А. КАРР, американский писатель

Зеленый и красный

Рассказ

Тимоти Мерклу приятно было ощущать себя неиссякаемым источником радости для родителей, но лучше бы те изъявляли свои эмоции не столь громогласно. Куцая заметочка в городской «Утренней заре» — и супругов Меркл весь день так и распирало от гордости за сына. А вечером за семейной трапезой отец сказал:

— Почти все мои сослуживцы прочли. И как один твердили: «Тебе с сыном повезло».

— Вот и в универмаге то же, — подхватила Эдна Меркл, хрупкая женщина с большими темными глазами. — Майра Уилсон говорит, что Тим, наверное, станет журналистом, а я ей, мол, да, надеюсь, пусть даже нам придется кое в чем себе отказывать.

Тима покоробило, однако он смолчал.

— Но меня точно громом ударило, когда к моему столу подошел сам Джордж Флэгг, — продолжал Генри Меркл. Он имел в виду директора завода «Флэгг валв», крупнейшего в Уинвуде промышленного предприятия, выпускающего электронные лампы, где отец заведовал всего-навсего складом. — Шеф сказал: «Честь и хвала вам с Эдной, коль воспитали такого парня, как Тим». Знаешь ведь, какой у него зычный голос. Все прекрасно расслышали.

С трудом подавив смешок, Тим сохранил на лице каменное выражение. Он давно уже понял, что такое панибратское отношение Джорджа Флэгга к мелкому служащему никоим образом не влияет на заработок отца. Генри Меркл даже не осмеливался заикнуться о прибавке к жалованью.

Генри вернулся к прежней теме:

— А потом он удивил меня еще пуще. Закрыл поплотнее дверь моего склада, присел на краешек стола и промямлил, что беспокоится за своего оболтуса, за Денни. Насколько я понял со слов Флэгга, сын у него совсем отбился от рук. Потом шеф спрашивает: «А что это за журнал «Зеленый и красный», где Тим — главный редактор?» Да так, говорю, просто школьный журнал, но местные торговцы помещают там рекламные объявления, так что теперь его уже печатают в типографии, и по оформлению он смахивает на бульварную газетенку. А тебя выбрали, говорю, главным редактором по той причине, что твоя рубрика «Протест принят» пользуется наибольшей популярностью у читателей. Если где-то что-то не так, ты никогда не смолчишь. Затем Флэгг поинтересовался, есть ли фотографии, а я отвечаю: «Да нет, ни разу не приходилось видеть, им ведь по карману только неиллюстрированное издание». Вот тут-то он и заговорил о Денни.

Тим насторожился.

— А при чем тут Денни?

На лице Генри отразилось смущение.

— Да Флэгг расспрашивал, нельзя ли и Денни участвовать в вашем журнале. Хочется, говорит, чтобы сын ввязался во что-нибудь путное, а не в очередную неприятность. Денни, он говорит, фотоаппаратом владеет недурственно, если же вопрос упирается единственно только в стоимость типографских работ, то деньги будут вложены. Шеф попросил переговорить с тобой и сообщить ему о твоем мнении.

Тим, терпеливо дожидавшийся возможности вставить словечко, воспользовался первой же паузой.

— Вот черт! И угораздило же Джорджа Флэгга возникнуть с такой идеей! Денни! Да ведь он все время будет отлынивать от работы. И ведь управы на него не найдешь никакой. У него непомерно раздутое самолюбие, он не приемлет никакой дисциплины. Почти все свое время он проводит вне школы, раскатывает по городу с девчонками. Какой от него прок журналу?

— Однако фотографу машина пришлась бы как нельзя более кстати, — стоял на своем отец.

Тим не нуждался в разъяснениях насчет того, насколько важно для семьи сохранять добрые отношения с Джорджем Флэггом. Он помнил, как несколько лет назад отец, получив от шефа незаслуженный нагоняй, задумал бросить работу и перебраться в другой город, а мать с рыданиями уверяла, что она этого не перенесет, уж лучше смерть.

— Сынок, — сказал Генри Меркл, — хотелось бы дать ответ Флэггу завтра.

Секунду помедлив, Тим проговорил:

— Что ж, придется потолковать с ребятами.

Он понимал, что произнесенными словами связал себя по рукам и ногам. Остальные школьники, входящие в состав редколлегии, навряд ли станут возражать против участия Денни, тем более что благодаря этому участию возрастет бюджет журнала и появится возможность помещать фотоматериалы.

Дня через два Тим повстречал Денни в школьном коридоре.

— Ты погляди. — Денни раскрыл бумажник и извлек несколько цветных фотоснимков. — Вот, снимал на футбольном матче.

— Ничего, вполне. Но цветные у нас не пойдут.

— Почему?

— Воспроизведение цветных фотоснимков обходится баснословно дорого. Даже черно-белые будут стоить бешеных денег.

— А предположим, я попрошу папашу увеличить дотацию.

— Все равно, я на это не пойду. Слишком уж… ну, претенциозно, что ли, для школьного журнала.

— Ладно, уговорил. Но что мешает использовать эти снимки в черно-белом цвете?

— Нет. Не получится. Такой фотоснимок будет выглядеть просто удручающе.

— Не понимаю почему.

— Объясню. Возьмем, например, снимок, где преобладает красный цвет. Вот у тебя есть такой, там девушка-болельщица в красном свитере. Дай-ка его мне на секунду. — Денни перебрал пачку фотоснимков. — Да нет, в красном. Ты пропустил. — Тим выхватил требуемое фото из рук Денни. — Сделай с него обычное цинкографическое клише — и в журнале свитер выйдет черным.

— Ну и что?

— Да то, что темно-зеленая надпись «Риверсайд» на свитере тоже получится почти черной. Она не будет выделяться на фоне свитера. Ты не разберешь надписи и не будешь знать, за кого болеет девушка.

— Что-то не верится.

Тим догадался, что Денни мысленно подыскивает новые доводы, и избавил себя от необходимости их выслушивать, заявив:

— Прежде всего тебе придется хорошенько вникнуть в полиграфический процесс. Ты когда-нибудь видел, как печатается журнал?

Денни отрицательно покачал головой.

— Ладно, тогда мы вот как сделаем. Сегодня мне надо побывать в типографии. Давай встретимся через час на этом же месте и сходим туда вдвоем. Посмотришь, как сдают номер в набор, и поймешь, в чем будет заключаться твоя работа.

В последующие два месяца Денни оказался для «Зеленого и красного» приобретением куда более ценным, чем мог предполагать Тим. Небольшой денежный фонд, учрежденный заводом «Флэгг валв», дал журналу возможность помещать на своих страницах фотоиллюстрации. Денни представил несколько снимков, сделавших ему честь как фотокорреспонденту. Новое оформление журнала понравилось и школьникам, и преподавательскому составу, а что касается местных предпринимателей и торговцев, то от них как из ведра посыпались заказы на рекламу.

Денни купался в лучах славы. Его кремовый спортивный автомобиль с откидным верхом и красными сиденьями часто появлялся возле скромного жилища Мерклов: то Денни отвозил Тима домой после визита в типографию, то заезжал за ним перед совещаниями редколлегии, которые проводились в помещении школы.

Однажды к дому Мерклов подкатила кремовая машина. Послышался нетерпеливый гудок, и Тим направился к двери. На переднем сиденье рядом с Денни сидела огненно-рыжая девица.

Тим уселся сзади. Денни гнал машину на скорости сто десять километров в час, причем держал руль одной рукой, в то время как другая обвивала талию подруги. После того как машина чудом не врезалась в грузовик, Тим не выдержал:

— А почему бы тебе вовсе не держать руль, Денни?

— Не искушай, с меня ведь станется, — бросил Денни через плечо.

— Стой, красный сигнал! Ты что, не видишь светофор?

— Ах, он красный? Только не нервничай, старина…

Неделей позже, в пятницу, когда Генри за завтраком развернул «Утреннюю зарю», его внимание приковала заметка: накануне вечером неизвестный водитель сбил пешехода и скрылся с места происшествия.

— Господи, вот бедняга Гэдис. Помнишь его, Эдна? Он когда-то разносил молоко.

— А что случилось?

— Погиб. Попал под машину. Перелом основания черепа. Недалеко от нас — на углу улиц Ван-Бьюрена и Пайн.

— Вот несчастье-то. У них в семье трагедия за трагедией. Теперь в живых только его дочка осталась.

— Интересно, часто ли в нашем городе случается, что водитель совершил наезд и скрылся? — Тим отреагировал как профессиональный журналист. — Может получиться из этого материальчик для журнала.

— До чего же славно было бы! — заметила мать. — Вроде памятник вышел бы несчастному мистеру Гэдису.

По дороге в школу у Тима созрела идея очерка о местных случаях наезда с последующим бегством виновного водителя. Можно сделать броскую иллюстрацию. Распростертое на улице тело, вдаль стремительно уносится какая-то машина. Решение несколько поверхностное, но зато эффектное. Такой фотомонтаж вполне под силу Денни. Да и самому ему пойдет на пользу: хоть призадумается над собственным стилем автовождения.

Внезапно Тим замер. Денни, светлая машина… Да нет, что за безумная мысль! Светлых машин в городе — сотни. Тима потрясло, что в нем даже мимоходом могло зародиться столь чудовищное подозрение. Быть может, он подсознательно завидует Денни? Это никуда не годится. В дальнейшем надо будет за собой последить.

У себя в редакции Тим обнаружил конверт, а в конверте — несколько фото и записку от Денни: «Теперь увидимся только в понедельник. Великому Папаше приспичило пошушукаться с каким-то членом какой-то комиссии при законодательном собрании нашего штата, поэтому один денек я пропущу, прокачусь с отцом. Как знать? Вдруг познакомлюсь с самим губернатором? Накануне последних выборов Великий Папаша отвалил в его предвыборную копилку жирный куш. А пока погляди фотки». Больше Тим не думал о Денни до конца уроков, пока не собрался домой. У школьной двери его поймала за руку рыжеволосая подружка Денни — Луиза. У Тима сложилось впечатление, что она его специально дожидалась.

— Жаль, что ты со мной не встречаешься, Тим, — кокетливо сказала она.

— Я-то полагал, ты встречаешься с Денни.

— Ах, Денни! — Она презрительно тряхнула длинными волосами. — У меня с Денни все кончено.

— Почему же?

— Да он возомнил себя господом богом, и только на том основании, что у него есть машина да денег всегда навалом. В четверг я удрала от него и всей компании. Денни прямо взбесился. Одна девчонка рассказывала, что он бросился за мной вдогонку. Сел в машину и укатил на поиски. Но к тому времени я успела вскочить в автобус и благополучно ехала домой.

— И где же твой дом?

— Улица Ван-Бьюрена, семьсот восемнадцать.

Тим сохранил спокойствие в голосе.

— В котором часу ты ушла из компании?

— По-моему, не было и десяти вечера. Просто мне у Денни опротивело, вот и все, и я сказала ему, что я не такая, как он, наверное, думает.

Как только девушка ушла, Тим мигом выбросил ее из головы. Все его мысли занимал Денни: вот Денни едет, гонясь за девочкой, по улице Ван-Бьюрена примерно в то же время, когда сбили мистера Гэдиса. Остановился перед светофором. Слишком резко тронул с места… и бух! А там паника и бегство.

По телефону Тим побеседовал с сержантом из управления полиции. Нет, машина, сбившая Гэдиса, не обнаружена. Единственное подобие свидетеля — мистер Джеймс Мартин, проживающий по улице Пайн, тот самый, кто оттащил Гэдиса с мостовой. Правда, он машины толком не видел, знает только, что она была светлая, а это ровным счетом ничего не дает. Насколько известно сержанту, ни один водитель, скрывшийся с места происшествия, никогда не является с повинной! Во всяком случае, в их городе. Полиции остается только одно: смотреть в оба да выискивать светлый автомобиль с поврежденным крылом или же с вмятиной на капоте. Однако, как вынужден был признать сержант, надежды на успех практически нет.

Тим сообразил, что, пожалуй, самым ярким фрагментом очерка могло бы стать описание событий из первых уст, то есть в изложении свидетеля происшествия: что он почувствовал, когда услышал крик жертвы и увидел тело на мостовой. Тим взглянул на часы. Если свидетель — служащий, то сейчас наверняка дома. Лучше без звонка — вдруг мистер Мартин, чего доброго, заартачится.

Через четверть часа Тим звонил в дверь Мартина. Открыл ему сам хозяин — коренастый, добродушный, лысый; похоже, он возрадовался, узнав, с чем пожаловал Тим.

Заметив, что Тим раскрыл блокнот, мистер Мартин начал:

— Я занимаюсь страхованием. Страховое общество «Мартин и Берджер». Вы не могли бы упомянуть об этом вскользь?

— Обязательно, — сказал Тим. — Мистер Мартин, прошу вас, обрисуйте общую картину в том виде, в каком она вам представилась.

— Как я уже сообщал полиции, я возвращался домой с собрания. Шел по улице Ван-Бьюрена быстрым шагом, стремясь побыстрее укрыться от дождя. Миновал тот светлый автомобиль — он остался от меня по левую руку, светлый такой, то ли белый, то ли цвета беж, а может, бледно-зеленый, я в общем-то не приглядывался. Машина стояла у самого перехода, загородила мне дорогу. Увидел ее краешком глаза, из-под зонта.

— Закрытая была машина?

— Может, открытая, а может, с откидным верхом. Перед тем как сворачивать вправо, на улицу Пайн, я увидел Гэдиса, хоть и не знал тогда, что это он, — Гэдис стоял напротив меня, на другой стороне Пайн, хотел пересечь улицу Ван-Бьюрена. Завернув за угол, я прошел по улице Пайн от силы тридцать шагов и вдруг услышал крик. Негромкий, но истошный, если вы меня понимаете. Я со всех ног бросился обратно и пересек улицу Пайн, направляясь туда, где на мостовой виднелось тело, — возле самого тротуара по улице Ван-Бьюрена. Поблизости не оказалось ни души. Я знаю, при несчастном случае нельзя трогать пострадавшего до прибытия «Скорой помощи», но не оставлять же было старика на проезжей части, где его могла раздавить другая машина! Вот я и втащил его на тротуар.

— Как вы считаете, Гэдис уже был мертв?

— По-моему, нет. Да, должно быть, жив. У него на лице была кровь, ее то и дело смывало дождем, а из носа выступала новая.

— И все это вы разглядели?

— Конечно. Там горит фонарь, да и от светофора светло, он подвешен посреди перехода. Еще как разглядел! Но надо было звонить, вот я и ринулся в бар Моргана, это оттуда в двух кварталах. Полиция велела мне вернуться к пострадавшему и там ждать, что я и исполнил.

— Вы полагаете, что мистер Гэдис пытался перейти улицу на красный сигнал светофора?

— Если так, то при подобном грубом нарушении со стороны пешехода в действиях водителя отсутствует состав преступления.

— Вы говорите, машина могла быть и зеленой?

Если Мартин уверен в цвете машины, то выходит, что Денни тут ни при чем.

— Зеленоватой. Хотя, если вдуматься, прозелень могло дать и отражение сигнала светофора на капоте машины.

Тим резко распрямился на стуле.

— Значит, когда вы проходили мимо машины, на капоте отражался зеленый сигнал светофора?

— Собственно, так оно и было, я понимаю, к чему вы клоните. Удивительно, как это мне самому не приходило в голову? Ведь отражаться должен был красный сигнал. Хотя постойте. Может, зеленый сигнал включился как раз в тот миг, когда я уже поравнялся с машиной, а водитель еще не трогался с места…

— А вы не помните, каким был сигнал, когда вы туда прибежали снова?

Мартин в изумлении раздул щеки, отчего его жизнерадостное лицо приобрело сходство с шаром.

— Интересно, почему в полиции не додумались задать мне все эти вопросы? Теперь припоминаю. Конечно, подбегая к Гэдису, я видел отражение сигналов на мокрой мостовой. Зеленый на Пайн-стрит, красный по улице Ван-Бьюрена.

— Стало быть, сигналы сменились за те считанные секунды, пока вы находились спиной к светофору.

— Выходит, так. Однако странно мне это и непонятно. Значит, машина остановилась на зеленый сигнал, разрешавший движение по улице Ван-Бьюрена, и двинулась на красный. С какой стати? Разве что водитель был дальтоником. Что за чудачество?

Слово «дальтоник» оживило в Тиме воспоминания, которые молнией пронеслись в его мозгу и молнией же поразили. Неуверенность Денни, когда тот пытался найти фотоснимок девушки в красном свитере. Оброненная фраза «Ах, он красный?», когда Денни чуть не поехал на красный сигнал светофора. Исполненный дурных предчувствий, Тим встал, поблагодарил мистера Мартина и срочно отправился к окулисту.

Доктор Штраус, выслушав начинающего журналиста, начал издалека:

— Я не специалист по дальтонизму, но такие случаи мне попадались. Одни путают синий цвет с желтым. У других недоразумения с красным и зеленым. Это называется «протанопия». Хотите, я вам продиктую по буквам?

Тим записал незнакомое слово. Потом спросил:

— Считаете ли вы, что возможна путаница красного с зеленым?

— Да, такое бывает чаще, чем мы предполагаем. Передается обычно по наследству — какой-то дефект зрительного нерва. Каждый двадцать пятый мужчина непременно путает красное с зеленым.

— Если у человека дальтонизм, всегда ли больному об этом известно?

— Не всегда. О легкой протанопии он может и не догадываться. При легкой степени больной не испытывает дискомфорта. Он слышал, что трава зеленая, и воспринимает ее как зеленую. Знает, что знамя красно-бело-синее, и, глядя на знамя, видит именно эти цвета. Но если положить перед ним две почтовые марки, одну красную, другую зеленую, то он может не разобраться, где какая.

Тим с лету воспользовался подвернувшейся возможностью.

— А сигналы светофора? Способны ли люди, страдающие этой… протанопией, отличить зеленый сигнал от красного?

Доктор Штраус осторожно ответил:

— Обычно сигнал светофора достаточно интенсивен, так что больной чаще всего воспринимает его правильно. На основании дальтонизма редко отказывают в выдаче водительских прав.

— Предположим, шел дождь, к тому же водитель подвыпил. Это меняет дело?

Поджав губы, врач посмотрел на Тима с новым интересом.

— Мне кажется, вы меня не во все посвящаете. Дождь, туман — все это сильно меняет дело. Алкоголь влияет на нервную систему, и человек, страдающий протанопией, вполне может спутать зеленый с красным.

— Вы мне очень помогли, доктор. Спасибо вам, сэр, — сказал Тим.

— Серьезная была авария? — мягко спросил доктор Штраус.

Онемевший было от изумления Тим, секунду помолчав, ответил:

— Да, сэр, очень.

Врач кивнул и проводил его до двери.

Лишь в понедельник днем, после контрольной, Тим увидел Денни: тот вошел в редакцию «Зеленого и красного» со словами:

— Не угодно ли вам пожать руку, которая пожимала руку величайшего из прохвостов, когда-либо избранных губернаторами нашего достославного и прекрасного штата?

Тим усмехнулся.

— Хорошо съездил?

— Да уж лучше не бывает. Великий Папаша обставил поездку на широкую ногу. Мы роскошно жили за счет той скотины.

Тиму показалось, что хвастливый монолог Денни чересчур наигран.

— На твоей машине съездили? — спросил Тим без определенной цели, просто чтобы поддержать разговор.

Перед тем как ответить, Денни помедлил.

— Да. А что?

— Просто интересно, отваживается ли твой папаша прокатиться с тобой.

— Ха! Он выдерживает. — У Денни явно отлегло от сердца. — Я ни разу не превысил ста тридцати.

— Словом, я рад, что ты вернулся. Хотел с тобой кое-что обговорить. Есть у меня идейка — написать очерк о наездах с последующим бегством виновного водителя. Вот как было со стариком Гэдисом, который погиб на днях. Материал будет слегка попахивать сенсацией и в то же время послужит предостережением для лихачей. Надо продумать иллюстрации. Что ты предлагаешь?

При первом же упоминании о статье лицо Денни залилось румянцем, синие глаза сверкнули.

— Не знаю. Может, что-нибудь и надумаю. Ты о какой аварии говоришь?

Теперь все пути к отступлению отрезаны. Надо вести разговор до конца.

— О той, что случилась в пятницу вечером. Около десяти часов. По улице Ван-Бьюрена в дождливую погоду проезжала светлая машина. Остановилась на сигнал светофора, а после, должно быть, с места рванула через переход и сбила старика, который только-только ступил на мостовую.

Оба старались не встречаться взглядами. Денни хрипло произнес:

— На что ты намекаешь?

Глубоко вздохнув, Тим сказал:

— Не буду с тобой темнить. Я знаю, что примерно в то же время ты проезжал в тех же краях.

— Кто тебе сказал?

— Это неважно. Я должен быть уверен, что ты здесь ни при чем.

Денни грохнул по столу стиснутым кулаком.

— А я-то другом тебя считал. Ты меня обвиняешь?

— Я тебя ни в чем не обвинял, только спросил. И еще раз спрошу, напрямик. Это ты сбил старика?

— Да отвяжись. С какой стати буду я отвечать на твои вопросы? Я с тобой больше не знаюсь. Без меня возись со своим дурацким журналом!

С этими словами Денни направился к двери редакционной клетушки.

— Постой, Денни! — Тима осенило, и к нему пришла полнейшая уверенность. — В воскресенье ты ремонтировал машину?

И пока Денни в растерянности озирался по сторонам, Тим продолжал:

— Что там было — вмятина на крыле или на капоте? Теперь уже неважно. Ты перепугался, все рассказал отцу, а тот решил уклониться от неприятностей. Вы с ним прокатились на сотню миль в сторонку, отремонтировали машину там, где никому и в голову не придет связывать повреждения с той аварией. Ведь так оно и было, не правда ли, Денни? Но ведь такие факты легко прослеживаются.

Денни сделал над собой волевое усилие, и к нему вернулось природное самообладание.

— Фу ты, ну ты, до чего же ты проницательный! Да, я смял крыло, выводя машину из гаража. Да, папаша отдавал ее в ремонт, пока мы с ним ездили. Ну, еще какие у тебя вопросы?

Теперь почти вся правда вылезла наружу, но битва, как понял Тим, только начиналась.

— Денни, нам надо поговорить.

— Лично мне ничего не надо. Разве что нос тебе расквасить.

— Денни, я понимаю, ты не нарочно его сбил. Но старик не виноват. Он-то пошел на зеленый свет. Один свидетель видел, как ты остановился перед зеленым сигналом и поехал на красный. — Денни замигал, словно пощечину получил. — Ты ведь знаешь, что у тебя дальтонизм, верно?

— Ты действительно жаждешь моей крови, так ведь, фискал?

— Нет, не жажду! — Голос Тима звучал твердо. — Но ты не выйдешь сухим из воды. На тебе лежит ответственность.

— Перед кем же?

— Хотя бы перед дочерью покойного.

— Она-то тут при чем?

— Ей полагается компенсация от твоей страховой компании, и ты это прекрасно знаешь. Ведь твой отец не разорится, если сам заплатит.

— Еще чего! Сотню тысяч долларов? Именно такое решение вынесет по данному иску суд присяжных. Ты бы заслушал моего папашу, когда он высказывается на эту тему.

— Слушай, Денни, поговори в полиции, скажи, что ты сожалеешь о своем бегстве, что все произошло чисто случайно. Тебе всячески пойдут навстречу. В худшем случае на какое-то время лишат водительских прав, вот и все. Но если ты не явишься с повинной, твое правонарушение превратится в тяжкое преступление. Предположим даже, что твоему отцу придется тряхнуть мошной. Речь ведь идет о том, что поважнее денег. Речь идет о твоей совести.

Денни побагровел от бешенства.

— Ты что, в проповедники записался? Преподобный отец, не пекись о недостойном грешнике, пекись лучше о себе. Попробуй настучи на меня — от тебя только мокрое место останется. По-твоему, мой Великий Папаша станет по-прежнему выплачивать жалованье твоему ничтожному папашке? По-твоему, твой папашка подыщет другую работу в нашем городе? Или в любом другом городе — без характеристики-то! По-твоему, он одобрит, что ты за мной шпионил? Да ты бы у него спросил.

Тим понял, что обвиняет не только Денни, но и самого Джорджа Флэгга. Дело серьезное. Здесь многое поставлено на карту.

Молчание затянулось, и Денни почувствовал, что одерживает победу в этом поединке. Встав, он с высоты своего немалого роста посмотрел на Тима не без сочувствия:

— Не будь же ребенком, старина! Не позволяй морочить себе голову всяческими бреднями насчет гражданского долга. Каждому в нашей грешной стране своя рубашка ближе к телу. — Он пожал плечами. — По-видимому, тут и конец прекрасной дружбе. О’кэй. Значит, я выхожу из состава редколлегии. С сегодняшнего числа.

С этими словами Денни вышел из помещения редакции.

Сердце Тима колотилось, будто после километрового пробега. Он спрашивал себя: «И ты допустишь, чтоб ему все сошло с рук?»

Смолчать — себя предать.

Высказаться — родных погубить и опять-таки лишить себя будущего.

Тим долго сидел в редакции, вглядываясь в буйные краски заката, зная, что, какое решение ни примет, никогда уж не в состоянии будет без боли созерцать два цвета — зеленый и красный. По щеке Тима скатилась одинокая слеза, и юноша стыдливо смахнул ее рукавом.

Сокращенный перевод с английского

Н. ЕВДОКИМОВОЙ

Журнал «Вокруг света», № 12, 1983 год.

Content

А. КАРР, американский писатель
Зеленый и красный