нехваткой населения после запрета работорговли стало поощрение иммиграции, главным образом из Европы. Идея контроля над рождаемостью казалась в этих условиях абсурдной. Аборты, во многом ввиду их категорического неприятия церковью, были практически запрещены.

В 1970-е гг. во многом под влиянием США, крайне обеспокоенных быстрыми темпами роста населения развивающихся стран, в позиции правительств Латинской Америки произошли существенные изменения. Наиболее явными такие изменения были в Мексике. До 1973 г. в стране действовал запрет на продажу контрацептивов. Новая политика, провозглашенная в 1973 г., напротив, была направлена на развитие сети услуг в области планирования семьи в государственных медицинских учреждениях. Особое внимание уделялось доступности таких услуг для женщин и в тех случаях, когда контрацепцию не одобряли их мужья. В 1973–1979 гг. политика планирования семьи охватила города и пригородные зоны, а начиная с 1980-х гг. – и сельскую местность.[327] Исследования зафиксировали быстрое расширение масштабов контрацепции. Суммарный коэффициент рождаемости, составлявший в 1965–1969 гг. 6,8, сократился к 2004 г. до 2,8. Снижение рождаемости произошло и в беднейшей группе населения, где данный показатель составлял в 1994 г. 5,1.[328]

Большинство стран Центральной Америки и Карибского региона, подобно Мексике, оценивают рождаемость в своих странах как чрезмерно высокую. При проведении ООН опроса в 2001 г. 10 из 13 стран региона заявили, что считают рождаемость слишком высокой, и проводят политику, направленную на ее снижение.[329]

В странах Южной Америки в 2001 г. наблюдалась несколько иная картина: половина правительств (в том числе Бразилии и Аргентины) заявили о том, что удовлетворены уровнем рождаемости и не считают необходимым проведение политики, направленной на снижение этих темпов. На практике, однако, подобная позиция часто означает не столько безразличие к демографическим проблемам, сколько отказ от прямого вмешательства государства в решение этих проблем и перенос центра тяжести их решения на неправительственные организации. В 2005 г. позиция бразильского и аргентинского правительств осталась без изменений (табл. 6.6). Четыре крупные страны: Венесуэла, Колумбия, Мексика и Перу – заявили о том, что проводят политику, направленную на снижение рождаемости, а одна – Уругвай – на ее повышение.

Таблица 6.6. Позиции правительств некоторых стран Латинской Америки по вопросам рождаемости в 1976–2005 гг.

Источник: Views and policies concerning population growth and fertility among governments in intermediate-fertility countries (table 3) // Completing the Fertility Transition // http://www.un.org.esa/population/completingfertility/completingfertility.htm; World Population Policies 2005 // http://www.un.org/esa/population/publications/WPP2005/Publication_index.htm.

В Бразилии изменение позиции правительства, до того времени пронаталистской, было декларировано в 1974 г. на Всемирной конференции по народонаселению в Бухаресте. В 1987 г. президент Бразилии Ж. Сарней констатировал, что ежегодный прирост населения в 2,4 % сводит на нет все попытки разрешить социальные и экономические проблемы.[330] Тем не менее, правительственная поддержка программ в области планирования семьи является косвенной, и обеспечение населения контрацептивами осуществляется либо коммерческим сектором, либо BEMFAM – неправительственной организацией, с 1967 г. входящей в состав Международной федерации планового родительства (IPPF). При этом огромную роль в финансировании услуг по планированию семьи играют американские благотворительные фонды и Агентство международного развития США (USAID).

В Колумбии, как и в Бразилии, основным «игроком» на демографической сцене являются неправительственные организации, главная из которых – PROFAMILIA – входит в Международную федерацию планируемого родительства. Финансирование программ планирования семьи и здесь в значительной степени осуществляется за счет международных благотворительных фондов и Агентства международного развития в США.

Иная ситуация сложилась в Перу, стране, принадлежащей к числу относительно бедных государств Латинской Америки. Среднедушевой ВВП Перу примерно вдвое ниже, чем в Аргентине и Чили, и в полтора раза ниже, чем в Бразилии. Впрочем, действительная величина ВВП Перу с трудом поддается оценке. В Перу произрастает кустарник кока, используемый для производства кокаина, и, по мнению экспертов, по объему теневых прибылей наркобизнеса Перу занимает второе (после Колумбии) место среди латиноамериканских стран.

В начале 1970-х гг. в на одну женщину в сельских населенных пунктах Перу приходилось в среднем 8,1 рождения. Затем коэффициент рождаемости начал снижаться, но еще в 1985–1990 гг. для страны в целом он составлял 4,0, а в сельской местности (в 1986 г.) – 6,65.[331]

На протяжении 1990-х гг. внутриполитическая обстановка в Перу была крайне напряженной. В стране происходили постоянные вооруженные столкновения правительственных сил с партизанскими движениями, пользовавшимися поддержкой части индейского населения. Одной из причин этих столкновений была борьба за контроль над производством и сбытом наркотиков, служивших традиционным источником доходов для индейцев, проживающих в труднодоступных районах страны. В середине 1990-х гг. правительство президента Перу А. Фухимори отменило юридический запрет на проведение стерилизаций и начало массовую кампанию по их проведению, широко используя насильственные методы. Если в 1996 г. было проведено 10 тыс. стерилизаций, то в 1997 г. уже 100 тыс. Насильственные стерилизации в Перу имели явную военно-политическую подоплеку. Аналитики вспоминают в этой связи высказывание Э. Че Гевары: «Убить герилью [партизанскую войну] в материнской утробе легче, чем в горах».[332]

Первоначально кампания по массовой стерилизации в Перу щедро финансировалась американским Агентством по международному развитию, а также некоторыми японскими и перуанскими неправительственными организациями. Однако в 1998 г. в ведущих американских газетах появились материалы о насильственных стерилизациях в Перу, вопрос о них был поднят и в американском конгрессе. С протестами выступили также ряд международных правозащитных организаций. Это повлекло за собой прекращение финансирования программы стерилизаций в Перу правительственными агентствами США.

После падения в конце 2000 г. режима Фухимори и проведения в стране новых президентских выборов факты проведенных при участии армии и полиции массовых насильственных стерилизаций, число которых, по некоторым оценкам, составило около 300 тыс., получили еще более широкую огласку – в адрес их организаторов раздаются обвинения в геноциде. В докладе, представленном комитету по здравоохранению парламента Перу, отмечалось, что 18 женщин, подвергшихся принудительной стерилизации, в результате нее умерли, а врачей, отказывавшихся участвовать в кампании принудительной стерилизации, увольняли по распоряжению властей.[333] К 2005 г. коэффициент суммарной рождаемости в Перу снизился до 2,7.

«Особыми случаями» в демографической истории Латинской Америки являются Аргентина и географически и культурно близкий ей Уругвай. В первой трети ХХ в. Аргентина, населенная преимущественно выходцами из Европы, значительно опережала другие государства Латинской Америки по уровню экономического развития. В 1929 г. среднедушевой ВВП Аргентины в 2,3 раза превышал среднемировой уровень и лишь немногим уступал ВВП Франции и Германии.[334] Экономическое развитие Аргентины во второй половине ХХ в. было не слишком успешным, однако и сейчас уровень ВВП (ППС) в этой стране на треть выше среднемирового; в Уругвае он близок к среднемировой величине. Рождаемость в Уругвае начала снижаться уже в 1905–1910 гг., а в Аргентине – в 1910–1915 гг.[335] В 1970–1975 гг. суммарный коэффициент рождаемости составлял в Аргентине 3,1 (в Бразилии в тот же период – 4,7).

С 1976 по 1983 г. Аргентиной руководила военная хунта, в период правления которой были зверски убиты не менее 10 тыс. аргентинцев, находившихся в оппозиции к действующему режиму. Одновременно власти заявили об обеспокоенности слишком медленным ростом населения и запретили распространение контрацептивов. Состоятельные слои населения, пользовавшиеся главным образом услугами частных врачей, легко обходили этот запрет, однако в государственном и профсоюзном секторах здравоохранения он возымел действие. В результате суммарный коэффициент рождаемости повысился с 3,1 до 3,4 в 1975–1980 гг. После падения хунты суммарный коэффициент рождаемости стал снижаться и в 2004 г. составил 2,4. Отметим очевидную параллель между этими событиями и запретом абортов в 1966 г. в Румынии во времена правления Н. Чаушеску, имевшим практически те же, что и в Аргентине, демографические последствия.

После восстановления в 1983 г. демократического правления правительство Аргентины при опросах ООН заявляет о том, что удовлетворено существующими темпами роста населения и не проводит политику, направленную на их снижение или повышение. В то же время в период президентства К. Менема (с 1989 по 1999 г.) на официальном уровне высказывалась озабоченность низким уровнем рождаемости, а желательная численность населения оценивалась в 100 млн человек – в 2,5 раза больше фактической.[336] В 2002 г. Верховный суд Аргентины удовлетворил иск одной из неправительственных организаций о запрете таблеток, вызывающих гибель эмбриона в первые часы беременности (так называемых morning-after pills), на том основании, что Конституция страны охраняет жизнь с момента зачатия.

6.4. Латиноамериканские краски в демографической картине мира

В Латинской Америке, как и в других частях света, у более образованных женщин рождается в среднем меньше детей, чем у необразованных. Младенческая смертность в семьях латиноамериканских бедняков намного выше, чем в среде представителей среднего и высшего классов, и эта ситуация типична для всего мира. В странах Латинской Америки сельские жители, подобно сельским жителям других континентов, имеют в среднем больше детей, чем городские.

Культура народов, живущих к югу от Рио-Гранде,[337] уникальна. Политическая и экономическая история Латинской Америки своеобразна. Этносоциальной структуры, подобной той, что сложилась в латиноамериканских странах, нет нигде в мире.

Все суждения, собранные в двух последних абзацах, относятся к разряду прописных истин. Однако следует ли из них, что своеобразие Латинской Америки лежит где угодно, но только не в демографической сфере? Не думаю.

На мой взгляд, своеобразие демографического развития Латинской Америки состоит прежде всего в специфике внешней (но отнюдь не нейтральной) по отношению к демографическому развитию среды и обусловленных ею специфических способах, посредством которых латиноамериканские общества решают проблемы народонаселения. Закономерности, как известно, вырисовываются не только из сходств, но и из различий, а особенное есть форма проявления общего. Попытаемся поэтому выяснить, какие краски добавляет Латинская Америка в теоретическую картину демографического развития мира.

Механизм снижения рождаемости в Латинской Америке оказался существенно иным, чем наблюдавшийся в свое время в Северной и Западной Европе. Унаследованная от прошлого дистанция между социальными верхами и низами Латинской Америки на протяжении всей второй половины ХХ в. оставалась намного большей, чем в странах Европы и США. Это предопределило особую роль передачи образцов демографического поведения и обеспечивающих их медицинских технологий «сверху вниз»: от более благополучных слоев общества к менее благополучным.

Хотя процессы социальной диффузии сыграли значительную роль в снижении рождаемости в Европе,[338] их роль в Латинской Америке была особенно велика. Вследствие появления новых ориентированных на массового потребителя технологий скорость и интенсивность этих процессов оказалась намного выше, чем в XVIII–XIX вв.

Идея воспитания в социальных низах «правильных» демографических установок занимала одно из ключевых мест в сочинениях Т. Мальтуса, но ему все же вряд ли грезились массовые стерилизации и телесериалы, доносящие до простонародья образцы поведения среднего и высшего класса. Сформировался специфический тип «кризисного» демографического перехода, при котором низы, выброшенные из экономики неолиберальными реформами, стали ограничивать деторождение ради удовлетворения самых элементарных нужд своих семей, а верхи щедро обеспечивали их средствами контрацепции, но отнюдь не спешили делиться иными благами.

Более или менее явно выраженные элементы «кризисного перехода», несомненно, присутствуют и в странах Азии. Однако латиноамериканский демографический переход отличается от азиатского рядом существенных особенностей. Одна из них заключается в том, что в Латинской Америке более широко представлены слои населения, индивидуальные мотивы снижения рождаемости у которых (стремление к профессиональной карьере, индивидуализации жизненного стиля и т. п.) являются примерно такими же, как у современных европейцев и североамериканцев. Другая особенность обусловлена спецификой государственного устройства и политических традиций Латинской Америки.

Для Латинской Америки, в отличие от КНР и отчасти Индии, не характерны государственное планирование семьи и широкомасштабное административное принуждение к контролю над рождаемостью. Недавняя история широкомасштабных насильственных стерилизаций в Перу – скорее исключение, показывающее, впрочем, сколь зыбка граница между кампаниями по добровольной и принудительной стерилизации. Естественно задать вопрос, почему в Латинской Америке меры административного давления на семью с целью принудить ее к снижению рождаемости не получили столь широкого распространения, как в ряде азиатских государств? Методологически корректно отвечать на вопросы такого рода всегда нелегко ввиду хорошо известного в науке соблазна – выстроить события в причинно-следственную цепь, которая, якобы, только и могла привести к существующему положению дел. Тем не менее, выскажем ряд суждений на этот счет.

Разумеется, масштаб и острота проблем перенаселения в большинстве стран Латинской Америки были заметно меньшими, чем в Китае и Индии. Но не менее важно и то, что другими были правила неписаного «социального контракта» между народом и властью.

Диктаторские режимы в Латинской Америке никогда не питали особого уважения к правам личности, однако сфера репродуктивного поведения находилась на периферии зоны их политического контроля. Кроме того, контроль над репродуктивным поведением (запрет абортов, контрацепции и т. д.) всегда освещался авторитетом католической церкви. Государство, заявляя свои права на подобный контроль, выступало в легитимной и освященной всей ибероамериканской, политической традицией роли хранителя моральных и религиозных ценностей (характерной, например, для режима Франко), но отнюдь не претендовало на функции органа централизованного планирования.

Организация мобилизационных кампаний, охватывающих сотни миллионов людей, требующих специфического и по-своему сложного менеджмента, никогда не была сильной стороной латиноамериканских правящих режимов, сколь бы жесткими или жестокими они ни являлись. Латиноамериканские представления о свободе личности заметно отличались как от европейских, так и от азиатских образцов и всегда носили двойственный характер. Наряду с «растворением» индивида в общине и подчинением власти, они всегда включали дух бунта и непокорства, восходящий к аргентинским гаучо и венесуэльским льянерос, ареалом жизни которых было географическое, социальное и психологическое пограничье между цивилизацией и необузданной природой.[339] К этому следует добавить замечание Т. Бренеман о том, что бразильцы миролюбивы и склонны занимать нейтральную позицию в международных конфликтах, но ревностно относятся ко всему, что составляет их частную жизнь.[340]

Не стоит забывать и об исторической конкретике. Первые официальные заявления бразильских властей о том, что темпы роста населения слишком велики, относились к эпохе военного правления (1964–1985). Диктаторский режим, широко использовавший пытки для подавления оппозиции в стране, постоянно подвергался критике со стороны правозащитных организаций и католической церкви, что создавало для него серьезные политические трудности. Последующее возвращение Бразилии к гражданскому правлению проходило под знаком демократизации и утверждения прав человека. И при диктатуре, и в условиях демократизации широкомасштабные государственные кампании контроля над рождаемостью, подобные китайской, оказывались невозможными или политически крайне опасными для их организаторов, что, собственно, и подтвердил недавний «перуанский эксперимент».

В то же время частная собственность и инициатива, как и неправительственные организации, всегда играли в Латинской Америке заметно большую по сравнению с азиатскими обществами роль. Это привело к формированию специфического латиноамериканского способа решения проблем народонаселения, в котором центральную роль играли неправительственные организации (такие, как бразильская BEMFAM и колумбийская PROFAMILIA). Правительство занимает по отношению к таким организациям позицию благожелательного нейтралитета, но на официальном уровне заявляет о своем невмешательстве в дела семьи. Это, среди прочего, делает правительство менее уязвимым для критики в случае злоупотреблений, связанных с проведением операций стерилизации.

Специфическим феноменом, возникшим на латиноамериканской почве, стал подкуп беднейших избирателей путем предоставления им возможности бесплатной (точнее, оплачиваемой за счет кандидатов в выборные органы власти) операции стерилизации. В выгоде от подобной практики оказывается и персонал клиник, получающий плату за пациентов, которые при иных условиях никогда не нашли бы средств на оплату подобных медицинских услуг.

Возвратимся, однако, от эмпирики к теории и подведем некоторые итоги. Сравнение латиноамериканского и азиатского опыта решения достаточно схожих между собой демографических проблем показывает, сколь по-разному реагируют различные общества на сходные вызовы и сколь глубоки историко-географические корни этих различий. Матрица, или, используя недавнюю метафору, геном[341] латиноамериканских обществ, сформировавшихся на малонаселенных колонизируемых территориях, был изначально иным, чем геном азиатских обществ, наследующих древним речным цивилизациям. Столкнувшись с новой (на макроуровне) и достаточно неожиданной угрозой перенаселения, латиноамериканские и азиатские общества повели себя в чем-то одинаково. И в том, и в другом случае были задействованы достижения науки и технологии, и там и там было сделано все, чтобы привлечь внешние по отношению к системе ресурсы. Однако эволюция институтов, призванных решить важную и достаточно болезненную для общества проблему, сразу же пошла различными путями.

В Китае была создана система контроля над рождаемостью, в которой огромную роль играли административное принуждение, осуществляемое государственными чиновниками, и социальный контроль на уровне первичных производственных ячеек. Латиноамериканская модель контроля над рождаемостью выстроилась как многослойная система, в которой принуждение было (за описанными исключениями) экономическим и имело место главным образом на нижних этажах социальной структуры. Государство в большинстве случаев ограничивало свои функции созданием институциональной среды, в которой неправительственные организации, занимавшиеся вопросами планирования семьи, чувствовали бы себя достаточно свободно. Роль таких организаций в проведении демографической политики оказалась очень велика. При этом, в полном соответствии с матрицей латиноамериканского общества, система контроля над рождаемостью оказалась «импорто-ориентированной», огромную роль в ней с самого начала играли финансовые и технологические ресурсы, привлекаемые из-за рубежа, в первую очередь из США.

Завершая главу, хотелось бы затронуть проблему роли «генома» общества в его истории. Эту роль, как мне представляется, не стоит абсолютизировать, ибо в противном случае мы придем к тому, от чего пора уйти, – к жесткому историческому детерминизму и лозунгам о необратимости победы каждой очередной фазы истории, будь то социализм, перестройка или «рынок». История вряд ли задана столь жестко. Трудно, например, сказать, как развивались бы события, если бы латиноамериканским обществам пришлось решать проблемы контроля над рождаемостью в эпоху Перона и Варгаса или если бы выборы 1977 г. в Индии закончились победой, а не поражением И. Ганди. Поэтому, на мой взгляд, было бы неверным трактовать историко-культурную матрицу, или, если угодно, геном общества, как нечто фатальное, определяющее единственно возможную и изначально заданную траекторию его развития. Речь, скорее, может идти об одном из факторов, определяющих выбор способов, с помощью которых общества пытаются ответить на возникающие вызовы, а следовательно, и на эффективность и «человеческую цену» найденных решений.

Глава 7

Африка южнее Сахары: история несостоявшейся конвергенции

Сахара разделяет Африку на две резко различающиеся части. Арабские страны Северной Африки, экономически более развитые, более благополучны и в демографическом плане: их обошли стороной эпидемии СПИДа и малярии, терзающие остальную часть континента. Страны Африки южнее Сахары по-прежнему представляют собой регион с очень высоким уровнем рождаемости и смертности. Особое место среди них занимает Южная Африка, отличающаяся более высокими экономическими показателями (прежде всего за счет ЮАР), более низкой рождаемостью и исключительно высоким уровнем распространения ВИЧ-инфекции (табл. 7.1).

Таблица 7.1. Важнейшие экономические и демографические показатели Северной Африки и Африки южнее Сахары (на 2006 г.)

Источник: 2006 World Population Data Sheet // www.prb.org.

7.1. Контрнаступление инфекций

Африка южнее Сахары – регион с самой низкой в мире продолжительностью жизни. Структура причин смерти здесь резко отличается от показателей остального мира. В Африке южнее Сахары первые два места среди причин смерти занимают инфекционные болезни – СПИД и малярия (табл. 7.2), тогда как в других регионах со средним и низким уровнем жизни малярия не входит в список десяти основных причин смерти, а СПИД находится в конце этого списка.

Таблица 7.2. Региональная дифференциация основных причин смерти* в странах с низким и средним уровнем жизни

* Упорядочены по убыванию распространенности.

Источник: Kent M., Yin S. Controlling Infectious Diseases // Population Bulletin. 2006. Vol. 61, № 2. P. 6.

Распространенность инфекционных болезней в тропической Африке – не простой повтор европейского средневековья с присущими ему эпидемиями, неразлучными спутниками постоянной «войны всех против всех». СПИД – новая болезнь, которой (во всяком случае, по мнению большинства эпидемиологов) ранее не знала история. Тропическая малярия – не просто «вернувшаяся» болезнь. Бороться с малярией особенно тяжело потому, что ее возбудители и переносчики – новые поколения микроорганизмов и насекомых, появившиеся в ответ на использование человеком инсектицидов и лекарственных препаратов.

СПИД. Сообщения об обнаружении новой, ранее неизвестной болезни появились в медицинских публикациях США в 1981 г. В 1982 г. она получила свое нынешнее наименование – синдром приобретенного иммунодефицита (СПИД). В 1983 г. во Франции был идентифицирован возбудитель болезни, получивший в 1986 г. название вируса иммунодефицита человека (ВИЧ). В 1985 г. США и Великобритания начали финансировать анонимные дородовые анализы крови женщин на ВИЧ в предродовых африканских клиниках.[342]

Хотя в Африке южнее Сахары проживает только 11,6 % населения Земли, на ее долю в 2004 г. приходилось 65,8 % от общей численности ВИЧ-инфицированных и 70 % умерших от СПИДа.[343] Существуют различные гипотезы о причинах возникновения вируса ВИЧ. Чаще всего высказывается мнение, что этот вирус был передан человеку от шимпанзе, являющихся носителями вируса, родственного ВИЧ, однако вопрос о том, как обезьяний вирус превратился в ВИЧ и был передан человеку, остается загадкой. Многие склоняются к выводу, что люди получили вирус от обезьян в результате контактов с ними в естественной, внелабораторной среде (с мясом убитых на охоте животных, в результате укусов и т. д.). Ряд авторов полагает, что вирус попал к человеку вместе с вакциной против полиомиелита, при изготовлении которой использовались почки зараженных вирусом шимпанзе.[344] Однако, по мнению других исследователей, собранные к настоящему времени экспериментальные данные однозначно опровергают эту теорию.[345] Периодически в печати появляются статьи, авторы которых считают ВИЧ побочным результатом экспериментов в области изготовления бактериологического оружия, проводившихся в западных лабораториях. Есть также «диссиденты» от науки, полагающие, что вирус ВИЧ вообще не является причиной СПИДа либо приводит к его развитию лишь при наличии вредного воздействия окружающей среды. Сомнения в том, что СПИД вызывается ВИЧ, неоднократно высказывал президент ЮАР Табо Мбеки.

Открытым остается и вопрос о месте происхождения инфекции. Чаще всего полагают, что это страны Центральной Африки. При ретроспективном анализе вирус ВИЧ был обнаружен в крови, сданной в Конго еще в 1959 г., однако это, строго говоря, подтверждает лишь то, что ВИЧ в указанном году «отметился» в Африке.

Если микробиологические аспекты возникновения ВИЧ по-прежнему не до конца ясны, то роль исторических, экономических и культурных факторов достаточно очевидна. В отличие от развитых стран, где главную роль в распространении СПИДа играют гомосексуальные контакты и загрязненные шприцы наркоманов, в Африке СПИД распространяется главным образом в результате сексуальных контактов между мужчинами и женщинами.

Обычаи, регулирующие отношения полов, в различных частях тропической Африки весьма разнообразны, но в целом не отличаются строгостью. Первоначально роковую роль в возникновении эпидемии сыграл коммерческий секс. Уже в середине 1980-х гг. обследования в крупных африканских городах зафиксировали ужасающие масштабы вирусоносительства ВИЧ среди проституток. Группой риска оказались также состоятельные мужчины, широко пользовавшиеся сексуальными услугами молодых женщин. Позднее расширению масштабов эпидемии способствовали полигамия и обычай левирата, в соответствии с которым вдова вступает в брак или сожительство с братом умершего мужа.

Первоначально эпидемия охватила страны Центральной и Восточной Африки, затем распространилась и в Южной Африке, где ее масштабы оказались еще более значительными. Знания о СПИДе и возможности защиты от него с помощью кондомов пришли на континент с большим опозданием. В 1993 г. в Кении только 21 % женщин и 36 % мужчин, что-либо слышавших о СПИДе, знали, что использование презерватива может защитить от болезни.[346] Многие женщины в силу своего бесправного положения просто боятся потребовать от партнеров использовать презерватив.

Значительную роль в распространении СПИДа в Африке сыграли локальные военные конфликты, не прекращающиеся вот уже несколько десятилетий. На Африку приходится сейчас почти 40 % вооруженных конфликтов, происходящих в мире. Масштабы человеческих жертв, сопровождающих эти почти неизвестные развитому миру войны, колоссальны. Геноцид в Руанде унес жизни 1 млн человек, прямые и косвенные потери в ходе гражданской войны в Демократической Республике Конго составили 3,8 млн человек, в Судане свыше 20 лет длилась гражданская война между Севером и Югом, унесшая жизни 2 млн человек.[347] Войны сопровождаются массовыми изнасилованиями и огромными потоками беженцев. Тысячи военнослужащих, боевиков, партизан, повстанцев живут в отрыве от своих семей; для многих женщин, оказавшихся в лагерях беженцев, сексуальные отношения с военными – единственный способ спасти себя и детей от голодной смерти и получить хоть какую-то защиту.

Начало заболевания СПИДом человека, инфицированного ВИЧ, может быть отсрочено, но для этого необходимы дорогостоящие лекарства и полноценное питание. Подавляющее большинство африканских семей, в особенности тех, где уже есть хотя бы один больной СПИДом, не может обеспечить ни того, ни другого. Поэтому продолжительность жизни ВИЧ-инфицированных больных в Африке ниже, чем в развитых странах, где благодаря антиретровирусной терапии начало СПИДа удается отодвинуть на несколько лет. Дорогостоящие лекарства необходимы и для того, чтобы предотвратить заражение плода от инфицированной матери. В Африке эта возможность, как правило, также отсутствует.

Эпидемия СПИДа привела к неблагоприятному перелому в динамике продолжительности жизни охваченных ею стран: рост этого показателя сменился его снижением (табл. 7.3). Помимо прямого, СПИД оказывает на смертность и косвенное влияние. Средства, которые африканские государства способны выделить на нужды здравоохранения, крайне скудны, и чем большая их доля уходит на лечение больных СПИДом, тем меньше остается на долю других больных. В конце 90-х гг. прошлого века 50–70 % пациентов в больницах Киншасы (Конго), Бужумбуры (Бурунди), Кигали (Руанда) составляли больные СПИДом.[348]

Таблица 7.3. Динамика ожидаемой продолжительности жизни в 15 странах Африки, наиболее сильно пораженных эпидемией СПИДа

Источники: Народонаселение стран мира. М., 1989. С. 230–233; Осколкова О. СПИД в Африке: угроза социально-экономическому и демографическому развитию // Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 9; 2005 World Population Data Sheet.

Значительный интерес вызвали данные, недавно полученные в Уганде: доля ВИЧ-инфицированных жителей этой страны в возрасте 15–49 лет сократилась с 15 % в 1991 г. до 5 % в 2003–2004 гг.[349] По данным масштабного обследования 2004–2005 гг., значения этого показателя оказались несколько выше – 6,5 %.[350] Пока не вполне ясно, можно ли с уверенностью утверждать, что число новых случаев заражения пошло на спад, так как на динамику доли ВИЧ-инфицированного населения влияет и смертность больных СПИДом. Эксперты ЮНФПА полагают, что снижение доли населения, зараженного ВИЧ, объясняется «усилиями… которые прилагались в нескольких направлениях на основе комбинированного подхода к изменению поведения, известному как АВС, а именно поощрения воздержания, просветительская работа с партнерами (которую называют «будь верным»), а также последовательное и правильное использование презервативов…».[351] На рис. 7.1 показана динамика продолжительности жизни в четырех африканских странах с высоким (Ботсвана), средним (Кот д’Ивуар, Уганда) и низким (Бенин) уровнем распространения ВИЧ-инфекции среди населения.[352]

Рис. 7.1. Продолжительность жизни (лет) в 4 африканских странах

Тяжелое экономическое положение и эпидемия СПИД сформировали один из порочных кругов, которыми, к сожалению, изобилует современная африканская действительность. В некоторых секторах экономики эпидемия подрывает производство, что, в свою очередь, сужает экономическую базу борьбы с эпидемией.

Малярия: возвращение убийцы № 2. Второй после СПИДа по тяжести демографических и социально-экономических последствий инфекционной болезнью в Африке южнее Сахары является тропическая малярия. Если СПИД относится к разряду недавно зафиксированных инфекций, то малярия – к числу возвратившихся болезней. В 50–60-е гг. прошлого века успехи, достигнутые в борьбе с эпидемией малярии, были весьма значительны, и казалось, что она вскоре перестанет быть одной из наиболее драматичных медико-социальных проблем тропической Африки. Однако вскоре болезнь начала мощную контратаку.

Новые поколения насекомых приобрели сопротивляемость к воздействию ДДТ и других инсектицидов. С 70-х гг. прошлого века стали все чаще встречаться плазмодии (одноклеточные паразиты, которые, попадая через укус комара в кровь человека, вызывают малярию), резистентные к хлорохину, одному из наиболее дешевых и в силу этого доступных населению противомалярийных препаратов. Так, в прибрежных районах Кении к хлорохину устойчивы около половины плазмодиев Plasmodium falciparum – особенно опасного вида кровяных паразитов.[353] Все это существенно затрудняет профилактику и лечение малярии.

По оценкам ВОЗ, в Африке в настоящее время ежегодно заболевают малярией от 350 до 500 млн человек.[354] Непосредственно от малярии в мире ежегодно умирает около 1 млн человек, примерно 90 % из них – в странах, расположенных к югу от Сахары, девять из десяти умерших от этой болезни – дети. Болезнь вносит косвенный вклад в повышение детской смертности. У беременных женщин, перенесших малярию, рождаются дети с пониженной массой тела; малярия приводит к развитию тяжелых форм анемии, снижающих жизнеспособность детей, повышает риск заболеваемости другими детскими болезнями. Общее ежегодное число смертей, прямо и косвенно вызванных малярией, составляет в мире около 3 млн.

В Африке сложилось специфическое сочетание факторов, обусловливающих несравнимо более высокую, чем в других странах, заболеваемость и смертность от малярии. Это природно-климатические условия, благоприятствующие распространению болезни, отсутствие средств на ее профилактику и лечение, деградация природной среды и постоянные вооруженные конфликты. В ответ на появление лекарственно устойчивых форм малярии была разработана новая, более эффективная, но и более дорогая комбинированная терапия, основанная на применении артемисинина. По европейским меркам, стоимость курса лечения (от $0,75 до 2,75)[355] ничтожно мала, однако для многих африканских семей и она оказывается непомерной.

Широкому распространению малярии парадоксальным образом способствуют развитие сельского хозяйства и урбанизация (в ходе строительства в городах часто образуются водоемы, в которых размножаются малярийные комары), а также развитие ирригационных систем и уничтожение лесов. Особенно беззащитны от малярии беженцы, спасающиеся от локальных войн.

Новые подходы к профилактике и лечению малярии в Африке основаны на применении комбинированной терапии с использованием артемисинина и обеспечении населения противомоскитными сетками, обработанными инсектицидами. Например, в ходе противомалярийной компании в Того доля домохозяйств, располагающих хотя бы одной такой сеткой, повысилась с 8 до 62 %.[356] Однако, как явствует из докладов ВОЗ и ЮНИСЕФ, говорить о влиянии этого подхода на снижение смертности от малярии пока рано.

7.2. Рождаемость снижается медленно и не везде

Снижение рождаемости в странах Африки южнее Сахары происходит гораздо медленнее, чем в других развивающихся странах. В 2005 г. в пятерке стран с самым высоким в мире уровнем рождаемости находились только страны Африки южнее Сахары. Это Нигер, где суммарный коэффициент рождаемости составил 8,1, Гвинея-Бисау – 7,1, Мали – 7,1, Сомали – 7,0 и Уганда – 6,9. Да и в десятке мировых лидеров по этому показателю только одна неафриканская страна – Афганистан. Несмотря на различия в уровнях рождаемости между различными странами рассматриваемого региона, в большинстве из них (32 из 45, если не включать в подсчет небольшие островные государства Индийского океана) на 1 женщину приходится в среднем не менее 5 рождений. Это означает, что в большинстве стран региона снижение рождаемости находится на начальном этапе.

Существует несколько взаимодополняющих объяснений высокой рождаемости в Африке. Согласно теории потоков благ (wealth flow theory), разработанной австралийским демографом Дж. Колдуэллом,[357] в традиционном обществе, где основной производственной ячейкой является семья, господствуют старшие поколения, жизнь организована таким образом, что поток благ направлен от детей к родителям. С появлением капиталистического производства рабочий (по крайней мере, в часы, которые он проводит на фабрике) подчиняется хозяину или руководителю, а не главе семьи. Власть старейшин ослабевает, дети из объекта эксплуатации превращаются в объект инвестиций, поток благ меняет свое направление и движется от родителей к детям, что делает большую семью нерациональной. В условиях, когда многодетная семья экономически выгодна, а младенческая смертность высока, для формирования большой семьи необходима очень высокая рождаемость.

Социальной группой, в рамках которой осуществляются взаимная поддержка и обеспечение средствами к существованию детей, стариков и больных, во многих африканских обществах является не только супружеская семья, но и более широкая группа родственников, род. Могущество рода обеспечивается его численностью, поэтому весь уклад жизни способствует высокой рождаемости. Браки в африканских обществах традиционно охватывали почти все население, добрачная и внебрачная рождаемость, как правило, не осуждалась.

Во многих африканских странах, в особенности франкоязычных государствах Западной Африки, распространены полигамные браки. Институт многоженства поддерживается многими факторами, к числу которых относятся экономические («дополнительные руки» в хозяйстве»), религиозные (ислам там, где он распространен, узаконил более древние традиционные практики), социальные (иметь несколько жен престижно), сексуальные (в силу обычая послеродового воздержания). Полигамия обеспечивает также возможность скорого замужества для вдов, что в условиях высокой смертности весьма существенно. Чаще всего в полигамных браках у мужчины бывает две жены. В последние десятилетия наблюдается тенденция к снижению доли полигамных браков, но они по-прежнему весьма распространены. В Кот д’Ивуар, например, в период между 1975 и 1994 гг. доля замужних женщин, состоявших в полигамных союзах, снизилась с 41,4 до 36,6 %, в Сенегале между 1978 и 1992 гг. – с 48,3 до 47,3 %, в Кении между 1977 и 1993 гг. – с 29,5 до 19,5 %.[358]

Таким образом, для снижения рождаемости необходимы глубокие изменения во всем укладе африканской жизни, а они происходят крайне медленно. В значительной степени это связано с экономической отсталостью: среднедушевой ВВП (ППС) в странах Африки южнее Сахары – $1856 – составляет лишь 22,6 % от его среднемировой величины. Но и в ряде стран, где в силу высоких доходов от экспорта нефти среднедушевой ВВП значительно вырос (Экваториальная Гвинея – $19 780, Габон – $6397),[359] рождаемость остается высокой – соответственно, 5,9 и 4,3 рождения на женщину. В этом, безусловно, играет свою роль неравномерное распределение доходов между различными группами населения.

Нельзя сбрасывать со счетов и отсутствие современных контрацептивов или неумение населения пользоваться ими. Например, судя по данным обследования в Кении, при отсутствии нежеланных (unwanted) рождений суммарный коэффициент рождаемости в стране составлял бы 3,5, а не 4,8.[360]

Говоря об общих чертах, характерных для рождаемости в регионе, нельзя забывать о том, что ее показатели неоднородны как в территориальном, так и в социально-стратификационном аспекте. В ряде африканских стран, остающихся, правда, в меньшинстве, рождаемость снизилась до 4–5 рождений на женщину, что заметно ниже уровня в 7–8 рождений, характерного для ситуации, когда современные методы планирования семьи практически не применяются. Результаты обследований демографии и здоровья (Demographic and Health Surveys), играющих значительную роль в демографической статистике континента, выявляют существенную дифференциацию рождаемости в группах женщин с различным образовательным уровнем, в различных частях обследуемых стран, а также среди городского и сельского населения. Так, результаты проведенного в 2004–2005 гг. обследования населения Танзании показали, что если в среднем по стране значение суммарного коэффициента рождаемости составляет 5,7, то среди женщин, не имеющих образования, – 6,9, имеющих начальное – 5,6, среднее и выше образование – 3,3; сельских женщин – 6,5, городских – 3,6; проживающих в западной части страны – 7,3, восточной – 3,6.[361]

Особая ситуация сложилась в южноафриканском регионе. Здесь достаточно типичной является ситуация, когда мужчины, отправляющиеся на заработки в районы расположения предприятий добывающей промышленности, месяцами проживают в отрыве от своих семей, а домохозяйства возглавляются женщинами. В регионе велика доля детей, рожденных вне брака, в том числе очень молодыми женщинами. Рождение ребенка вне брака не считается чем-то предосудительным.[362] Проблема состоит в другом: женщины, воспитывающие детей без поддержки мужа, экономически очень уязвимы и часто подвергаются сексуальной эксплуатации, становятся жертвами насилия. Рождаемость в странах южной Африки заметно ниже, чем в тропической Африке (по оценке на 2005 г., в ЮАР приходится в среднем 2,8 ребенка на женщину, в остальных государствах региона – от 3,1 до 4,2).

7.3. Африканский узел и демографическая теория

Каждая из демографических теорий, претендующих на глобальное видение, старалась объяснить и предсказать будущий ход развития событий на африканском континенте, но ни одна не преуспела в этом полностью.

В тропической Африке неомальтузианские предсказания максимально приблизились к истине. Несмотря на высокую смертность, население Африки южнее Сахары, самого бедного региона Земли, растет в силу высокой рождаемости очень быстро – на 2,4 % в год, что соответствует удвоению его численности каждые 29 лет. Лишь в государствах, лежащих на самом юге Африки, катастрофические последствия СПИДа в сочетании со средним по мировым меркам уровнем рождаемости привели к значительному снижению темпов роста населения. В Ботсване и Лесото, по оценкам на 2005 г., даже имели место отрицательные значения этого показателя (соответственно – 0,3 и – 0,1 % в год); в ЮАР эти значения положительны, но не слишком велики и составляют 0,7 % в год (для сравнения: в США 0,6 % в год). Однако в целом именно на долю Африки южнее Сахары в 2006–2025 гг. придется, судя прогнозным оценкам Population Reference Bureau, 26,8 % всего мирового прироста населения; доля этого региона планеты в общей численности ее населения вырастет с 11,6 до 14,4 %.[363]

Можно ли считать, как это делают неомальтузианцы, первопричиной всех африканских бед высокие темпы роста населения? Вряд ли. Такие же, как в сегодняшней тропической Африке, темпы демографического роста наблюдались в середине прошлого века и в Китае, и в Индии, и в Латинской Америке, однако каждый из этих регионов мира сумел существенно продвинуться по пути прогресса и одновременно снизить рождаемость. Африканский же случай в силу стечения целого ряда обстоятельств оказался особым.

К числу таких обстоятельств относится этническая мозаичность, наряду с родоплеменными традициями затрудняющая формирование легитимной в глазах большинства населения, стабильной и пронизывающей общество сверху донизу центральной власти. Проведение жесткой (по китайскому или вьетнамскому образцу) демографической политики, направленной на снижение темпов роста населения, в этих условиях просто нереально.

Гражданские войны, перемежающиеся с межэтническими распрями, резко затрудняют (в отличие, например, от Латинской Америки прошлого века) финансирование программ планирования рождаемости из зарубежных источников: высока вероятность, что средства спонсоров уйдут не по назначению, например, на покупку оружия. Эпидемия СПИДа также отвлекает международную финансовую помощь от программ планирования семьи. Да и сама тропическая Африка сегодня не представляется мировым центрам силы регионом столь стратегически важным, как, например, Латинская Америка 60–70-х гг. прошлого века.

Другая глобальная демографическая доктрина – теория демографического перехода, достаточно точно объяснив причины, обусловившие высокую рождаемость в тропической Африке, переоценила могущество социально-экономического и научно-технического прогресса и недооценила значение других сторон исторического процесса – его попятных ходов, тенденций к «зацикливанию», образованию порочных кругов, институциональных ловушек и, наконец, влияния неподвластных человеку элементов природной среды. Одна из сюжетных линий теории демографического перехода, восходящая к американским мировоззренческим концепциям середины прошлого века, задумывалась ее создателями как success story и обещала развивающимся странам (тем, разумеется, что поведут себя «правильно») быстрый успех на демографической ниве. Эта линия теории демографического перехода, как, впрочем, и ее ответвление – теория эпидемиологического перехода в ее начальной версии,[364] явно не выдержали африканской проверки.

Среди демографов распространено мнение, что «в противоположность снижению смертности снижение рождаемости представляется невозможным повернуть вспять, как только процесс начался».[365]

Демографическая статистика последних лет бросает тень сомнения и на это утверждение. В мировой демографии уже появился термин stalled countries, обозначающий развивающиеся страны, в которых после более или мене длительного периода снижения рождаемости наступила ее стабилизация на уровне, существенно превышающем отметку простого замещения поколений. К числу таких стран относятся Буркина Фасо, Гана, Кения, Мали, Мозамбик, Нигер, Танзания, Уганда, а если говорить о других континентах, то Доминиканская Республика и Турция.[366]

Так, результаты последних обследований демографии и здоровья в Кении и Танзании (рис. 7.2) говорят о стабилизации суммарного коэффициента рождаемости на все еще очень высоком уровне. Более того, данные обследования в Кении свидетельствуют, что в двух кенийских провинциях суммарный коэффициент рождаемости вырос за период между обследованиями примерно на 10 %; рост рождаемости зафиксирован и среди женщин, не имеющих образования. Снизилась (с 52 % в обследовании 1998 г. до 49 % в 2003 г.) и доля женщин, которые больше не хотят рожать детей.[367]

Рис. 7.2. Динамика суммарного коэффициента рождаемости в Кении и Танзании

Другой пример ошибки, вызванной излишней верой в могущество прогресса и необратимость перемен, – демографические прогнозы ООН 80-х гг. прошлого века, которые (так, по крайне мере, декларируется официально) базируются на теории демографического перехода. Эти прогнозы, сделанные в момент, когда эпидемия СПИДа уже начинала разгораться, завысили продолжительность жизни в ряде стран на 10–20, а иногда и более лет (табл. 7.4).

Таблица 7.4. Ошибка прогноза продолжительности жизни, сделанного демографами ООН без учета последствий эпидемии СПИДа, лет

* Население мира: Демографический справочник / Сост. В. А. Борисов. М., 1989. С. 210–211.

** 2005 World Population Data Sheet. Pp. 6–12.

Хотя сегодня теория демографического перехода все еще признается в качестве основы глобального демографического прогнозирования, общая тональность многих международных документов заметно изменилась. «Двадцать лет назад, – указывается в подготовленном ООН «Докладе о человеческом развитии» – некто, рожденный в Африке к югу от Сахары, мог рассчитывать на то, что проживет на 24 года меньше, чем человек, рожденный в богатой стране, и этот разрыв сокращался. Сегодня разрыв составляет 33 года, и он увеличивается».[368]

Все это гораздо более сообразуется с теорией мир-экономики И. Валерстайна, чем с теорией модернизации образца 50–60-х гг. прошлого века.

Согласно И. Валлерстайну, существование отсталой периферии – черта, свойственная капиталистической мир-экономике. Утверждать, что сложившиеся в тропической Африке параметры демографического воспроизводства – единственно возможный вариант демографического бытия мировой периферии, было бы, вероятно, преувеличением. Более точным, на мой взгляд, является другой тезис: такая периферия неизбежно оказывается слабым звеном в борьбе человечества с неожиданными для него явлениями природы, в том числе с контратаками враждебных микроорганизмов. Кроме того, страны периферии могут, как выясняется, десятилетиями двигаться по порочному кругу локальных войн и экономической и политической отсталости, сохраняя при этом традиционный уклад жизни с характерной для него высокой рождаемостью.

Да и само противопоставление «традиционного» и «современного», свойственное теориям модернизации и демографического перехода, все более переходит в область сугубо научных терминов, имеющих лишь опосредованное отношение к реальности. Сегодняшняя Африка южнее Сахары с ее почти восьмисотмиллионным населением не реликт, а одно из действующих лиц современного мира с присущими ему контрастами между севером и югом. В этом смысле тропическая Африка не менее современна, чем Америка или Европа. Новейшая история человечества так и не представила убедительных доказательств того, что населению всех регионов мира гарантирован переход к тому типу смертности, который наблюдается сегодня в наиболее развитых странах мира. По-прежнему не опровергнута альтернативная гипотеза: резкий контраст между продолжительностью жизни в различных частях планеты вызван сущностными особенностями современного мироустройства и при его сохранении непреодолим.

Теории демографического и эпидемиологического перехода, повторим, задумывались когда-то как истории со счастливым концом. В первой роль happy end отводилась быстрому снижению рождаемости в странах третьего мира. Вторая не предвидела мощной контратаки микромира – возникновения пандемий, вызванных новыми вирусами, и возвращения старых болезней, таких как малярия или туберкулез, теперь уже лекарственно устойчивых и потому еще более опасных. В обоих случаях неявно предполагалось, что глобальный научно-технический прогресс и его медико-биологические плоды всюду окажутся более весомыми, чем «местная специфика» (консервативные обычаи, экономические проблемы, локальные военные конфликты). Игнорировалась и та давно известная истина, что зло было, есть и, вероятно, будет не только пережитком прошлого, но и одним из порождений прогресса. Неудивительно, что реальная история в очередной раз не захотела вмещаться в прокрустово ложе подобных теоретических схем.

Теория эпидемиологического перехода в ее начальной версии трактовала инфекционные болезни как нечто такое, что можно раз и навсегда вычеркнуть из жизни человечества. События последних десятилетий и, в первую очередь, пример Африки южнее Сахары заставляют пересмотреть столь оптимистические взгляды. Сегодня, например, ВОЗ ставит целью уже не искоренение, а лишь ограничение заболеваемости малярией. Как скоро удастся справиться с пандемией СПИДа и не придут ли ей на смену новые пандемии, с уверенностью не может сказать никто.

Современные исследователи все чаще предпочитают избегать трактовки эпидемиологического перехода как истории со счастливым концом, в финале которой люди станут умирать только от болезней глубокой старости. Вместо этого предлагаются различные периодизации ad hoc (для случая – лат.). Говорится, например, не об одном, а о трех эпидемиологических переходах, последний из которых связан с возвращением старых инфекционных болезней и возникновением новых, а также о пяти фазах эпидемиологического перехода, на последней из которых происходит «возврат» старых и появление новых инфекций и т. д.[369]

Хотя лексически подобные схемы как будто сохраняют преемственность с первоначальной версией теории эпидемиологического перехода (данный термин сохраняется в употреблении), методологически они оказываются принципиально иными. В них история борьбы человека с инфекционными болезнями уже не предстает как жестко детерминированный исторический процесс с гарантированным счастливым финалом. Показывается, что влияние глобализации и экономического прогресса на эпидемиологическую обстановку неоднозначно. В определенных случаях (и, в частности, при экологически «грязной» урбанизации и индустриализации сельского хозяйства) такой прогресс может стать если не причиной, то катализатором новых эпидемий. Сам же эпидемиологический переход трактуется просто как последовательность изменений, не обязательно направленных от плохого к хорошему, а от хорошего – к лучшему.

Примирить жесткую стадиальность первоначальной версии теории эпидемиологического перехода с ходом истории пытаются также известные французские демографы.[370] Они предлагают рассматривать эпидемиологический переход «по Омрану» как часть общего процесса – перехода в области [общественного] здоровья (health transition). В предлагаемой французскими демографами концепции допускается возможность того, что страна может одновременно находиться сразу на двух стадиях перехода: например, так и не добившись окончательной победы над инфекциями, значительно продвинуться в борьбе с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Стадии не обязательно должны следовать одна за другой, в некотором раз и навсегда установленном теоретиками порядке. На смену жесткому детерминизму приходит представление о коридоре возможностей, границы и порядок движения в рамках которого могут быть предсказаны лишь в самых общих чертах.

Глава 8

Обобщая вышесказанное

Материал предыдущих глав заставляет задуматься над тем, почему универсальные, по мнению их создателей, теоретические построения на практике часто оказывались бессильными объяснить особенности конкретного региона. Это, в свою очередь, ставит на повестку дня вопрос о теоретико-методологической альтернативе таким построениям.

Вначале необходимо сделать ряд замечаний методологического характера. Из-за невозможности объять необъятное любая теория довольствуется объяснением (иногда также прогнозированием) только определенного ограниченного круга процессов, явлений и взаимосвязей между ними. Любой теории свойствен редукционизм – намеренно упрощенное представление действительности, выражающееся в акцентированном внимании к одним ее сторонам и абстрагировании от других. Поэтому бессмысленно критиковать идеально построенную и трезво оценивающую свои возможности теорию за то, что она что-то «не охватывает», «не объясняет» или «упрощает». Проблема состоит в том, что в социальных науках столь идеальных теорий не бывает.

Временные, пространственные и предметные границы области, на охват которой претендуют создатели теории, редко оказываются четко и однозначно очерченными. Упрощающие предположения, положенные в основу теории, сознательно или неосознанно маскируются. Адепты теории предпочитают не вспоминать о том, что нарисованная ею картина мира еще не сам мир – всегда более сложный, чем любая его модель. В интересах политической целесообразности и саморекламы теория начинает изъясняться «шершавым языком плаката», непременными свойствами которого являются умолчание об имеющихся противопоказаниях к практическому применению и намеренные преувеличения. Т. Мальтус, например, заключая свое знаменитое сочинение, обрисовал собственные намерения с редкой по нынешним временам откровенностью: «Весьма возможно, что, найдя лук слишком согнутым в одну сторону, я чрезмерно перегнул его в другую, желая выпрямить его».[371] В эпицентре споров о той или иной социальной теории едва ли не всегда оказывается вопрос о соотношении ее «амбиций» и «амуниций», иными словами – об истинных границах той области, в которой данная теория сохраняет свою объяснительную мощь и практическую полезность. Рассмотренные здесь теории не являются в этом отношении исключением.

8.1. Теория без регионов

На протяжении второй половины ХХ столетия во многих регионах Земли наблюдались феномены, необъяснимые с позиций демографических теорий, претендующих на универсальность (табл. 8.1).

Таблица 8.1. Важнейшие демографические феномены второй половины ХХ столетия, необъяснимые теориями демографического перехода и второго демографического перехода

Практическое решение демографических проблем в странах третьего мира редко основывалось на рецептах какой-либо одной из таких теорий и обычно представляло собой некий «коллаж» из них.

В Северной и Западной Европе к началу XXI столетия «не работала» уже ни одна из претендовавших на универсальность демографических концепций прошлого и позапрошлого веков. Марксистская связка «капитализм – абсолютное обнищание пролетариата – низкая продолжительность жизни», равно как и мальтузианские тревоги о перенаселении в этом регионе планеты давно неактуальны. «Классическая» теория демографического перехода также отработала свой век и не могла объяснить причин возникновения новой модели демографического поведения, доминирующей в этой части Европы в последние два-три десятилетия. Теория второго демографического перехода хорошо объясняет новые реалии демографического поведения европейцев, но именно в статусе региональной теории, претензии которой на всемирно-исторический масштаб остаются пока не более чем заявкой.

Теория демографического перехода не смогла объяснить и тенденции смертности в восточной части Европы. В эту теорию явно не вписывались различия динамики продолжительности жизни в двух частях мира «реального социализма» – европейской, где она стабилизировалась или сокращалась, и неевропейской (Вьетнам, Китай, Куба), где она росла. После распада СССР и начала рыночных реформ на основе теории демографического перехода оказалось невозможным объяснить, почему продолжительность жизни снижалась в России и росла во многих развивающихся странах, явно менее модернизированных, если судить по таким критериям, как величина среднедушевого ВВП, уровни образования населения, индустриализации, секуляризации и эмансипации женщин, чем Россия.

Ни теория демографического перехода, ни теория второго демографического перехода не дают ответа на вопрос о причинах, по которым в 1980-е годы траектории рождаемости в странах Северной и Западной Европы, Южной Европы и США резко разошлись. Масштаб данного явления далеко не так мал, как его часто хотят представить. В начале XXI в. уровень рождаемости в США практически обеспечивал простое замещение поколений, тогда как в Северной и Западной Европе обеспечивал его лишь на 75–80 %, а в Италии и Испании – только на 55–60 %. Перспективы сохранения неизменной численности населения и его сокращения вдвое – это, согласимся, принципиально различные варианты демографического будущего. Ни одна из теорий перехода не может объяснить и причин, по которым рождаемость во Франции на протяжении всего периода после окончания Второй мировой войны устойчиво превышает рождаемость в Германии.

Теория демографического перехода заимствовала из социальной антропологии прошлого reading history sideways – изучение истории по географическому срезу, основанное на предположении о том, что «сегодня» одних стран – это «завтра» других и вчера – «третьих».[372] В последнее время к этой методологии все более склоняются и авторы, развивающие теорию второго демографического перехода.[373] Однако применение подобного подхода к феномену сверхнизкой рождаемости в Италии и Испании заводит в тупик, так как нет никаких оснований говорить о том, что сегодняшняя южноевропейская рождаемость – это «вчерашняя» рождаемость в Северной Европе или США.

Вряд ли можно согласиться и с утверждением А. Г. Вишневского о том, что динамика рождаемости в Италии и Испании в последние десятилетия не противоречит теории демографического перехода. По мнению Вишневского, сверхнизкая рождаемость в этих странах объясняется тем, что это «страны второго, в лучшем случае, «полуторного» эшелона модернизации.[374] Однако «по теории» рождаемость в странах «запаздывающей модернизации» должна быть выше (как, например, это имеет место в сегодняшней Ирландии), а не ниже, чем в странах «первого эшелона».

Когда с началом рыночных реформ во всех европейских странах с переходной экономикой резко снизилась рождаемость, классическая теория демографического перехода снова оказалась «выше» объяснения подобных «мелочей». Более продуктивной – прежде всего применительно к странам Центральной и Восточной Европы – стала теория второго демографического перехода. При этом, как и положено «региональной» теории, ее объяснительная сила ослабевала по мере культурно-географического удаления от региона, для объяснения событий в котором она была первоначально предназначена, – Северной и Западной Европы.

В «третьем» мире теория демографического перехода оказалась более эффективным инструментом описания, объяснения и прогнозирования событий. Но и здесь она часто оказывалась бессильной. На ее основе не удалось, в частности, предвидеть и объяснить снижение продолжительности жизни в Африке южнее Сахары в результате эпидемии СПИДа. По прогнозам международных организаций, опубликованным в 1995 г., ожидаемая на 2025 г. численность населения стран Южной Африки оценивалась величиной 83 млн человек. В 2003 г. эта оценка была снижена вдвое – до 41 млн человек, а в 2005 г. повышена до 54 млн человек.[375]

Что касается величины ошибки в определении продолжительности жизни, то она из-за эпидемии СПИДа в ряде стран и вовсе вышла за все допустимые пределы, превысив 10, а иногда и 15 лет. Причина ошибки элементарно проста: вместо того чтобы, как положено «по теории», двигаться вверх, траектория продолжительности жизни резко устремилась вниз.

В конце 80-х гг. прошлого века, когда эпидемия СПИДа только разгоралась, А. Р. Вяткин писал о том, что «в традиционных поисках универсального ключа к труднейшим социально-демографическим проблемам большинство демографов-практиков предпочло укрыться в мощном здании многократно доказавшей свою адекватность теории демографического перехода. Это породило колоссальное число стандартных прогнозов либерально-прогрессистского, если так можно выразиться, типа. Все они базируются на таких предпосылках, как безусловное и непрерывное снижение смертности (младенческой и взрослой) и быстрое падение рождаемости. Жизнь не подтвердила этих прогнозов в значительном числе стран Азии, Африки и Латинской Америки».[376] Сегодня альянс теории демографического перехода и регионального демографического прогнозирования принимает еще более декоративный характер. Несмотря на ритуальные ссылки на данную теорию, в действительности региональные демографические прогнозы в большинстве своем представляют собой перенос существующих тенденций в будущее с использованием более или менее сложного математического аппарата. Составители таких прогнозов – люди прагматичные. В большинстве своем они трезво оценивают реальный прогностический потенциал теории демографического перехода, общий характер которой, по словам Ж.-К. Шене, делает ее «явно неспособной предсказывать характер исторического развития в любой отдельно взятой стране».[377]

Непригодными оказались универсалистские демографические теории и для объяснения различий в характере и результатах демографической политики в Китае, Индии и странах Латинской Америки. И здесь речь идет о весьма крупномасштабных политических и демографических событиях.

В Индии неудачная демографическая политика явилась одной из основных причин поражения правящей партии на парламентских выборах в 1977 г. и предопределила характер такой политики на долгие годы вперед. Успехи «политики одного ребенка» в КНР резко изменили соотношение численности населения Китая и Индии: в середине прошлого века в Китае проживало в полтора раза больше людей, чем в Индии; во второй четверти нынешнего века при сохранении сегодняшних тенденций мировым лидером по численности населения станет Индия.

В Латинской Америке, несмотря на взрывные темпы роста населения в 1960–70-х гг., удалось относительно безболезненно справиться с демографическими проблемами. Единственным исключением был относительно короткий эпизод в Перу: кампания насильственных стерилизаций, проводившаяся режимом А. Фухимори, существенно подорвала его авторитет и после падения режима была прекращена.

Причины, по которым универсалистские демографические теории оказались неспособными к объяснению и прогнозированию целого ряда важнейших феноменов и тенденций демографического развития регионов Земли, лежат как в особенностях построения этих теорий, так и в свойствах самого демографического развития. Начнем с первых.

Несмотря на принципиальные различия в интерпретации острейших социальных проблем, методы построения универсалистских теорий имеют общие черты. Во-первых, это стремление сформулировать «закон народонаселения» в виде, пригодном для описания всей человеческой истории (у Мальтуса) или крупных исторических эпох (законы народонаселения общественных формаций у марксистов, переход от традиционного общества к современному в теории демографического перехода). Во-вторых, указание на некоторый важнейший, первичный по сравнению с остальными, фактор и/или механизм, определяющий взаимодействие социально-экономических и демографических процессов. В-третьих, уверенность в том, что именно эта главная связь будет доминировать на протяжении всего периода, для которого строится теория. В четвертых, убеждение в том, что на протяжении данного периода эта связь будет доминировать во всех регионах Земли.

К сказанному следует добавить, что одна из универсалистских теорий – теория демографического перехода – является весьма жестко построенной стадиальной теорией. В соответствии с ней все регионы в «обязательном порядке» проходят через стандартный набор стадий такого перехода. Движение происходит в одномерном пространстве и только вперед, максимум «вольностей», допускаемых такой теорией, ограничивается возможностью более быстрого или медленного движения в заданном направлении. Возможность ветвлений исторического процесса, попятных, а тем более «боковых» движений исключается (последние в одномерном пространстве невозможны по определению). Этот «стадиальный детерминизм» дополняется «стадиальным редукционизмом» – тенденцией трактовать региональные различия, связанные с нахождением на разных стадиях перехода, как существенные, а все остальные как несущественные.

Отметим также, что глобальные теории всегда используются их создателями и адептами в качестве аргумента в политических спорах, кипящих на родной почве. Та или иная глобальная теория объявляется в ходе таких споров единственно верной, а политические оппоненты в данной стране – людьми, не понимающими законов мирового развития. Одним из пионеров подобного подхода выступил Т. Мальтус, для которого вечное, по его мнению, стремление людей размножаться быстрее, чем это позволяют продовольственные ресурсы, служило аргументом в дебатах по вопросу о социальной политике Англии в отношении бедных. Широко применяется данный подход и в современных российских политических дебатах. Его сторонники, опираясь на глобальные теории, обычно предлагают решать отечественные демографические проблемы с позиций теории демографического перехода и неомальтузианства.

Практическим следствием подобных подходов оказывается убеждение в том, что для объяснения закономерностей регионального демографического развития и управления им вполне достаточно применить на региональном уровне «правильную» (какую именно – другой вопрос) всемирно-историческую теорию. Однако независимо от того, о какой из таких доктрин – марксизме неомальтузианстве, построениях Римского клуба или теории демографического перехода – шла речь, дело всегда заканчивается примерно одним и тем же. События региональной демографической истории категорически не хотят подчиняться логике глобальных теорий, в результате чего последние рано или поздно теряют политический и интеллектуальный кредит.

Причиной подобного хода развития событий является глубокая неоднородность мира. Глобальные доктрины, отражая точку зрения одной части человечества, неизбежно вступают в противовес с образом мысли и действий другой. Инакомыслящие и инакодействующие народы, во многих случаях даже не зная о существовании тех или иных глобальных теорий, ведут себя в явном противоречии с ними и в конечном счете опрокидывают их.

На неспособность универсалистских демографических теорий объяснять и предсказывать острые и часто весьма болезненные ситуации, складывающиеся в отдельных регионах Земли, можно реагировать по-разному, что, собственно говоря, и делает сегодня научное сообщество. Различие возможных подходов демонстрирует, в частности, дискуссия на страницах журнала «Общественные науки и современность».[378]

Суть спора, если отвлечься от частностей, сводилась к двум вопросам: во-первых, о границах той области, в которой теория демографического перехода (ТДП) обладает достаточной объяснительной способностью и практической полезностью, и, во-вторых, о возможности и целесообразности использования исследовательских подходов, базирующихся на альтернативных ТДП основаниях.

Отвечая в ходе этой дискуссии на мою критику в адрес ТДП, А. Г. Вишневский весьма подробно и, если не ошибаюсь, впервые в своем научном творчестве систематически перечислил многочисленные ограничения, связанные с использованием этой теории. «ТДП, – отмечает он, – …не должна использоваться при анализе всех классов… ситуаций, она изначально призвана объяснить только те из них, которые возникают в связи с «одноразовым» историческим переходом от одного типа демографического воспроизводства к другому».[379] ТДП, – добавляет А. Г. Вишневский, – не должна использоваться и для описания ситуаций, которые не связаны с модернизацией, движением от традиционного общества к современному, от более религиозного – к менее религиозному, от индивида, опутанного общинными узами, – к свободной личности и т. д., «ибо она занимается только тем, что происходит, когда такое движение наличествует».[380] Кроме того, справедливо полагает А. Г. Вишневский, «ТДП не предназначена для анализа постпереходных ситуаций, с которыми по мере завершения демографического перехода в разных странах приходится сталкиваться все чаще и чаще».[381] Наконец, по его мнению, «ТДП описывает изменение вековых тенденций в масштабах всего человечества»,[382] и, следовательно, от нее нельзя требовать объяснения таких, например, тенденций, как распространение эпидемий и рост смертности в тропической Африке.[383]

Суммировав все ограничения, перечисленные А. Г. Вишневским, остается сделать вывод: во многих регионах мира, включая Россию, ТДП описывает лишь некоторую, причем постоянно сужающуюся, область демографических изменений. В таких регионах ТДП с каждым годом оказывается все менее надежной основой демографической политики. Возникает, следовательно, необходимость разработки иных, отличных от ТДП и других универсалистских теорий, методологических подходов.

8.2. Теория для регионов

Как видно из предыдущих глав, демографическое развитие крупных регионов Земли во второй половине ХХ столетия в значительной степени определялось характерным для того или иного региона уникальным сочетанием факторов. Жесткость демографической политики Китая была во многом вызвана особыми природными условиями, а ее успешность – политическими традициями этой страны. Новая модель демографического поведения жителей Западной Европы стала возможной благодаря быстрому росту благосостояния населения, неприятию им государственного и других видов институционального контроля над поведением в сексуальной и брачно-семейной сферах и одновременно изменением функций государства. Масштабы эпидемии СПИДа в Африке южнее Сахары – результат трагического сочетания природно-биологических, экономических, культурных, политических и военных факторов. Перечень таких примеров легко продолжить.

Разнообразие мира – причина постоянных сбоев универсалистских демографических теорий. Для адекватного отражения этого разнообразия необходима разработка теорий среднего уровня[384] – среднего в том смысле, что они занимают промежуточное положение между эмпирическими обобщениями и концепциями, претендующими на глобальный масштаб.

Говоря в данном контексте о теориях среднего уровня, необходимо сразу же ответить на вопросы, предлагаемые П. Штомпкой в качестве инструмента методологического анализа: «Теория чего? Теория для чего? Теория для кого?».[385] Ответ заключается в следующем.

Теории, предназначенные для описания и объяснения закономерностей регионального демографического развития, необходимы для лучшего понимания региональной специфики, которую не замечают глобальные теории с высоты их «космического» полета. Картина демографического развития мира, воссозданная с помощью региональных теорий, позволяет лучше увидеть аспекты такого развития, связанные с межрегиональными различиями, и описать генерирующие их механизмы. Это, в свою очередь, позволяет строить демографическую политику, основываясь на региональных реалиях, учитывать мировой опыт, но не переносить его на местную почву чисто механически.

Ввиду того, что практически для каждого крупного региона Земли необходима своя региональная теория, охарактеризовать конкретное содержание отдельных теорий этого семейства возможно, лишь обращаясь к каждой из них. Тем не менее, можно сформулировать ряд методологических принципов построения таких теорий.

В соответствии с первым из них для описания демографического развития используются открытые, а не закрытые признаковые пространства. Иными словами, признается, что набор факторов, оказывающих на демографическое развитие существенное влияние, характер этого влияния, а также характер взаимодействия факторов друг с другом в различных регионах Земли может не совпадать.

Второй принцип состоит в индуктивном методе построении теории. Процитируем в этой связи работу Т. И. Заславской: «Научные представления о пространстве посткоммунистических процессов формируются как дедуктивным, так и индуктивным путем. Сторонники первого подхода обращаются к ранее разработанным типологиям человеческих обществ. Это облегчает включение новых исследований в сложившуюся научную традицию, позволяет использовать развитый научный язык… Однако применение методологии, взятой «с чужого плеча», чревато неадекватной интерпретацией результатов. Индуктивный подход, отталкивающийся от реальности изучаемых обществ, меньше подвержен этой опасности. Он опирается на конкретное исследование происходящих перемен, направления которых в дальнейшем обобщаются…».[386] На мой взгляд, все сказанное справедливо не только применительно к странам, переходящим тем или иным путем от планово-административной к рыночной экономике, но и вообще к различным типам обществ, сложившихся в разных регионах Земли.

Третьим принципом является терминологическая свобода региональных теорий. При их построении возможны несколько подходов. Один из них предполагает обязательную стандартизацию терминов, общий для всех региональных теорий «язык», второй – максимальное соответствие используемых понятий и категорий культурам и цивилизациям, описываемым с их помощью. Достоинством первого подхода является обеспечение возможностей сравнительного, в том числе статистического, анализа, недостатком – неизбежные искажения, способные привести к результатам, в лучшем случае «очень похожим… на трактовку испанцами и португальцами XVI–XVII вв. вождей африканских и южноамериканских племен как «графов» и «баронов».[387] Второй подход, напротив, приближает категориальный аппарат к исследуемой социальной реальности, но затрудняет сравнение и обобщение. Возможны, впрочем, и промежуточные, компромиссные варианты: говорить на иностранном языке с некоторым акцентом, заменяя чужие звуки похожими на них звуками родного языка, все же лучше, чем не говорить вовсе.

Четвертый принцип состоит в том, что структура детерминации демографического развития рассматривается как нестабильная во времени. На протяжении нескольких лет, а тем более десятилетий, характер связей между переменными: их направление, вид (линейные, нелинейные), теснота и другие параметры – могут существенно меняться. При этом, поскольку в соответствии с первым принципом демографическое развитие рассматривается как многомерный процесс, в качестве его структурных составляющих выступают уже не стадии, а пространственно-временные области в многомерном времени – пространстве.[388] Кроме того, в отличие от стадиальных теорий, предусматривающих только движение вперед (а также, в порядке исключения, остановки и попятные ходы, так называемые «срывы»), допускается возможность любых перемещений в многомерном пространстве, например таких, при которых прогресс в одних направлениях сопровождается регрессом в других. При таком подходе мировое демографическое развитие предстает как совокупность национальных моделей демографического развития, каждая из которых существует в течение некоторого времени, а потом «передает эстафету» своей исторической преемнице.

Пятый принцип состоит в признании наличия у регионального демографического развития своей внутренней логики, тропы исторического наследования, определяемой зависимостью последующих состояний от предыдущих.

Альтернативный характер данных принципов по отношению к постулатам, лежащим в основе теорий демографического перехода, продемонстрирован в табл. 8.2.

Таблица 8.2. Основные характеристики альтернативных подходов к изучению регионального демографического развития

8.3. Институциональная структура общества как источник региональных демографических различий

Институциональный подход к изучению демографического развития – одна из возможных методологий, основанных на принципах, альтернативных теориям демографического перехода. Институциональный подход представляет собой не только теорию, но и «инкубатор» теорий – методологию объяснения, на базе которой могут быть построены различные теории. В демографии институциональный подход является прежде всего методологической альтернативой теории демографического перехода. На содержательном же уровне, например при объяснении демографического развития того или иного региона, альтернативой теории демографического перехода оказывается не сам институциональный подход, а теории среднего уровня, созданные на его основе.

В истории экономической мысли институциональное направление оказалось важнейшей альтернативой неоклассическому анализу, склонному игнорировать различия между странами. «Аргументы, приводимые неоклассической теорией, – отмечает лауреат Нобелевской премии по экономике Д. Норт, – неубедительны в силу того, что, хотя ее модели объясняют различия экономик на базе различий в объеме инвестиций в образование, норме сбережений и т. п., они не могут объяснить, почему проваливаются попытки предпринять необходимые меры, даже если они способны обеспечить высокую отдачу. А отдача определяется институтами.»[389] Еще одной важнейшей чертой институционализма является стремление проследить процессы культурного наследования. «Выбор, который мы делаем сегодня или завтра, – пишет Норт, – сформирован прошлым. А прошлое может быть понято нами только как процесс институционального развития».[390]

В последние годы институциональный подход стал также одним из ведущих направлений развития экономической теории и социологии в России.[391] Особо следует отметить монографию С. Г. Кирдиной «Х– и Y-экономики: институциональный анализ», посвященную анализу глубинных причин, лежащих в основе различий западных и восточных обществ.[392]

Теория демографического перехода также оперирует понятием «институт» и использует наряду с функциональными также и институциональные объяснения.[393] Однако она рассматривает только определенные типы институтов и институциональных изменений,[394] что, как уже говорилось, существенно снижает возможности ее применения при объяснении демографического развития отдельных регионов. Далее мы попытаемся показать возможности институционального подхода как инструмента теоретического объяснения демографических процессов и явлений, происходящих в различных регионах Земли.

Институты и институциональные структуры. Представители различных направлений институционализма в зависимости от научных целей которые они ставят перед собой, определяют понятие «институт» по-разному. Эти определения частично пересекаются, однако далеко не совпадают. Для решения нашей задачи наиболее важно понимание институтов:

• как устойчивых комплексов формальных и неформальных правил, по которым действуют субъекты социальных отношений;[395]

• субъектов социальных отношений (в том числе учреждений, организаций), наделенных правами и ресурсами для поддержания этих норм и «правил игры»;

• устоявшихся привычных способов социального поведения и мышления.

Значительное влияние на демографическое развитие оказывают такие институты, как семья и государство, а если исходить из классификации по признаку выполняемых функций, – институты, обеспечивающие рождение и воспитание детей, защиту жизни от болезней, несчастных случаев и преступных посягательств (системы здравоохранения, поддержания правопорядка), и ряд других.

В ходе развития общества формируется взаимосвязанная совокупность его институтов – институциональная структура. Отдельные институты общества выступают в качестве инструментов (способов) организации и регулирования тех или иных сфер человеческой деятельности, а институциональная структура в целом – инструмента адаптации человеческого общества к внешней (природной, техногенной, экономической и т. д.) среде. Поэтому институциональная структура не является застывшей: с изменением внешней среды происходит (хотя, как правило, с известным запаздыванием) и изменение «правил», по которым живут люди, привычных для них способов действия и мышления.

Институциональные структуры представляют собой многослойные образования. Их необходимой частью являются глубинные интегративные структуры общества, сформировавшиеся, как правило, несколько столетий (иногда тысячелетий) назад и характеризующиеся большой инерционностью. Эти структуры часто называют институциональными матрицами, или (разумеется, метафорически) «геномом» общества.[396] Институциональная матрица общества ограничивает изменение институтов в процессе адаптации к внешней среде определенными рамками, что позволяет сохранить целостность общества, его внутреннюю «логику». Различные общества (локализованные в тех или иных регионах Земли) обладают разными институциональными матрицами («геномами»). В этом смысле говорят, например, о «западной» и «восточной» институциональных матрицах, об институциональной матрице российского общества, геноме восточных обществ и т. д.

Важным свойством институциональных структур является их зависимость от предшествующего пути развития. Поскольку историческое прошлое каждого региона, кристаллизованное в его институциональной структуре, обладает существенной спецификой, институциональные структуры обществ, сложившихся в различных регионах Земли, также оказываются различными. Институциональная структура одновременно выступает и в качестве носителя исторической памяти того или иного общества, и в качестве активного промежуточного звена между недемографическими (экономическими, технологическими, природными и т. д.) и демографическими процессами. Прошлое, кристаллизованное в институциональных структурах, при взаимодействии с импульсами современности приводит к специфическим феноменам в различных сферах жизни региона, в том числе демографической.

Накопленные к настоящему времени эмпирические данные позволяют предположить, что институциональные структуры играют роль фильтра, или, используя другую метафору, призмы, сквозь которую преломляются воздействия внешней среды на демографическое поведение. К таким воздействиям можно отнести как общие для всех стран импульсы, идущие от природной, политической, экономической и технологической сред, так и социальную диффузию – распространение от страны к стране идентичных образцов поведения. Институциональная структура пропускает одну часть внешних воздействий, преобразует другую и блокирует третью. В результате на выходе мы видим сходные, но не идентичные образцы демографического развития стран, близких по культуре и экономическому развитию (рис. 8.1).

Институциональные ловушки. В экономической литературе последних лет значительное место занимает описание многочисленных институциональных ловушек, под которыми понимаются неэффективные, но устойчиво сохраняющиеся формы поведения.[397] Деструктивные и в то же время устойчивые формы поведения являются составной частью демографического развития, применительно к которому также можно говорить об институциональных ловушках. Разобравшись в том, как они формируются, можно подобрать к ним ключи и избежать попадания в новые ловушки.

Демографические институциональные ловушки возникают по ряду причин. Во многих случаях фактором, провоцирующим их возникновение, являются резкие изменения внешней среды – экономической, политической, военной, природной и т. д. Эпидемия СПИДа в тропической Африке оказалась, среди прочего, и институциональной ловушкой. Весьма свободные нормы сексуальных отношений, свойственные этому региону, на протяжении веков не нарушали привычного хода его повседневной жизни. Однако лавинообразное нарастание эпидемии СПИДа превратило эти обычаи в смертельную угрозу для африканских народов. Изменение норм сексуального поведения рассматривается в пораженных эпидемией странах в качестве необходимого условия преодоления эпидемии.

Пример тропической Африки свидетельствует также о том, что институциональные ловушки, как правило, носят многозвенный характер. Изменению норм сексуального поведения препятствуют постоянные военные конфликты, разрушающие медицинскую инфраструктуру, усиливающие масштабы сексуального насилия, нищеты и проституции. Эти конфликты, в свою очередь, являются следствием определенных политических традиций, провоцирующих межплеменные распри. Разорвать порочные круги подобных институциональных ловушек оказывается очень сложно.

Рис. 8.1. Роль институциональной структуры в демографическом развитии

Влияние одного и того же импульса I, преломляясь через призму двух различных институциональных структур IS_1 и IS_2, приводит к двум различным демографическим результатам DR_1 и DR_2.

Рыночные реформы 90-х гг. прошлого века привели к формированию не только экономических (таких, например, как бартер и взаимные неплатежи), но и демографических институциональных ловушек. Кризисы (в предельном случае – социальные революции) приводят к существенной перестройке всей институциональной структуры. «Правила игры» – от кодексов, регулирующих поведение хозяйствующих субъектов, до бытовых представлений о том, «что такое хорошо и что такое плохо», – в такие периоды резко меняются. На это обычно наслаивается кризис социальных институтов, ответственных за соблюдение правопорядка, сохранение жизни и здоровья населения. Возникает эффект цепной реакции, когда одни институциональные изменения влекут за собой другие, в результате чего меняется институциональная структура в целом. Все это существенно сказывается на демографических процессах.

Анализ демографических аспектов трансформационного кризиса в странах Центральной и Восточной Европы позволяет увидеть основные линии воздействия институциональных изменений на демографические процессы. Одна из них, наиболее остро проявившаяся в странах, образовавшихся после распада СССР, связана с кризисом государственных институтов охраны правопорядка, здравоохранения и социальной защиты, внесшим очевидный вклад в рост убийств, отравлений алкоголем, других несчастных случаев, смертности от инфекционных заболеваний.

Другая, не столь очевидная, но также негативно сказавшаяся на динамике продолжительности жизни, была обусловлена «разрухой в головах» – распространением разнообразных вариантов аномического поведения, от потери представлений о том, какое поведение является теперь «правильным», до сознательного нарушения моральных норм. Характерной иллюстрацией являются результаты проведенного в 2000 г. социологического опроса в Украине: 78,5 % респондентов согласились с тем, что «при существующем состоянии беспорядка и неопределенности трудно понять, во что следует верить»; по мнению 72,1 % опрошенных, «в прошлом люди чувствовали себя лучше, потому что каждый знал, как правильно себя вести».[398] Связующими звеньями между аномией и повышенной смертностью стали стрессы, злоупотребления алкоголем и «алкогольно связанная» смертность.

Вызванные трансформационным кризисом изменения институциональной структуры оказали влияние и на рождаемость. Нарастание аномии и тотальный пересмотр «старорежимных» ценностей выступили в роли катализаторов таких процессов, как распространение внебрачных и добрачных сожительств и увеличение доли детей, рожденных вне брака. Косвенно этому способствовало изменение формальных и неформальных норм и правил, регулирующих экономическую жизнь. В результате таких изменений молодые люди стали раньше становиться экономически самостоятельными. Определенную роль сыграло, в частности, расширение юридических и экономических возможностей для аренды и покупки жилья, в результате чего жизнь мужчины и женщины «под одной крышей» перестала жестко увязываться с юридически регистрируемым браком. Все это происходило на фоне быстрого становления «общества потребления», в котором наличие тех или иных товаров является мерилом жизненного успеха. В «конкурсе институтов» супружеская семья с детьми потерпела жестокое поражение. Во всех странах с переходной экономикой сформировался крайне низкий уровень рождаемости.

Методология институционального анализа ориентирует на анализ причин, по которым неэффективные, с точки зрения функционирования демографической системы, и откровенно деструктивные институты оказываются столь жизнеспособными. Применительно к экономической истории этот вопрос сформулировал Д. Норт: «Можно объяснить существование неэффективных институтов, но почему же давление конкуренции не ведет к их отмиранию?».[399]

Причиной институциональных ловушек часто оказывается эффект деструктивной институционализации: однажды возникнув, негативный социальный феномен растет, как снежный ком, закрепляясь в поведенческих стереотипах населения и обрастая группами влияния, заинтересованными в его сохранении. Характерным примером является алкогольная субкультура в России, оказывающая колоссальное влияние на российскую смертность. Антиалкогольная кампания времен перестройки привела к скачкообразному, хотя и кратковременному повышению продолжительности жизни, а возможно, послужила одним из факторов сохранения довольно высокого уровня рождаемости во второй половине 80-х гг. прошлого века. Однако эту кампанию пришлось быстро сворачивать: идти против устоявшихся представлений и структур, экономически заинтересованных в их воспроизводстве, не смог даже всесильный, казалось бы, ЦК КПСС.

Влияние прошлого. Взаимодействие институциональной структуры с внешними по отношению к ней (природными, социальными, экономическими, технологическими и др.) изменениями – это в известной степени взаимоотношения прошлого, кристаллизованного в институциональной структуре, и настоящего. Эффекты такого взаимодействия могут оказывать существенное воздействие на демографические процессы. Характерный пример – различия динамики продолжительности жизни в России и странах Латинской Америки.

Как для России, так и для латиноамериканских стран характерны чрезвычайно высокие уровни имущественного неравенства. В Бразилии доходы 10 % наиболее состоятельного населения превышали доходы 10 % наименее состоятельного населения в 85 раз, в Мексике – в 45 раз, в России – в 20 раз, тогда как во Франции – в 9 раз, в Швеции – в 6 раз.[400] Как в латиноамериканских странах, так и в России зафиксирована значительная социальная дифференциация смертности. Как в России, так и в странах Латинской Америки в конце ХХ в. осуществлялись неолиберальные экономические эксперименты.

Несмотря на это динамика продолжительности жизни в странах Латинской Америки отличается от российской в лучшую сторону. Повсюду в латиноамериканских регионах продолжительность жизни быстро росла, и лишь в Бразилии и Колумбии отмечены ее стагнация или снижение в некоторых возрастных группах мужчин трудоспособного возраста. Причины, на мой взгляд, следует искать в прошлом.

В странах Латинской Америки в годы проведения неолиберальной экономической политики уровень неравенства доходов оставался очень высоким, но существенно не менялся. Колоссальные масштабы социального неравенства привычны для Латинской Америки, где они совершенно открыто существуют уже несколько столетий и воспринимаются населением как данность. Советское общество было эгалитарным, уравнительные тенденции даже в последние его десятилетия оставались весьма сильными, а имущественные различия по возможности не выпячивались. Поэтому бросающееся в глаза социальное неравенство оказалось для россиян гораздо более сильным стрессом, чем для латиноамериканцев.[401]

Еще одним примером влияния прошлого, воплощенного в институциональных структурах, на современное демографическое развитие является Италия. В современной итальянской научной литературе встречаются как минимум две научные теории, связывающие сверхнизкую рождаемость в этой стране с ее прошлым.

Итальянский демограф Дж. Далла Зуанна полагает, что главным «виновником» исключительно низкой рождаемости в современной Италии парадоксальным образом оказывается «фамилизм» – неизменная приверженность итальянского общества семье и семейным ценностям. Взрослые дети не спешат покидать эмоционально теплый родительский дом (в условиях современной Италии он к тому же может быть и весьма вместительным), а в результате «упускают момент» и так и остаются бездетными – 23 % итальянских женщин 1966 года рождения к концу репродуктивного периода не имели ни одного ребенка. С другой стороны, сыновья, длительное время находящиеся под материнской опекой, создав собственную семью, не склонны брать на себя заботы по дому. Это чрезмерно увеличивает бытовую нагрузку на их жен и отрицательно сказывается на уровне рождаемости.[402]

Более сложную концепцию выстраивает Дж. Микеле, обративший внимание на то, что рождаемость сильнее всего упала в тех областях Испании, Италии и Греции, где в 30–40-е гг. XX в. наблюдались вооруженные гражданские конфликты. По его мнению, по окончании этих конфликтов возникла ситуация послевоенной аномии: поколения, создававшие семьи в этот период, уже не испытывали пиетета перед ценностями, которым следовали их родители. Выросшие в этой атмосфере дети, в свою очередь, легко отказались от «родительской модели» формирования семьи в тот момент, когда сами вступили в репродуктивный возраст.[403]

Бифуркации демографического развития. Взаимодействие прошлого, кристаллизованного в институциональных структурах, и настоящего является одной из причин бифуркаций, в результате которых траектории демографического развития регионов вдруг начинают расходиться. Теория демографического перехода хорошо объясняет только один тип таких бифуркаций – тот, при котором в одних странах (регионах) демографический переход (снижение смертности и/или рождаемости) уже начался, а в других еще нет. Между тем новейшие бифуркации демографического развития, как правило, не относятся к данному типу, вследствие чего их объяснение на основе теории демографического перехода оказывается невозможным. В то же время эти бифуркации вполне могут быть объяснены на основе институционального подхода.

Одна из них – расхождение в траекториях рождаемости в странах Западной Европы, с одной стороны, и Италии – с другой (подробнее см. главы 1 и 2). Необычайно сильное (до уровня 1,2–1,3) снижение рождаемости в Италии, как уже отмечалось, объясняется особой ролью брака и семьи в итальянском обществе, в значительной степени блокирующей внебрачную рождаемость. В странах Северной и Западной Европы, где семейные связи не играют столь значительной роли в общественной жизни, а отношение к юридическому браку и внебрачным сожительствам почти одинаково, рост внебрачной рождаемости в значительной мере компенсировал снижение числа детей, рожденных в браке. Ввиду этого уровень рождаемости в странах Северной и Западной Европы (в среднем 1,6–1,7 ребенка на женщину) оказался заметно выше, чем в Италии.

Другая бифуркация – расхождение траекторий рождаемости в Западной Европе и США, где уровень рождаемости составляет 2,0–2,1 ребенка в среднем на женщину (у белых американок нелатиноамериканского происхождения, соответственно, 1,8–1,9).

Для современных США характерен ряд институциональных особенностей, отличающих американское общество от европейских. Они включают консервативные установки значительной части населения; большую по сравнению с Западной Европой религиозность; наличие мощных в финансовом отношении и политически влиятельных организаций, поддерживающих консервативные и христианские ценности; юридические акты, явно идущие вразрез с либеральным подходом к сексуальным отношениям и репродуктивному поведению. Ряд юридических актов, принятых в США в последние годы, явно противоречит западноевропейским представлениям о репродуктивных правах.

В США, в отличие от Западной Европы, молодежные движения 1960-х гг. вызвали ответное наступление консерваторов. Как показали последующие события, оно опиралось на мощную социальную и финансовую основу. «В эпоху Рейгана, – отмечает в этой связи П. Рахшимир, – консервативная идеология и практика во многом трансформировали страну. Возрос престиж традиционных идеалов предпринимательства, трудолюбия, семейных добродетелей… Конечно, США и Западная Европа стоят на общей почве западной цивилизации, у них общие фундаментальные ценности. Тем не менее, разлад между ними, в отличие от прошлых времен, проник в заповедные ценностные пласты».[404] Эти ценностные различия отразились не только на репродуктивном законодательстве, но и на демографическом поведении.

Еще одной бифуркацией демографического развития, связанной с особенностями институциональных структур различных стран, стало повышение продолжительности жизни в странах, ранее входивших в СССР или советский блок, при продолжающейся ее стагнации в других (подробнее см. главы 3 и 9). Быстрее и с меньшими потерями из кризиса – как социально-экономического, так и в области продолжительности жизни – вышли страны, в которых характер социально-экономических преобразований соответствовал умонастроениям большинства населения; институты охраны правопорядка и здравоохранения легче поддавались реформированию; алкогольная субкультура оказывала меньшее влияние на экономическую, политическую и повседневную жизнь.

Институциональная структура и формирование демографической политики. Естественно задаться вопросом о причинах, по которым демографическая политика в различных регионах мира, в том числе и тех, где характер демографических проблем был весьма сходен, имела столь существенные различия. Поиски ответа на этот вопрос приводят к выводу, что такие отличия в значительной степени определялись институциональной структурой сложившихся в них обществ. Важную роль при этом играли:

• глубинные интегративные структуры общества (их институциональная матрица – «геном»);

• господствующая в обществе модель социального государства (часто называемого также государством благосостояния);

• характер политических институтов и степень развития институтов гражданского общества;

• господствующая ментальность и активность сторонников тех или иных ценностей.

Яркой иллюстрацией роли «генома» общества служит сравнение демографической политики КНР и латиноамериканских государств. Хотя «вызовом» в обоих случаях являлся демографический взрыв, поглощавший социальные инвестиции, способы «ответа» оказались различными и определялись специфическими «геномами» китайского и латиноамериканских обществ.

В КНР была выстроена институциональная структура, обеспечивающая реализацию демографической политики силами государственных служащих. На микроуровне большую роль играл контроль в производственных коллективах. Весьма значительной оказалась роль административного принуждения, которое, тем не менее, не воспринималось населением как нарушение вековых традиций в отношениях правителей и управляемых.

В Латинской Америке основную роль в проведении демографической политики играли неправительственные организации, ассоциированные с Международной ассоциацией планируемого родительства, такие как бразильская BEMFAM и колумбийская PROFAMILIA. Правительства занимали по отношению к вопросам регулирования рождаемости позицию нейтралитета, впрочем, весьма благожелательного к неправительственным организациям. Огромную роль, как и во всей латиноамериканской истории, сыграл импорт инноваций, в данном случае контрацептивных технологий. Принуждение, если и имело место, то носило экономический характер и не было государственным (единственным исключением был период правления А. Фухимори в Перу).

Институциональная матрица китайского общества и порожденная ею структура его политических институтов сделала возможной эффективное проведение «политики одного ребенка». Для индийского общества такая политика оказалась невозможной, что, хотя и не без конфликтов, привело к преобладанию в ней «широкого» (семейно-демографического) подхода.

Весьма поучительным оказался опыт двух попыток реализации демографической политики, шедших вразрез со сложившимися институциональными структурами – в Индии середины 1970-х гг. и Перу во второй половине 1990-х (подробнее см. соответствующие главы). В обоих случаях меры, вступившие в противоречие со сложившимся менталитетом населения, определяемым в немалой степени религией, потерпели быстрое фиаско. В обоих случаях невозможность проведения демографической политики, противоречившей менталитету населения данной страны, была во многом обусловлена структурой сложившихся в ней политических институтов. Конец непопулярной демографической политики в обеих странах наступил в результате победы на выборах кандидатов от оппозиции.

Значительную роль в формировании демографической политики играют также национальные модели социального государства, обусловленные историческими особенностями формирования тех или иных обществ. Логическим следствием институциональной матрицы шведского общества, в основе которой лежит представление о государстве как о «народном доме»,[405] явилась патерналистская семейная политика, немыслимая (по институциональным, а не экономическим причинам!) в США, явно не уступающих по уровню экономического развития Швеции.

Еще одним каналом влияния институциональной структуры на демографическую (или семейную) политику является место в этой структуре институтов гражданского общества. Последние, как известно, являются продуктом длительного исторического развития и играют различную (в одних случаях значительную, в других – относительно небольшую) роль в жизни различных обществ. Это, в свою очередь, оказывается одним из источников национальной специфики демографической (или семейной) политики. Так, в семейной политике ФРГ велика роль неправительственных организаций и региональных органов власти Германии, что напрямую вытекает из принципа субсидиарности, положенного в основу послевоенного устройства ФРГ: вышестоящие звенья системы управления не должны браться за то, что могут успешно выполнить нижестоящие. Подобную модель семейной политики нельзя просто импортировать, поскольку она может успешно функционировать лишь в условиях развитого гражданского общества.

Возможности и пределы институционального подхода в демографии. Хотя в данной работе институциональный подход использован для анализа региональных проблем, он вполне применим и в демографической глобалистике. Его можно, в частности, использовать при анализе явных и скрытых «правил игры», определяющих взаимоотношения крупнейших игроков на мировой демографической сцене – национальных правительств, Фонда ООН в области народонаселения (ЮНФПА), международных неправительственных организаций, частных фондов, финансирующих демографические программы по всему миру, фирм, разрабатывающих и продвигающих на рынок контрацептивы и контрацептивные технологии, и т. д. Эта тема, выходящая за рамки данной книги, отчасти раскрыта в интересной монографии Л. Лассонд,[406] отчасти – в публицистической критике деятельности организаций, активных в сфере демографической политики.

Пределы институционального подхода определяются, на мой взгляд, не масштабами территориального охвата, а другой свойственной данному подходу особенностью – очевидным акцентом на качественный, а не количественный анализ. Институциональный анализ позволяет описать на качественном уровне сцепление причин и следствий, определяющих деструктивные феномены демографического развития (низкую и сверхнизкую рождаемость, стагнацию или снижение продолжительности жизни и т. д.), но не является инструментом количественного прогнозирования. Перевод результатов институционального анализа на «язык чисел» – сложная задача, которая, вероятно, никогда не будет до конца формализована. Институциональный анализ, пытающийся проникнуть в хитросплетения социальных сил, и демографические прогнозы, основанные на перенесении выраженных в математической форме закономерностей прошлого в будущее, по-видимому, и далее будут сосуществовать в параллельных научных мирах, скорее перекликаясь, чем пересекаясь. Оба эти подхода являются, тем не менее, необходимыми инструментами информационной поддержки демографической политики.

Глава 9

Россия: в поисках выхода из демографического кризиса

Население Российской Федерации продолжает уменьшаться. В 1992 г. в России насчитывалось 148,3 млн жителей, по оценке на 1 января 2007 г. – 142,2 млн. За 2006 г. численность умерших превысила численность родившихся на 561 тыс. человек. По значениям коэффициента естественного прироста населения Россия, Белоруссия и Украина занимают три последних места в мире. Миграционный прирост населения России лишь в некоторой степени (в 2006 г. на 18,6 %) компенсировал его естественную убыль. Демографическая ситуация в стране является, таким образом, крайне тяжелой. Поскольку основные тенденции демографического развития России ранее многократно описывались в научных и популярных работах, мы остановимся главным образом на причинах сложившейся ситуации и возможных путях ее улучшения.

9.1. Кризис продолжительности жизни

Негативные тенденции в динамике продолжительности жизни населения России – сложный и многослойный социальный феномен. Он обусловлен различными причинами, одни из которых лежат на поверхности, а другие скрыты в глубине социальной жизни. Из этого следует, что стратегия борьбы за повышение продолжительности жизни должна включать как «симптоматическое лечение» – мероприятия, направленные на противодействие очевидным причинам смертности, так и «лечение организма, а не болезни» – программы системного характера, влияющие на глубинные факторы стагнации и снижения продолжительности жизни. Следуя стандартной логике научного исследования, рассмотрим вначале причины, обусловливающие кризис продолжительности жизни в России, а затем – возможные пути его преодоления.

9.1.1. Причины кризиса

Стрессы переходного периода. Тенденция к снижению продолжительности жизни в России обозначилась в середине 60-х гг. прошлого века. Кратковременное повышение продолжительности жизни, пик которого пришелся на 1986–1988 гг., наблюдалось в период антиалкогольной кампании в годы перестройки. В начале 1990-х гг. произошел резкий скачок смертности (рис. 9.1).

Рис. 9.1. Ожидаемая продолжительность жизни в России в 1961–2005 гг., лет

Существуют две точки зрения относительно влияния социально-экономического кризиса 1990-х гг. и реформ на рост смертности. Согласно одной из них, высказываемой многими российскими и зарубежными исследователями,[407] повышение смертности на начальном этапе годы реформ было причинно связано с кризисом. Передаточным звеном между кризисом и смертностью стали стрессы, связанные с крушением привычного уклада жизни; свой вклад внесли также кризис системы здравоохранения, общее ослабление правопорядка и рост преступности.

Согласно второй точке зрения, «реального повышения смертности в первой половине 90-х гг. либо практически вовсе не было, либо оно было очень небольшим».[408] Сторонники данной концепции объясняют рост смертности в первой половине 1990-х гг. увеличением к началу этого периода численности лиц, подверженных повышенному риску смерти, «за счет тех, кто избежал смерти в период низкого потребления алкоголя»[409] в середине 1980-х гг.

С последней точкой зрения трудно согласиться по следующим причинам.

1. В 1991 г. в России умерло 827,9 тыс. человек, в 1994–1226,5 тыс. человек. Повышение смертности, таким образом, было вполне реальным, спорить есть смысл лишь о его причинах.

2. Тот факт, что некоторые люди, умершие в 1992–1994 гг., были ранее спасены от смерти антиалкогольной кампанией, не отменяет причинно-следственной связи между кризисом 1992–1994 гг. и их кончиной. Если человек с ослабленным (алкоголизмом или другими причинами) здоровьем умер, попав в более суровые и вредные условия, то причинами его смерти логично признать и ослабленное здоровье, и эти условия, а не только ослабленное здоровье.

3. В начале реформ наблюдался значительный рост смертности от инфекционных болезней, болезней органов дыхания и пищеварения не только во взрослых, но и в детских возрастах,[410] что не может быть объяснено только повышенной смертностью лиц, страдавших от алкоголизма.

На мой взгляд, резкие колебания смертности в середине 80-х – середине 90-х гг. прошлого века причинно связаны с реформами.[411] В одних случаях связь была непосредственной (ослабление контроля за качеством спиртных напитков —> рост числа отравлений суррогатами алкоголя; рост безработицы и бездомности —> рост числа убийств и самоубийств и т. д.), в других случаях реформы стали катализатором обнаружившихся задолго до них неблагоприятных тенденций. Косвенным подтверждением влияния экономического кризиса на продолжительность жизни является и скачок смертности в 1999 г., последовавший после финансовых потрясений осени 1998 г.

Кризис особенно тяжело отразился на средней продолжительности жизни мужчин. Для России характерен исключительно высокий разрыв (в 2005 г. – 13,5 года) между продолжительностью жизни женщин и мужчин (в мире в целом – около 4 лет, в развитых странах – около 7 лет). В России исключительно велика также доля смертей от так называемых внешних причин: травм, отравлений, убийств, самоубийств (12,5 % всех смертей в 2006 г.). Единственной положительной тенденцией является быстрое снижение младенческой смертности: ее коэффициент (в расчете на 1000 родившихся) снизился с 17 в 1991 г. до 10,2 в 2006 г. (для сравнения: минимальные значения этого показателя в мире сейчас составляют около 3).

Как уже отмечалось, экономический кризис 1990-х гг. внес свой вклад в повышение смертности. Опосредствующими звеньями при этом явились стрессы, отрицательно сказавшиеся на здоровье и продолжительности жизни, недостаточное финансирование здравоохранения, правоохранительной деятельности и т. д. Следует, однако, отметить, что в Болгарии, Венгрии, Словакии, Чехии, Польше, Румынии окончание трансформационного экономического кризиса повлекло за собой перелом тенденции: стагнация продолжительности жизни сменилась ее ростом. В России этого не произошло. Следовательно, необходимо искать и еще какие-то, не связанные с экономическим кризисом, причины стагнации продолжительности жизни.

Уровень жизни. Лежащим на поверхности объяснением является, казалось бы, уровень жизни россиян, который, несмотря на экономический подъем начала XXI в., по-прежнему оставляет желать лучшего. Международные сопоставления действительно свидетельствуют, что между уровнем жизни в стране, измеряемым ее ВВП в расчете на 1 жителя, и ожидаемой продолжительностью жизни наблюдается прямая и достаточно тесная корреляционная зависимость.[412] Однако Россия в известной степени является исключением из этого правила. Занимая 59-е место в мире по уровню ВВП (в ППС) на 1 жителя,[413] Россия находится лишь на 136-м месте по ожидаемой продолжительности жизни мужчин и 91-м месте – по ожидаемой продолжительности жизни женщин.[414] Многие страны, заметно уступая России по показателю среднедушевого ВВП, значительно опережают ее по показателям ожидаемой продолжительности жизни (табл. 9.1). Иными словами, как ни скромны среднедушевые объемы товаров и услуг, производимые сегодня в России, они, как показывает опыт других стран, все же достаточны для того, чтобы обеспечивать намного большую продолжительность жизни, чем та, что имеет место в сегодняшней России. Следовательно, надо искать и какие-то другие причины кризиса продолжительности жизни.

Таблица 9.1. Валовой внутренний продукт на 1 жителя и продолжительность жизни в некоторых странах и группах стран в 2004 г.

Источник: Human Development Report 2006. Beyond Scarcity: power, poverty and global water crisis. UNDP, 2006.

Масштабы социального неравенства. Одной из причин отставания России по продолжительности жизни может быть большая по сравнению с другими странами мира неравномерность распределения доходов между жителями России. По данным авторитетного международного источника, доходы 10 % наиболее состоятельного населения Швеции превышают доходы 10 % ее наименее состоятельного населения в 6,2 раза, Франции – в 6,2 раза, США – в 15,9 раза, тогда как России – в 20,3 раза.[415]

В актах о смерти не фиксируются данные, характеризующие образовательный и социально-профессиональный статус умерших, что существенно затрудняет анализ социальной дифференциации смертности в современной России. Тем не менее, данные, полученные на основе различных источников: текущей регистрации естественного движения населения, «микропереписи» населения России 1994 г., других выборочных обследований – дают аналогичную картину.[416] Продолжительность жизни в группах населения с высоким образовательным уровнем населения и высоким профессиональным статусом оказывается значительно выше, чем в группах населения с низкими значениями образовательных и социально-профессиональных характеристик. Так, в 1998 г. ожидаемая продолжительность жизни тридцатилетних составляла: мужчины с высшим образованием – 44,50 года, незаконченным высшим и средним – 35,23 года, неполным средним и ниже – 31,42 года; женщины, соответственно, 53,10, 47,58 и 42,89 года.[417]

Международные сравнения неравенства перед лицом смерти затруднены из-за отсутствия необходимых данных. Можно, тем не менее предположить, что большее неравенство доходов влечет за собой и большее неравенство в продолжительности жизни. Во всяком случае, данные выборочных исследований, охватившие период с 1975 по 1997 г., показали, что социальные различия в уровне смертности в крупнейших российских городах (Москве и Санкт-Петербурге) были более заметными, чем в североевропейских столицах – Осло и Хельсинки.[418]

Наличие значительных по численности групп населения, продолжительность жизни которых низка даже на среднероссийском фоне, безусловно, является одним из факторов, обусловливающих отставание России по данному показателю. Но ведь высокая степень социального неравенства характерна не только для нашей страны. В Латинской Америке, например, она еще выше: в Аргентине доходы 10 % наиболее богатых жителей превышают доходы 10 % наиболее бедных в 39,1 раза, в Мексике – в 45 раз, а в Бразилии – в 85 раз (для сравнения: в России – в 20,3 раза).[419] Тем не менее, для Латинской Америки характерны явные тенденции к росту продолжительности жизни, по показателям которой многие латиноамериканские страны обогнали Россию. Следовательно, чрезмерно высокий уровень социального и имущественного неравенства также не может быть признан единственным фактором кризиса продолжительности жизни в России.

Динамика социального неравенства. Указанное обстоятельство требует обратиться к анализу не только сложившегося уровня социального неравенства, но и к его динамики. Разрыв в показателях ожидаемой продолжительности жизни различных групп населения, как свидетельствуют статистические данные, наблюдался и в советский период. В первое десятилетие рыночных реформ этот разрыв резко увеличился. Между 1988–1989 и 1998 гг. ожидаемая продолжительность жизни тридцатилетних россиян, имеющих высшее образование, выросла: мужчин – на 1,20 года, женщин – на 1,38 года. В группе населения с незаконченным высшим и средним образованием значения этого показателя, напротив, снизились: у мужчин – на 3,55 года, у женщин – на 1,57 года. Еще более заметным было снижение в группе населения с образованием не выше неполного среднего – соответственно, 4,09 и 3,52 года. В результате разрыв между продолжительностью жизни наиболее и наименее образованных групп населения резко вырос: у мужчин с 7,8 года в 1988–89 гг. до 13,1 года в 1998 г.; у женщин, соответственно, с 5,5 до 10,2 года.[420] Отметим, что в силу прямой корреляции уровня образования с социально-профессиональным статусом и уровнем доходов приведенные данные косвенно свидетельствуют и о нарастании разрыва в продолжительности жизни лиц, относящихся к различным социально-профессиональным и доходным группам населения. Есть, таким образом, веские основания полагать, что крайне неблагоприятная динамика продолжительности жизни – результат социально-экономического кризиса 1990-х гг., наиболее тяжело сказавшегося на менее продвинутых в социальной иерархии группах населения.

В пользу данного вывода свидетельствует и сравнительный анализ демографического развития России и Латинской Америки.[421] В России в 90-е гг. прошлого века наблюдались быстрое нарастание экономического и социального неравенства и связанной с ним депривации. Поэтому стресс, вызванный экономическим кризисом, для многих россиян был усилен потерей социального статуса, резким изменением сложившегося образа жизни и разрывом прежних социальных связей. По мнению целого ряда исследователей, стрессы, связанные с ломкой привычного образа жизни, послужили важной причиной роста заболеваемости и смертности в годы реформ.[422]

Страны Латинской Америки также прошли через полосу неолиберальных экономических экспериментов, результаты которых в одних странах оказались более, а в других – менее успешными (подробнее см. соответствующую главу). Тем не менее, в период проведения неолиберальной политики уровень неравенства существенно не менялся. В Бразилии, например, коэффициент Джини вырос лишь с 0,627 в 1990 г. до 0,639 в 2002 г.; в Колумбии, соответственно, с 0,535 до 0,575; в Мексике же и Чили и вовсе снизился (соответственно, с 0,536 до 0,514 и с 0,554 до 0,550).1 Для миллионов латиноамериканцев, находящихся за чертой бедности на протяжении всей жизни, смена экономического курса вряд ли была столь же сильным психологическим потрясением, как для россиян. В результате негативное влияние экономических реформ в этих странах на здоровье если и наблюдалось, то было выражено значительно слабее.

Социальная дифференциация смертности, по мнению многих исследователей, обусловливается не только различием возможностей доступа к здравоохранению и условий жизни, но и различием норм поведения в разных социальных группах. Как правило, поведенческие инновации, обеспечивающие более здоровую и продолжительную жизнь (занятия физической культурой, правильное питание, отказ от курения и т. д.) формируются в социальных группах, обладающих более высоким экономическим положением и культурой, и лишь затем перенимаются остальным обществом. Ввиду этого важное значение имеют процессы социальной диффузии, в результате которых нормы здорового образа жизни транслируются из одних социальных групп в другие. Разнонаправленная динамика продолжительности жизни в группах населения России с различным уровнем образования свидетельствует, среди прочего, и об отсутствии нормальной трансляции норм здорового образа жизни «сверху вниз». Иными словами, нормы здорового образа жизни, вошедшие в быт более «благополучных» групп населения, в силу экономических, психологических, культурных или каких-то иных барьеров не проникают в основание социальной пирамиды.

Государство и общество. Государство и его институты всегда играли в жизни России особую роль, отличную от той, что принадлежала им в западных обществах. Ввиду этого влияние государства на демографическое развитие оказывалось более сильным, чем в большинстве западных стран (за исключением, может быть, Франции и Швеции с их особой демографической и социальной политикой). В советский период это проявилось в неожиданно сильном увеличении рождаемости после принятия мер демографической политики в начале 1980-х гг., о чем уже шла речь. Столь же неожиданным едва ли не для всех специалистов оказалось сильнейшее, хотя и кратковременное, воздействие антиалкогольной кампании в годы перестройки на уровень смертности.

Неожиданно сильные демографические отклики на эту инициативу государства были, в сущности, закономерным проявлением огосударствления всей общественной жизни. На Западе демографическое поведение населения редко являло собой непосредственную реакцию на действия государства. В России, напротив, ход демографических процессов во многом определялся именно характером адаптации населения к изменениям государственных институтов – способностью или неспособностью различных групп населения адаптироваться к таким изменениям и способами адаптации, которые при этом выбирались.

К концу 1980-х гг. качество функционирования государственных институтов вызывало всеобщее недовольство. Однако «разгосударствление» социальной жизни также повлекло за собой массу отрицательных последствий. Квази-государственные и негосударственные организации часто оказывались не более эффективными, чем их государственные предшественники, а система в целом – хаотичной и непонятной рядовому гражданину. Вполне очевидно, например, что негативные последствия кризиса государственного здравоохранения были усугублены слабостью негосударственных здравоохранительных институтов, отсутствием у значительных по численности групп населения возможности или привычки использовать негосударственные здравоохранительные услуги. Резкое ослабление государственного контроля в сочетании со слабостью институтов гражданского общества, несомненно, внесли свой вклад в рост смертности от дорожно-транспортных происшествий, убийств, отравлений и травм.

В начале 1990-х гг. большие надежды возлагались на быстрый рост сети ассоциаций граждан, способных взять на себя ряд функций, выполнявшихся в советской системе государственными и партийными органами. Такие ассоциации граждан, как показывает опыт других стран, действуя на «низовом» уровне, способны осуществлять взаимопомощь и представительство интересов лиц, страдающих определенными заболеваниями, спортивно-оздоровительную, природоохранную и иную деятельность, направленную на укрепление здоровья и повышение продолжительности жизни.

Хорошо известен из мировой практики и еще один путь участия негосударственных организаций в формировании общественного здоровья – принятие ассоциациями производителей добровольных обязательств по обеспечению определенного уровня качества товаров и услуг, охране окружающей среды и т. д. К сожалению, надеждам на быстрое становление гражданского общества и социально ответственного бизнеса в России не суждено было сбыться. Это отрицательно сказалось на качестве предоставляемых товаров и услуг, состоянии здравоохранения, правопорядка, природной среды и, в конечном счете, на продолжительности жизни населения.

Роль культуры, ценностей и норм. Кризис продолжительности жизни в России охватил период, включающий советскую эпоху, период экономического спада 1990-х гг. и подъема начала XXI столетия. Наличие кризисных явлений, наблюдавшихся в столь разных условиях, позволяет предположить, что в их основе наряду с факторами, непосредственно связанными с социально-политической конъюнктурой, лежит и нечто более общее, не зависящее непосредственно от господствующего социально-экономического строя и политической системы. Это, в свою очередь, требует обратить внимание на роль культуры, норм и ценностей в демографическом кризисе.

Культура, среди прочего, представляет собой определенный набор способов адаптации человека и общества в целом к социальной и природной среде. Если продолжительность жизни ненормально низка, то этот набор нельзя признать удачным, в нем надо что-то менять. Несправедливо, да и вряд ли продуктивно обвинять в кризисе продолжительности жизни российскую культуру в целом. Более точным представляется иной подход – выделить в рамках столь многослойного и сложного феномена, как культура, те блоки, которые функционируют недостаточно эффективно, те элементы и связки, которые негативно влияют на продолжительность жизни.

Представив культуру в виде иерархической многоуровневой структуры, можно предположить, что основные «поломки» в культурном механизме, обусловливающие кризис продолжительности жизни, наблюдаются:

• на «верхних» уровнях культуры, ответственных за формирование смысла жизни;

• на более «приземленных» уровнях – повседневной культуры и формируемых ею бытовых практик;

• в каналах прямой и обратной связи между названными уровнями.

Формирование смысла жизни является одной из главных функций культуры. По словам известного российского ученого и мыслителя В. В. Налимова, «психика человека неустойчива, легко уязвима. Она нуждается в постоянном терапевтическом воздействии, которое осуществляется путем привносимого культурой раскрытия новых аспектов реальности мира, порождающих новые смыслы, новые ценностные представления».[423] Формируя базовые смыслы жизни (то, ради чего стоит жить), культура тем самым придает осмысленность и нормам здравоохранительного поведения:[424] если есть ради чего жить, то есть ради чего беречь здоровье, а если уж жертвовать им, то во имя каких-то (также сформированных культурой) идеалов.

В то же время здравоохранительное поведение (или отсутствие такового) во многом определяется повседневной («бытовой») культурой, в рамках которой формируются практики, более или менее благоприятные для здоровья. Именно они оказывают непосредственное влияние на здравоохранительное поведение. Такие практики относительно независимы от верхних этажей культуры, но все же в известной степени «подчинены» им: если на верхних уровнях культуры человеческая жизнь считается высшей ценностью, то на нижних, «бытовых» этажах создается благоприятный фон для бережного отношения к своему и чужому здоровью. Если же смыслообразующие функции, за которые отвечают «верхние этажи» культуры, ослабевают, то на «нижних этажах», бытовом уровне, начинается буйный рост «сорняков», «цветов зла».

Исходя из сказанного, можно предположить, что свой вклад в кризис продолжительности жизни в России последовательно внесли сразу несколько факторов культурного характера:

• разрушение дореволюционных культур: традиционной «деревенской», интеллигентской, дворянской;

• разочарование значительной части населения в идеалах, предлагаемых (а часто навязываемых) официальной советской идеологией и культурой;

• разрастание в образовавшемся вакууме алкогольной, а в последние годы и наркотической субкультур.

С середины 1960-х гг.[425] наблюдается заметный рост смертности от так называемых алкогольно связанных внешних причин – отравлений, других несчастных случаев, убийств и самоубийств. У мужчин вероятность умереть от таких причин в 1980 г. была на 50 % выше, чем в 1965 г.[426] Между тем хорошо известно, что значительная часть смертности от внешних причин прямо или косвенно связана со злоупотреблением алкоголем.

Свой вклад в «жатву смерти», несомненно, вносит и еще один социально-культурный синдром – склонность к авантюрному поведению (уверенность в том, что шампанское пьет только тот, кто рискует) вкупе с непрофессионализмом. Исторические корни уважения к людям, способным рисковать жизнью, в стране, пережившей две мировые и ряд локальных войн, вполне очевидны. Однако мирная жизнь течет по своим, отличным от законов военного времени, законам. Кроме того, в любых – как мирных, так и военных – условиях риск, не подкрепленный профессионализмом, влечет за собой бессмысленные, неоправданные потери. Об их размере можно судить по числу погибших в результате дорожно-транспортных происшествий: 312,5 тыс. человек за последние десять лет.[427]

Немалый вклад в негативные тенденции в области продолжительности жизни внесли, как представляется, и поломки в механизме ценностно-нормативного регулирования жизни общества, нарушения баланса между аномией и солидарностью. В любом обществе существует система правовых норм, препятствующих поведению, которое создает неоправданные риски для жизни. Однако эффективность этой системы норм зависит от готовности граждан соблюдать ее на практике. Антиподом законопослушности выступает аномия («безнормие») – такое состояние общества, при котором заметная часть его членов, зная о существовании обязывающих их норм, относится к ним негативно или равнодушно.[428] Аномическое поведение было широко распространено и в советский период, однако его распространенность при переходе от одного социально-экономического строя к другому еще более увеличилась.

Распространение аномического поведения характерно для революционных эпох, когда старые нормы, равно как и институты, контролирующие их соблюдение, оказываются полностью дискредитированными или серьезно ослабленными. Нарастанию аномии, безусловно, способствовал распад господствовавших в советский период артефактов массового сознания – воображаемых картин мира, создаваемых художественными произведениями и идеологией и представляющих собой необходимый компонент морального регулирования в любом обществе. Кроме того, в сознании многих людей, не искушенных в хитросплетениях политических наук, критика тоталитарного государства и его правоохранительных структур воспринималась как моральная санкция на нарушение любых законов, установленных любым (неважно, «хорошим» или «плохим») государством. Внезапное ослабление государственного контроля над повседневным поведением было воспринято значительной частью населения как индульгенция на прожигание жизни, свобода «от», а не «для». В том же направлении воздействовал на ситуацию и «конфликт поколений»: раз старшие жили «неправильно», то и нормы, которых они придерживались, также устарели.

Будучи закономерной реакцией общества на архаичные или излишне жесткие методы социального контроля, социальная аномия, как и любой «праздник непослушания», быстро обнаруживает свои отрицательные стороны. Нарастание аномии, в сущности, означает ситуацию, при которой ни на кого нельзя положиться, ибо любые нормы легко нарушаются. В современной России подобная ситуация не только препятствует налаживанию цивилизованных рыночных отношений, но и приводит к прямым человеческим потерям. Беспрецедентно высока смертность от несчастных случаев, поскольку правила техники безопасности нарушают все – от рядового водителя до руководителя предприятия. Выросло число убийств: моральные запреты, равно как и институты, позволяющие находить правовые способы разрешения конфликтов и карающие за убийство, резко ослаблены. Умирают хронически больные, жизнь которых всегда напрямую зависит от уровня социальной и семейной солидарности.

Таким образом, значительную роль в развитии негативных тенденций продолжительности жизни в России сыграл специфический социально-культурный синдром. Одна из его составляющих состояла в ослаблении функций культуры и идеологии, связанных с формированием смысла здоровой, конструктивной жизни, в заполнении образовавшегося вакуума алкогольной, а в последнее время и наркотической субкультурами. Другой его составляющей стало ослабление государственного контроля за многими сферами социальной жизни, не компенсированное ни соответствующим усилением социально ответственного поведения на индивидуальном уровне (по принципу «совесть – лучший контролер»), ни контролем со стороны институтов гражданского общества.

9.1.2. Культура жизни и ее антипод

Спектр действий, которые необходимо предпринять для повышения продолжительности жизни в современной России, очень широк. К их числу, несомненно, относятся и улучшение состояния окружающей среды, и повышение эффективности здравоохранения и охраны правопорядка. Однако каждая из этих «отраслевых» тем требует отдельного большого разговора. В рамках же данной работы, напротив, хотелось бы остановиться на «межотраслевых», прежде всего культурных и социально-стратификационных, аспектах преодоления кризиса продолжительности жизни. Оба названных аспекта, отметим, взаимосвязаны, ибо положение индивида в социальной структуре, его принадлежность к той или иной страте (слою) во многом определяется принятой личностью системой ценностей, норм, моделей повседневного поведения.

В социальном пространстве современной России противостоят друг другу культура жизни и ее контркультурный антипод. Первая порождает жизнеутверждающие смыслы и ценности, формирует конструктивные жизненные стратегии, привычку к здоровому образу жизни. Второй культивирует пренебрежение к человеческой жизни, романтизирует насилие, алкоголизм, наркоманию, бессмысленный риск («тормоза придумали трусы»). Результаты борьбы за повышение продолжительности жизни будут в значительной степени определяться тем, насколько культуре жизни и ее защитникам удастся потеснить своего извечного противника.

Рассматривая структуру российского социального пространства с данных позиций, можно выделить в нем области безраздельного господства культуры жизни, зоны доминирования ее контркультурного антипода и, наконец, промежуточные области, за которые идет борьба. В зонах, где господствует контркультурный комплекс, человеческая жизнь легко отбирается и бессмысленно отдается. Во владениях культуры жизни тоже умирают, но в среднем значительно позднее и, как правило, не по причине передозировки наркотиков или острых отравлений суррогатами алкогольных напитков. Задача общества состоит в том, чтобы максимально расширить ту социальную область, в которой господствует культура жизни.

Из иерархической модели культуры, о которой уже говорилось в этой главе, вытекает, что на формирование здравоохранительного поведения можно воздействовать на разных уровнях (рис. 9.2). «Наверху» – с помощью культурной политики, воздействия на систему ценностей и норм, содействия всему тому в культуре, что возвышает человеческую жизнь и придает ей смысл. «Внизу» – формируя повседневную культуру, воздействуя на бытовые практики, формируя привычку к здоровому образу жизни со всеми его «приземленными», рутинными элементами: разумным чередованием работы и отдыха, здоровым («неалкогольным») досугом, правильным питанием, занятиями физической культурой, профилактическими медицинскими осмотрами, своевременным обращением к врачу и т. д.

Формирование системы ценностей – социальный процесс, который лишь до определенной степени может регулироваться по воле его участников, в том числе и государства. Тем не менее, определенные шаги в этом направлении необходимы. Пропаганда индивидуалистических ценностей, развернутая в 1990-е гг. в противовес «старорежимному» советскому коллективизму, принесла результаты, далекие от ожидаемых. Высвободив (впрочем, в меньшей степени, чем ожидалось) соревновательный дух и предпринимательскую инициативу, она в то же время способствовала популяризации представлений о жизни как игре на выбывание, некоем реалити-шоу, состоящем из бесконечной цепи мелких (и не очень) обманов и последующих «разборок».

Рис. 9.2. Здравоохранительное поведение: уровни детерминации, объекты и способы воздействия

Сегодня в пропаганде нуждаются, скорее, вечные ценности из разряда тех, что позволили когда-то обществу людей осознать свое отличие от волчьей стаи. Стоит, наверное, чаще вспоминать и о многих банальных, но не ставших от этого менее актуальными истинах. Способствовать распространению далеко не новой идеи о том, что законопослушное поведение (к примеру, на дорогах) может спасти не только нервы, но и человеческие жизни. Популяризировать переговорную культуру в самых различных сферах жизни, начиная от семьи и заканчивая деловыми отношениями. Почаще вспоминать о том, что сплоченный коллектив способен достичь гораздо большего, чем стайка увязших во взаимных склоках индивидов, а солидарность – семейная, профессиональная, соседская – существенно помочь в повседневной жизни.

Здоровое в прямом и переносном смыслах слова общество не только генерирует жизнеутверждающие смыслы и ценности, но и предлагает на выбор индивиду некоторый набор привлекательных для него, социально конструктивных и в то же время реально исполнимых стандартов жизненного пути. Подобные стандарты (например, «окончил школу – поступил в вуз – нашел интересную высокооплачиваемую работу – женился – купил квартиру – обзавелся детьми – помог воспитывать внуков – заработал достойную пенсию») выступают в роли своего рода путеводных нитей, «перил», придерживаясь которых, индивид проживает удовлетворяющую его и в то же время полезную для общества жизнь. В такие стандарты, как правило, органично вписываются и здравоохранительные мотивации. Последние могут носить несколько приземленный оттенок («чтобы не вылететь с работы и выплатить жилищный кредит, нельзя болеть») или базироваться на более высоких ценностях – чувстве долга, стремлении к самореализации, духовному совершенству. Однако в любом случае подобные связки стандартов жизненного пути и встроенных в них здравоохранительных мотиваций оказываются конструктивными как для индивида, так и для общества в целом. Саморазрушительное поведение, напротив, легко возникает там, где реально достижимый жизненный путь не увлекает, а увлекающий путь недостижим или кажется таковым.

Стандарты конструктивного жизненного пути, как и любые социальные институты, формируются во многом спонтанно, являясь результатом и одновременно признаком здорового развития общества. В то же время распространению таких стандартов может существенно способствовать социальная и экономическая политика. Расширение каналов вертикальной социальной мобильности, решение жилищной проблемы, формирование единого общероссийского рынка труда, развитие депрессивных регионов, эффективное общее и профессиональное образование, включая повышение квалификации и переквалификацию, профориентация, формирование активной жизненной позиции, способствуя формированию конструктивных стандартов жизненного пути, опосредствованно оказывают положительное влияние и на продолжительность жизни.

Накопленные к настоящему времени эмпирические данные свидетельствуют о статистически значимой прямой корреляции между уровнем образования и ожидаемой продолжительностью жизни.[429] За непосредственно фиксируемым статистикой уровнем образования скрываются более глубокие стратификационные различия: хотя саморазрушительное поведение встречается во всех социальных слоях общества, среди менее благополучных в социальной иерархии групп населения оно более распространено. Так, по данным А. Е. Ивановой и В. Г. Семеновой, «среди умерших в трудоспособных возрастах, особенно молодых, от всех основных причин смерти преобладают лица с образованием, как правило, не выше среднего и профессиями, не требующими его более высокого уровня. Лица с высшим образованием и соответствующим профессиональным статусом (адвокат, учитель, бухгалтер…) встречаются среди умерших в этих возрастах относительно редко, и среди причин смерти этих лиц ни разу не встретились такие диагнозы, как алкогольная кардиомиопатия, отравление алкоголем или повреждение с неопределенными намерениями».[430]

В группах населения, благополучных в материальном плане и обладающих достаточным культурным капиталом, постепенно складывается система поддержания здоровья, включающая здравоохранительную мотивацию (чтобы быть конкурентоспособным, надо не забывать о здоровье), пользование в необходимых объемах платными физкультурно-оздоровительными и медицинскими услугами. Здесь, похоже, уже началось движение в правильном направлении, которое, вероятно, будет продолжаться и без особых усилий со стороны государства.

Противоположная ситуация сложилась в менее благополучных группах населения. Очевидные элементы маргинализации проявляются здесь даже в слоях, которые по формальным признакам (наличие работы, жилья) не относятся к маргинальным. В образовавшемся культурном вакууме бытовое поведение людей уже не направляют ни императивы социально успешных слоев населения (надо заботиться о здоровье, чтобы двигаться вперед и вверх), ни религиозные императивы (жизнь – Божий дар, дурные привычки греховны), ни семейный долг (надо быть здоровым, чтобы вырастить детей, помочь родителям, не быть обузой для близких). В этих группах наиболее рельефно выступает и еще один, демографический водораздел: наибольшее неблагополучие характерно для мужчин трудоспособного возраста.

Разрыв в продолжительности жизни «верхов» и «низов» характерен, как показывает статистика, для многих стран мира. Однако в большинстве из них, в отличие от России, продолжительность жизни в группах, лежащих ближе к основанию социальной пирамиды, все-таки растет. Важную роль в этом процессе играет социальная диффузия – распространение здравоохранительных поведенческих и технологических инноваций от верхних к нижним слоям социальной пирамиды. Отсюда вытекает, что среди целей проектов, направленных на укрепление здоровья и улучшение демографической ситуации в стране, важное место должны занимать, с одной стороны, расширение реального доступа «неэлитных» слоев населения к оздоровительным услугам, занятиям физической культурой, мероприятиям ранней диагностики и, разумеется, качественной лечебной помощи, с другой – популяризация ценностей здорового образа жизни.

Необходимо стремиться к тому, чтобы сделать здоровый образ жизни доступным и в то же время престижным, «модным», а через какое-то время и привычным, воспринимаемым как рутинная норма, выполняемая, подобно мытью рук, почти автоматически. Поскольку материальные и духовные причины невнимания к собственному здоровью образуют порочный круг, разорвать его можно, только решая одновременно как сугубо материальные, так и духовно-нравственные, информационные и пропагандистские задачи. Создание, например, условий для занятий физической культурой и спортом по месту жительства, учебы, работы крайне важно. Но для того чтобы люди захотели тратить на эти занятия часть своего времени и средств, нужна соответствующая атмосфера в обществе. Примерно так же обстоит дело и с мероприятиями ранней диагностики, другими мерами профилактического здравоохранения, роль которых в повышении продолжительности жизни сегодня общепризнанна.

Заслуживает внимания феномен Москвы. Столичные показатели продолжительности жизни (у мужчин в 2005 г. – 66,7, у женщин – 76 лет) значительно опередили среднероссийские (соответственно, 58,9 и 72,3 года). Данная ситуация, несомненно, связана с более высоким уровнем жизни в столице. Однако здесь есть и другой аспект, индикатором которого выступает меньший по сравнению с другими регионами России разрыв в продолжительности жизни мужчин и женщин. Именно в Москве наиболее многочисленны группы населения, имеющие ярко выраженную «карьерную» мотивацию заботы о собственном здоровье и легко перенимающие западные поведенческие инновации в этой области; именно в Москве сосредоточены новые медицинские технологии. Неизбежно происходит «просачивание» поведенческих и технологических здравоохранительных инноваций с «верхних» на «нижние» этажи социальной пирамиды. Все это создает определенную «здравоохранительную обстановку», социальную среду, благоприятно сказывающуюся на показателях здоровья и продолжительности жизни. Отметим в этой связи, что анализ данных в разрезе субъектов Федерации свидетельствует о наличии статистически значимой положительной корреляции между долей лиц с высшим образованием в населении и продолжительностью жизни.

Необходимо также подчеркнуть, что пропаганда здорового образа жизни должна быть дифференцированной, исходить из возможности различных его мотиваций. Для одних ими могут быть карьерные устремления, для других – религиозные убеждения, категорическое неприятие греховных привычек, третьи будут вести здоровый образ жизни, подражая примеру эталонных для них групп населения или отдельных личностей. Не стоит также забывать, что в здоровых – в буквальном и переносном смыслах слова – обществах формирование и пропаганда конструктивных и жизнеутверждающих моделей повседневного поведения, понятных и доступных «неэлитным» слоям, является одной из обязанностей правящей, художественной, научной элиты.

Эффективная стратегия борьбы со смертностью подразумевает реализацию мероприятий или целых программ, ориентированных на определенные группы населения. Наиболее важной, хотя и не обещающей быстрого положительного влияния на показатели средней продолжительности жизни, является работа с молодежью. Задача всех участников демографической политики, а шире – всех здоровых сил общества – поддерживать ту часть молодежи, которая стремится к здоровому образу жизни, в том числе формируя привлекательный имидж их жизненной стратегии и делая ее эталонной для остальных. Позитивный эффект этих действий проявится тогда, когда сегодняшняя молодежь вступит в средний возраст, в котором мужская смертность от внешних причин в настоящее время исключительно велика.

Нельзя игнорировать и проблемы, связанные с маргинальными слоями населения. Основными направлениями решения этих проблем являются социальная профилактика маргинальности; разработка и реализация социальных технологий, помогающих маргиналам вернуться к обычной жизни, обеспечение им гарантированного доступа хотя бы к некоторому минимуму медицинских, гигиенических и бытовых услуг, возможностей для ночлега и т. д.

9.2. Особенности российской рождаемости и демографическая политика

Вопрос об особенностях российской рождаемости имеет очевидную практическую составляющую. Если российская ситуация существенно отличается от западной, то это следует обязательно учитывать и при разработке российской демографической политики. Если же считать, что таких отличий нет, и к тому же полагать все западное синонимом разумного, то демографическую (или семейную)[431] политику можно смело копировать с понравившегося западного образца. На мой взгляд, особенности российской рождаемости весьма существенны и проявляются как в уровне и динамике рождаемости, так и в системе определяющих ее факторов.

Трудно согласиться с А. Г. Вишневским, по мнению которого европейские страны СНГ (включая Россию) в годы реформ «лишь повторяли тот путь, который многие страны Западной Европы проделали с той же скоростью в отсутствие каких бы то ни было потрясений и даже в периоды процветания».[432] Обосновывая этот тезис, А. Г. Вишневский приводит рисунок (рис. 9.3), на котором траектории рождаемости в России, Украине, Италии, Испании, Германии синхронно идут вниз.[433] Подобная аргументация не убеждает.

Рис. 9.3. Снижение рождаемости в России и некоторых странах Европы в 1950–2003 гг.

Вызывает возражения уже сам подбор стран. В соответствии с классификациями, используемыми сегодня в мировой демографии, Италия и Испания относятся к странам Южной, а отнюдь не Западной Европы.[434] Германия – тоже «особый случай»: на показатели рождаемости в ней оказал понижающее влияние трансформационный кризис в восточных землях (бывшей ГДР). Складывается впечатление, что все три названных государства попали на рисунок, приведенный А. Г. Вишневским, только по одной причине – рождаемость в них ниже, чем в остальных странах Северной и Западной Европы.

Между тем коридор, в котором на протяжении последней четверти века находились показатели рождаемости промышленно развитых стран мира, был достаточно широк (рис. 9.4). Верхняя его граница с середины 1990-х гг. стабилизировалась на уровне простого воспроизводства населения, нижняя соответствовала сокращению численности населения с каждым поколением почти вдвое. Траектория российской рождаемости, направившись в 80-е гг. прошлого века к потолку этого коридора, начала затем стремительно падать вниз и стабилизировалась лишь неподалеку от его дна. Максимальные значения суммарного коэффициента рождаемости в России были достигнуты в 1987 г. и составили 2,23, минимальные зафиксированы в 1999 г. – 1,17.

Обратившись к любой базе демографических данных, легко убедиться: нигде в Западной и Северной Европе[435] не наблюдался феномен, подобный российскому, – на протяжении 13 лет суммарный коэффициент рождаемости не поднимался выше уровня 1,35. Траектория российской рождаемости на протяжении последней четверти века менее всего, как это видно на рис. 9.5, походила на повторение с запаздыванием соответствующих кривых для США или стран Северной и Западной Европы. Сходство же, причем немалое, наблюдалось между Россией и странами с переходной экономикой (рис. 9.6).

Рис. 9.4. Россия в коридоре значений суммарного коэффициента рождаемости в 40 промышленно развитых странах в 1980–2004 гг.

Рис. 9.5. Суммарный коэффициент рождаемости в России, США и 12 странах Северной и Западной Европы в 1980–2005 гг.

Рис. 9.6. Суммарный коэффициент рождаемости в России, Венгрии, Польше и Румынии в 1980–2004 гг.

Хотелось бы подчеркнуть: различия между уровнями рождаемости, наблюдаемыми в США (в среднем 2–2,1 ребенка на женщину) и в России (1,2–1,3 ребенка), – далеко не мелочи, не преувеличение любителей драматизировать все и вся. Важность различий между «просто низкой» (low) и очень низкой (very low) рождаемостью и их последствиями является, например, одной из стержневых тем статьи C. Моргана, основанной на его недавнем президентском обращении к членам Американской ассоциации народонаселения.[436] Подобная позиция имеет под собой почву: уровень рождаемости в США даже при нулевом сальдо миграции способен обеспечить стабильную численность их населения, уровень рождаемости в России соответствует сокращению ее населения с каждым поколением как минимум на одну треть.

Не столь низкой, как это часто хотят представить, является рождаемость и в странах Западной и Северной Европы. Уровень простого воспроизводства населения обеспечивается в Исландии. Во Франции и Ирландии в 2004 г. суммарные коэффициенты рождаемости были близки к уровню простого воспроизводства населения, составляя, соответственно, 1,90 и 1,99. Еще в шести странах: Великобритании, Дании, Нидерландах, Норвегии, Швеции и Финляндии – данные показатели находились в интервале 1,7–1,8.

Существенные отличия России от Запада проявлялись и в системе факторов, обусловивших рождаемость на протяжении всего исторического периода, рассматриваемого в данной работе. В 60–70-е гг. прошлого века эти отличия определялись прежде всего тем, что ресурсное обеспечение сферы, связанной с рождением и воспитанием детей, было несравнимо худшим, чем на Западе. Близкие к «западным» значения показателей рождаемости объяснялись, с одной стороны, более скромными по сравнению с западными притязаниями россиян в сфере потребления, с другой – системой социальных гарантий, обеспечивавших (реальную или иллюзорную – другой вопрос) уверенность в завтрашнем дне.

Представления россиян о том, какими должны быть «правильные» взаимоотношения общества, личности и государства, как показывают многочисленные социологические опросы, значительно отличаются от западной нормативной модели этих взаимоотношений даже сейчас.[437] Несколько десятилетий назад эти отличия были еще более существенными. «Патерналистская» модель отношений между государством и населением пользовалась едва ли не всеобщей поддержкой; у большинства населения недовольство вызывала не сама эта модель, а лишь недостаточная щедрость государства.

Подъем рождаемости в 1980-е гг. был обусловлен достаточно специфическими факторами. Они имели мало общего с тем, что происходило в странах Запада, за исключением, может быть, Швеции, где население также «откликнулось» на меры демографической политики подъемом рождаемости.[438] Принятые в СССР в начале 1980-х гг. меры демографической политики (прежде всего частично оплачиваемые отпуска по уходу за детьми) попали в резонанс со сложившейся системой отношений между населением и государством. В одних случаях люди расценили эти меры как благоприятный шанс реализовать запланированные, но откладывавшиеся до лучших времен рождения. В других случаях, например, при незапланированной беременности, пособия, размер которых первоначально составлял около трети зарплаты начинающего специалиста, также могли склонить чашу весов в пользу рождения. Действие социально-психологических механизмов подражания сделало рождение детей «модным», что пролонгировало эффект мер, принятых в начале 1980-х гг. на десятилетие. Во второй половине 80-х гг. определенную роль мог сыграть и краткосрочный эффект антиалкогольной кампании, внушившей женщинам надежду на исправление пьющих мужей. Возможно также, что «перестройка» на ее начальном этапе воспринималась массовым сознанием как предвестник грядущего улучшения жизни.

Частично оплачиваемые отпуска по уходу за ребенком были введены в период высоких мировых цен на нефть, превышавших, если оценивать их тогдашний уровень в ценах 2004 г., $70 за баррель.[439] К 1986 г. мировые цены на нефть снизились в три с лишним раза, что существенно подорвало ресурсную базу оплаты материнских отпусков, реальное наполнение которых постепенно съедала инфляция. К концу восьмидесятых годов резко ухудшилось обеспечение населения товарами первой необходимости, многие из которых стали продаваться только по талонам. Период демографического бума завершился.

Мнения о его итогах по-прежнему расходятся. Ряд демографов, опираясь на итоговое число рождений в когортах, репродуктивный возраст которых пришелся на 1980–1990-е гг., полагают, что эффект демографической политики 1980-х оказался близким к нулевому. По их мнению, в 1980-е гг. была реализована часть рождений, откладываемых родителями на следующее десятилетие, вследствие чего и имело место демографическое «зияние» 1990-х. На мой взгляд, это мнение неявно основано на предположении о том, что трансформационный кризис 1990-х гг. не оказал на рождаемость понижающего влияния. Думаю, что это не так. Без мер демографической политики 1980-х часть рождений не состоялась бы никогда – ни в 1980-е из-за откладывания «на потом», ни в 1990-е – из-за наступившего кризиса.

Ряд демографов отвергают также вывод о негативном влиянии трансформационного кризиса в России на рождаемость, считая, что между уровнем жизни и рождаемостью ни при каких условиях не может быть прямой связи. На мой взгляд, подобное утверждение является своего рода научной догмой и не имеет достаточных эмпирических подтверждений. В частности, отсутствие такой связи в статике (при сопоставлении, например, доходов и уровня рождаемости в группах населения с различными доходами) не означает, что такая связь отсутствует в динамике. Среднее значение, как известно, может изменяться и при неизменной дисперсии. Уровень рождаемости населения в целом снизится, например, и в том случае, когда рождаемость во всех группах населения будет одинаковой, но при этом в каждой из таких групп будет снижаться.

Трансформационный кризис 1990-х гг. оказывал понижающее влияние на рождаемость по многим направлениям. Одним из них было увеличение разрыва между желаемым и действительным. В новой жизни, пришедшей с началом реформ, стало возможным получить любые потребительские блага, но при одном условии – наличии достаточных денежных средств. Потребительские аппетиты, стимулируемые рекламой, быстро росли, однако их удовлетворение в условиях экономического кризиса требовало гораздо больших, чем прежде, трудовых усилий. Для части населения, в некоторых регионах страны весьма значительной, вопрос стоял еще более жестко: речь шла уже не о потребительских изысках, а об обеспечении минимальных стандартов жизнеобеспечения. Рождение детей и в том, и в другом случае становилось «неактуальным», отодвигалось «на потом».

Трансформационный кризис 1990-х гг. привел к резкому и крайне неблагоприятному для многих наемных работников, прежде всего женщин, имеющих детей, изменению трудовых отношений. Бюджетный сектор, где установленные законом социальные гарантии соблюдались хотя бы частично, в отличие от советского периода, уже не был благополучной «тихой заводью»: заработная плата здесь была очень низкой и выплачивалась с большими задержками. В неформальном секторе (ларьках, рынках, «челночном» бизнесе и т. д.), а также на значительной части предприятий частного сектора о каких-либо социальных гарантиях и вовсе не было речи. При этом, правда, отпала необходимость длительного стояния в очередях за элементарными потребительскими товарами. Однако образовавшийся в результате дополнительный фонд времени при малейшей возможности использовался для дополнительных заработков и не мог стимулировать рождаемость.

Неблагоприятное влияние на рождаемость оказало и резкое снижение объемов государственной поддержки семей с детьми. Отвечая в 1993 г. на вопрос Секретариата ООН о политике в отношении темпов роста населения, Правительство России обозначило свою позицию как «не вмешиваться». Та же позиция была декларирована и в отношении рождаемости. Трудно сказать, в какой степени это было обусловлено верой в могущество рынка, способного якобы все расставить по своим местам, а в какой – плачевным состоянием государственной казны, огромным объемом бюджетных обязательств перед населением, не обеспеченных необходимыми финансовыми средствами. Очевидно, однако, что отказ государства от своих обязательств в демографической сфере в условиях тяжелого кризиса не мог остаться без последствий. К 1997 г. размер оплаты отпуска по уходу за ребенком до достижения им возраста полутора лет составлял всего 26,3 % от величины прожиточного минимума, а к 2001 г. опустился до 12,3 %.[440] Расходы на детские и материнские пособия вместо запланированного в 1996 г. увеличения с 0,98 % до 2,2 % ВВП сократились и составляли к 2004 г. менее 0,3 % ВВП.[441]

Наибольшее сходство между Россией, с одной стороны, и странами Северной и Западной Европы – с другой наблюдалось не столько в уровне и динамике рождаемости, сколько в сфере сексуальных и брачных отношений. В обоих случаях общая дискредитация «старорежимных» норм поведения, уменьшение экономической зависимости молодежи от родителей, расширение возможностей для аренды молодыми людьми жилья способствовали быстрому распространению внебрачных союзов. С отменой цензуры (или отказом от самоцензуры) СМИ и, в особенности, телевидение получили широкие возможности коммерческой эксплуатации сюжетов, так или иначе связанных с человеческой сексуальностью. Это, в свою очередь, содействовало существенным изменениям в господствующих представлениях о нормальном и предосудительном в сфере сексуальных отношений. Изменение норм сексуального поведения как на Западе, так и в России не в последнюю очередь было связано и с появлением новых, более эффективных контрацептивов.

Распространению внебрачных союзов в России способствовали, впрочем, и особенности национальной экономики. Перемещение значительной части доходов в экономическую «тень», общее ослабление правопорядка привели к тому, что юридическая регистрация брака перестала быть хоть какой-то гарантией материальной помощи со стороны бывшего супруга родителю, воспитывающему ребенка после развода.

Несмотря на сходство изменений в отношениях между полами, их влияние на рождаемость в России и в странах Северной и Западной Европы было различным. Экономические условия для воспитания детей одинокой матерью в странах Северной и Западной Европы были несравненно более благоприятными, чем в России. В результате широкое распространение внебрачных союзов не привело к столь сильному снижению рождаемости, как в России. Во Франции, например, в последние годы происходил одновременный рост уровня рождаемости и доли детей, рожденных вне брака (рис. 9.7). В России же увеличение доли детей, рожденных вне брака, сопровождалось одновременным снижением суммарного коэффициента рождаемости (рис. 9.8).

В США высокий уровень заработной платы обеспечивал достаточно высокую распространенность вполне традиционных двух– или трехдетных семей, в которых муж был основным «добытчиком», а жена – домохозяйкой или работником, занятым неполный рабочий день. В России подобная модель семьи также считается многими мужчинами и женщинами весьма привлекательной, но только «в теории», поскольку на практике она при всем желании доступна лишь относительно немногочисленному слою населения.

Кризис привел и к увеличению относительной, а возможно, и абсолютной численности маргинальных групп мужского населения. «Вклад» этих групп в рост смертности можно считать статистически доказанным. Однако процессы маргинализации, уменьшив число мужчин, «пригодных» для нормальной семейной жизни, скорее всего, негативно повлияли и на уровень рождаемости.

Рис. 9.7. Суммарный коэффициент рождаемости (СКР) и процент внебрачных рождений во Франции

Рис. 9.8. Динамика суммарного коэффициента рождаемости и доли внебрачных рождений (%) в России в 1990–2005 гг.

Снижение суммарного коэффициента рождаемости в России было, среди прочего, связано и с увеличением возраста рождения первого ребенка. Ряд демографов считают это одним из проявлений того, что в России начался второй демографический переход и демографическое поведение россиян стало более «европейским».[442] На мой взгляд, они упрощают суть событий. Их тезис верен применительно к «социально продвинутой» молодежи мегаполисов. Но можно ли считать «европейским» поведение молодых женщин из депрессивных регионов, успевших сделать до рождения первенца несколько абортов и отложивших первое рождение из-за отсутствия постоянной работы и сколько-нибудь надежных брачных партнеров?

Влияние экономической ситуации на уровень рождаемости в стране наблюдалось и в 1997–2004 гг. Первые признаки повышения рождаемости обозначились в 1998 г. Однако в 1999 г. рост рождаемости – вряд ли вне всякой связи с финансовым кризисом осени 1998 г. – прервался. О связи между экономическим и демографическим ростом свидетельствует и тот факт, что экономический подъем, начавшийся в 1999 г., сопровождался ростом рождаемости, продолжавшимся с 2000 по 2004 г. Правда, рост суммарного коэффициента рождаемости в этот период был небольшим – с 1,16 до 1,34 – и в конце его начал уменьшаться, а в 2005 г. снизился до уровня 1,29.

В 2006 г. уровень рождаемости в России (1,34 рождения в среднем на одну женщину) оставался более низким, чем в большинстве развитых стран. Сверхнизкая рождаемость в современной России, таким образом, в немалой степени обязана своим происхождением кризису первой половины 1990-х гг. Обусловленная стремлением жителей страны приспособиться к резким изменениям основных экономических и социальных институтов, сверхнизкая рождаемость закрепилась затем как поведенческая норма, подтвердив правило, согласно которому нет ничего более постоянного, чем временное.

Второй демографический переход в странах Северной и Западной Европы и демографическое развитие России в 1990–2005 гг. были отчасти сходными, но далеко не идентичными процессами. Еще более существенны демографические различия между Россией и США. Российские демографы, говорящие о начале второго демографического перехода в России, неявно подменяют «каноническое» определение второго демографического перехода собственным, весьма от него отличным.[443] Д. Ван де Каа, один из авторов теории второго демографического перехода, определил его как процесс, происходящий в «демократических государствах всеобщего благосостояния», где «все помыслы человека сосредоточены на самореализации, свободе выбора, личном развитии и индивидуальном стиле жизни» и наблюдается «сдвиг в направлении постматериализма по Маслоу». Таким образом, определяя второй демографический переход «строго по Ван де Каа», придется либо утверждать, что в России уже произошло сосредоточение «всех помыслов» населения на «самореализации, свободе выбора, личном развитии и индивидуальном стиле жизни», либо признать, что процессы, наблюдаемые в России, – далеко не то же самое, что второй демографический переход в его западноевропейском понимании. Первый из этих выводов плохо согласуется с реальностью, а второй – с концепцией названных авторов.

Феномен сверхнизкой рождаемости в России выражается в том, что рождаемость опустилась не просто до уровня, типичного для большинства развитых стран мира, а гораздо ниже – до отметки 1,2–1,3 рождения в среднем на 1 женщину. Разность между типичным для развитых стран мира и российским уровнями во многом является результатом трансформационного кризиса и его наследия. Соответственно, на две части можно разделить и задачу выхода из кризиса. Целевым ориентиром «восстановительного периода» можно считать 1,6–1,7 рождений, более долгосрочным ориентиром – уровень простого воспроизводства 2,1–2,2 рождения в среднем на женщину.

Для преодоления кризиса рождаемости жизненно необходимо формирование более благоприятного, чем сегодня, демографического климата, иными словами, соответствующие институциональные изменения. Такие изменения могут быть результатом «самонастройки» и «самоизлечения» общества, но могут происходить и вследствие целенаправленной государственной политики – экономической, социальной, демографической и т. д. Положительный эффект, причем весьма сильный, возможен и в первом (как это произошло в последние десятилетия в США), и во втором (как во Франции) случаях. Подчеркнем, что второй путь не исключает первого, поскольку одной из целей политики может быть запуск механизмов саморегулирования.

Для России с ее традициями централизованного управления и несформировавшимся гражданским обществом сегодня более реален второй вариант. Институциональной «самонастройки» общества, подобной, например, американской, за последние полтора десятилетия не произошло, более того, демографическая ситуация в стране значительно ухудшилась. По мнению большинства россиян, именно государство должно сейчас что-то предпринимать для улучшения ситуации в области рождаемости. В 2000 г., по данным опроса ВЦИОМ, 60,3 % респондентов высказались за срочное проведение мер, направленных на повышение рождаемости.[444] По данным ФОМ, в мае 2006 г., после объявления Президентом Российской Федерации В. В. Путиным о предстоящем введении мер по экономическому стимулированию рождаемости, 86 % опрошенных заявили, что российскому правительству следует принимать специальные меры, чтобы уровень рождаемости повышался, и только 5 % придерживались мнения, что специальных мер принимать не следует.[445]

Меры, объявленные в президентском послании 10 мая 2006 г., открывают новый этап во взаимосвязанной истории российской экономики, демографической политики и рождаемости (табл. 9.2). Они в какой-то степени восстанавливают экономико-демографическое равновесие, резко нарушенное в последние полтора десятилетия. На протяжении этого периода в стране происходил интенсивный отток человеческой энергии, материальных, финансовых и символических активов из сферы демографического в сферу экономического воспроизводства. Реализация намеченных мер, обеспечивая дополнительные «инвестиции» в демографическую сферу, позволит смягчить ставший столь явным в последнее время дефицит ее ресурсов. Очевидна и необходимость последующих шагов в данном направлении – в области жилищной политики, развития системы услуг по уходу за детьми, охраны и восстановления репродуктивного здоровья, защиты прав работающих матерей на рынке труда и т. д.

Таблица 9.2. Экономика, демографическая политика и рождаемость в России с 1980-х гг. по настоящее время

Станет ли «ответом» на вводимые в 2007 г. меры демографической политики повышение рождаемости хотя бы до «западноевропейского» уровня (1,6–1,7 ребенка в среднем на 1 женщину)? Будет ли такое повышение устойчивым? Как долго государственные финансы смогут выдерживать дополнительную нагрузку? Не иссякнет ли, как это уже произошло однажды, государственная поддержка демографической сферы вместе с потоком нефтедолларов? Все эти вопросы остаются сегодня открытыми. Можно лишь повторить, что финансовые и социальные риски, связанные с мероприятиями демографической политики, невелики: если увеличенные в размере пособия и не приведут к большому числу дополнительных рождений, то улучшат жизненные условия семей с детьми, будут способствовать повышению «качества» жизни населения, а это сегодня также крайне важно.

Разумеется, какая-то часть средств будет потрачена населением отнюдь не на благие цели – таковы издержки сегодняшнего морального состояния общества. Однако с подобными издержками связаны едва ли не любые социальные трансферты, начиная со стипендий и заканчивая пенсиями. Может ли это служить основанием для отказа от использования социальных трансфертов в качестве инструмента социальной политики? На мой взгляд, отношение к социальным трансфертам должно быть более взвешенным.

Увеличение объемов социальных трансфертов, направляемых в социальную сферу, – шаг, способствующий установлению равновесия между экономическим и демографическим воспроизводством на более благоприятном для общества уровне. В то же время нельзя забывать, что проблема низкой рождаемости в России носит долгосрочный характер. Долгосрочной должна быть и политика, направленная на ее решение. При всей важности социальных трансфертов государства в демографическую сферу (детских пособий и т. д.) политика в сфере рождаемости не может сводиться только к денежным инъекциям государства в больной социальный организм.

В долгосрочном плане стратегической задачей государственной демографической политики является запуск механизмов саморегулирования, способных вывести общество из состояния демографического коллапса. Для решения этой задачи необходимо сочетание экономических и правовых методов с подходами, апеллирующими к социальной ответственности бизнеса, и, конечно же, обращение к духовному миру человека. Надежной в долгосрочном плане может быть только система, опирающаяся на согласованные и взаимодополняющие действия федеральных и региональных органов власти, органов местного самоуправления, работодателей и их объединений, профсоюзов, политических партий и общественных объединений, религиозных конфессий. Лишь сообща они смогут создать институциональную среду (сеть законодательных и неформальных правил и норм, а также организаций, обеспечивающих их выполнение), благоприятствующую преодолению кризиса рождаемости.

9.3. Внешние миграции и их регулирование

Миграционная ситуация. По официальным данным, суммарное миграционное сальдо России (прибывшие за вычетом убывших) за период 1992–2005 гг. составило 3,7 млн человек.[446] Эти данные, как и среднегодовое миграционное сальдо России, приведенное в табл. 9.3, отражают регистрируемую миграцию и, скорее всего, существенно недооценивают действительный приток иммигрантов. Данные о численности нелегальных мигрантов в России носят неофициальный характер и не слишком надежны, о чем свидетельствует огромный разброс существующих оценок – от 700 тыс. до 15 млн человек и выше.[447]

Согласно данным ООН, современная Россия занимает второе после США место по численности жителей, рожденных за пределами страны проживания (табл. 9.3), на третьем месте по этому показателю Германия, на четвертом – Украина. Второе место, занимаемое Россией по данному показателю, во многом обусловлено распадом СССР и связано с ним двояким образом: с одной стороны, многие россияне родились в государствах, бывших когда-то союзными республиками СССР, с другой – после его распада в Россию хлынул поток иммигрантов из этих государств.

Таблица 9.3. Некоторые показатели международной миграции в 2000–2005 гг.

Источник: International Migration 2006. UN Department of Social and Economic Affairs. Population Division // http://www.un.org/esa/population/publications/migration/2006MigrationWallchart.pdf.

Массовая иммиграция в Россию из стран СНГ была продолжением процесса оттока русского и русскоязычного населения из союзных республик, наблюдавшегося еще в 80-е гг. прошлого века. Как ни была тяжела ситуация в России, в «новых независимых государствах» она была еще тяжелее. Вынужденная иммиграция (по существу – репатриация) особенно велика была в первой половине 1990-х гг., когда в страну стали прибывать русские и русскоязычные жители стран СНГ. В этнической структуре миграционного прироста населения России в 1992–1994 гг. русские составляли 76,3 %.[448] По оценке В. Ионцева и И. Ивахнюк, после распада СССР Россия стала центром притяжения более 3 млн мигрантов из стран, ранее входивших в его состав в качестве союзных республик.[449]

Со второй половины 1990-х гг. начались значительные изменения в структуре миграционных потоков в Россию, в результате которых главной их составляющей стала трудовая миграция.[450] Вынужденная международная миграция, напротив, постепенно стала сходить на нет. Если в 1995 г. численность беженцев и вынужденных переселенцев, получивших соответствующий официальный статус, составляла 272 тыс. (в том числе 237,1 тыс. из стран Балтии и СНГ), то в 2005 г. – только 8,9 тыс., из которых только 0,6 тыс. ранее не проживали на территории России.[451]

Мотивы трудовой миграции в Россию очевидны: въезд в нашу страну для жителей большинства стран СНГ несложен, а получаемая ими заработная плата значительно превышает ту сумму, которую они могут заработать у себя на родине. Трудовые мигранты далеко не всегда нацелены на то, чтобы остаться в России на постоянное жительство. По данным доверительных интервью, проведенных Л. Перепелкиным и Г. Стельмахом с рабочими украинских ремонтно-строительных бригад в 2001–2002 гг., «даже для русскоязычных украинцев из южных и восточных областей Украины перспектива натурализации в РФ выглядела весьма сомнительной. Такая позиция мотивировалась приблизительно следующей аргументацией: …трудности, возникающие на российском направлении эмиграции, мало чем уступают по затратам сил и времени переезду в США, Австралию или Канаду. А стоимость дороги за океан с лихвой компенсируется условиями жизни и оплаты труда в упомянутых странах».[452] О своем желании вернуться на родину, как только сложатся приемлемые экономические условия, говорили и трудовые мигранты из Средней Азии, живущие в Сибири.[453]

Большинство трудовых иммигрантов не имеет легального статуса. Согласно официальным статистическим данным, общее количество иностранных работников в 2004 г. составило примерно полмиллиона человек.[454] Неофициальные оценки численности нелегальных мигрантов в стране колеблются в диапазоне от 1 до 20 млн человек. Авторы, которые приводят такие цифры, часто не поясняют, идет речь о среднем числе нелегально проживающих на определенную дату или о числе лиц, нелегально проживавших на территории России хотя бы некоторую часть года.

Наиболее взвешенными считаются оценки численности нелегальных мигрантов в 5–6 млн человек, нелегально занятых мигрантов – в 3–6 млн человек.[455] Так, исследования, проведенные Международной организацией по миграциям (в 2001–2002 гг.) и Международной организацией труда, среднее число работающих трудовых мигрантов в России (легальных и нелегальных) оценивают в 3227 тыс. человек, а средний срок их пребывания в стране – в 8 месяцев. Это примерно 4,7 % от сообщаемой официальной российской статистикой среднегодовой численности занятых в экономике страны. Общее число поработавших в России хотя бы какое-то время в течение года еще выше – 4850 тыс. человек.

Нелегальные трудовые мигранты, как правило, въезжают в Россию вполне легально, однако затем не соблюдают законодательных норм, определяющих порядок регистрации и приема на работу иностранных граждан. Отчасти это обусловлено сложностью процедур регистрации, отчасти – широкими возможностями для нелегального трудоустройства, предоставляемыми российским рынком труда, и коррупцией.

Среди трудовых мигрантов, судя по этим данным, больше всего выходцев из Азербайджана (среднее число работающих – 947 тыс. человек), далее следуют жители Украины – 644 тыс. человек и Таджикистана – 298 тыс.[456] В миграционные связи с Россией вовлечена четвертая часть всех домохозяйств в Азербайджане и Молдове и третья часть – в Армении.[457]

Особыми группами мигрантов являются замкнутые этнические сообщества, которые, как правило, специализируются на торговой, посреднической и другой деятельности в сфере услуг. Так, по оценкам, В. Гельбраса, в России находятся около 400 тыс. китайских мигрантов.[458] Этническое сообщество вьетнамцев, проживающих в России, сформировалось еще в советские годы, в период, когда трудовая деятельность вьетнамских рабочих в СССР осуществлялась на основе межправительственного соглашения, действовавшего до 1992 г. В настоящее время численность вьетнамских мигрантов в России оценивается в 100–120 тыс. человек.[459]

Регулирование внешних миграций. Миграционная политика стран Запада вряд ли может быть названа образцом последовательности и эффективности. Беспорядки в иммигрантских гетто, успехи правых антииммигрантских партий, появление в самих США влиятельных публицистов, предрекающих Западу «иммиграционную смерть»,[460] разброд и шатания в иммиграционной политике ведущих стран западного мира являются наглядным тому подтверждением. Создавшееся положение далеко не случайно: международные миграции являются одним из самых сложных объектов регулирования в современном мире. Миграционные потоки динамичны. Их направление, численность, структура могут существенно измениться всего за несколько лет. Мероприятия иммиграционной политики более выгодны одним группам населения принимающей страны и менее выгодны или абсолютно невыгодны другим. Конфликтогенный потенциал миграций усиливается постоянной угрозой возникновения раздоров между местным населением и мигрантами на этнической и религиозной почве. Структура миграционных потоков очень сложна, и «отделить зерна от плевел» не так то просто. В любую развитую страну прибывают из-за рубежа уникальные и просто высококвалифицированные специалисты, студенты и аспиранты, квалифицированные и неквалифицированные рабочие и, наконец, люди, изначально настроенные на преступную деятельность. Ко всем этим группам мигрантов немыслимо подходить с одной меркой. Наконец, нельзя забывать, что потоки иммигрантов во многом определяются положением в странах выезда, повлиять на которое правительство принимающей страны часто не может. Все эти обстоятельства делают весьма проблематичным проведение последовательной и стройной иммиграционной политики даже в традиционных странах иммиграции. В России, где политика в области внешней миграции только формируется, решение этой задачи оказывается еще более сложным.

В последние годы на русский язык были переведены две интересные статьи итальянского и голландского экспертов, анализирующих опыт иммиграционной политики своих стран.[461] История иммиграционной политики Италии и Нидерландов предстает в них как череда постоянных ошибок, источниками которых были отсутствие достоверной информации, благие идеологические постулаты, приходившие в противоречие с прозой жизни, и, наконец, «сопротивление материала»: иммигранты часто вели себя совсем не так, как предполагали «отцы» политики. Из историй, рассказанных экспертами, несомненно, можно почерпнуть много полезного и многому научиться – например, самокритичности и умению быстро менять иммиграционную политику, когда этого требуют изменившиеся обстоятельства. Однако такая учеба имеет мало общего с механическим копированием мер, принимаемых в той или иной стране.

Приток в Россию большого количества вынужденных мигрантов после распада СССР был неожиданен не только для массового сознания, но и для властей. «Россия и сама не жирует, куда еще и беженцев принимать! Мы и не думали, что к нам кто-то поедет», – приводит правозащитница С. Ганнушкина мнение одного из руководителей миграционной службы, высказанное в 1993 г.[462] Когда же меры по приему вынужденных беженцев и переселенцев были приняты, власти столкнулись с еще одной неожиданной проблемой – многомиллионной нелегальной трудовой миграцией.

В настоящее время можно говорить лишь о первых шагах в формировании целостной иммиграционной политики. Признана высокая приоритетность задач, связанных с регулированием внешних миграций, в системе государственного управления. Эти задачи упоминались в двух недавних (2005 и 2006 гг.) посланиях Президента Российской Федерации Федеральному собранию. Принят ряд законодательных актов, регулирующих въезд и пребывание в стране иностранных граждан.[463] Тем не менее, регулирование и саморегулирование миграционных процессов на низовом уровне часто имеет мало общего с тем, что декларируется наверху.

Проблемы, связанные с иммиграцией, не решить, если видеть этот процесс только в черном или розовом цвете. Научное знание и его традиционный инструмент – анализ, напротив, могут существенно помочь в решении этих проблем.

Поток трудовых мигрантов в Россию неоднороден, он складывается из нескольких составляющих. Значительную его часть образуют неквалифицированные и малоквалифицированные рабочие, которые трудятся (в большинстве своем нелегально) на тех рабочих местах, которые не пользуются спросом местных жителей. Труд таких рабочих приносит немалые теневые доходы работодателям: «гастарбайтера» легче обмануть, ему можно платить зарплату, за которую не согласится работать россиянин, и к тому же не отчислять государству социальные налоги. Какая-то часть этих теневых доходов «просачивается» и к другим гражданам России, удешевляя, например (обычно за счет снижения качества), цену строительной продукции. Однако социальная цена, которую платит российское общество за труд нелегальных мигрантов, весьма велика.

Его использование тормозит рост легальной зарплаты, что препятствует решению многих социальных проблем. Работодатель, использующий труд «нелегалов», получает незаслуженные преимущества перед своим законопослушным конкурентом. Это, в свою очередь, способствует закреплению представлений о нарушении трудового законодательства как «норме жизни» и препятствует переходу к цивилизованным трудовым отношениям.

Импорт дешевой и бесправной рабочей силы и низкие темпы роста производительности труда образуют порочный круг. Доступность дешевого труда иностранцев лишает работодателей стимулов к повышению производительности труда, а это, в свою очередь, консервирует дефицит рабочей силы. Не стоит считать подобные доводы «доморощенным» изобретением. Так, по мнению известного британского демографа Д. Коулмана, «доступность труда миграции приводит к деформации экономики и росту ее зависимости, в то время как ограничение доступности неквалифицированного труда работает на пользу экономике».[464]

В целом широкомасштабное использование труда нелегальных рабочих представляет собой «лекарство», побочные эффекты которого весьма опасны: позволяя решать одни проблемы, оно ведет к появлению других, еще более тяжелых.

Другая категория трудовых мигрантов – квалифицированные рабочие. Их дефицит обычно связывают лишь с демографическим кризисом. В действительности импорт квалифицированных рабочих является во многом результатом новейшей социально-экономической истории России.

В 1990-е гг. российские квалифицированные рабочие, оставив из-за безденежья промышленность, нашли иные источники доходов. Опорой советской системы начального профессионального образования были предприятия, формировавшие спрос на квалифицированных рабочих и, часто путем «доучивания» выпускников на производстве, обеспечивавшие воспроизводство квалифицированной рабочей силы. Потеряв поддержку предприятий, многие учреждения начального профессионального образования деградировали, сохранив, в лучшем случае, лишь функции социального убежища для подростков из неблагополучных семей. В результате с началом экономического подъема возник острый дефицит квалифицированных рабочих, который пришлось восполнять, импортируя их из-за рубежа.

Существует еще один поток мигрантов, которых можно отнести к «трудовым» лишь с большой степенью условности. Этот поток направляется главным образом в теневой сектор сферы услуг – торговли, ресторанного бизнеса. Львиная доля доходов этого, как правило, организованного по этническому признаку анклава российской экономики переводится заграницу. Некоторая часть доходов перетекает в теневой сектор российской экономики, и лишь оставшаяся – в легальный. Говорить о том, что подобный бизнес восполняет дефицит трудовых ресурсов на российском рынке труда, по меньшей мере наивно.

В силу динамичности миграционных процессов стратегия их регулирования должна быть достаточно гибкой, обеспечивать возможность постоянного маневрирования в условиях нестабильной миграционной ситуации. Отправляться в путь, имея на руках тщательно разработанную на долгие годы стратегию движения, – излюбленная идея многих специалистов по планированию. Однако она лишь ограниченно приложима к миграционным процессам, подвижным, как флюгер.

Стратегия регулирования миграций, разрабатываемая в деталях на многие годы вперед, рискует устареть, едва успев родиться. В теории стратегического менеджмента есть и альтернативная идея – не замыкать заранее свое поведение в жесткие рамки, не рассчитывать на много ходов вперед, а улучшать ситуацию шаг за шагом, выбирая каждый следующий ход в соответствии со складывающейся обстановкой.[465] Однако и этот подход имеет изъян: ситуационное реагирование, единственным принципом которого является «действовать по обстановке», имеет, очевидно, мало общего со стратегией. Для разработки стратегии регулирования миграционных процессов полезнее всего комбинирование двух названных идей, обеспечивающее необходимое сочетание устойчивых и изменчивых элементов стратегии.

В технологическом плане реализация подобного подхода предполагает определенную последовательность шагов. Прежде всего, необходимо определиться с тем, что в стратегии будет устойчивым, а что может меняться в зависимости от обстоятельств. Для этого необходимо выбрать некоторое число устойчивых элементов стратегии. Ими могут быть некоторые важнейшие ограничения (нормы международного права, конституционные свободы и т. д.), а также ряд других принципов.

К числу таких принципов целесообразно, в частности, отнести сбалансированное развитие. Пытаясь удовлетворить потребности экономики в неквалифицированной рабочей силе, нельзя забывать об экономических, социальных и политических издержках ее массового импорта; говоря о потребности в импорте квалифицированных рабочих, следует помнить, что эта потребность во многом является результатом недофинансирования системы начального профессионального образования; сетуя на дефицит трудовых ресурсов, нельзя забывать о существовании хорошо известного способа трудосбережения – повышении производительности труда на основе развития техники и технологии; выстраивая единую миграционную политику, нужно помнить о том, насколько различной является миграционная ситуация в регионах, и т. д.

Другой хорошо известный принцип – селективность. Он предполагает различные режимы въезда и пребывания в стране для различных категорий иностранных граждан, определяемые в зависимости от страны прибытия, характера нынешних и прежних связей мигранта с Россией, его профессии, возраста и т. д. Наконец, нельзя забывать, что любая намечаемая система мер должна быть реально выполнимой. На бумаге селективная иммиграционная политика может, например, выглядеть блестяще, однако реальные критерии селекции будут в корне отличаться от декларируемых из-за проницаемости границ, коррупции, конфликтов между мигрантами и местным населением и властями.

В то же время в рамках определенных на срок действия стратегии ограничений и принципов должна быть обеспечена необходимая гибкость. Это, в частности, касается выбора между ротационной и натурализационной моделями политики в области внешней миграции. Первая из них, как известно, предполагает приглашение на определенное время некоторого количества работников определенных категорий, которые по прошествии оговоренного срока должны покинуть страну. Недавним примером является выдача разрешений на работу в ФРГ на срок 5 лет примерно 16,8 тыс. специалистов в области информационных технологий по программе «Зеленая карта», действовавшей в 2000–2005 гг.[466] Вторая делает упор на натурализацию иммигрантов – постепенное превращение их в граждан страны. Для России, на мой взгляд, наиболее подходит смешанная модель, сочетающая ротационный принцип для одних категорий внешних мигрантов и натурализационный – для других. При этом квоты на прием трудовых мигрантов, их распределение по регионам, критерии селекции могут быстро видоизменяться и определяться экономической и политической ситуацией в стране и мире.

Далее, необходимо создать инфраструктуру, обеспечивающую необходимую гибкость стратегии. Ее важным элементом должна стать система информационно-аналитической поддержки принятия решений, способная подавать своевременные и достоверные сигналы об изменениях миграционных процессов, требующих соответствующих изменений в миграционной политике. Например, при увеличении предложения труда мигрантов, обладающих необходимыми рынку труда профессиями и квалификациями, селективный режим может ужесточаться, а при уменьшении – смягчаться. Мониторинги миграционной ситуации и рынка труда должны быть координированы, поскольку мероприятия по регулированию миграции должны видоизменяться в зависимости от ситуации на рынке труда.

Одной из функций информационно-аналитической инфраструктуры является прогнозирование. Методы прогнозирования, основанные на экстраполяции и хорошо зарекомендовавшие себя применительно к рождаемости и смертности, при прогнозировании миграции далеко не столь надежны. Сценарный метод прогнозирования применительно к миграции также имеет свои особенности, ибо возможные сценарии будущего миграционных процессов могут отстоять друг от друга значительно дальше, чем это имеет место при прогнозировании рождаемости и смертности.

С учетом этого целесообразно заранее предусматривать 2–3 плана действий в сфере иммиграционной политики и «запускать» тот или иной из них в зависимости от развития ситуации. Процедура разработки и принятия решений по вопросам миграций должна быть организована таким образом, чтобы успевать быстро и адекватно реагировать на неожиданные изменения в характере миграционных процессов.

9.4. Развитие сети социальных взаимодействий

Демографическая ситуация в стране столь драматична, что для ее улучшения необходимы усилия не только государства, но и всего общества. Наряду с органами государственной власти, существенный вклад в улучшение демографической ситуации могут внести работодатели и их объединения; профсоюзы; органы местного самоуправления; политические партии; неправительственные, в том числе религиозные, организации. Именно сети взаимодействия названных социальных акторов, представляются в долгосрочном плане наиболее надежной основой институциональных изменений, необходимых для улучшения демографической ситуации.

Такие изменения должны охватывать не только сферу государственного управления и «писаное» право, но и неформальные практики, традиции, обычаи, и уже в силу этого их невозможно провести только «сверху», действиями одного государства. Участие негосударственных акторов расширяет также социальную базу поддержки демографической политики и, что немаловажно, позволяет привлечь для ее проведения дополнительные финансовые, материально-технические и символические ресурсы.

Так, участие работодателей в решении демографических проблем России крайне важно хотя бы потому, что сложность сочетания профессиональной и родительской ролей является одним из факторов, ограничивающих рождаемость. Кроме того, условия труда влияют на заболеваемость и здоровье (в том числе репродуктивное) работников. «Программой-минимум» следует считать элементарное выполнение работодателями требований действующего законодательства. Более широкий круг мероприятий может быть осуществлен в рамках программ корпоративной социальной ответственности, осуществляемых наиболее продвинутыми в этом отношении предприятиями.

Современное российское общество представляет собой сложный конгломерат групп, различающихся по своим ценностным ориентациям, уровню материального благосостояния, образовательным и другим характеристикам. В этих условиях меры демографической политики должны быть дифференцированными, учитывать специфические потребности различных групп населения. Общественные объединения, представляя интересы тех или иных групп общества, способствуют учету их интересов при формировании и реализации демографической политики, повышая тем самым ее эффективность и расширяя социальную базу ее поддержки. Общественные объединения могут эффективно действовать и на низовом, «бытовом» уровне, организуя сети взаимопомощи, проявляя внимание к детям и подросткам, больным и пожилым людям.

Весьма плодотворными могут быть различные формы стратегических альянсов, нацеленных на улучшение демографической ситуации. Такие альянсы могут, в частности, осуществляться в рамках трехстороннего партнерства. Наиболее продвинутые работодатели могли бы заключить своего рода «демографический пакт», добровольно принять на себя обязательства, направленные на создание более благоприятных условий для работников, имеющих детей. Другими ключевыми позициями «демографического пакта» могли бы стать медицинская профилактика и физкультурно-оздоровительная работа. Перечень мероприятий, осуществляемых в рамках «демографического пакта», может быть достаточно широк: от гибких режимов рабочего времени для определенных категорий работников-родителей до развития физкультурных и оздоровительных баз и дополнительных медицинских страховок. Целесообразным было бы проведение государственных или общественно-государственных конкурсов, по итогам которых лучшие работодатели удостаивались премий и наград. От государства во многом зависит престижность таких наград, степень их положительного влияния на социальный имидж предприятий.

На территориальном уровне весьма плодотворными могут оказаться согласованные действия органов местного самоуправления и предприятий, расположенных на территориях соответствующих муниципальных образований, а также сотрудничество «муниципалов» с общественными организациями. Сами общественные объединения, деятельность которых так или иначе связана с решением демографических проблем, также могут объединяться в сети взаимодействия; бурное развитие информационных технологий значительно облегчает этот процесс.

Опыт многих стран свидетельствует о том, что одной из серьезных проблем, возникающих при разработке и осуществлении демографической политики, является конфликт ценностей. В России, как и во многих других странах, конфликт ценностей приводит к острым разногласиям по вопросам планирования семьи. Ценностный характер носят и споры между сторонниками принципа «минимального государства», предполагающего, среди прочего, отказ от государственной демографической политики, и сторонниками ее активного проведения.

Понимая объективную обусловленность подобных конфликтов, не стоит в то же время забывать, что демографическая политика должна пользоваться широкой поддержкой в обществе и, насколько возможно, способствовать его консолидации. Ввиду этого составной частью демографической политики должны стать переговорные механизмы, позволяющие достигать конструктивных компромиссов, обеспечивающих такое продвижение в решении спорных проблем, при котором ни одна из спорящих сторон не считает себя униженной, «потерявшей лицо». Такие механизмы лучше всего создавать, руководствуясь государственно-общественным принципом разработки и реализации демографической политики. Если же конструктивные компромиссы в силу непримиримого конфликта ценностей невозможны, необходимо стремиться локализовать конфликты и не допускать их дальнейшей эскалации, тем более перехода сторон к насильственным действиям.

«Демографическими» ценностями, на основе которых в современной России возможен широкий, если не общенациональный, консенсус, являются «сбережение народа», ценности человеческой жизни и семьи. Действия в области борьбы со смертностью, реализация мер, направленных на повышение рождаемости и помощь семье, способны получить значительную общественную поддержку. Судя по результатам социологических опросов, 67 % россиян оценивают сложившуюся демографическую ситуацию как угрозу национальной безопасности страны, еще 19 % «скорее согласны» с такой точкой зрения.[467]

Формирование демографической политики корреспондирует с процессами осмысления обществом положения, в котором оно оказалось. Этот процесс более или менее интенсивно происходит в различных слоях общества. Наиболее активную роль в нем играют политические партии, общественные объединения, научные круги, а также транслирующие их идеи средства массовой информации. В условиях современной России государство может катализировать этот процесс, пытаться направить его в то или иное русло, но не может и не должно быть его единственным участником. Важной задачей всех сил, заинтересованных в улучшении демографической ситуации в России, является постоянная работа со средствами массовой информации. Необходима разработка и реализация технологий создания и продвижения в СМИ информационных и пропагандистских продуктов, направленных на создание в стране социально-психологического климата, благоприятствующего решению демографических задач.

Таким образом, наиболее продуктивным принципом формирования и реализации демографической политики и, шире, осуществления институциональных изменений, необходимых для улучшения демографической ситуации, является государственно-общественный принцип. Степень участия государственных и общественных структур в реализации мероприятий демографической политики может быть различной и определяться как характером решаемых задач, так и уровнем зрелости гражданского общества.

Роли государства и общественных объединений в решении демографических проблем России со временем, вероятно, будут меняться. Перспективы формирования гражданского общества в России сегодня видятся далеко не столь радужными, как всего полтора десятилетия назад. Поэтому наиболее рациональная стратегия для сегодняшней России состоит, как представляется, в том, чтобы государство, продолжая играть «первую скрипку» в решении демографических проблем, одновременно стремилось к расширению участия в их решении социально ответственных работодателей и организаций гражданского общества.

Заключение

Обратимся к карте мира и попытаемся провести на ней границы между регионами, в которых господствуют различные модели демографического воспроизводства.

Одна из таких границ, разделяя надвое Африканский континент, пролегает по Сахаре. К северу от нее располагаются арабские страны, где уровень заражения ВИЧ-инфекцией ничтожно мал, ожидаемая продолжительность жизни уже достигла 70 лет, рождаемость снизилась до 3,5 (Ливия), а кое-где и до 2,1 (Тунис) рождений в среднем на женщину. К югу лежит тропическая Африка, где из-за эпидемии СПИДа ожидаемая продолжительность жизни снизилась до 40–50 лет, а рождаемость (за некоторыми исключениями) колеблется в интервале от 4 до 8 детей в среднем на женщину.

Три границы пересекают Европу. Одна отделяет Испанию и Италию с присущими им сверхнизкой рождаемостью и пиететом перед «настоящим» браком, от запада Европы, где, как и на севере континента, рождаемость выше, а различия между брачными и внебрачными союзами давно утратили актуальность. Две другие границы отделяют страны, входившие ранее в советский блок, от их западных и восточных соседей. К западу (иногда более в политическом, чем в географическом смысле) от границ новых членов ЕС и НАТО выше и продолжительность жизни, и рождаемость, к востоку – в Белоруссии, России, Украине – продолжительность жизни меньше, а рождаемость также низка.

Протяженная российско-китайская граница разделяет две огромные страны, перед каждой из которых стоят серьезные, но очень непохожие друг на друга демографические проблемы.

Атлантика разделяет «Старый свет» и США, где, в отличие от Европы, рождаемость поднялась в последнее десятилетие почти до уровня простого воспроизводства, а значительная часть населения не склонна разделять ценности, лежащие в основе второго демографического перехода. По Рио-Гранде-дель-Норте проходит еще одна географическая граница, являющая в то же время границей политической и культурной. К югу от нее лежит латиноамериканский регион, ставший в последние десятилетия примером быстрого демографического перехода.

Все обозначенные границы объединяют две общие черты. Проблемы, сделавшие их не просто природными, культурными и политическими, но также и демографическими рубежами, – порождение второй половины ХХ в. Но сами демографические разломы прошли по цивилизационным рубежам, обозначившимся столетия, если не тысячелетия назад. Это не может быть случайностью. Вызовы истории – природные, политические, экономические и т. д., преломляясь сквозь особенности национальной истории и культуры, порождают специфические демографические реакции. В результате в рамках всемирного исторического потока формируется набор отличающихся друг от друга вариантов демографического развития.

Подобный ход развития характерен для многих процессов естественной и социальной истории. Нечто подобное наблюдается, например, при формировании биологического разнообразия: природа не создает монстров, возможные вариации происходят в определенном коридоре, однако его границы весьма широки.[468] Уместна аналогия и с ранней человеческой историей: Д. М. Бондаренко и А. В. Коротаев, изучая антропологический материал, показали, как с усложнением человеческого общества увеличивалось число возможных, в том числе и реализованных на практике, вариантов его политического устройства.[469] Та же логика применима и к рассматриваемой нами проблематике: разнообразие природных, политических, экономических, культурных и других условий определяет множественность вариантов демографического развития.

Естественно задаться вопросом, сколь долго будет функционировать механизм, генерирующий межрегиональные демографические различия? Как явствует из материала, изложенного в этой книге, вечных законов в демографии не бывает. На мой взгляд, однозначный, в духе философского детерминизма прошлых веков, ответ на вопрос о том, когда наступит эра всеобщей демографической конвергенции и наступит ли она вообще, принципиально невозможен. Слишком уж нестабильна социально-экономическая детерминации демографического развития, непредсказуемы эффекты ее взаимодействия с природной средой. Однако некоторые итоги подвести все-таки можно.

На протяжении второй половины ХХ в. социальные теоретики не раз заявляли о близком наступлении эры всеобщей конвергенции. Поводы были действительно вескими и всякий раз носили звучные имена: деколонизация, разрядка международной напряженности (она же detente), третья волна демократизации, становление униполярного мира и, наконец, глобализация. Однако, подобно «эре милосердия», эра конвергенции, в том числе демографической, так и не наступила. Более того, вопрос «Конец конвергенции?» вынесен в один из подзаголовков недавнего доклада ООН о развитии человека.

До 1990 г., указывается в докладе, разрыв в продолжительности жизни между странами с высоким и низким доходом сокращался. Теперь этот процесс почти прекратился. За последние полтора десятилетия разрыв в продолжительности жизни между богатыми и бедными странами уменьшился всего на 3 месяца и составляет сейчас 19 лет.[470] «Если бы в странах с высоким доходом рост сегодня остановился, – говорится в докладе, – а в Латинской Америке и Африке к югу от Сахары он продолжался в нынешних темпах, Латинская Америка догнала бы страны с высоким доходом не ранее 2177 г., а Африка – не ранее 2236 г. Большинство развивающихся регионов отстают, а не нагоняют богатые страны».[471]

Тенденция к сближению уровней рождаемости в различных регионах мира несомненна, однако и в этом случае нельзя говорить о ее безусловном доминировании. В последние четверть века явно обозначилась дивергенция уровней рождаемости в трех частях постиндустриального мира: Северной и Западной Европе, США, Южной Европе. В ряде развивающихся стран: Буркина-Фасо, Гане, Доминиканской Республике, Кении, Мали, Мозамбике, Нигере, Танзании, Турции, Уганде – снижение рождаемости сменилось стабилизацией ее уровня.

Дивергентным оказалось и социальное развитие стран третьего мира. Их авангард – Республика Корея, Сингапур, Мексика, Бразилия, Турция – сегодня входит в группу стран со средним или даже высоким уровнем человеческого развития, далеко опережая по любым показателям тропическую Африку.

Нарастает роль дивергентных процессов нового типа. В пределах стран мирового Севера разрастаются конклавы мирового Юга, населенные иммигрантами из развивающихся стран и их потомками. Здесь своя культура, своя, отличная от господствующей в остальной части страны, система ценностей. Потенциальная конфликтность этих конклавов, как показывает пример Франции, легко перетекает во вполне реальные беспорядки.

На заре теории демографического перехода ее идеологи переоценили скорость конвергентных процессов и недооценили длительность перехода человечества к единому режиму демографического воспроизводства. Ф. Ноутстейн, один из «отцов» теории демографического перехода, полагал, что население мира составит к 2000 г. 3,3 млрд человек.[472] Он ошибся почти вдвое.

Нельзя, впрочем, исключать, что некоторый единый для всех стран режим демографического воспроизводства когда-нибудь все-таки установится. Будет ли это означать, что ошибка отцов-основателей теории демографического перехода была «всего лишь» количественной, не имеющей существенного исторического значения? На мой взгляд, нет, ибо здесь мы имеем дело как раз с тем случаем, когда количественные изменения переходит в качественные. Реальные разрывы между мировыми Севером и Югом оказались драматичнее, а пропорции между численностью их населения – смещенными в пользу последнего гораздо сильнее, чем того ожидали энтузиасты конвергенции. Это, в свою очередь, повлекло за собой, изменение всей глобальной повестки XXI в.

Бессмысленно отрицать тот факт, что для современного мира характерны процессы конвергенции, охватившие многие области жизни. Однако хотя люди во всех частях света носят джинсы, разговаривают по мобильным телефонам и передвигаются на автомобилях, конфликты между странами и народами не уходят в прошлое. Различия между интересами различных стран, в том числе и в демографической сфере, в обозримом будущем вряд ли исчезнут. Трудно ожидать, что народы и правительства начнут состязаться друг с другом в принесении национальных интересов в жертву общечеловеческим целям, которые к тому же в различных частях земного шара трактуются сегодня весьма по-разному. Скорее, можно ожидать напряженного поиска компромиссных решений, в ходе которого будут жестко оцениваться сильные и слабые стороны конкурентов, их способность эффективно решать собственные, в том числе демографические, проблемы. И это еще далеко не худший сценарий развития событий.

Взгляд на демографическое развитие человечества «из космоса», с той высоты, откуда теряются различия между странами и народами, по-своему полезен, ибо Земля не столь уж велика, а все ее жители путешествуют по Вселенной на одном корабле. Но этот взгляд и по-своему близорук. Ход, а может быть, и исход путешествия будет определяться тем, удастся ли землянам согласовать свои, во многом противоречивые, интересы. Браться за процесс подобных согласований, не представляя специфических проблем отдельных регионов Земли и способов видения мира, свойственных различным культурам, по меньшей мере наивно. Именно поэтому так важна демография регионов Земли.

Примечания

1

В данной работе Дания, Исландия, Норвегия, Финляндия и Швеция отнесены к странам Северной Европы, а Австрия, Бельгия, Великобритания, Германия, Ирландия, Нидерланды, Франция и Швейцария – к странам Западной Европы.

2

В русском языке до сих пор не утвердилось общепринятого обозначения этой формы совместной жизни мужчины и женщины и ее главных действующих лиц. «Сожитель» звучит грубовато и больше подходит для милицейского протокола; слово «друг» изящно, но несколько туманно; понятие «гражданский муж» стилистически нейтрально, однако неточно, ибо брак, зарегистрированный органами записи актов гражданского состояния (ЗАГС) является гражданским по определению; англоязычное заимствование «бойфренд» уместно в телевизионном ток-шоу, но немыслимо в официальном документе. В этой книге для обозначения относительно стабильного, но не зарегистрированного юридически совместного проживания мужчины и женщины под одной крышей используется термин «внебрачный союз».

3

Жителю России, а тем более стран Востока такой возраст бракосочетания не кажется ранним. Однако Западная Европа всегда отличалась исключительно поздним вступлением людей в брак. В XVI–XVIII вв. здесь женились примерно в 28 лет, а выходили замуж в 25. К началу ХХ в. брачный возраст понизился всего на 1–2 года. Английский демограф Дж. Хаджнал писал даже о разделявшей Европу линии Триест—Петербург, к западу от которой в брак вступали позже, чем к востоку.

4

Leridon H. Les nouveaux modes de planification de la famille // European Populations: Unity and Diversity. European Population Conference, plenary lectures. 1999. Р. 54.

5

Kiernan K. Cohabitation and divorce across nations and generations. Centre for Analysis of Social Exclusion. London School of Economics. Paper 65. March 2003 // http://www.sticerd.lse.ac.uk/dps/case/cp/CASEpaper65.pdf.

6

Guibert-Lantoine C., Leridon H. La contraception en France: un bilan apres 30 ans de liberalization // Population. Vol. 53, № 4. P. 807.

7

Blayo Ch. L’evolution du recours a l’avortement en France depuis 1976 // Population. Vol. 50, № 3. P. 780 // http://www.johnstonsarchive.net/policy/abortion.

8

Le Goff J.-M. Cohabiting unions in France and West Germany: Transitions to first birth and first marriage // Demographic Research. Vol. 7, article 18. P. 599.

9

Общий коэффициент рождаемости во Франции в начале века составлял 21,6 %, тогда как в Англии и Уэльсе – 28,7 %, в Германии – 35,2 %, Италии – 33,4 %. См. Урланис Б. Ц. Рост населения в Европе (опыт исчисления). М.: ОГИЗ, 1941. С. 214.

10

По расчетам Б. Ц. Урланиса, в неизменных границах 1914 г. население Франции составляло: в 1900 г. – 38,9 млн человек, в 1930–39,5 млн.; население Германии, соответственно, 56,4 и 72,0 млн человек. – Там же. С. 414–415.

11

Аничкин А. Б., Каринский С. С. Демографическая политика в капиталистических странах // Демографическая политика в современном мире / Отв. ред. А. Г. Вишневский. М.: Наука, 1989. С. 112–113.

12

Boverat F. Comment nous vaincrons la denatalite. P., 1939. P. 41. Цит. по кн.: Демографическая политика… С. 115.

13

Анализ демографической политики нацистов содержится в книге Poliakov L. Harvest of Hate: The Nazi Program for the Destruction of the Jews of Europe. N. Y., 1954; в статье Woman in Third Reich, размещенной на сайте Американского мемориального музея холокоста // http://www.ushmm.org; статье М. Перри «Как можно больше абортов!», размещенной на сайте «В защиту жизни» // http://pms.orthodoxy.ru и других работах.

14

Россиянов О. К. Цена прогресса и ценности науки: новая книга по истории евгеники (Размышления над книгой Eugenics and the Welfare State: Sterilization Policy in Denmark, Sweden, Norway, and Finland. Ed. by Gunnar Broberg and Nils Roll-Hansen. East Lansing: Michigan State U. Pr., 1996.) // Вопросы истории естествознания и техники. 2000. № 1.

15

Россиянов О. К. Указ. соч.; Drouard A. A propos de l’eugenisme scandinave. Bilan les recherches et travaux recent // Population. 1998. № 3. P. 633–642.

16

Cohn-Bendit D., Cohn-Bendit G. Obsolete Communism: The Left Wing Alternative // http://ledpup.dyns.net/RedThread/Webpages/Texts/Cohn-Bendit/TheStudentRevolt.html.

17

Букчин М. Некоторые аспекты стратегии и тактики в деятельности левого и экологического движения на локальном уровне в беседах с «Хранителями радуги» // http://tw2000.chat.ru/b0502.htm.

18

Guibert-Lantoine C., Leridon H. La contraception en France: un bilan apres 30 ans de libéralization // Population vol. 53, № 4. P. 785–812.

19

Аничкин А. Б., Каринский С. С. Указ. соч. С. 114.

20

Suede: un page tourné sur les stérilisations forcées // Libération, 16 juillet 2003; В Швеции насильно стерилизовали людей // Будьте здоровы. Столичный медицинский портал. 17 июля 2003 г. // http://www.lpu.ru/news

21

Дебор Г. Общество спектакля. М.: Логос, 1993. С. 13. Книга впервые издана во Франции в 1967 г. Ги Дебор (Guy Debord) был лидером небольшой группы критически настроенных интеллектуалов, называвших себя «ситуационистским Интернационалом», и одним из духовных вдохновителей событий 1968 г. Покончил с собой в 1994 г.

22

Бауман З. Индивидуализированное общество / Пер. с англ.; Под ред. В. Л. Иноземцева. М.: Логос, 2002; Бек У. Общество риска. М.: Прогресс-Традиция, 2000; Touraine A. La societe postindustriele. Р., 1969; Bell D. The coming of postindustrial society. N. Y., 1973.

23

При переводе термина modernity на русский язык возникают известные сложности, поскольку его буквальный перевод – современность, то есть то, что имеет место сейчас, – не отвечает смыслу, который вкладывается него западными учеными. По их мнению, Запад уже прошел период modernity и живет сейчас в эпохе постмодерна (postmodernity).

24

Подробнее см. изложение выступления автора в петербургском Доме ученых на обсуждении книги Б. Н. Миронова «Социальная история России» // Журнал социологии и социальной антропологии. 2001. Т. IV, № 2. С. 181–182.

25

Rothstein В. The Universal Welfare State as a Social Dilemma // Rationality and Society. 2001. Vol. 13, issue 2. Pp. 213–233; Erik Moberg's comment // http://www.mobergpublications.se/positions/comment4.htm.

26

Esping-Andersen G. The three worlds of welfare capitalism. Cambridge, 1990.

27

Церкасевич Л. В. Социальная политика и стратегия ее реализации в странах Европейского Союза. СПб.: Изд-во СПбГУЭФ, 2003. С. 109.

28

Ryan P. Review of On Worlds of Welfare: Institutions and their Effects in eleven Welfare States, by J. M. Wildeboer Schut, J. C. Vrooman and P. T. de Beer (Social and Cultural Planning Office, the Hague, Netherlands; 2001) and Changing Labour Markets, Welfare Policies and Citizenship, edited by Jorgen Goul Andersen and Per H. Jensen (Policy Press, Bristol, UK; 2002) // http://www.kcl.ac.uk/depsta/pse/mancen/staff/ryan/rew03WK.pdf.

29

Le regime francais de securite sociale // http://www.cleiss.fr/docs/regimes/ regime_france3.html.

30

Seeleib-Kaiser M. Germany: still a conservative welfare state? // http://www.apsoc.ox.ac.uk/Docs/MSeeleib04.pdf.

31

Bahle Th. Family Policy in Germany: Towards a Macro-sociological Frame for Analysis.

32

A concerted strategy for modernizing social protection – COM (99) 347 final of 14.7.99. P. 10. Цит по: Family Benefits and Family Policies in Europe / Social security and social integration European Commission Directorate-General for Employment and Social Affairs Unit E. 2 Manuscript completed in June 2002.

33

Neyer G. Family Policies and Low Fertility in Western Europe // www.ipss.go.jp/webj-ad/WebJournal.files/Population/2003_6/3.Neyer.pdf.

34

Letablier M.-T. Fertility and Family Policy in France // www.ipss.go.jp/webj-ad/WebJournal.files/Population/2003_6/9.Letablier.pdf.

35

Statutory parental leave arrangements – end 2003 // http://www.vupsv.cz/parental_leave.pdf.

36

Family Policies in Germany. Third report for the project «Welfare Policies and Employment in the Context of Family Change». Drafted for the meeting 8–9 October in Utrecht, Netherlands. P. 18.

37

Le Goff J.-M. Cohabiting unions in France and West Germany: Transitions to first birth and first marriage // Demographic Research. Vol. 7, article 18. Pp. 593–623.

38

Lesthaeghe R. Europe's demographic issues: fertility, household formation and replacement migration // www.un.org/esa/population/publications/popdecline/lesthtextandtable.pdf.

39

Letablier М.-Т. Op. cit. Pp. 1, 15

40

Эран Ф. Пять предвзятых идей об иммиграции // Население и общество. 2004. № 80. С. 2 (русский перевод статьи Heran F. Cinqe idees recues sur l’imigration // Population et societés. Janvier 2004. № 397).

41

Gauthier A. The impact of public policies on families and demographic behaviour. Paper presented at the ESF/EURESCO conference ‘The second demographic transition in Europe’ (Bad Herrenalb, Germany 23–28 June 2001) // http://www.demogr.mpg.de/Papers/workshops/010623paper21.pdf

42

Построенное Лестагом уравнение регрессии имеет вид 100 PTFR 138,3 0,06 TRANSF 0,14 MATPAY, где PTFR – суммарный коэффициент рождаемости; TRANSF – средний объем трансфертов, получаемых семьей; MATPAY – длительность родительского отпуска, взвешенная с учетом его оплаты. Скорректированный R^2 0,21. Коэффициент при TRANSF статистически значим на уровне 0,03, при MATPAY статистически незначим. Подробнее см. Lesthaeghe R. Op. cit. P. 11.

43

Lesthaeghe R., Van de Kaa D. J. Twee demografische transities? // In Bevolking Groei in Krimp/ Dirk J. van de Kaa and Ron Lesthaeghe (eds.). Van Loghum Slaterus, Deventer. 1986. P. 9–24; Van de Kaa D. J. Europe’s second demographic transition // Population Bulletin, 1987. 42(1). Washington: The population Reference Bureau. Van de Kaa D. Europe and its Population: the Long View // European Populations: Unity in Diversity. Dordrecht – Boston – London. 1999. P. 1–49.; Ван де Каа Д. О международной миграции и концепции второго демографического перехода // Мир в зеркале международной миграции / Под ред. В. А. Ионцева. М.: Макс Пресс, 2002. С. 90–96.

44

См.: Van de Kaa D. Europe and its Population: the Long View // European Populations: Unity in Diversity. Dordrecht—Boston—London, 1999. Pp. 30–31.

45

Van de Kaa D. Anchored Narratives: The Story and Findings of Half a Century of Research into the Determinants of Fertility // Population Studies. 1996. Vol. 50, № 3. P. 425.

46

Surkyn J., Lesthaeghe R. Value Orientations and the Second Demographic Transition (SDT) in Northern, Western and Southern Europe: An Update // Demographic research special collection 3, article 3 published. 17 april 2004. P. 54 // http://www.demographic-research.org.

47

Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2002. С. 136, 258.

48

Там же. С. 198.

49

Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2002. С. 247.

50

Coleman D. «Why we don’t have to believe without doubting in the Second Demographic Transition – Some Agnostic Comments», Contribution to a debate on the Second Demographic Transition, European Population Conference, Warsaw, August 2003 (unpublished) // http://www.apsoc.ox.ac.uk/Oxpop/recent%20presentation%20files/Why%20we%20dont.ppt.

51

Sobotka T., Zeman K., Kantorova V. Second demographic transition in the Czech Republic: Stages, specific features and underlying factors Paper presented at the EURESCO Conference «The second demographic transition in Europe», Bad Herrenalb, Germany, 23–28 June 2001. SECOND DRAFT, July 2001. P. 1 // http://www.demogr.mpg.de/cgi-bin/publications/list.plx?&listtype=14&workshopid=2.

52

Van de Каа, D. Anchored Narratives: The Story and Findings of a Half a Century of Research into the Determinants of Fertility // Population Studies. 1996. Vol.50, 3. P. 425.

53

Вейт-Уилсон Дж. Государство благосостояния: проблема в самом понятии // Pro et contra. 2001. Т. 6, № 3. С. 132.

54

Van de Kaa D. «Demographies in transition»: an essay on continuity and discontinuity in value change Dirk van de Kaa // European Population Conference Warsaw, 26–30 August 2003. Population of Central and Eastern Europe. Challenges. Warsaw 2003. P. 656.

55

Caldwell J. The contemporary population challenge // Completing the Fertility Transition / UN Population Division. N. Y. 2002 // http://www.un.оrg/esa/population/completingfertility/completingfertility.htm.

56

Рыклина В. Дочки-матери // Newsweek. 2006. 14.08–20.08. С. 60.

57

Доклад о развитии человека 2005 // Программа человеческого развития ООН (ПРООН). М.: Весь мир, 2005. С. 241. Следует, правда, учитывать значительную региональную неравномерность экономического развития Испании и, особенно, Италии. Так, по данным Евростата, в Италии в 2003 г. среднедушевой ВВП на 1 жителя (в паритетах покупательной способности) варьировался от 14 729 евро в Калабрии (область, расположенная на южной оконечности Апеннинского полуострова) до 29 525 евро в Ломбардии (область с административным центром в Милане).

58

Iacovou M. Leaving home in the European Union/ISER Working Papers, 2001–18 // www.iser.essex.ac.uk/pubs/workpaps/pdf/2001.

59

Iacovou M. Leaving home in the European Union/ISER Working Papers, 2001. № 18 // http://www.iseressex.ac.uk/pubs/workpaps/pdf/2001.

60

Kiernan Ê. Cohabitation and divorce across nations and generations // London School of Economics, Centre for Analysis of Social Exclusion, CASE paper 65, March 2003 // http://sticerd.lse.ac.uk/dps/case/cp/CASEpaper65.pdf.

61

Patti S., Rossi C., Bellisario E. Grounds for divorce and maintenance between former spouses in Italy / University of Rome, La Sapienza // http://www2.law.uu.nl/priv/cefl/Reports/pdf/Italy02.pdf.

62

Martin-Casals М, Ribot J., Sol J. Grounds for divorce and maintenance between former spouses. Spain. Univ. of Girona. October 2002 // http://www2.law.uu.nl/priv/cefl/Reports/pdf/Spain02.pdf

63

Frejka T, Kingkade W, Calot G, Sardon J.-P. Cohort childlessness and parity in low-fertility countries // European Population Conference 2001. Helsinki, Finland, 7–9 June 2001 // http://www.vaestoliitto.fi/toimintayksikot/vaestontutkimuslaitos/eapskonferenssi/papers.html.

64

Dalla Zuanna G. The banquet of Aeolus: A familistic interpretation of Italy’s lowest low fertility // Электронный журнал Demographic Research 2001. Vol. 4, аrticle 5 // http://www.demographic-research.org.

65

International Migration. Regional Processes and Responses. UN, N. Y., Geneva, 1994. P. 24.

66

Rapporto sulla situazione demografica italiana (versione breve). Istituto di Ricerche sulla Popolazione // http://www.irpps.cnr.it/irp_it/download/rap_it.pdf.

67

Эрвьё-Леже Д. Состояние религий во Франции // Веб-сайт Посольства Франции в России – http://www.ambafrance.ru/rus/looks/francetoday/religions.asp.

68

Ibidem.

69

Еще 8,7 % опрошенных не отнесли себя ни к одной из конфессий. Представители других вероисповеданий составили 2,9 %. – Fertility and Family Surveys in countries of the ECE region. Italy, UN. N. Y., Geneve, 2000. P. 77.

70

Pisati M. La frequenza alla messa festiva // Polis. 2000. XIV, 1. Цит. по: Dalla Zuana G. Op. cit.

71

Cesareo V., Cipriani R., Garelli E, Lanzetti C, Rovati G. La religiosita in Italia, Milano, 1995. Цит. по: Dalla Zuana, Op. cit.

72

Цит. по: http://www.catharticles.by.ru/history/humanaevitae.htm.

73

Феррари С. Церковь и государство в Западной Европе: итальянская модель // http://www.state-religion.ru.

74

Конкордат, являвшийся частью этих соглашений, включал статьи о церковном браке, религиозном образовании и католических организациях. Он признавал за церковным браком ту же силу и законность, что и за гражданским, а рассмотрение случаев аннулирования брака – прерогативой церковных властей. Религиозное обучение разрешалось в средних, но не в высших учебных заведениях. Подробнее см.: Токарева Е. С. Церковь и фашистский режим: феномен Италии 1922–1943 гг. Автореферат докт. дисс. М., 2002.

75

Моран Г. Система взаимоотношений между церковью и государством в Испании.

76

Women in Spain // Women in Europe // http://pers-www.wlv.ac.uk.

77

Costa M. Il Referendum sul Divorzio // http://www.pagine70.com.

78

Squillaci A. Il familismo italiano // http://lafrusta.homestead.com/Riv_familismo.html.

79

Eurobarometro, Bollettino Doxa, XL, 22–23, Nov. 17th [1986]. Цит по: Dalla Zuana G. Op. cit.

80

Hallenstein D. Doing Business in Italy. L., 1991; Locke R. Remaking the Italian Economy. Itaca, 1995.

81

Fertility and Family Surveys in Countries of the ECE Region. Standart Country Report. Italy. UN. N. Y., Geneva, 2000. Pp. 113, 114.

82

При этом в различных субрегионах католической Южной Европы распространенность внебрачных союзов весьма заметно колеблется. Кроме того, внебрачные союзы больше распространены среди более образованных групп населения.

83

Gesano G., Menniti A., Misiti М., Palomba R., Cerhara L. Le intenzioni, i desideri e le scelte delle donne italiane in tema di fecondita. L’Osservatorio italiano sulle aspettative di fecondita W. P. 01/2000 luglio 2000. P. 51 // www.irpps.cnr.it/irpit/download/wp100.pdf

84

Ряд исследователей, специально изучавших данный вопрос, противопоставляют южноевропейский тип семьи, для которого характерны «сильные» внутрисемейные связи, северо– и западноевропейскому типу, где такие связи намного слабее: Reher D. S. Family Ties in Western Europe: Persistent Contrasts // Population and Development Review. 1998. Vol. 24, № 2; Granovetter M. S. 1973. The strength of weak ties // American Journal of Sociology 78(6): Pp. 1360–1380; Granovetter, M. S. 1985. Economic action and the social structure: The problem of embeddedness // American Journal of Sociology 91(3): Pp. 481–510.

85

Одним из первых этот вопрос исследовал выдающийся французский социолог Фредерик Ле Пле (1806–1882): Le Play F. Les ouvriers européens, 2-ème ed. en 6 v. Pp. 1877–1879. Недавний анализ итогов переписи населения Италии 1881 г. показал, что структура семьи и, в частности, распространенность совместного проживания родителей и взрослых детей в различных областях Италии была неодинаковой и определялась комплексом экономических и природно-климатических факторов: Cocchi D., Crivellaro D., Dalla Zuana G., Rettaroli R. Nuzalita, famiglia e sistema agricolo in Italia negli anni ’80 del XIX siecolo // Genus. 1996. Vol. LII. Pp.125–159.

86

Micheli G. Kinship, Family and Social Network: The anthropological embedment of fertility change in Southern Europe // Электронный журнал Demographic Research. Vol. 3, article 13, http://www.demographic-research.org.

87

Miret-Gamundi P. Nuptiality patterns in Spain in the eighties // Genus. Vol. LIII, n. 3–4. P. 185.

88

То есть при сохранении повозрастных вероятностей вступления в брак, наблюдавшихся в этом году, 92,6 % жителей Испании хотя бы раз в жизни вступили бы в брак.

89

Miret-Gamundi P. Op. cit. P. 187.

90

Cordon]. Spain. Low fertility // http://www.europa.eu.int/comm/employmentsocial/eoss/downloads/spain2000fertilen.pdf; Di Tommaso M. Trivariate Model Of Participation, Fertility And Wages: The Italian Case. Cambridge Journal of Economics 23 (5). 1999. September. Pp. 515–691.

91

Kohler H.-P., Billari F., Ortega J. The Emergence of Lowest-Low Fertility in Europe During the 1990s // Population and Development Review. December 2002. Vol. 28 Number 4; Irazoqui M. Leaving the nest in two different European contexts. Introduction of a research on housing and nest leaving // The Annals of the Marie Curie fellowships. Vol 1. Pp. 144–150.

92

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 12.

93

Термин, используемый в данной работе для обозначения европейских стран (кроме России), ранее входивших в состав СССР или советский военно-политический блок.

94

То есть такая ее динамика, при которой при разнонаправленных колебаниях средней продолжительности жизни в отдельные годы не наблюдается ни ее устойчивого роста, ни снижения.

95

Рассчитано по кн.: Попов В. Шоковая терапия против градуализма: конец дискуссии // Эксперт. 1998. № 35; Демоскоп Weekly – http://www.demoscope.ru.

96

Rychtaríková J. The Case of the Czech Republic Determinants of the recent favourable turnover in mortality // Workshop «First Seminar Of The IUSSP Committee On Emerging Health Threats: Determinants Of Diverging Trends In Mortality», 19–21 June 2002. P. 2 // http://www. demogr.mpg.de/Papers/ workshops/020619paper34.pdf

97

Прекер А., Фичем Дж. Здравоохранение и медицинское обслуживание // Рынок труда и социальная политика в Центральной и Восточной Европе. Переходный период и дальнейшее развитие. М., 1997. С. 385.

98

Okolski M. Health and Mortality // European Population Conference, 23–26 March 1993. Proceedings, N. Y., Geneva, 1994. Vol. 1. P. 173.

99

Демографическая модернизация России 1900–2000 / Под ред. А. Г. Вишневского. М., 2006. С. 391.

100

Здесь и далее в этой главе – Австрия, Бельгия, Великобритания, Германия, Дания, Ирландия, Нидерланды, Норвегия, Франция, Финляндия, Швейцария и Швеция.

101

International Migration 2006 // http://www.unpopulation.org.

102

При этом снижением возрастных коэффициентов объяснялось от 28 % (Венгрия) до 76 % (Румыния) от общей величины снижения суммарного коэффициента рождаемости. См.: Sobotka Ò. Ten years of rapid fertility changes in european postcommunist countries: evidence and interpretation // http://www.rug.nl/ prc/publications/workingPapers/download/WP_02_1.pdf.

103

Обзор полемики по данному вопросу см.: Sobotka Т. Op.cit.

104

Spéder Z. Fertility behaviour in a period of economic pressures and growing opportunities: Hungary in the 1990s. European Population Conference Warsaw, 26–30 August 2003. Population of Central and Eastern Europe. Challenges and Opportunities. Ed. by Irena E. Kotowska and Janina Jozwiak. Statistical Publishing Establishment. Warsaw 2003. Pp. 458–483.

105

Economic Survey of Europe. 2000. №. 1. P. 206.

106

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 646.

107

См., напр.: Народонаселение // БСЭ. 2-е изд. М., 1954. Т. 29. С. 175.

108

В 1985 г. средняя ожидаемая продолжительность жизни в ФРГ составляла для мужчин 71,9 года, женщин – 78,5 года, в ГДР, соответственно, 69,5 и 75,4 года.

109

Omran A. R. The Epidemiologic transition. A theory of the epidemiology of population change. Milbank Mem Fund Q. 1971 Oct; 49(4): Pp. 509–38; русский перевод: Омран А. Эпидемиологический аспект теории естественного движения населения // Проблемы народонаселения. О демографических проблемах стран Запада. М., 1977.

110

Caselli G., Meslé F., VallinJ. The health transition failures. Workshop «First Seminar Of The IUSSP Committee On Emerging Health Threats: Determinants Of Diverging Trends In Mortality», 19–21 June 2002. P. 28 // http://www. demogr.mpg.de/Papers/workshops/020619paper41.pdf.

111

Ibid, p. 28.

112

В обосновании научности идиографического метода значительную роль сыграл немецкий философ Генрих Риккерт (1863–1936).

113

Невзвешенная средняя по Австрии, Бельгии, Великобритании, Германии, Ирландии, Дании, Нидерландам, Норвегии, Финляндии, Франции, Швеции, Швейцарии. В 11 из 12 перечисленных стран суммарный коэффициент рождаемости находился тогда в диапазоне от 1,51 (Германия) до 1,83 (Норвегия), а в Ирландии был намного выше (3,34).

114

Эран Ф. Пять предвзятых идей об иммиграции // Население и общество, 2004.; 80. С. 2 (русский перевод статьи Héran F. Cinque idées reςues sur l’imigration // Population et sociétés, Janvier 2004. № 397).

115

Kent M., Mather M. What Drives U. S. Population Growth // Population Bulletin. 2002. Vol. 57, № 4. P. 10.

116

Race. U. S. Census Bureau, 200 °Census of Population, Public Law 94–171 // http://factfinder.census.gov.

117

Fertility of American Women, June 2004. By J. L. Dye Current Population Reports, issued December 2005.

118

Данная категория американской статистики охватывает всех лиц центрально– или южноамериканского происхождения независимо от их расовой принадлежности.

119

Kent M., Mather M. What Drives US Population Growth? // Population Bulletin Dec. 2002. № 4. P. 10.

120

http://www.johnstonsarchive.net/policy/abortion/ab-frgermany.html.

121

http://www.nrlc.org/abortion/aboramt.html.

122

National Vital Statistics Reports. 2006. Vol. 54, № 14, April 19. P. 33.

123

Mortality Outlook: An Overview of African American Health // www.rcgd.isr.umich.edu/prba/perspectives/spring1995/ccollins.pdf.

124

Martin P., Midgley E. Immigration Shaping and Reshaping America // Population Bulletin 2003. Vol. 58 № 2 (June). P. 7.

125

К категории лиц, рожденных за пределами США (foreign born), американская статистика относит всех, кто не являлся американским гражданином по праву рождения. В данную категорию включаются натурализованные граждане США, лица, легально проживающие в США на постоянной основе, временные мигранты, беженцы, нелегальные мигранты и др. // http://www.census.gov/population/www/socdemo/immigration.html.

126

U. S. General Demographic Characteristics 2005 // http://factfinder.census.gov.

127

Lott J. Asian-American Children Are Members of a Diverse and Urban Population // http://www.prb.org.

128

Sum A., Khatiwada I., Harrington P. with Palma Sh. New Immigrants in the Labor Force and the Number of Employed New Immigrants in the U. S. from 2000 through 2003: Continued Growth Amidst Declining Employment Among the Native Born Population. P. 15 // http://www.nupr.neu.edu/01–04/ immigration_jan.pdf.

129

Rumbaut R., «A Language Graveyard? Immigration, Generation, and Linguistic Acculturation in the United States» paper presented to the International Conference on The Integration of Immigrants: Language and Educational Achievement, Social Science Research Center, Berlin, June 30–July 1, 2005: table 8. Цит. по: Kent M., Lalatz R. Speaking English in United States (June 2006) // http://www.prb.org.

130

Kent M., Lalatz R. Op. cit.

131

Martin P., Midgley E. Op. cit. P. 36.

132

Estimates of the Unauthorized Immigrant Population Residing in the United States: January 2005. By М Hoefer., N. Rytina, R. Campbell // http://www.uscis.gov/graphics/shared/statistics/publications/ILL_PE_2005.pdf.

133

Ibid.

134

Источники: International Migration 2006. UN. Population Division // http://www.unpopulation.org.

135

History In The Streets: 1968 and the Counterculture // http://www. uncommonknowledge.org/fall98/310.html.

136

Bruni F. Secular drift pulls Europe away from U. S. // International Herald Tribune. 2003. Oct. 13.

137

John Kerry, trop frenchy pour les republicains moyens. Libération //10 mars 2004.

138

Among Wealthy Nations U. S. Stands Alone in its Embrace of Religion. Released: December 19, 2002 // http://people-press.org/reports/display.php3.

139

Global study of family values An International Gallup Poll family values differ sharply around the world // http://www.hi-ho.ne.jp/taku77/refer/ valupoll.htm.

140

http://www.pollingreport.com/abortion.htm.

141

The Harris Poll #18, March 3, 2005 // http://www.harrisinteractive.com/ harrispoll/index.asp?PID=547.

142

Fertility of American Women Current Population Survey, June 2004. Detailed Tables, table 1 // http://www.census.gov/population/www/socdemo/fertility.html.

143

Fertility of American Women, June 2004. By J. L. Dye Current Population Reports, issued December 2005. P. 5.

144

Surkyn J., Lesthaeghe R. Values Orientations and the Second Demographic Transition (SDT) in northern, western and southern Europe: An update // www.ssc.uwo.ca/sociology.

145

Raley R. Increasing Fertility in Cohabiting Unions: Evidence for Second Demographic Transition in the United States // Demography. 2001. Vol. 38, № 1. P. 63.

146

Exerpted from the 2000 House Ways and Means Green Book, «Child Care» // http://www.policyalmanac.org/social_welfare/archive/child_care.shtml.

147

Kent M., Mather M. Op. Cit. P. 9. Fertility in the United States: New Patterns, New Theories // http://www.popcouncil.org/publications/pdr/usfertility.html.

148

Charting US labor market in 2005. Chart 5–5 // http://www.bls.gov/cps/labor2005/chart5–5.pdf.

149

http://www.johnstonsarchive.net/policy/abortion/ab-unitedstates.html.

150

«Газета. Ru». 6 ноября 2003 г.

151

См., например, March for Women’s Lives // http://www.saveroe.com/march; Battles Scenes from «War Against Women» by A. Loder // http://www.religiousconsultation.org; President Signs Dangerous Unborn Victims of Violence Act // http://www.plannedparenthood.org/about/pr/040401_UVVA.html.

152

http://mednovosti.ru/news/2003/11/06/court/.

153

http://usinfo.state.gov/russki/topics/world/2002–07–25.

154

European Group Asks Bush to Recall Pro-Life Mexico City Policy by Paul Nowak // http://www.prolifeinfo.com/intl22.html.

155

http://www.cnn.com/2002/ALLPOLITICS/02/26/welfare.reform.

156

Американцы идут под венец только с полным кошельком («The Washington Times», США) // http://www.inosmi.ru/stories/01/06/28/3008/ 171961.html.

157

McClain L. The Bush Administration’s Plan To Promote Marriage, And Why It Takes The Wrong Approach // http://writ.news.findlaw.com/commentary/20021210_mcclain.htm.

158

http://www.drugoevremya.com/articles/particle.php.

159

http://www.cbsnews.com/stories/2004/02/24/national/main601828.shtml.

160

Martinez R. A Call for a Humane U. S. Immigration Policy A critique of President G. W. Bush’s immigrant plan identification // Motion Magazine, January 26, 2004 // http://www.inmotionmagazine.com/hrcr/rm_usip.html.

161

International Migration 2006 // http://www.unpopulation.org.

162

Patton D. Misguided Immigration Policy Kills Eleven In Iowa // http://www.conservativetruth.org.

163

Ibidem.

164

Martines R. Op. cit.

165

Is Mexico reconquering U. S. southwest? Illegal immigration fueling aims of Hispanic radicals. By Art Moore // http://www.worldnetdaily.com/news.

166

Обзор результатов опросов общественного мнения США в отношении иммиграции см.: Martin P., Midgley E. Op. cit. Pp. 12–13.

167

Samuel P. Huntington On Nationalism Versus Cosmopolitanism // http://www.parapundit.com/archives/002023.html.

168

Martin P., Midgley E. Op. cit. P. 40.

169

http://www.whitehouse.gov/news/releases/2004/01/.

170

Blumenthal M. Bush’s guest-worker plan was a clumsy attempt to pander to Hispanics. It didn’t please them, and now border-state conservatives are up in arms http://www.amren.com.

171

www.washtimes.com/national/20040115–112519–2334r.htm; www.cnn.com/2004/ALLPOLITICS/01/07/immigration.congress.

172

СтранаRu, 27 окт. 2006 г. // http://www.strana.ru/stories/03/06/18/3345/296483.html.

173

http://www.freedomworks.org/newsroom/press_template.php?press_id=1709.

174

Immigration Reform Polling Summary: Public Support for Comprehensive Immigration Reform // http://www.immigrationforum.org/DesktopDefault.aspx?tabid=808.

175

U. S. Bureau of the Census, International Data Base // http://www.census.gov.

176

Basic Views and Policies Regarding Population and Development in China // http://unpan1.un.org/intradoc/groups/public/documents/APCITY/UNPAN002577.pdf.

177

Registrar General of India. Vital Statistics of India for 1961, New Delhi, 1964. Pp. XL, XLII; Ramabhandran V. K. Experience and Problems in the Creation of the Sample Registration System in India. 1971. P. 3 (mimeo). Цит. по: Гузеватый Я. H. Демографо-экономические проблемы Азии. М.: Наука, 1980. С. 141.

178

Народонаселение // БСЭ. Т. 29. М., 1954. С. 175.

179

Lassonde L. Coping with population challenges. L., 1997. Pp. 114, 115.

180

Finkle J. Impact of the 1994 international conference on population and development // Completing Fertility The Transition. Pp. 80, 81 // http://www.un.оrg.esa/population/completingfertility/completingfertility.htm.

181

Гузеватый Я. Н. Указ. соч. С. 165.

182

Riley N., Gardner R. China’s Population. A Review of the Literature. 1997. P. 34.

183

Riley N. China’s Population: New Trends and Challenges // Population Bulletin, a publication of the Population Reference Bureau 2004. Vol. 59, № 2. P. 6.

184

http://www.cpirc.org.cn/en/year.htm (со ссылкой на National Bureau of Statistics, P. R. China и China Statistical Yearbook 2000).

185

Дикарев А. Д. Демографическая политика в Китае // Демографическая политика в современном мире / Под ред. А. Г. Вишневского, М., 1989. С. 56–57.

186

Panandiker, V. A. Pai, Umashankar P. K. Fertility Control-Induced Politics of India. Social Change. September-December 1994. 24(3&4). Pp. 42–53 // http://www.hsph.harvard.edu/Organizations/healthnet/SAsia/suchana/0702/ panandiker_etc.html; Roy T. K. Analysis of India’s Population Policy: An experience of five decades. IASSI Quarterly. 1997. 16(3&4). Pp. 11–22 // http://www.hsph.harvard.edu/grhf/SAsia/suchana/0804/rh326.html.

187

Panandiker V. A. Pai, Umashankar P. K., Op. cit.

188

В 1980 г. Санджай Ганди погиб в авиакатастрофе. После убийства И. Ганди 31 октября 1984 г. правительство Индии возглавил ее старший сын Раджив Ганди (1944–1991), в мае 1991 г. также погибший в результате покушения. Под руководством вдовы Р. Ганди Сони Ганди (итальянки по происхождению) партия Индийский национальный конгресс одержала победу на парламентских выборах в апреле 2004 г.

189

Shah Commission of Inquiry: 1978. Third and Final Report. New Delhi: Ministry of Home Affairs p. 154. Цит. по: Panandiker V. A. Pai, Umashankar P. K. Op. cit.

190

Цит. по: Гузеватый Я. Указ. соч. С. 189.

191

Panandiker V. A. Pai, Umashankar, P. K. Fertility Control-Induced Politics of India. Social Change. September-December. 1994. 24(3&4). Pp. 42–53.

192

Krishna Iyer V. R. Emergency – Darkest hour in India's judicial history // http://www.indianexpress.com/ie/daily/20000627/ina27053.html.

193

Гузеватый Я. И. Указ. соч. С. 189–190.

194

Вяткин А. Р. Указ. соч. С. 156.

195

Гузеватый Я. Н. Указ. соч. М., 1980. С. 226.

196

Zeng Yi., Vaupel J. Wang Zhenglian. Marriage and Fertility in China: 1950–1989 // Genus. 1993. Vol. IL, № 3–4. Pp. 17–34.

197

Riley N., Gardner R. China’s Population: A Review of Litereture. 1997. P. 34.

198

Цит. по: Дикарев А. В. Указ. соч. С. 64.

199

Жэньминь жибао. 1982. 14 марта // Дикарев А. В. Указ. соч. С. 77.

200

Population and Family Planning Law Of the People’s Republic of China (Unofficial Translation). Adopted at the 25th Session of the Standing Committee of the Ninth National People’s Congress on 29 December 2001) // http://www.unescap.org/esid/psis/population/database/poplaws/lawchina/chrecord052.htm.

201

Дикарев А. Д. Указ. соч. С. 70.

202

Population and Family Planning Law Of the People’s Republic of China (Unofficial Translation). Adopted at the 25th Session of the Standing Committee of the Ninth National People’s Congress on 29 December 2001) // http://www.unescap.org/esid/psis/population/database/poplaws/law_china/ch_record052.htm.

203

http://www.china.org.cn/english/2002/Oct/46138.htm.

204

Regulations on Family Planning of Henan Province (со ссылкой на Henan Dayli, April 5, 2000) // http://www.unescap.org/esid/psis/population/database/poplaws/lawchina/chrecord060.htm.

205

Basic Views and Policies Regarding Population and Development in China // http://unpan1.un.org/intradoc/groups/public/documents/APCITY/UNPAN002577.pdf (со ссылкой на веб-сайт Национальной Комиссии по вопросам населения и семейного планирования КНР – http://www.sfpc.gov.cn).

206

Law on Maternal and Infant Health Care Adopted at the Tenth Meeting of the Standing Committee of the Eighth National People’s Congress on October 27, 1994, promulgated by Order №. 33 of the President of the People’s Republic of China on October 27, 1994, and effective as of June 1, 1995 // http://www.unescap.org/esid/psis/population/database/poplaws/law_china/ch_record006.htm.

207

Decision of the Central Committee of the Communist Party of China and the State Council on Enhancing Work of Population and Ensuring Stable and Low Level of Birth // http://www.unescap.org/esid/psis/population/database/poplaws/law_china/ch_record028.htm.

208

Арабские нефтедобывающие страны с высоким среднедушевым ВВП и высокой рождаемостью; страны с высоким среднедушевым ВВП, население которых включает этнические группы с резко различным уровнем рождаемости (Израиль, ЮАР); Люксембург с его исключительно высоким среднедушевым ВВП.

209

Yu Xuejun Population Development and FP: Prerequisites for Western Development // http://www.cpirc.org.cn/en/e-police3.htm.

210

Ibidem.

211

China Sees a High Gender Ratio of New-borns // http://www.cpirc.org.cn/english/2002/May/32360.htm.

212

Rising sex disproportion sparks concerns // http://english.people.com.cn/200403/08/eng20040308_136868.shtml.

213

Notification of Prohibiting from Fetal Sex Identification Document №. 2 (14 May 1993) Women’s Department, Ministry of Health // http://www.unescap.org/esid/psis/population/database/poplaws/law_china/ch_record019.htm.

214

Наумов И. Н. Продовольственная проблема в Китае. М., 1973. С. 28–29.

215

Checking imbalance in gender ratio.

216

Емельянова Т. В. Китай: женщина и общество // Человек и труд. 2001. № 9. С. 36.

217

Unbalanced Sex Ratio to Be Balance (CRI July 15, 2004) // http://www.china.org.cn/english/China/101344.htm.

218

Этот фонд ООН был создан ООН в 1967 г. и в 1969 г. получил наименование United Nations Fund for Population Activities (сокращенно – UNFPA). В настоящее время данный фонд ООН именуется United Nation Population Fund, однако его сокращенное название UNFPA (на русском языке – ЮНФПА) осталось без изменений.

219

http://usinfo.state.gov/russki/topics/world/2002–07–25.

220

Decision Not to Fund UNFPA Highlights Bush—Kerry Divide By P. Goodenough. CNSNews.com Pacific Rim Bureau Chief. July 19, 2004 // http://www.cnsnews.com.

221

http://www.unfpa.org/news/news.cfm.

222

UNFPA Regrets U. S. Administration’s Decision Not to Restore Funding (Press Realise, July 16, 2004) // http://www.planetwire.org/details/498.html; Report of the China UN Population Fund (UNFPA) Independent Assessment Team (Released by the Bureau of Population, Refugees, and Migration, May 29, 2002) // http://www.state.gov/g/prm/rls/rpt/2002/12122.htm.

223

Statement by the Spokesperson of the State Family Planning Commission of China on U. S. Decision not to Grant Funding to UNFPA, July 23, 2002.

224

http://www.china.org.cn/english/2002/Oct/46138.htm.

225

Major figures of the 2000 population census (№ 1) // National bureau of statistics People’s Republic of Сhina March 28, 2001 // http://www.stats.gov.cn/english/newrelease/statisticalreports/t20020423_18209.htm; Riley N. Op. cit. P. 14.

226

Jiang Leiwen. Has China Completed Demographic Transition? P. 30 // http://www.iussp.org/Bangkok2002/S02Leiwen.pdf.

227

Fewer women want to become mothers (06/14/2002) (China Daily HK Edition) Shanghai Reworks One-child Rules (2003/10/10) // http://www.cpirc.org.cn/en/enews20031010.htm.

228

Чжао Сянцзе. Проблемы занятости в Китае // Народонаселение. 2003. № 1. С. 107–119. Следует отметить, что значительная часть сельских жителей работает на несельскохозяйственных предприятиях, поэтому доля занятых в сельском хозяйстве меньше доли проживающих в сельской местности.

229

Panandiker V. A. Pai, Umashankar P. K. Op. cit.

230

National Population Policy // http://www.unescap.org/esid/psis/population/database/poplaws/law_india/india2.htm.

231

Population Policy of Rajasthan Department of Family Welfare Government of Rajasthan. 1999. Pp. 20, 21 // http://www.policyproject.com/pubs/countryreports/IND_RAJ_PP.pdf.

232

Population Policy of Madhya Pradesh. Department of Health and Family Welfare Government of. Madhya Pradesh 2000. P. 17. // http://www.policy-project.com/pubs/countryreports/ind_mp_pp.pdf.

233

Child-surplus sarpanchs blame condoms. The Telegraph. Calcutta, July 22, 2002 // http://www.telegraphindia.com/1040722/asp/nation/ story_3527209.asp.

234

Population policy should be replaced by policy on development. The Hindu, July 12, 2004 // http://www.hindu.com/2004/07/12/stories/2004071204021200.htm.

235

Сensus of India 2001. Population projections for India and states. Pp. xvii. P.13 // http://censusindia.net/Projection_Report.pdf.

236

Официальные данные индийской переписи 2001 г. размещены на веб-сайте http://www.censusindia.net.

237

Народы Южной Азии. М.: Изд-во АН ССР, 1963. С. 589, 616–621.

238

Committee on the Status of Women in India, Towards Equality: Report of the Committee on the Status of Women in India (New Delhi, Government of India, 1974). Цит. по: Female Autonomy and Fertility: An Overview of the Situation in South Asia // Asia-Pacific Population Journal. Vol. 2, № 4. P. 50.

239

http://populationcommission.nic.in/facts1.htm.

240

The Asian Age. Vol. 3, № 65, Mon., 6 March 2000. P. 1 New UP Population Policy targets minorities by Purnima S. Tripathi New Delhi, March 5 // http://www.dalitstan.org/mughalstan/qatl/1378/pcpolicy.html.

241

Has India’s population policy failed? // http://www.humanscapeindia.net/humanscape/hs1199/hs11999t.htm.

242

Sen A. Population Policy: Authoritarianism versus co-operation // Social change. 1994. Sept.-Dec. 24(3–4). Pp. 20–35.

243

Child-surplus sarpanchs blame condoms. The Telegraph. Calcutta, July 22, 2002 // http://www.telegraphindia.com/1040722/asp/nation/story_3527209.asp.

244

См., например, Саградое А. А. Т. Р. Мальтус и экономика роста населения // Российский демографический журнал. 2002. № 1(6). С. 27–34.

245

Мальтус Т. Опыт о законе народонаселения // Антология экономической классики. М.: Ключ, 1993. С. 7.

246

Там же. С. 17.

247

Там же. С. 40.

248

Там же. С. 75.

249

Мальтус Т. Указ. соч. С. 71 (курсив Мальтуса).

250

Там же. С. 79.

251

Ehrlich P. The population bomb. N. Y., 1971.

252

Julian Simon’s Bet with Paul Ehrlich // http://www.overpopulation.com/faq/People/julian_simon.html.

253

National Security Study Memorandum NSSM 200. Implications of Worldwide Population Growth For U. S. Security and Overseas Interests (the Kissinger report). December 10, 1974 // http://www.lifesite.net/waronfamily/nssm200/nssm200.pdf.

254

Цит. по: Гузеватый Я. Н. Указ. соч. С. 214.

255

Там же. С. 215.

256

Цит. по: Дикарев А. Д. Указ. соч. С. 60.

257

Laissonde L. Op. cit. P. 4.

258

Landry A. La révolution demographique. Paris, 1934; Tompson W. S. Population // American Journal of Sociology. 1929. Vol. 34, № 6. Pp. 959–975. Среди предшественников теории демографического перехода, или, как ее иногда именуют, теории демографической революции, следует также назвать А. Дюмона и Л. Рабиновича: Dumont A. Depopulation et Civilisation. Etude Demographique. Paris, 1890; Rabinowich L. Le probleme de population en France. Precede d’une historie generale de la population. Etude de sociologie de la population. P.: Riviere, 1929. О судьбе Л. Рабиновича и его работы см.: Борисов В. А. Еще одна дата возникновения теории демографической революции // Социологические исследования. 1986. № 3; Борисов В. А. Демография. М., 2003.

259

Notestein F. Population. A long view Shultz T. (Ed.) // The Food for the World. Chicago, 1945. Pp. 36–57.

260

Гузеватый Я. Н. Указ. соч. С. 222.

261

Uttar Pradesh Population Policy. Government of Uttar Pradesh, July 2000. P. 16.

262

Sen G. India’s National Population Policy 2000: a Comment // http://www.unfpa.org/news/features/india.htm.

263

В официальных публикациях ООН данный регион Земли носит название «Латинская Америка и Карибский регион». Мы для краткости будем именовать его просто Латинская Америка, подразумевая, что всюду, где это не оговорено особо, в данный регион входят и карибские страны.

264

См., например, Васильев С. А. Сибирь и первые американцы // Природа. 2001. № 8. Существуют и другие версии происхождения коренных жителей Америки, обсуждение которых выходит за рамки данной книги.

265

Народонаселение стран мира / Под ред. Б. Ц. Урланиса и В. А. Борисова. М.: Финансы и статистика, 1983. С. 6; Van de Kaa D. Europe and its population: the long view // European Population: unity in diversity. 1999. P. 20.

266

Brea J. Population Dynamics in Latin America // Population Bulletin, March 2003. Vol. 58, №. 1. P. 4.

267

Джемс П. Латинская Америка / Под ред. Н. Н. Баранского. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1949. С. 7.

268

Рассчитано по кн.: Все страны мира 2005 // Население и общество. 2005. № 93, август.

269

Кайо Прадо Жуниор. Экономическая история Бразилии. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1949.

270

Brea J. Op. Cit. P. 26.

271

Джемс П. Указ. соч. С. 364.

272

Вольф М. Б., Клупт В. С. Справочник по экономической географии стран капиталистического мира. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1959. С. 303.

273

Доклад о развитии человека 2004. Культурная свобода в изменяющемся мире. Программа развития ООН. – М.: Весь мир, 2004. С. 110.

274

Доклад о развитии человека 2004… Табл. 14.

275

Panorama social de América Latina. Naciones Unidas, CEPAL, 2004. P. 7.

276

Доклад о развитии человека 2004… С. 151.

277

Рассчитано по кн.: Доклад о развитии человека 2004… С. 161–163.

278

Доклад о развитии человека 2004… С. 8.

279

Там же. С. 8, 44, 77.

280

Brea J. Op. cit. Pp. 8, 9.

281

Коэффициент Джини представляет собой интегральный показатель неравенства доходов, принимающий максимальное значение, равное 1, в случае, когда такое неравенство является наибольшим.

282

Там же, табл. 14.

283

Тедеско X. К. Чем богаче, тем умнее? Реформы образования и социальная справедливость: латиноамериканский опыт // http://ps.1september.ru/2001/42/4–2.htm.

284

Красильщиков В. А. Латинская Америка сегодня – Россия завтра (оптимистический вариант будущего России) // http://www.socio.ru/wr/1–02/Krasils.htm.

285

Джемс П. Указ. соч. С. 5.

286

Caldwell J., Caldwell P. Regional paths to fertility transition // Journal of Population Research. P. 9.

287

Рассчитано по: Brea J. Op. cit. P. 13.; Народонаселение стран мира. М., 1989. С. 227.

288

Country Profiles for Population and Reproductive Health: Policy Developments and Indicators 2003 // http://www.phishare.org/documents/UNFPA/820. P. 227.

289

http://www.un.org/esa/population/pubsarchive/healthmort/fpdf

290

Panorama social de América Latina 2004. Naciones Unidas, CEPAL. P. 31.

291

Brea J. Op. cit. P. 15.

292

Brea J. Op. cit. P. 39

293

Reshaping health care in Latin America. A comparative analysis of health care reform in Argentina, Brazil, and Mexico // http://web.idrc.ca/es/ev-9421–2011-DO_TOPIC.html; Moscoso N. Agency Problems in the Union-owned Health Services in Argentina // http://www.aaep.org.ar/espa/anales/PDF_03/Moscoso.pdf.

294

Health Reforms in Central America, Views from the Perspective of Community Health. Paper of the Regional Committee on Community Health Promotion VII International Conference on Primary Health Care «The Reform of the Health Sector in the Americas» Havana, 1999 // http://phmovement.org/pubs/reforms.html; José de Oliveira Araújo M. The role of local authorities in implementing health care wit the gender perspective: The case of the Women’s Total Health Care Program in Sao Paulo, Brazil // http://www.un.org/womenwatch/daw/csw/role.html.

295

Horwitz A. Comparative public health: Costa Rica, Cuba, and Chile // http://www.unu.edu/unupress/food/8F093e/8F093E04.htm.

296

Рассчитано по: Вишневский А. Г. Воспроизводство населения и общество. C. 113, 117.

297

Arriaga E. Mortality Decline and Its Demographic Effects in Latin America. P. 135. Цит. по: Brea J. Op. cit. P. 14.

298

Human Development Report 2006. Pp. 284–285.

299

Рассчитано по: Neoliberalism and the Sociology of Development: Emerging Trends and Unanticipated Facts // Population and Development Review 23 (2), June 1997. P. 242; Estudio Economico de América Latina y el Caribe 2003–2004. CEPAL, 2004. P. 353.

300

Panorama social de América Latina. Naciones Unidas, CEPAL, 2004. P. 7.

301

Antunes Paes N. Diverging regional trends in Brazilian adult mortality (preliminary version) // Paper presented at the Seminar 1 of the IUSSP Committee on Emerging Health Threats determinants of diverging trends in mortality. June 2002, Rostock, Germany // http://www.demogr.mpg.de/Papers/workshops/020619paper03.pdf

302

Boletin Demografico. № 67. América Latina Tablas de Mordalidad. CELAD, 2002 // http://www.cepalorg/cgibin/getProd.asp?xml=/publicaciones/xml/0/9320/P9320.xml&xsl=/celade/tpl/p9f.xsl&base=/tpl/top-bottom.xsl.

303

Homicide Trends and Characteristics – Brazil, 1980–2002 MMVR Weekly, March 05, 2004/53(08). Pp. 169–171 // http://www.cdc.gov/mmwr/preview/mmwrhtml/mm5308a1.htm.

304

Российский статистический ежегодник 2004. М., 2004. C. 87.

305

Gawryszewskia V., Costa L. Social inequality and homicide rates in Sao Paulo City, Brazil // Revue Saude Publica 2005. 39(2) // http://www.scielo.br/pdf/rsp/v39n2/en_24041.pdf.

306

International Migration 2006. UN Department of Economic and Social Affairs // http://unpopulation.org.

307

Brea J. Op. cit. P.29.

308

Кузнецова Э. Е., Пегушева Л. В. Латинская Америка: причины и последствия трудовой эмиграции // Латинская Америка. 2004. № 11. С. 22.

309

S. America’s Expanding Exodus Economic, Political Crises Spur Migration of Rich and Poor By A. Faiola Washington Post Foreign Service Thursday, November 30, 2000. P. A01.

310

Panorama social de América Latina. Naciones Unidas, CEPAL, 2004. P. 24.

311

Кузнецова Э. Е., Пегушева Л. В. Указ. соч. С. 22.

312

Perpetuo О., Wajnman S. Socioeconomic correlates of female sterilization in Brazil // www.cicred.ined.fr/pauvrete/actes/perpetuo.pdf, P. 311.

313

Cosio-Zavala M.-E., Singularités et modalités des transitions de la fécondité en Amérique latine // Pilon M. et Agnes G. (eds.) // Maitrise de la planification familiale au sud, Collection Colloques et Seminaires, Paris, IRD Éditions, 2000; www.ced.uab.es/publicacions/PapersPDF/Text149.pdf

314

Cosio-Zavala M.-E. Op. cit.

315

В инструкции Минздрава РФ по проведению операции медицинской стерилизации женщин (приложение к Приказу от 28 декабря 1993 г. № 303) указывается, что «трубная стерилизация должна предлагаться женщине как постоянный метод, так как нет стопроцентной гарантии последующего восстановления маточных труб. Современные успехи микрохирургии и реконструктивно-пластических операций на маточных трубах при минимальном повреждении их во время стерилизации позволяют надеяться на успех лишь в 60–80 % случаев» // http://www.med-pravo.ru/PRICMZ/PricMZ1993/303/Pric-303–3–1.htm.

316

Perpetuo O., Wajnman S. Op. cit. P. 312.

317

http://www.folium.ro/world-encyclopedia/brazil/28.htm.

318

При этом достаточно широко распространены нелегальные аборты, число которых в начале 1990-х гг. оценивалось в диапазоне от 0,8 до 1,2 млн ежегодно. – Women’s Reproductive Health, Family Planning Policy and the Service Delivery System // http://www.who.int/reproductive-health/publications/ HRP_ITT_94_2/HRP_ITT_94_2_1.en.html.

319

Ibidem.

320

Caetano A. Fertility transition and the diffusion of female sterilization in northeastern brazil: the roles of medicine and politics // http://www.iussp.org/Brazil2001/s10/S19_02_Caetona.pdf.

321

Сorporate sterilization. By Bill Hinchberger // http://multinationalmonitor.org/hyper/issues/1991/11/mm1191_06.html.

322

Johansen B. Stolen wombs. Indogenous women most at risk // http://www.ratical.org/ratville/stolenWombs.html; Brazil Politician Accused of Genocide for Sterilization Practices. By Brian Carnell, April 26, 1999 // http://www.overpopulation.com/discussion/fullthread$msgnum=800.

323

Eggleston E. Family Planning in Brazil: Examining the Role of Government // http://www.ucis.unc.edu/resources/pubs/carolina/Family/Family2.html.

324

Infertile Ground Is Sown in Brazil Politicians Trade Sterilizations for Votes By Jon Jeter. Washington Post Foreign Service, June 11, 2004. P. A14 // http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/articles/A32622–2004Jun10.html.

325

Potter J., Schmertmann C., Cavenaghi S. Fertility and development: evidence from Brazil // Demography. 2002. Vol. 39, № 4. P. 745; Country Profiles for Population and Reproductive Health: Policy Developments and Indicators 2003 // http://www.unfpa.org/profile.

326

Carter S., Sutch R. Mexican Fertility Transition in the American Mirror // http://www.economics.ucr.edu/seminars/fall03/10–24–03%20Susan%2 °Carter.pdf; Miranda A. Socio-economic characteristics, completed fertility, and the transition from low to high order parities in Mexico // http://www.econwpa.wustl.edu:8089/eps/lab/papers/0308/0308001.pdf

327

Tuiran R. Demographic transition, life course and poverty in Mexico. P. 25 // http://www.cicred.org/pauvrete/actes/tuiran.pdf.

328

Views and policies concerning population growth and fertility among governments in intermediate-fertility countries (table 3) // Completing the Fertility Transition // http://www.un.оrg.esa/population/completingfertility/completing-fertility.htm.

329

Демографическая политика в современном мире. М.: Наука, 1989. С. 177.

330

Ferrando D. Aramburu CE. Fertility transition in Peru // Notas Poblacion. 1992 Dec. 20(56). P. 173–202.

331

Peru: Fujimori’s Forced Sterilization Campaign // http:// www.insightnewstv.com/d68/; Johansen B. Op. cit.

332

Стерилизации беднейших женщин Перу финансировались ООН, администрацией Клинтона и японскими неправительственными организациями // Католическая информационная служба Agnuz, 3 декабря 2002 г. // http://www.agnuz.info/index.php?year=2002&mounth1=December&day=3&files=l10.txt&yr=2002&mr=12&cit=1.

333

Красильщиков В. Указ. соч., табл. 1.

334

Caldwell J., Caldwell P. Op. cit.; Е. Пантелидес, используя в качестве критерия «безвозвратное» снижение общего коэффициента рождаемости ниже уровня 30 %, относит начало снижения рождаемости в Уругвае к 1920 гг., а в Аргентине к 1930-м. – Pantelides E. completing the fertility transition: the case of Argentina // Completing the Fertility Transition // http://www.un.оrg.esa/population/completingfertility/completingfertility.htm. P. 333.

335

Preocupacion general por envejecimiento y baja natalidad // http://www.uniges.com/type/mod/pl02.asp?p01=argentina.

336

Протяженная река, разделяющая Мексику и США и служащая символической границей двух Америк.

337

Coale A. J., Watkins S. C. (eds) The Decline of Fertility in Europe. Princeton, 1986.

338

Подробнее см., например, Шемякин Я. Г. Европа и Латинская Америка. Взаимодействие цивилизаций в контексте Всемирной истории. М.: Наука, 2001.

339

Breneman T. Brazil’s authoritarian experience: 1964–1985; a study of a conflict // Conflict Research Consortium Working Paper № 95–1, September, 1995 // www.colorado.edu/conflict/full_text_search/AllCRCDocs/95–1.htm.

340

См. заметки Е. Рашковского о научной конференции «Геном Востока: опыты и междисциплинарные возможности»: Рашковский Е. Восточное в глобальном: заметки с конференции российских востоковедов // Мировая экономика и международные отношения. 2005. № 1. С. 81–88.

341

Caldwell J. The African AIDS epidemic: reflections on a research program – Perspective // Journal of Population Research, Nov., 2002 // http://www.find-articles.com/p/search?tb=art&qt=%22John+C.+Caldwell%22; http://www.find-articles.com/p/articles/mi_m0PCG.

342

Доклад о развитии человека 2005. Международное сотрудничество на перепутье. Помощь, торговля и безопасность в мире неравенства // Программа развития ООН. М., 2005. С. 31.

343

Hooper E. The River: A Journey Back to the Source of HIV and AIDS London, Penguin, 1999.

344

Worobey M., Santiago M., Keele B. et al. Contaminated polio vaccine theory refuted // Nature. 2004. April. P. 820.

345

Closing the Condom Gap // Population Reports. Series H. 1999. № 9. P. 10.

346

Доклад о развитии человека 2005… С. 172.

347

Осколкова О. СПИД в Африке: угроза социально-экономическому и демографическому развитию // Мировая экономика и международные отношения. 2002. № 9.

348

Народонаселение стран мира в 2004 г. ЮНФПА, 2004. С. 84.

349

Demographic and Health Surveys // http://www.measuredhs.com/aboutdhs/pressroom/whatsnew.cfm#9.

350

Народонаселение стран мира в 2004 г. ЮНФПА, 2004. С. 84.

351

График построен по динамическим рядам международной базы данных Бюро переписей населения США – http://www.census.gov/ipc/www/ idbnew.html. Содержащиеся в ней оценки продолжительности жизни в африканских странах несколько отличаются от приведенных в источниках табл. 3.

352

Background: Malaria in Sub-Saharan Africa // http://www.aaas.org/international/africa/malaria91/background.html.

353

Burden of malaria still worst in Africa, but prevention and treatment reaching more people Joint media release WHO/UNICEF // http://www.africafocus.org/docs05/mal0505.php.

354

Africa: Rolling Back Malaria? AfricaFocus BulletinMay 4, 2005 // http://www.africafocus.org/docs05/mal0505.php.

355

Burden of malaria…

356

Caldwell J. Towards a restatement of demographic theory // Population and Development Review. 1976. Vol. 9, № 2. Pp. 321–366; Caldwell J. Theory of Fertility Decline, 1982.

357

Antoine P., Pilon M. La polygamie en Afrique: quoi de neuf? La chronique du CEPED. Janvier – Mars 1998. № 28.

358

Доклад о развитии человека 2005… С. 247.

359

Westoff Ch., Cross À. Op. cit. P. 26.

360

Tanzania Demographic and Healthy Survey 2004–2005. Dar es Salaam, 2005. Pp. 58–60 // http://www.measuredhs.com.

361

Swartz L. Fertility transition in South Africa and its implications on the four major population groups // http://www.un/org/esa/population/publications/completingfertility/RevisedSwartzpaper.PDF.

362

Рассчитано по: 2005 World Data Population Sheet. Pp. 6–12.

363

Омран А. Эпидемиологический аспект теории естественного движения населения // Проблемы народонаселения. О демографических проблемах стран Запада. М., 1977.

364

Введение в демографию / Под ред. В. А. Ионцева и А. А. Саградова. М.: Изд-во Моск. Гос. ун-та, 2002. С. 621.

365

Fertility Decline: Complex and Unpredictable // 2005 World Data Population Sheet. P. 1.

366

Westoff Ch., Cross À. The Stall in The Fertility Transition In Kenya // DHS Analytical Studies 9. 2006. May. Pp. 5, 22.

367

Доклад о развитии человека 2005… С. 31.

368

Cм., например: Barrett R., Kuzawa C., McDade Ò., Armelagos G. Emerging and Re-Emerging Infectious Diseases: the Third Epidemiologic Transition // Annu. Rev. Anthropol. 1998. 27. P. 247–271; Early life changes. Transition in pregnancy and birth outcome in South India. Groningen, 2003.

369

VallinJ., Meslé F. Convergences and divergences in mortality. A new approach to health transition Demographic Research. Special collection 2, article 2, published 16 April, 2004 // http://www.demographic-research.org.

370

Мальтус Т. Указ. соч. С. 134.

371

Thornton A. The Developmental Paradigm, Reading History Sideways and Family Change // Demography. 2001. Vol. 38, № 4.

372

Surkyn J., Lesthaeghe R. Value Orientations and the Second Demographic Transition (SDT) in Northern, Western and Southern Europe: An Update // Demographic research special collection 3, article 3, published 17 April 2004 // www.demographic-research.org/special/3/3/S3–3.pdf.

373

Вишневский А. Г. Это ключ от другого замка // Общественные науки и современность. 2005. № 2. С. 153.

374

Все страны мира // Население и общество. 1995. № 7; 2003. № 74; 2005. № 93.

375

Вяткин А. Р. Развивающиеся страны Востока: демографический прогноз. М.: Наука, 1990. С. 106.

376

Chesnais J.-C. The Demographic Transition. Stage, Patterns and Economic Implication. A longitudinal Study of Sixty-Seven Countries Covering the Period 1720–1984. Oxford, 1992. P. 5.

377

Клупт М. А. Теория демографического развития: институциональная перспектива // Общественные науки и современность. 2005. № 2. С. 139–149; Вишневский А. Г. Это ключ от другого замка // Там же. С. 150–155.

378

Вишневский А. Г. Указ. соч. С. 150.

379

Там же. С. 150.

380

Там же. С. 155.

381

Там же. С. 152.

382

Там же. С. 154.

383

Данный термин был введен в научный оборот выдающимся американским социологом Р. Мертоном (1910–2003). Он рассматривал построение теорий среднего уровня как альтернативу слишком абстрактному, по его мнению, подходу другого крупнейшего американского социолога – Т. Парсонса (1902–1979), нацеленному на построение «всеохватывающей» теории социальных систем.

384

Штомпка П. Теоретическая социология и социологическое воображение // Социологический журнал. 2001. № 1. С. 148–158.

385

Заславская Т. И. Человеческий потенциал в современном трансформационном процессе // Общественные науки и современность. 2005. № 3. С. 5–6.

386

Пивоваров Ю. С., Фурсов А. И. «Social science» как универсализация уникального исторического опыта Запада и что в этой ситуации делать нам, русским. С. 17 // http://www.auditorium.ru/books/708/p1.pdf.

387

Их можно было бы назвать хронотопами, но этот термин, введенный М. М. Бахтиным в ином контексте, прочно «занят» литературоведами.

388

Норт Д. Институциональные изменения: рамки анализа // Вопросы экономики. 1997. № 3. С. 6.

389

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 12.

390

См., напр.: Олейник А. Издержки и перспективы реформ в России: институциональный подход // Мировая экономика и международные отношения. 1998. № 1. С. 18–28; Полтерович В. М. Институциональные ловушки и экономические реформы // Экономика и математические методы. 1999. Т. 35. Вып. 2; Тамбовцев В. Л. Институциональные изменения в российской экономике // Общественные науки и современность. 1999. № 4. С. 44–53.

391

Кирдина С. Г. Х– и Y-экономики. Институциональный анализ. М.: Наука, 2004.

392

Пример функционального объяснения: рождаемость снизилась, потому что после снижения смертности высокая рождаемость стала не нужна. Пример институционального объяснения: рождаемость снизилась, потому что произошли существенные изменения в институте семьи.

393

Теория демографического перехода фокусирует внимание на изменениях института семьи при переходе от традиционного к современному обществу, теория второго демографического перехода анализирует изменения в отношении людей к институциональному контролю как таковому.

394

См., напр., Норт Д. Указ. соч.; Седов Л. Институт социальный // Современная западная социология: Словарь. М., 1990. С. 117.

395

См.: Кирдина С. Г. Указ. соч.; Рашковский Е. Восточное в глобальном: заметки с конференции российских востоковедов // Мировая экономика и международные отношения. 2005. № 1. С. 81–88.

396

Под институциональными ловушками обычно понимают неэффективные, но устойчиво сохраняющиеся институты. См., например: Полтерович В. М. Указ. соч.

397

Golovakha Y., Panina N. Post-Soviet Deinstitutionalization of New Social Institutions in Ukraine // Ukrainian Sociological Review. 2000–2001. Kyiv, 2003. P. 21.

398

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. С. 23.

399

Доклад о развитии человека 2004. Культурная свобода в изменяющемся мире // Программа развития ООН. М., 2004. С. 210–211.

400

Подробнее см.: Клупт М. А. Демографическое развитие в поляризованном обществе // Народонаселение. 2005. № 4. С. 54–65.

401

Dalla Zuana G. The banquet of Aeolus: A familistic interpretation of Italy’s lowest low fertility // Электронный журнал Demographic Research. 2001. Vol. 4. P. 147 // www.demographic-research.org.

402

Micheli G. New patterns of family formation in Italy. Which tools for which interpretation // Genus. 1996. Vol. LII, № 1–2. P. 15–52.

403

Рахшимир П. Американские консерваторы и Европа // Мировая экономика и международные отношения. 2004. № 7. С. 41.

404

Подробнее см.: Церкасевич Л. В. Социальная политика и стратегия ее реализации в странах Европейского Союза. СПб.: Изд-во СПбГУЭФ, 2003.

405

Lassonde L. Coping with population challenges. L., 1997.

406

См., напр.: Human Development Report for Central and Eastern Europe and the CIS 1999. UNDP. NY. 1999. P. 5; Доклад о человеческом развитии 2005. Международное сотрудничество на перепутье. Помощь, торговля и безопасность в мире неравенства // Программа развития ООН. М.: Весь мир, 2005. С. 27; Прохоров Б. Б. Динамика социально-экономического реформирования России в медико-демографических показателях // Проблемы прогнозирования. 2006. № 5. С. 124–137.

407

Население России 1999. Седьмой ежегодный демографический доклад / Под ред. А. Г. Вишневского. М., 2000. С. 168.

408

Там же. С. 106.

409

Школьников В. Продолжительность жизни и смертность населения России // Население и общество. 1994. № 2. С. 2.

410

Клупт М. А. Реформы и демографический кризис в России: социолого-политологический анализ // Известия Санкт-Петербургского университета экономики и финансов. 2002. № 4. С. 84–98.

411

Следует подчеркнуть, что речь идет о совокупности всех стран мира. В совокупности наиболее развитых стран мира зависимость между среднедушевым ВВП (ППС) и ожидаемой продолжительностью жизни не наблюдается.

412

Human Development Report 2006. Beyond Scarcity: power, poverty and global water crisis. UNDP, 2006. P. 284.

413

http://top.rbc.ru/index.shtml?/news/society/2006/02/22/22174425_bod.shtml.

414

Доклад о развитии человека 2004. Культурная свобода в изменяющемся мире // Программа развития ООН. М., 2004. С. 210–211.

415

См., например: Неравенство и смертность в России / Под ред. В. Школьникова, Е. Андреева и Т. Малевой. М., 2000; Иванова А. Е., Семенова В. Г. Новые явления российской смертности // Народонаселение. 2003. № 3; Римашевская Н. М., Кислицына О. А. Неравенство доходов и здоровье // Народонаселение. 2004. № 2.

416

Андреев Е. М., Кваша Е. А., Харькова Т. Л. Истоки социального неравенства перед лицом смерти в России // Демоскоп Weekly. № 227–228, 19–31 декабря 2005 г. // http://www.demoscope.ru. Во избежание недоразумений отметим, что ожидаемая продолжительности жизни в возрасте 30 лет практически всегда превышает ожидаемую продолжительности жизни при рождении, уменьшенную на 30. Это объясняется тем, что лица дожившие до 30 лет, в отличие от новорожденных, уже избежали риска умереть в первые 30 лет жизни.

417

Shkolnikov V., Deev A., Öystein К., Valkonen Т. A comparison of an epidemiological cohort from Moscow and St. Petersburg with the male populations of Helsinki and Oslo // Demographic Research. Vol. 10, Art. 1 // www.demographic-research.org.

418

Доклад о развитии человека 2004. Культурная свобода в изменяющемся мире // Программа развития ООН. М., 2004. С. 210–211.

419

Андреев Е. М., Кваша Е. А., Харькова Т. Л. Указ. соч.

420

Подробнее см.: Клупт М. А. Демографическое развитие в поляризованном обществе // Народонаселение. 2005. № 4.

421

Доклад о человеческом развитии 2005. Международное сотрудничество на перепутье. Помощь, торговля и безопасность в мире неравенства // Программа развития ООН. М.: Весь мир, 2005. С. 27; Прохоров Б. Б. Указ. соч.

422

Panorama social de América Latina. Naciones Unidas, CEPAL, 2004. P. 12.

423

Налимов В. В. В поисках иных смыслов. М., 1993. С. 132.

424

Здравоохранительное поведение шире самосохранительного, ибо предполагает заботу не только о собственном здоровье, но и следование нормам (правовым, гигиеническим и др.), необходимым для соблюдения здоровья других людей.

425

В распоряжении автора нет данных, характеризующих динамику смертности от этих причин до 1965 г.

426

Вишневский А., Школьников В. Указ. соч. С. 31.

427

Федеральная целевая программа «Повышение безопасности дорожного движения в 2006–2012 годах» (утверждена постановлением Правительства РФ от 20 февраля 2006 г. № 100) // http://npa-gov.garweb.ru:8080/public/default.asp?no=89189.

428

Ковалев А. Д. Аномия // Современная западная социология: Словарь. М.: Политиздат, 1990. С. 17. Отметим, что понятия аномии и солидарности ввел в социологию один из ее классиков Э. Дюркгейм.

429

См., например: Неравенство и смертность в России / Под ред. В. Школьникова, Е. Андреева и Т. Малевой. М., 2000; Иванова А. Е., Семенова В. Г. Новые явления российской смертности // Народонаселение. 2003. № 3.

430

Иванова А. Е., Семенова В. Г. Указ. соч. С. 88.

431

Демографическая политика представляет собой комплекс мер, принимаемых государством с целью повлиять на режим демографического воспроизводства в заданном направлении. Семейная политика направлена на поддержку семьи как социального института и оказание помощи определенным группам семей (молодым семьям, семьям с детьми и т. д.), однако, в отличие от демографической политики, непосредственно не нацелена на изменение показателей демографического воспроизводства. В российских условиях демографическая политика в области рождаемости в значительной своей части должна совпадать с семейной политикой, так как необходимым условием повышения рождаемости является улучшение условий жизни семей, имеющих детей. Ввиду этого вполне правомерно говорить о необходимости проведения в России семейно-демографической политики, однако в данной работе в целях упрощения терминологии используется уже устоявшийся термин «демографическая политика».

432

Вишневский А. Г. Демографический кризис в странах СНГ // Население и общество. 2005. № 90–91. С. 4.

433

Там же, рис. 6; в данной работе этот рисунок приводится с минимальными изменениями технического характера.

434

См., напр.: Все страны мира 2005 // Население и общество. 2005 (сентябрь); 2006 World Population Data Sheet // http://www.prb.ru.

435

За исключением Латвии, Литвы и Эстонии, которые упомянутые международные классификации относят к странам Северной Европы. В демографическом отношении данные страны примыкают к государствам, ранее входившим в СЭВ, и весьма далеки от европейских северных стран.

436

Morgan S. P. Is low fertility a twenty-first-century demographic crisis? // Demography. 2003. Vol. 40, № 4. Pp. 589–603.

437

См., напр.: Тихонова Н. Е. Россияне: нормативная модель взаимоотношений общества, личности и государства // Общественные науки и современность. 2005. № 6. С. 34–45.

438

Подробнее см.: Hoem B. Entry into motherhood in Sweden: the influence of economic factors on the rise and fall in fertility, 1986–1997 // Demographic Research. Vol. 2, article 4, published 17 April 2000 // http://www.demographic-research.org/Volumes/Vol2/4; Hoem J. Why does Sweden have such high fertility? // Электронный журнал Demographic Research. Vol. 13, article 22. P. 559–572. Published 24 november 2005 // http://www.demographic-research.org/Volumes/Vol13/22/.

439

Гурвич Е. Бюджетная и монетарная политика в условиях нестабильной внешней конъюнктуры // Вопросы экономики. 2006. № 3. С. 5.

440

Введение в демографию / Под ред. В. А. Ионцева, А. А. Саградова. М., 2002. С. 569–569.

441

Проект национальной программы демографического развития России // http://www. demographia.ru.

442

См., напр., Демографическая модернизация России, 1900–2000 / Под ред. А. Г. Вишневского. М.: Новое издательство, 2006. С. 249.

443

Демографическая модернизация России, 1900–2000 / Под ред. А. Г. Вишневского. М.: Новое издательство, 2006. С. 247–249.

444

Сколько детей хотят иметь россияне // Демоскоп Weekly. Электронная версия журнала «Население и общество», 2002. № 81–82, 23 сент. – 6 окт. // http://www.demoscope.ru.

445

http://bd.fom.ru/report/map/projects/dominant/dom0620/domt0620_4/d062025.

446

Рассчитано по: Ионцев В., Каменский А. Международная миграция населения в России: уроки Каира // Международная миграция: Каир+10 (Научная серия «Международная миграция населения: Россия и современный мир». Вып. 12). М.: Макс-Пресс, 2004. С. 13; а также по данным официального веб-сайта Росстата (http://www.gks.ru).

447

Ионцев В. Настоящее и будущее международной трудовой миграции в Россию // Трудовая миграция. Вопросы управления и защиты прав трудящихся-мигрантов в России (Научная серия «Международная миграция населения: Россия и современный мир». Вып. 14). М.: ТЕИС, 2005. С. 12.

448

Рассчитано по: Население России 1995. Третий демографический доклад / Под ред. А. Г. Вишневского. М., 1996. С. 83.

449

Ионцев В., Ивахнюк И. Россия в мировых миграционных потоках: особенности и тенденции последнего десятилетия (1992–2001) // Мир в зеркале международной миграции. (Научная серия «Международная миграция населения: Россия и современный мир». Вып. 10). М.: Макс-Пресс, 2002. С. 61.

450

Под трудовой миграцией понимается «временная миграция, целью которой является временная продажа мигрантами своего труда и получение соответствующей заработной платы в стране въезда» (Ионцев В. Указ. соч. С. 10.)

451

http://www.gks.ru.

452

Перепелкин Л., Стельмах В. Нелегитимная иммиграция и неофициальная занятость в Российской Федерации: зло, благо или неизбежность? // Общественные науки и современность. 2005. № 4. С. 49.

453

Соболева С., Чудаева О. Иностранные мигранты на российском рынке труда // Миграция и национальная безопасность России (Научная серия «Международная миграция населения: Россия и современный мир». Вып. 11). М.: Макс-Пресс, 2003. С. 98.

454

Тюркин М. Современное состояние и проблемы регулирования процесса внешней трудовой миграции в России // Трудовая миграция… С. 21.

455

Перепелкин Л., Стельмах В. Указ соч. С. 49; Ивахнюк И., Дауров Р. Миграция и национальная безопасность России: угрозы, вызовы, риски // Миграция и национальная безопасность… С. 34.

456

Мукомель В. Экономика нелегальной миграции // Население и общество. 2005. № 92. С. 1.

457

Rybakovsky L., Ryazantsev S. International Migration in the Russian Federation. UN/POP/MIG/2005/115 July 2005. P. 15 // http://www.un.org/esa/population/publications/ittmigdev2005/Ryazantsevpp.pdf

458

Гельбрас В. Китайская миграция и китайские землячества в России // Мир в зеркале… С. 20.

459

Мазырин В. М. Вьетнамская община в России: отличительные черты и проблемы // http://iaas.msu.ru/res/lomo03/mazyrin.html

460

Бьюкенен П. Смерть Запада. Чем вымирание населения и усиление иммиграции угрожают нашей стране и цивилизации. М.: АСТ, 2004.

461

Чоенни Ч. Политика интеграции в Нидерландах // Трудовая миграция… С. 159–170; Коданъоне К. Опыт иммиграционной политики Италии и некоторые уроки для России // http://www.antropotok.archipelag.ru/text/a039.htm.

462

Ганнушкина С. Вынужденная миграция в России. Общая ситуация в области права и социальной защиты // http://www.memo.ru/hr/refugees/doklad99/chapter1.htm

463

Федеральный закон от 25 июля 2002 г. № 115-ФЗ «О правовом положении иностранных граждан в Российской Федерации»; Федеральный закон от 31 мая 2002 г. № 62-ФЗ «О гражданстве Российской Федерации»; Федеральный закон Российской Федерации от 11 ноября 2003. г. № 151-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в закон “О гражданстве Российской Федерации”; Концепция регулирования миграционных процессов в Российской Федерации одобрена распоряжением Правительства Российской Федерации от 1 марта 2003 г. № 256-р; Указ Президента Российской Федерации от 22 июня 2006 г. № 637 «О мерах по оказанию содействия добровольному переселению в Россию соотечественников, проживающих за рубежом».

464

Коулман Д. Европа на перекрестке дорог: должно ли население Европы и ее рабочая сила зависеть от новой иммиграции? // Международная миграция… С. 27.

465

Подробнее см.: Минцберг Г., Альстренд Б., Лэмпел Дж. Школы стратегий. СПб.: Питер, 2000.

466

Подробнее см.: Алешковский И. А. Иммиграционная политика и экономическое развитие стран, принимающих мигрантов (на примере действия программы «Зеленая карта» в Германии) // Политика народонаселения: настоящее и будущее. Четвертые Валентеевские чтения: Материалы международной конференции. М.: Макс-пресс, 2005. С. 187–192.

467

Лебедева Л. Как преодолеть кризис рождаемости // Ридерз Дайджест. 2001. Сентябрь—октябрь. С. 28–31.

468

Лима-де-Фариа А. Эволюция без отбора. Автоэволюция формы и функции. М., 1991.

469

Бондаренко Д. М., Коротаев А. В. Политогенез, «гомологические ряды» и нелинейные модели социальной эволюции (К кросскультурному тестированию некоторых полиантропологических гипотез) // Общественные науки и современность. 1999. № 5. С. 128–139.

470

Доклад о развитии человека 2005 // Программа развития ООН (ПРООН). М.: Весь мир, 2005. С. 31.

471

Там же. С. 43.

472

Kirk D. Demographic Transition Theory // Population Studies. 1996. Vol. 50, 33. P. 364.

Content

Михаил Клупт
Демография регионов Земли

От автора

Глава 1 Северная и Западная Европа: новая модель демографического поведения

1.1. Изменения в жизненном цикле европейцев

1.2. Причины изменений: историко-институциональный анализ

1.3. О теории второго демографического перехода и вопросах, которые она порождает

1.4. Перспективы и возможные конфликты

Глава 2 Италия и Испания: южноевропейские парадоксы

2.1. Три парадокса

2.2. Демографические различия между Западной и Южной Европой

2.3. Историко-институциональные корни южноевропейского демографического феномена

2.4. Исключение или часть правила?

Глава 3 Центральная и Восточная Европа: формации и трансформации

3.1. Динамика продолжительности жизни: в поисках причин исторической драмы

3.2. Рождаемость переходного периода

3.3. Демографическое развитие региона в зеркале теории

Глава 4 США: другой Запад

4.1. Демографические различия США и Западной Европы

4.2. Страна консерваторов, страна либералов

4.3. Разрешить нельзя запретить

Глава 5 Индия, Китай и другие

5.1. Стартовые условия

5.2. Первые шаги: краткая история несбывшихся ожиданий

5.3. Индия: «прямое наступление» на рождаемость и его провал

5.4. Китай: политика одного ребенка, ее успехи и их цена

5.5. Индия: снова в поисках сбалансированного подхода

5.6. Теории демографического развития: азиатская проверка

Глава 6 Латинская Америка: демография поляризованного общества

6.1. Влияние исторического наследия

6.2. Продолжительность жизни: впечатляющий рост, вопиющее неравенство

6.3. Снижение рождаемости по-латиноамерикански

6.4. Латиноамериканские краски в демографической картине мира

Глава 7 Африка южнее Сахары: история несостоявшейся конвергенции

7.1. Контрнаступление инфекций

7.2. Рождаемость снижается медленно и не везде

7.3. Африканский узел и демографическая теория

Глава 8 Обобщая вышесказанное

8.1. Теория без регионов

8.2. Теория для регионов

8.3. Институциональная структура общества как источник региональных демографических различий

Глава 9 Россия: в поисках выхода из демографического кризиса

9.1. Кризис продолжительности жизни

9.1.1. Причины кризиса

9.1.2. Культура жизни и ее антипод

9.2. Особенности российской рождаемости и демографическая политика

9.3. Внешние миграции и их регулирование

9.4. Развитие сети социальных взаимодействий

Заключение

Примечания