В. Бирюк

Рацухизация

Часть 49. «Я теперь свои семечки сею на…»

Глава 266

Как же это правильно сказать? Рацухство? Рацухеризация? Рацухайство? Рацухарство? Понимаешь, девочка, вот я иду. Иду и смотрю. Смотрю и вижу. Вижу и думаю. Вижу — как оно есть. Ну, чего-нибудь там. Растёт, делается, стоит, плывёт… Неважно. И думаю. Как бы его… обрацухерить. Или — рацухнуть. Слово такое латинянское есть — rationalis — разумный. Да только у нас и рациональное — абсурдно. Тогда — абсурдирую. Да, деточка, я много иноземных слов разных знаю. Но смысл-то тебе понятен? Придумываются у меня всякие… новизны. По книжному говоря — рационализаторские предложения. Короче — рацухи. Когда они потоком идут получается — рацухерство. Или, правильнее — рацухерачество? Вот этим я и занимаюсь. Несколько так… уелбантурено. Но — без фанатизма.

Лёгкие летние сумерки постепенно сгущались. Стволы молодых берёзок в леске, где мы устроились в сотне шагов от кромки свежескошенного луга, всё чётче выделялись на темнеющем фоне. Девушка подо мной ахала всё чаще. Наконец, я замер над ней, изогнувшись буквой «зю» в любовной судороге. Аж по спине продрало. От спазматического выплёскивания своего «семенного фонда». И колени горят. От елозанья по ряднине.

«Нет меня — я покинул Расею, —

Мои девочки ходят в соплях!

Я теперь свои семечки сею

На чужих Елисейских полях».

Видал я те Елисейские поля. Толпы китайцев и японцев с планшетниками, редкие, поскрипывающие при ходьбе, американские и скандинавские пенсионеры. И стада восточных и южных набежанцев в сфере обслуги. Там хоть — сей, хоть — нет, а ничего приличного не вырастает — асфальт, однако. Вот сад Тюильри — там сеять можно, там и в 21 веке козы по канавам травку щипали.

«Я смеюсь, умираю от смеха:

Как поверили этому бреду?! —

Не волнуйтесь — я не уехал,

И не надейтесь — я не уеду!».

И добавлю по Рабиновичу: «не дождётесь!».

Так что, «я свои семечки сею» — «на родных, на Угрянских полях». Вот кто бы раньше сказал — ни за что не «поверил бы этому бреду». От смеху умер бы. А теперь приходится постоянно агрономать. Или правильнее — не про мать, а про папу — «агронопапать»? Короче — «сельхозновывать».

Из моих-то лично «семечек» — ничего не проклюнется, слава богу. А вот вотчинный семенной фонд потихоньку формируется. Без приличной семенной работы на полях ничего приличного не вырастет. Никакой существенно позитивный попадизм без экономики невозможен. А здешняя экономика — сельскохозяйственная. Попадун в «Святой Руси» без диплома Тимирязевки… Коллеги! Учите, нахрен, агрономию!

«Льноутомление почвы наступает из-за размножения паразитных грибов из рода фузариум, поражающих растения льна и сохраняющихся долгие годы в почве».

Почему никто из попадунов не писал про «льноутомление почвы»? Грибок не разглядели? А заражение льна повиликой? Оно же просто глаза режет! Не хуже булатных цвайхандеров. И — «заставляет не только отказаться от повторных посевов, но и выдерживать разрыв между посевом на одном поле — не менее 6–8 лет». А теперь прикиньте, какую отдачу это даёт в здешнем «кочевом земледелии», где крестьянская община сидит, обычно, на одном месте не более 8-12 лет?

Боярин — владеет землёй, но не людьми. Сколько бы я не выпендривался: «у меня — крепостные! Они мне денег должны!» — люди живут по своим, исконно-посконным понятиям. «Сработалась земелька», «пашенки истощилися»… нет урожая — они встанут и уйдут. Ловить холопов да закупов… Можно. И — нужно! Для укрепления святорусской законности и уменьшения кадровой энтропии. Но если почти всё население вотчины враз подымается и откочёвывает… «всем миром»…

«С людьми надо жить». Точнее — с их представлениями, иллюзиями, мифами, стереотипами… Конкретного человечка «об колено ломать» — это одно. А общину, народ… Кроваво будет.

Главная попадунская максима: попадун должен накормить народ…

Не, не так: попадун должен научить народ накормиться…

Снова не так: попадун должен заставить народ научиться накормиться.

Как дитё малое. Сначала:

— Кушай, деточка, кашку. За папу, за маму…

Потом оно уже и само ложкой махает. Потом… само кашу варит, маслит, на стол накрывает. И гордо пощёлкивает MasterCard World Elite. А ведь не хотело, губы зажимало, головёнкой крутило, в ложку пузыри пускало…

Народ — не дитё, в угол не поставишь, по попке не нашлёпаешь. Максимум возможного: чуть сдвинуть «точку равновесия» — их представления о норме. В одном, в другом… Вбросить в массовое сознание новые легенды, стереотипы, цели…

Но — осторожненько! Бухарин как-то кричал российским крестьянам: «Обогащайтесь!». Ну и где теперь тот Коля Бухарин? И где те крестьяне?

Существующие легенды и стереотипы истребить — невозможно. Это ж «Святая Русь»! Такую большую песочницу дочиста не вычистить. А вот что-нибудь новое… Чтобы оно прежнее чуток потеснило… Например — легенду о моей удачливости.

«При введении чего-нибудь нового первая вещь — успех. Одно вышло хорошо, другое, третье вышло хорошо — и вот приобретается уважение, доверие. «Это — малый, голова» — скажут, «это хозяин», и на всякую новость будут уже смотреть с меньшим недоверием, а если в течение нескольких лет все будет идти успешно, то можно приобрести такое доверие, что всякую новость принимать будут».

Эти слова Энгельгардта перед каждым прогрессором на всякой стене должны постоянно огненными буквами гореть!

А у меня с удачей… по всякому. То есть, конечно, я губки надуваю и брюшко выпячиваю. Польское «кепско» (плохо) — никогда! Сплошной святорусский америкос: «Джаст файн! У меня — всё хорошо!». Но сам-то про себя я знаю…

Ещё деталь: крестьянам «удача вообще» — не очень интересна.

Мечом удачно ударил? — Ну, воин, вояка. Расторговался хорошо? — Ну, купец, купчина. А ты вот попробуй на земельке свою удачу явить. Как у тебя зеленя пойдут? Велик ли намолот будет? — А зернецо-то у тебя того… щупловато…

А что где-то там, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве… Ихнее благородство славно сказки сказывает…

Выбьют сопли с носов, похмыкают и пойдут себе.

У меня идёт непрерывно и в больших объёмах раскорчёвка. Здешняя земледельческая традиция такова: по новине сеют пшеницу, потом, через пару лет — рожь. У нас после пшеницы вклинивается лён. В эту весну я традицию поломал: погнал сеять лён по росчистям. Всё мне не дали, но 4 десятины… моего льна!

Всю зиму бабы и девки перебирали зерно. Отобрали…

Факеншит! Как отличить семена льна-долгунца из которого пряжу прядут, от «кудряша», из семян которого масло давят?! — А никак! Не различают их тут. Высаживают то, что есть — «межеумки».

Забавное словечко. Ожегов даёт в числе синонимов: «дурак и не лечится». Вот этим здесь поля и засевают. Неизлечённой дуростью. Льном княжеские подати платят, герцог саксонский Генрих Лев года четыре тому назад, в 1158, указывал, что каждый славянин-бодрич должен отдавать католическому епископу тонну льна с сохи. У растений этих двух подвидов разница в росте — в два раза. Соответственно — и вес. А ещё — качество пряжи, и трудоёмкость… Но разделить…

Вот лежат на ладони два льняных семечка. Ну и какое — что?

Господи! Ну почему я каким-нибудь цвайхандером не ограничился?! Помахивал бы сейчас железякой и мозги не ломал…

Отобрали самых приличных семян… Типа крупных, целых, без точек или слизи…

Что радует: «болезнь пасмо» — тут ещё отсутствует. Появится в Аргентине в 1911 году. С этой аргентинской хренью — только из огнемёта. А вот фузариоз, ржавчина, фузариоз по ржавчине, полис-пороз, аскохитоз, антракноз, бактериоз… «и протчая и протчая».

Семена надо, как минимум протравливать. Чем? Что-нибудь типа Тебуконазола (C16H22ClN3O) или Карбоксина (С12Н13NО2S)?

Я искреннее завидую коллегам-попандопулам: за ними идут поезда с нужными химикатами, плывут пароходы со смесителями и разбрызгивателями, летят самолёты с ректификационными колоннами… Ещё бы пеших пионеров с тяпками добавить и — сплошной «привет Кибальчишу!».

Типовой попадун и сам, просто глянув на любой белый кристаллический порошок — сразу выдают его химический состав с точностью до третьего знака. А я… увы. Нету у меня в глазу встроенного спектроскопа. И в других местах… — тоже нету. Для меня здесь даже медный купорос — проблема.

Из книжек помню, что за 2000 лет до РХ семена травили луковым соком. Но у меня лук и так хорошо едят, лишнего нет. С 17 века, когда европейцы стали возить хлеб кораблями, а те регулярно тонуть, было замечено, что зерно после кораблекрушений имеет меньше заболеваний. Потом сообразили протравливать семена просто солёной водой. Но соль на «Святой Руси»… «золотые» посевы получаться.

Имеем отвар дубовой коры, известковое молочко и настойку на льняном жмыхе. «Возлюби имеющееся»… Хотя бы — примени.

Выделяем контрольные партии и применяем. Можно было бы ещё мочой разного происхождения и концентрации попробовать — там солей много. Хотен, почему-то, особенно козлиную рекомендовал. Именно козлиную — от козла: «злее будет». Я уже решился экспереметнуть, животное подходящее приглядел…

«— Кто там ходит в огороде?

— Это я, козёл Мефодий.

— По каким таким делам?

— Помогаю сторожам.

Я капусту охраняю,

Каждый лист оберегаю…».

А теперь и льноводам поможет. Но меня обсмеяли, а тут уже идти в поход пора было.

Нынешней весной я кучу дел в стольном городе наворотил. Я там, по пути, который из «варяг в греки», туда-сюда бегал, всякие гадости удумывал, усадьбу городскую отстаивал, серебрушек выцыганил. Чуть с ума от административно-юридических волнений не сошёл. Думал: вернусь в Пердуновку — душа спокойна будет. Отдохну, расслаблюсь…

Попал. Как раз к посевной…

Обыкновенно посев ярового у нас начинается «с царя» — 21 мая, св. царей Константина и Елены. Той самой императрицы Елены, которая Крест Животворящий откопала. Ещё говорят — Алёна-льняница.

Голавль в реке пошёл, и крестьяне «орать» пошли. «По-орали», отсеялись…

Через неделю выхожу в огород — у меня там делянки разных особых семян. И льна — тоже. Всходы уже проклюнулись, уже листочки кудрявиться начинают. Смотрю — кружево! Листья проедены! Всматриваюсь — на листьях сидят маленькие темнокоричневые блестящие прыгающие жучки — земляные блохи. Я таких прежде не видывал. Да я больше скажу — я и не присматривался! Я ж попаданец, а не энтомолог! На кой чёрт мне в земляных блохах разбираться, когда я — ого! — не сегодня-завтра весь ход мировой истории…! «Одним движением руки брюки превращаются…» — в светлое будущее и тотальный прогрессинизм всего всякого…

Ага. Но для прогрессизма нужны ресурсы. Нужны деньги.

Конечно, я ещё разок-другой-третий смогу вятших серебром выдоить, но жить с этого… прямо скажу — разбоя, грабежа и шантажа…

«Не пойман — не вор» — русская народная мудрость.

Но ведь поймают же! Ведь голову оторвут! Мою лысую, хитроумную, единственную на весь мир… головёнку.

Нужны устойчивые регулярные источники дохода. Оно — есть. Единственное, регулярное, устойчивое… Называется — тонкое полотно, «паутинка». Производство, за счёт «режима максимального благоприятствования особо талантливым» пряхо-ткачам, организации мануфактур обоего вида, роста численности работников… выросло впятеро. Им теперь только давай. «Давай» — лён. Даю: пошёл на льняное поле посмотреть.

Глянул и чуть в обморок не упал: представьте себе, — все поле покрыто неисчислимым количеством земляной блохи, которая напала на молодой всход льна; на каждом только что вышедшем из земли растеньице сидит несколько блох и точат молодые листики… Где место пониже, посырее, где лен уже поднялся, — там блохи меньше; где посуше, где лен и без того идет туго, — тут-то она, проклятая, и точит. На глазах лен пропадает! Ну, думаю, конец: в два-три дня все объест — вот тебе и лен.

Хана всему прогрессизму! Не будет у моей «Святой Руси» — светлого будущего. Ночью кошмары снятся: Батыево нашествие из земляных блох.

На другой день блох появилось еще более, а между тем наступила засуха. Ни дождинки; солнце жжет; каждый день дует сильный южный ветер, суховей. Земля высохла, потрескалась; лен и без того идет плохо, а блох все прибывает да прибывает. Который лен пораньше вышел из земли, тот ничего еще, — стоит, только листики подточены и росту нет; который позже начал выходить — не успеет показаться из земли — уже съеден. Блохи всюду появилось такое множество, что ею усыпан не только лен, но всякая былинка в поле.

Я думал — с ума сойду. Где бы я ни был, что бы ни делал, — всюду мерещились земляные блохи. Пью узвар, задумаюсь, а перед глазами тучи земляных блох прыгают; бросаю недопитую кружку, бегу в поле — едят! Сон потерял: лягу, только забудусь, — перед глазами мириады земляных блох. Прыгают, скачут, кружатся: вот они растут, растут, вырастают величиною с конного татарина… И скачут, скачут, скачут…

Покажите мне попаданца, который бы с земляной блохой воевал! Её ж фламбергом не зарубишь! А вреда — как от Мамая. Даже хуже: блоха пленных не берёт.

«Иаду мне! Иаду!»… Точнее — медного купороса. Как апельсины — бочками! Но… в России медный купорос — с первой четверти 18 века, во Франции — ещё позже. Бордосская жидкость, бургундская… Там этой синенькой водичкой виноградники опрыскивали. Для отпугивания человеков. Потом, лет через сто, поняли, что и от вредителей помогает. В смысле — не только от соотечественников, но и от микробов, грибков и насекомых.

У меня было пол-литра медного купороса, но я Маре отдал — эфир делать. А для приличных объёмов нужно или месторождение медных руд, или серная кислота… пирит, серный колчедан, купоросный сланец… И три года выветривать под дождём…

Ребята! Можно я повешусь? — Что, и спросить нельзя?!

Пошёл на поклон к местным мужикам — спрашивать.

— Хрысь, беда — пропадает мой лен.

— Ходил я на твоё поле. Видел. Едят. Никогда такого не бывало, сколько льнов ни сеял. Видать — господня воля.

Вот только этого мне не надо! Если мужики уверяться, что мои новизны против бога — всё. Никакого прогрессизма не будет. Вообще — жизни не будет. Никто ничего по моему приказу делать не будет. А если будет — сделают так, что ещё хуже. Против божьей воли — никто не пойдёт.

— Хрысь, чего делать-то?!

Хрысь покрутил в руках шапку, подумал и высказал мнение, что это не настоящие какие-нибудь блохи, — никогда этого до сих пор не бывало, — что это не простые козявочки, а напущенные злыми людьми из зависти, подобно тому, как бывают напущенные сороки или мыши.

Присутствующие бородатые «льноводы», сидевшие вокруг нас в «славянском полуприседе» — на корточках, почесали потылицы и бороды, поковыряли в носах и ушах, и выдали массу интересных случаев из личной жизни про всяких напущенных птиц, зверей и насекомых, включая описание огромной стаи сорок, которая лет пять назад откуда-то прилетела, и несколько дней расклёвывала спины коровам, причиняя им ужасные ранения. Чуть общинное стадо не погубили полностью.

Я слушал эти мемуары и судорожно пытался сообразить: можно ли из ушной серы, добываемой аборигенами из собственных ушей в огромных количествах, гнать серную кислоту?

Часа через два симпозиум-референдум, трижды попытавшийся перейти к мордобою между участниками, приговорил:

— Надо попа звать. Пущай молебен отслужит, водосвятие отведёт.

Я в это не верю! Ну совсем-совсем! Но… А вдруг — поможет? Ведь они — всю жизнь этим… льноводством занимаются. Вековая мудрость народная… Опыт бесчисленных поколений… Исконно-посконно…

Весь как на иголках: едят же! Мои льны блоха ест!

Сгонял за Никодимкой, походили по полю с хоругвями, попели псалмов, помахали кисточкой со святой водой… С утра, чуть солнышко глянуло, прибегаю на поле… Едят! Жрут, собаки. И — скачут. Бли-и-н… Не помогло. Ничего не помогает!

До того извёлся — даже Хотена послушал:

— Ты, боярич, прикажи своему ироду нерусскому, Фангу, чтобы он на блоху смертное заклятие наложил. Она и сдохнет.

Это ж надо совсем мозгой стронуться, чтобы нашему главному вотчинному вруну поверить! Но я пошёл к Фангу. Если христова божья сила не помогает — может языческая чертовщина от Велеса поможет?

Глаза у него были… «рублёвые». Но Фанг, всё-таки, сумел донести до меня мысль о том, что волхв он — боевой, а не сельскохозяйственный.

Чуть на него с кулаками не кинулся. Тоже мне: бог смерти, повелитель подземного мира…! А простую земляную блоху уморить — не может!

Никогда не слыхал про пестицидное применение Велеса. А ведь должно же быть: пестициды — всё отравляют, всех убивают. Дело как раз для Велеса — это ж все знают!

Ладно, для Фанга — не его специализация: он по людям, а не по блохам. Но делать что-то надо!

Изнервничался, прошу прощения за подробности, до полной импотенции. Нет, начинать-то я начинаю… Но тут — раз! — мысль в голову: а может, если сделать рамы деревянные на колёсах, натянуть на рамы полотно какое ненужное, смазать с нижней стороны смолой какой липучей, и таскать по полю… Блоха подпрыгивает и прилипает…

Девчушки мои со мной и так, и эдак… Заигрывают, пристают… А я… Я злиться начинаю! Так это… серьёзно. Отвлекают от увлекательнейшего занятия: от умозрительной ловли земляных блох. Елица фыркнула и ушла. А Трифена, добрая душа, вернулась:

— Вот. Это папенькина икона. «Исполнение желаний». Помнишь?

Ещё бы не помнить! Как я её перед ней… И вообще: Святой Лука, первый эскиз портрета Пресвятой Девы…

Только не верю я в это! Не верю и не верую! Ни — в папу, ни — в маму, ни — в сына, ни — в духа… А уж в доски эти крашеные — иконы святые…

Честно говоря, я Трифу просто пожалел: человек мне добра желает, она ж — от всей души, а я — рычу, плююсь и кидаюсь. Аки зверь дикий… Я же — «лютый зверь», а не «дикий» — надо сдерживаться.

Поставил икону на лавку, сам перед ней на коленях, голышом по жаркой погоде. Сижу-смотрю-думаю.

«Не важно: верит ли человек в бога или нет. Важно, чтобы бог в него верил» — есть такая мудрость.

Молиться я не люблю и не умею. Просто пошло размышление: с чего это я на своих людей вызверился? Они же не виноваты в этой блохе. И себя грызть без толку — блоха от моей язвы желудка меньше жрать не будет. Я своей суетнёй — только себе хуже делаю. А оно мне надо? — оно мне не надо. Всё, сняли истерику. Аллах акбар, на всё воля божья. Ну, или там, сила вещей. Назовём это фатализмом, стоицизмом или инстинктивным оптимизмом. Или ещё каким… философизмом.

Понятно, что меня обманули. Цинично. С особой жестокостью. Обманули стаи попаданских историй, в которых нет ни слова о борьбе с вредителями в «Святой Руси». Я имею ввиду — с сельскохозяйственными. С двуногими-то — полно. А вот с шестиногими — ни слова. А моих собственных мозгов не хватило. Хотя, конечно, когда «мордой в забор», то сразу понятно — должно быть.

На излёте Советского Союза гербициды добавляли 5–7% к собранному урожаю. Здесь потери — в разы больше. Как бы не четверть. На «Святой Руси» 7–8 миллионов жителей. Почти все зимой недоедают. Избавить 2 миллиона человек от голода…

Факеншит! Почему ни одно попандопуло не спрогрессировало защиту растений?! Сильно не-ГГуйно?! А тысячи, если не десятки тысяч, сохранённых человеческих жизней?! Ежегодно! Это ж наши бабушки и дедушки! С разным количеством приставки «пра-«…

«Из тени в свет перелетая,

Она сама и тень и свет,

Где родилась она такая,

Почти лишённая примет?».

Для плевать мне на её гражданство! Только звать её — плодожорка!

Спокойно, Ванюша, не заводись. Смотрим на Богородицу. Смотрим. Разглядываем. Успокаиваемся. Аутотренгуем. Само-оптимизируемся.

Душой — отдыхаем, мозги — очищаем, картинкой — любуемся. Картинка… — прелесть. Красивая девушка была. Хорошенькая. И в тот момент — очень счастливая.

Вот она лично, Божья Матерь, может, без всякой напряги, всю твою блоху извести в момент. Может вообще всякую тлю на Руси уничтожить. Просто ручкой махнувши. И это будет катастрофа. Потому что такое счастье — не навек. Потому что навык борьбы с этой напастью у людей пропадёт. Потому что люди об этом думать не будут. А оно всё равно вернётся.

Человечество всегда кормится объедками вредителей — то, что они нам оставили на полях. Но эту дольку надо увеличивать.

Наскочила блоха на мой лён — я ж теперь копать начну. Я же нудный. Я ж теперь буду искать средства, буду выдумывать и выёживаться, буду искать наиболее оптимальные пути. И по эффективности, и по себестоимости. И — найду. Потому что в бога не верю и верить не хочу, а хочу — знать. Конкретно, детально. Потому что «милость божья» как та снежинка: «вот она была и нету». А гексахлоран… хоть — верь в него, хоть — нет, а блоха дохнет.

Сидел на коленях перед иконой. Дышал. Уговаривал себя успокоиться, не волноваться. Относится к происходящему… с пониманием. С точки зрения банальной эрудиции, нарастания вселенской энтропии и, где-то даже, бродячего призрака коммунизма… Думал, вспоминал, просто медитировал… Уходил в себя и приходил в себя. Сам себя чистил, строил и выравнивал. Душу и разум. Кемарил с открытыми глазами…

Язычки свечей возле иконы сперва дёргались, фитили трещали. Потом огоньки выровнялись, вытянулись остренько вверх, стояли, почти не шевелясь. Уже под утро вдруг разом качнулись: где-то за стенами усадьбы ударил порыв ветра. Второй, третий…

Выскочил во двор. Огромная тёмная туча заходит на нас с северо-запада. Погромыхивает, по горизонту зарницы скачут. Потом вдарило дождём. Стена водяная. Будто у моря небесного — донышко враз вышибло. Отскочил на крыльцо под крышу, там Трифена в ночнушке стоит, в платок кутается.

— Спасибо тебе, Трифенушка. Помогла твоя икона, заступилась Богородица. Иди спать — замёрзнешь.

Полдня лило как из ведра — сплошная пелена воды стояла. Перед обедом накинул свою епанчу войлочную, побежал поле льняное глянуть. А чего смотреть — и так понятно: всю блоху смыло. Назад по лужам чуть не вприпрыжку — ура! Вырастет мой лён!

На поварне Хрысь сидит, обсыхает после прогулки под дождём:

— Что, боярич, утопла блоха? Я ж те говорил: на всё воля божья.

Тут Аннушка девочку свою на руках качает и голос подаёт.

У неё со свекром… сложные отношения. Он ей, конечно, батюшка. Но она, сама по себе, боярыня. Поэтому и позволяет себе временами… рот открывать:

— А девоньки говорили, что Иван Акимыч всю ночь перед Богородицей молился, поклоны бил. Свечи три раза менял.

Брехня. Не молился, поклонов не бил. Перемены свечей… транс был глубокий — не помню. Наверное, менял — свеча всю ночь не выстоит, сгорит.

Ближники мои хлебать перестали — меня разглядывают. Внимательно, недоверчиво. Будто чудо заморское.

— Что глядите, добры молодцы? На мне узоров нет.

— Узоров-то — нет… А вот Покров Богородицы… И я ж про то! Всяко видал, всяко слыхал, но чтоб Пресвятая Дева по отрочьему прошению блоху грозой била…! Да уж, а от попа толку не было. А он же, как положено — с иконами, в ризе позлащённой, с крестом, с водой… Ну ты сравнил — то ж Никодимка, а то ж «Зверь Лютый»! Всяк крестится, да не у всякого молитва свершается… Да ты сам посуди: там-то, на седьмом-то небе, чей голос громче?… А мы-то… рядом с чудесником проживаем, с одного котелка щи хлебаем, а невдомёк… А ты хлебай — меньше, а думай — больше… И то сказать: с одной молитвы четыре десятины блохи сдохло… Слышь, боярич, а вот бы насчёт овсов помолиться… А? А мы отработаем. А?

Факеншит трижды уелбантуренный! Ребята, я ж не…

А, бестолку. Вот и ещё одна сказка народилась. Случайность, совпадение? Конечно. Только давно известно: «случайность есть выражение непознанной закономерности». Закономерность простая: у меня будет лён-долгунец. Так ли, иначи… Вырву-выгрызу. Потому что так — оптимальнее. Потому что мои мастерицы будут прясть в полтора-два раза нитки больше, чем нынче.

Пришёл в опочивальню, погладил икону:

— Спасибо тебе, Мария Иоакимовна. Я в тебя не верю. Но выручила ты нынче здорово.

Трифа довольная ходит, а по вотчине ползут слухи. Типа: Ванька-ублюдок у самой Богородицы… «мохнатую лапу имеет». Господи, чего только люди не придумают!

…

— Господине, дозволь сказать.

О! Моя сегодняшняя девушка ещё не ушла. Чего-то она долго собирается.

Большинство девок, которые ко мне в постель попадают, о привычках моих уже наслышаны и, исполнив свой сексуально-социальный долг по разгрузке «господских чресел», быстренько откланиваются.

Как известно, девушка должна уметь закатывать четыре вещи: банки, глаза, истерику и губу. И они, таки — это умеют! Каждая вторая — просто мастер-универсал по закатыванию всего.

Банок здесь нет, а остальное мне лично — без надобности.

Подарков от меня ждать не приходится. Были поползновения… но разорюсь же! На своей… «гармонизации».

«Гармонист я, гармонист.

Гармонист я временный

Не скажу в какой деревне

Жил мужик беременный».

До этого дело ещё не дошло, но характер у меня всё хуже и хуже: сначала просительницам платочков с поясочками да бус с перстенёчками просто отказывал. Они плакать-рыдать начинали — утешать пытался. Ну, типа: объяснить, обосновать… Финансовое положение, волатильность урожайности, неснижаемый запас, временные трудности, долг перед Отчизной и Человечеством…

Всё без толку, опыт показал: с первого раза «нет» не поняла — гнать взашей. Теперь сразу рявкаю.

«Любовь» — это слово придумали русские, чтобы не платить в публичном доме» — слышал как-то такую старинную немецкую мудрость.

Опять же, из бородатых анекдотов.

1814 г. От РХ. Раннее утро мирного европейского городка. Где-то вдалеке, в прикрытых утренним туманом пригородных полях нежно запела полковая труба. Из окна миленького чистенького кирпичного домика выскакивает ахтырский гусар, на бегу пытаясь надеть второй сапог. Ему вдогонку летит слегка истомлённый голос аппетитной полуодетой хозяйки:

— Месье! А деньги?!

— Мадам! Гусары денег не берут!

Мда… Может, мне в гусары податься? Я бы тоже денег не брал…

«Когда ей охота и тебе охота — вот это охота!» — есть такая мудрость. А когда — «за вознаграждение», то уже не «охота», а — «работа». А работы у нас и так выше крыши — покос в самом разгаре. Если по любви — то «да». А если девочка поработать хочет? — Тогда — бери, греби и скирдуй.

По Жванецкому: «Лучше с любовью заниматься трудом, чем с трудом заниматься любовью».

А зовут её… Цыба.

«Цыба» — обычная на Руси кличка козы. Как «цыпа» — курицы. Отсюда и производные: на Псковщине так называют засушенку, «козу» в носу. В западных губерниях «цибатый» — тонконогий.

Я уже говорил, что я сексуальный маньяк и половой извращенец? «Злыдень писюкастый»? Подтверждаю: в «Святой Руси» только извращенец тянет в постель шестнадцатилетнюю длинноногую натуральную блондинку метр семьдесят ростом, с маленькой попкой и бюстом нулевого номера.

Блондинки на Руси не котируются. Вот южнее-восточнее… Египет-Сирия-Персия… халифат-султанат-эмират… там — да. Там они — экзотика, предмет коллекционирования. Туда блондинок и продают. А наши предпочитают либо своих — русых, либо, для куражу — ярких брюнеток с шатенками. Чтобы — «всё при всём». И — побольше!

Хорошо бы крупные кудри кольцами. Но — крупные! Негритянская шёрстка — не принимается. Большие блестящие глаза, двойной подбородок и маленький носик. Пухленькие щёчки — за них принято пощипывать. Можно свисающими брылями, но не сильно. По другим параметрам…? — Живот должен торчать и висеть. «Женщина без живота — как улей без мёда» — русская народная мудрость. Правда, я ещё не совсем эту мудрость понял: в смысле липкости или в смысле сладости? Плечи — «косая сажень». А иначе — чем скирдовать будешь? Или, к примеру, коромыслом помахивать:

«И тут девушка-чернавушка —

Бросала она вёдра кленовые,

Брала коромысло кипарисовое,

Коромыслом тем стала она помахивати

По тем мужикам новгородским;

Прибила уж много до смерти,

Прибила три ста да притомилася…».

При таком замахе, талия… только намёком. А то — переломится.

Меньше пятого номера в груди — молодая забавница-отроковица. Не жена. Аналогично — если меньше двух локтей в заднице.

Но-но-но! Чувства меры терять не надо! Два локтя — не радиус!

А вот рост метр семьдесят — смертный приговор личной жизни. Норма: три локтя с вершком. Допустимо — с двумя, но это — максимум.

Термин «выше» в русском языке — не только линейный размер по вертикальной координате, но и сравнительная характеристика в моральном, интеллектуальном, социальном… пространствах.

«Какой дурак захочет жену умнее себя?» — народная мудрость. Так ум — хоть спрятать можно! А чем рост замаскируешь?

Едва прошёл Купала, как я сбежал на покос. Это ж такое дело…! Ну, я ж рассказывал!

Прихватил своих ближников, из молодёжи кого, кто может «на косу встать». «Литовок» у меня уже десятка три. Как впёрлись в этот Мертвяков луг… Только ветер от взмахов гуляет! А грести да ворошить сено — позвали баб да девок с усадьбы.

У меня теперь девок много, всё больше — из «кусочниц» этой зимы. Все в платочках: стриженные, ни одна косы не заплетёт ещё. Большинство — с животиками. Кто после встречи с Меньшаком, кто после общения с другими… «банщиками». Процесс расширенного воспроизводства населения идёт полным ходом. А на покосе, глядишь, и оставшиеся… загрузятся.

Чарджи, задумчиво глядя на топающую «рядами и колоннами» женскую толпу с граблями и вилами, так и выразился: будут, де, в вотчине теперь нормальные торканутые смерды приличного качества и в неисчислимом количестве. Я — не против, но зачем же об этом кричать, как на первомайской демонстрации? Ну и ответил в той же лозунговой стилистике:

— Повысим уровень рябиновских смердов до инальско-ябгульского! Каждый пердуновский холоп — потрясатель вселенной!

Чарджи день двусмысленность переваривал, потом посчитал «толстым намёком на тонкие обстоятельства» и стал Потаню цеплять.

Потаня, как женился, ещё спокойнее стал, ещё… вдумчивее. Послушал ханыча и неспешно объяснил:

— Мы ж не кое-какие степняки поганые. Мы ж люди русские. Душу православную не бросим, девчушку, которую моя жена родила, выращу-выучу. Дочке моей ни в чём ущерба не будет. А которые всякие лезть начнут или языком болтать не по делу — утишим.

И начинает кулак потирать. Так это… характерно.

Чарджи аж с лица спал. Позор-то какой! Даже два: что нажрался тогда и безобразничать начал, и что простой смерд торкского хана кулаком вырубил! Начал саблю хватать, но Потаня — умный же мужик! — сразу «стрелки перевёл»:

— Ты не меня благодари, ты господина нашего благодари. Это по его слову девчушка, которая вылитая иналка, вольной родилась. Ей ошейник — не носить, под плетью — не ходить, на торгу сиськи — не выставлять.

Потаня говорит и мимо ханыча смотрит. Ханыч обернулся — я стою. И решать — мне: кому из ханычева потомства — вольным быть, а кому — в холопах шкандыбать. Не ему — мне судьбу деток, от него народившихся, определять. Не любо — завяжи и держи.

Вот я и говорю: с бабами — одни коллизии. А с тем, что они выраживают — ещё колизнее. Или правильнее — колизеестее?

Глава 267

Эту Цыбу я в болоте нашёл. Ну что тут непонятного?!

«— Фима, и где ты познакомился с такой девушкой?

— Как где? На Дерибасовской, под фонарем!

— И шо, фонарь тогда не работал?»

В «Святой Руси» ни — Дерибасовской, ни — фонарей. А вот болота — повсеместно.

Жара стоит страшная. Два дня жарит, на третий — ливень. Что скошенное промокло — ворошить, переворачивать, копны растаскивать… бабам лишней работы — вдвое.

В самое пекло не косят. Вот и мы, с утра натаскались с косами, да в теньке и полегли. Бабы недалече сено ворошили, тоже притомились, в тень попрятались.

Я лежу себе тихонько на брюхе — учу псалтырь наизусть.

Почему попандопулы не пишут об огромном объёме текстов, которые здесь надо на память заучивать? Это ж надо знать! Тупо долбить, долбить и долбить. С утра до ночи. Не для исполнения треб — для этого попы есть. Для приличного разговора. Серьёзные люди здесь без цитат из Писания — не общаются. Не умеешь уместно вспомнить стих из «Плача Иеремии»… о чем с тобой разговаривать?

Ещё: для обучения туземцев надо создавать у них ассоциативные цепочки — привязывать новую, свою информацию к их привычной, уже существующей. Если чуть сложнее связки «сено-солома — левая-правая» — пошёл Псалтырь.

Кстати, интересная книга — такие лихие сюжетные повороты встречаются…!

Тут рядом какая-то возня, смешки, часть моих косарей из помоложе тихохонько подымаются и тишком, перебежками, пригнувшись — рванули в глубь леса.

— Ивашко, куда это они?

— Известно куда — зырить.

— ??!

— Ох, господи, жарень-то какая… Бабы купаться пошли. Тама, за мыском леска — озерцо. Бабы, стал быть, ополоснуться надумали, а эти… жеребчики — на них… порадоваться.

— А ты ж чего не пошёл?

— Да ну, детство это. Да и соплюшки там… смотреть не на что. Чего я тама не видывал? Лучше тута, в холодке полежать, обед скоро привезут…

Мда… Как известно, фокус интереса у человека с возрастом смещается. Это нормально. Один я такой… бифокальный. И книжку почитать хочется, и на девок… порадоваться. Но книжка не уйдёт… Где тут мой берёзовый дрючок возлюбленный?

Не заметить Цыбу среди прочих девок в бочажке было невозможно. И масть, и рост… Опять же поток комментариев от зрителей — «зырян из-под-кустовых»:

— Не, ну ты глянь! Гля какая дылда! А плоская-та! А худая-та! Оглобля, б…! Жердина, на х…! Вешалище с п…дилищей!

Не люблю я такого… эмоционального инфлирования. Сильное слово должно выражать сильные эмоции. А не лепет недоросля, захлебнувшегося в собственном виртуальном облизывании.

— Слышь, говорун, кончай материться. А то боженька язык отху…рит.

«Говорун» ошарашено уставился на меня, детально представил, в своём воображении, упомянутый акт проявления промысла божьего, и инстинктивно зажал рот обеими руками. Но гром небесный немедленно не грянул, а остановиться он не смог. Хотя и сузился до рамок очерченного ГД РФ допустимого лингвистического пространства.

— Слышь, Сверчок, эта… ну… бабец как раз для тебя — тута тебе головой поработать — в самый раз.

Сверчок, невысокий, несколько туповатый парень, прозванный так за манеру скрипеть во сне зубами, хотя глистов мы у всех уже давно вывели, глупо похлопал ресницами и поинтересовался:

— С чегой-то?

— А с товой-то. Тянуться не надо. Ежели головой… Только побрить тыковку. И маслицем сбрызнуть… от перхоти и для скользкости… Гы-гы-гы…

Сверчок несколько мгновений пытался понять. Зачем нужна скользкая голова. Потом дошло. Он налился кровью и кинулся на «говоруна».

Сцепившись, оря, ругаясь и молотя друг друга кулаками, они выкатились из кустов, где расположился наш зрительный зал, и, после ряда взаимных пинков, тычков и оплеух, булькнули прямо на авансцену — в неглубокий бочажок, полный голых девок. В этакий… авангардистский кордебалет.

Балет запел.

С арт-авангардом это бывает.

В зал пошло неуправляемое крещендо по площади без предупреждения.

Акустический удар такой мощности я переживал только при прохождении над моей головой сверхзвукового на бреющем.

Первая попытка вытрясти звук из мозгов и пробки из ушей — оказалась безрезультатной. Хоть тряси, хоть ковыряй — звон звенит.

Тут нас накрыло второй волной женского многоголосья. Я уж подумал, что ещё кто-нибудь из подельников-зырян… Но — нет.

«Не хватайтесь за чужие талии

Оторвавшись от своих подруг

Помните как к берегам Австралии

Отплывал покойный ныне Кук».

Ребятки не слышали доброго совета от Владимира Семёновича, и, пытаясь выбраться из мутной воды, инстинктивно, в смысле — беспорядочно, хватались за всё окружающее. Окружали их, преимущественно, голые женские ноги. Соединённые с соответствующими громко-говорителями и визго-издавателями.

Визг — ушёл в ультразвук, головы вынырнувших парней — в воду. Парни были в одежде, за которую так удобно хватать. И топить.

«Они зацепят меня за одежду,

Значит, падать одетому — плюс!»

Смотря куда падать. Если в толпу купающихся женщин… Тут — минус: голые мокрые скользкие девки, непрерывно визжа, выворачивались из растопыренных лапок мини-самцов, утягивая и утаптывая тех под воду.

«В шлюпочный борт, как в надежду,

Мертвою хваткой вцеплюсь».

А фиг вам — никто из прополаскиваемых бурной отбойной волной юных дам среднего и старшего школьного возраста не хотел изображать из себя «надежду» — «шлюпочный борт» для подростковой «мёртвой хватки». А вот «имитатор подводного грота» — нашёлся. Нашлась.

Среди мельтешения голых визжащих женских тел внимание привлекало спокойное деловитое лицо высокой длинноногой блондинки. Лицо было правильным. Вовсе без немецкой лошадиности, с аккуратным носиком, хорошо очерченными, чуть поднятыми скулами и маленьким ротиком. Чуть припухшие губки которого медленно растянулись в несколько смущённой улыбке.

Она молча выдернула из взбаламученной воды за шиворот Сверчка, подержала на вытянутой руке, отстранясь от его бессистемно суетящихся конечностей, удовлетворённо осмотрела красную мокрую физиономию захлёбывающегося зырянина-неудачника, и, всё также молча, очень элегантно, с поворотом, снова сунула в воду. А для верности — запихнула его голову себе между ног. Где и зажала. Мечтательно глядя в пространство.

Пожелание «говоруна» сбылось. Даже раньше, чем думали. И — без масла.

Сосредоточенно прислушиваясь к собственным ощущениям, девица наклонилась и, сунув руки в мутную воду, начала что-то там делать. Судя по геометрии — с его задницей. Судя по реакции Сверчка — что-то болезненное. Вместо визга и мата парень издавал только бульки. И, явно, пытался «работать головой» — скинуть блондинку со своей шеи. Но — безуспешно. Зато мечтательность на её лице пополнилась капелькой ироничности.

Рядом, в двух шагах, женский коллектив, радостно визжа, проводил аналогичные водные процедуры с «говоруном».

«У семи нянек — дитя без глазу» — русская народная мудрость. Насчёт глаз не скажу — не видно в илистой мути, но что «дитё без воздуха» — однозначно.

Э-хе-хе… Как-то поэтическая конструкция про английского мореплавателя 18 века Джеймса Кука — «покойный ныне» — внезапно становится актуальной. Придётся вмешаться.

И вот за этим надо было вляпываться в 12 век?! Или кто-то думает, что в 12 веке этого не было? А что всякий боярин здесь как постовой милиционер: обязан всячески пресекать и повсеместно способствовать…?

Короче — «не проходите мимо».

Звон в ушах ослабел настолько, что я смог заставить себя подняться. Взять вывалившийся из рук дрючок, выйти к народу. Похлопывая палочкой по ладошечке. «Ути-ути-ути…».

— Эй, бабы, поигрались — и будя. Выкиньте утопленников на бережок, да давайте на лужок — там, поди, уже обед привезли.

Третий акустический удар — после моего появления, был значительно слабее предыдущих. Оказалось достаточно просто постоять с открытым ртом. Как рядом со стреляющей пушкой крупного калибра.

Перешёптываясь и посмеиваясь, мои красавицы начали выбираться из воды и приводить себя в пристойный вид. «Говоруна» пинками выгнали на берег, и он, отфыркиваясь и отплёвываясь, очень резвенько, «с места в карьер», устремился на четвереньках в кусты.

Блондинка не торопилась покидать пригретое место на шее Сверчка, пару раз по-приседала в воде, в прямом смысле прополаскивая ему мозги и, наконец, вытащив голову бедняги из-под себя, вытолкнула его на сухое.

Увы — парнишка не побежал. Вообще — не подавал признаков жизни.

— Ить-ять! Сдурела совсем! Утопила парня! Давай его сюда… головой вниз клади… брюхом на своё колено! Пальцем во рту проверь… Лишнего нет? Язык? Язык пусть останется, в сторону сдвинь, чтоб не мешал. Чему-чему — дыханию! Теперь на спину и по рёбрам. Да не бить! Давить толчком. Теперь — рот в рот. Я те дам «не буду»! Чего — «целоваться»?! Дура! Дышать в него! Живо! Ещё разик… Нажать-отпустить-дунуть… Резче! Ну вот — прорвало.

Сверчка шумно выворачивало чем-то мутно-сине-зелёным. Зрелище… А уж звучание…

Опять же удивляюсь коллегам-попаданцам: имеем же столько полезных наработок в части оказания первой помощи! При утоплении, обморожении, ожогах… Я уж не говорю про привычные сотрясения и переломы… Но спрогрессировать, двинуть в широкие аборигенные массы, по-просветительствовать по столь важной и повсеместно актуальной теме… А мне вот приходиться.

Потом Сверчка умывали, потом набежавшие из кустов парни сделали из жердей носилки, уложили трясущегося крупной дрожью страдальца, и вся компания, бурно переживая детали и комментируя подробности, потопала к нашему стану на лугу.

А мы — остались.

Девушка, провожавшая взглядом ушедшую в лес толпу, обернулась. И наткнулась на мой внимательный изучающий взгляд. Среди всей предшествующей суеты, понукаемая моими командами в ходе демонстрационного откачивания утопленника и оказания первой помощи в форме искусственного дыхания, она так и не успела одеться.

Мда… Высокая. Здесь говорят — дылда. Длинноногая. Здесь говорят — долговязая, «цыбатая». Стройная. Здесь говорят — тощая.

«Если вы на женщин слишком падки,

В прелестях ищите недостатки,

Станет сразу все намного проще,

Девушка стройна, мы скажем — мощи.

Умницу мы наречем уродкой,

Добрую объявим сумасбродкой,

Ласковая, стало быть липучка,

Держит себя строго, значит злючка.

Назовем кокетливую — шлюхой,

Скажем про веселую — под мухой…»

Советы Тристана из «Собаки на сене» — постоянный элемент жизни множества мужчин. Из тех, которые «на женщин слишком падки». И не только в средневековье.

Поскольку я не только «слишком падок», но ещё и излишне самоуверен, то «намного проще» — мне не обязательно. Я не ищу «лёгких путей» и «простых решений». Типа: «а не очень-то и хотелось». Мне бы понять и объективно оценить.

На голове — короткая стрижка. Длина волос — сантиметров 10. Значит — из первых «кусочниц», у более поздних — волосы ещё короче. Треугольник светлых волос внизу живота — давненько к Меньшаку не попадала.

У женщин на теле примерно 17 тысяч волос и 600 — подмышками. Площадь бритья у женщин раз в 20 больше, чем у мужчин. А количество срезаемых волос — одинаково. Разные мы. И по удойности, и по яйценоскости… и по удельной шерстистости — тоже.

Как здорово, что от «вляпа» все мои фолликулы сдохли. Каждое утро провожу ладонью по скуле и радуюсь. Нормальному человеку нормально бриться здесь — не реально.

И ещё: любой мужчина, которому приходилось отпускать бороду, не красоты ради, а под давлением обстоятельств, знает как меняется и отношение окружающих, и собственное ощущения. Появляются новые оттенки в мышлении, новые движения… Жест Яковлева в «Иван Васильевич меняет профессию»: «- Замели. Дело шьют» — выражающий целую гамму эмоций, для бритого мужчины неуместен. Почему попаданцы ничего об этом не рассказывают?

Девушка под моим взглядом резко ссутулилась, опустила голову, прикрылась руками и бочком-бочком к своей одежде…

— Стоять.

Она замерла на полушаге, полусогнувшись. Интересно: большинство туземок уже на этой стадии знакомства начинают негромко подвывать и канючить. А эта — молчит. Типовая реакция отсутствует — может, просто дура?

— Ладони на затылок.

Реакция нормальная. В смысле — никакой. Пришлось щёлкнуть палочкой по ручке на грудке. Дернулась, глаз не поднимает, медленно отводит одну руку, потом, после паузы, с затянутым, прерывистым вздохом — вторую. И замерла. Со стороны похоже, что она руками голову от побоев закрывает.

Забавно: набрав определённый жизненный опыт, можно, наблюдая за движением, которым женщина открывает свои соски для стороннего наблюдателя, сделать далеко идущие выводы о её духовном, интеллектуальном, семейном, сексуальном… состоянии. Сцена из «Свидетеля» с Генри Фордом и Келли МасГиллис построена без слов. Только одно движение. И пауза, наполненная намерениями и ожиданиями.

«Ты — моя» сказать лишь могут руки,

Что срывали черную чадру».

Не важно что — лишь бы срывали. Хотя мода на топлес и здесь всё опошлила.

«Сказать руками»…

— Дорогая, я узнал новую ролевую игру. Вообрази — мы глухонемые. И вот я руками, изображая карася в ходе икрометания, довожу до твоего сведения…

Но иногда интереснее, чтобы и она сама что-нибудь делала.

— Локти развести, голову выше, плечи назад, спину выпрямить.

— Ай!

Щелчок дрючком по лопаткам несколько улучшил осанку. Я за последние месяцы столько навозился со строевой со своими ребятами, что исправление стойки идёт чисто автоматом.

— Не сутулься.

— Я… Я не могу. Я… Они все… говорят — дылда. Оглобля. Насмехаются. Я привыкла… ну… чтоб пониже…

Знакомо. Далеко не всем мужчинам хватает самоуверенности смотреть на свою женщину снизу вверх. В геометрическом смысле.

Маловато среди нас, мужиков — Наполеонов духа. А уж Суворовых…

Дальше начинаются жизненные трагедии.

У моих знакомых как-то разводились родители. На суде супруг обосновал причину развода после тридцати лет семейной жизни:

— Мы ж молодыми поженились. Она тогда маленькая была. Я расти перестал, а она всё прёт и прёт. И глядит сверху… Жирафа. Да сколько ж можно! Всё, дети выросли, хватит.

«У кого что болит — тот про то и говорит» — русская народная мудрость. Но почему «болит» социально-биологическая абстракция в геометрической проекции? Хомосапиенсы, однако…

— Оглобля… Ты думаешь, кривая оглобля лучше прямой?

Загрузилась. Ага, дошло — выпрямилась. Ну вот, и грудь появилась. Хотя, конечно… Но это дело наживное. А что у нас сзади? А сзади у нас… ничего. В таких случаях прописывают нагруженные приседания с выпадами. То-то у фехтовальщиков на средневековых рисунках всегда оттопыренные попки. Наши-то думают, что это — от ориентации, а на самом деле — от боеготовности. Хотя, конечно, одно другому не противоречит.

— Ну-ка пройдись. Вон до той берёзы.

Мда, ходить не умеет. Ведь сказано же: «нога свободная от бедра»! Вот моя Трифа, когда она в коротенькой сорочечке по опочиваленке…

А вот это интересно: дошла до дерева, согнулась и уперлась. Руками — в ствол, лбом — в руки. И ноги расставила.

Вывод: продвинутый экземпляр — подавляющие большинство аборигенок знакомы только с классикой «миссионерства». А у этой — есть специфический опыт общения с особями противоположной гендерной принадлежности в походно-полевых условиях. Или — детских игр на природе.

Ножки — ничего. Стройные. И — длинные. Это позволяет сформулировать самому себе причину моего инстинктивного внимания к данной особи.

Причина, естественно, во мне самом: «человек — мера всего сущего». Человек здесь — я, и я — расту. Каждый год по 10–12 сантиметров. Мышца спину держит, хотя, временами, утомляет. Плечи так это… прилично развернулись, бицепсы… ходить ещё не мешают, но уже — не намёк на мочалку. Морда лица поширела — челюсти раздались. По зубу мудрости с каждой стороны. Очень выросли ладони. Лапки у меня — крепенькие. Регулярные тренировки для моих ножиков — дают результат. Как раз для массажа… вторичных гендерных признаков женских особей.

Ручёночки вытянулись. Для штангиста — плохо, для боксёра — хорошо. Для меня…? — Насколько мозгов хватит применить. Нос перестал картошкой в небо торчать. Такой… приличный носяра сформировался. С очертаниями. Ну и… остальное растёт. В соответствии с носом. Конечно, до Ноготка мне далеко. Вот у него… И что интересно: у него нос — так сломанным и остался.

Про свои длинные стройные ноги я уже грустил? Что мои кавалеристы на них шипят? Так тоже растут! И создают проблемы в общении с женщинами. Нет, я понимаю, что рост в постели не имеет значения. Но до постели ещё довести надо! А в здешних, «святорусских», антисанитарных условиях…

То — мокро, то — пыльно, то — грязно, то — неровно. Мухи летают, козявки скачут, скоты всякие… следят. В смысле — оставляют следы своей жизнедеятельности… И куда? По глупым селянским легендам?

— Ах-ах! А пойдёмте на сеновал! Там мя-я-гко…!

Какой дурак придумал, что для этого дела «мягко» — хорошо?! Вы на продавленной панцирной сетке давно пробовали? А на сене ещё и колко! При всяком движении участников — со всех сторон, во все щели сыпется травяная труха. Прилипает к потному телу, зудит, чешется, раздражает, отвлекает. Забивается во все дырки. Это хорошо, если просто в трахею попало: кашель процессу не сильно мешает — можно ж и вовсе не дышать! А вот если остья залипли в… или налипли на…

И ещё: я совершенно не выношу, когда соломинка глаз режет!

Так что, в деревне с этим делом… Как с курением: только в специально оборудованных для этого местах. Или вот так — на ногах. А у неё ножки длинные — вроде моих, и, ежели, к примеру, спинку ей чуть прогнуть… Чисто — рационально. В смысле — разумно. Очередная рацуха.

— Ай!

— Тпру! Стоять! Чего дергаешься? Это ж просто палец. Ага… Значит, ты не целка. И давно это у тебя?

— О-ой… пятый год уже-е-е…

— Да ты что?! Уже такая большая?! Вот, теперь можешь ойкнуть. Ох, хор-р-рошо пошло! Ну, рассказывай: и как оно у тебя первый раз было? Кстати, звать-то тебя как?

Негромко охая под ритмичный аккомпанемент шлепков голым по обнажённому, девушка представилась, и изложила неприхотливую историю своей коротенькой жизни.

Русская народная мудрость насчёт желательного порядка деторождения гласит: «Сперва — нянька, потом — лялька». Цыба была первым ребёнком в большой крестьянской семье. Роль «няньки» закрепилась за ней, едва ли не с тех пор, как она начала ходить. Матушка равномерно рожала братцев, а Цыба непрерывно их нянчила. А так же — обстирывала, обшивала и обихаживала. «Прислуга за всё». Такая непрерывная, «от зари до зари, от темна до темна», забота, естественно, воспринималась окружающими как воздух. То есть — не замечалась.

В какой-то момент братаны — двоюродные братья, заметили, что девчонка выросла, и, в ходе очередного селянского праздника, «лишили девичьей чести». Хотя Цыба в том момент ещё и девушкой не была. В силу своей подростковой соображалки, юные «гармонисты» бурно тыкали своими «отвратительными отростками» в немытом состоянии. Занесли инфекцию. Цыба чуть не умерла, месяц пролежала в жару, год мучилась болями.

После такого опыта она старательно избегала парней. Родители замуж не гнали — в доме народились близнята, с ними была куча работы. Болезную девку и не сильно звали замуж: «Сестра нужна богатая, жена нужна здоровая» — ещё одна русская народная мудрость. А через пару лет она уже была выше всех сверстников-парней в селении.

Всё — нормальная женская судьба была для неё закрыта. Сперва — «оглобля», через пару лет — «перестарок». Семейство начало ею тяготиться, пошли попрёки то съеденным куском, то ношеной тряпкой. Едва крестьян прижало с хлебом, как её послали «в кусочки». Тут она и осталась.

Дальше — ничего. «Жизнь догорала, как мотылек, присевший отдохнуть на сигарету».

— Значит, Цыба. Коза. Ну, и как ты, козочка, дальше жить думаешь?

— О-ох… Не знаю. Как господь даст. О-ох… Мне бы… о-ох… мне бы перед иконой твоей, боярич… ох… помолиться. Чтобы… о-ой… глубоко-то как… богородица заступилась да долю дала.

«Долю»… Какая у тебя может быть «доля»?! «Вечная батрачка» — вот твоя доля! Тебе её твои кузены выбрали. Когда насовали микробов своими… немытыми «достоинствами». Или Пресвятая Дева будет тебе проходимость труб восстанавливать?! Бесплодная жена никому не нужна. Здесь нет пенсионных, больничных, страховых… фондов. Нет детей — помрёшь в нищете. Разве что, какой-нибудь старик-вдовец возьмёт. В кухарки-сиделки.

«Полуживого забавлять,

Ему подушки поправлять,

Печально подносить лекарство,

Вздыхать и думать про себя:

Когда же черт возьмет тебя!».

Прекрасно понимая, что когда его — «чёрт возьмёт», тебе самой — только на паперть, подаяние просить.

Ты даже в приличные проститутки непригодна — высокая стройная длинноногая блондинка здесь… третий сорт. Клиентура… с привкусом дешёвого садо-мазо:

— Она, слышь-ка, на целу голову выше. Сверьху на меня лупает. Здоровуща сучара! А я её враз — и согнул! И — под себя… И — давай её…

Под пьяным бурлаком задницей на пристани похлопать — за счастье. Хоть хлеба кусок выхлопаешь.

Я старательно завершил процесс и отпустил девку. Она опустилась на колени, постояла, прижавшись лбом к стволу берёзы, под сенью которой произошло наше интимное знакомство, выравнивая дыхание и восстанавливая ориентацию в пространстве. Потом, не поднимая глаз, снова ссутулившись, скользнула к воде, чуть сполоснулась, накинула на себя одежду, повязала платочек…

Абсолютно безэмоциональное лицо. «Белый индеец». Ни радости или удовольствия, ни обиды или боли… Ничего. Будто комарик мимо прожужжал. Я тут старался-упирался, качался-напрягался… А она и не заметила! Обидна да-а… Терпение, равнодушие, покорность судьбе… Тупая двуногая скотинка, коза малошерстистая…

Стоп! Не верю! Я же только что видел, с каким удовольствием она Сверчка топила! Динамично, с выдумкой…

— Что ты со Сверчком в воде делала? Ну, когда ты его оседлала?

— Я… он… они меня за… говорят — мослы посчитаем. Больно же. Потом синяки…

— А теперь ты решила сама на нём «мослы посчитать»?!

Девка, не поднимая глаз, сокрушённо покивала. И засопела носом. Сейчас расплачется. Неужто, совесть замучила?

— Он отлежится и… они все вместе…

Лучший стимул для пробуждения совести — неотвратимость возмездия, грядущей болезненной «благодарности купальщика с сотоварищи». Ну, вот и насморк прорезается — сейчас ныть начнёт.

— Значится так. В наложницы пойдёшь?

А глаза у неё — голубые. С изменяющейся глубиной цвета, как у выставочной сибирской хаски. Хоть рассмотрел, наконец. Такой изумлённый взгляд! Первый прямой взгляд мне в лицо.

— А… к кому?

Убила. Ну и вопросец. Я даже по сторонам посмотрел — вроде, никого больше нет.

— Ко мне.

И хлюпать носом сразу перестала. Потому что ртом дышит. Широко распахнутым. «Рублёвым». Как глаза.

— Г-господине… Ты… ты смеёшься, да? Надо мною насмехаешься? Я ж… я ж дылда долговязая! Я ж уродина! Я ж… у тебя ж… Ты ж любую… Самую раскрасавицу…

— Слушай сюда, коза. Тебе уже говорили, что рост у тебя есть, а мозгов нет? Любое человеческое свойство — от бога. Ибо человек — создание божье. По его образу и подобию. И всякое, что у человека есть, может быть обращено к пользе и радости. А скорбеть об имеющемся… смертный грех и к господу нашему — чёрная неблагодарность.

— Дык… я ж… Я ж тощая! У меня ж мослы везде!

— Значит, жаром на постели нести не будет. Кости ж не потеют. Ноги у тебя длинные — как раз по моему росту. Лишнее не болтается — не отвлекает.

Тристан был не прав: «если вы на женщин слишком падки», то надо искать не недостатки, а преимущества. И называть их «прелестями». А они есть всегда.

Как говаривал «старший товарищ», обучавший меня основам торговли на овощном рынке:

— На всякий товар найдётся покупатель. Просто им надо встретиться.

Надо только понимать себя, собственную систему ценностей. Русский фольк утверждает, что один из вариантов идеальной женщины: рост метр десять и квадратная лысая голова — чтобы удобно было поставить пивную кружку.

— Мне нужна ППЖ. Покосно-полевая жена. Будешь, как и прежде, с бабами сено грести да ворошить. А как у меня засвербит… Как в песне: «Пойдём, девка, во лесок, во лесок. Снимай, девка, поясок, поясок…». После покоса… — посмотрим. Поняла? Тогда дуй на заимку. Пусть Мара тебя осмотрит, а Елица расскажет: чего — можно, чего — нельзя.

— А… Тама парни… злые…

— Парням скажи… «Зверь Лютый» на свою подстилку никого чужого не пускает. А кто руки протянет… или ещё что…

Чуть обозначил рычание, потом улыбнулся в испуганное, остолбенелое лицо, хлопнул по попке, и она побежала. Мда… хлопнул… Обводы корпуса надо улучшать. Привести, так сказать, к собственному представлению о прекрасном.

Очередное напоминание о моей чужести в этом мире. Вот не вляпался бы я сюда, в эту «Святую Русь», со своими абсолютно извращёнными, для местных аборигенов, предпочтениями, с совершенно не-русскими, не исконно-посконными, а привнесёнными из эпохи дерьмократии и либерастии, эстетическими нормами, и задалбывали туземцы эту девочку и дальше. И задолбали бы совершенно — до грустной жизни и скорой смерти. Не в силу её личностных качеств, а в силу несоответствия её длинноногости и стройности — общепринятым, «святорусским» стереотипам женской красоты.

Здесь она — что-то отбросовое, не кондиционное. А для меня, попадуна, и, по общему мнению, «психа ненормального» — функционально и эстетически привлекательная кандидатура в ряды «моей сволочи». Вопрос в другом: хватит ли у неё необходимого для моего прогрессизма личного «сволочизма»? Или только на роль «дырки на ножках»? «Особь» или «особа»?

…

Мужская часть общины проглотила новость спокойно: что я «ублюдок сдвинутый» — общеизвестно и несомненно. Да и вообще: «и не очень-то хотелось». Бабьё чесало языки несколько дней. Всё-таки зависть — сильнее инстинкта самосохранения. У некоторых особей — точно.

Пошли подкаты и наезды. Это ж революция! Вся иерархия в женской части нашей стаи на покосе посыпалась! Новая альфа-самка появилась! Причём сама — альфой быть категорически не желает! «Отстаньте от меня!» — и никаких ценных указаний! А может, это она намекает…? Или проверяет? Соответственно, все беты и гаммы сдвинулись. С выяснениями отношений.

Дело дошло до фолька. С тонкими намёками:

«Всю-то ночь и так, и этак,

С этой стороны и с той…

А на пробу, напоследок,

«Слеваснизупокосой».

Но — «индейскую избу» фольклористочкам! Толпа, конечно, задалбывает одиночку даже чисто песенно, без рукоприкладства. Но Цыба, после стольких лет пребывания в омегах, с устоявшейся привычкой никак не реагировать на идиотизм остроумия окружающих… она просто не замечала «острячек».

«Любители чесать языками за моей спиной — чешите! И — ниже». А самую привязчивую частушечницу — типаж: «бессмысленно деятельная натура» — я пригласил близко познакомиться с Суханом. И его прогрессирующей «изменяемой геометрией крыла». Ротовое отверстие воспитуемой особи, после ряда внешних воздействий с нашей стороны со всех сторон, закрылось наглухо и надолго. Открывалось только для приёма пищи.

Пересказывать волну возникших сплетен и слухов не буду. Достаточно того, что трудовая дисциплина и ежедневная выработка на покосе — резко улучшились. Одни начали чего-то опасаться, другие — на что-то надеяться.

Забавно: трахаешь одну, а работают лучше все — рационализация очевидна!

Рацуха сработала многопланово: Цыба вела себя прилично, следовала гигиеническим рекомендациям от Мары и поведенческим от Елицы. Начала регулярно чистить зубы и перестала ковырять в носе. Или правильнее — в носу?

Регулярная чистка зубов на Руси пошла в народ в середине 20 века. Ещё в 1941 зубной порошок в состав солдатского довольствия не входил. Хотя «сильно грамотные» могли демонстрировать свою «культурность», покупая в военторге. Может поэтому на Руси принято крестить рот после каждого зевка?

Кое-чему, из «постельного спорта», я Цыбу научил, но в душу не лез, а она не навязывалась. А вот сегодня решила высказаться. Просить чего-нибудь будет? Ну-ну…

— Излагай.

— Господине… Бабы давеча баяли… Елица твоя… ну… с приказчиком новым… вот.

Та-ак… Вот кто бы удивился, но не я. Гарем… дело такое. Функционирует по законам природы. Природы человеческих душ. То, что Трифена с Елицей до сих пор друг друга не подставляли — результат их уникальной дружбы. С их личным нетривиальным опытом различных оттенков.

Прочие дамы попадали в мою постель столь мимолётно, что строить козни просто не успевали. А с Цыбой мы уже скоро неделю. Обжилась, огляделась и вот — расталкивая локтями, пробиваясь к месту под солнцем, устремляясь к вершине пирамиды… Хотя у меня… и вовсе даже не пирамида! И рёбер тут нет, и плоских граней… отсутствует. А они всё лезут и лезут…

Глава 268

Дело даже не деньгах, власти, нарядах… Этого я своим наложницам не даю. Даю возможности делать. Делать те дела, которые у них получаются. Они же у меня не вышивкой в теремочке занимаются!

Знаю-знаю: свой курятник надо ограждать, охранять, запирать… Но… скучно. Не им — мне! У них-то реакции на… «пожизненное заключение» бывают… временами даже самим себе — прямо противоположные.

А вот мне с ними станет скучно. Женщины взаперти тупеют. Извините.

Или нужно разворачивать гарем от трёх сотен особей. Тогда коллектив входит в самоподдерживающийся режим. Сам генерирует достаточно интенсивный информационно-событийный поток, обеспечивает загрузку участников разнообразными текущими заботами, формирует обширное пространство личностного и профессионального роста…

Я уже эту идею вспоминал: «скука убивает не менее верно, чем неисправный воздуховод…», «о чем нам с тобой трахаться?»… Я не хочу запирать своих женщин в золочёную клетку. Потому что им будет плохо. А отдачу буду хлебать я — «мы в ответе за тех, кого приручаем». Можно Вольтера вспомнить: «все пороки человеческие происходят от безделья». Порок злоязычия — просто сразу! «Ах, злые языки страшнее пистолета!». Причём обоймы у этих «пистолетов» от «Калашникова», а калибр — как у «Дизерт Игл»: сбивает самолётики, топит кораблики и, в закрытом помещении, рвёт барабанные перепонки присутствующих.

Но вот пример, Цыба: и на воле, и делом занята, и вниманием моим не обижена. Мягко говоря — ни дня впустую… А пришла ябедничать. На, так сказать, старшего товарища в важнейшем деле достойного обслуживания генерального клиента. Зачем? Карьеризм, интриганство, злословие? Острое желание восторжествовать? Урвать кусочек моего внимания, моей души, уделяемый другой женщине?

«Труднее всего человеку дается то, что дается не ему»…

— Цыба, кончай сплетничать. Нехорошо всякие злобные выдумки пересказывать. Вспомни, что про тебя саму бабы треплют. Что ты меня, де, околдовала да опоила.

— Да.

— Что «да»?! Опоила?!

— Ой! Нет! Нет-нет-нет…

— Тогда что — «да»?

Сейчас фыркнет, или извинится, или начнёт ныть и уговаривать. Последнее — надолго.

Нудно это: все ходы просчитаны, все реакции прописаны… А я бы уже и вздремнул. С утра надо будет сбегать место под выселки посмотреть.

Я надумал на этой стороне реки новые выселки поставить. Удобное место — как раз возле бывшего логова «божественной цапли». Вроде — подходяще. Но надо ещё походить, «ножками пощупать»…

— «Да» — что сплетни да слухи пересказывать — плохо. Только… я сама слышала. Как они сегодня сговаривались. И видела. Как они обнимались-целовались.

Оп-па… Вона как… Да ну, брехня! Чтоб моя Елица…! Навет-поклёп…

Младшая наложница подставляет старшую. Типично до зевоты…

Нет, не типично: Цыба — девушка молчаливая, трепать языком «что ближе к носу» — ей не свойственно. Она, скорее, по школьному сочинению: «Глухонемой Герасим не любил сплетен и говорил только правду».

Но если это правда…

«- Я не хочу будить в вас злобную химеру подозрительности по отношению к товарищам по партии и совместной борьбе, но факты говорят о следующем, — сказал Кальтенбруннер Мюллеру».

«Будить химеру» — не надо. Но можно ли выжить, если она спит?

Девка не тянет на прожжённую интриганку. «Полёт фантазии» у неё не наблюдался. Говорит про то, что сама видела-слышала.

Если это правда…

Мне лично — плевать на чужие «лав стори». Взял да и вычеркнул. Не из перечня живых — из своей души. Всего-то…

Больно. «Ничто так не ранит человека, как осколки собственного счастья».

Но это моё личное дело. Перетопчемся.

А вот когда господину здешней местности «рога наставляют»… — это уже дело общественное. Со всеми вытекающими. Из этого факта и из этого общества.

Если у неё такая «сумасшедшая любовь» — скажи. Отпущу честь по чести. Ещё и приданое дам. «Насильно мил не будешь» — русская народная мудрость, а я народу верю. Но тайком от меня играться-баловаться…

Де Сад был прав: «Ревнивцем движет вовсе не любовь к женщине, а страх перед унижением, которое он может испытать из-за ее неверности».

Да мне плевать и на унижение! Как могут меня, дерьмократа, либераста и где-то даже «эксперта» — унизить недоразвитые «святорусские» аборигены?! Не имеющие представления ни о дискурсе, ни о гламуре, ни о банаховом пространстве… Дикие средневековые люди. С мозгами, забитыми средневековыми тараканами. Но ведь они же и действуют согласно этим «тараканами»! Сперва — будут посмеиваться, потом — игнорировать, а там — и резать придут.

У меня не ревность — у меня инстинкт самосохранения полного профиля. И, естественно, моя неизбывная забота об успехах прогрессизма, светлом будущем Отчизны и благосостоянии всего Человечества.

— И на что ж они сговаривались?

— Нынче ночью, как туман ляжет, купаться пойти. На Ведьмин омут.

Зашибись… Омут, в котором я два года назад утопил «цаплянутую ведьму» и княжеского вирника Макуху, превращается в место любовных свиданий, вздохов при луне и экстремального отдыха молодёжи!

Типа: а пойдём ночью на кладбище! — А не забоишься? — А давай бояться вместе. Под одним одеялом.

Sic transit gloria mundi! В смысле: так проходит мирская слава!

Я тогда так переживал. Кого-то убивал, волновался, выдумывал всякие хитрости и злобствования. Такой напряг был! Я тогда по самому краюшку смерти прошёл! А теперь там молодёжь в обжималки и потерашки играется.

Точно сказано насчёт глории — «свист транзит»! И этот… мунди — уже без моей глории.

Надо сходить. Позырить. По местам боевой славы.

«Ведьме на шею привязали крупный булыжник из «гадючьих камней». Взяли за руки и за ноги и, не снимая тряпку, которой была замотано её разбитое лицо, бросили в воду. Волна плеснула по камышу, обрамлявшему бочажок по краю. Белое тело мёртвой пророчицы пошло головой вниз в глубину, на дно. Чем глубже, тем темнее была вода. Очертания обнажённого тела покойницы становились всё более нечёткими, смазанными, расплывающимися. Наконец, тело достигло цели. Камень взбаламутил придонный ил и остановился. Нагое женское тело замедлило движение, но не замерло, а плавно продолжало опускаться. Смутно видимые через толщу воды, туда же, на дно стоячего болотного омута, медленно покачиваясь, опускались и чёрная, извивающаяся змеёй от лёгких подводных струй, коса её, и несвязанные, будто поправляющие волосы извечным женским движением, тонкие белые руки. Наконец, и само тело остановилось в своём неспешном падении в толще темнеющей с глубиной воды. Но белые ноги её всё ещё длили свой путь. Они продолжали удаляться от меня в неясную мглу и казались ещё более стройными, ещё более длинными. Всё также неспешно продолжали они опускаться, постепенно расходясь и сгибаясь в коленях. Принимая наиболее естественное, наиболее удобное для себя, наиболее свободное положение. Поднятая булыжником со дна омута придонная муть неторопливо заволакивала очертания женского тела. Делая его всё более неясным, загадочным, волнующим, тревожащим. Тревожащим абсолютной наготой, абсолютной свободой, абсолютным равновесием своим в глубине, в толще тёмной, но прозрачной воды, абсолютным раскрытием, незащищённостью и расслабленностью. Пришедшее, наконец, к своему концу. В тех же самых болотах, где и начался её столь кровавый, столь богомерзкий «божественный» путь. Конец. Финиш. Омут…».

Б-р-р… До сих пор картинка перед глазами стоит. Как вспомню — так вздрогну. И как я тогда такое дело провернул? Только сдуру, только от непонимания. Сейчас бы… не, не рискнул бы.

Камыш вокруг Ведьминого омута стоял высокой неподвижной стеной. Чёрная плотная толпа заколдованных копий в лёгком мраке летней ночи. Две жизни — мужская и женская — финишировали там, за этой чёрной, чуть колышущейся, чуть шуршащей массой. «И тишина…».

Отнюдь, это — не конец: еще две человеческие жизни издавали громкие чмокающие звуки со стороны «гадючих камней».

Когда-то от этой кучи гранитных валунов, в сотне шагов от камыша, мне навстречу прыгнула гадюка. Я тогда так перепугался, что даже стих сочинил:

«Гуляя даже в эмпиреях

Не забывай, Ванёк, о змеях».

А теперь оттуда… донёсся характерный звук сорвавшегося поцелуя. На Руси таких неумелых «целовальников» называют «шлопотень».

Мда… «гадюки» бывают разные. В том числе — и двуногие. «Не забывай, Ванёк…».

Мы сделали круг и тихонько подошли к краю камней. Впрочем, особой осторожности не требовалось — парочка была увлечена собственными действиями и не воспринимала окружающее. На овчине, брошенной на ещё тёплый от жаркого дневного солнца камень, шла обычная, для таких ситуаций, возня, сопровождаемая шуршанием, аханьем, оханьем, отнекиванием, поддакиванием и… и «шлопотенью».

Камушек под моей ногой скрипнул, вся моя команда, включавшая, кроме Цыбы, ещё Сухана и Курта — куда ж я без своих вечных сопроводителей! — замерла. Но полный страсти женской стон и таковой же, но мужской — всхрап перекрыли все звуки вокруг и возвестили о начале процесса.

Я подобрался повыше и заглянул через гребень гранитного валуна. В темноте белели обнажённые по самые бёдра, «бесстыдно раздвинутые» женские ноги. Интересно, а бывают женские ноги «стыдливо раздвинутые»? Между ними дёргались сомкнутые мужские. Можно ли к ним применить эпитет — «невинно елозящие»? А о штанах на щиколотках — «стыдливо болтающиеся»?

Выше наблюдалась двигающаяся возвратно-поступательно тощая задница. Большинство мужских задниц вызывают у меня впечатление анемичности. Можно сказать — малокровия, заброшенности и недокормленности. Хотя есть, например, фехтовальщики, о которых я уже вспоминал.

После непродолжительного молчания, заполненного шумным дыханием спаривающихся организмов и громкими, переходящими в овации, аплодисментами обнажённых частей тел, раздался несколько задышливый голос Елицы:

— Ты меня любишь?

Нашла время. Такой вопрос надо задавать либо — «до», либо — «после». А вот в ходе… Ответ предопределён, потому вопрос — бессмыслен.

— Да!

Вот кто бы сомневался! Но сомнения, видимо, были. Потому что амплитуда колебаний наблюдаемой задницы увеличилась — с ответной стороны включился «режим батута». На радостях.

— Ты на мне женишься? Обещаешь?

— Да!

Опять фольк:

— Ты на мне жениться обещал!

— Мало ли чего я на тебе обещал!

Как-то даже странно: Елица же неглупая баба. Учится хорошо, соображает нормально. Отлично раскалывала всякие заморочки в «правдоискательских» делах. Мара её ценит, Трифа любит, ближники мои… с уважением. А тут… дура-дурой.

Или у них, в самом деле, «любовь неземная»? С утерей мозгов и расплёскиванием остатков соображалки?

Или ей элементарно сильно хочется замуж?

«Тьмы низких истин нам дороже

Нас возвышающий обман».

«Возвышающий» — путём регламентного укладывания в постель: в святорусской, «впитанной с молоком матери» системе ценностей — статус замужней женщины выше остальных.

А может, это его «да!» — искренний крик души, воспарившей в эмпиреи на крыльях любви? Почему нет? — Она девушка… яркая. Она этого достойна. А я старый злобный циник с крепко въевшимся лозунгом от папаши Мюллера: «верить нельзя никому…»?

Мужчина, между тем, продолжал в прерывистом темпе своего дыхания:

— Женюсь. Только ты ж — рабыня. «В робу — холоп». В холопы… не, не гоже. Мы с тобой… убежим и обвенчаемся. Пойдём ко мне в Новагород. Там у меня родня. Дом построим. Детишек нарожаем. Заживём ладком. Ты как боярыня станешь… ни в чём отказу… Славно будет. Славно. Славно. Славно…

Движение мужчины и стоны женщины все ускорялись и усиливались. Процесс притягивал взгляд. И другие части тела. Хотелось принять участие. А также — подправить, улучшить, посоветовать и разнообразить… Научить и продемонстрировать… Распустить хвост и набить в клюв. Насмерть.

Тут мужчина громко хекнул и расслабленно навалился на женщину. Рановато он что-то… Умер, что ли? Сдох? Инфаркт-инсульт? Сбылась мечта всякого нормального мужчины — умереть на женщине…?

А, нет — просто кончил. Завершил очередную попытку продолжения своего рода. На мой взгляд — абсолютно зря. Не надо таким… размножаться.

Поднятые согнутые коленки женщины поочерёдно разогнулись, ноги выпрямились расслабленно. Притомилась девочка.

Мужчина удовлетворённо отвалился в сторону, по-хозяйски приобнял девку, притянул, уложил её голову себе на плечо и, глядя в полное крупных летних звёзд ночное небо, неторопливо продолжил свой монолог, детализируя и расцвечивая предполагаемое совместное будущее:

— Мне через два дня с вотчины уходить. Лодку даёт, товаров разных. Пойду вниз по Угре пока не расторгуюсь. Пойдёшь со мной? Я с вотчины выйду и тебя подожду. А ты тайком по бережку догонишь. Ошейник срежем, в церковке какой по дороге обвенчаемся. И пойдём с тобой по Угре, по Оке, по Москва-реке, через Волок Ламский… Привезу я тебя, суженную-жданную, жену молодую, венчанную, ко Великому Новагороду. Не! Во! Во Святой Софии и обвенчаемся! Самое лучшее дело! Красота там неописуемая! Купола золотые, колокола звончатые… Как пойдут звоны да перегуды… Аж душа в пляс сама скачется! А народу-то людей там множество, все в мехах-шелках ободетые, каменьями-самоцветами изукрашенные. Идут-гуляют толпою по площадям каменным, каблуками стучат по мостовым досчатым. На кресты святые крестятся, платьем дорогим выхваляются, все промеж себя радуются. Чудо чудное, краса несказанная! А тут ты, посередь всего, плывёшь уточкой, из себя-то вся разодетая! А вокруг бояре да купцы тебе кланяются, на красу твою глядят — не насмотрятся.

Чуть слышный полувсхлип-полувздох девочки отметил реакцию на нарисованную яркими мазками волшебную картину счастливого будущего. Мужчина довольно хмыкнул и продолжил:

— Что, любо? То-то! Уж и погуляешь ты, покрасуешься. В оксамитах дорогих, в парчах золотых, в жемчугах скатных. Уж такая ты будешь раскрасавица! Не насмотреться на тебя, не нарадоваться! А уж я тебя на руках носить буду, пылиночку-сориночку всякую — сдувать! Чтоб не изнурять тебя работой тяжкой, не неволить житьём бедным-нищенским — отстрою хоромы добрые, найму слуг верных, надарю платьев дорогих да прикрас заморских. Хорошо заживём, счастливо. Эх… Да… А для такого счастья нашего — надобно взять бояричеву казну тайную. Я б и сам пошёл, да в хоромы Ванькины ходу мне нет. А ты везде лазаешь, тебе везде — ворота открытые. В ночь, как мне в поход идти, заберёшь казны, сколь снести получится, да и пойдёшь тишком по бережку. А я поутру тебя нагоню да встрену. Придём в Новагород богатенькими, не бродягами-прощелыгами — хозяевами. Враз куплю и усадьбу добрую, заведу имение всякое. И тебя разукрашу царицею. Жить да поживать нам в любви да согласии. Сделаешь?

Мне было очень интересно услышать ответ Елицы на этот план, на предложение ограбить меня.

Часть привезённого мною из похода серебра, крутится в обороте. Но основная масса, на которую будем осенью хлеб для моих людей покупать, убрана в подземелья. Под моим теремом вырыты довольно обширные подвалы с кое-какими затеями, и найти там сундуки с серебром… Кроме меня, Николая, Сухана, Ивашки… да, пожалуй, никто больше — взять не сможет. Но мои наложницы постоянно крутятся возле меня — могли слышать, догадаться…

Согласие было выражено, вероятно, смущённым кивком. На крепком мужском плече. Потому что её ответа я не услышал, а мужчина удовлетворённо продолжил:

— Вот и славно, вот и умница. А покудова ты ко мне больше не подходи. Люди тут злы да доносчивы, увидят — перескажут бояричу. Потерпи малость — уж потом-то налюбимся-наласкаемся!

Мужчина вытащил левую руку у девки из-под головы и вдруг, рывком, поднялся на ноги.

И мы уставились друг на друга. Метров с четырёх. Через округлую плешь гранитного лба.

— Э… м… ни х… Ай! Уе…!

Он начал тихонько пятиться, взмахнул руками и рухнул с края ложбинки между камнями, где только что так эффективно трудился. С нивы, так сказать, преступного сговора и нелегитимного сношения. Короткий матерный возглас мгновенно перешёл в быстрый топот, удаляющийся в сторону леса.

Кретин. Бегать от меня надумал.

— Курт! Взять! Сухан, в наручники дурня!

Подскочившая, уже сидевшая на «ложе любви», Елица, вдруг крутанулась на коленях к лежащему в стороне своему поясу и выхватила кинжал.

Памятный кинжальчик: ручка — турецким двуглавым орлом. Когда-то с ним на меня уже кидались. Дырокол для неверных жён — дед Перун им свою бабу тыкал. Хорошая штучка, сам подарил.

— Ты меня резать собралась?! Со «Зверем Лютым» драться надумала?!

«Если вы стали для кого-то плохим, то значит много было для этого сделано хорошего» — увы, и эта мудрость нашла своё подтверждение в моём попадизме.

Я был удивлён. Крайне. Всё-таки, два года вместе. И днём, и ночью. Были же всякие… совместно пройденные критические моменты. Да и в постели… к взаимному удовольствию. «Много было сделано хорошего»…

Чем её этот… чудак так прельстил? Чего, у него много толще? Или — длиннее? Если и «да», то не намного.

Хотя, как сказано в бородатом анекдоте: «мелочь, а приятно!».

И вот теперь, из-за какой-то «мелочи», она на меня с ножом кинется?! Это нехорошо — я её многому научил, она многие мои приёмчики знает.

Покрутил в руке свой дрючок. Вот сейчас и узнаю — насколько моя наука эффективна. В реальных боевых условиях.

Не узнал.

Елица на мгновение оторвала свой, вцепившийся мне в лицо, взгляд, посмотрела на провороты дрючка в моих руках. Выпавший из её рук кинжал звякнул, падая на камень, заскользил по склону. А девушка схватилась обеими руками за волосы, наклонилась к «овчине своего грехопадения», и негромко завыла, качаясь из стороны в сторону.

Никакого гипноза, никакого волшебства — просто я постоянно использую эту палочку на уроках. Часто чуть ткнуть, чуть щёлкнуть, указать, выровнять что-нибудь… палочкой — быстрее, чем объяснять словами. Устойчивая ассоциация: указка — в руках учителя, учитель — всегда прав.

Под её негромкое завывание вывел ей руки за спину, застегнул наручники. Свёл, поддерживая за локоть, с камней вниз. Тут она увидела Цыбу.

— А! Падлюка! Гадина! Доносчица!…

Елица рванулась к девке, споткнулась, грохнулась лбом о камень. И снова завыла. «В бессильной злобе»…

Мда… Ну, детишки, пойдёмте-ка быстренько к ближайшему подходящему месту: к Маране на заимку. Там есть очень неплохие подземелья. Для разговоров по душам. Будем лечить клептоманию — клаустрофобией, а мошенничество — прижиганием.

Сухан волок мужичка с заткнутым шапкой ртом, Цыба прочие вещички, а я — эту… дурочку.

Вспоминал разные наши совместные эпизоды. Как мы познакомились, и она на меня с ножом бросалась, как за сестру просила, как Трифену выручала. Как, чуть не сходя с ума от страха и стыда, плясала голою в темноте на речном берегу перед гребунами-мокшами… Как тонула в собственной панике, убив в игре парня… Как выла и рычала, теряя невинность в волчьей шкуре, как смущалась, когда я их первый раз одновременно с Трифеной в своей опочивальне…

Сколь же всякого было! Сколько я на неё сил и времени потратил! Вложил. Души своей…

От бзика в форме идиосинкразии на прикосновение мужчин — избавил. Вырастил умелую, смелую, сильную… Теперь… она осмелела. И нашла себе другого. Татя-мошенника… А я — расхлёбываю последствия. Результаты своего собственного качественного воспитания. Дерьмократия моя, либерастия. И эта… эмансипе… эмансипи… Она самая.

«Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным» — международная мудрая мудрость. И это — правда.

…

«Богиня смерти» при виде нашей компании сразу облизываться начала:

— Этот-то… чудачок… Тут простенько. Расколю без напряга. А вот с полюбовницей твоей, с моей выученицей… Она ж почти все мои приёмы знает, снадобья сама варила-применяла. Она наперёд ведает — что да как подействует. Интересно…

Елицу «оставили на сладкое»: посадили в угол застенка на пол, зацепили за ошейник цепочку к стене, занялись мужчиной.

Уложили терпилу на лавку, в задницу — свечку с Мараниной приправой — так быстрее всасывается.

Из бородатых анекдотов.

Девушка в аптеке покупает свечи от геморроя. Мужчина из очереди видит лекарство и выдаёт комплимент:

— О, у вас такой красивый подсвечник!

У меня — без всяких красот, не эстетика, а необходимость. Внутривенно и внутримышечно здесь вообще нет — средневековье, а орально — раз в пять менее эффективно.

Новгородец очень быстро «поплыл». Подняли, посадили в кресло деревянное, привязали к подлокотникам и к ножкам.

У хирургов есть жёсткая шутка: «если пациент надёжно зафиксирован, то наркоз — необязателен». В правдоискательстве — аналогично. Но я, всё-таки, предпочитаю с наркозом. Сейчас свечка полностью всосётся и начнём.

Клиент быстро созрел: пришёл в радостно-хвастливое состояние. Самое время поговорить.

— Фамилия, имя, отчество? Сколько лет, где живёшь, чем занимаешься, семейное состояние…

Всё это я и так знаю — вопросы просто «для разгону», «для разговора». Партийность, национальность, отношение к воинской обязанности… — здесь пока не спрашивают.

Ответы — быстрые, внятные, разборчивые, развёрнутые. Хотя и излишне эмоциональные.

Младший, неотделённый ещё, сын в новгородском, средней руки, купеческом семействе. Помогал отцу приказчиком. Во время зимней новгородской голодовки пошёл искать доли — пристал к моему новгородскому обозу. По прибытии в вотчину попросился в службу. Работал на разных работах, был на Филькином дворе приказчиком. Показал себя расторопным, сметливым, хватким. Грамотный, не конфликтный, толковый. Я уж подумывал его в начальники выводить, но он попросился в офени.

Тема в попадизме… — увы.

Прогрессор, если только он не закукливается наглухо в административном ресурсе — «пусть они все…!», «я начальник — вы дерьмо» — вынужден заниматься торговлей. Не навязывать и заставлять, а — предлагать. Предлагать аборигенам что-нибудь своё. Не только производить свои инновушки, но и распространять их среди туземцев. Уговаривать, убеждать… в преимуществах своих новизней. И получать что-то взамен.

Обмен называется — «торговля». Инновации требуют ресурсов, и получить их без торговли… Разбой, обман, отъём… командно-административная система.

Торговать в Средневековье — мы не умеем. Здешняя торговля — целый букет систем: юридическая (часть статей «Русской Правды»), организационная (цеха, братства…), технологическая (хранение на папертях, складные весы для серебра…). И — психологическая. Последняя выглядит наиболее простой, но является наиболее сложной.

Продавец должен уметь, например, «обманывать не обидно». «Не обманешь — не продашь» — русская народная мудрость. Но если покупатель обидится… — у купца зубы веером полетят.

Есть целый набор ритуальных действий: движений, мимики, слов, междометий… без уместного употребления которых ты — не купец. Закатывание продавцом глаз при одновременном вздымании в небеса обеих рук — имеет один смысл, при вздымании одной правой — второй, при руках, сложенных на животе — третий.

Из самого простого: кто из попаданцев может сделать правильное «рукобитие» как подтверждение сделки?

Можно сравнить с переходом от социализма к капитализму в начале 90-х годах. Тогда «капитаны советской индустрии» сильно удивлялись:

— У нас же прекрасное производство! Мы же делаем великолепные, нужные вещи! Почему их никто не покупает?!

— Вы умеете делать, но не умеете продавать. Поэтому ваше предприятие закрывается. А делать и получать деньги, кушать, жить — будут другие.

Попандопулы торговать не умеют. И я — в том числе. Поэтому иду на поклон к профессионалам, которые умеют.

Большинство попаданцев как-то… стыдятся? Стыдятся учиться у туземцев. Я для своей гордости — стыдного здесь не вижу. Бесстыдный я.

Если у меня вопросы по сельскому хозяйству — спрашиваю Потаню и Хрыся, если по делам военным — есть Ивашко, Артёмий, Аким… По делам торговым у меня Николай. Я его расспрашивал, просил выучить помощников себе. Он и выучил Хохряковича. Ещё у меня в Елно «коростель» сидит. Но этого — мало. Николай сейчас в Смоленске наши основные товары продвигает. А мне тут крайне не хватает профессиональных продавцов.

Снова у меня «нестандарт». Видел попаданцев, которые искали мастеров: ювелиров, плотников, кузнецов… воинов, матросов… Но чтобы торговцев… Не бизнес-партнёров с готовой «торговой империей», а — нормальных продавцов…

Торговую сеть приходиться создавать самому. А как?

Есть две основные торговые стратегии: фактория и коммивояжёр.

В первом варианте продавец сидит на месте, а покупатель к нему приходит. Во втором — наоборот.

«Фактории» у меня в есть. Но этого мало! Надо идти к потребителю, надо посылать бродячих торговцев, коммивояжёров. По-русски — офеня.

Цена вопроса… Приличного «кирпичника» «альф» «строит» за три месяца, приличного гончара Горшеня «выпекает» за год. Приличный торговец… Николай сказал — всю жизнь.

Это — явная туфта. Он же сам ещё не помер, а уже торгует — вся жизнь не прошла!

Наверное, я не дожал Николашку. Но он мне нужен в стольном городе. А здесь учить некому. Не арифметике и основам бухучёта — «двойную итальянскую запись» я сразу внедрил. А вот — «тактика поведения при сделке»… Мастеров-торговцев нет, и как их быстро вырастить — не знаю.

Когда этот новгородец, явно обладающий профессиональными навыками и умениями, попросился у меня в офени — я сразу согласился. Предполагалась дать ему лодочку, пару парней в помощь и в обучение, загрузить нашими товарами: мазью, смолой, полотном, прясленями, глиняной и деревянной посудой, деревянной черепицей… и отправить вниз по Угре. Посмотреть-потолковать о хлебе, о доброй худобе, о надобности в трубных печках… «пощупать воз».

Конечно, я прикидывал вариант с его побегом. «Ушёл и не вернулся» — риск очевиден. Тем более, что в «Святой Руси» сыск татя идёт, обычно, только внутри волости. Уйдёт в Черниговские, Суздальские, Новгородские земли… фиг достанешь.

Против вступились традиции литературного попадизма: почему-то не воруют у попадунов. Наезды — сколько угодно. Всякие вороги, драконы, злыдни… — постоянно. А вот чтобы свои слуги-приказчики просто по мелочи…

Да и то сказать, во-первых: а с чего ему бегать? Он же сам ко мне пришёл. Силком никто не тащил, живёт нормально, кушает хорошо.

Во-вторых: где Угра, а где Новгород. В одиночку по Руси не ходят, местные вообще дальше 40 вёрст не бывают.

В-третьих, чего ради? Товар в лодочке простой, много за него не выручишь, на троих делить…

Вроде бы, резона нет. А вот то, что он может попытаться уйти не только с данным ему товаром… не предусмотрел.

— «Состояние семейное»? Правду знать хочешь?! Ха-ха-ха! У меня такое состояние…! Тебе, хрен плешивый, только слюной захлебнуться! У меня баба знашь кака! У тя во всей вотчине такой нету! Она такая… белая! Мягкая! Она у меня вся…! При всём! Л-ласковая! Ж-жаркая! Глаз не поднимает, рта не раскрывает! Скромница! Пока до постели не доведёшь. А вот в постели! У-ух! Это не твоя… уродина корявая, жилами перевитая, колючая… будто терновый куст. А у моей-то… А запах! М-м-м…! Бабой пахнет…

Я перевёл взгляд в тёмный угол застенка, где скорчившись на полу, пристёгнутая за шею к бревну у земли, с отведёнными назад руками в наручниках, на коленках стояла Елица. Она до предела вывернула голову через плечо, неотрывно глядя в спинку кресла. На котором человек, час назад рисовавший ей волшебное будущее в форме счастливой семейной жизни, хвастливо уничтожал её мечты.

— А на что ж тебе Елица? Коли у тебя жена уже есть.

— Да на х… она мне сдалась! Конец помочил — и ладно. На безрыбье и на ёлку залезешь! Хорошо хоть встал на неё. Но ты ж, с-сучонок плешивый, так устроил, что к тебе в хоромы не влезть! Ты ж, падла гололобая, серебро-то — в погреба заховал-запрятал! Не, я свою буйну голову подставлять… Нехай сучка твоя побегает, в зубах принесёт.

— А с ней-то что дальше?

— Не боись! Как девок утишать — я умею! Придавлю чуток — враз шёлковой станет! Она-то тобой всяким игрищам срамным выучена, а у нас такие… ценители водятся! А то — в Готланд продам, или — пруссам. Пруссы, слышь-ка, любят девок на показ обламывать! Такие штуки своими деревами уделывают…! Со всякой дурынды… враз вся гордость водичкой выльется! Хоть — жёлтой, хоть — красной.

Глава 269

Я внимательно смотрел в пьяное, наглое, похабно ухмыляющееся лицо собеседника. Жаль, что Елица не видит эту морду. Для полноты ощущения и восприятия. Перетащить её? Но мне надо ещё пару вопросов выяснить.

— С девкой понятно: на торг да к доброму хозяину отдать…

— Во! Верно говоришь! Такую стервь — тока доброму! Весёлому. Забавнику. Что б он её в три плёточки… Есть у меня такой на примете. Дядька мой, стрый. Ух, мы с ним в походы хаживали! Ух, как он до баб лют! Он-то меня на тебя и навёл.

— Как это «навёл»?!

— Гы-гы-гы… Мудрило голомордый, ты ж обоз свой послал, а мозгой не подумал! А стрый подумал и говорит: смотри, грит, обоз пришёл. Чудной. Не с тех путей, не по обычаю — хлеб привёз санями, не водою. И — точно ко времени. К самому что ни на есть голоду. Самую-то прибыль выбрали. Только взяли не по-людски, не златом-серебром — железом да побирушками. Дам тебе, грит, совет добрый за долю малую. Сбегай-ка, племяш, погляди на тот конец, на хозяина тамошнего. Чует, де, серденько — есть там добрым молодцам пожива.

Я уже говорил: не считайте туземцев — тупицами. Мозги у них срабатывают не хуже попаданских. А уж в своём, в исконно-посконном материале, в «святорусской» реальности — они соображают лучше. Чётче видят всякие странности, нестыковки, которые кучей сыплются вокруг каждого попаданца. И предпринимают активные действия. В рамках собственного представления о допустимом, в соответствии с собственным множеством целей.

Куда-то сходить и кого-то там грабануть для новгородских ушкуйников — стандарт поведения. А ушкуйничать для новгородцев — норма жизни.

Со стрыем, его отца братом — чуть позже. Такие гнёзда надо выжигать в пепел, хвостов за спиной оставлять… вредно. Но пока — ближнее.

— А сотоварищам твоим ты какую долю обещал? Неужто поровну?

— Гы-гы-гы… Этим-то остолопам?! Ты ж дал мне сопляков-недорослей! Мякина! На что им доля? Им и знать-то про дела мои — не надобно. Я — голова. Скажу — «делай!» — они сделают. Отрочьё безмозглое! А покуда до них дойдёт, да они осмелятся… Пентюхам твоим жить до первого вечера. Твоя ж сучка их и прирежет! Нешто я мараться буду?! Я её пальчиком поманю, да ноготком укажу — она и грех на душу возьмёт. Она ж, стервь такая, тобою хорошо выучена! Псица натасканная. Мне — только указать «куси». А она и кинется! Ты серебро — собрал, да девку — выучил, а я — прибрал да вые. ал. Молодец, лысый! Хорошо стараешься!

«Каждый человек — кузнец своего счастья. И — наковальня чужого»… Вот и меня приспособили под наковальню.

— Погоди, а как же ты один с девкой, на лодке гружёной…?

— Эх ты, плешь бестолковая, темнота деревенская! На Москва-реке, где она в Оку втекает, князья рязанские крепостицу недавно поставили. Вятским Кучковичам — удавку. Коломна называется. У меня там знакомец живёт, друган закадычный. А дотуда я и самосплавом дойду. По речке, потихоньку. Девку — на вёсла. Пущай роба помахивает. Днём — гребля, ночью — е…ля. Гы-гы-гы…

Глухой стон, стук от удара головой по деревянной стенке… Мой собеседник резко закрутил головой, пытаясь увидеть источник звука. Потом уставился на меня. Весёлое удивление на его лице сперва утратило оттенок весёлости, сменилось растерянностью. Злостью. Страхом.

Он начал что-то бормотать, рваться, мотать головой.

— Всё, волчонок. Снадобье своё отработало. Повторить?

— Нет, Мара, спасибо. Уйми его.

Отцепил Елицу, перетащил в одиночку. Снова на колени, цепью за ошейник, лицом к стене на уровне колен. Снял наручники и на выход. Тут только она заговорила:

— Ваня. Убей меня.

— Я - не Ваня. Я — Иван Акимович, боярский сын, господин.

— Господине! Постой! Вели убить меня! Я — дура! Ой, какая ж я дура! Прикажи казнить меня смертью лютою! Нынче же! Немедля!

— Я подумаю. Жди.

Вышел из камеры, в проходе девка стоит. Из учениц Мары. Глаза по кулаку, дышать боится. Ещё одна Меньшакова дочка, Елице сестра. Их тут у Мары — две или три. Со слов Мараны — толковые девчушки, прилежные, неглупые. А с ними что делать? Если они за сестру… вступятся, то… вероятность моей внезапной и скоропостижной… резко возрастает.

«Не понос — так золотуха!» — ещё одна русская народная мудрость.

«Доктор, я только что скушал селедку и запил молоком. Скажите, виноград кушать мытым или это уже не принципиально?». Какой ещё «немытый виноград» мне подкинет здешняя жизнь?

Это счастье моё, что я с самого начала — всякие дела… замуровал наглухо. Никакой любви! Аборигены — не люди! Так, человекообразные. Трахать их можно. И — нужно. Можно за ушком почёсывать, корм давать, болячки лечить, учить всяким… фокусам. Но любить…

Да, я попадун, и у меня была прежняя жизнь! Где мне повезло. В вот в этом деле повезло! Мне есть с чем сравнивать: я знаю — что такое любовь. Какая это редкость. Какой это вкус, цвет… всему. Всему миру! Я с этим жизнь прожил!

Но я же видел — насколько это чувство сносит мозги! Видел людей, которые уничтожали ради любви — всё! Свои семьи, карьеры, состояния, самих себя… Ради отношений с человеком, о котором, со стороны глядя, иной раз, не то, что восхищённого — просто доброго слова сказать нельзя было.

«Попадизм — занятие для взрослых». Нужно ставить ограничитель: +60. Или, лучше: +80. Потому что, помимо всякой научно-технической тряхомудрии, мы тащим в мир «вляпа» самих себя, свои души. И строим здесь свои собственные жизни. Совершая собственные ошибки.

Что толку в умении сделать ракетный двигатель одним драчёвым напильником, если все силы и время уходят на… на обожание предмета обожания? И человек перестаёт воспринимать остальную реальность, перестаёт оглядываться и прислушиваться. А сзади обязательно уже подбирается кто-нибудь с чем-нибудь… После чего и напильник, и движок, и «предмет обожания» — штатно меняют владельца. А человечество остаётся без прогрессора.

«Умный учится на своих ошибках, мудрый — на чужих. Дурак ничему не учится» — общеизвестная мудрость.

Но даже мудрецу нужно время. Чтобы хотя бы увидеть чужие ошибки, чтобы их осмыслить. Чтобы на них научиться. Десятилетия. Жизнь.

Не пускайте детей в прогрессизм! Им ещё надо наделать своих промахов в своём времени, им ещё надо увидеть и понять чужих провалов. Потом, некоторые, во второй жизни, самые умные, если повезёт, может быть…

Влюбись — и ты труп. Возненавидь — и ты труп. Любая сильная эмоция, не говоря уж о её внешних проявлениях — уже одно только яркое, «накрывающее», ощущение твоей, попаданец, собственной души — снижает остроту восприятия реальности, сужает поле зрения. В лесу нельзя кричать. Ни — от радости, ни от — боли:

«Придёт серенький волчок

И укусит за бочок».

Только — ограниченное любопытство, доброжелательное безразличие, слегка приязненные отношения… Ничего «взахлёб». Постоянная самокастрация души… «Не заводись»… Ни по какому поводу. Ни от стартера, ни от пинка.

«Тёплых — изблюю из уст своих». Попаданец! Стань блевотиной из уст Иисусовых! Ради сохранения собственной жизни, ради грядущего прогресса, светлого будущего и «в человецах благорастворения»…

Никакие «суммы технологий», химических, металлургических, политических… не спасут человека, не обладающего «технологией управления» собственной душой. Без этой мелочи любой попадун… как Стеллерова корова: много, вкусно, забавно… вымерла ещё в 18 веке.

«Я пригорну тебе до свого серденька,

А воно ж палке, як жар».

«Пригорнул»… Получил…

«Любовь зла — полюбишь и козла». Или — козу. Или — волчицу… «Елица-ЕлицА, глупая волчица»…

Оно… как было святорусским, аборигенным, «четвероногим» — так и останется. И никакие мои собственные надежды-иллюзии природы его — не изменят.

«Чёрного кобеля — не отмоешь добела» — русская народная… А — «кобелку»?

«Как же быть, как быть, запретить себе тебя любить?!

Не могу я это сделать, не могу-у-у…».

Не можешь? — Не годен. В прогрессоры — точно. Годен только исполнять длинное, бесконечное «у-у-у-у-у…» в конце стиха. Пока горлышко не подрезали да шейку не свернули.

«Малолетние за…ранцы!

Не ходите в попаданцы.

Там девки живут,

Ваши души разорвут».

Всякому попандопуле необходима эмоциональная блокировка. От самого себя. От собственных иллюзий, от надежды на счастье. Не «психо-кондиционирование» от внешнего негатива по дону Румате, а блокада внутреннего позитива. И — заблаговременно. Изначально. «Мир — дерьмо, и люди в нём — какашки». Хотя каждый нормальный человек, и попаданец — тоже, хочет любить и быть любимым. Почему-то…

«Как жалит яд. Как душит оправданье…

Как непреклонна мне твоя судьба…

И как противны мне пустые обещанья…

За всё, за всё отвечу я сполна…».

«За всё, за всё отвечу…». Да если б дело было только в мне! Отвечу. Головой. И ещё миллионами головами людей, которые умрут из-за отсутствия прогресса, которые сдохнут, сгниют, не увидев света. Света знаний, света свободы, света надежды… Десятки миллионов, которые даже простого света не увидят! Потому что — даже не родятся на свет! Из-за смещения твоего личного, прогрессор, «фокуса внимания».

«И жить торопится

И чувствовать спешит…».

Поспешил. Насмешил. Сдох. Угробил. Утратил «чуйку», погнавшись за «чуйствами»…

Прав был Вольтер: только кастраты достойны управлять государством. Остальные — игрушки страстей. Собственных страстей и собственных иллюзий.

Грустно. Не обрезание тела, но обрезание души. Под самый корешок.

Не ново: «не сотвори себе кумира». Речь ведь не о куске золота, похожего на бычка, а обо всём. О вещах, идеях, звуках… О людях.

Не сотвори. Не возлюби. Не подпусти. Отрежь. Не его — кусок себя.

«Высшее из благ, которые дают бессмертные боги смертным — чувство меры». Но как же тяжело… Перед каждым соприкосновением душ прикладывать мерку. Как иссушенному жаждой алкоголику — скрупулёзно считать «дринки»… И постоянно предполагать похмелье…

Нет уж! Довольно мне соплей обманутого мужа! Лучше по поэту-партизану:

«Неужто думаете вы,

Что я слезами обливаюсь,

Как бешеный кричу: увы!

И от измены изменяюсь?

Я — тот же атеист в любви,

Как был и буду, уверяю;

И чем рвать волосы свои,

Я ваши — к вам же отсылаю.

…

Чем чахнуть от любви унылой,

Ах, что здоровей может быть,

Как подписать отставку милой

Или отставку получить!».

И — аля-улю! — пошли французов воевать-резать!

…

— Эй, боярич, выпить хочешь? У меня такая настоечка есть! На берёзовых бруньках!

— Хочу, Мара. Но не буду. Твои настойки пить — о трёх головах должно быть. И о семи желудках…

— Ну, как знаешь. А я выпью.

Мара осторожно налила себе в серебряный стаканчик настойки из кувшинчика, принюхалась, по-заглядывала в стаканчик обеими глазами по очереди. Шумно выдохнула и «хлопнула рюмашку». Занюхала кончиком своего головного платка и, поблёскивая глазами, поспешила изложить наболевшее:

— Ты Сухана-то нынче у меня оставь. А то уже вторая неделя пошла. Сижу тут… одинока-а-ая, необогрета-а-ая…

— Мара, кончай песни петь! Ты лучше скажи — чего с Елицей делать?

— Ха! А известно чего. Всего! Чего удумаешь — того и сделаешь. Так это… фьють…

Характерное движение, которым сворачивают шею курице, обозначило генеральное направление ближайшей судьбы моей неверной наложницы. Мара задумчиво заглянула в пустой стаканчик, наполнила его ещё раз и, поднося к губам, деловито уточнила:

— Сестричек её — сам изведёшь или мне отдашь?

— А их-то с какого?!

— Так сёстры ж. Родная кровь. Или выпустят болезную, или помереть легко помогут. Злобу затаят, да отомстят после. Одного поля — ягодки, с одного корешка — вершки.

Родовая система. «Свой» — всегда прав. Даже когда он изменник, грабитель. Для оценки преступлений чужих против чужих — закон, обычай, справедливость… Для конфликтов между чужими и своими тоже… справедливость. Из одного правила: чужой — виновен. Убей. Отомсти. И очевидное следствие: вырежи их всех. «По четвёртое колено». «Их всех»… ЧСИР.

Надо убирать девчушек от Мараны. Чтобы… не влияли на процессы. А учитывая уже полученные ими знания и навыки — убирать далеко. В могилу? Надо убирать Меньшака — отца Елицы — из бани. Пока он мне ведро кипятка на голову не опрокинул. Надо убирать её мать от Хрыся…

Факеншит! Какая ж дура! Скольким же людям она жизнь испортила! Со своими любовями…

— Мара, вели запрячь телегу да вызвать с покоса Ноготка. Сухана я тебе до утра оставлю, этих двоих — в Пердуновку заберу. Девчонок… не трогать. Пусть живут как и жили. Их измены тут нет.

— Ха… Волчонок, не изменяют только мёртвые. Да и то… А живые… нет измены нынче — будет после. Поджидать будешь?

Издёвка, звучавшая в вопросе, разозлила меня.

— Марана! Девчушек — не гнобить!

Мара подумала, вдохнула-выдохнула и лихо закинула в себя очередной стаканчик своего… «на бруньках». Горизонтальный глаз закрылся от удовольствия. Но вертикальный — неотрывно смотрел на меня. Из-под руки со стаканом донеслось равнодушное:

— Ну и дурень.

Резюмировала, вытерла рукавом губы и резво поковыляла раздавать ценные указания. Прав был Энгельгардт: русским женщинам стакан водки — просто «для поговорить».

К утру притащили подопечных в подвалы Ноготка, новгородца подвесили сразу. Набросал список вопросов. Пришлось Сверчку объяснять: что мне было бы интересно узнать. Оказывается, Ноготок Сверчка себе в подмастерья присмотрел. Что ж, пусть протоколистом поработает. Корябает бересту, вроде бы, достаточно быстро и разборчиво. Подельников «бегуна» прибрали — их тоже надо расспросить.

Жалко времени, жалко заботы — раньше свалил бы всё на Елицу. Она бы мне на блюдечке с голубой каёмочкой… да хоть бы и на тарелочке!

Нет людей! Нет обученных, подготовленных, вот именно этим увлечённых…

Ноготок вынет из человека ответ на любой вопрос. Но кто придумает этот вопрос? Кто сразу, оперативно анализируя информацию, сформулирует новый вопрос, не ломая допрашиваемого на каждом шаге, но «позволяя болтать по интересующей теме»? Как у меня всплыл по ходу беседы дядя-стрый этого приказчика.

Нужен… любитель детективов. А здесь такого жанра нет. Найти связки и продолжить линии, выявить нестыковки и озвучить умолчания. В повествовании, в поведении… Конан Дойл, Рекс Стаут… Где взять Ниро Вульфа в «Святой Руси»?! Ведь есть же здесь умные люди! Но их этому не учат, в самой культуре детективность не заложена, мозги в эту сторону не затачиваются.

Всё расследуется чисто по-русски: свидетельские показания, клятва на библии и «поносить раскалённое железо в руках»… Школу милиции открывать?

Уже обутрело, когда я, напоследок, заглянул в подземелье, в одиночку, куда сунули Елицу.

Похоже на то, как я сам в Киеве сидел. Только здесь ещё хуже — короткая цепь за ошейник к стене. Соответственно, параша… ждите прихода конвойного. Или — под себя. По 54 сонету Шекспира:

«Во сколько раз прелестней красота,

Когда она правдивостью богата.

Как роза ни прекрасна, но и та

Прекраснее вдвойне от аромата».

А если нет правдивости, то и аромат должен быть… соответствующий.

Глянул на нее, да и пошёл. О чём говорить? Главное — я уже слышал. А детали… сколько раз они целовались? Или — насколько у него толще? — А оно мне интересно?

— Господин…

Как сидела на земле, так и сидит. Глаз не поднимает. Холодно. Сидит, обхватив себя руками за плечи. Девчонка ещё…

— Я знаю — мне прощения нет. Тебя просить… Пощадить, смилостивится… хоть бы к сёстрам, к матушке моей… У тебя — милости нет. Уговаривать тебя, улещивать… Когда с тобой обнимались-миловались про себя думала: Ванечка, мил дружочек… Забыла. Забыла, что ты — «Зверь Лютый». Хмыкнешь да переступишь. Потому… прошу службы. Дозволь, господин боярский сын Иван Рябина, сослужить тебе службу. Исполню — всё самое… самое. И клянусь в том тебе… душой своей, своим вечным спасением.

Глаза подняла, смотрит прямо. Гордо. Твёрдо. Да только что мне в том…

— «Единожды солгавший — кто тебе поверит»? А службы без веры… у меня такой нет. Клятвы твои… «И пусть будет ваше да — «да», а нет — «нет». К чему клясться? А уж твоё вечное спасение… Про то — не тебе и не мне решать. Для чего мне твои слова? Ты делом доказала. Делом, телом, словом, интересом… Мне — не интересно…

Я уже закрывал дверь в камеру, когда она завыла.

«То как зверь она завоет

То заплачет как дитя…».

Это — не только про атмосферное явление, это — и про человека. Совершившего глупость. Влюбившегося.

Случай с Елицей был «вторым звоночком». «Первым звонком» была нарастающая раздражительность Чарджи. Предупреждения, которых я не уловил.

Я радовался изменениям в хозяйстве, росту грамотности и умений своих людей, но не замечал, как меняются их души. Растут их свободы и главная — «свобода хотеть». Они начинали понимать, а ещё больше — чувствовать: чего прежде даже и желать было невозможно — может стать достижимым, их реальностью. У людей вокруг меня менялись цели, амбиции, мотивации, пределы допустимого…

Многие из них «подсели на новизну» — на постоянный поток новых людей, событий, знаний, эмоций… который возник вокруг меня.

Большинство взрослых мужчин, подобно Потане и Хрысю, обзавелись семьями. Собственные дом, хозяйство, дети… вполне занимали их внимание. Любая новая гримаска новорожденного может сделать день солнечным, а необычное попукивание — наполнить сутки тревогой.

Другие, подобно Трифене или Христодулу, не имея собственных семей, жили в потоке людей. Новые конвои «на кирпичах» или новые классы в училище, будучи коллекциями разнообразных личностей, давали ощущение интересной, насыщенной жизни.

К Прокую, Фрицу или Горшене новые люди приходили не столь часто, но новизна обеспечивалась моим непрерывным подталкиванием в части «волнующих их души» технологий.

Люди привыкали к ежедневному новому, и когда их рост затормаживался — начинали проявлять обретённую свободу: «хотеть». Хотеть «чего-то новенького». Они не говорили об этом, они сами себя не понимали. Вроде бы всё есть… «И корм, и кров»… Но гложет что-то внутри… Как чувство голода у того, кто всю жизнь был сыт.

Стандартно для хомосапиенсов, непонятная неудовлетворённость приводила к росту беспорядочной сексуальной активности.

Чарджи, чувствуя что его инальское происхождение из единственной уникальной «фенечки» в вотчине, становится «рядовой уникальностью» — одной из ряда других, новых, непрерывно возникающих, «фенечек», активно боролся за звание «главного петуха Пердуновки и окрестностей». Причём, всё чаще хватался за свой столетний клинок в разговорах с крестьянами и слугами. Это — крайняя степень неадекватности для воина. Сказано же: обнажённый клинок — омыть кровью. А резать смердов… как куриц на птичнике из снайперской винтовки стрелять.

Елица, со своим мальчишеским характером, с ножиком под полой, изначально была некоторой неправильностью для «святорусской девицы». Опыт, который она получила у меня, ещё более отдалил её от здешней нормы. Элементы боевых искусств, обучение лекарскому делу, общение с Мараной, опыт «правдоискательства»… Она инстинктивно ощущала, что нет в вотчине человека ей «в плечо». Как нормальная русская женщина, она стремилась к идеалу, воспитанному с детства, с игр с куклами:

«Маленький домик

Русская печка

Пол деревянный

Лавка и свечка

Котик-мурлыка,

Муж работящий

Вот оно-счастье!

Нет его слаще…».

Но уже чувствовала, что такого счастья — ей недостаточно. Что в своей семье она, а не муж — будет «главой семьи», «защитой и обороной». Она одновременно хотела, как было вбито общепринятыми стереотипами с детства, быть слабой женщиной, находящейся под защитой, и сильным лидером, который всё решает.

Два столкнувшихся императива — домашней хозяйки и отмороженной амазонки — внесли раздрай в её душу. Решение пришло в довольно типовом варианте: взрослый мужчина и «заморская жизнь». «За морем житьё не худо…». Она влюбилась в свою иллюзию. Потому что не могла найти объект в реальности.

Я — учил и воспитывал людей. Они вырастали и… и «упирались головой в потолок» — вотчина не давала возможности проявлять и развивать их новые способности, двигаться к их собственным целям… Быть счастливыми.

Дав им толчок, показав прелесть движения, «радость открытия», я не мог дать им достаточного пространства для полёта… Рябиновская вотчина становилась тесной. Не по запросам технологий, не по зерну или серебру, а по психологическим нуждам моей команды. Они требовали новых задач, новых масштабов… Команда толкала меня вверх. Но ни они, ни я сам — этого не понимали.

Вышел во двор усадьбы — Любава стоит. Откуда она здесь? Благодетели, заботники… Позвали девчонку — знают же как я к ней отношусь. Играть меня надумали… Хитрюли доморощенные…

— Ваня, сядь сюда, на завалинку.

Голосок такой… профессорско-паталогоанатомический: «Больной перед смертью потел? — Это хорошо».

— С чего это?

— Ты вона какой вымахал — мне тебя не видать. Глаз твоих не разглядеть. И шапку сними. И платочек свой.

Сел. Снял. Она ладошками своими — мне на виски.

— Ваня, у тебя голова горячая.

Нашла чем удивить. После бессонной ночи… Да ещё с такими приключениями… Диагност малолетний с косичкой… Мозги мне парить пришла? Так они и так кипят… Кипятком крутым во все стороны брыжжат…

Воткнул ей палец под челюсть, отжал голову вверх. Стоит, глазом на меня косит.

— Зачем пришла? Кто позвал? Милосердия у меня просить? В Богородицу играешься? Во всехнюю заступницу?

— Нет. Не во всехнюю. В твою. Отпусти.

Мда… Что-то я и вправду… зверею и беспредельничаю. Бешенство захлёстывает. Пополам с тоской. Тошно мне, тошненько. Ом-мерзит-тельно.

Отпустил, воротничок поправил.

— Чего ты хочешь? Чтоб я её простил? Сделал вид, будто ничего не было? В постель к себе положил? Змею подколодную…

— Ага. В постель. И поцеловал. И она обернётся царевной.

— Любава! Не морочь мне мозги! Царевнами — лягушки оборачиваются, а не гадюки. И целовать их должны Иваны-дураки.

— Ну… Ты и так уже… Иван. А насчёт гадюки… так ты ж «Зверь Лютый»! Лягушку-то в царевны — и каждый дурак обернуть может.

— Охренеть! Совсем голову задурила! Любава, об чём мы с тобой речь ведём?! О каких таких лягушках да гадюках нецелованных?!

— Про что ты — не знаю. А я про то, что не спеши. Утро вечера мудренее. Подожди. Остынь. Охолонь, миленький. Оно, вскорости, само по местам встанет.

Повернулась да пошла. Шагов с десяти обернулась:

— И ещё: меня не зовут — я сама прихожу. Или я тебя не чувствую? У тебя болит — и мне нехорошо. Неужто непонятно? Глупый ты, Ваня.

Вот же ж… пигалица! Обозвала на прощание «дурнем» и ушла. Чувствует она…

Факеншит! Нет, про телепатию с эмпатией я читал. Видел, как женщина за тысячу вёрст места себе не находила, когда у дочки месячные случались. И иные всякие заболевания-проблемы.

Довольно часто близкие родственники, особенно — мать, чувствует состояние дочери или малолетнего сына даже на больших расстояниях. Но мы с Любавой… Она мне точно не мать. Да и я как-то на неполовозрелого мальчика…

Баба — всегда большая загадка. Даже когда сама — маленькая.

Ладно, день уже перевёл — на покос поздно, заседлал Гнедка и — по полям, по лугам, по промыслам…

Три стандартных способа решения мужских душевных проблем: напиться, перепихнуться и делом заняться. Начнём с конца.

Глава 270

Из-за моей тяги к индустриализации, к непрерывной загрузке производственных мощностей, особенно — горячих, у меня много работников-инвалидов. Которые к крестьянскому труду малопригодны. Поэтому с рабочего места уйти не могут. Поэтому мои производства и в покос работают.

А вот что половина ткачей тихонько улизнуло… Косить им, вишь ты, охота! Чтобы потом у меня сено не покупать. Идиоты! Они на станках больше сена заработают, чем по лесным полянкам «горбушами» укокосят! Но… «как с дедов-прадедов заведено», «покос — дело святое»… Хоть и себе в ущерб, зато — по обычаю…

Пришлось мастеру мозги промыть. Объяснить, что его уникальность и незаменимость остались в прошлом. А в будущем ему светит долгий и упорный труд «на кирпичах». Если не может обеспечить полную загрузку всех ткацких станов.

Или ты — ткач, или — начальник. Если просто ткач, то я тебе вмиг голову приделаю. Начальственную. Дальше уже она на тебя гавкать будет. А если ты начальник, то почему у тебя подчинённые по лесу шастают?! Какое, нахрен, у ткача в лесу может быть дело?! Нитка на сосне не растёт, полотно в березняке не вызревает!

А бабе его, которая сдуру в разговор всунулась, посоветовал присматривать себе следующего мужа. Заранее. Чтобы долго во вдовах не горевать.

И вообще, нехрен мне перечить, когда я такой заведённый! Я понимаю, что у Фрица землекопов — «три калеки с половиной». Но они же сидят! Или оно само выкопается? Что — «нихт»?! Трассу до конца не расчистили, плодородный слой сняли только на оголовьях, шурфы под сваи не пробили…

— Фриц! Мне плевать — какого ты градуса! Но если к завтрему не пробьёшь ямы под столбы на верхнем конце — я с тебя шкуру сниму! Живьём! Ферштейн?!

Всё-таки, надо было ставить в прорабы соотечественника. Фриц слишком с нашими нянчиться, боится наехать, боится, что недопонял. Моя публичная укоризна — не столько для него, сколько для работников — чтобы он мог на меня кивать, на мою злобность. А то наши… больше в теньке полежать, да языком поболтать.

Кто-то из английских классиков 18 века характеризовал английских землекопов как наиболее ленивых лентяев в мире. Интересно бы с нашими сравнить. Мы ж не только в части балета «впереди планеты всей»! Думаю, наши английских — и в этом превзойдут.

Пинать, шпынять, погонять… Подготовительные работы эта команда сделает, а там покос кончится — пришлю сотню мужиков. Канал неширокий, неглубокий. Основной профиль — 4х4 локтя. 8-12 тысяч кубометров грунта. Штыковыми лопатами за месяц выкопают. Потом у крестьян пойдёт жатва, а здесь укрепление стенок, доделка шлюзов и установка собственно мельнички с колесом. Глядишь, как раз к окончанию страды и успеем.

Мельница у меня получается… Несколько нестандартная. Что не ново. У меня?! Да чтоб по стандарту…?!

На краю болота, считая от нынешнего, июньского, нижнего уровня воды, вкопаться на 4 локтя. Поставить ворота, чтобы можно было закрыть канал.

«Прежде чем подключаться — найди выключатель» — старинная электротехническая мудрость.

Перед воротами — две решётки: с болота вода такое дерьмо понесёт! Решётки съёмные. Как решётки забьёт — поднять, вычистить, назад поставить. Эту, верхнюю головку канала — обваловать. Чтобы с боков не перехлёстывало. Во время таяния снега вода не только в реке — и в болоте тоже здорово поднимается. И вдоль большой части канала — аналогично. Береговые валы — насыпать, борта — укрепить жердями, переплетёнными ивовыми прутьями: грунт слабый.

От болота канал идёт с наклоном в сторону реки. Наклон — два метра на два километра. Сильнее опустить речной конец нельзя: будет подтапливать в половодье от Угры.

На нижнем конце канала ставим нижнебойное колесо.

Тут по классике, «Фанфан-тюльпан». Четыре метра диаметром, простые плоские лопатки. Была мысль их ящичками-ковшами сделать, но тяжеловато на ходу будет. Решил бревенчатый короб в канале в этом месте построить, с малым зазором от колеса. Чтобы поток по лопаткам попадал, а не мимо пробегал.

Чуть выше — вход в обводной канал с заслонкой. Если колесо сильно раскрутиться — можно будет поток мимо пустить. Я, конечно, сильно сомневаюсь… Но чту законы Мэрфи:

«Даже если непpиятность не может случиться, она случается».

Почти посередине канала, в километре от мельницы — уже сделана разметка под накопительный пруд. Естественно, со своим шлюзом.

Далеко. Но возле мельницы — гребень борта долины, объём землекопания вдвое получается. А здесь, с учётом рельефа… компромисс между объёмом копки и объёмом отсыпки.

Опять — у меня не так как у людей.

«У людей» верхнебойное колесо ставиться ниже плотины, под падающий, с гребня плотины через лоток, поток. Сходно работают турбины, например, на Саяно-Шушенской — вода идёт от верхнего бьефа, через крутопадающие водоводы в теле плотины, на лопатки турбин и на выход в нижний бьеф.

А вот нижнебойное, как у меня, колесо ставится выше плотины. Крутится себе в пруду. Даже при малом расходе воды, когда ниже плотины только маленький ручеёк по камням плещется, колесо потихоньку вращается.

Движение воды по поверхности пруда заставляет ставить колесо высоко от дна. А всякая гадость, которую вода приносит, складывается на дне и вращению колеса не мешает.

Но у меня под колесом — деревянный короб, зазор — меньше вершка. А стабильность потока и отстой ила обеспечит накопительный пруд. Мне не нужно, чтобы колесо потихоньку крутилось. Грубо говоря: «или — всё, или — ничего». Или — регламентный режим на номинальных оборотах, или — остановка для выполнения профилактических работ.

Вал колеса мельницы простой, сосновый, просмоленный-проваренный, но с выпендриванием: на обоих концах по железному выпуклому обручу. А на треногих стойках — ответные части: железные канавки полукольцами.

Снова — ничего нового: стальные накладки из согнутых вдоль полосок в «Святой Руси» используются повсеместно. Так делают лезвия топоров, мечей, кос, серпов, оковки на щитах… У меня они просто больше.

Железо по железу да со смазкой колёсной — всяко трение меньше будет. По сути — зародыш радиального подшипника скольжения.

Масляные ванны поставить… Применить баббит, бронзу… Графитовую смазку взамен моей известково-скипидарной… Надо смотреть, рано, не готов я.

А вот «вывешивание на зиму» — пришлось предвидеть. Колесо 5 месяцев в году будет стоять. Диффузия металла в «подшипнике»… потом фиг провернёшь.

На конце вала — шкив. От него ременная передача в дощатом коробе вверх, на самый гребень.

Тут дело такое: колесо будет поставлено на склоне борта речной долины. Место крутое — сильно тут не построишься. Ещё нужна защита от половодья. Бывают же и очень сильные — до 12 метров от меженя. Колесо, стойки, короб, в котором оно крутится, нужно защищать. От сильного напора воды с стороны, от льдин, от сносимых высокой водой деревьев… Но не от медленного подтопления. Эта часть и так постоянно сырая. Достаточно просто набить вокруг свай — надолбов-волноломов. А вот саму мельницу нужно и от сырости поберечь.

Поэтому мельничка ставится на самом гребне, на сухом. Туда и ремень. Там и зерно молоть будут, и остальные дела делать.

С помолом… У меня есть жернова аршинные, в 60 см. диаметром. По расчёту, при 60 оборотах в минуту — 1 пуд/час.

Поставить бы вдвое большего диаметра — была бы вчетверо большая производительность. Но у меня таких жерновов нет. Сделать — некому и не из чего. Пока… Как сказано в «Бриллиантовой руке»: «будем искать».

А вот порхлицу Прокуй уже выковал. Эта такая гайка на верху мельничного жернова, в которую входит веретено жернова. Как у Гоголя в «Мёртвых душах»:

«Потом пошли осматривать водяную мельницу, где недоставало порхлицы, в которую утверждается верхний камень, быстро вращающийся на веретене, порхающий, по чудному выражению русского мужика».

Будет этой осенью и у меня «бегун» порхать.

Водяных мельниц в этой части Руси не строят — спросить не у кого. Ни по конструкции, ни по мощности. Я совершенно не представляю ни скорость потока в канале, ни его наполнение. Ни — стабильности того и другого.

На всякий случай, площадку под вторую мельничку у накопительного пруда — мы предусмотрели. Там надо свай набить и отсыпку грунта сделать. Имея в виду установку аналогичного водяного колеса.

Я сперва хотел второе колесо сделать по классике, по сну Татьяны:

«Вот мельница вприсядку пляшет

И крыльями трещит и машет;

Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,

Людская молвь и конской топ!».

Но у Пушкина не водяная меленка, а ветряная — крыльями машет. Рано мне ещё, не дорос я до Пушкина.

Судя по рельефу — болото наполнялось так, что вода из него уходила в реку верхом, через гребень борта долины — есть промоина. Собственно говоря — в неё мы канал и вывели. Судя по выросшему в промоине кустарнику — это было давно. Как будет в ближайшие годы…? — Аллах акбар.

Если поток в канале будет достаточно стабильным и мощным — имеет смысл ещё пару жерновов поставить. На Руси говорят — постава. В начале 20 века в Западных губерниях были мельнички аж с семью поставами. Но… нет данных, нет личного опыта.

Не знаю. Постоянный рефрен: «не знаю».

Наверное, я неправильный попандопуло: правильные — всё заранее знают. Только глянут и сразу: среднесуточный расход воды в устье — ХЗ м3/с. Я так не умею. Приходиться набираться нового личного опыта. Хоть бы и средневекового.

Буду делать step by step — по шагам.

Первый «step» для этой мельницы состоит в извращении. Что для меня ну очень не ново.

Изврат в том, что сначала она не будет — молоть, а будет — молотить. При почти полном совпадении букв в словах — две большие разницы.

Колесо мельничное будет работать на верхний вал. По сути — просто «вал отбора мощности». От него передача вращения пойдёт вариантно: или на «веретено» с порхлицей и жерновом-«бегуном», или на другое устройства — молотилку.

По здешней традиции молотьба идёт сразу после жатвы: 2–3 недели в сентябре-октябре, а помол — всё последующее время. Пока есть что молоть.

Тут я снова удивляюсь. Удивляюся… человечеству.

Хлеб выращивают лет тысяч восемь. Занимается вот этим делом вот такое время — почти всё человечество. Просто горы голов и моря мозгов.

Все остальные: строители пирамид и храмов, жрецы и священники, культура, наука, аристократия, герои, мореплаватели и философы, кузнецы, ювелиры, поэты, скульпторы… — просто клопы на теле хлебопашца. В смысле — паразиты. В смысле — живут от труда пахаря.

Всё человечество занимается выращиванием хлеба. И — его молотьбой. Тысячи лет. Миллионы людей. Основное занятие человечества. Исполняется непрерывно и повсеместно. Без мозгов. Извините.

Сообразить, что цеп — орудие молотьбы хлеба — можно применять как оружие, для убийства или калечения представителей своего вида — сообразили. Боевые цепы, нунчаки… А вот заменить возвратно-поступательное движение цепа на вращательное барабана…

«Душа не принимает»?

Все — помахивают. Тысячи лет. До 18 века, Шотландия.

И ещё сто лет, прежде чем оборвавшие связь с прежними родинами, с прежними верами… и с прежними «душа не принимает» американцы, тупо, или наоборот — остроумно, очень прагматично, без всякого «спасения мира», «построения общества всеобщего счастья» или «возвещения благой вести», просто — ради прибыли, ради «презренного металла» — заменили форму рабочей части молотилки, «била». Прирост хлеба от использования «правильной молотилки» — 5-15 %. Не сеяно — не пахано… просто — правильно обмолочено.

Я не могу пересчитать это в людях. Так, на вскидку — 10000 ежегодно. Умерших от голода. И втрое-впятеро — больных, дегенеративных, мучающихся своими, в эту очередную зиму подхваченными от недоедания, болячками всю свою недолгую жизнь. Детей. Здесь, в «Святой Руси». Не ставших нашими бабушками и дедушками. Никому никем не ставшими.

А дело-то нехитрое: имеем вращающийся барабан с неподвижным подбарабанником снизу. Подбарабанник охватывает поверхность барабана примерно на треть. Барабан мы сделали деревянный с железными билами в форме «американского зуба»: кверху несколько расширен и сплюснут, с боевой стороны имеет выпуклое очертание, так что бьющая грань его закруглена.

Сразу предупреждаю: «американский зуб» к «голливудской улыбке» моего времени — никакого отношения.

Подбарабанник составлен из деревянных планок, утыканных по спирали аналогичными железными зубьями. При вращении — снопы проходят между зубьями так близко, что колосья обшмыгиваются.

Вот именно это они там и делают!

Такие молотилки — «штифтовые» — требуют меньшей силы, меньше мнут солому, чище вымолачивают сыроватый хлеб и меньше дробят зерно.

Важное отличие молотилки от ручного обмолота, отмечаемое ещё в 19 веке: «доброкачественность работы в них не зависит от прилежания и аккуратности самих работников»! Для большого хозяйства, при использовании наймитов или крепостных, как у меня — весьма существенно.

Поскольку молотилка не ручная, а более мощная, то добавляю соломотряс и чистильный аппарат.

Зерно пропускаем через шасталку. Его там шастают. Вот именно это с ним и делает быстро двигающийся барабан с шероховатой поверхностью. Потом сортируем по Пиннею: цилиндр из винто-спиральной проволоки, завитки которой сближаемы или раздвигаемы. Соответственно меняется размер проскакивающего в них зёрнышка.

Развязанные снопы раскладываются поперек стола и подаются в молотилку небольшими, но скоро друг за другом следующими пучками. Вкладывание снопов производится немного вкось и всегда колосьями вперед.

Чтобы не было препятствия к свободному выходу из машины соломы, для уборки приставляю пару рабочих.

Имеем намолот в 20 пудов зерна в час, рассортированное на три сорта. Зерно «праздничное» — светлое, чистое, чуть блестящее от полировки. И кучу всякого остального: солома, мякина, хоботьё…

Этим словом здесь называют полову — при провеивании она ложиться хвостом или хоботом по ветру.

Псковское выражение «хобОт» о хамовитом, неприятном мужчине — к слонам отношения не имеет, только — к сельскохозяйственному мусору.

Как пойдёт жатва на господских полях, так начнут сюда снопы возить да обмолачивать. У меня своего хлеба немного посеяно — десятин сорок. Такая… игровая площадка. Я уже объяснял — первогодние новины выгоднее крестьянам отдавать — на них остаётся, после первичной росчистки да раскорчёвки, ещё много работы. Но вот, два клина я себе забрал, пшеничку посеяли. Мне интересно новые технологии проверить. Вспашка лемехом, а не сохой, парная упряжка, двойное боронование… Нынче опробую жатву зерновых косами с крюком да обмолот с барабаном.

Я планами насчёт молотилки и мельницы сильно не хвастался, но, когда рисовал и мастерам задания давал — не прятался. Народу, временами, много собиралось. Селяне слушали внимательно. Мнения… разделились.

Именно поэтому я и не секретничал: мне интересно знать — кто как мои, даже самые завиральные идеи, воспримет. Просто на слух, просто по карябываемым на песке да на вощаницах картиночкам.

«Ищу человека!» — со времён Диогена — ничего нового.

Того, кто может себе представить будущее — в чертеже, образом, в цифрах — можно смотреть на начальника. Кто будущего не представляет — даже и пробовать не надо. Руководитель — всегда воображение ещё несуществующего.

Потаня-то изначально был в курсе — он всё видел, в самых первых разговорах участие принимал. А вот Хрысь с десятком «пауков»… Ещё и Аким со своими «за компанию» припёрся.

Народ хмыкал, почёсывался… Наконец, одного прорвало:

— Эта… ну… а тута вота… Не… Слышь, боярич, а тута скока будет? Тута ж по-разному надоть…

— Тебя как звать?

— Чегой-то? Да я ж ничего… тока спросил…

— Вот и я о том. Два десятка мужей добрых одно и тоже видят. А спросить никто не догадался — один ты. Так как звать?

— Ну, Глазко.

— Правильно тебе имя дали, Глазко — глазастый ты. Верно сказал: зазор между барабаном и подбарабанником надо пробовать и смотреть. Причём зазор не одинаков: вверху должно быть пол-вершка, в середине — четверть, внизу — осьмушка. Заранее точно не скажешь — придётся клиньями выставлять. А при тряске — они будут вываливаться. Надо будет постоянно присматривать.

Аким послушал, как я мужика нахваливаю, окинул орлиным взором моё рисование и явил своё вятшество:

— Ну, ты, Ваня, и нагородил! Это у тебя чего? Железо? Такую кучу доброго железа вбить во всякую хрень надумал… И чего ради?

— Скорости ради, Аким Янович. Эта машина годовой урожай хлеба с крестьянского двора — за полдня обмолачивает. А не за две-три недели.

— И чего? Чего смерды три недели делать-то будут? Груши околачивать? Эх, Ванятка, от безделья у людей в голове тараканы заводятся. Портятся люди от безделья. Правильно я говорю, мужики?

— А… ну… оно конечно… истинная правда… само собой… как же без этого…

Крестьяне дружно выражают своё полное согласие с боярином. Ещё бы они возражали! С людьми надо жить. А с владельцем земли — особенно.

Какой-то чудак, поощрённой моей ласковой беседой с Глазком, предлагает способ проверки качества работы молотилки: сунуть руку под барабан и пощупать — хорошо ли обмолот идёт, не надо ли барабан поднять-опустить.

— А чё? Низя? Руку оторвёт?! Ну нихрена себе! Не, нам тады такого не надоть…

Ахтунг, Ваня! Он прав: навыка работы с механизмами у людей нет. Запиши себе для памяти: обязательно промыть работникам мозги. В машину совать — снопы, а не — конечности.

Заранее знаю: не поможет. Пока кому-то из своих громко, грязно, наглядно, руки-ноги не поотрывает… Но инструктаж по технике безопасности в жёсткой форме — обязательно.

Другой разглядывает три нарисованных ящика, которые будут наполняться зерном.

— А на чё три-то?

— Вот это — на семена, это — скотине да птице на корм. А среднее — вот туда, на мельницу. Смелем в муку.

— Не… На чё? Сами хлебушек обмолотим, сами и смелем. Не поломаемся. У меня меленка своя. Бабе скажу — скока надоть — стока смелет. И на семя — переберёт. А то — ей же ж делать нечего будет. Забалуется баба от безделья. Не…

Что смерд, что боярин — сплошные социалисты-лейбористы: более всего озабочены полной занятостью населения.

«Свободное время человека — главное богатство человечества» — это Маркс? Тогда я не только либераст и дерьмократ, но ещё и марксоноид.

— Ты, дядя, хозяин в своём дому. Насильно мил не будешь: не захочешь — не повезёшь. Будешь сам цепами помахивать. Но наперёд скажу: что молотилка, что мельница — цена одна: десятина да мусор — мои.

Ставки у меня… весьма божеские. Во времена Речи Посполитой мельник только помещику отдавал треть муки. Причём имел монополию: помещики запрещали крестьянам возить зерно на другие мельницы.

— Эт как это?! С чего это?!

— С того. С работы. С моей, что я мозги свои парю. Со Звяги, который эти штуки тесать будет, с Прокуя, которому железки выковывать, с Фрица, который это построит.

Назовём это амортизационными отчислениями или восстановлением основного стада. И продолжим про цены:

— С молотилки — десятина намолоченного зерна, с мельницы — десятина намеленой муки. Всё остальное — мусор, мякина, полова… — тоже мои.

Слово «солома» я не произносил, но крестьяне соображают не худо.

— А солома? Тебе ж её… куды стока?

— А тебе продать. Задёшево.

Тут сразу начался общий хай. Пошло мыканье, хмыканье, неканье… встать да уйти… рукой махнуть, шапку на голову… И обречённый голос Хрыся:

— Значит, три недели молотьбы — долой?

Умница. А то тут некоторые чудаки избытком свободного времени озабочивались…

— Само собой.

Я радостно улыбаюсь ему в лицо. Поднявшиеся уходить мужики, останавливаются, оборачиваются. Тормозят. И ногами, и головами.

Вспоминаю — кому я в лицо смотрю, меняю злорадостную улыбку на сочувствующую: раздавать наряды на работы в «Паучьей веси» и контролировать их исполнение — забота Хрыся. Его ждёт масса неприятных разговоров этой осенью.

— Объясняю для тех, кто не понял. Силком никого тянуть не буду. Но как кончится страда, как свезёте снопы на подворья… день-два-три, а потом — на работы. Корчёвка стоит, грибы в этом году хорошо уродились, конопляник разделить надо, ещё дела есть. Молотить на своих дворах будете в своё свободное время. По ночам. Бабы да детишки ваши… Пупки поразвяжутся. И с мельницей также: бабы, дома меленку накрутивши — за прялкой немного нажужат. Зато вдоволь прожужжат по вашим ушам. Охота вам в дому иметь войну — валяйте. Охота семейства да хозяйства свои угробить — воля ваша. Охота жить по корявому, как с дедов-прадедов заведено — не препятствую. Сами вон — мужи добрые, с бородами да с головами. Но после — не просите у меня милости. К дурням милость являть — себе дороже. Я вам наперёд всё обсказал да разъяснил. Думайте.

«Свободное время»… Размечтались… «Богатство человечества» надо инвестировать. В себя, любимого, в своё хозяйство.

Помекают и притащут. Будут молотить у меня. И молоть будут у меня. Потому что, сколько бы мужик не выёживался, а крутить ручную мельницу — бабская работа. А бабы, на соседок глядючи…

«Ночная кукушка — всех перекукует», и от этой мудрости — никуда.

Мда… вот такие у меня были разговоры. Теперь нервничаю: а ну как чего не срастётся? Вдруг не получится с этой мельницей да молотилкой? По уму, конечно, надо бы сперва сделать, а потом рассказывать. Но крестьянам нужно время для усваивания новой идеи. Вы стадо когда-нибудь резко пугали? А это же не коровы, это ж — предки. У них реакция… агрессивнее.

Хозяйственные заботы действовали успокаивающе. Насколько же производство проще: лопаты, работники, кубометры…! Правильно совместил одно с другим — получил правильное третье.

А с этой дурой… Которая «уточкой по Новагороду…». Может, дать ей службу экскаватором? Лопату в зубы и пусть копает… Или на конопляник послать?

Тут дело такое… Хотя с другой стороны… Мда… Как бы это…

Короче: начал я разводить коноплю. Вот только не надо сразу!

«Наш Ваня с детства был настроен

«Святую Русь» поставить на иглу.

В своих полях выращивал такое…

Наркобароны тихо плакали в углу».

Вот те крест святой! Не корысти ради, не кайфа для, а токмо дабы не отвыкнуть! От верёвок! А не от того, про что вы подумали!

Когда зимой пришёл новгородский обоз с железом и детьми… Я уже говорил: приказчикам велено было брать дешёвое и нужное. Вот и пришли в обозе несколько саней, груженных бухтами пенькового троса.

Красота!

В вотчине постоянно не хватает верёвок. Есть лыковые, но они неудобны. Делают немного из льна. Но они быстро сгнивают. А верёвочка здесь нужна везде — да хоть онучи подвязать!

Конопля на Руси растёт повсеместно, а наркоманы, почему-то — нет. Хотя вся жизнь здешнего человека — на конопле.

«Святая Русь» — исконно-посконная. «Посконь» — мужское растение конопли. А женское — «матёрка». Некоторые марихуаной или канабисом называют. Подсаживаются, сдвигаются… А мы в этом живём:

— Где тут общинный выгон?

— Идёшь прямо. Будет конопляное поле. Потом говорящий лес. А там и выгон увидишь. С розовыми слонами.

Из поскони — полотно чуть грубее льняного. Но сильно прочнее. Посконная рубаха да штаны — в каждый божий день на каждом русском мужике. Жизнь человеческая начинается с того, что младенца кладут после крещения на полутораметровый кусок посконного полотна. Считается оберегом, из него шьют одежду ребёнку, и её надо непременно износить до дыр.

Бросовые отходы конопли — пакля — в стены здешних домов: щели конопатить. Ещё мне надо в каждое жилое строение, в стены — зелёной конопли: клопов я очень не люблю.

Конопляное семя — детское лакомство, поэтому дети постоянно сидят в конопляниках — птиц отгоняют. В этом году и у нас будут сидеть — устроил в вотчине филиал Чуйской долины.

Ещё мне листьев конопляных надо — курсантов своих в летний камуфляж одеть. А конопляный лист с квасом даёт весёленький зелёный цвет.

Но главное: из конопли делают пеньку! И это — песня!

Реально упоминается в песнях, былинах, сказках… В княжеских указах с этого, 12 века. Ею, как и льном, платят налоги. Она же станет на столетия одним из главных двигателей русской экономики.

К концу царствования Екатерины Великой экспорт, активно начавшийся при Иване Грозном, дойдёт до 3.2 млн. пудов. Потому что до всех в мире дойдёт, что без русской пеньки никакого приличного флота — не построить.

Огромная Испанская колониальная империя откажется от французской конопли и перейдёт на русскую.

Создание Британской империи, «над которой никогда не заходит солнце», держится на британском флоте, флот — держится на канатах. «Проходит красной нитью» — это о канате британского Королевского флота: чтобы гордые, но вороватые британцы не отрезали себе в карман кусочки казённого имущества, в каждый канат вплетают красную нитку. Вплетают — в русскую пеньку.

Причина популярности — в прочности. Пеньковое волокно на порядок прочнее хлопкового. По «Моби Дику» гарпунный линь из посконной пеньки толщиной 17 мм выдерживал вес до 2 800 кг и использовался для охоты на китов.

И — в несгниваемости. Канаты из собственной английской пеньки служат в умеренном климате полтора-два года. Из российской — пять.

— Да не могут на Руси сделать что-нибудь приличное! Климат — мерзкий, народишко — лодыри, страна — болото сплошное!

— Именно поэтому русская пенька — лучшая в мире!

Континентальный климат России даёт необходимый для производства качественного продукта годовой перепад температур. Чего не было в Англии и Франции. Повсеместная распространённость рек, речушек, озёр, болотцев — обеспечивала такое же повсеместное вымачивание конопли в воде. Без необходимости отставлять на поле для вымачивания росой, как делали американцы. А лень… Снопы конопли после обмолота бросали в реку и прижимали тяжёлыми рамами. На три недели — летом, потом на пять недель — под лёд. Бросил в воду — и лежи-отдыхай. Американцы сумели запустить аналогичный процесс только в 1806 году после поездок в Россию и тщательного изучения исконно-посконной технологии.

Превращать недостаток в преимущество, «делать из дерьма конфетку», не из одного — из трёх сразу… Наше исконное, и, в данном случае, именно — посконное…

Волокно для тканей и такелажа, ламповое масло для освещения, бумага, лекарства и пища. 80 % всего текстиля, белья и других тканей к 1820 году производилось из конопли. Бумага для учебников до конца XIX в. изготовлялась из конопли. Почти все первые Библии, карты, схемы, флаги также были изготовлены из конопли.

В Советском Союзе конопли — 620 тыс га. Но в 1961 году СССР ратифицирует Конвенцию ООН «О наркотических средствах». Конопля объявлена опасным наркотиком, не имеющим никакой практической ценности, его предписано всячески уничтожать. Французы тогда воздержались, а вот наши…

Масштаб… не уступает завозу колорадского жука. Всё сами, своими руками…

«— Дети у вас прекрасные. Но то, что вы выделаете руками…».

Похоже, что без такого уничтожения целой отрасли, главного конопляного поля мира, производство искусственных волокон типа нейлона-лавсана ещё долго бы требовало обильных инвестиций.

В «Святой Руси», как и в Российской империи — конопля растёт повсеместно. Соответственно, и мастера-верёвочники, которые из неё верёвки делают — есть везде. Целые поселения живут этим промыслом.

Странно ли, что именно в Новгороде, где из-за множества лодей требовалось множество канатов, а из-за сырости — высокие требования к их влагоустойчивости, ремесленники-верёвочники особенно квалифицированные?

Одного такого эксперта я и наблюдал при встрече с моим новгородским обозом.

Мелкий тощий мужичишка в нагольном тулупе на голое тело.

— Верёвки делать умеешь?

— Кто?! Я?! Да я на весь Новый Город…! Да у меня…!

— Это все новгородцы такие… — «садки» хвастливые? Чуть что хвалить себя начинают:

Иной хвастает бессчетной золотой казной,

Другой хвастает силой-удачей молодецкою,

Который хвастает добрым конем,

Который хвастает славным отчеством.

Славным отчеством, молодым молодечеством,

Умный хвастает старым батюшком,

Безумный хвастает молодой женой.

— Не… Бабой… не — не хвастаюсь. Бабы у меня нету. Помёрла с голодухи. Вот у тя, грят, баб много — поделишься? Дашь какую, не сильно завалящую? А вот батяня у меня был. Вон он — да! Он знаешь какие вентеря выплетал! Он к примеру…

— Ты себя за умного держишь? А в чём разница между умным и мудрым знаешь? Тогда запоминай: «умный с большим трудом выкручивается из ситуации, в которую мудрый не попадает». Так вот: ты — попал. Попал ко мне в холопы. И ты — выкрутишься. Я тебе сам помогу. Но выкрутишься — «с большим трудом». Труд будем мерить в погонных саженях. Верёвок, бечёвок, канатов… А пока — в баню. Помыться, побриться, постираться. И выдайте этому… «садку верёвочному» — рубаху. Наготу прикрыть.

Мастер в вотчине завёлся, а материала — нет. Неправильно это.

Местные мужики каждый год немного конопли по неудобиям берут. В прошлом году, когда матёрка зацвела, и я велел набрать. Где — соцветий, где семян, где — целиком растения. Но это так, для семян. Посконь на волокно надо брать дней на 40 раньше.

А в этом году успел и конопляник сделать. Очень влаголюбивое растение. И очень чувствительно к подкормке и обработке почвы. Но особенно заморачиваться не стал: по дерновым почвам идёт хорошо — и ладно. Распахали десятину по краю Мертвякова луга да и засеяли. Пахали, правда, уже моими плугами. На 25–30 сантиметров — сохи не берут.

Засеяли… Чем нашлось. Canabis rideralis — конопля сорная. Восемь пудов семян! Просто больше не было. Как раз 5 июня, на Леония Конопляника.

Говорят: «Коноплю в поле сей и на рябину гляди — коли цвет в круги, и конопли долги».

Глядел. Рябина… ну, вроде. Хотя я сказал бы — в эллипс. Да хоть в квадрат! Но растёт же! В два метра не вымахает, но дети прятаться смогут. «Дети» — потому что надо улиток обирать и птиц со зверушками отгонять.

Нынче вот съездил, посмотрел, порадовался. В душе, а не как скифы у Геродота:

«Они бросали конопляное семя на горячие камни и выли, и вопили от удовольствия».

Мда… «Радость созидания», или там, «произрастания» — действует успокаивающе. Проблема с этой… дурой никуда не делась. Но как-то… трясти перестало.

В Пердуновку вернулся уже затемно. Указал Звяге на недостаточность креплений в копре для забивки свай, Потане — насчёт сеновалов, Трифе — чтоб не смотрела так умоляюще… Домне… Домна и сама мне в ответ…

А я — смолчал! Сработало! Третий пункт стандартной программы мужской реабилитации — помог. Теперь что? Перепихнуться или напиться?

А не хочется как-то. Пойду-ка я лучше спать…

Любава снова оказалась права. Вместе с нашим народом: «утро вечера мудренее». Хотя правильнее: «ляг-поспи, и всё пройдёт». Потому что придёт что-нибудь новенькое. Настолько… забавное, что о прежнем и думать некогда.

Конец сорок девятой части

Часть 50. «Были у Быдрыса три сына…»

Глава 271

Только я улёгся… А в одиночку на моём «палкодроме» не враз удобно уляжешься — целый час крутился с боку на бок, только пришёл первый сон… что-то такое противное… Тут дверь с грохотом на распашку, стоит мальчишка-сигнальшик. На месте приплясывает — пытается бежать во все стороны сразу, глаза — «рублёвые», орёт с подвизгиванием:

— Тама! Эта! Фанга убили!

Я как спросонок вскочил, на своём лежбище по-волчьи: на четвереньках, голый, спросонок… — так на и него рявкнул:

— Чего?!

А у него за спиной на мой рык Курт ответил. В аналогичной тональности. Хуже: один в один! Как пародист-имитатор. Мальчонка глазами — на меня, на князь-волка… Потом — сел и заплакал. Прямо в дверном проёме у косяка. Голову руками закрыл и рыдает.

Дети, блин. Сопляки, нахрен. Работать — не с кем! А с другими — и вообще не поработаешь!

Хотя причём здесь возраст? Был же случай, когда оператор пульта управления АЭС, взрослый здоровый мужчина, увидев аварийный сигнал, просто ушёл из зала — нервы не выдержали.

Ух и страшен же я… А уж вдвоём с Куртом… Страшнее аварийного ядерного реактора. Но интересно узнать: а чего малой сказать-то хотел?

Еле отпоил мальца. Свежий хренодёр — мощное средство стабилизации детской психики. Как захлёбываться перестал, так, со всхлипами, слезами и междометиями, рассказал. Доставил-таки, свою депешу.

С верхнего конца вотчины, с западного постоялого двора просигналили: пришли какие-то… прохожие? Проезжие? Проплывущие?

Короче — набродь. Пришли поздним вечером лодиями. Встали на постой. Тут из лесу вышел Фанг. Вроде бы — один. Что — странно: у него команда в шесть парней-голядей, которых он своему «лесному искусству» учит.

У Фанга свои дела — лесные, звериные да пограничные. Он, как и Могутка, водит свои команды по своим планам. Я примерно представляю — что и зачем они делают, но особенно не лезу. Весенняя охота уже прошла, осенняя — через полтора месяца. Но лесовику в лесу всегда дело найдётся. А уж пограничнику… Вот они и… и «мониторят» округу.

Хотя у нас прижился другой термин для описания этого процесса: «лохматить бабушку». Почему? — Ну, наверное… Леса-то нечищеные. Местами мох здоровенными лохмами висит. Вот они и… лохматят. Но пока без особенных приключений. Сигнальщики у них есть, вышки они видят, надолго в леса не забуриваются, по нужде — вызываем.

А так-то — они сами ходят. Вышли, видать, на постоялый двор, а там — пришлые. И — «их всех там убили!».

Вот не верю я! Чтобы боевого волхва с выученным выводком упокоить… В лесу их и Змей Горыныч не достанет. Но на берегу, на постоялом дворе…

Как же это всё… Факеншит уелбантуренный! Вот живёшь себе, живёшь, мельничку прогрессируешь, с бабами разбираешься… А тут — бздынь — «вторая смена» — авантюризм с бандитизмом…

— Сигнальщик, бегом наверх! Сигналь в Рябиновку и на заимку. Бойцам — общий сбор. Сухан! Сброю вздеть. Артёмий, прибежал уже? Как ноги? Собирай молодняк, кто для боя уже созрел. Какого боя? А хрен его знает! Ничего неизвестно: ни — сколько, ни — кто, ни — какое оружие… Только — где. Поэтому слушай команду — собрать людей, вывести к верхнему постоялому двору. Я бегу вперёд, попробую понять — что за напасть река принесла. В бой без меня не лезть — в лесу затаитесь. Стрелков возьми: если злыдни попробуют рекой уйти — бей без расспросов. Ночью на реке нормальных прохожих нет. Всё, побежал я.

Бегу я по ночному лесу, просыпаюсь окончательно и начинаю задумываться. А не дурак ли я? Похоже — остолоп берёзовый, неструганый. Чем дальше бегу — тем яснее мне становится эта горькая истина.

«Экспертов по сложным системам» в этом мире — я. Один-единственный. А разных «фангов» в русском лесу — толпами. Так чего ж я в драку лезу?!

«Правильный» эксперт залез бы на высокую ёлку, велел бы подать туда ему меморандумов с донесениями да кофе с булочкой. И сидел бы, анализировал. Сверху-то анализы… далеко летят.

«Правильный» боярич кликнул бы дружину верную, вздел бы брони золочёные, залез бы на коня доброго, взял бы в рученьку белую — меч вострый… А людишки бы всякие — подручные, стремянные — уже сбегали бы, всё бы высмотрели. Да, поди, и ворогов лютых, татей-разбойников — уже побили бы, повязали бы, на колени бы поставили. И тут выезжаю я, весь из себя такой… «в белом» — суды судить да казни казнить…

Вот так надо! А не лезть брюхом голым на железо вострое…

Насчёт «голого брюха» — не фигура речи, а собственная глупость. Даже рубаху надеть не удосужился! Портупею с мечиками накинул, да безрукавочку с ножиками. Причём — наизнанку. Потому как ежели пояс портупеи поверх безрукавки застегнуть, то к моим метательным штычкам во внутренних карманах — не добраться. Вот и вся моя сбруя.

А, ещё: косыночка типа «плат Богородицы», крестик «противозачаточный» и костяной палец с Сухановой душой. Короче — во всеоружии. Ни кольчуги, ни шлема, ни щита… Дурень деревенский на резню поспешает.

«На бой кровавый,

Левый и правый

Марш-марш вперёд

Бестолковый народ».

Тут Курт, который впереди бежал, остановился и зарычал. А Сухан, который за мной следом топал, вперёд вышел.

Вот! Вот с кого надо кое-каким «плешивым экспертам» — пример брать! С «живого мертвеца». Был бы я такой умный как мёртвый… Под шапкой — мисюрка, под кафтаном — кольчуга, сзади за поясом — два топора, на левом плече — пук сулиц увязан, в правой руке — рогатина… Даже сапоги боевые, с железными вставками, успел надеть. А я тут, блин, как… балерун на па-де-де. Только и радости, что в штанах.

— Это мы. Свои.

Оп-па… В ночном лесу… Имею право с гордостью уточнить: «… радости в сухих штанах».

— Свои в такую погоду дома сидят!

Что-то из меня опять цитаты из Матроскина выскакивают. Это я так нервничаю.

— Это я, а…. Авундий.

Точно — свой. Один из Фанговой команды.

Мы всех голядей окрестили. Сам за крещение платил — всех помню. Вот и досталось ему нормальное русское человеческое имя. Мы ж их прямо по православному имяслову и… именовали. По алфавиту. Этого — по римскому мученику-тёзке. Но между собой они постоянно всякие прежние поганские прозвища употребляют. Вот парень и вспоминает с трудом: а как же его зовут?

— Один?

— Нет, шестеро нас. А Фанг на двор пошёл, велел здесь дожидаться. Там литва поротая пришла.

— Чего?! Кто пришёл?! Какая Литва?!

— Поротая. Ну, которая на Поротве живёт.

Неправильно говорит. Иноязычец — что взять. По русскому словообразованию должно быть «поротвенная». Или — «поротвонутая»?

Факеншит! Не сейчас! Этнография с филологией… очень милые занятия. Но не во время боестолкновения.

— И много их там? Поротых?

— Ладейка — одна. Баба там у них — одна. Одета… богато. Мужей с десяток, с мечами. Пара раненых или больных. На руках выносили. Не купцы — товаров мало, а народу хорошо оружного — много. Фанг как углядел… Говорит: надо потолковать. Вы сидите, говорит, — я позову. И пошёл. А потом оттуда крик какой-то. Бабы вопят чего-то. А он… ну… не выходит.

Ничего не понятно. «Их всех убили»… — кого? Фанг же один пошёл! Может, прислугу порубили? Или сигнальщик врёт с перепугу? Уши сопляку надеру! Надо понять…

— Так, маскировочку свою замаскерили, намордники — намордили, железки разобрали быстренько. Пойдём. Позырим. Позырим-ка мы на Фанга. И на приезжих с их бабой.

Хороших Фанг ребятишек вырастил: толковых, умелых, дисциплинированных. Но он с ними — как клуша. Вот он во что-то вляпался, а парни без него растерялись, инициативы не проявили. Лесовики, блин. От вида тесаных ворот — в ступор. Никуда не побежали, ничего не поломали, никого не зарезали… Правильно или нет — определим по результатам. Если будет, кому определителем работать…

Парни тремя двойками двинулись, пригибаясь, через луг к высокому забору вокруг постоялого двора, а моя компания резвенько потопала по дороге к воротам.

Ворота были с другой стороны — на запад, где прямо напротив них лежала на берегу вытянутая на песок ладейка. Высоко над воротами торчала решетчатая башенка, на которой должен был сидеть мой сигнальщик. Которому я собрался надрать уши.

Но его там не было. Уши отменялись — мальчишка лежал у ворот на земле.

Неестественно вывернутая голова, стрела под левой ключицей.

Судя по наклону стрелы к телу — стреляли снизу. Судя по пульсу… мёртвый.

Но ещё — тёплый.

Факеншит, прошу прощения за подробности, сильно уелбантуренный. И мы сейчас — будем такими же.

Я как-то… начал озираться: куда бы быстренько убраться с открытого места… Сейчас вон в те кустики у реки, потом лесом-лесом назад к дороге, откуда выходили… Потом Сухан исполнит «песню пьяного коростеля» — наш сигнал общего сбора. Ребятишки от забора вернутся, мужи добрые с вотчины подойдут… Соберёмся с силами, вооружимся-ополчимся, навалимся все сразу…

По Жванецкому: «В драке — не помогут, в войне — победят».

Переходим в режим «война», и тихо-мирно ждём победы.

Из-за забора раздался женский вой на несколько голосов. Какой-то причитающий. «Ой, да шо ж это робится? Ой, да как же это можется? Ой, да откуда ж таки злыдни родятся?». Довольно неразборчиво, но тональность понятна.

Во дворе кто-то рявкнул. Раз и другой. Запрещающе. Не по-русски. И ноющее многоголосье вдруг взорвалось уже настоящим криком — криком боли и ужаса.

Быстрый топот босых ног по утоптанной земле двора, скрип открывающихся ворот, створки разъезжаются, и в проходе появляется женщина. Точнее — одна из девчушек-кусочниц этой зимы.

Маленькая, беременная, простоволосая, босая, в одной рубахе, подсвеченная со спины огнём костра, который горит во дворе. Делает шаг, держась за отъезжающую со скрипом створку ворот. И падает носом вперёд.

Ничком. Плашмя.

А в спине у неё торчит топор.

Генрих Штаден, описывая свои подвиги в составе опричников Ивана Грозного, живописует эпизод времён Псковского похода:

«Наверху меня встретила княгиня, хотевшая броситься мне в ноги. Но, испугавшись моего грозного вида, она бросилась назад в палаты. Я же всадил ей топор в спину, и она упала на порог. А я перешагнул через труп и познакомился с их девичьей».

Не могу сходу сообразить: то ли пришлецы уже перешли к «знакомству с девичьей», то ли так нажрались, что путают холопку с княгиней?

Инстинктивно кинулся, было, к упавшей девушке, но громкий весёлый молодой голос, что-то шутливо ответивший во дворе на чьё-то замечание — меня остановил. Человек жизнерадостно препирался с кем-то по ту сторону забора, приближался, вышел из ворот и наклонился за торчащим топором. Я махнул Сухану и чуть толкнул створку ворот закрываться.

Парень, всё ещё хмыкая на только что услышанную шутку, качнул топор в спине трупа, хлопнул по рукояти, выдёргивая, оглянулся через плечо на скрип и увидел меня.

Это было последнее, что он увидел в своей жизни: рогатина Сухана пробила в полную силу. От печени под нижними правыми рёбрами — сзади, до ключицы над левыми — спереди.

Сухан, поворачиваясь на месте, поднатужился и протащил насаженного на копьё свежего покойника, в темноту, в тень забора. А я метнулся к щели между столбом и воротиной — увидели или нет?

А фиг его знает! С этого места видна только часть двора — остальное загораживают поставленные вдоль забора амбары и сараи. Прямо перед моей щелью, слева от ворот — задний угол дровяника. Перед ним что-то происходит. Там горит костёр, мечутся какие-то тени, слышны громкие голоса и бабское вытьё.

Чего там делается — не понятно. Не знаю я, не знаю!

Я очень люблю знать. Я это уже говорил? «Хочу всё знать»! Особенно — в условиях боестолкновения. И соответственно:

«Орешек знанья твёрд, но всё же

мы не привыкли отступать!

Нам расколоть его поможет

киножурнал «Хочу всё знать!».

Поскольку киножурнала здесь нет — придётся самому. Всё — сам, всё — сам… Сделать самому себе кино и самому посмотреть…

Вот с такой белиберденью в голове, трясясь от страха, я просочился через полуоткрытые створки ворот, подкрался к углу дровяного сарая и выглянул.

Мда… Такое кино надо видеть. Но лучше — в кино. И — издалека.

На площадке перед дровяным складом, где обычно разделывали брёвна на поленья, горел костёр.

В русском языке нет отдельного термина для названия этого места, как в других славянских языках. Порубалище? Древощепище? Брёвномогильник?

Но отношение на «Святой Руси» — вполне общеславянское. Считается, что здесь черти гуляют. Почему — не знаю. Может быть потому, что из-за характера работ здесь часто случаются разные производственные несчастные случаи? Типа: «чёрт под руку толкнул — топор по ноге попал». Нехорошее место, с бесовщиной. Как и места казней. «Плаха с топорами».

Про казнь я вспомнил потому, что перед костром, головой на толстом бревне, лежал человек.

Твою мать! Да сколько ж можно?! Это ж из самых первых моих здешних впечатлений! Из первых часов после «вляпа». Меня, иной раз по ночам, до сих пор… аж весь мокрый подскакиваю!

Только там была зима, холод, рассвет, лёд речки, незнакомые, странно одетые люди… И отрубленная голова, разбрызгивая кровь, как новогодняя шутиха — весёлые искры, крутясь волчком, летела в мою сторону…

Нет! Не похоже! Ночь, лето, двор… А главное — я другой! Я уже чуть-чуть понимаю, ориентируюсь, узнаю…

Лицо человека на плахе было повёрнуто в мою сторону и легко узнаваемо. Его характерный оскал с половиной зубов… Как родной! Всегда узнаю — сам же зубы выбивал!

Один из чужаков, в тёмной, почти чёрной кожаной куртке, с нашитыми на плечах и по груди железными пластинками, держал Фанга за связанные за спиной руки, выворачивая вперёд и вверх. Другой, очень большой, в похожей безрукавке, с обнажёнными могучими бицепсами и в какой-то кожаной тюбетейке на голове, стоял рядом. Со здоровенным топором-секирой в руках. Этот — прямо типичный! Прям — классика Голливуда! Палачуга — as is!

Он стоял ко мне спиной, а напротив видна была высокая, богато одетая женщина. С непокрытой головой. Две толстых белых косы заплетены в высокую башню и перевиты блестящими нитями. На груди — три нитки крупного янтаря. Ниже, на уровне солнечного сплетения — здоровенная блямба в кулак. Из каких-то тёмно-красных камней. Похоже на кисть мелких ягод типа красной бузины. Сама блямба — на золотой цепочке. Добавьте какой-то… халат тёмного материала с тёмным же рисунком, широкое меховое оплечье, меховые опушки по рукавам, подолу и застёжке — как бы не из соболя. Штук 10–12 перстней на всех пальцах…

Резюме: штучка из сильно вятших.

Ещё левее, у стены дровяника, связанные, на коленях, носами в землю — имелось человек семь моих работников, баб и мужиков. Светлые, в темноте смотрящиеся белыми, нормальные славянские рубахи моих людей резко отличались от тёмных, тёмно-коричневых и тёмно-зелёных, в отсветах костра — почти чёрных, одежд пришельцев.

В свете пляшущего пламени коллекция перстней на руках «блондинки с башней» непрерывно резко вспыхивала, пускала «зайчиков» кровавого, «мясного» цвета. Дама агрессивно жестикулировала, тыкая руками в сторону пожилого мужчины, сидевшего на принесённой на порубалище лавке и поддерживаемого слугой. Рядом с лавкой стоял мальчишка, лет 12–13, очень похожий лицом на стоящую женщину.

А вокруг торчало ещё человек восемь. Здоровые бородатые светловолосые мужчины в кожаных куртках и безрукавках, с нашитыми спереди железными блямбами и с боевыми топорами и мечами в руках или за поясами.

Женщина резко спорила с сидевшим мужчиной, постепенно повышая тон.

Языка я не понимал, но когда так орут и тычут пальцами — и так всё понятно: хочет она чего-то. Будучи твёрдо уверенной, что имеет на это полное право. Мужчина же монотонно отрицательно качал головой и, досадливо морщась, потирал рукой левую часть груди.

«Она бежит — он её догоняет» — киноклассика. «Он молчит — она его извлекает» — реальность. Что и наблюдаю.

Потом мужчина вдруг начал клониться в сторону, его повело, слуга и мальчишка подхватили сползающее тело. Другие люди кинулись на помощь, укладывая падающего на лавку…

Женщина резко фыркнула, предполагаю — матерно. Если в её языке есть такое филологическое явление. Раздражённо оглядела укладываемого мужчину и сама взяла слово. Повернулась к скульптурной группе имени Фанга и рявкнула что-то типа:

— Рубинас ям!

«Рубинас» — это «руби нас»?! За что?! В «яму»?! Моего Фанга?!

— Сухан! Сулицы! Насмерть!

Но даже Сухану нужно пара-тройка мгновений. Чтобы отставить в сторону рогатину, скинуть пук связанных сулиц с плеча, вытащить, размахнуться…

Чужак в тюбетейке послушал орущую ему в лицо женщину, чуть присел, отмахивая свою мясницкую секиру в сторону, за спину, широко размахнулся и… полетел вперёд, через связанного Фанга, прямо «башенной даме» под ноги. Со штычком от меня в затылке.

Метание ножей есть, по сути своей, занятие очень… «доброжелательное»: нужно благостно расслабиться, легко двинуться — «нога свободная от бедра», несколько лениво махнуть ручкой… Только в самый последний момент идёт собственно «ха!» — швырок кистью — по-настоящему быстрое, резкое, агрессивное движение.

Вот чего у меня в тот момент не было — так это лени! Я заорал и побежал к этим людям. Вытаскивая из своего «патронташа» один за другим ножики и меча их в толпу на каждом шагу. Или правильнее — «метя»? «Помётывая»? В общем: чтобы летело туда, в ту сторону.

Короче, я попал только два раза, только в неподвижные беззащитные мишени: в чудака в тюбетейке — в самом начале, и случайно, в самом конце — в того мужика, которого на лавку положили.

Чужаки среагировали чётко: как только я заорал и кинулся на них, они мгновенно выхватили топоры и мечи, отдёрнули «башенную даму» за спины, прикрыли собой мальчишку и лежащего, отбили пару-тройку моих ножиков… И четверо легли под сулицами Сухана. С 8-10 шагов он не разбегается и не промахивается, а просто кидает хорошо. С последней палкой в руках он остановился возле меня.

Тут я обнаружил у себя в руках… пусто. И в «патронташе»… аналогично. И сразу стало как-то… безоружно.

«Летом мы с пацанами ходили в поход с ночевкой, и с собой взяли только необходимое: картошку, палатку и Марию Ивановну». Как-то я… без подходящей «марьванны» в руках…

Растерянность длилась долю мгновения — вспомнил о «мечах заспинных».

Страшно и злобно оскалившись в лицо врагу, лихо выхватил их: «Я злой и страшный лютый зверь! Загрызу-покусаю! Бойтесь меня, бледнолицые!». Заодно провентилировав несколько вспотевшие подмышки. Воздух-то уже ночной, прохладный, а я без рубахи… Как-то… свежо становится. И эти огрызки у меня в руках… против ихних топоров…

На ногах оставалось четверо бойцов. Пятый небитый, который до этого выворачивал руки Фангу, хрипел на земле у так и неопробованной плахи, придавливаемый коленом боевого волхва: тот воспользовался мгновением замешательства своего охранника и, хоть и со связанными руками, сумел сбить его на землю. Теперь неторопливо душит ногами. Последовательно, несуетливо, эффективно…

Блин! Надо выучиться этому приёму — в жизни такое умение очень даже пригодиться. В моей нынешней жизни — особенно.

Тут «башенная баба» снова ткнула в нашу сторону густо обперстнённой ручкой и агрессивно-командно заорала:

— Йвейкти йуос! Пьяустути! О-ох…

И полетела носом вперёд между спин своих бойцов. Которые дружно совершили аналогичный манёвр — «припадание к моим стопам». Так синхронно, что я даже испугался. В какой-то очередной раз. И отпрыгнул назад. И уставился в спину лежащего у моих ног.

Там торчала оперённая стрела. В его спине. А у его соседа — простой голый дротик. Воин пытался извернуться, вытащить из спины палку. Он почти дотянулся, но Сухан, подумавши, ткнул своей сулицей в открывшуюся шею бедняги, и тот забулькал. Собственной кровью.

За спинами упавших ворогов стали видны ребята из команды Фанга. Двое крайних уже снова натягивали луки, а сам этот… Авундий вытаскивал из-за пояса второй топор, потяжелее томагавка, пущенного в голову «башенной дамы». Очень аккуратно попал — обухом. «Женщин бить нельзя» — это ж все знают! Пороть, насиловать, мордовать… — пожалуйста! Но не боевым оружием! Зарубленная топором женщина — позор топорнику.

Ну, вообще-то, и всё. «Победа будет за нами». Уже — без «будет».

— Пленных — вязать, раненых — добивать, мёртвых — ободрать…

Стандартный эпилог всякого здешнего приступа героизма был прерван истерическим воплем мальчишки. Выхватив довольно приличный кинжал из ножен на поясе, он визжал и тыкал им в сторону приближавшихся парней:

— Не подходи! Зарежу!

Во какой… решительный. И говорит по-русски. А мне ж теперь с ними разговаривать… Я же знать хочу! С чего это они тут такое устроили…

— Сухан, комлём, в полсилы, в голову.

Бздынь. А — нефиг. В бою надо головой крутить, выглядывая врагов по всем азимутам. А не пялиться на самых ближних, подставляя затылок под летающие издалека предметы.

Юные голяди занялись наведением порядка и уборкой падали, а я подошёл развязать Фанга. Боевой волхв никак не мог разобраться со своими ногами и чужой шеей, чтобы слезть со своего бывшего конвоира. Уже бездыханного.

— Мда… Какое счастье, Фанг, что ты не женщина.

— ?!

— Был бы ты бабой, ходил бы по миру и душил мужиков — вот так, ногами. Цены бы тебе не было. Оп-па… ты ж ему шею сломал! Ну, ты здоров, волховище! Силён, могуч… А теперь объясни мне: как такого сильного, искушённого во всяком… смертоубийстве воина, могли схватить, спеленать да на плаху потащить?

Фанг разминал освобождённые от пут запястья и старательно не смотрел мне в глаза. Потом понял, что так просто не отстану. Собрался с духом и поделился своей точкой зрения:

— Я виноват, господине. Я знаю — прощения мне нет. Трое твоих людей погибли из-за моей ошибки. Старик-управитель, мальчишка-сигнальщик, девушка-служанка. Люди, которых я должен был защищать. Твоё имущество, твои холопы. Я клялся исполнять всё по твоему слову. Ты приказал охранять, а я клятву не исполнил. Я не прошу у тебя милосердия. Вели казнить меня.

Забавно — он не ответил на мой вопрос. Перевёл на другую тему. Уклонился от обсуждения причины, предлагая обсудить последствия. Настолько стыдное основание, что лучше сразу наказание? Наказание смертью…

Что-то я такое недавно уже слышал. От Елицы. Его что — тоже в Новгород замуж звали?! Жемчугами изукраситься, уточкой на деревянной мостовой покрасоваться?!

Он искоса посмотрел на меня, на своих воспитанников, вытряхивающих очередного мертвеца из его кожаной сбруи…

— Я готов к смерти. Но вины моих людей — нет. Они выполняли мой приказ. Они будут служить тебе верно и дальше. А моя голова — в твоей воле.

Ну почему они все так рвутся помереть?! Они все… «Святая Русь» — эпоха торжества суицида?! Почему: «Умрём за други своя!» — есть, а «Убьём…» — нет? «Зарежьте меня нахрен» — один из архетипических императивов русского национального характера?

Он меня за дурака держит? На кой чёрт мне было лезть в драку, подставлять свою голову, спасая его башку? Чтобы теперь её срубить?! Тогда зачем вся эта суетня была?!

— Ну, голову-то тебе снести — дело нехитрое. Ты лучше расскажи — что тут за приключения приключилися. Эй, бабы, принесите чего горло промочить. Сядем-ка вот… на твою плаху, да поговорим.

Всё-таки, навык сказителя-былинника — у Фанга не отнять. По-русски он говорит сейчас почти чисто, не запинаясь, но напевность в повествовании — от прежнего, от волхва Велеса.

«Голядские мы велесисты,

И про нас

Былинники речистые

Ведут рассказ —

О том, как в ночи ясные,

О том, как в дни ненастные

Мы смело и гордо в бой идём!».

Глава 272

Подобно Баяну из «Слова о полку Игореве», Фанг всё начинал с «веков Траяновых».

Император Траян в 106 году от Рождества Христова в очередной раз окончательно покорил Дакию. Тут они все и познакомились. Я имею в виду древних римлян и разнообразные народы Восточной Европы.

Сработал «эффект домино», и, примерно в то время, несколько балтских племён с Припяти двинулись в Среднее Поднепровье и далее — на Десну. От устья Припяти до устья Десны меньше ста километров — перелезть очень удобно. Через пару столетий они заселили Десну и её притоки и перебрались на Верхнюю Оку. Как саранча: выжгли, раскорчевали, выпахали, съели, пошли дальше — очередные «бродячие землепашцы».

Эти — ещё умели делать чёрные миски из крутого глиняного теста с примесью мелкого песка. Чем сильно отличались от аборигенов — тоже балтов, которые, однако, умели делать горшки только из крупного песка с примесью дресвы. От этой смеси образовалась голядь.

Ещё через три-четыре века сюда перебрались уже появившиеся славяне. Северяне двигались по Десне вверх, а впереди них бежали вятичи.

«Повесть временных лет» производит всех славян от трёх братьев: Руса, Чеха и Ляха. Вятичей конкретно — от Ляха. В этом смысле польское нашествие в 1612 году и занятие Москвы польским королём — шведом Сигизмундом, было восстановлением исторической справедливости и воссоединением исконно-посконных ляшских земель.

Вятические могильники есть и в самых верховьях Оки, откуда они распространялись и оседали. Вдоль по Оке — от устья Угры до Старой Рязани, и поперёк — по Москва-реке.

Взаимодействие двух групп народов — славян и балтов — происходило по всей Русской равнине относительно мирно. Близость языков, обычаев, образа жизни — этому способствовали. Аборигены, в большей своей части, не изгонялись или вырезались, а интегрировались и ассимилировались.

Славяне научились у литваков строить погребальные курганы полусферической или усеченноконической формы высотой 2–4 м при диаметрах оснований 10–15 м. Прежде славяне предпочитали хоронить покойников в длинных насыпях. Такой аналог… братской могилы. А тут подсмотрели и восприняли. Но внесли в процесс своё: любовь к коллективизму даже после смерти. Славянские курганы строятся могильниками-гнёздами, десятками рядом, в отличие от литовских — по одному-два.

Вятичи усвоили и шейную гривну — собственно литовское изобретение. Среди вятических украшений есть шейные гривны, неизвестные в других древнерусских землях, но имеющие полные аналогии в летто-литовских материалах: двускатопластинчатые, заходящие концы придерживаются двумя тонкими пластинами. Зато литваки приспособили вятские семилопастные женские височные кольца в качестве шейного украшения. Восприняли соседи-славяне — и неславянскую любовь к ношению множества перстней. В большинстве восточнославянских земель носят один-два, а в около-голядских — по 8-10. Как в Латгалии.

Эта технология «мирного проникновения» есть, видимо, наш исконно-посконный «фигурный болт»: именно так, в значительной мере, строились и «Святая Русь», и Российская Империя. Изобилие земель и рек, своеобразная замкнутость «русского мира» — крестьянской общины — социального инструмента, очень точно соответствующего задаче автономного освоения очередного куска лесного пространства — позволяли довольно долго мирно сосуществовать на одной территории разным народам.

Маркс пишет о евреях, «веками существовавших в порах польского средневекового общества». Славяне довольно долго «существовали в порах» местных угро-финских и балтских племён. Постепенно понимание — кто именно у кого в… «в порах» — менялось. Но сами «поры» — сохранялись. Вепсы, вошедшие в состав Русского государства едва ли не первыми из «инородцев», ещё до собственно государства, и в 21 веке живут в Тверской губернии со своей собственной районной библиотекой.

Перебирая исторические хроники Руси-России, находя в них сотни кровавых эпизодов походов, восстаний, межэтнических столкновений, вдруг, сравнивая с Испанией или Англией, понимаешь, что резни туземцев должно было случаться на порядок-два чаще и больше.

Португальцы в захваченных городах в Индии вырезали всё местное население. Поголовно. В те времена в тех местах среди аборигенов ходила поговорка: «Христиане — львы. Какое счастье, что их так же мало!».

Ассимиляция литовских племён, а «голядь» — название собирательное, обозначающее несколько разных племенных групп, в этом — 12 веке, практически завершилась. Понятно, что остались различия на бытовом уровне: в орнаменте женских вышивок, в манере строить двух- и четырёхскатные крыши, в легендах и песнях. Не всегда понятно, когда привнесена конкретная особенность: во времена Великого Княжества Литовского, в эпоху Украинской «Руины», при разделе Царства Польского, беженцами от тевтонского ордена или от татаро-монгол. Или во времена более давние. В Деснянско-Окском Полесье кое-какие балтские элементы проскакивают от времён Атиллы до 21 века.

Но отдельного народа с отдельной национальной самоидентификацией — уже нет. Поход Свояка 1147 года — последнее летописное упоминание о голяди.

Кроме одного региона: долин притоков Оки — Протвы и Нары. На этом небольшом пространстве — 200х100 км — нет интеграции с ассимиляцией. Вообще — нет славян.

«Сижу на нарах я, в Наро-Фоминске я.

Когда б ты знала, жизнь мою губя,

Что я бы мог бы выйти в папы римские, —

А в мамы взять — естественно, тебя!».

Эта проблема в 12 веке — отсутствует. Не только потому, что Наро-Фоминска ещё нет, но и потому, что русских в эти места, даже «на нары» — не пускают.

Я уже говорил, что в Средневековье всё очень… фрагментировано. «Тут — помню, тут — не помню». И по вертикали — в обществе, и по горизонтали — в географии. Поэтому обобщённые утверждения типа: «они там все…» — в «Святой Руси» ещё более неверны, чем в куда более изотропном человеческом пространстве начала третьего тысячелетия.

«Тут — играть, тут — не играть, тут — рыбу заворачивали»… Аборигены столетиями играли в общерусские игры, но упорно заворачивали ладейки русских купцов и плоты переселенцев, шедших по Оке и совавшихся в устья Протвы и Нары.

До 14 века, когда Московские князья начали ставить здесь городки — регион имеет чисто литовское население. Собственно говоря, первый именно Московский удельный князь Михаил Хоробрит и погиб на Протве 15 января 1248 года, пытаясь убедить «Московскую Литву» платить налоги.

За год до этого Михаил получил у хана Золотой Орды ярлык на Владимирское Великое княжение. Он, таким образом, стал последним русским Великим Князем, павший в бою. Прозвище «Храбрый» вполне соответствует его характеру. Да и кем ещё мог вырасти внук Мстислава Удатного, правнук Мстислава Храброго и праправнук моего нынешнего государя и общесвяторусского зануды Ростика — Ростислава Смоленского?

Почему балтские племена на Припяти, Днепре, Десне, Соже, Неруссе и Болве, Угре и Оке… довольно спокойно соседствовали со славянами — кривичами, северянами, радимичами, вятичами…, но полностью закуклились на Протве?

«Закукливание» произошло очень рано — в 8 веке. Пришедших в этот время вятичей — уже и на порог не пускали. Почему — непонятно. Второе славянское племя «ляшского корня» — радимичи, осевшие на Соже, вполне штатно смешивалось с местными балтами и угро-финнами. И с соседями-славянами дреговичами. Но между вятской Москва-рекой и голядской Протвой будто пролегла невидимая граница.

Такое состояние — ненормально. Два соседних народа, освоив захваченные территории, должны или разбежаться — один уходит, другой расширяется, или перерезаться, или слиться. Судя по распространённости вятичей, славяне «перерожали» литовцев. После одного-двух веков обычного, лишь временами враждебного, племенного соседства, должна была начаться эпоха интеграции. Этого не случилось.

Археологические материалы не дают аргументов для объяснения такой уникальной сегрегации. Различия в материальных культурах — невелики, языки и обычаи — близки, антропологи с патологоанатомами — народы не различают… Остаётся идеология. В Средневековье идеология называется религией. Должен быть какой-то аналог того фактора, который позволил евреям сохранить свою национальную идентичность — аналог иудаизма.

Со слов Фанга, этнообразующим стержнем был Перун. Точнее — один его пропагандист.

Посланцы Криве-Кривайто из Ромова столетиями бродили по Русской равнине. Установив у себя девятибожие, пруссы активно занимались миссионерской деятельностью. Начав от побережья Балтики, они довольно далеко продвинулись вглубь. Особенно — на территориях, заселённых литовскими племенами.

Ни угро-финны, ни славяне менять своих племенных богов на новых — не торопились. Да и сами литваки… по разному. Но на Протву пришел кто-то из очень талантливых вайделотов — жрецов Перуна. Именно этот человек весьма успешно провёл «перунизацию» туземцев.

Не уникально. Какой-то дервиш проповедовал ислам среди печенегов столь эффективно, что одна половина народа принялась резать вторую половину. А потом ушла в Болгарию, где и была полностью вырезана благочестивыми греками. 30 тысяч покойников — считали только женщин и детей — от болтовни одного бродячего чудака.

Святой равноапостольный Николай Японский (Касаткин) создал, практически в одиночку, существующую более ста лет Японскую Православную церковь. С десятками тысяч прихожан. Не смотря на запрет христианской проповеди под страхом смерти, крайнюю враждебность населения ко всяким иноземцам, полное несовпадение языков… И все последующие проблемы межгосударственных отношений 20 века.

Просто — люди разные. У некоторых — проповедь получается эффективнее, чем у других.

Различие между обычным, племенным язычеством окружающих народов и «всемирным язычеством», прозелитизмом перунистов «поротой Литвы» — резко подняло уровень взаимной ксенофобии местных жителей. Вятичи выдавили литваков с Москва-реки, но дальше в этом направлении продвинуться не смогли.

Понятно, что никакая глупость — не вечна. Уровень избыточной религиозности постепенно снижался, и «поротвичи» постепенно приходили к «обще-голядской» норме, к интеграции и ассимиляции. Но тут пришла «третья волна».

Первая волна балтских племён прошла по здешней местности ещё на рубеже Новой Эры. Вторая волна прокатилась лет через пятьсот. Тогда и возникла общность, которую археологи называю мощанской культурой, а историки — голядью. Но был ещё один эпизод. Вызвавший третью волну миграции. Уже не племенной, не крестьянско-переселенческой, а княжеской, политико-религиозной.

В 980 году Владимир-ублюдок, «робич» становится князем Киевским. И устанавливает в Киеве шестибожье. Во главе с Перуном: «поставил на горе деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами».

Одна причина: попытка централизации, введения единого общегосударственного культа. Другая: нужно отрабатывать кредит, полученный от главного мирового перуниста — Криве-Кривайто из Ромова, на найм в Норвегии тысячной армии для захвата Руси.

Потом Вова повзрослел, вспомнил заветы бабушки — «зари перед рассветом», святой княгини Ольги. Одумался, женился, остепенился…

Через восемь лет: «И приид? Новугороду Акимъ архиепископъ Коръсунянинъ, и требища раздруши, и Перуна посече, и повеле волочи Волховомъ, поверзавше оужи, волочаху по калу, бьюще жезьлиемъ; и запов?да никомуже нигд?же не приати».

Литературнее, без транспортных подробностей: случилось Крещение Руси.

Идолов — порубили, капища — развалили, жрецов — вырезали. Но восемь лет до этого по Руси ходили толпы проповедников-вайделотов с характерными посохами-кривулями. «Третья волна». Их проповедь, поддерживаемая властями и княжеской дружиной — в значительной части адептами Перуна или другого «громовержца» — Тора, хотя были в дружине и, например, христиане, была достаточно эффективной. Особенно, по «уже распаханному полю» — по Протве.

На идеологию наложилась местная политика: в 982 году ярый, на тот момент, бабник и перунист князь Владимир (ещё не Креститель) в первый раз громит вятичей и налагает на них дань. Естественно, вставляет им своего бога — Перуна. Княжеские единоверцы, вятические соседи — «литва поротая», принимают участие и получают дивиденды. Успех даёт «поротым» перунистам «второе дыхание».

Через сто лет, в начале 1080-х годов Мономах устраивает два карательных похода на вятичей. Ослабление соседей снова оказывается на руку «поротой литве». Но Мономах — вполне православный государь. Походы на вятичей имеют смысл не только государственный, но и религиозный — выкорчёвывание вятского язычества.

Соседи вятичей — «поротые» перунисты — тоже язычники. Даже прожив сто лет в православном окружении — выкорчёвываться не захотели.

«Вера — верою, коль сил невпроворот», а отбиться от Мономаха — сил не было. Ни помереть за веру, ни сменить веру — желания нет. Из двух зол выбирают третье.

Местные литовские князьки выкупают свою веру (и свою долю в добыче, взятой у вятичей) — демонстративным, ложным, крещением. Для литовских князей — очень не оригинально.

Первый Великий Князь Литовский Миндовг принял в 1251 католическое крещение. Удачно развалив, тем самым, коалицию противников. И через десять лет отрёкся от Христа.

Ягайло, Великий Князь Литовский ставший королём польским под именем Владислава, успел заключить договор о женитьбе на дочери Дмитрия Донского и о принятии православия, с магистром Тевтонского ордена — о принятии католичества, с поляками — о крещении всего литовского народа и о браке (в свои 42 года) с тринадцатилетней девочкой — королевой Польши Ядвигой. Но исповедовал христианство так своеобразно, что обвинения в исполнении языческих обрядов, включая его личное общение с мёртвыми, стали общеевропейской новостью и одной из причин общекатолического похода под Грюнвальд.

Его двоюродный брат, постоянный соперник по престолу и соратник по Грюнвальдской победе — Витовт крестился три раза: по католическому, по православному и снова — по католическому обряду. После чего стал королём гуситов. Которые были официально объявлены Папой Римским еретиками.

Нечто подобное происходило и на Протве: окружённые со всех сторон христианскими землями, местные правители приняли для вида православие, но продолжали исповедовать перунизм. Это обеспечивало правящему роду стабильность: Рюриковичи и церковники не приставали — крестятся же! А свои соплеменники не бегали и не бунтовали: вокруг — «враждебное окружение». «Мы, конечно — бедные. Но зато вера у нас — правильная».

Такое состояние требовало сохранения тайны, закрытости, самоизоляции. «Железный занавес».

Для самых различных религиозных сообществ — явление весьма распространённое. Среди сект русского раскола были такие, которые полностью прерывали общение с миром. Другие допускали для своих членов любые неканонические действия: брить бороду, пить вино, курить табак… Но — только «в миру». Вернувшийся в общину адепт проходил отработанную процедуру «очищения от мирской скверны» и «возвращался в лоно» родной ереси.

При этом всегда: «посторонних в дом не пускать — опоганят».

Стабильность анклава обеспечивалась и политикой русских князей.

Вятичи и «поротвичи» вошли в состав «Святой Руси» при Владимире Крестителе. Где Киев, а где Протва? Особого интереса у «сильных мира сего» эта местность не вызывала. Потом эти земли отошли к Черниговскому княжеству.

И остаются во владении Черниговских князей в мой нынешний текущий момент.

Я уже вспоминал, что в 1158 году, когда Изю Давайдовича в очередной раз турнули из Киева, и тот убежал в Вятскую землю, Новгород-Северский князь Святослав Всеволодович (лично знакомый мне по моему Деснянскому походу Гамзила) объявил себя обиженным: «моих вятичей отобрали» и немедленно «отомстил дяде на боярах его, велел побрать всюду их имение, жен и взял на них окуп».

Вятские поселения по Москва-реке и литовские по Протве платят, пока, подати в Новгород-Северский.

Что позволяет уточнить оттенки в общеизвестном эпизоде «основание Москвы».

Традиционная формулировка:

— Юрий Долгорукий пригласил Черниговского князя Святослава (Свояка — авт.) в Кучково на Москва-реке;

не соответствует реалиям данного исторического момента. Свояк в это время — не Черниговский, а изгнанный Новгород-Северский князь, а Долгорукий — не владетель этих мест.

Не Долгорукий, а Свояк имел хоть какое-то право пригласить кого-нибудь в Кучково.

Свояк, битый, изгнанный, оголодавший за зиму в вятских лесах — в своих землях(!), старательно не вторгался на территорию Суздальского княжества. Он — на своей земле! Он голодает, но старательно избегает конфликтов, не допускает грабежа суздальских данников своими гриднями. Потому что пытается втянуть Долгорукого в войну с двоюродными братьями, с «Давайдовичами». Отомстить за убиенного киевлянами брата.

И ради этого готов отдать всё. Отдаёт зимой сыну Долгорукого Ивану — уже не принадлежащий ему Курск. Но Иван в конце зимы умер от воспаления лёгких.

Свояк продолжает «раздачу»: отдаёт Долгорукому старшинство в роду Рюриковичей. И право на непринадлежащий ему Киев.

Похоже, Свояк предлагал Долгорукому и Кучково с вятичами.

То-то так взбесился реальный хозяин этих мест — Степан Кучка: Черниговские князья далеко. «Заплати налоги и спи спокойно». А Долгорукий — рядом, просто данью от него не отделаешься. У Долгорукого, точнее — у его сыновей и ближних бояр — каждый год то поход, то строительство — будет постоянно теребить, покоя не даст. А взыскивает Суздальский князь… не ласково.

«Власть» очень хотела «быть ближе к народу». «Суздальская власть» — к «вятскому народу». Но народ возражал. Против такой близости.

Ленивый Долгорукий отнюдь не любитель «всенародного изнасилования» — напряжно это. И он нашёл многогранное решение: Степана Кучку спровоцировали на ссору, отрубили ему голову, его сыновья перебрались в Кидешму под Суздаль ко двору Долгорукого, Кучково пошло приданым за Улитой Степановной Кучковной сыну Андрею Юрьевичу (Боголюбскому). Вятичи сменили владетеля, но не государственную принадлежность: теперь уже Андрей платит дань Свояку в Новгород-Северский, поддерживая в такой, вполне легальной форме, стратегического союзника. И строит крепость — чисто частное строительство, благоустройство личного владения, рачительное хозяйствование, никакой политики — роет рвы и отсыпает валы на Боровицком холме.

В 1156 году Кучково, под присмотром Боголюбского, впервые становиться городом — появляются серьёзные деревянно-земляные укрепления.

А рядом, на Протве — «белое пятно» — закрытая территория.

В 1147 году Долгорукому было бы очень интересно, подмяв вятичей, продолжить здесь экспансию Суздаля на запад. Выйти на границу враждебного Смоленского княжества вот на этой территории. Южнее — на Оке, и севернее — на Волге в районе Твери-Углича они уже воевали, там уже построены шесть городов-крепостей. Но Протва даёт ещё один выход в Днепровскую систему — на уровне Вязьмы-Дорогобужа.

То, что позднее столетиями будет одним из главных направлений в географии Руси-России, направлением транспортным, военным, политическим… — дорога Москва-Можайск-Вязьма-Смоленск… Варшава-Берлин-Париж… — пока «пустое место».

Ни у одной стороны в этом районе нет крепостей. Нейтральная территория. Похоже на план Шлиффена: вторжение германских войск на территорию Франции в Первую мировую войну в обход основных укреплений через нейтральную Бельгию.

Надо только быстренько «обсуздалить» эту «литваковскую бельгию».

Как? — Из-за закрытости «поротвичей» Долгорукий не может повторить на Протве свою «Кучковскую схему»: войти в дом, устроить провокацию, обезглавить и придавить правящую семью.

Ещё хуже: литваки, как и Степан Кучка, остаются верными своему сюзерену — князю Черниговскому, Изе Давайдовичу. А не битому и изгнанному Свояку.

«Московским подписантам» приходится действовать стандартно — военно. И, сразу же после банкета по поводу «основания Москвы», Свояк, усиленный половцами Долгорукого, устраивает на Протве выжженную землю. «Указывает место» туземцам, «чтобы знали кто тут главный». Это ещё не война — просто карательная операция князя из Черниговской династии в отношении своих обнаглевших подданных.

Только вразумив непослушных вассалов, он переходит к «нормальной» войне против «внешнего врага» — идёт вверх по Оке-Угре, врывается в Смоленские земли, вырезает местную голядь, уничтожает Елно…

Вятичи формально остались под Черниговскими князьями, но реально управляются Боголюбским. Суздальских на Москве-реке всё больше. В игре уже и рязанцы: постоянно враждуя с Долгоруким и Боголюбским, они строят Коломну в устье Москва-реки — запереть новоявленным неофициальным подданным Суздаля выход в Оку.

«Поротвичи», прижимаемые с востока вятичами и суздальцами, с запада, от Вязьмы — Смоленскими Ростиславичами и кривичами, брошенные занятыми своими играми вокруг главной цели любого русского князя — Киева, своими традиционными сюзеренами — Черниговскими князьями, ищут выход, ищут союзников.

И находят. На своей «исторической родине», в своей «святой земле» — в Пруссии, в Ромове.

— Фанг, а дальше?

— Дальше… дальше я плохо знаю. Как Свояк здесь прошёлся, мы в леса ушли. Ты вон, слугу литваковского дёрни. Он по-русски понимает.

К нам подтаскивают связанного, битого, уже ободранного до исподнего, мужичка. Невысок, неширок, немолод. Бородёнка с проседью. Смотрит с ужасом и упрямством. Смотрит на Фанга.

— Э, любезнейший, расскажи-ка нам…

— Не буду. Ни слова не скажу! Хоть режьте!!!

Мгновенный переход в крик, в истерику взрослого пожилого мужчины заставляет вздрогнуть. И дать пощёчину. Крикуну. Наотмашь.

Мужичок валиться на бок, сворачивается в клубочек и воет. Босые ноги, искусанные комарами, рефлекторно почёсываются друг об друга, пытаются убраться, втянуться, мелко дрожат…

Фанг довольно усмехается:

— Боится. Не забыли ещё.

Наклоняется над лежащим, сдвигает рукав на его правой руке и удовлетворённо хмыкает:

— Видишь, на правом запястье — витая полоса выжжена. Раньше рабам на руку браслет бронзовый или железный одевали. Теперь у поротвичей вот такая манера пошла — железа мало. Раб это.

Разглядывает тавро, потом снова возвращается к своему былинно-повествовательному тону:

— Как прошёлся князь Святослав по Литве поротвической, как посёк-порубил Голядь угрянскую — побежали люди малые да слабые в леса глухие, в места дикие-нехоженые…

— Это вы! Это вы их заманили! В чащи непролазные, в трясины бездонные! Отобрали у них солнце ясное, лишили их света небесного!

Фанг лениво бьёт ногой по рёбрам пленника и неторопливо, «по-былинному», объясняет мне:

— Есть над людьми четыре силы. Первая сила — от земли. В каждой земле, в каждом месте есть свой бог. Где камень странный, где горушка высокая… Мы, литваки, к примеру, больше змеям кланяемся. Все наши народы ведут свой род от ужа, который обрюхатил девушку во время купания. Бывал я среди людей, которые простому молоту поклонялися. Говорили, в стародавние времена злой царь заключил солнце в каменную башню. А кузнец из того народа ту башню разбил своим молотом и солнце выпустил. Божки местные… Много их. В каждой реке, в каждом болоте… У вас, вон, тоже: в овине — овинник, в бане — банник, в доме — домовой. Все они смертны. И вещи, и звери, и люди, и духи. Мёртвыми правят Велес. И это вторая сила. Ему молятся везде. Ибо умрут — все, ибо везде, во всякой земле, каждый день — приходит ночь, время Велеса. Но люди трусливы. Они боятся тьмы. И они призвали Перуна. Перун — свет, Перун — молния. Но молния — только вспышка. Мгновение. После молнии — темень темнее. Перун — небо. Но на небе люди не живут. Живут на земле — на крыше дома Велеса. Перун — третья сила. И мы — волхвы Велеса, и они — вайделоты Перуна, выжигаем местных божков, всяких русалок и кикимор, водяных и леших. «Поротвичи» приняли Перуна. Их жрецы — кривы и вайделоты, пошли и по землям голяди. Тогда Велес призвал своих слуг. Множество из кривайтов приняли муки от наших рук. Они это хорошо запомнили. А потом пришли люди Книги. И это четвёртая сила. Ваша. Христос.

Понятно. При всей абстрактности и метафизичности религиозных пантеонов, они отражают массовое сознание. Выражают, подобно ярлыкам, свойства конкретной человеческой общности. Но не только маркируют — ещё и формируют человеческое сознание, навязывают конкретному человеку, единичной личности — этические оценки, цели, правила поведения… Самое простое: разделяют людей. Свой-чужой.

Похоже, для «поротой литвы» голядские Велесовы волхвы более страшны, более «чужие», чем христиане-северцы Свояка или половцы-тенгриане Долгорукого. Более длительный и кровавый опыт общения.

— Слышь, дядя, ты ж не хочешь, чтобы я тебя волхвам отдал? Тогда кончай трястись. Выпей-ка кваску да расскажи нам…

— Иване, по закону и обычаю, разделив с ним воду или хлеб, огонь или кров — ты не можешь его убить.

— Фанг, я — могу.

Мы внимательно смотрим друг на друга. Оброс Фанг, оброс. Космы во все стороны торчат. Седина проглядывает. Непросто ему эти два года со мною рядом дались. Может, ты уже запамятовал дядя, что для лысой обезьяны нет закона? Что для Крокодила — любое место, хоть бы и правовое поле — просто дорога проезжая? И то, что мы с тобой сидим на одном бревне и пьём квас, поданный по моему приказу — ничего не значит. Если ты думал иначе…

Фанг отводит глаза. А я весело продолжаю:

— За что мне его убивать? За его чужесть? Для меня это не преступление. Он — раб. Разве его вина в том, что его хозяева привели его сюда? Он сам — не поднял оружия против меня. Я с удовольствием убью его. После того, как он совершит что-то, достойное казни. Но сейчас я хочу знать. А он может рассказать.

Фанг несогласно трясёт головой. «Переломить хлеб…», «хлеб-соль…», «напои меня, красавица, водой…» — базовые символы мирности. Мир, безопасность, приязнь, доброжелательность… Только что мне до вашей символики, аборигены? Разве она единственная, которую я знаю? Разве я не видел крушения подобных символических систем? Крошево ярлыков, обрывки лейблов, мусор святынь… очевидного, общеизвестного, с молоком матери впитанного… щебёнка человеческого понимания мироустройства.

Он вдруг цепко уставился мне в лицо. Будто странная мысль внезапно осенила его. Оглядел с ног до головы:

— Пятая сила. Зверь Лютый. Лысая обезьяна, на Крокодиле скачущая. Убивающая… не молнией, как Перун или Христос, не мором, как Велес… пере-смыслением. Мыслью.

Я радостно улыбнулся в его напряжённое изуродованное лицо.

— Ага. А для мысли — нужно знание. Я хочу знать. Вот от этого раба — тоже.

Это ж и ёжику понятно! «Молотилка» без «свалки» не работает.

— Я… я могу послушать?

— Конечно. Тебе может оказаться интересно. Давай, дядя, рассказывай. С какого дуба вы сюда свалились?

Не ожидал, что фигура речи: «упасть с дуба» — будет иметь столь конкретное выражение. В форме конкретного дерева в Ромове. Мужичок, уверовавшись в свою временную безопасность, изредка тревожно оглядывавшийся на Фанга, выдал предысторию сегодняшнего эпизода. Как всегда в этой стране — сильно издаля.

Глава 273

Звали его Жмурёнок. Вот не вру! Исконно-посконное славянское имя. Видимо, в детстве был близко знаком с конъюнктивитом. Сам из села под Стародубом, по молодости нанялся в услужение местному купчику. Который сдуру сунулся на Поротву. Где и лишился и ладьи, и товара, и головы. А молодого Жмурёнка пощадили — определили в рабы. Жизнью своей он оказался обязан молодому воину по имени Будрыс.

Тут из меня сразу полезло. Я же предупреждал насчёт своего ассоциативного кретинизма!

«Были у Будрыса три сына

Как и он три литвина…».

Жмурёнок сделал вот такие глаза…! Зря его так назвали: гляделки — по кулаку.

— А… А откуда ты знаешь?! Ну… что у него три сына-литвина? А четвёртый — прусак?

Блин… чего я такое сказал?! Не надо мне чужих слов приписывать! Насчёт прусаков — точно не говорил!

— Ты — глухой? Ты же слышал, как меня волхв назвал: «Зверь Лютый». Знать — это моя профессия. Иначе лютость становится самодурством, а зверство — глупостью. Давай, ври дальше. Значит, попал ты к Будрысу в рабы…

Было это лет тридцать назад. Жили они, поживали. Наживали добра, как это понимали в то время и в том месте. Будрыс женился, родил трёх сыновей, Жмурёнок прижился в ближних слугах. Потом пришёл Свояк. И всё стало пеплом — край выжгли в головешки.

В тот год оказалась, что правящая семья погибла полностью, из ближайших родственников — «седьмая вода на киселе» — живой один овдовевший Будрыс. «Поротая литва» признала его своим князем.

Литваков вырезали, и больше им не надоедали. Кучковичи перебрались в Суздаль, вятичи без своих вождей… расхлёбывали радости от визита Долгорукого. Интересы Долгорукого и Свояка лежали в Киеве. Туда же смотрели Смоленские и Черниговские князья. Образовалась передышка, которой Будрыс воспользовался. Оставшиеся в живых местные вятшие, по подсказке и с благословения уцелевших жрецов Перуна, послали Будрыса за помощью в Ромов.

Какие именно идеи бродили в голове тогдашнего Криве-Кривайто, когда он привёл Будрыса к священному дубу с вырезанными на нём ликами девяти богов… Где Неман, а где Протва…

Серьёзный политик должен видеть далеко. Гумилёв относит первую мировую войну, чуть ли не к 7 веку. Когда на всём пространстве Евразии от Японии до Англии разгорелась цепочка конфликтов. Вроде бы локальных, но возможных только при наличии соседнего.

«Если поротвичи в нужный момент восстанут и нападут на суздальцев, то те не смогут напасть на смоленцев. Тогда смоленцы нападут на полоцких. Полоцкие побегут спасть свои дома, поляки останутся одни, мы их быстренько бьём и переходим через Вислу». Ну, например…

Тема в тот момент весьма актуальная — в 1147 году проходит совместный русский и польский поход в Южную Пруссию. В походе участвовали многочисленные русские рати, а сам он был частью весьма обширного и удивительно бездарно организованного мероприятия мирового масштаба — Второго крестового похода.

Поразительно: ни на одном направлении — в Пруссии, у Волина, под Любичем, в Малой Азии, Сирии, Византии, Палестине… крестоносцы не одержали победы. Единственный серьёзный успех — захват Лиссабона группой западных рыцарей, занесённых в Испанию бурей и предложивших свои услуги португальскому королю.

Это ещё не Северные Крестовые походы. Но Северогерманские графы добились разрешения от папы и императора на замену. Вместо освобождения захваченной турками Эдессы — захват земель «злобных северных язычников». Прочие христиане — от датчан до русских — присоединились.

В условиях общего наступления христиан по всей линии соприкосновения в Северной Европе, один из главных лидеров язычников — Криве-Кривайто — не мог оказать существенной помощи маленькому, заброшенному на край света, литовскому племени.

Будрыс получил немного людей, чуть-чуть денег, очень много добрых слов и молитв. И — молодую жену. Из числа вайдилес — служанок у вечного огня. У пруссов существовал институт, подобный римским весталкам.

Одна из основных функций верховного жреца Перуна — поддержание священного огня. Кроме отопления вселенной, этот костёр имел и прикладное значение: в случае, если Криве заболевал и не мог длительное время выполнять свои обязанности, он удалялся, чтобы совершить акт самосожжения, после чего жрецы-вайделоты выбирали нового Криве.

Я не могу оценить мотивы: был ли этот брак проявлением особого доверия к девушке со стороны верховного «отопителя» — Криве-Кривайто, или наоборот — наказание за промахи в «пожарном деле»… Вероятно, всё-таки, второе: девушка была дочерью одного из семи действующих прусских князей. Она — прямой потомок самого брата-основателя Видевута.

— Привёз тогда Будрыс молодую жену и присланных с ней от Священного Дуба. А они наглые такие. Как пришли — сразу учить стали. Чуть что — топорами своими били. И велели покойников хоронить на север.

Да, точно — свежие пруссаки. В могильниках этой эпохи хорошо видны славяне — они укладывали своих мёртвых головами на восток, местные литваки — клали на запад. А вот новые пришлецы из западных балтов — хоронили головами на север.

Вообще-то, это давний ятвяжский обычай. Однако в подходящий момент «ятвяжские похороны» оказались востребованы и пруссами.

Традиционно пруссы сжигали своих мёртвых. Но полтора столетия назад очередной Криве-Кривайто озаботился приростом народонаселения. Госполитика в части размножения резко изменилась. Слоган: «Каждому жеребцу — по три кобылы!» — пошёл в массы.

Результат выразился в массовой порубке леса.

«Плодитесь и размножайтесь» — сработало, «размножившееся» — помирало, хвороста на покойников стало не хватать. Пришлось жрецам-перунистам менять не только нормативы сексуальных сношений, но и методы религиозных погребений.

Полстолетия назад, в самом начале 12 века, пруссы, по результатам «сексуальной революции», провели революцию ритуальную — перешли к ингумации. Проще — нормальных людей стали закапывать, а не сжигать, как заповедовали братья-основатели, как завершают свой жизненный путь и поныне «освящённые богами» — всевозможные кривы и вайделоты. Остальных — зарывают. Именно головой на север. Этот новый обычай метрополии начали бурно внедрять и на Поротве.

«Поротвичи» постепенно восстанавливались после разорения, к ним перебирались и уцелевшие кланы голяди. Эти шли со своими заморочками — с Велесом. Появлялись и беглые русичи. Из недобитых язычников. Со своими Сварогом, Даждьбогом, Ярилой… Кое-кто из собственных «демонстративных» христиан трансформировался в «тайных» — искренне уверовавших.

Монолитность народа и веры постепенно расползалась. В условиях «ложного крещения» и «враждебного окружения» — просто опасно.

Но больше всего Будрыса встревожили две свежие новости: о благожелательном приёме в Византии епископа Ростовского Фёдора, известного своим необузданным нравом и любовью к изничтожению язычников и еретиков. «Как Федя вернётся — такое начнётся!».

И о строительстве рязанцами крепостицы в устье реки Нары, на горке, которую огибает речка Серпейка. Подобно Коломне, запиравшей Москва-реку и вятичей, новый городок — Серпохов — должен был запереть «поротвичей».

Рязанцы пытаются взять под свой контроль всю Оку, Ростик относится к этому благосклонно — рязанцы уже «просились под руку Великого Князя». Формальный владыка здешних мест — князь Черниговский, Свояк — после уже упомянутого мною обмена подарками и дружеского обеда — позицию Великого Князя Киевского… доброжелательно учитывает. А Боголюбскому постепенно отсекаются пути на юг, к Киеву.

Передышка для «поротвичей» заканчивалась. Жернова общерусской государственной и церковной политики могли в любой момент провернуться и смолоть небольшой народ в пыль. Князю «Московской Литвы» крайне нужны были новые ресурсы. Деньги, люди… От Криве-Кривайто — больше взять неоткуда.

Повод для нового визита в Ромов был вполне уважительный — инициация младшего сына. Единственно законного с точки зрения проведённых Криве-Кривайте свадебных обрядов. Единственного «поротвического» княжича от крови Видевута.

Право на наследование следовало заверить у «высших сил», пройти аттестацию на должность — «будущий князь».

Семейка отправилась в Ромов.

«Мама, папа и я —

Спортивная семья!».

…

Все у нас всегда в ажуре:

В школе пять по физкультуре,

На работе тоже все ОК!

Просто некуда деваться,

Хочется соревноваться

И прийти на финиш всех быстрей».

В «школе», и правда — было «пять по физкультуре». Довольно изнурительные, болезненные и обидные обряды вступление в ряды мужчин по Перуну — княжич выдержал. Поскольку: «Просто некуда деваться».

Пережил символический, но весьма реально грязный уход за скотиной в роли подпаска-раба. Побиваемого и высмеиваемого «пастухами Громовержца». Вытерпел неделю ритуальной «немоты». Издевательства окружающих при езде на храмовой кляче. Чуть не умер после «испития ключевой водицы» с психотропными ингредиентами — «улёт» был сильнейший.

Как говаривал Соловей-разбойник Змею Горынычу, глядя в спину Илье Муромцу:

— Пока трезвый — нормальный мужик. А чуть выпьет: то свистишь не так, то летаешь низко.

У княжича, из-за малого веса и индивидуальной восприимчивости, реакция была ещё жёстче.

Прошёл мальчик и бой на мосту («Калинов мост») с тремя воинами в ритуальных шлемах — «головах дракона». С последующим сжиганием тел и поеданием их мяса.

Мясо дракона, со слов Жмурёнка мне на ухо — он исхитрился попробовать кусочек — было очень нежным, прекрасно приготовленным филе из конины.

Илья через набор подобных тестов прошёл у себя под Муромом. А куда было бедному еврею деваться, когда каганат гробанулся?! Но его инициация была уже в зрелом возрасте. Поэтому не сдвинулся, перетерпел перунизм и ушёл в православные святые. Именно положение пальцев его мумифицированной руки служит одним из аргументов православных богословов в части правильности троеперстия.

Будрысыч попал в руки вайделотам в более юном возрасте и хлебанул по полной. Из-за спешки ждать Перунова дня (20 июля) не стали. Обучение происходило по особо интенсивной программе с ускоренным выпуском. «Взлёт-посадка». Как шепотом сообщил на мне на ухо Жмурёнок:

— До сих пор по ночам во сне кричит и писается.

Теперь юному воину предлагалось перейти от отроческих забав с ритуальными боями, к взрослой мужской жизни. С реальными войнами.

Заодно он получил и новое имя.

— И тогда Криве-Кривайто поворотился к священному дубу, поднял свой посох в небеса и трижды вопросил: Имя! Имя! Дай ему Имя! И грянул гром, и ударил ветер по листве. И Священный Дуб прошелестел своими ветвями: Гейстаут! Вот его имя! Он прославит его!

Собравшийся вокруг нас народ восхищённо ахнул и понимающе переглянулся. Мальчишка, уже очнувшийся и перетащенный связанным к нашему бревну-плахе, гордо оглядел собравшихся и высокомерно вздёрнул нос. Завидуйте, охламоны: меня сам бог назвал!

Но вот беда: у меня с фонетикой… и с ассоциациями…

— Какой-какой гей?! Почему гей?! Такой молоденький, и уже гей? А теперь его все — будут всю жизнь в попку трахать?! Это так ваш священный дуб сказал?!

После эпически-сакрального тона повествователя мой вопрос прозвучал… диссонансно. Подросток растерянно посмотрел на меня. Смысл… он понял частично. Но — достаточно. Связка ключевых понятий: «дуб — попка» — дошла и вызвала реакцию. Лицо его исказилось злобой, и он заорал:

— Ты! Быдло неумытое! Скотина жвачная! Дерьмо православное! Я вырву твоё сердце и съем твою печень…!

Бздынь. Не надо на меня сблизи гавкать. Минимальная безопасная дистанция для гавканья в мой адрес — 10 метров. Ближе — я раздаю пощёчины. Или бью мечами заспинными. Или — штычки кидаю. Отойдите за… за буйки. Оттуда и гавкайте — я всё равно ваших гипербол с метафорами…

Фанг с сомнением рассматривает упавшего на землю мальчишку:

— Ты хочешь использовать его для… для наслаждений?

— Ну, если его бог — его геем назвал, то как ещё его использовать?! Божий промысел, воля Перуна… Кто мы такие, чтобы спорить с богами?

Фанг непонимающе смотрит на меня:

— Гей или дзгей — по вашему овод. А «таут» в наших наречиях — воин, мужчина, народ.

— О, слышь ты, хрен битый, так ты большая блестящая кровососущая муха? Которая убивается щелчком коровьего хвоста или давится двумя пальцами?!

Фанг чуть морщится — я оскорбляю древнее литовское имя. Он, конечно, смертельный враг Перуну, но издеваться над поверженным противником серьёзный воин не должен.

Я — согласен. Только мой бой с этим мальчиком ещё всерьёз не начинался. Бой, в котором бьют не мечами и топорами, а словами и символами. Где цель — не плоть и кровь, но душа и разум.

Я — не знаю. Я ещё не знаю, что я хочу захотеть! Захотеть от этого мальчишки.

Какую пользу он может мне принести? Как сказала Мара о Елице: «можешь — всё». Но — что именно? Или только, как она изобразила руками, «свернуть курёнку шейку»? А поинтереснее? Из первого, пришедшего на ум: не смогу ли я прилично «наварить» на этом подростке? Так удачно «упавшего с дуба», хоть бы и священного, в мою Пердуновку.

— Ваши говорят короче и глуше. Ваши говорят: Кестут. Это — славное имя.

— Кестут? Вот этот?! Фанг, не смеши. Этому прыщеватому куску требухи на тощих ножках до настоящего «кестута» — как до неба рачки!

Система имён в Средневековье очень… наследственная. Имя, прославленное одним человеком, воспроизводится из поколения в поколение в его семье. И в других семьях, где надеются вырастить подобных героев. Отсвет славы имени — должен помочь и сподвигнуть.

Так — героически — воспринимали Лжедимитрия Первого в начале его деятельности — на Москве помнили о Дмитрии Донском. Сходно гордились именем своего князя и воины на Куликовском поле, по княжьему предку — Всеволоду Большое Гнездо, его крестное имя — Димитрий. А дружина самого Всеволода радовалась имени господина и молилась перед его портретом — привезённой им из Византийского изгнания, нарисованной с него самого, иконой Святого Дмитрия Солунского. Полюбоваться на князя Всеволода в молодости можно и 21 веке — икона в Третьяковской галерее.

В истории литовских князей, а особенно — в балладах, Кестут Гедиминович — образец рыцаря-государя.

Символ чести и патриотизма полвека героически защищал западные границы Великого Княжества Литовского, периодически попадая в плен к противникам. Ухитрился, вполне рыцарски, пропустить в правители одного из самых неприятных персонажей того времени: своего племянника Ягайло. Вырастить достойного сына — Витовта. Достойного не себя, но своего племянника-мерзавца. Созданная Кестутом и его старшим братом Ольгертом система, своего рода диархия, корректно функционировала у отцов, но непрерывно ломалась у их сыновей. Результат: польско-литовская уния, католицизм в Прибалтике и прочие… разные последствия, некоторые из которых довольно болезненно расхлёбывают ещё и в 21 веке.

В конце концов, символ литовского рыцарства, преданный, брошенный, обманутый Кестут попал в плен к крестоносцам. Где и повесился. Поскольку он был язычником, то это подвиг, а не грех. Тело было торжественно сожжено в Вильно по языческому обряду.

Принцип наследования «славных имён» позволяет предположить, что у части известных нам исторических героев были героические предшественники-тёзки. Не попавшие, по тем или иным причинам, в доступные нам хроники, но известные современникам.

Слава исторического Кестута 14-го века состоит в напряжённых войнах за Родину, проходивших с переменным успехом, защиты «веры отцов», уничтоженной католицизмом, государственных делах, окончившихся провалом. И любовной истории, приведшей к самоубийству. Что и делает его любимым народным героем.

Именно его жена Бирута, жрица-вайделотка, охранявшая священный огонь и свою девственность даже от молодого красавца-князя, украденная им и вышедшая за него замуж, пытавшаяся, с риском для жизни, организовать побег ему и их сыну, стала весьма почитаемой языческой святой в Жемайтии. Вернувшись, после смерти мужа, к своему вечному огню — кто-то всё-таки подкидывал туда дровишек в её отсутствие, она устроила, вдобавок, ещё и обсерваторию.

Какой набор слав был у самого первого «кестута», сделавшего имя желательным для потомков Видевута — не знаю. Но этому сопляку до сына Гедимина…

— Не. На всенародного гея ты не тянешь. И на гейтутку — тоже. Я буду звать тебя… Кастусь.

— Мерзкая кличка! Я не буду отзываться! Мне имя дал сам Перун! Я воин Перуна! Я всегда отвечаю ударом на удар, силой на силу!

Ну и дурак. «Против лома нет приёма» — международная военная мудрость.

Хотя… Интересно… Третий закон Ньютона — уточнение «правила Громовника»? «Сила действия равна силе противодействия». Хотя и приложены к разным телам. Горшок ли упадёт на камень, камень ли на горшок — результат для горшка одинаков — вдребезги. Странно было бы не воспользоваться базовыми принципами этики собеседника. Сделаем-ка из юного пердуниста — «горшок вдребезги». Только «лом» надо подходящий подобрать…

— Кастусь…

— …

Литовского я не знаю, но смыл понятен. Жаль.

— Фанг, у тебя в котомке найдётся ошейник?

— Господине… Он воин Перуна из княжеского рода…

— И что? Воин, попавший в плен, может быть обращён в рабство.

— Но…

— Фанг, железку.

Фанг… молчит. Что, битый велесоид? Зарезать мальчишку, втянутого придурками-взрослыми в смертельные игры с привкусом наркотического боевого безумия — тебе нормально, а одеть на него железный обруч — нет? Потому что это колечко — символ? Символ подчинения? А что, разве бывают воины без подчинения?

— Громовержец отомстит за своего воина.

— Который? Который из «громовержецев»? У парня на груди крест. Так что ложно: крещение или посвящение?! «Единожды солгавший — кто тебе поверит?».

Да что ж у них у всех глаза «рубликами»?! На себя примерил? У моих голядей ситуация схожая: они крещёные язычники. Они приняли Христа, но отринули ли они Велеса? «Ласковое теля — двух маток сосёт» — русская народная мудрость. Кто-то надеется «насосаться вдоволь» — сыграть роль «ласкового телёнка» между Христом и Велесом или Перуном? Ой, не играйтесь ребятки! У этих… «маток»… так насосёшься… «до не схочу».

Авундий сидит возле нас на корточках и переводит взгляд с одного на другого. «Ест глазами». Взахлёб, не прожёвывая, задыхаясь, боясь пропустить хоть звук, хоть кусочек. Почти неслышно чуть шевелятся губы:

— Пятая сила… лысая обезьяна…

Фанг тяжело кивает и, глядя вслед убежавшему за ошейником юноше, произносит себе под нос:

— Лучше бы ты убил меня.

— Торопишься послушать трели соловья?

Смотрит непонимающе. Причём здесь это? Начало июля — какие соловьи… Ага, дошло. Опять «рубли» на лоб лезут. Ребята, не перестанете так вылупляться — я здесь Госзнак открою! Назло всем!

Шёпотом, с присвистом от выбитых зубов:

— Кто сказал?! Кто тебе сказал?!!!

— Фанг, ты, временами, бываешь очень однообразен и утомителен. А сам я догадаться не могу? Ты же говорил: моё оружие — смыслы. Неужто трудно понять, что выкрест, точнее, сначала — выпердунист Илья Муромец, должен был воевать с главным противником Перуна — Велесом. Которого часто называют Волосом. А прочитать «соловей» по-еврейски, справа налево, отбросив хвостик… Тайное имя, слова наоборот, «онвад с унод». Соловей-разбойник — тот же Волос, только со стороны задницы. Бог в анфас. Чем и свистит.

Настоящих офеней — греков-суздальцев — здесь ещё нет. Нет и их тайного языка — «фени». С выражениями типа: «Пехаль киндриков куравь, пехаль киндриков лузнись — смуряком отемнеешь». (Век живи, век учись — дураком помрешь). Здесь пока всё просто, в стиле донских казаков времён Стеньки Разина и их игр с палиндромами-реверсивами.

Подношу принесённый ошейник к лицу мальчишки, он орёт, рвётся, щёлкает зубами… Чуть палец не откусил.

— На воина можно одеть ошейник. Но он не перестанет от этого быть воином.

— Фанг, ты крайне невнимателен. Вспомни: разве я надеваю ошейники насильно? Я — только предлагаю, а застёгивают их люди сами. По своему личному выбору. Я лишь помогаю сделать этот выбор. Показываю новые возможности. Авундий, разденьте ребёнка.

Началась возня, обычная для случаев принудительного раздевания связанного человека. Авундий, с парой помощников, кантовал Кастуся. Тот ругался, плевался и лягался. Впрочем, удачно заткнутый подштанниками одного из своих убитых воинов, оказался вынужден прекратить два первых развлечения.

Я же пересел поближе к Жмурёнку, потыкал в него сапогом, привлекая внимание, и попытался уточнить некоторые интересующие подробности о текущем состоянии дел у «Московской Литвы».

Грустно. Я, было, раскатал губу получить за княжича богатый выкуп. Это ж — нормально! Феодализм же вокруг! Народ должен быстренько вытрясти кошельки и выкупить своего вляпавшегося в плен господина. Это ж все знают! Во всяких Англиях-Франциях-Германиях — на каждом шагу! И у нас же — тоже!

Да. Но — позже. А здесь и сейчас превалируют не нормы феодальной лестницы, а более фундаментальные нормы борьбы за власть. Старшие Будрысычи, может, и заплатят денег, но только за то, чтобы я прирезал их младшего братца.

Я уже говорил, что отношения между сводными братьями во владетельных семьях, как правило — враждебные. Свояк, с его плачем по убиенному брату Игорю — едва ли не единственное исключение.

Здесь ситуация ещё хуже: Кастусь — наследник. Но он — младший. Нарушается фундаментальный принцип физического старшинства, «права рождения». Ещё: Кастусь — сын «чуженини». Что включает на всю мощность ксенофобию. Которая в этом племени особенно сильна в силу особенностей исторического развития.

Тем более, эта «чужесть» более десяти лет постоянно и достаточно обидно для туземцев демонстрировалась его матушкой и её окружением. А ещё он — «посвященный воин Перуна». Как сообщает «мой источник», нервно жмурясь и почёсывая покусанные ноги — «поротвичи» вовсе не столь идеологически монолитны, как прежде. Что не удивительно: жрецы всегда живут за чужой счёт. Что раздражает. Когда это делают «чужие», пришельцы из Ромова, да ещё поучают топорами… особенно неприятно. «Понаехали тут всякие…». Старшие Будрысычи — местные, и неприязнью туземцев к перунистам — пользуются.

Не, выкупать не будут. При случае — сами придавят.

Ага, готово. Кастусь, тощий, голый, очень белокожий, со связанными за спиной локтями, лежит животом на бревне-плахе и мычит сквозь чьи-то подштанники. Периодически елозит ногами и бьётся лицом об бревно. Авундий старательно придерживает его за волосы и путы.

Комаров уже почти не нет, костёр прогорает, свежий ночной воздух овевает… всё это обнажённое и трепыхающееся, успокаивает и отрезвляет. Восприятие реальности улучшается и позволяет перейти к её осмыслению.

«Ему было нестерпимо конфузно: все одеты, а он раздет и, странно это, — раздетый, он как бы и сам почувствовал себя пред ними виноватым, и, главное, сам был почти согласен, что действительно вдруг стал всех их ниже и что теперь они уже имеют полное право его презирать. «Коли все раздеты, так не стыдно, а один раздет, а все смотрят — позор! — мелькало опять и опять у него в уме. — Точно во сне, я во сне иногда такие позоры над собою видывал». Но снять носки ему было даже мучительно: они были очень не чисты, да и нижнее белье тоже, и теперь это все увидали. А главное, он сам не любил свои ноги, почему-то всю жизнь находил свои большие пальцы на обеих ногах уродливыми, особенно один грубый, плоский, как-то загнувшийся вниз ноготь на правой ноге, и вот теперь все они увидят».

Достоевский, временами, очень точен в описании оттенков человеческой реакции. Дело не в факте обнажения — в бане все бывали, но исключительно в собственной оценке конкретной ситуации. Почти голые эстрадные певицы, пляшущие перед огромными концертными залами и телевизионными аудиториями, отнюдь не конфузятся. Наоборот, быть публично голым среди толп одетых — цель, мечта множества людей. Просто надо именно так вывернуть свои мозги, собственную этику.

В отличие от Мити Карамазова, Кастусь носков не носил, да и ногти имел вполне нормальной формы. Что, однако, не мешало ему ощущать «нестерпимый конфуз». Теряя уверенность в себе, гордость посвященного воина Перуна, гонор княжеского сына.

— Фанг, как думаешь, если употребить его «для наслаждений» — он поумнеет?

— Вряд ли. Их этому учат.

Во как! Хотя, конечно… ритуальное боевое братство… воспитать сопротивляемость к боли, унижению, страху… Прививка дерьмом — лучшая профилактика для сохранения храбрости? Получи от своих все гадости, которыми грозит тебе враг — и ты годен в герои. Настоящий воин должен быть постоянно готов не только вонзить своё победоносное копьё в дракона, но и наоборот: что кое-какое «бедоносное копьецо» вонзят в него.

Забавно… Братство Перуна — международный гей-клуб? С профессиональными активистами? Виноват: с активными профессионалами. Кто-то ж должен тренировать молодёжь! Как-то я Илью Ивановича, который Муромец, в роли пассивного… неофита — плохо представляю. Хотя, ему ж был уже тридцатник! Взрослый бородатый мужик… в этом смысле — малопривлекателен. «Тренеры» — уклонились? От исполнения священного долга по эстетическим основаниям?! Не верится… А! Понял! Илья же тридцать лет на печи просидел! Тренировал специфические мышцы на разгрызание кирпичей… Вот жрецы и испугались — вдруг головы по-откусывает. В смысле — головки.

Нет, ну что у нас за страна! Главный национальный герой — еврей-крестьянин. Казак-богатырь — инвалид детства. Запойный, до неузнавания соратников, мостостроитель с каменной задницей. Иудей-перунист — святой православный. «Нам внятно всё! И острый… и сумрачный…».

Такой народ — победить невозможно! Потому что удивлять — уже нечем.

— А если хором?

— Сдохнет.

И правда — что-то меня на американизмы повело: если с одного раза не получилось — повторяем то же самое, но с бОльшими ресурсами. А тут не ломить, а думать надо.

— Может, ему тавро рабское? Типа: печка с трубой и рябиновые листики по кругу?

— Калёное железо? Боль… — либо вытерпит, либо сдохнет. Если выживет — клеймо потом срежет. Шрамы украшают мужчину.

Вот же блин! Как привести сопляка к повиновению? Традиционный способ — боль. Порка кнутом… раскалённое железо… утопление… сексуальное насилие… голод, жажда, фиксация… Можно попробовать электрошокер… Но молодые фанатики задирают свой болевой порог очень высоко — до начала необратимого болевого шока… Совместить с галлюциногеном…? Или просто прирезать и не морочить себе голову?

— Эй ты, плешивый! Отпусти нас, и я щедро отблагодарю тебя.

Всё. Проиграл. Заговорил.

Мальчик — сдулся. Нервишки сдали.

Он, возможно, в состоянии вытерпеть боль, но, как оказалось, не в состоянии выдержать неопределённость. Играем этого чудачка говорливого. В раскачку.

— И сколь велик размер твой благодарности, о щедрый и многомилостивый юный господин?

Льстивое низкопоклонство у меня неплохо получается. Хотя, конечно, профи на княжеском подворье в Смоленске — морщились.

— Развяжи меня, и мы поговорим. А-а-а!

У меня нет резинового жгута, которым били по ногам в НКВД старенького Меерхольда. Но наш, исконно-посконный правёж с батогами по лодыжкам — тоже эффективен. Конечно, подобранное рядом, на древощепище поленце — не мой дрючок или Саввушкина палочка, но — действует. Тут ведь главное — проводимость синапсов. А она обеспечивается неожиданностью. У мальчика — приступ когнитивного диссонанса между моим льстивым тоном и причинённой мною же болью.

«Обманутые ожидания». Раскачивание психики.

«Не верь, не бойся, не проси» — это ж не просто так! Только у вас, аборигены, ещё нет такого опыта. Опыта столь массового, что специфические формулировки стали частью национальной культуры.

— Конечно, Кастусь, развяжу. Как поговорим. Так что ты предлагаешь?

— Я… мы… отвези нас на Поротву, и ты получишь много мехов и серебра. Ты будешь очень богат!

Отлично. «Кастусь» — уже не вызывает ругательств. Навязанная мною смена порядка действий: «развязать-поговорить» — прошла. Терпеть боль его выучили, молчать на допросах — нет.

— Если я отвезу вас туда — я получу не кучу серебра, а нож под ребро.

— Я дам тебе своё слово. Слово будущего владетеля Поротвы. А-ай!

— Больно? А мне как больно… Ведь тебе в детстве говорили, что врать не хорошо. А ты врёшь. Нагло лжёшь мне в глаза. Пресвятая Богородица одарила мне способностью чуять всякую лжу. Меня от неё просто тошнит.

Имитируем рвотный позыв ему в лицо. Реакция нормальная: смущение, изумление, отвращение, страх. Весь набор — человеческий, а не «военно-перунистский».

А ещё — полное непонимание: он же правду говорит! Честно же!

Аргументируем:

— Ты — наследник князя Будрыса. Но твои старшие братья никогда не склонятся перед тобой. Они не заплатят выкуп — чтобы ты не вернулся. Они прирежут тебя, если ты вернёшься. Ты — лжёшь говоря, что твоё слово — «слово будущего владетеля Поротвы».

Факеншит! Придётся-таки, строить Монетный двор. А на монетах выбивать свой портрет: «Ванька-чудотворец». Или правильнее — удивляльник?

— Они не посмеют! Отец не позволит! Он их так накажет… А-а-ай!

Хорошо. Шелуха осыпается и проявляется неплохая, разумная сущность: апелляция идёт к отцу, к реальной силе, а не к закону или богу.

— Ты — глуп. Твой отец, Будрыс, умер.

— Что?! Ты! Ты убил его!!!

— Цыц! Я бы, конечно, с радостью похвастался победой над князем «поротвичей», но он умер сам. Мой нож только воткнулся ему в плечо. А умер он от прежних ран, сердце не выдержало.

— Тева-а-а-с… (Отец).

Парень горестно завыл, заплакал, уткнулся лицом в бревно, на котором лежал.

Прислуга постоялого двора уже отпричитала над нашими покойниками, их трупы грузили на телегу. Мёртвых литваков стаскивали в кучу, в другую — их барахло. Начали выносить на двор их имущество из лодки и из избы, где они собирались стать на постой. Чем-то вкусным потянуло от поварни: война-войной, а мужиков кормит надо… Ночь вокруг. Я подкинул в костёр ещё пару поленьев.

— Его… его надо похоронить, надо сложить погребальный костёр… высокий… Я… я буду петь погребальную песню…

Мокрое, залитое слезами, детское ещё лицо. Поцарапанное об бревно. Тощее, несколько непропорциональное, как обычно у подростков в этом возрасте, тело, спутанные за спиной, дёргающиеся руки, дрожащие губы, измученный, больной взгляд… Перед которым я кручу в пальцах ошейник раба.

— Будешь. Будешь петь. Если я позволю. Если я снизойду склонить свой господский слух к нижайшим просьбам своего раба.

Горе на лице мальчишки сменяется недоумением, растерянностью, злобой, но прежде чем он начинает выкрикивать мне в лицо свои… этические оценки моей деятельности, я продолжаю:

— Или я просто скормлю его труп. Свиньям.

Ярость, остановленная в последний момент моими словами, снова вытесняется растерянностью.

Как же это возможно?! Моего отца?! Князя?! На корм грязным животным?! Нет!!!

Все эмоции прокатываются по лицу мальчишки как по телеэкрану. Явно, ясно, наглядно… только что без звука. А я спокойно, выжидающе кручу на пальце ошейник.

Я уже стал вполне законченной бессердечной сволочью? Мучаю, пугаю бедного ребёнка… Он, наверное, 48 года рождения, сейчас — 62. Только что осиротел, бедняга. Седьмой класс. Дитё. Хотя… Здесь же «Святая Русь»! Какоё — «седьмой класс»?! Какие дети?! Передо мной — посвященный воин Перуна! Получивший имя перед Священным Дубом! От самого бога! «Перед лицом своих богов торжественно клянусь…». Самостоятельная боевая единица. И — судебно-административно-управленческая. После смерти отца — один из наиболее вероятных кандидатов на место главы ЗАТО — закрытого административного территориального образования: «Литва Московская». Доберётся живым до места-должности — будет сам «судить, казнить, вершить, подчинять и вопрошать». Целый народ.

Тельце ещё детское, головёнка ещё пустенькая. Но на ней вот-вот будет поротвический аналог «шапки Мономаха». Или — не будет. Вместе с головой.

— Я… Я буду служить тебе. Если похоронишь моего отца так, как велит обычай моего народа. Клянусь своей честью, своей жизнью и своей душой.

Мальчик подставляет шею под мои руки. Но я отодвигаюсь. Время удивления уже ушло. Время ярости — прошло тоже. Пришло время восприятия и понимания, время — добивать смыслами. Мне мало словесного признания моей власти, мне нужно — душевное признание. Даже — задушевное. От корней мозгов и костей мыслей.

— У тебя нет «если». «Если» есть только у меня. Я тебе ничего не обещаю. Господин не даёт клятв рабу. Может быть, если у меня будет время и настроение, я подумаю о твоей нужде. А может — и нет. Как мне захочется. Подумаю ли я, что я решу — моя воля. У тебя воли нет. Ты отдаёшься мне в рабы. Сам, полностью, добровольно. В собственность, в двуногие животные. У тебя нет чести — для раба это абсурд. У тебя нет своего тела: вот это мясо со шкуркой и костями — принадлежат мне. У тебя нет ни души, ни бога. Ибо ты отдал свою душу двум богам сразу. Ни одному из них не нужны предатели. Ты — нищая, голая, пустая, плачущая, слабая… сволочь. Не способная найти своего места ни в мире дольнем, ни в мире горнем. Мусор, отброс, прах под ногами. Так, Кастусь?

Я, наклонившись к его лицу, внимательно вглядываясь в глаза, держу его за подбородок, крепко, чуть встряхивая его голову в такт моим словам. С вывернутыми за спину руками, голый в прохладе ночи, лежащий животом на толстом бревне, он совершенно беззащитен, совершенно лишён свободы движения, он — «в руке моей». В самом очевидном, «геометрическом» смысле. Сам себе иллюстрация своего ближайшего будущего.

Короткий проблеск возмущения в начале моего монолога — сменяются растерянностью, отрешённостью, покорностью. Как у тебя с буддизмом, малыш? Это же так привлекательно — отказаться от своей воли. Карма, фатум, предопределённость, высшая сила… Только нужно отречься. От всего: от имущества, статуса, чести, близких, желаний… От мира. От себя.

А ведь ты ничего не теряешь: у тебя и не было никогда своей воли! Ты был у папы с мамой, тебя пасли жрецы и наставники, ты следовал обычаям и поучениям. Минимум обязательств, ноль ответственности… Твоей. Собственной. Лично и осознанно выбранной и принятой. Теперь твоими папой и мамой, богом и обычаем буду я. Я тебе нравлюсь? В этой роли…

— Да.

— Господин?

— Да, господин. Ах!

На бревно вспрыгивает Курт. Бегал где-то, шельмец. Я тут чуть с перепугу не обделался, а он… Хотя — зря я так. Во дворе он был, а что в драку не полез, так я и не командовал. А прямой опасности мне не было. Всё правильно сделал, волчара, ты — мой тайный козырь. Пятый туз в колоде.

Я треплю Курта за ушами, чешу шею. Одной рукой. А другой — держу за подбородок своего новоявленного раба. И вижу, как… Да сколько ж можно! Куда не глянь — везде парные юбилейные рубли! Прямо жалко — такое добро пропадает!

— Г-господин… у вас с-с ним… г-глаза… одинаковые-е-е…

И — заныл. Закрыл глаза, сжал губы, но я чувствую, как дрожит рвущимися рыданиями его горло в моей ладони. Тоже мне, воин Перуна… Хотя нос к носу с князь-волком… От такого и взрослые вояки обделываются. Да ты, Ваня, себя вспомни!

Наклоняюсь к его уху и шепчу ласково:

— Ты — никто. Ты — прах. Ты — отброс выброшенный. Но таких я и ищу. Такие нужны мне. Мне — «Зверю Лютому». У которого князь-волки — бегут у стремени.

Залитые слезами распахнутые, доверчивые, изумлённые, «надеющиеся на призрак надежды» глаза:

— З-зачем? Зачем… ищешь?

А теперь ласково, с многозначительной, покровительственной улыбкой — «это ж так просто! Это ж все знают!»:

— Сказано же: «и последние станут первыми». Понял?

Кастусь ошеломлённо переводит взгляд с меня на волка и обратно. Чуть шевелятся губы: уже не рыдания, ещё не слова.

Голяди по моему кивку распутывают ему локти, внимательно, вместе с высунувшим на сторону язык Куртом, смотрят, как Кастусь, обеими руками, одевает на свою шею ошейник и вздрагивает от негромкого щелчка, уводят его на поварню умыться, одеться, перекусить… После таких-то переживаний аппетит должен быть зверский.

Глава 274

Довольно редкий случай в моей нынешней практике: подчинение без употребления сильной боли, извращённого секса и сильнодействующих наркотиков. Просто продал мертвеца. Хотя — ничего нового. Я уже вспоминал, как красноармейцы под Минском в 1944 битых немцев местным продавали — похоронить за мундиры. А здесь — отдать свою свободу за костёр.

Надо будет сделать этому Будрысу приличное огненное погребение. Чтобы факел стоял метров на десять в высоту. Пусть у Кастуся спектр вызываемых мною эмоций дополнится чувством искренней благодарности. И глубокой уверенностью в завтрашнем дне: «Хозяин — сказал, хозяин — сделал».

Вроде, всё прошло успешно. Только — забот новых подвалило. Раз Кастусь — наследственный князь «поротвичей», то это надо использовать. Как-то… оптимально.

Я оглядываю двор. Что-то ещё забыл… И натыкаюсь взглядом на вдруг встрепенувшегося Фанга.

— Ты чего?

Фанг крутит головой, к чему-то прислушиваясь. Потом успокоено поворачивается ко мне:

— Народу много идёт. Оружные. Конные и пешие. Наши — ходить тихо не умеют.

Тут ворота заскрипели, распахнулись. И в проёме нарисовались три богатыря. Аким, Яков и Артёмий. Богатырская застава. Два калеки, одна кобыла: Аким на своей белой приехал. Это радует: спас я тогда животное от живодёрни.

Следом за ними во двор повалила толпа конно-пешего народа.

Что Чарджи на коне… без вопросов. Кроме одного: где он боевого коня на покосе взял? Но и Хрысь верхом! Чудеса…

Здесь были мои косцы с заимки, курсанты и слуги из Пердуновки, включая даже нескольких ткачей, челядь из Рябиновки, с десяток «пауков»… Очень взволнованный Фриц со здоровенным деревянным молотом для забивки свай в руках. «Горнист» в ватнике с глупо поднятым топором. Увидел, что я его заметил, покраснел и топор убрал. Из заднего ряда вывернулся ужом и кинулся к трофейному оружию Прокуй. Начал что-то горячо втолковывать своему подмастерью — спокойному взрослому мужичку из черниговских:

— Ты на заточку! На заточку глянь!

Его подмастерье спокойно кивает. Но этот покой — ненадолго: Ольбег с Алу уже тащат в разные стороны трофейный боевой пояс:

— Отпусти! Я первый взял!

— Ну и что что первый! А я старшее…

Аким подъехал ближе и укоризненно посмотрел на меня с коня. Чего? Я опять виноват?! Что я опять не так сделал?!

— Что ж ты, Ваня, не просигналил? Что у тебя тут уже… Мы там… все в мыле, во весь опор… А он, вишь ты… квасы распивает… А я, старый дурак… как на пожар…

— Как два старых дурака.

— Старых дураков — трое.

Артёмий и Яков присоединились к укоризне от Акима.

— Дык я ж говорил! Кабы здесь с ним чего, не дай бог, так тут бы уже гром гремел и земля тряслася. Огонь бы стоял — столбом до небес и вороний грай до окоёма…

О, и Ивашка верхом на «табуретке». Очень… уверенно сидит.

— Да что ты там говорил! Мальчонка! Один! Против воев! Оружных и бронных…!

Аким раздражённо отмахивается от Ивашки и неуклюже, стараясь не держаться руками за луку седла, пытается слезть с коня.

— Ежели по головам считать, то конечно. А ежели по сути… «Ходячий мертвец» — из лучших бойцов, сам учил. Князь-волк… Они в лесу, говорят, любого бронного гридня в два рыка берут. Да и мальчонка… Все ж знают: Иван Акимыч — Зверь Лютый. Его ж чтоб зашибить… — хрен сломаешь. Весь в тебя, Аким Яныч.

Лесть в столь грубой форме, особенно от Артёмия, мгновенно улучшает настроение владетеля. А я… Мне стыдно. Я вправду забыл дать отбой ополчению. Но ведь прибежали! Сколько народу прибежало меня спасать! Даже обруганные днём ткачи, даже мужики с «Паучьей веси»! Похватали топоры и дреколья и десяток вёрст ночью, бегом по лесу… Ванька плешивый с набродью схватился! Бей чужих!

Слава богу, что до боя дела не дошло. Бойцы-то из них, конечно… Но — приятно.

— Я тут, честно говоря, больше визжал. Ворогов-то Сухан сулицами побил, да выученики Фанговые. Забрались через забор и со спины. А я так… внимание отвлекал.

— Ага. Отвлекальщик-визжальщик. А что у ихнего старшего в плече твой ножик торчит — это он сам от твоего визга вставил?

Мда… У Акима проблема с руками, а не с глазами. Голяди, вытаскивают мой ножик и начинают обдирать последнего мертвеца. Точно — последнего: «башенная дама» — живая, начинает шевелиться и стонать.

— А скажи-ка мне, чудище лесное, почему ты ворогов сам не положил, почему по такой мелочи мелкой пришлось Ванятке бегать?

Нормально. Аким такие вопросы вопрошает… То — «три старых дурака как на пожар», а то — «мелочь мелкая».

Фанг явно не хочет объяснять, крутит головой. Потом выдаёт «отчёт в телеграфном стиле»:

— Увидел чужаков, понял — кто, зашёл глянуть. Отроки мои… могли не стерпеть. Тут… безобразничают. Начал по-хорошему. Тут эта… княгиня. «А! Волхв-выкрест!». А она сама такая. С крестом. Тут она как взбеленилась: Взять его! Я за топор — она мне: На колени! И — грудью на меня. Я как-то… Ну, нельзя её! Растерялся. Прохлопал. А они — успели навалиться. У неё на груди… Её род… Она — из держащих Вселенную. Из растящих калину.

Та-ак. Потрясатель Вселенной у меня в хозяйстве уже есть. Вон на коне сидит. Орёл степной. Во тьме ночной. Теперь ещё и держатель Вселенной появился. Держалка.

Средневековье, блин. Суеверия, итить их повсеместно ять. Ни пройти, ни проехать. Плюнуть некуда — везде герои, боги, ангелы, черти, святые, потрясатели и держатели… Или их потомки с поимённой родословной в сорок колен и артефактами из Валгаллы. Или где их там изготавливают? Малой Арнаутской-то пока ещё нет.

Хотя, конечно, не новость: сходный случай был в… где-то по ту сторону Атлантики.

«Одно мгновение Ункас наслаждался своим триумфом, глядя со спокойной улыбкой на эту сцену. Затем он отстранил толпу гордым, высокомерным движением руки, вышел на середину с царственным видом и заговорил голосом, возвышавшимся над шепотом изумления, пробегавшим в толпе.

— Люди ленни-ленапов! — сказал он. — Мой род поддерживает Вселенную! Ваше слабое племя стоит на моей броне! Разве огонь, зажженный делаваром, может сжечь сына моих отцов? — прибавил он, с гордостью указывая на простой знак на его груди. — Кровь, происходящая от такой породы, потушила бы ваше пламя. Мой род — родоначальник всех племен!».

У Ункаса на груди была вытатуирована черепаха, а у этой дамы? Она ещё одетая — надо слазить, посмотреть. Но Фанг же увидел! Сквозь одежду?! Волхв-рентгенолог? Или — узист? Он сказал — «у неё на груди». Это он про блямбу с камушками?

— Авундий, принеси-ка безделушку.

А вот это никуда не годится. Мои приказы должны исполняться мгновенно и точно. Авундий стоит и смотрит на Фанга. А Фанг смотрит в пламя костра. Саламандру пляшущую увидал?

— Не посылай — умрёт. Никто из людей, кроме самих хранителей, не может взять священную гроздь калины. Ни живой, ни мёртвый. Это закон древних богов. Это — запретно.

Зрас-сь-те. Как говаривал Жванецкий: «Запретных вещей нет, есть вещи нерекомендованные».

Ребята! Как вы мне надоели со своими религиозными выдумками! У меня ещё соломотряс не доделан, а тут вы со своей «священной гроздью»… И чего с этой патлатой велесятиной делать? Либо посчитать сказанное ценными разведданными и наградить, либо — невыполнением приказа и расстрелять. Как обычно, из двух зол — выбираем третье.

Личным примером, впереди на белом коне, о-хо-хо — поясница затекла, всё — сам, всё — сам… Вытаскиваю ножик, топаю к «башенной бабе». Через два шага… Фанг у меня на пути. Не пускает.

Он, чего, мозгой стронулся?! Бунт на корабле!!! Глаза в глаза. Велесоид хренов… Забыл, как я тебя горящей оглоблей мордовал?! Как по болоту выволакивал?! Как ты мне присягу присягал?! Ты же клялся! Ты, хипатый кусок лесного перегноя…!

Вокруг полно народа. Просто толпами. Кто-то занят делом, кто-то баклуши бьёт, слонов слоняет. Только несколько человек видят наш… наш разговор. Ещё никто не понял, а даже если кто-то что-то… то не сдвинулся.

Слева на траве вдруг возникает тень от костра. Голова и два треугольных уха торчком. Уши начинают прижиматься. Фанг переводит глаза на князь-волка. Потом на меня. Потом… Как-то промаргивается, яснеет глазами, мягко опускается на колени.

— Господин. Не делай этого. Это — смерть.

Если бы он на этом остановился — я бы послушался. Фиг его знает, какие заморочки на здешние артефакты навешиваются. С ядами, например, они не худо работают. Не всё, что на расстоянии руки — полезно брать руками.

Но он продолжил:

— Древние боги. Столь древние, что для них и Перун, и Велес… И ваш Христос — просто расшалившиеся подростки. Они — не допустят. Несущий калину… Калина — путь между миром живых и миром мёртвых. Хранители пути… Если убить — пути откроются и в мир хлынет… Если хоть одна ягода из грозди выпадет… Ты не можешь взять.

Твою мать! Я не могу?! Ты меня учить будешь?! Ты меня остановить хочешь?! Против моей воли?!!!

— Ты забыл — кто я. Ты забыл слова мои в первую нашу встречу, в подземелье в Рябиновке. Вспомни: пришёл на Русь новый зверь. Зверь невиданный и неслыханный. Пришёл путями новыми, прежде не хожеными, до времени закрытыми. И нет от него защиты. Ни у кого нет. Ни у зверей, ни у людей, ни у птиц небесных, ни у гадов ползучих. Помнишь? Ты тогда сам сказал: обезьяна белая, бесхвостая, бесшёрстая. Нет у неё ни когтей длинных, ни зубов острых, ни чешуй прочных. Ненугалимаш звериш. Я, я сам! — иду путями! Мимо хранителей. Если они успели спрятаться. Сквозь них — если нет.

— Но, господин…

— Фанг, или ты веришь мне, или тебе нет места здесь.

Я посмотрел через его голову на женщину. Она уже пришла в себя и ворочалась на траве, связанная. Здоровенная, тёмно-красная блямба на её шее болталась маятником. Обошёл Фанга, ещё несколько шагов. Не двигается, на спину мне не кидается. Уже хорошо. Так. Где тут у нас что? Не хотелось бы ножиком рвать золотую цепочку — тонкая работа. Факеншит! Чуть не укусила, зараза! «Она не женщина, она зараза». Точнее: хранительница. Будем лечить и изымать. Чтобы не инфицировала и не складировала…

Стукнул слегка по уху, снял украшение… И правда — камни похожи на ягоды калины…

Полный двор народа — все смотрят на меня. Челюсти у всех — на коленях. И — молчат. Чего они уставились? Ждут, что я дымом изойду? Или — со всех дыр демоны полезут? Внятно повторим себе формулу Рабиновича: «не дождётесь».

— Кстати. Как советовала одна матушка-потаскушка своей адекватной доченьке: «Когда пойдёшь на сладкое свиданье, не забудь поместить, сама знаешь куда, калиновую косточку». Во избежание женских недомоганий. Запомнили? (Теперь — с нажимом, чтобы до каждого дошло) И все ваши выдумки — туда же.

Народ — выдохнул.

Но с этой панорамой юбилейных монет… разного цвета и возраста… надо что-то делать. А то как-то… сдачу выручки инкассатору напоминает.

И срочно восстановить управляемость подразделения.

— Авундий, дуру — ободрать. Цацки её аккуратнее — они денег стоят. И тряпку какую — в пасть забейте.

Я не вслушиваюсь — чего конкретного она шипит, но вижу, как вздрагивают парни-голяди. Проклинает, обещает, пугает…

Как я понимаю, шипятся глубоко экспрессивные пожелания с обильным использованием ненормативной лексики.

Давно было у меня предчувствие, что русский мат изначально — женский язык. В силу своей глубокой сакральности и эмоциональности. Мужику проще кулаком вдарить, а вот даме…

Несколько раз в своей прошлой жизни доводилось мне видеть женские проклятия в действии. Выгоревшее подворье в одном из маленьких русских северных городов, хозяин которого — приезжий с юга, вздумал обругать двух простых русских женщин, пожилую мать с взрослой дочерью… Которые оказались не совсем простыми. Или — совсем не простыми…

После ссоры они и на километр к тому дому не подходили — дурень всё сделал сам. Своими руками, по своей воле, в своей семье…

Когда я позже вздумал выговаривать одной из них:

— Там же и дети погорели…

Она ответила честно:

— Кто нас обидит — полгода не проживёт. А дети… сам же знаешь — по четвёртое колено. Детей — жалко, не повезло им — от дурака родились, у хамья — в доме вырастали.

Доводилось и самому под женский сглаз попадать. Не всегда, даже с наработанными навыками, можно поставить эффективную блокировку.

Например, ведёшь какую-нибудь компанию. Далеко не у всех наших людей хватает дисциплинированности души: пришёл на праздник — веселись, хотя бы сделай вид — я веселюсь. Хороший, в принципе, человек, но «сделать себе хорошо» — не умеет. Нет навыков управления собственным настроением, собственными эмоциями. Мне их жалко. Если их силком не заставить — так в грусти-тоске и останутся.

Начинаю… «тянуть одеяло на себя». Типа «массовик-затейник», «душа компании», «весь вечер на арене»… Накачиваешь гостей положительными эмоциями, энергетикой. Естественно, держишь каналы открытыми — нужна качественная обратная связь.

А среди присутствующих… Нет, если одна-две — терпимо. А вот если десяток… Обычно — кровных родственниц. Чуть подвыпивших, заведённых, завидующих… или кем-то/чем-то озлобленных… они и не понимают, что творят. Это — не «высокая волшба», осознанная, целенаправленная, а так… инстинкты и эмоции женских душ.

Как минимум — сразу умыться холодной текущей водой. Солёная тоже годится. Хорошо бы утереться подолом женского платья. «Папка — рукавом, мамка — подолом, а я и так похожу» — русская народная мудрость насчёт утиральника. Но подолом — лучше.

Только мне нельзя — увлекаюсь. Подподольным пейзажем и инстинктивно возникающими сценариями продолжения. И — не пить. Алкоголь после сглаза или проклятия… вплоть до смертельного исхода. А так… может, просто на бабки попадёшь. Штраф какой-нибудь на ровном месте, холодильник сгорел, аккаунт взломали…

«Спасибо тебе, господи, что взял деньгами» — таки «да».

Ведро колодезной — мне принесли, «башенную блондинку» — заткнули. Вот, ещё одни литовские подштанники нашли себе оригинальное место хранения.

Кроваво-красная блямба покачивалась на руке, привлекала настороженные взгляды окружающих и беспокойные собственные мысли.

Непонятно. Непонятен первоисточник мифов, сложившихся вокруг этого растения.

Красный цвет сока ягод калины ассоциируется с кровью. Причём именно в определённой ситуации. Термины «ломить калину», «сечь калину» означали лишение девственности. Особые почести принадлежали девушке, которая сохранила верность своему нареченному. Что и подтверждалось пятнами на ночной рубашке — «калинов цвет».

В форме косточек видели очертания человеческого сердца и связывали калину с делами сердечными, любовными.

«Ой, цветёт калина в поле у ручья

Парня молодого полюбила я…»

Или:

«Калина красная, калина вызрела…

Я у залёточки характер вызнала…».

Кроме смысла любовного, приворотного, калина имела значение «женской заступницы»:

«Плачет лес от причитаний,

Горькая кручина!

От свекровых приставаний

Сохрани, калина!».

В процитированной мною, насчёт «вложить косточку», немецкой книжке начала 18 века «Советы матушки-потаскушки…» содержится более сотни полезных рекомендаций, связанных с калиной. Речь идёт, видимо, о контрацепции — в этом смысле о калиновых косточках говорят десятки других источников. Далее «матушка» даёт хороший медицинский совет: «При нашей с тобой, милая доченька, беспокойной жизни, часто случаются разные женские недомогания. Регулярно пей трёхдневный настой зрелых калиновых ягод на очищенном миндальном орехе — нет от этих напастей лучшего средства».

«Ах, мама, мама! Как же ты была права!»: бактерицидные свойства калины подтверждены и в 20 веке. В опытах А. Н. Пряжникова (1971) раневые фитонциды зеленых листьев калины обыкновенной оказали среднее по величине воздействие на рост колоний золотистого стафилококка, кишечной палочки и других бактерий. По силе действия фитонциды калины заняли 13-е место из 26 природных антисептиков.

В языческую старину калину называли «любодурь», в христианские времена — «христоспас». Бытовала легенда, что калина спасла Христа.

«Старичок, подошед ко кресту, обливному кровию Сына Божьего, коснулся веткой калиновой рассечену лба: воротилась кровь обратно из терний, гвоздочки повыпадали, сошёл со креста Спаситель крепче прежняго и восславил Отца Свояго».

«Лучшая защита — нападение» — древняя военная мудрость. И женская — повсеместно.

«Садик принцессы Филис» (гримуар по чёрной магии ХVI века) советует оскорблённой супруге: «Насыпь на глаза спящего мужа немного пепла калинового соцветия, сожжённого в полнолуние на серебряном блюде; проснётся он и уедет на три года в странствие. Если хочешь, чтобы вернулся с деньгами, скажи про себя: «mater Vilburna argenta donata», если хочешь, чтоб вообще не вернулся, скажи: «mater Vilburna speculum mortiis» и поцелуй отражение луны в своём собственном зеркальце».

Другой вариант сексуально-боевого применения «любодури» даёт былина о браке престарелого Чурилы Плёнковича с красавицей Рогнедой. Обнаружив недостаток мужской силы у супруга, молодая жена подсовывает ему ведьмино снадобье. На основе калины и белены. И у них всё получилось! Правда, Чурила не выдержал внезапного любовного взрыва и скончался. Что ни в коей мере не умаляет эффективности калинова цвета, хотя подробности действа выдают не очень-то благие замыслы Рогнеды.

Из этого женского круга — любви, здоровья, споров с соперницами, управления мужем… выпадают три вещи.

«Калинов мост». Смертный бой с драконом. Чисто мужские игры между жизнью и смертью.

Говорят, что название символа не от «калины», а от «калить». Раскалённый железный мост над огненной рекой. Символ отчаянной схватки не на жизнь, а на смерть.

Но то же слово звучит и в свадебных песнях:

«Благословляй-ко ты нас, хозяин со хозяюшкою,

Нам на двор взойти да по двору пройти,

По двору пройти, на часту лесенку вступить.

На часту лесенку вступить, да по частой пройтить,

По частой пройтить, на калинов мост взойти.

На калинов мост взойти, да по калинову пройти,

По калинову пройти, да на дубовы скамьи сесть».

Свадебные гости строят из себя многоголового дракона? Ну, если у них с аппетитом сильно в порядке… Но пройти по раскалённому мосту и сесть на дубовые скамьи… Здоровенная железяка цветов побежалости на свадебном подворье? По пожарной безопасности — не сходится.

Но сходится для парных символов: жизнь-смерть. Свадьба в родо-племенной общине — ритуал похорон девушки. Поэтому и саван — белое платье невесты.

Другая странность — легенды о калине, как о проводнике, связнике земного мира и подземного.

«Старик Юстас основательно зажился на свете… Наконец, добрёл до буерака, срезал калиновый посох и попросил: сведи-ка ты, брат, меня в подземное царство, умоюсь там, приоденусь. Бодро-весело застучал посох по дороге, старик за ним едва поспевал. Три дня спускался в дыру земную, потом наклонился над чёрной рекой, глядь, из воды он сам смотрит, только молодой, приглашает, иди, мол, сюда…».

Это не из шифровок Штирлица в центр — «Юстас Алексу», это — из литовских легенд.

Старик обращается к палке — «брат». Посох (сам!) прыгает по дороге. По дороге из этого мира — мира живых — в подземный, в мир смерти.

Третья тема, в которую никак не вписываются любовные переживания девушки — кусок былин об Илье Муромце.

Противники Ильи — разнообразные персонажи, персонифицирующие тот или иной враждебный этнос. Есть среди них Калин-царь. Которого иногда называют не только татарским — это общее название противников, но именно — литовским царём. Царь Калин из поганой Литвы. Это ему:

«Говорил Илья да таковы слова:

— Ай не сяду я с тобой да за единый стол,

Не буду есть твоих ествушек сахарниих,

Не буду пить твоих питьицев медвяныих,

Не буду носить твоей одежи дрогоценныи,

Не буду держать твоей бессчетной золотой казны,

Не буду служить тобе, собаке царю Калину,

Еще буду служить я за веру за отечество…».

Снова: речь идёт о выборе богатыря, находящемся во вражеском плену, на грани между жизнью и смертью.

Ближайший ботанический родственник калины — бузина. В 1582 г., в своей книге, Стрыйковский сообщает, что во многих местах Пруссии жители почитают бузину священным деревом, с которым связаны чудесные подземные «krasni ludzie» ростом в локоть.

Исследователи возводят балтский культ бузины к одному из древнейших индо-арийских богов — Пушану.

Кажется, и калина, как символ женской защитницы, любви, красоты и смерти, относится к очень давним временам. В Ригведе есть похожее слово, имя богини смерти — Кали.

Четырёхрукая пузатенькая синекожая богиня, украшенная ожерельем из пятидесяти черепов. Тёмная разрушительница Времён. Освободительница, защищающая тех, кто её знает. Повелительница мёртвых. И — красоты. Ибо красота — не только очарование, это также ужас и даже смерть.

Кали — недосягаемая красота, невознагражденная любовь. Красота непостижимая, потому что не имеет формы.

«Триангуляция ассоциаций» указывает на храм Кали в «закутке её имени» — в Кали-куте (Калькутта, Бенгалия)? «Калина красная» Шукшина — отзвук плясок «чёрной богини»? На поясе которой болтаются связки отрубленных человеческих рук, символизирующих карму?

Понятно, что Фанг, жрец Велеса — «скотьего бога», тоже повелителя подземного мира и мёртвых, должен был, в ходе своего обучения, получить какое-то представление о некогда столь могучем, но забытым в наших краях, культе. Похоже, этот архаический символизм вбивался в мозги волхвов накрепко. Он искренне пытался меня спасти, остановить. Но не сумел найти слов, понятий, которые я бы воспринял. Не выполнил мой приказ. И попытался воспрепятствовать мне силой.

Грубо говоря, убивать не следует — есть смягчающие обстоятельства: забота обо мне, любимым. Но просто так оставить нарушение дисциплины нельзя. А для пользы дела и в качестве наказания — надлежит разрушить его этическую систему в этом сегменте.

Нет ни богов, ни путей, ни их хранителей, которых не может попинать мой человек, моя сволочь. По моему приказу, конечно.

— Авундий, давай-ка дуру сюда, к костру. Раздеть догола. Растянуть… по апостолу Петру. И этого не знаешь? Кол вбить вон туда. Привязать руки. Не так — переверни на спину. Второй кол — туда. Правую ногу за щиколотку. Третий — туда. Левую ногу. Тяни. Должно быть — в… в полную растяжку. Полено ей под задницу. Теперь ты, Фанг. У тебя возникли проблемы с исполнением моих просьб. Ты, почему-то, стал больше бояться каких-то носителей какой-то «священной грозди», хранителей куда-то ведущих путей. Их — больше — меня. Это — неправильно. Ты это исправишь. Исправишь свой страх. Своим трахом. Сейчас ты запендюришь этой… носительнице и хранительнице. И тем избавишь меня от сомнений в своей верности. А себя — от глупых страхов, предрассудков и преклонений. Не тряси лохмами: всунешь и вдуешь. А потом, о мудрый наставник и учитель мастеров лесных троп, по твоим следам, мокрым и липким, пройдут твои ученики. Старательно повторяя твои высокомастерские… запендюривания.

Обычно говорят: «повязать кровью». Но есть варианты.

Фанг стоит неподвижно, тупо смотрит на трепыхающееся женское тело, растянутое между кольями, вбитыми на бревномогильнике. Или ты верен мне, или мифы, вколоченные в детстве, сказки о древней богине из тридесятого царства — сильнее. Чему ты следуешь, Фанг? — Собственной клятве живого — живому, или стереотипам прошлого, «как с дедов-прадедов заведено бысть есть»? Давай, решай — кто тебе важнее: четырёхрукая синяя негритоска из Калькутты, или плешивый Ванька-ублюдок из Пердуновки?

Пауза тянется, толпа народа во дворе не дышит.

«Крестьяне затаили все дыханье.

Все знают, что сошлися два вождя

Два мастера по делу фехтованья».

Фехтования не клинками — символами.

Разрушение веры через изнасилование символа? «Сила через радость»? Или наоборот — «радость через силу»? «Радость освобождения души» через «насильственное совокупление тел»?

Я только что радовался, что с Кастусем обошлось без таких мероприятий. Но, увы — вот всплыла другая проблема. Проблема других людей в моём окружении. И нет иных средств, кроме двух базовых: смерть и любовь. В разных оттенках множеств смыслов, приписываемых этим словам.

Фанг никак не может решиться. Ни на что. Придётся подтолкнуть:

— Люди подумают, что крещёный волхв — утратил свою силу. Скажут: Ванька-ублюдок охолостил волхва Велеса. Волов и быков не ставят в одну упряжку: волы болеют и умирают от бычьего дыхания. Мерины не водят табуны. Если у тебя не встанет — люди потеряют к тебе уважение. Скажут: Фанг — слаб. Ирод нерусский — немощен. Твоим ребятам придётся драться, чтобы защитить твою честь. А мне — придётся казнить драчунов.

Фанг отрешённо смотрел мне в лицо. Кажется, он меня не слышит. Состояние аффекта? Результат сильного стресса при лобовом конфликте в основах собственной этики?

Как объясняла госпожа Хохлакова:

«кто ж теперь не в аффекте, вы, я — все в аффекте, и сколько примеров: сидит человек, поет романс, вдруг ему что-нибудь не понравилось, взял пистолет и убил кого попало, а затем ему все прощают…

…сидит человек совсем не сумасшедший, только вдруг у него аффект. Он и помнит себя и знает, что делает, а между тем он в аффекте. Это как новые суды открыли, так сейчас и узнали про аффект. Это благодеяние новых судов».

«Новых судов» — здесь нет, прощать — некому, будем — лечить. Представление не имею — какой формы и силы блокировки и установки вбивали в его душу. И что осталось и поныне — действующим и актуальным.

«Все мы — родом из детства». Что было в твоём детстве, боевой волхв? Что именно — желаемое, запрещаемое — звучало в песнях над твоей колыбелью? Какой букет безусловных табу тебе скормили вместе «с молоком матери»?

Поднимаю левую руку, щёлкаю пальцами. Реакция есть. Левым указательным достаю до своего носа. Взгляд следует.

— Ты. Должен. Сделать.

Мимика у него и так… нулевая, зрачков в таком освещении чётко не вижу. Но пот на лице… Тебя бы уложить, умыть, отпоить… И — этим убить. В этой социальной ситуации стоит показать людям твою слабость… для здешней ксенофобии просто намёк на безнаказанность… Нет, резать тебя не будут, ты всё сделаешь сам.

«На чужой роток не накинешь платок» — русская народная мудрость. На Руси люди — видят и слышат друг друга. И воспринимают гадости, которые говорят, изображают, думают… друг другу. Тебе придётся воспринять шквал разных мерзостей и пакостей. Просто попрёт реакция народа на прежний страх перед тобой, перед Велесом, перед лесом… Дальше будет «храповик» — абсолютно детерминированная последовательность действий и реакций.

В конце — труп. Вероятнее — трупы.

Лучше одна порванная чужая вагина, чем несколько разбитых своих голов. Разбитых — «вдребезги». «Лучше» — по моему мнению. У других персонажей могут быть другие мнения. Они — не существенны. Поскольку решать — мне.

Снова — пальцем. Ткнуть в него. Фокусирует.

— Ты.

Сказать. Проще. Перевести палец на цель.

— Иди.

Пошёл. В толпе какая-то служанка ойкает и затыкает себя руками. Аким, развернувшись в сторону Фанга, открывает, было, рот, чтобы, как и положено здешних мест владетелю и закона исполнения надзирателю… и замолкает по моему жесту. Лежащая женщина начинает снова рваться, мычать, дёргаться. Эффектно, но не эффективно: летят пыль и опилки, но колья вбиты крепко, вязки держат прочно.

Фанг почти полностью накрывает женщину. Только белые ноги от колен вниз, да кисти связанных рук — торчат из-под серо-буро-зелёного одеяния лесовика. Она рывком выгибается, сильно сгибает ступни, поджимает пальцы на ногах… И резко растопыривает их веером. Ступни выворачиваются, вперёд рывком выдвигаются пятки. До предела, до судороги, до звона натянувшихся вязок. И — опадают.

Амплитуда, беспорядочность, выразительность её движений резко уменьшается. Просто неторопливый размеренный ритм. Обоих тел. Процесс пошёл.

Кто-то из немецких зоологов середины 20 века, изучавший слонов в Нгоро-Нгоро, писал, что наблюдение за половым актом этих серых гигантов, вызывает столь сильное ощущение собственной малости и хилости, что способно довести наблюдателя до импотенции. Фанг, конечно, не элефант. Но… могуч, боевой волхв, могуч. Пойду-ка я домой. Во избежание.

Широко распахнутые, жадно впитывающие подробности глаза Хотена. Какую былину он запустит завтра в народ? Тоже распахнутые, но по-другому — глаза Алу. Детей надо убирать. Остальных… остальные прибежали меня спасть. Рискуя собственными жизнями. По своей воле, по своему выбору. Заслужили — каждому желающему… по его выбору.

Из поварни появляется Кастусь с парой парней-голядей. Кидается, было, к матери. Его мгновенно сворачивают. Подтаскивают, снова — с вывернутыми руками, к моему месту на несостоявшейся плахе.

Хорошее у меня сегодня сиденьеце: «смерть, случайно не состоявшаяся».

— Ты — принял ошейник. Сам. Рабство — твой выбор. Забота раба — имение хозяина. А не эта глупая сисястая холопка. Ты должен радоваться — дырка, из которой ты впервые увидел свет, нашла полезное применение в хозяйстве твоего господина.

Кастусь одновременно рычит и плачет. Потом чуть стихает. А я толкаю Жмурёнка. Не реагирует. Только пинком удаётся отвлечь его внимание от колебательных движений Фанга.

— Расскажи.

— Ась? А… Эта… Ну…

— Ладно, любуйся. Кастусь, Жмурёнок рассказал, что твоя мать никогда не любила твоего отца. Она была юной девушкой, а Будрыс — уже взрослым вдовцом. У неё был прежде… сердечный друг. Парень в Самбрии, в которого она была влюблена. Криве-Кривайто выдал её замуж против её воли.

Как говорил справедливый Таменунд из народа делаваров:

«Девушка, которая идет замуж поневоле, приносит несчастье в вигвам».

Таменунд — прав. И на пол-тысячелетия раньше, на пол-шарика восточнее — тоже.

Тема… извечная. Только в 20 веке, с эпидемией эмансипации, торжеством дерьмократии, приступами либерастии и обострениями толеризмнутости, приведшими к распаду института семьи — начала несколько терять свою остроту.

При феодализме, для аристократов, где брак — политически-хозяйственное мероприятие, любовь в браке — редкостное извращение. Маркс прав: только пролетарии, у которых нет ничего, кроме своих цепей, могут заниматься любовью. Остальные — закладывают фундамент сотрудничества и укрепляют связи взаимопомощи. Межплеменные, международные, межкорпоративные… Оптимум для вятших: супруги стойко выносят друг друга. Это — нормально. «Это ж все знают!».

Но здесь попалась страстная натура.

— Твой отец был… слабым любовником. А мать… ей этого сильно недоставало. Весной, когда вы пришли в Ромов, ты проходил обучение у воинов, твой отец разговаривал с Криве-Кривайто и с князьями. А твоя мать поехала к твоему деду. Где и… заблудила. Потом… Её любовник нанял людей, и они напали на ваш караван на обратном пути. Подумай: с чего это воины-жмудь, возвращавшиеся со службы витебскому князю, начали резать дружину князя поротвичей на Двине у Полоцка?

Пока Жмурёнок не рассказал этого — никак не мог понять: почему у княгини нет служанок? Почему в караване нет мальчишек-отроков, слуг? Вырезали их всех. Старые, малые, слабые, мирные, гражданские… — гибнут первыми. Да и воинов мало: не ходят вятшие такого уровня на дальние дистанции в одну лодку.

— В бою ранили твоего отца. Любовника твоей матери — убили. Ей пришлось остаться, продолжать изображать законную жену и княгиню. И злобствовать на весь мир. Постоянно неудовлетворённая, взбешённая неудачей своего побега, удручённая гибелью «сердечного друга», раздражаемая одним видом старого, раненого, ненавидимого мужа… Она была готова порвать весь мир в клочки. По любому поводу и без. Вот и накинулась на Фанга. Поэтому и ругалась с Будрысом, который не хотел казнить крещёного волхва. Довела мужа до сердечного приступа. Он умер ещё до того, как я стал метать ножи. Вот такая романтическая история. У твоей матушки в одном месте зачесалось — полста людей с жизнью простились. Кому — любовь, а кому — смерть да кровь.

Кастусь затих. Только дрожит меленько. Отпустить? Нет уж — воина Перуна надо добивать в щебень.

— В мире нет человека, который сделал бы тебе больше вреда, чем твоя родительница. Тебя ещё не было, а она тебя уже ненавидела. Просто потому, что ты — от твоего отца. Но она не могла не родить тебя — бесплодную жену прогоняют. Она отгородилась тобой, новорожденным, несмышлёным, беспомощным… от гнева мужа, вызванного её собственной злобой. Нынче в Ромове вы с отцом трудились, учились, делали важные, для вашего народа, дела. Она — развлекалась, веселилась, развратничала. И ей хотелось ещё. И вот, ваши люди убиты. Потому что ей хотелось трахаться. С выбранным ею «жеребцом». Твой отец — умер. Потому что она довела его, раненого, до смерти. Ты потерял своё княжество, свой народ, своего отца. Ты потерял свободу. Ты — сын шлюхи. Ты — раб. Твоя мать — твой самый злобный враг по жизни.

Мы оба посмотрели на… на процесс. Мда… Фанг — могуч. А в этом своём защитно-маскировочном одеянии… «Слоны идут на водопой»… Нет, правильнее: мамонт ломиться сквозь тайгу. «Тайга»… потрескивает, постанывает и похрюкивает. «Лес рубят — щепки летят» — точно. Вот и ещё одна полетела. Вылетела у женщины из-под плеча — прижал сильно.

Пойду-ка я домой. Пока у меня не началось, как у того немца, который за слонами подглядывал…

Телеги, груженные чужим барахлом, чужими и своими мертвецами, вытягивались из ворот. Детишек я забрал, Артёмий построил свою молодёжь, часть ближников тоже тронулась в обратную дорогу. Топая у задка телеги, поинтересовался у Потани:

— А отец твой, Хрысь, где?

— Дык… Остался. Побаловаться. Сам понимаешь, с княгиней… Такое раз в жизни бывает. Там почти все мужики остались. Потом бабам своим рассказывать будут: вот, де, пробовал. Но у тебя — лучше.

Ага… Как-то я такой социально-сословный аспект не учитывал. Хотя… Аналог получения автографа. Приобщение к экзотике знаменитостей. Селфи же на «Святой Руси» не сделать!

— А ты сам чего ж?

— А у меня жена и так — боярыня. Ничего такого особого я там не увижу.

И то правда — не вызолочено. Хотя… у хранительницы «священной калины»… «положите косточку, сами знаете куда»… а оттуда «чужие»… с выкидными телескопическими челюстями…

Б-р-р! Чего только не всплывает в наследиях древних культов!

Глава 275

Следующий день был безвозвратно испорчен: моё ополчение загуляло. Ополченцы пили, спали и балаболили. Остальные лениво бездельничали из-за отсутствия партнёров по своим техпроцессам. Делом занимались одни бабы. Да ещё несколько человек, которым не повезло попасться мне на глаза.

В версте от Пердуновки сложили костёр, выдоили кобылу, вычистили старого мерина и заплели ему гриву. Для пруссов мёд — напиток рабов, настоящее питье — кобылье молоко, настоящее мясо — только конина. На закате выбрались к месту обряда, положили мертвых воинов и их князя на поленницу, поставили горшочек с кумысом, прирезали бедное животное возле брёвен — ну, нужны им конячьи мослы в могиле!

Как солнце село, к дровам подошёл Кастусь, поднял голову к видимым снизу пяткам отца и…

«Тогда в воздухе послышался какой-то тихий звук, похожий на музыку, такой тихий, что нельзя даже было разобрать, откуда он доносился. За ним последовали другие звуки, все повышавшиеся, пока до слуха присутствующих не донеслись сначала протяжные, часто повторяющиеся восклицания, а затем и слова. По раскрытым губам можно было догадаться, что это его песнь…. Хотя ни один взгляд не устремился на него, но по тому, как все присутствующие подняли головы, прислушиваясь, ясно было, что они ловили эти звуки… Но напрасно они прислушивались. Звуки, только что усилившиеся настолько, что можно было разобрать слова, стали снова ослабевать и дрожать, словно уносимые дуновением ветра. Губы сомкнулись, и он замолк. Делавары, поняв, что друг их не в состоянии победить силой воли свои чувства, перестали прислушиваться…».

Чингачгук не смог исполнить похоронную песню над телом сына Ункаса. У меня ситуация обратная: сын отпевает отца. И тоже… «не в состоянии победить силой воли свои чувства».

Может быть, ещё и потому, что пару часов назад мы закопали его мать. «Башенная дама» оказалась не только страстной натурой, но и «безбашенной» личностью. После многих часов непрерывного и интенсивного секса, она нашла-таки достаточно сил и решимости для прекращения процесса.

Умные и авторитетные, из числа участников мероприятия, получили быстренько своё и с древощепища ушли. А остальные… «народишко-то у нас»… Даму несколько раз перевязывали, переворачивали, переставляли… Наконец, «в момент пребывания в интимной близости в скотской позиции» с очередным мужичком из наших смердов, она ухитрилась поставить торчмя достаточно острую щепку. И надеться на неё сонной артерией. Эти чудаки и поняли-то не сразу.

Мужичок, который оказался «крайним», в смысле — последним, был очень испуган моим предполагаемым гневом: допустил утрату такого ценного фрагмента господского имущества! Казнить смерда я не стал: крестьянское расп… разгильдяйство — очевидно и предсказуемо. Мой прокол: надо было оставлять надзирателем кого-то из бойцов или толковых слуг. Но предвидеть, что «народ русский» и трахаться «без потерь в личном составе» не умеет…

Мужичок, осознав отсутствие наказания, немедленно возрадовался, возгордился, пошёл хвастать:

— А тута я, господу помолясь, на солнышко перекрестясь… ка-ак задвинул…! А у ей-то, слышь-ка, глаза-то на лоб — повылезли, пробки-то с ушей — повылетели, жилы-то на шее — полопались! Взвыла княгиня поганская нечеловеческим голосом, да и издохла. Вот что крест православный делает!

Придётся Хотену концовку былины переделывать — такой эпизод упустить нельзя.

Опыт массовой реакции простых людей русских на возникшую редчайшую возможность совершить безопасный, без последующей казни смертной, акт принудительного сексуального сношения с женщиной из высших сословий, особливо — из княжеского, позволил мне куда лучше понимать кое-какие ситуации, складывающиеся в моей дальнейшей здешней жизни. И употреблять знание сиё к пользе.

Кастусь петь не мог, я — слов не знаю. Пришлось срочно отдать ему факел. Сперва — не разгоралось. А потом ка-ак полыхнуло! Тут какой-то придурок заорал:

— Живых! Живых жжёте! Вона! Вона шевелится!

В жарком пламени и брёвна прыгают — не повод орать глупости. Но Кастусь кинулся в огонь. Хорошо, что я — мутант генномодифицированный. Иначе бы фиг поймал. Он дрался, ругался, рвался… плакал у меня на груди. И вырубился — потерял сознание. Хренов сопливый воин Перуна! Тебе на похоронах положено плясать, пьянствовать, сношаться и восторгаться! Вонью горелого мяса от огненного погребения и перспективой вечной загробной пьянки покойника. А не слезьми заливаться да без чувств валяться. Институтка поддубная.

А, факеншит, «ускоренный выпуск», «взлёт-посадка»… Стереотипы пердуноидов слабо вбиты — прорывается боль потери, нормальное человеческое чувство.

Факел стоял — до неба. Равномерно мощно ревущий огненный столб метров 10–12 высотой. Но всё когда-то кончается. Костёр прогорел, в наступившей темноте играла бегающими огневыми змейками гора малиновых угольев. Мальчик впал в ступор. Молчит, смотрит в одну точку. На команды — не реагирует. Пришлось, обняв за плечи, отвести в свои хоромы. Нашёл пустой чулан, уложил, одеяльцем накрыл… И чего с этим… «народным геем» делать?

Я, конечно, сволочь… Но я же супер-сволочь! «Клин клином вышибают»… Так говорит наш народ. А народ у нас… того… прав. Вопрос только в наличии комплекта уместных клиньев. Пошёл искать клин. Подходящий по ситуации.

В застенке было темно. Холодно. Вонюче. Елица даже не пошевелилась, когда я вошёл в её подземелье. Даже когда отстегнул цепочку — так и осталась сидеть.

— Ты просила у меня службы. Не передумала?

Молчит, смотрит мимо, в одну точку. Потом начала шевелиться, попыталась встать. Пришлось подать руку. Вцепилась. Сколько раз за эти годы я держал её за руки? А вот такой дрожи с холодным потом в её ладони — не было.

— В баню. Отмыться, переодеться. Привести себя в порядок. Потом — ко мне. Давай, пошла.

Забавно… Рявкаю, как прапор в недопитии, а руку её отпустить не могу.

Продолжительность периода времени, требуемого для «приведения себя в порядок» у мужчин и женщин — очень различается. Причина — «между ушами»: в понимании слова «порядок». Очереди в женские туалеты видели? Мужчина идёт в «мужскую комнату» чтобы «отлить». Женщина в женскую — «попудрить носик». Трудоёмкость процессов, сами понимаете, на порядок…

Елица, естественно, «носик не пудрила» — пудры у нас нет, но два часа…

— Ты поела?

— Нет. Господин.

Ну, пусть так. Лёгкая истощённость и сильное душевное волнение ей идут. Легче, жарче, живее, блеск в глазах… Спокойно, Ваня. Нельзя войти в одну реку дважды. Ты же себя знаешь. Так зачем дразнить девушку несбыточными иллюзиями? Это жестоко. А ещё — глупо и опасно. Давай ближе к делу. И, в данном конкретном случае, к телу.

— Там, в чулане, лежит отрок. Звать — Кастусь. Сутки назад он был княжичем. Официальный наследник правителя «Московской Литвы». Любимый сын в знатной семье, новооглашённый воин Перуна. Золотое яйцо с алмазным будущим. С тех пор… его отец умер, его мать затрахали до смерти, его люди убиты, имущество отобрано, сам он — стал рабом. У него не осталось ничего. Сейчас ты пойдёшь к нему. И станешь для него… всем. Он… его душа разбита вдребезги. Горстка праха. Поработай богом: вдохни в прах — душу.

Всё-таки она надеялось на другое. «Удар — держит», но… ещё сомневается.

— Что я должна с ним… сделать?

— Всё. Вплоть до…

Какой характерный жест мне Мара показала! Выразительный.

— Всё, что посчитаешь полезным. Для меня, для себя, для него. Вот в таком порядке.

— Я… мне надо кое-какие травки взять. В своей бывшей горнице.

— Сходи и возьми. Там никто не живёт.

Вздрогнула. Обрадовалась. На что она надеется? Что её комната ждёт её? Что всё вернётся назад? Зря — просто мне некогда было заниматься своим гаремом.

— Иди, делай. Постой.

Бли-ин! Что я делаю?! Подхожу, поднимаю её лицо. Целую. Целую крепко, сильно, «в уста сахарные». Дурак! На кой…?! Мгновенная пауза, и она закидывает мне руки на шею, обнимает, прижимает, прижимается… Отвечает. И губами, и всем телом… Горячая, гибкая, голая… под одеждой…

Приходиться отдирать её руки со своей шеи.

— Уймись. Хватит. Сделанного не вернуть. Но… жизнь — не закончилась. Она только изменилась. Теперь у тебя начинается другая жизнь. Новая. Постарайся сделать её… радующей тебя. Иди.

Умом — понимаю. Сердцем — чувствую правильность. Но… щемит. Больно. Ничего, Ванюша, перетопчешься. Новая жизнь — это… это забавно. У меня только в первой — было четыре разных жизни. Эта, «святорусская» — уже пятая. Может, поэтому я и выживаю? Тут как в сексе: первый раз — интересно, страшно, волнуешься… А потом… интересен уже не сам факт, а его оттенки.

…

Явившиеся по моему вызову на завтрак Кастусь с Елицей выглядели… естественно. Как и положено выглядеть молодым любовникам — замученно, голодно, невыспанно и счастливо.

Подойдя к накрытому столу, Кастусь сглотнул слюну и энергично перешёл к делу:

— Я… тут… мы… ну… эта… Отдай мне её в жёны! Вот.

Решительный мальчик. Сотрапезники мои дружно зашумели, переваривая новость. Елица дёрнула юношу за руку и прошипела на ухо: «Господин». Кастусь недоумевающе посмотрел на неё. Потом сообразил сказать:

— Господин.

И неуклюже поклонился.

Более всего мне была интересна реакция девушки. Этот характерный взгляд «любящей собственницы»… Смесь любви, гордости: «мой-то — орёл», тревоги — «не ляпнул бы чего сдуру», заботы — «чубчик надо было чуть намочить — лежал бы лучше»…

— Значит, жениться на ней хочешь? Под венец зовёшь?

— Хочу, зову. Господин.

Да уж, холоп из него, как из коровы — рысак. С таким задранным носом — хорошо ворогов на смертный бой вызывать, а не милости у хозяина просить.

— А ты что скажешь? Присядьте.

Кандидаты в «жених и невеста» усаживаются на скамье напротив меня. Оба настолько взволнованы, что никак не реагируют на грубейшее нарушение «святорусского» этикета: рабы не могут сидеть за столом господина. Как минимум — должно быть троекратно повторенное приглашение-приказание. Но… Елица привыкла к моему постоянному пренебрежению всякой… исконной посконностью, а Кастусь ещё не вошёл в образ холопа. Которому надобно твёрдо, спинным мозгом, знать своё место. Мне-то плевать, но я слышу ропот моих слуг: не по обычаю…

Елица морщится, присаживаясь, ловит мой понимающий взгляд — ночка, видать, была жаркая, вспыхивает и излишне резко отвечает:

— А я скажу «нет».

И после паузы, вспомнив — где она, и с кем говорит:

— Ежели господину угодно узнать моё скромное желание.

Неожиданность. У Кастуся отваливается челюсть. Он глотает воздух: а… а… а как же…?

Сходная реакция и у окружающих:

— Дуру-холопку в замуж зовут?! Не старый, больной, дурной, уродливый…, а молодой… Да ещё и не простой!… Ну, дура! Зовут — беги!… Это ж слава господу да пресвятой богородице, что господин наш многомилостивый, дурёху после таких-то её игрищ не забил, не запорол… Вот же — даёт бог всяким… бестолковкам хозяина доброго! И женишка гожего подогнал, и разговаривает без взрыкивания… А она рылом своим блудливым воротит, некать вздумала…

Прерываю общий ропот комментаторов:

— Объяснись.

— Кастусь… Лучшего мужа себе — я и мечтать не могла. А уж такого страстного да ласкового полюбовника и сыскать неможно.

Факеншит! Она что, дразнится?! Недавней наложнице высказывать такое мне в лицо… Но какая яркая реакция у мальчика! Счастье — аж выплёскивает! Уши — кремлёвскими звёздами!

— Одна беда: холоп из князя литовского… худой. Знаю-знаю, господине: у тебя и курицы закукарекают, и петухи нестись будут. Да только во всём ты ищешь не просто гожее, а наилучшее. О… оп… оптимальное. Да. Оптимальнее — я правильно сказала? — будет, если княжич станет князем. От этого Рябиновской вотчине пользы приключится куда поболее, чем от очередного неумелого холопа. Так я говорю?

Ивашко мотает головой — до него всякие умствования доходят медленно. Чарджи вцепился глазами в её лицо — что, инал, только сейчас девушку разглядел? Артёмий улыбается одобрительно: он ей несколько уроков фехтования давал, имеет представление о её сообразительности. А я… я балдею. Гребу кайф ложкой и умильно облизываюсь.

Удивительное чувство видеть себя со стороны. Слышать собственные интонации, наблюдать за сцеплением своих собственных мозгов. За собственными мыслями, собственным способом мышления. Со своими специфическими захмычками. В чужой, да ещё и женской, головке. Потраченное на разговоры, на общение время, вложенное внимание, часть души моей — не пропали даром.

Блин! И эта дура хочет уйти! От меня! Она другого такого — не найдёт! Она всю жизнь будет мучиться! Это ж — как петь романсы глухим!

— Эта… А причём тут? Ну… свадьба?

Ивашко — человек конкретный. Будет пьянка или нет?

Елица отвечает ему, но смотрит на меня. А ей в рот смотрит изумлённый Кастусь.

Попал мальчишечка. Попал в руки… и во все остальные места — умной сильной женщине. Какие там, нафиг, бутилированные джины! С примитивными тремя хотелками. Тараканы среднеазиатские. Вот она — может всё! Захочешь дворец — будет дворец. Она построит для тебя. Твоими руками. По твоему желанию. Которое возникло у тебя и стало твоей личной острой необходимостью, просто потому что ей негде «попудрить носик».

Всё, парень, твоё будущее обеспечено. Ты будешь счастлив. Хочешь, не хочешь — будешь.

— Свадьбы — не будет. Он — княжич. Князья не женятся на холопках. Кастусю нужна жена из сильного рода. Чтобы поддержал вооружённой рукой в грядущей смуте. Миром братья Кастусю стол поротвический не отдадут. Надобны союзники.

Кайф. Мощна красавица. Ночка была не только жаркая, но ещё и умная. Собрать в кучку «мясцо чуть тёпленькое», «прах рассыпанный», возбудить, ублажить, влюбить… Подчинить душевно и выпотрошить информационно… С нуля поднять, просечь ситуацию, уловить расклады и возможности… Это тебе не насчёт «а не побелить ли потолки» — прикидывать. Умница. Я горжусь тобой, девочка.

— А ты?

— А я буду с Кастусем. Всегда. В войне и в мире, в радости и в горе, в веселье и в печали. Пока смерть не разлучит нас.

Детка, с такой осанкой хорошо позировать для изваяния противотанковых надолбов. Мы расстаёмся, но я тебе не враг. Не забывай. Не забыла:

— Если на то будет воля господина. Моего. И господа. Нашего.

Оттенки… «моего» — «нашего»… Кастусь пропустил, а остальным — не важно.

— Невенчанными? Блуд до гробовой доски по обещанию…

Это кто это у меня в ревнителях нравственности прорезался?!

— Слышь, Хохрякович, искоренять разврат в вотчине начнём с тебя. Говорят, девка, которую ты обрюхатил, утопиться пыталась. А не сводить ли тебе её под венец?

— Я… да я ж… только для общей пользы… только типа — люди скажут…

— Тогда затихни и не отсвечивай. Фанг, Авундий — подойдите сюда.

Лицо Елицы мягчает, открытая, широкая улыбка мне в лицо. Да, девочка, мы уже не любовники, но, по-прежнему, соумышленники. Счастливые. «Счастье — это когда тебя понимают».

Волхв со старшим учеником подсаживаются за мой стол. Фанг… мрачен. Похоже, поспать и ему не удалось. Хотя и без любовных приключений: выплёвывание кусков разрушенной собственной этики тоже приводит к бессоннице. А вот Авундий просто светится любопытством: чего-то новенькое заваривается.

— Давай, Елица, расскажи — что ты надумала.

Разврат и изврат: девка не должна открывать рот в присутствии «мужей добрых». Не должна смотреть прямо в глаза. Не должна холопка сидеть за господским столом. Наложнице, подстилке господской — место в постели, а не в совете. Да и вообще, баба — думать — не должна. А уж интересоваться бабскими думами…

«Волос долог — ум короток» — русская народная мудрость. Возьмите вашу мудрость, люди русские, и засуньте её… туда же, куда и косточку калины. В качестве противозачаточного средства. Чтобы такие как вы — не размножались. Давай, девочка, давай.

— Польза будет, если Кастусь станет князем. Его надо освободить и отпустить. Если просто отпустить — он не дойдёт. Даже со мною.

Ишь ты — «даже»! Ивашко хмыкает:

— Да уж. Отпустить голубков… Им полёта до первого охотника. А потом — в суп. В смысле: или — к гречникам, или — в могилу.

— Князю Кестуту надобно дать дружину. Как придёт Кестут на Поротву — братья его будут искать убить наследника Будрыса. Надобна крепкая защита. Особенно — на первое время. Хоть бы и малая.

Умница, девочка. Но — дальше. Это-то просто, очевидно. Стоит снять с Кастуся ошейник и сразу нужно городить вокруг него стенку. Из обученных боевым искусствам людей. Дальше, девочка, дальше давай.

— Дать в дружину людей из русских — нельзя. Поротвичи чужих не любят. Против — вся Литва Московская встанет. Потому — ему никто на Руси не поможет. Кроме тебя, господине.

Умница. Два раза. И что — поняла, и как — подала. Кастусь внимательно смотрит на меня. Недоумение сменяется надеждой. Дошло. Она права, мальчик. Ты, и в самом деле, в моей власти. Можешь, конечно, сбегать в Ромов, попросить подмоги там. Если дойдёшь. Потом договориться о проходе отряда через русские земли, потом… время! Братья возьмут власть, вырежут твоих сторонников, найдут союзников…

«Есть страшное слово — «никогда». Но ещё страшнее слово — «поздно».

Оборачиваюсь к Фангу. Ага, волхв «выпал из детства». Из своего детства с волшебными хранителями, носителями и держателями. Слушает внимательно. А Артёмий просто светится от удовольствия — Елица чётко, логично раскладывает ситуацию. Поиск выхода в лабиринте. У меня что — тоже такой же благостный глупый вид?

— Фанг и его выводок — голяди. Тоже литваки, как и поротвичи. Но племя-то другое! И они служители Велеса, а не Перуна. Их убьют сразу. Даже без князёныша.

«Чувак намёк понял!»: утверждение — «идти должен Фанг со своими» — пропускается как очевидное. Но: «Пессимизм — суть мрачное мироощущение жизни» — так, Чарджи? «Из ничего — ничего и бывает». Поэтому «чего» — надо делать. Только делать — правильно.

Кестута без Фанга — убьют. Фанга без Кестута — тоже убьют. А — вместе? Давай, девочка, не разочаровывай меня, ты же должна была это продумать.

— На Поротве есть жрецы Перуна. Окрещённые по православному обряду. Как и Фанг. Есть тайные слуги Велеса, тоже крещёные. Они там сами все такие: снаружи — крест, а внутри — бес. Для одних Фанг — волхв, для других — христианин, для третьих — слуга князя, посвящённого воина Перуна. Он там — такой же как все. Кастусь… Князь Кестут приходит от Священного Дуба Перуна с благословлением от Криве-Кривайто и объединяет всех трёх богов против местной нечисти. Личным примером: своим первым слугой — волхвом-выкрестом. Объединяет — против водяных, леших, болотников… Против старых племенных богов. Старшие Будрысычи следуют дедовской вере — значит, и против них.

Умница, красавица. Взамен войны за власть — «и восстал брат на брата», предлагается «священная война за веру и правду». За любую из трёх, но против четвёртой. Самая крепкая дружба — не дружба с кем-то, а дружба против кого-то.

Что, инал торканутый, сложновато? Это тебе не саблей с коня рубить! Тут думать надо. Не буром в стену переть, а точно по лезвию ножа станцевать. Найти баланс, оптимум, точку равновесия интересов разнородных сил, развернуть точку в линию, в линию своего пути, и пройти, держа равновесие, по пляшущему под ногами, постоянно меняющемуся канату групповых и религиозных взаимных исключений, к цели. К княжеской шапке у Кастуся на голове. Победить, имея только семь бойцов и глупую головёнку мальчишки-претендента. С благословением от очень далёкого «всемирного отопителя» и с неопределённой волей отца-покойника. Победить, будучи слабейшей среди многих. Будучи девчонкой в ошейнике. Ну, ошейник-то я сниму…

Фанг переводит взгляд с девушки на меня. Ну, битая велесятина, примешь эту заботу как свою собственную? Личную, выстраданную? Он неприязненно морщится:

— Пятая сила… пришла, повязала три других и натравила на самую первую… Перун, Велес и Христос в одной упряжке… А наложнице опостылевшей — кнут в руки… Блуднице — жрецов погонять, богами править?

Не дурак, понял несказаное. И сразу взбеленился. Очередное табу жмёт-мешает? Так я эти глупости выжгу. Из души твоей…

Кто-то ахает, кто-то шушукается, Елица готова грызть в куски, Кастусь непонимающе крутит головой… Не ожидал я таких формулировок от Фанга. Прямое оскорбление. И девушке, и мне. Поэтому — никаких обид. Только искреннее сочувствие и соболезнование:

— Что, Фанг, всё так плохо? Тебе так больно было на этой… хранительнице? У неё там что, зубы сыскались? Ну, извини, занят был, сам не проверил… Может, тебе в утешение ту цацку отдать? «Священную гроздь»? Или вот ей? У тебя-то привычка — цацке кланяться. Тебе за это чуть голову не срубили. Отдам кистку — и этой девке кланяться будешь. Этой… как ты сказал: «наложнице опостылевшей». Готов? (И, блин, уже не сдерживая своей ярости) Ольбег, цацку сюда! В ножки ей будешь! Бородой землю мести! Сапоги целовать! А расстараешься, не поленишься — может, она тебе и выше чмокнуть дозволит!

— Не надо! Прости! Не то сказал. Непривычно. Времена переменилось, посыпалось всё, похилилось. Староват я стал…

— А ты вспомни молодость! Разве не учили тебя выжигать нежить мелкую? Разве не об этом я тебе толкую? Выжечь бесов по Поротве да Наре… Или и этого не можешь?! Древние боги не велят?!

— А дальше?

— А дальше — сам увидишь. Судьба покажет. Или Крокодил с Обезьяной прискачут. А пока… главным командиром ставлю её, Елицу.

Сказано. Понятое Фангом прежде — сейчас услышано всеми. Реакция — аналогичная. Народ дружно начинает бухтеть. Лицо девушки — сперва будто луч солнца осветил. Обрадовалась. Моему признанию, оценке, власти… Она девочка властная. Потом мрачнеет — не по обычаю, мужчины возмущены, смута будет.

Придётся объяснить, моё решение — не «с сердца», а «по уму» — рацуха такая вырисовалась:

— Кастусь — молод и малоопытен. Но он хоть чуть знает дела местные. Совет дать может. И — всё. Гонора у него… носом хлещет. Сам он советов, даже разумных — слушать не будет. Ты, Фанг, самый старый, самый мудрый, самый, в делах лесных — опытный. Со зверьём, но не с людьми. Вчерашнее — тому пример. Тебя поставить — ты их головы как свою — на бревно приведёшь. И советов их — не послушаешь. Да и не осмелятся они перед тобой рта открыть. А вот она — и чужой совет услышит, и сама подскажет. И ещё: война у вас будет не только в лесу да в поле, а ещё и в теремах да хоромах, в церквах да капищах. В этом вы против неё… Но, вы — мужчины да не простые. Один — княжич, другой — волхв. Ваши слова мимо её уха не пролетят. А наоборот — вполне. Она может с трёх голов разумное собрать, вы — нет. Посему — думать вместе, решать — ей. Всем понятно? Командуй, красавица.

— Э… такую дружину в поход поднимать — не горсть пшена курицам кинуть. Недёшево встанет.

Хорошо, что в моём дурдомике хоть кто-то денежку считает.

— Сделаем, Потаня, так: майно, что на литваках взято — перебрать. Им ненужное — оставим у себя, нужное — отдадим. И — своего добавим. Брони, оружие… пусть Фанг для своих посмотрит.

— Я верну втрое! Стану князем и отплачу. Тысячу гривен! Серебром! Князю поротвичей милостыни не надо! Это — в долг, я — выплачу.

Забавно. Она одновременно одёргивает его с досадой, и любуется с восторгом. А я ею любуюсь. Выросла девочка. Выучил, выкормил. Птенца встопорщенного. Теперь вот — пора на волю выпускать. Чтоб и эта птица — на крыло встала. Э-эх, жалко-то как! А как завидно! Но мешать нельзя: остановлю — болеть будет. Душой, телом. Как дерево растущее под камнем — растёт и корёжится.

«Что имеем — не храним, потерявши — плачем». А если — «отпустивши»? — Тогда — «слёзы радости». «Плачь, Ваня, плачь — мы многое теряем в жизни»…

…

Сборы шли три дня. Мы с Елицей… Кастусь очень ревновал. Хотя — безосновательно. Честно! Были… моменты… которые можно было… развить. Но — бестолку. Ей — уходить. Её время пришло. А крылья ей подрезать, или, там, бремена навешивать…

Уходили они — чуть светать начинало. Покидали барахло в лодку, все — брони «поротвические» вздели. Идёт девочке эта амуниция. В смысле — не видно, что девка.

Каждому в глаза посмотрел. Разные они, разное — могут, разного — хотят, разного — ждут. Но в поход идут все — с радостью.

Компания… битый княжич, блуданувшая наложница и сдвинувшийся волхв. «Делать из дерьма конфетку» — давнее русское занятие. А — из трёх? Как будет множественное число от слова «дерьмо»?

«И накормил он народ тремя дерьмами. Все ели и насытились, и ещё сорок корзин объедков осталось». Ну, народ, который «литва поротая», держись — быть тебе сытым. До сблёву.

Выпихнули ладейку, приняли в вёсла. Пошли. Пошли странники по пути своему. По речке нашей.

«По реке плывёт топор

Из села Кукуева

Ну и пусть себе плывёт…»

Провожальщиков много на берегу собралось. Трифена крепилась-крепилась, да и зарыдала в голос. И ещё там из девок… А Фанговые мальчишки-то не только по лесам лазали…

— Ну вот, все по сказке и получилось.

— Любава? И ты пришла? Ты об чём это?

— Ну, сказано же: поцеловал, в постель положил, а она и обернулась царевной.

— Эх ты, предсказательница-умиротворительница! Поцеловать-то — поцеловал. И в постель положил. Да только — не в свою.

— Ой… Так это ж не по сказке! Это ж… а чего ж теперь будет?!

— Чего-чего… Обернётся. Но не царевной, а… а сразу — царицей. Потому как такая «лягушка» своего «доброго молодца» сама наизнанку вывернет. До состояния царя.

— Ой, Ваня… Ты такие чудные сказки складываешь… Чуднее прежних…

Она под одну руку влезла, в подмышку забилась. С другой стороны Алу с Ольбегом прилепились. Вот и стою я в растопырку… как наседка на яйцах.

Кастуся в родных местах встретили горячо: сразу же попытались сжечь. Аморфная коалиция из попов, вайделотов, волхвов и их адептов — постоянно разваливалась. В середине зимы Будрысычи разгромили сторонников Кестута, а его самого взяли в плен. Прихватили и ободранную, остриженную, хорошо беременную Елицу. Кастуся она уверила, что ребёнок от него, хотя я предполагаю: от новгородца-мошенника. На замученную брюхатую полонянку в теремах братьев-князей внимания не обратили. Отчего и померли. «С чадами и домочадцами». Умело применённые цианиды с последующим пожаром — сильно сокращают численность претендентов.

В том пожаре Елица потеряла ребёнка, но Фанг сумел вытащить её и Кестута из пылающей усадьбы. Потом они последовательно истребляли и местных поклонников русалок с кикиморами, и их противников — сильно прореженных перунистов с велесоидами.

Край был разорён чрезвычайно. Конечно, тысячу гривен мне никто не выплатил. Свой долг Кастусь отдал иначе: моей жизнью.

Через три года князь Андрей заставил меня идти на Москва-реку в Кучково. Дело было тайное, скандальное… Вернуться живым я был не должен. Но в утро моей казни три сотни бронных и оружных литваков с Поротвы встали на берегу Неглинки. Название речки — от литовского gilme=глубина.

«Я свои семечки сею…». Людей я сею! Их приносит судьба, и они становятся «моими людьми». Потому что я их меняю. Просто тем, что я есть. Не так вижу, не то понимаю, не тем думаю… Иначе. И они — «иначатся». Многие уходят, выросши. Доросши до чего-то своего. Иные — возвращаются. Мои «семечки» ко мне возвращаются. С прибылью. В тот раз прибыль была — моя голова.

Ещё через год, когда накрыла Поротву «четвёртая сила», в лице епископа Ростовского Федора, вовсе спятившего от рукоположения самим патриархом Константинопольским, бежали они ко мне во Всеволжск. Тут я и заварил, вместе с ними, свою первую интригу на Варяжском море. Без того, первого, шага и последующих не было бы, не удержались бы мы там.

А началось-то всё… с того, что отроки позырить вздумали. С молчаливой блондинки, деловито топившей придурка, зажав его голову между своими стройными ляжками. С её доноса на неверную наложницу.

У тебя, деточка, тоже ножки стройненькие. Только, при моём-то росте — коротковаты. Но это дело поправимое: на стол-ка коленочками встань. Чуть пошире. Во-от, глазомер меня пока не подводит. И остальное — тоже.

Конец пятидесятой части

Часть 51. «Там постель, распахнутая настежь, а в ней…»

Глава 276

Лодка — ушла. Мда… а чем я тут, собственно говоря, занимаюсь? Снова возвращаться в трясину рутины… А сколько там пудов накосили, а сколько стогов сметали? А не поела ли моль запас наших сапог валяных…?

Тяжко. Откат адреналинового наркомана. Рецепт прежний: напиться, натрахаться, наработаться… Как учил меня один старший товарищ:

— Главное — кровь погонять.

Как я теперь понимаю: «погонять» — сквозь печень.

Но я ещё способ знаю, без напряга для внутренних органов. Интересную книжку почитать. Чтобы всякое… «остроумие на лестнице» из мозгов — выбить.

Взял книжку, улёгся в кроватку — лежу-читаю. Книжка попалась… Закачаетесь. Я таких прежде и не видывал. «Житие Феодосия Печерского» — называется.

«В пятидесяти поприщах от стольного города Киева есть город Васильев. В том городе и жили родители святого, исповедуя веру христианскую и сияя всяческим благочестием…».

У главного героя, судя по рассказу сочинителя — Нестора Летописца, были проблемы с коммуникационными навыками и с низкой самооценкой.

«…ходил каждый день в церковь божью, со всем вниманием слушая чтение божественных книг. При этом не подходил он к играющим детям, как это в обычае малолетних, но избегал детских игр. Одежда его была ветха и в заплатах. И не раз уговаривали его родители одеться почище и пойти поиграть с детьми. Но он не слушал этих уговоров и по-прежнему ходил словно нищий. К тому же попросил он, чтобы отдали его учителю, дабы божественным книгам учился, и достиг этого».

Грязнуля с аутизмом. А последнее — и вовсе «про мазохизм».

«…вместе с рабами выходил в поле и работал там с великим смирением. Мать же удерживала его и, не разрешая так поступать, снова упрашивала его одеться почище и пойти поиграть со сверстниками. И говорила ему, что своим видом он себя срамит и семью свою. Но не слушал он ее, и не раз, придя в ярость и гнев, избивала сына, ибо была она телом крепка и сильна, как мужчина. Бывало, что кто-либо, не видя ее, услышит, как она говорит, и думает, что это мужчина».

«…избивала сына…» — это называется — «сиять благочестием»? Насчёт«…думает, что это мужчина» — нам знакомо! По ГэДээРовским пловчихам, например. Одна из наших спортсменок вспоминала своё смущение, когда в раздевалке, где она переодевалась, вдруг зазвучали мужские голоса. В тревоге выглянула она из-за дверцы своего приоткрытого шкафчика. А там — просто подруги по соцлагерю пришли.

Нарушение гормонального баланса. Резко усилившееся у дамы после смерти супруга. Секса не хватает, усики уже во всю силу пробиваются. Феодосию было 13 лет, когда он его отец умер. Учитывая принятые тогда ранние браки, матери его было 25–28. Пик сексуальной активности у женщин. А мужа-то уже нет! Хоть на стенку лезь! А тут ещё этот придурок-оборвыш — всех потенциальных… отпугивает.

Парень попытался сбежать из дому. «Но милостивый бог не допустил, чтобы покинул он свою страну, ибо еще в материнском чреве указал ему быть в этой стране пастырем разумных овец…».

Прирождённый скотовод? Для скотов человеческих. Есть что-то в нашем народе от британской Долли! Некоторая… овечность. По мнению преподобного Нестора. С примесью, безусловно, разумности.

Но не во всех:

«Когда же после долгого преследования наконец настигла его, то схватила и в ярости и в гневе вцепилась ему в волосы, и швырнула его на землю, и пинала его ногами, и, осыпав упреками странников, вернулась домой, ведя Феодосия, связанного, точно разбойника. И была она в таком гневе, что, и придя домой, била его, пока не изнемогла. А после ввела его в дом и там, привязав его, заперла, а сама ушла. Но божественный юноша все это с радостью принимал и, молясь богу, благодарил за все перенесенное».

Тут я не понял — за что именно благодарил юноша? За отсутствие вибратора у мамашки? За раннюю смерть отца? За гормональные нарушения и дурное воспитание родительницы? А лечить даму не пробовали? Нет, я понимаю, что с фармакологией здесь… — без фармакологии. Но есть же очень интересные результаты по применению пиявок! Как раз по теме восстановления гормонального баланса у женщин.

«… сжалившись над ним, снова начала умолять его и уговаривать, чтобы не покидал ее, ибо очень его любила, больше всех на свете, и не смогла бы прожить без него» — сильная женщина со знакомым комплексом: «удушающая любовь». То — бьёт «чем ни попадя», то — рыдает «где ни попало».

Прошло 12 лет. Парень открыл свой хлебобулочный бизнес. Бесприбыльный, но и — безубыточный. Как в анекдоте о торговле яйцами: «во-первых — при деле…». Мать его пережила своё «бешенство»:

«и начала говорить ему с нежностью: ''Молю тебя, чадо мое, брось ты свое дело, срамишь ты семью свою, и не могу больше слышать, как все смеются над тобой».

Бедная женщина! Ей хотелось уже и внуков понянчить, хотелось быть уважаемой хозяйкой в богатом доме, в большом семействе. А этот… ещё и в вериги влез!

«Когда же он стал переодеваться в чистую одежду, то, по простодушию своему, не уберегся от ее взгляда. А она не спускала с него глаз и увидела на его сорочке кровь от ран, натертых железом. И в ярости набросилась на него, разорвала сорочку и с побоями сорвала с его поясницы вериги».

Неприятно, когда в доме вырастает садист, но когда мазохист — ещё и обидно.

Когда у человека такие проблемы с психикой — лучше его изолировать. Для обеих сторон разумнее:

«Тогда вот и услышал он о блаженном Антонии, живущем в пещере, и, окрыленный надеждой, поспешил туда».

Но материнская любовь, в варианте «удушающая» — сильнее разумности:

«Тогда она стала разговаривать со старцем уже без прежнего смирения, в гневе кричала и обвиняла его: ''Похитил ты сына моего, в пещере скрыл, не хочешь мне показать его; приведи мне, старче, сына моего, чтобы я смогла повидаться с ним. Не могу я жить, пока не увижу его! Покажи мне сына моего, а не то умру страшной смертью, сама себя погублю перед дверями вашей пещеры, если только не покажешь мне сына!».

Какой-то вариант пояса шахидки? Или ближе к самосожжению обиженной жены по-туркменски?

Крепкая женщина была: «старец», которого она «построила», которого заставляла в страхе бегать туда-сюда по пещерам Киево-Печерской лавры в поисках сына — преподобный Антоний Печерский, почитаемый Русской церковью как основатель лавры и «начальник всех российских монахов».

А клиентура в лавре была специфическая:

«А вот что поведал мне один из монахов, по имени Иларион, рассказывая, как много зла причиняли ему в келье злые бесы. Как только ложился он на своем ложе, появлялось множество бесов и, схватив за волосы, тащили его и пинали, а другие, приподняв стену, кричали: ''Сюда волоките, придавим его стеною!'' И творили такое с ним каждую ночь…».

Что же они такое перед сном курили? Или это длительная интоксикация угарным газом? От него тоже наступает безумие. Подземелья, пещеры, постоянно что-то куриться без проветривания…

В «Житии» главным врагом Феодосия, наряду с дьяволом, является его любящая мать. В конце концов, и её уговорили отправиться в монастырь. Уже — в женский. Тут она, наверное, им всем и устроила! Ад земной. Для пущей любви к раю небесному.

Нет, на ситуацию Кастуся не похоже. Его матушка, как я понял из рассказов Жмурёнка, сына ненавидела. Может, ещё просто не созрела? Для любви к сыну, к богу… Лет бы через 15… может, и сгодилась бы в инокини.

Размышления о пользе монастырского пострижения для вдов, любящих и нелюбящих матерей, девок-перестарок, матерей-одиночек… или иные способы их мало-болезненной социальной интеграции, были прерваны осторожным стуком в дверь.

О! Не прошло и трёх лет с моего появления на «Святой Руси», как туземцы уже научились стучаться!

В дверях возникла Агафья с подносом.

Привезённая в вотчину после моей пробежки по «пути из варяг в греки и обратно», Агафья прижилась у меня в доме. Обжилась, осмотрелась…

Поднос накрыт вышитым полотенцем, сама в парадной одежде, платок дорогой повязан, два хвоста над темечком рогами торчат. Это что-то значит? Сама вся… взволнованная. С чего бы это?

— Я тут вот… мимо проходила… смотрю — у тебя свет горит. Думаю — голодный, наверное. Ты ж целый день — в бегах. Поесть-то толком… А у меня вот — и пирожки горячие, и огурчики малосольненькие, как ты любишь, и кувшинчик холодненькой на бруньках…

— Что случилось?

— Случилось? Ничего не случилось. Что ж мне, тебе снедево принесть — только по пожару? Всё хорошо, ироды эти лесные ушли, народ делами занимается, вона — косят добре, нынче шестнадцать возов привезли, все при деле…

— И ты с этого в такую радость пришла, что и новую понёву одела? Празднуешь шестнадцать возов?

— Ой, заметил! Как она на мне? Ты глянь.

Она покрутилась посреди комнаты.

— Хороша. И рога на темечке — круто. Чего тебе от меня надо?

— Ну почему сразу «надо»? Вот бегу я по подворью, вижу: сидит Ванечка, один-одинёшенек, не кормленый, не поеный, спать не уложенный…

— Агафья! Давай дело.

— О-ох… Так это сразу и дело… Суров ты больно, Ванечка. Сразу ему — «дело» подавай… ни поздровкаться, ни приветиться… Может, лучше я тебе сперва стопочку налью? А? Для разговору-то?

— Мы с тобой сегодня уже здоровались. А в одиночку я не пью — себе сперва наливай.

— А что ж… я, пожалуй, и не откажусь… мне оно ныне — в самый раз…

Она была какая-то… ненормальная. Нервная, озабоченная. Глядя на её довольно беспорядочные перемещения по помещению, я начал потихоньку представлять себе разные ужасы. Она, явно, хочет сказать что-то важное, но прямо — не решается, пытается меня к чему-то подготовить. К чему? Аким умер? Марьяша родила? «Паучья весь» сгорела? Змеи ядовитые — коней в ночном перекусали? Снова какие-нибудь литваки или, не дай бог, половцы пришли? Да что ж она тут пляшет?!

Продолжая что-то довольно невнятно высказывать, Агафья наполнила единственную стопку, по моему кивку, лихо запрокинула в себя, суетливо занюхала, закусила. Налила мне, и чуть осев, чуть уменьшив свою нервность, элегантно, оттопыривая мизинчик, придерживая двумя пальчиками кусочек сала, поинтересовалась:

— А ты что ж? Греется ж. Ты уж давай, государь мой батюшка.

Форма обращения… Абсолютно типичное, повсеместное обращение слуг к господину в «Святой Руси» — «батюшка». Дружелюбное, чуть ли не интимное. Акиму так постоянно говорят. Но я… со своей… нестандартностью. Да и тельце у меня — юношеское. А она-то уже взрослая женщина. При такой разнице в возрасте — ухо режет.

— Гапа! Кончай балаболить! Ты же взрослая разумная баба — какой я тебе батюшка?

— Вот! Вот и я про то! Какая я тебе разумная баба? Когда я… совсем не баба…

Она, явно, сказала что-то очень важное. Для себя. Кивнула головой в подтверждение каких-то своих мыслей. Потом ухватила налитую для меня стопку и решительно запрокинула в себя. А я? А мне?

Что-то она частит. И не закусывает. О чём это она? Был у нас с ней какой-то разговор… Блин! Она говорила, что она…

— Гапа! Так ты пришла, чтобы я тебя… э… невинности лишил?

Даже в полутьме моей опочивальни было видно, как её лицо налилось багрянцем. Краснела она… мучительно. Потом гордо вскинула голову и, глядя мне прямо в глаза, отважно сообщила:

— Да!

Мда… У Э.Тополя есть милый фрагмент о том, как пионервожатый дефлорирует свою пионерку по её просьбе. «А то я в отряде такая одна. Девчонки смеются». Но у нас здесь другие весовые и возрастные категории. Хотя… Вне зависимости от возраста «пионерок», феодальный владетель всегда — «вожатый». Со всеми вытекающими обязанностями.

«Если женщина идет с опущенной головой — у нее есть любовник! Если женщина идет с гордо поднятой головой — у нее есть любовник! Если женщина держит голову прямо — у нее есть любовник! И вообще — если у женщины есть голова, то у нее есть любовник!».

При всём моём уважении к Фаине Раневской — увы. Её мудрость не учитывает фактор времени. Последняя фраза должна быть: «… был, есть или будет…». Или — «и»?

Вот — голова есть, и она горда поднята. А любовника — нет. Но это вопрос времени.

Пауза, наполненная моими размышлениями о преувеличенной роли статических состояний в жизни индивидуума в ущерб понимания важности динамики процессов, добавила краски в румянец Агафьи. Нервно взмахивая ломтиком сала, зажатым в руке, она начала заранее оправдываться:

— Ты не подумай! Я никому дорогу не перешла! Елицу — ты отправил, Трифа — у себя плачет, Цыба твоя — ещё на покосе. А ты тут один. Одинёшенек. Тебе, поди, грустно-то…

Сразу видно интеллигентного человека: прежде всего, думает о том, чтобы не причинить неудобства другим людям. Чем и отличается от патриота и коммуниста:

«Есть традиция добрая в комсомольской семье:

Раньше думай о Родине, а потом о себе»

О людях… пропускаем.

Я с улыбкой разглядывал свою холопку-интеллигентку пунцового окраса. Тут нервы у неё не выдержали, она взвыла рыдательно, вскочила, чуть не перевернув поднос и, размахивая этим идиотским куском сала, будто собралась утирать им слёзы, кинулась к двери.

— Стоять!

Ваня, не надо иллюзий: ты, конечно, «Зверь Лютый» — самый страшный и самый главный, но женщинам, в момент начала их рыданий, глубоко плевать на любые подаваемые команды.

Чем хорош князь-волк? — Он большой. В смысле — массивный. В смысле — его хрен сдвинешь. Закон сохранения импульса — от него никуда. Гапа, распахнула дверь, с разгону вылетела в сени, и с той же скоростью влетела обратно. Поскольку живые тела — упругие. Хотя, конечно, часть энергии потрачена на деформацию. Конкретно — на сминание шерсти.

Курт, конечно, собака. Не в смысле видовой принадлежности, а что подслушивал. А теперь растерянно смотрит на нас. Он всех своих знает и не понимает: то ли рвать Гапу, то ли тут новые игры хомосапиенские происходят? Поиграем или убивать будем?

— Курт, место. Гапа, ну что ж ты такая нервная? Давай, вставай.

Я закрыл дверь перед носом крайне заинтересованного князь-волка. Ещё один… любитель-зырянин. И подал руку сидевшей на полу и плакавшей женщине.

— Я… как дура… намылася-прибралася… волосики все как ты любишь… больно же! Платок новый у Аннушки выпросила… снеди собрала… а он… лыбится похабно… Ты скажи прямо! Ты скажи — дура старая! Куда ж тебя такую в постелю брать-ложить, корягу замшелую. У-у-у…

Она зарыдала. Что позволило, наконец-то, вынуть у неё из пальцев крепко удерживаемый кусок сала и, приоткрыв дверь, кинуть его Курту. Естественно, он никуда не ушёл — тут же эти забавные обезьяны общаются! Как же можно такое пропустить! Сидит как безбилетник в театральной ложе. И хвостом по полу постукивает: я тут никому не мешаю, я просто посижу-послушаю, давайте, бесхвостые, дальше кино крутите.

— Нет, ты прямо скажи! Скажи, что брезгуешь! Что я тебе противна, что от такой старухи тебя воротит, что и глядеть тошно, что от приставаний моих — блевать хочется, что… ой…

«Ты моя — сказать лишь могут руки…»… Это верно, но только про лесбийские вариации. А вот с мужчинами… Не могу согласиться с Есениным — «сказать» могут не только руки. Конечно, отношения мужчины к женщине содержит великое множество оттенков и нюансов. Но суть… вполне наглядно-торчальная.

Она сидела на полу и высказывала свои претензии, глядя мне в лицо. А тут — глаза опустила.

Мда… Как много душевных страданий и переживаний отпадает, стоит только посмотреть на то, что у тебя под носом.

Я уже говорил, что сплю по-волчьи? Что каждые четверть часа, не просыпаясь, встаю на четвереньки и делаю круг по своему «палкодрому»? Что от этого резко усиливается циркуляция крови в организме, мозг быстрее насыщается кислородом, и я высыпаюсь быстрее? Всего этого в одежде не сделаешь — мешает. Вот, я как был, так за ней вдогонку из-под простынки и кинулся. Теперь, соответственно, очень… наглядно видно мое к ней отношение. Весьма доброжелательное. Насчёт «добра» — пока не знаю. Но «желательность»… аж звенит.

Я ухватил её руку, поднял и прижал к своему сердцу. Пальчики немножко жирные. После сала. Но я — не брезглив. А в этой ситуации — может, оно и к лучшему. Медленно повёл её растопыренной ладошкой по своему телу вниз. По груди, по животу… В последний момент она попыталась вырвать свою руку. Не дал. И её пальчики… нервно трепещущие, испуганно отдёргивающиеся, любопытно возвращающиеся… смелеющие миг от мига и сжимающиеся в плотный горячий потный кулачок…

— Мягче, Гапушка, мягче.

Встревоженный, жадно ищущий взгляд взволнованных, поднятых на меня глаз. Игрушку отберут?! Что-то не так сделала?! Я такая неловкая, неумелая…

— Ой… Тебе… больно?

— Нет. Просто не спеши.

Я осторожно разжал её кулачок, чуть нажал на затылок, наклоняя и приближая её голову. Удивление, недоумение, сомнение, испуг… А… а что… и так…? а как же… можно…?

Мягкое, но сильное и уверенное, давление моих рук на её голове направляло, подталкивало и способствовало… Способствовало проявлению её инстинктов. Её собственное любопытство — способствовало ещё больше.

В 18 веке каждый химик-экспериментатор, получив новое вещество, должен был его обязательно лизнуть. Чтобы сообщить научной общественности, среди прочих характеристик полученного в пробирке продукта, о его вкусе. Некоторые от этого помирали. Агафья, конечно, не средневековый химик. И продукт… не в пробирке. Но ей — любопытно попробовать. Лизнуть. И здесь… и здесь… О-ох, блин…

Она рассматривала меня снизу с совершенно детским интересом: и как оно тебе? А если вот так? А если язычком прижать? А если вот тут пальчиками… Манипулятор-экспериментатор!

— Гапа! Не крути мне яйца! У меня от этого голова кружится. И не кусайся.

Она, кажется, хотела извиниться. Но когда рот занят… а освобождать для всяких акустических глупостей… Глубже. Ещё глубже.

«Всё гениальное, извне

Непонятое — всплеск и шалость —

Спаслось и скрылось в глубине, —

Всё, что гналось и запрещалось».

Насчёт гениальности моей генитальности… преувеличение. А вот насчёт «гналось и запрещалось»… При всём различии моего нынешнего занятия и описанного Владимиром Семёновичем, видны параллели:

«Меня сомненья — чёрт возьми! —

Давно буравами сверлили, —

Зачем мы сделались людьми?

Зачем потом заговорили?».

Первый шаг в правильном направлении уже сделан: она помалкивает. Я — тоже. Терпеливо продолжая ласково улыбаться сверху в её запрокинутое лицо.

Постепенно мы поймали «правильные характеристики» — фазу, амплитуду и частоту. И начали их согласовано менять. Она лишь изредка вскидывала на меня взгляд, проверяя моё состояние. А я успокаивающе улыбался в ответ: живой я пока, живой.

Прилагать усилий уже не требовалось, можно спокойно развязать узел платка у неё на темечке. И правда: полный парад. Под дорогим платком, завязанным по-бабьи — кикой, обнаружилась чистенькая белая косыночка, уже чуть пропотевшая, и толстая тёмно-русая коса, скрученная в башенку. Выдернутые три изукрашенных костяных гребня освободили её, и она немедленно развернулась до полу. Агафья инстинктивно дёрнулась подхватить. Потом крепче ухватила меня за бёдра и заработала интенсивнее. Блин, свалит же! С ног сшибёт! Энтузиастка…

Вот ещё одно прямое нарушение кондовой исконной посконности: платки завязаны по-женски, а коса — девичья. Что точно соответствует её сути: выглядит как женщина, а сама девчонка.

Под двумя слоями ткани сыскалось ещё одно несоответствие: кривические височные кольца — традиционное украшение девушек. И серебряные сережки — более распространённые среди замужних женщин. Сочетание — интересное… И — позвякивает. Сравнительный анализ ювелирных технологий домонгольской Руси… вместе с понятиями: чернь, зернь и финифть… отложим до более подходящего… Ух, как меня забирает! Да не то, что она…! А то, что меня самого…

Главное: уши. Я добрался до её ушей! Маленьких, аккуратненьких, тёплых, чуть вспотевших. Нежных… до слёз. И беззащитных… тоже до слёз. Девочка, хочешь я тебе песню спою? Про твои ушки? Про женские уши надо сочинять и петь. Петь — именно в них. Песни, баллады, эпосы… О-ох… не спою. Тут и без арии такое… крещендо накатывает… О-ох… ещё разик. Ещё глубже. Ещё. И — замерли. Всеми остальными членами. Кроме дёргающегося в судороге. Уточняю: судорога называется — «любовная». Во-от. Да. Хорошо.

Я присел рядом с ней на корточки и, поглядывая в раскрасневшееся, чуть замученное лицо пытающейся отдышаться, нервно сглатывающей женщины, произнёс в это милое ушко формулу «заклятия Пригоды». Формулу полного подчинения души и тела. Мучительного смертного наказания. И моей защиты. Вечной. На том и на этом свете. Подчинения её — моей воле, подчинения меня — моей жадности, заботе о части моей собственной души, вкладываемой в эту женщину.

Привязанность — это не от кого-то к кому-то, это — связь между двоими.

— Живая? Выпить хочешь?

Помог подняться, она растерянно пыталась найти у себя на голове снятые платки, ошалело смотрела на налитую стопку в своей руке. Пришлось чокнуться с ней кувшинчиком. Блин! Крепкую, однако, Мара штуку делает. Как бы не за пятьдесят градусов. Что-то типа «Охотничьей». А эта — закидывает и закидывает. И не закусывает.

Какая-то она… нерадостная. Чуть отдышалась и снова: глаз не поднимает, губы кривит. Будто опять плакать собралась.

— Ваня… Господине. Я ж… Благодарствую, господине, за заботу, за снисхождение к робе твоей бестолковой, неумелой. Спаси тя бог, что не побрезговал старухой негожей. Дозволь, пойду я…

— Стоять! Гапа, что ты опять себе напридумывала?!

— Ой, да как же ж можно?! Не можно робе глупой, бессмысленной господину выговаривать, упрёки какие, укоризны…

— Хватит! Ты внятно сказать можешь?!

Ага, «внятно»… Она села и разрыдалась. Хорошо, что у меня хоть последний рушничок чистый оставался. И я с ним — вокруг неё вприсядку. У-тю-тю… а кого это у нас глазки со слёзками, а у кого это носик с протечкой, у кого это вместо мозгов мякина…

На последний вопрос ответ очевиден — у меня.

— Я к тебе зачем пришла? У-у-у… Чтобы ты меня вые… у-у-у… испортил. А ты меня… у-у-у… И я теперь… ы-ы-ы… как пришла девкой-целкой… ы-ы-ы… а теперь они все… у-у-у… господин несхотел-побрезговал… а-а-а… что ж мне ныне — к этому козлу идти?… в зенки его…лядские глядеть… ы-ы-ы…

— Не пойму я — в вотчине полно мужиков. Неужто тебе и выбрать некого? Шла бы ты замуж. Такой-то умнице да красавице от женихов, поди, и отбоя нет.

— У-у-у… они все… они говорят: раз до таких годов — одна, значит — больная или порченная. Ы-ы-ы… Как узнают что я… у-у-у… девица, так сразу шарахаются. Одни козлы криворылые… да дураки мохнатые… остаются.

Мда… Сходный случай описан в «Тихом Доне»: казак пытается подхватить сифилис. Чтобы его комиссовали из армии. Находит подходящую даму. По внешним проявлениям — должно быть оно самое. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживает девицу. Не совсем юного возраста. От чего приходит в крайнее разочарование. Как всегда, эмоциональная оценка зависит не от сути явления, а от соотношения желаемого и получаемого.

Ассоциации туземцев: «девица-больница» — понятны, «ходить нехожеными тропами», застарелыми… опасаются. В феодальном обществе для разрешения этих коллизий используют феодала. Кидают его грудью на все… амбразуры. Или — не грудью:

— Вы, сэр, слазайте, а мы издаля поглядим. Сапёр ты наш. Наследственный.

Священный долг сюзерена — первым залезать на всевозможные грабли своих вассалов.

— Гапа, уймись. Будет тебе желаемое. Это ещё не конец.

Во. И выть перестала, и слёзы не текут.

— Как это? Ты ж только что…

— Я, конечно, не пулемёт, но ночь — длинная, раздевайся да в постель ложись.

«Не надо печалиться, вся ночь впереди

Вся ночь впереди — разденься и жди».

Что не говори, а была в наших комсомольских песнях глубокая народная мудрость.

— А кто такой Пулемёт? Бабы наши больше про торка да про Ноготка рассказывали. А Пулемёт… он в каком селище живёт?

Та-ак. Надо срочно внедрять в «Святую Русь» механические… механизмы. А то семантики не хватает. С семиотикой. Здешний ближайший аналог образа пулемёта — долбодятел. Но столь душевно мне близкой волшебной птице — не хватает убойной силы.

Я принялся тормошить её, вытирать слёзы, развязывать всякие шнурки на её многослойном парадном одеянии… Можно, конечно, и не снимая поневы: у этой юбки — разрезы до пояса. Но надо сделать… торжественно. Хоть и без фанфар и орудийных залпов.

Уже лёжа в постели, вытянувшись солдатиком и «плотно смежив веки и ноги», она вдруг попросила, абсолютно трезвым и напряжённым голосом:

— Ваня. Свет погаси. Пожалуйста. Соромно мне.

Да уж, свет тут не выключишь — выключателей нет. Только — пламегасителем. Послюнявить пальцы, прижать фитили у свечки и лампадки. Обжечься и выругаться. И в темноте, спотыкаясь о разные детали меблировки… Да где ж она тут? Закатилась куда? Что за глупые шутки?! Девушку — напоил, в постель — уложил, а она воспользовавшись моментом темноты… А, нашёл!

— Ваня… Ты… ты не спеши. Пожалуйста. А то я… боюсь.

— Господи, Гапа, чего тебе ещё бояться? Ты же у Зверя Лютого в лапах. Чувствуешь? Лапки мои. Вот тут. Нравится? А вот тут? Во-от. Себя слушай. И мне верь — я ж говорил: ты вся в моей власти. А разве я что-то своё когда-нибудь, запросто так, ломал-портил? Ты ж знаешь — я жадный.

Это очень удачно, что мы начали с… с «заклятия Пригоды». Последнюю неделю я был весь на нервах. А на женщине — не был. Что, конечно, не способствует изысканности и неспешности. Только страстности, горячности и… и скорострельности. А так, уже отстрелявшись разок… снизив свою… «реактивность» до приемлемого уровня… увеличив интервал срабатывания до заметного… можно исполнить прелюдию с достаточным разнообразием и необходимой продолжительностью.

«Реалисты», в отличие от «фентазийщиков», прекрасно знают, что совместить во времени дефлорацию и женский оргазм — практически невозможно. Собственно, это и является одним из аргументов в пользу «права первой ночи». Ну, там где оно практикуется. Лорд делает больно, а муж — всё остальное. Потом лорда тихо ненавидят всю оставшуюся жизнь, а мужа… — по всякому. Или — любовника заводят.

Статистика упорно утверждает: между этими двумя состояниями — «лордом» и «любовником» — должно пройти от одного до трех лет. Камасутра оперирует другими временными интервалами — днями. Но там — любовники профессионального уровня. И всё равно — не сразу. А уж потом… Хотя, может быть, и никогда… Или по русской народной идиоме: «раз в год по обещанию».

Агафья… Она не двенадцатилетняя девчонка, как здесь принято для «возраста согласия». Да и подготовочка у нас… я имею ввиду — три стопки очень крепкого, расслабляющего и обезболивающего. Ну, и остальное тоже. Короче, я не спешил, выкладывался и экспериментировал. К полному своему удовольствию от её ахов и стонов. И мне удалось. Хотя…

— Ой! Нет! Нет! Ой! Нет! Не надо так! О-о-о… Господи! Царица небесная! Нет, Ваня! Нет! Стыдно-то как! Ой! Да что ж ты делаешь! А-а-а… Что ж ты… со мною вытворяешь… Миленький… ещё. Ещё! Ещё! Сильнее!

Честно признаюсь — пришлось связать. Своим последним рушничком. А то она рефлекторно хватает меня за уши, орёт и тащит. Чуть не оторвала. Я имею в виду — голову. Совсем не даёт… работать. Я, конечно, парень языкастый. За что многие хотели бы голову мне оторвать. А некоторые — оторвать и спрятать себе под юбку. Но — пока отбиваюсь: голова самому нужна. Я ею ещё и думаю. Иногда.

Вот я думал-думал… Вспоминал язык свой русский. И способы его коверканья. В смысле сворачивания в трубочку для выдвижения за угол при выцеплянии интересующего. И получилось у нас… в обратном порядке: сначала я услышал рык удовольствия. На три тона, как у паровоза. А уж потом — писк боли. Ну и себя, конечно, не обидел. Я же говорил: у женщин обратный фронт графика возбуждения более пологий, затянутый. Пока они в себя придут, и думать сообразят… За это время очень даже можно многое успеть. Это — если кто обо мне переживает.

Как далеко я продвинулся в своём прогрессизме! Всего два года назад, в совершеннейшем испуге и исключительно под давлением непреодолимых обстоятельств, случайно загнанный в постель к «девице Всея Руси», когда судьба, можно сказать, буквально ткнула меня носом… То ли дело — нынче! Как белый человек, в своём дому, на специально подготовленной площадке, заблаговременно планируя и осознанно оптимизируя…

Интересно: эта чудачка, смоленская княжна Елена Ростиславовна — она на меня до сих пор злится?

Глава 277

Лампадку запалил — надо ж понять: что тут у нас где. Утёр, умыл, накрыл, уложил. Сам рядом прикорнул. Кантовать её сейчас… жестоко. Девушка утомилась — пусть отдыхает. А вот мне, невдалому, сегодня опять на полу спать. Выдумал себе заморочку — спать по-волчьи. Экая глупость! Теперь и с женщиной в одной постели не поспишь!

Хотя я с ними и раньше спать не мог. Откинешь так это, случайно, во сне, руку в сторону, а там… Там, к примеру — бедро. Женское. Голое. Ну и что — что под одеялом? Одеяло ж можно…

— Ваня, а ты кто?

— В смысле? Я — Иван, боярский сын, ублюдок Акима Рябины.

Я эту формулировку крепко выучил. Среди ночи разбуди — от зубов отскакивает. Могу автоматом дальше погнать: «отставного достославного сотника храбрых смоленских стрелков…».

— Ваня! Не лги мне! Ты же знаешь — я лжу чую! Кто ты?! Ты не муж!

Агафья вдруг развернулась ко мне, приподнялась, вглядываясь в лицо, ухватила за плечи. Встряхивает в такт вопросам. Чуть верхом не залезла.

— Тю. Тебе я точно не муж. Тебе я господин, Иван Акимович, боярский сын…

— Не лжи! У тебя на уду кожа обрезана! Ты — чуженин, бессермен?! Колдун иудейский?! Чудесник из Беловодья?! Нет! Ты вовсе не человек! Полюбовников таких не бывает! Человеки так не делают! У человеков языков таких… Будто змеиный: длинный да раздвоенный. До всего, во всюда… Господи! Срамота-то какая! Стыдно-то как… Ты кто?! Бес, посланец сатанинский?!!!

Вот же блин же! Сделай человеку хорошо, и он немедленно назовёт тебя сатанинским отродьем. У них же чёткая, «с молоком матери впитанная», связочка в мозгах: в постели хорошо — похоть сатанинская — происки врага рода человеческого. Сношение как мучение, искушение и испытание? Не дай бог!

Христианство воспитывает мазохисток. И ответную часть: садистов-маньяков. Которые потом каются. «Злыдень писюкастый» — должен бывать на исповеди каждое светлое воскресенье. Где ему и прощается.

А я, по Гапкиному мнению, кто? — Ванька-Люцифер? В смысле — «Светоносный». Ну, если насчёт прогрессизма… «да будет свет»…

— Гапа, ты, конечно, по полюбовникам большая знаточка. Они через тебя толпами ходят. Я только не пойму: какую ж мы тогда тут… «калину рвали»?

Она несколько смутилась, но, оставаясь в твердой уверенности в своих познаниях, как часто свойственно «боксёрам-заочникам» разных «видов спорта», упрямо продолжала:

— Не юли. Я — знаю. Я — слышала. Бабы про всех сказывают. Который — как. Так, как ты сегодня со мною — таких нет! Откуда у тебя такие… умения? Это в геене огненной так учат?! Чтобы бедным бабам совсем мозги вынести?! Чтобы дуры наши души свои христианские вашему князю Тьмы продали? За вот такое… за разврат такой?! Говори! Ой! Ты чего творишь?! Ай!

Она так интенсивно трясла меня, так старалась вытрясти из меня правду о моём происхождении, образовании, национальности, партийности и вероисповедании… Уселась верхом мне на живот, дёргала меня за плечи. А вот ручки мои шаловливые… которые, кроме как на её бёдра — положить некуда, оставила без внимания. А ведь я предупреждал: у меня была неделя воздержания. Это сколько ж разиков я пропустил? Надо, надо догонять. Восстанавливать общий счёт и улучшать собственную карму.

Тем более, что её седловка на моём животе… конкретно — её промежность на моей нежной коже чуть ниже пупка… прикосновение её ног к моим бокам, конкретно — шлюсами и шенкелями… и завораживающее движение её грудей перед моим носом… конкретно — туда-сюда…

Как бы ты не седлал лошадь — седло сползёт вперёд, на нижние лошадиные рёбра. Там её, подпруги — место. А вот когда вместо жеребца — мужчина, а вместо седла — женщина… Она тоже сползает. Но — вниз. Пока не наденется. Там её, подруги — место.

Агафья крайне растерялась. Удивилась, заволновалась. Попыталась сняться, уперлась мне в грудь руками, но я держал крепко. Потом чуть отпустил и, когда она приподнялась, снова осадил на… на место. На место подруги. И ещё раз. И ещё.

— Гапа, как тебе так?

— Как… как на колу. Глубоко и твёрдо. О-ох.

Я остановился, давая время привыкнуть к новому для неё положению. Агафья чуть отдышалась и стала осторожно осматриваться по сторонам, потом с интересом принялась разглядывать меня сверху, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу.

— А ты… ты отсюда… непривычно смотришься. И опочивальня твоя… Иначе… О, а у тебя за иконой паутина, и угол не метен.

Она села прямее, поморщившись мимоходом от внутренних ощущений, прикрыла соски ладонями и принялась с удивлением крутить головой, рассматривая комнату в трепещущем свете лампадки.

— Интересно-то как… Как-то… по-взрослому… Не так, как с подушки. И ты — совсем другой. Ну, сверху вниз-то.

Она хихикнула:

— Лысенький, молоденький. Будто дитя малое на постели. Титьку пососать хочешь? Ха-ха-ха! Чудно. И чего теперь?

Я осторожно подсунул свои ладони под её. Чуть сжал её груди и осторожно потянул вверх. Она неуверенно, непонимающе послушалась, подчинилась моему движению.

— А теперь — поехали!

И мы поехали. Поскакали. Постепенно увеличивая размах и скорость этого… «аллюра». Я, честно говоря, не ожидал сколько-нибудь выдающегося результата — слишком непривычно для девушки. Но ей всё непривычно! При таком непрерывном потоке инноваций каждая последующая всё более воспринимается уже как норма. Что позволяет сосредоточиться на собственной реакции. А не на глупостях типа: «хорошо ли я выгляжу? Правильно ли я подскакиваю? В той ли тональности брякают мои серьги?…».

В какой-то момент она оскалилась, плотно зажмурила глаза и, рыча и мотая головой, устроила такой… галоп. Видимо, вспомнила какой-то запомнившийся персонаж из личной жизни, на котором очень хотела… верхом поездить.

Потом упала мне на грудь и чуть слышно сообщила:

— Всё. Я умерла.

Впрочем, «умерла» — ненадолго. Устроившись поудобнее на моём плече, смущённо попросила:

— Ваня, ты… ты про эти наши игры… не рассказывай никому.

Не понял. Это вообще не мой стиль. Дела постельные — не тема для обсуждения. Нет, я понимаю, бывают экстремальные ситуации: в суде, в больнице, в церкви, на телевидении, в соцсетях… Но так-то болтать… мне не свойственно.

— Не говори никому. Люди… завистливы. А уж бабы-то… Ежели узнают, что я на тебе верхом ездила… Съедят. Да и тебе худо будет. Уважать перестанут, насмехаться начнут. А уж мне-то… Ой, Ванечка, стыд-то какой. Ведь не можно бабе сверху быть! Ведь от господа заповедано: муж в дому голова. А ежели голова в… внизу… Грех-то какой! Забьют меня, Ванечка, до смерти. Заклюют, утопят… Тебе-то, чёртушка мой миленький, твой… не к ночи будь помянут — поможет, выведет. А мне погибать.

Посопела в шею и задорно добавила:

— А и ладно! После такого… сладкого — и смерть не страшна. Я теперь — баба настоящая. Да ещё и непростая! Такого попробовала! С самим чёртом… кувыркалась! На Звере Лютом — каталася! Ха-ха-ха! У тебя — вся вотчина под седлом, а я — на тебе верхом! Не, точно с зависти все полопаются! О-ох… Ты не обижайся — я сейчас посплю малость.

И она мгновенно засопела.

Забавно. Я как-то не думал, что эта позиция так… неприемлема аборигенам. А оно-то оказывается для туземцев — выражение крайнего разврата, нарушение исконных устоев. С отсылками к Святому Писанию, к основам семейного уклада и социальной организации общества.

«Бабе сверху быть неможно!». Точка. Абсолютная истина. Нарушение карается всеобщим презрением в отношении мужчины и обвинением в разврате и ведовстве в отношении женщины. Оба «отношения», силами православной церкви и святорусского общества, переводятся из моральной плоскости в материальную. Панночка из «Вия» тоже ездила верхом на парне. Концовка известна: недоучившийся философ забил девушку поленом до смерти.

Кажется, только в «Декамероне» аббат-бенедиктинец применяет эту позицию, причём исключительно из соображений техники безопасности и в целях снижения травматизма:

«он взобрался на постель монаха и, взяв во внимание почтенный вес своего достоинства и юный возраст девушки, а может быть, боясь повредить ей излишней тяжестью, не возлег на нее, а возложил на себя и долгое время с нею забавлялся».

Монах, подглядывавший за процессом, честно сообщает аббату:

«Мессере, я еще недавно состою в ордене св. Бенедикта и не мог научиться всем его особенностям, а вы еще не успели наставить меня, что монахам следует подлежать женщинам точно так же, как постам и бдениям. Теперь, когда вы это мне показали, я обещаю вам, коли вы простите мне на этот раз, никогда более не грешить этим, а всегда делать так, как я видел, делали вы».

«Отмазка» принимается аббатом без изумления. Включая равноценное отношение к сексуальной позе и к обрядам католической церкви.

Вывод: даже в весьма продвинутой части европейского общества — среди монахов-бенедектинцев, в наполненной культурой и прогрессом Италии, с начинающимся уже Ренессансом, столетие спустя после моего «сейчас»…. - такая поза широким массам неизвестна, считается сакральной, требует специального разрешения духовного наставника и начальника.

В христианском средневековом мире позиция «дама сверху» — жёсткое табу. Что вызывает яркие чувства. Неважно какие: восторг ли от собственной смелости, ужас ли от неизбежности наказания… Главное: переживания — сильные. Крепкий шнурок на человеческой душе.

«Запретный плод — сладок» — давняя христианская мудрость.

Построить подходящую ситуацию — дело техники. Важно, что такой поводок можно накинуть и уверенно за него дёргать — потому что крепкий. Потому что — табу. А нарушение табу — вызывает мощные эмоции.

Прав был Иисус:

«знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих».

«Тёплые» — неуправляемы. На них не накинешь «ошейник» сильных эмоций.

«После нескольких лет наблюдения за своим сознанием Будда Шакьямуни пришёл к выводу, что причиной страдания людей являются они сами, их привязанность к жизни, материальным ценностям, вера в неизменную душу, являющаяся попыткой создать иллюзию, противостоящую всеобщей изменчивости. Прекратить страдания (вступить в нирвану) и достигнуть пробуждения, можно путём разрушения привязанностей и иллюзий устойчивости с помощью практики самоограничения».

Разрушь привязанности и иллюзии. Перестань «греть» или «вымораживать» мир. Приди в «термодинамическое равновесие» с окружающей средой… Стань «тёплым». И ты растворишься в Будде. Поскольку Христос — «изблюёт» тебя.

Наполнитель нирваны — блевотина Иисуса?

А вот «холодные» или «горячие»… Взволнованные «привязанностью к жизни» и «иллюзиями устойчивости» наложенных на неё табу…

Надо запомнить и применить связку: «дама на колу» — шнурки на обоих душах.

Интересны ассоциации с «языком змеи». Каждая «Евина дочка» хочет ощутить себя в раю: никакой готовки-стирки-уборки, бегать голенькой по лесу со своим мужчиной… И чтобы кто-нибудь нехороший, с длинным гибким языком, её льстиво совращал в отсутствие мужа.

Так применение техник куннилингуса в средневековом обществе выводит эту форму сношения на уровень богословия. Надо применить в подходящем случае, сформировав «шнурок» и такого вида.

Только бы не перепутать куннилингус с промискуитетом.

…

Утром она воспользовалась моментом — пока я на утреннюю разминку убежал, и исчезла из спальни. Потом всё утро старательно от меня пряталась. Пришлось посылать мальчишку-посыльного, чтобы нашёл и привёл.

Я с утра зацепился языками с мужиками на поварне по обычной текучке. Но не заметить её появления было невозможно: вся толпа вокруг меня мгновенно замолкла и превратилась в слух. В коллективный слух стаи «хомом сапнутых» индивидуев. Понятно, что про наши вчерашние экзерсисы — всем всё известно. Во всех подробностях. К счастью — не в реальных. Промывать всей вотчине мозги по методу бенедектинцев… насчёт подлежания обетам, постам и бдениям… мне несколько не ко времени.

— День добрый, Иван Акимович. Подобру ли почивал?

Стандартное утреннее приветствие вызвало немедленный поток шепотков:

— Во… сама всю ночь… бесстыжая… до утра ж почитай орала… а ещё и спрашивает…

Гапа пылала «зарёй востока». Пытаясь как-то оправдаться из-за необходимости её поиска по усадьбе, растерянно выдала:

— Я… там… постелю постирать сняла… чтоб нынче же быстренько… а то вчера-то… мы там… замарала малость… но уже всё! Уже простирнула! Уже сохнет… вот…

Какой у нас самый известный красный гигант? Бетельгейзе? Хотя он — сверхгигант. Но — похоже. Наверное, он именно так вблизи и выглядит. Только Гапа пока косматыми протуберанцами не плюётся.

— Значится так, Агафья. Что постель у меня сменила — правильно. Неправильно — что сама стирать взялась. Для того у нас прачки есть. Прачки есть, а толку нет. Посему велю тебе быть в усадьбе ключницей.

Бздынь. Тема с между-ляжечного уровня перескочила на уровень обще-вотчинный. О, и серьёзные люди появились: Домна из подсобки выглянула, Потаня от разговора с мужиками оторвался.

— Хозяйство наше растёт. У Потани за делами крестьянскими до усадьбы руки не доходят. Домна — на кухне главная. У неё забот — выше крыши. Ни то, ни другое менять не будем. Но нужен человек, с которого я спрошу за порядок в доме. Ты, вон, вчера паутину за иконой углядела.

Новая волна шепчущегося недоумения:

— Это они чего?… Так он её на божнице?!… Не, тама места нету, не уложишься… Он яё с иконой… Ну, снял и паутину видать… — А на шо ему в этом деле лик святой? — Тю! Ты вспомни — чего он прошлый раз за икону взялся? Шоб больше вылилось! Шоб по самые ноздри! Как тую блоху земляную…

А инфракрасные гиганты бывают? Где-то на поварне должен быть ящик с песком. На случай пожара. Если она сейчас хоть чем легко-горючим к своим щекам прикоснётся… случай и настанет. Я имею в виду — случай пожара.

— Ты баба взрослая, разумная…

Теперь-то уж не отопрётся. «Я — не баба…».

— Принимай хозяйство. И чтоб в усадьбе был порядок! И — чистота.

Кто-то тихо шипел и злобствовал. По теме: если лечь пониже да принять поглубже, то взлетишь повыше. Но мне плевать: есть проблема и её надо решать. Агафья — справится.

Многие коллеги-попадуны как-то очень пренебрежительно относятся к обустройству места своего обитания. Не только в смысле: чтобы крыша не текла и из дверей не дуло, но в части чистоты и порядка.

Нет, я понимаю, что нормальный мужик может всё сделать лучше женщины. Что самый порядочный порядок на военных кораблях. И вообще, носки себе — я могу постирать и сам. Тем более, что их тут нет. Но — время! Или — «светлое будущее для всего человечества», или — подмести полы в своём дому. Причём всякой бытовой техники, типа робота-побирашки, который смешно ползает по полу, урчит и пыль подбирает, тут нет. Всё ручками.

Мне — не в лом. Я люблю делать порядок. Я люблю мыть посуду, раскладывать барахло по местам, затягивать гайки и смазывать петли. Без фанатизма, но с энтузиазмом. Но — время!

Можно и чужими руками. Но их нужно организовать. А это тоже время. Размерность задачи растёт: у меня на подворье уже два трёхэтажных дома, с десяток других построек, мастерские, конюшни, склады. Одних курсантов — больше сотни молодых проглотов собирается.

Срач вокруг попаданца нарастает лавинообразно и квадратно-зависимо. Извините.

Агафья оказалась очень толковой домоправительницей. Опыт жизни в большой посаднической усадьбе в Вержавске, которого не было у других кандидатов, позволял предвидеть проблемы и применять уже известные ей решения. Постоянный оптимизм, радостность — гасить неизбежные конфликты, а способность видеть ложь — избегать обмана со стороны слуг. Впрочем, высокий статус ключницы позволил привлекать её и к беседам с вятшими. После чего я с удовольствием слушал её анализ лживости очередного чужого трёпа.

Глядя как Гапа строит «этого козла» — Меньшака, я понял, что я наделал: я перешёл к следующему этапу своего выживания в «Святой Руси», к фазе структурирования иерархической системы управления.

Всё больше люди, непосредственно делающие дело, выбывали из круга моего постоянного внимания, из-под прямого присмотра и контроля. Исполнители и делатели в моём повседневном общении всё более заменялись управителями и надзирателями. На смену двухзвенной системы: раб-хозяин — приходила четырёхзвенная: работник-мастер-начальник-владетель.

Для многих руководителей — это катастрофа. Взамен собственного точного знания состояния дел — приходиться верить помощникам. Доверять людям — это… мучительно. Вместо — «увидеть дело», нужно — «понять подчинённого».

Вместо:

— Почему не докопали?! Отсюда и до той осины снять грунт на штык!

Нужно понять, найти точный смысл реплики:

— Канаву-то? Почитай всю почти. Так, малость осталась.

Нужно учить! Учить своих «начальных людей» предвидеть мои вопросы, находить на них ответы, внятно излагать. Я уж не говорю об очевидном: знать, не лгать, уметь превращать мои команды в действия. Раскладывать на элементарные операции, предвидеть возможные проблемы и заранее обеспечивать условия их решения. Контролировать действия. Не свои — подчинённых.

И нужно меняться самому: всё реже думаешь о шпинделях и шерхебелях, все больше — сроки и человеко-дни.

Я бы не стал менять стиль управления: «Ванька — во всякой дырке затычка» — меня устраивает. Побежал, указал, обругал, настоял… наглядно, эффективно, энергично… Ощущение интенсивной, интересной жизни. Потом вдруг понимаешь: бегаешь по кругу, уровень задач — не повышается, новых методик — не добавляется.

Не умнеешь.

Когда ума не добавляется — добавляется глупости. Мне.

Конечно, появляется опыт, растут знания… Даже — мудрость… как я надеюсь. Но — медленно. По чуть-чуть. Чем дальше — тем чуть-чутнее. Накатывает застой. Не «Всея Святая Руси» — мой личный.

А замутить что-то серьёзное новое… Нет времени. Нет времени в этом новом разобраться, потрогать, понимая, что «первый блин» наверняка «комом», который уйдёт в мусор. Нет времени даже остановиться и подумать: а куда это я бегу? А правильным ли путём идёте, товарищи?

Я уже это проходил: уже бывал начальником в своей первой жизни. Мне — не понравилось. Я бы и здесь свалил бы куда-нибудь в сторону. Но в «Святой Руси» я такой — один-единственный.

Отвратительное ощущение незаменимости. Как на привязи. Сам себе — чемодан без ручки: и тащить тяжело, и бросить жалко. Никто, кроме меня не то, что не сможет — даже не попытается — поставить в этом поколении в каждую русскую избу «белую» трубную печку. Со всеми из этого вытекающими. Точнее — вылетающими.

Новая структурность приходила не мгновенно, не одновременно — медленно, с перекосами, с фырканьем и приключениями.

Меньшак вздумал «распускать руки». По обычной своей привычке в отношении к «бесхозным бабам». Но не учёл, что Агафья стала усадебной ключницей. Инцидент, кроме румянца с синюшным оттенком от пощёчины на щеке усадебного банщика, приобрёл ещё привкус нарушения субординации и разрушения вертикали управления. То есть — мятеж. Пришлось отправить чудака к Ноготку. На пару часов. Для мягкого вправления мозгов через задницу и разъяснения ситуации.

Короче: «чтобы этот хрен знал своё место».

«Хрен» вышел «шёлковым». По слову «этой сучки» — не рыло воротил, а тихонько «шелестел» и бегом бежал. Возникающие эмоции, вместе со всем остальным, изливал на свой обычный контингент. Но без эксцессов и в рамках допустимого.

Крайне взволнованную той стычкой Гапу, я, исключительно в целях поддержки психологии и укрепления самооценки, решительно затащил к себе в постель. Где, вполне по-боярски, поимел. Классически и неотвратимо. Как и положено «господину доброму» иметь свою «рабыню верную». К обоюдному удовольствию.

Уже после «огневого контакта», утомлённо рассматривая трещины в потолке, она призналась:

— Ванечка, я бы и раньше к тебе пришла, но… стыдно. Самой-то навязываться. А ты — не говоришь. Хоть бы намекнул как. Или глянул бы так, особенно. А то, может, у тебя настроения нет. Или тебе с другой нынче…

У неё, вишь ты, стыдливость с интеллигентностью: как бы не надоесть, как бы не помешать. А я, значит, должен быть скотом голубых кровей: пришла, легла, дала, проваливай… Или кто-то думает, что насиловать не желающую этого женщину — удовольствие? А пытаться понять: есть у неё сейчас настроение или нет… когда? Когда найти на это время?!

— Агафья, ты кончай эти цирлы-мырлы… Запомни: мы, мужики, существа тупые. Намёков не понимаем. Нам прямо надо, в лоб. Да — да, нет — нет. У меня на ваши взглядывания с придыханими, отходы с подходами — времени нет. Короче: бери мой гарем в своё подчинение. График составь. Чтобы каждая наперёд знала и морально готовилась. И себя впиши. И вообще: бери всё в усадьбе под себя. Ежели что — я подправлю.

— Ой… Как же я… Ну, ладно. Тогда завтра тебе надо с Трифой. Вань, ну не хорошо — ты на неё внимания совсем…

Я знаю, что это — неправильно, что гаремом должен управлять евнух. «Это ж все знают!». Но у меня — их нет. Делать из кого-то… Факеншит! Мне других забот мало?! Кстати, Пушкин в своём «Путешествии в Арзрум» отмечает отсутствие евнухов в гаремах провинциальных турецких аристократов. Видимо, до определённого порога численности поголовья — такой функционал избыточен.

Вот так, не по стандарту, не по теории, примитивно, от «постели, распахнутой настежь» — начала формироваться и структурироваться система управления. То, что это — «рацуха», рационально, разумно — я осознал не сразу.

Откуда-то всплыло в мозгу словечко из истории Московской Руси: «Дворцовый приказ». Сначала в шутку начал называть Агафью «головой Дворцового приказа». Титул прижился, новички произносили его уже вполне серьёзно. Учитывая, что почти все мои инновации зарождались на моём дворе, «Дворцовый приказ» превратился не только в гибрид хозяйства, общаги, столовки, прачечной, училища, казармы, гарема, складов… но и в «инкубатор новизней».

Обеспечение потребностей множества моих новых задумок первоначально ложилось на плечи Агафьи. Она не сильно разбиралась, например, в технологии варки стекла. Но сколько кубических саженей дров нужно запасти для очередной новой игрушки Ванечки — узнавала и запасала.

Чётче разделяя функции, задачи, ответственность между своими ближниками, я нашёл в своём хозяйстве массу ненужных вещей и людей. При острой нехватке в нужных местах.

— Точильщик, сколько у нас станков точильных?

— Восемь. На двух — у Прокуя и у Звяги — их люди работают. Два — сломанные в чулане лежат. На остальных — мои отроки.

— Сломанные — починить. К своим — добавь по ученику. У нас в третьем «б» — половина хренью занимается. Присмотри себе пополнение. После обучения — поставь на чиненые станки. И ещё раз возьми учеников. Чтобы было у тебя шесть пар. Осенью отправим по парочке вверх и вниз по реке. Вместе с нашими купчиками. Пусть поточат-посмотрят. Пару со станком надо в Елно заслать — там, вроде, работа у них будет постоянная. А зимой — в Смоленск. И ещё: возьми под себя сигнальшиков. Обкатай их для обеспечения душевной устойчивости. Чтобы они со страху не писались, а чётко видели, и без визгов — передавали.

Решение было временное — уже зимой я разделил Вестовой и Точильный приказы: функции разные. Да и вообще — нагружать спецслужбы хозяйственными задачами — плохо. Феликс Эдмундович мог быть одновременно председателем ОГПУ, главой железнодорожников, главным по беспризорникам, министром экономики… Выдавать разумные вещи: «нельзя индустриализироваться, если говорить со страхом о благосостоянии деревни», выступать за развитие мелкой частной торговли… Что приводит к ранним сердечным приступам. Мне такого не надо.

Временное объединение двух групп детишек пошло на пользу всем: точильщики выучили сигнальную азбуку, и, все вместе, прошли через ряд довольно неприятных тестов, способствующих укреплению психики.

Вы когда-нибудь размахивали флажками, сидя на подожжённой снизу ёлке? А записывать передаваемые депеши, когда у вас над ухом часами колотят железными листами? А подсчитывать поголовье в мимо проходящем стаде, подглядывая из-за осиного гнезда? Точильщик, с моей помощью и по советам Артёмия, Ивашки и Якова, составил ряд довольно жёстких методик «сохранения функциональности при наступлении экстремальности».

Как бы объяснить… Вот мышки. Они довольно плохо плавают. Держатся на воде минуты. И — тонут. Но если мышку успеть спасти, то в следующий раз она бултыхается дольше. Потом болезную, подсушив и подкормив, снова кидают в воду. Раз за разом. В известных мне экспериментах продолжительность плавания мышки, уверовавшей на собственном опыте: «помощь придёт!» — доходила до пяти часов.

Ничего нового: на этом держится вся средневековая психология — «господь поможет!». Отсюда такая жгучая вера в чудеса, в чудесное спасение. Из пасти льва, из пещи огненной… Просто мы с Точильщиком увеличили наглядность неизбежности спасения при выполнении служебных обязанностей. И неизбежности наказания — при невыполнении.

Хотя, конечно, некоторых пришлось списать. Из недоверчивых. Так и в том эксперименте с мышами — тоже не всех сумели высушить.

Ещё прежде Вестового приказа мне пришлось создать приказ Воинский.

Тоже, факеншит, из-за женщин! «Во всём виноваты бабы!» — русская народная мудрость.

Разниц две: постель — не моя, и, в тот раз, она, таки, не «распахнулась».

Захожу как-то вечерком на конюшню — Гнедка перед сном проведать. Мы с ним как-то уже привязались друг к другу. Конечно, есть прислуга, которая покормит и напоит, вычистит и выгуляет. Но конь — мой. И от него, ежели что, будет зависеть моя жизнь. Так что, взаимопонимание необходимо поддерживать.

Тут в конюшню влетает Чарджи. Весь из себя… взъерошенный. Влетел, шипанул матерно по-торкски и с порога понёс:

— А! Кто тут у коней овёс ворует! Кто это по конюшне в темноте шастает!

— Чарджи, уймись. Это я.

Думал — успокоится. А он всё круче да громче:

— …ля! Овёс гнилой! Сено прелое! Денники не чищены! Хозяин, ить ять, без волос — прислуга, мать её, без рук, — мозгов, приподнять вас всех и бросить, отродясь ни у кого…

Ну я и ответил. Коротенькой лекцией по теме. С заключительной формулировкой типа: различие между иналом и аналом исключительно в направлении движения продукта. Может, ему к индийским йогам надо? Они-то и эти процессы обращают.

Торк… чуть не кинулся на меня. Потом грохнул дверцей денника, так что она отвалилась. И — ушёл. Топоча, брызжа слюной и поминая каких-то… нехороших баранов. С чего бы это?

Пришлось Агафью вызывать. Она ж должна всё про всех знать! По должности.

Прибегает ко мне в опочивальню, вся встревоженная:

— Что случилось? У тебя ж сегодня Трифена должна быть!

— Вот она. Под простынкой. А ты пока постой в сторонке. Или на край постели присядь. Да расскажи мне — с чего это торк взбесился.

Как-то я… «обнаполеонился». Наполеон, со своей способностью одновременно делать три дела и трудовым днём по 18 часов, часто совмещал диктовку писем или заслушивание донесений с пребыванием на женщине. В канцелярии, но за занавесочкой. Как известно из мемуаров аристократок — дамы были недовольны этой особенностью императора. Комментарии императорских писарей — история не сохранила.

Агафья краснела, отворачивалась, пыталась закрыть глаза… Чтобы не видеть как мы с Трифой… Потом слабо отбивалась, когда мы с неё самой платье снимали. Трифена-то привыкла к таким групповым играм, а Гапе — всё внове. Потом «на огонёк» заскочила Цыба, и мы пошли по второму кругу… Потом Курт притащил свою косточку и просился принять его в игру… Потом они пытались ему косички заплести, а он не давался. Тут они решили, что князь-волку в такой шубе летом жарко. Бедненький… И постригли его. Наголо. Мда… Стриженых пуделей видел. Но стриженый князь-волк… То, что мне стало… страшно — ладно. Но завтра же вся округа, вплоть до певчих воробушков в лесу, будет писаться от ужаса! А эти хохочут и умиляются! Потом они чуть не поругались из-за волчьей шерсти. Шестнадцать рецептов применения! От лечения радикулита — наружно, до укрепления потенции — перорально… Потом они обсуждали мои достоинства, и как кому нравится. Потом проводили сравнительные эксперименты… И с мои участием, и сами по себе…

Как хорошо, что я — генномодифицированный — могу дольше нормальных людей всё это выдерживать!

Глава 278

«Ночь прошла, ночь прошла

Снова хмурое утро…».

Утро, и правда, дождливое. Мои измученные дамы расползаются по своим опочиваленкам. И я, наконец-то, получаю ответ на свой вопрос:

«Не возьму никак я в толк

От чего взбесился торк?»

Как обычно: взбесился — от бабы. Точнее — от её отсутствия.

Валяюсь я на своём лежбище, рассматриваю своих благостно-невыспанных ретроспективно-хихикающих красоток, сам весь из себя… истомлено-удовлетворённый. Как выжатый лимон. Выжатый — в чай с сахаром. В смысле — слипшийся в некоторых местах. И с немалым душевным усилием — ну, с очень немалым! — пытаюсь вообразить переживания Чарджи и войти в его положение. Ему вчера Светана отказала.

Светана! Кое-какое «прости господи»! Ему! Самому! Потрясателю Вселенной! Отказала! На порог не пустила! Ждёт к ужину, вишь ты, своего мужа! Какого-то… вестфальского поросёнка. Да это ж просто мусор! Какой-то вшивый германский масон в холопском ошейнике… Против потомка великих ябгу!

Но когда Чарджи начал… настаивать — чисто случайно подошёл Звяга со своими подмастерьями. А когда торк потянул из ножен свой столетний клинок — плотники тоже достали топоры. Понятно, настоящему степному хану покрошить пяток смердов-холопов, сиволапых, неумытых… Как два пальца… Но Ванька-ублюдок… опечалится.

Чарджи пошёл искать управу на сбреньдевшее хамьё и возомнившее быдло. Стремясь, как католическая инквизиция, «обойтись, по возможности, без пролития крови». Очень разумно. Но смешки холопов за спиной привели его в чрезвычайную ярость. Тут он меня нашёл. В этой самой… своей и чрезвычайной. А я ему сходу — лекцию. О направлении движения продукта… Бедненький…

А дальше будет ещё хуже: с наступлением холодов часть работников останется у меня на постоянно. Демография у меня… редкостная! Проще: есть свободные бабы. Поэтому мужики «мигрируют на огонёк».

Мда… Ну, назовём это — «огонёк». «Баба с огоньком» — русская народная характеристика половозрелой женщины. Интересно… а бывают бабы без «огонька»? С двумя-то «фонарями» — точно бывают. При наличии «горящей бересты в заду».

Я уже объяснял — на «Святой Руси» найти жену… хуже, чем в Советском Союзе после укрупнения животноводческих комплексов. Фермы и, соответственно — доярки, в одном селе, парни — они же трактористы — в другом. «И вместе им не сойтись».

Исконно-посконная проблема — «ба-бу-бы» — задушевно выражена в русской народной песне «Лучина»:

«Не житьё мне здесь без милой:

С кем теперь идти к венцу?

Знать судил мне рок с могилой

Обручиться молодцу.

Мне постыла жизнь такая,

Съела грусть меня, тоска…

Скоро ль, скоро ль, гробовая

Скроет грудь мою доска?».

Вот так, столетие за столетием, живёт Русь/Россия вплоть до мировых войн, разных революций и прочих катаклизмов. Но у меня, «здесь и сейчас», на песенный вопрос ответ отрицательный — не скоро.

Поэтому — будем жить. Жениться, трудиться, учиться, плодиться и размножаться… Прямо по партнёрскому соглашению ГБ с евреями.

Я — не ГБ. Но и местные… вроде бы… Короче: у меня — есть. Вот те самые, желанные, «обаятельные и привлекательные», «без архитектурных излишеств».

И всем — хорошо. Кроме торка — «поле ночной пахоты» для бедняги непрерывно сужается. По глазам его видно, а по выражениям слышно: «Мне постыла жизнь такая, съела грусть меня, тоска…».

Тоскующий торканутый инал… Не знаю как у кого, а у меня — вызывает чувство опасности.

«Среди долины ровныя,

На гладкой высоте

Цветет, растет высокий дуб

В могучей красоте.

Высокий дуб, развесистый,

Один у всех в глазах;

Один, один, бедняжечка,

Как рекрут на часах».

Что «дуб», в смысле — твёрдый, что «развесистый», в смысле… ну, вы поняли, — все согласны, признают, млеют и сочувствуют:

«Ах, скучно одинокому

И дереву расти!

Ах, горько, горько молодцу

Без милой жизнь вести!».

И тут дело не в физиологии, а в социологии: конкретный «дуб» односословной себе «дубины» — подобрать не может! Я ж ему предлагал:

— Выбирай любую девку в жёны.

— Я - инал! Мне даже и сестра твоя — не ровня.

— Ладно. Бери, холопку, которая глянется, в постоянные наложницы.

В ответ — торкские вариации русского народного: «важней казаку добрый конь, а баба — последнее дело». Он, явно, избегает сколько-нибудь серьёзных длительных отношений. Панически их боится. «Попрыгунчик».

Я его понимаю: я сам такой. Но я — попадун. У меня — особый случай. «Ванька-лысый — глаз урагана, эпицентр катастроф». А он-то… всего-навсего какой-то ябгённый инал. Или правильнее — ябгунный? Ябгуненный? Ябгунёвый?

С другой стороны, на тыщу вёрст он тоже единственный. Ни одной иналки в окружающем пространстве не наблюдается.

Но это ж не повод! Для на месте подпрыгивания и на меня наезжания.

Может, он попал в отрочестве в руки какой-нибудь… «наезднице»? Такие тяжёлые дамы бывают… Не по физике, а по…как матушка у Феодосия Печерского.

Есть проблема — будем лечить. Если у него с женщинами… не складывается, то… правильно! Подсунем ему мужчин. Точнее: молодого парня. Ещё точнее: много молодых парней. «Клин — клином». Или — клиньями?

Где тут этот наш… инал торканутый, невзнузданный, незахомутанный, одинокенький?

— Чарджи, у нас проблема.

— Хы-р-р, ды-р-р, фыр-р-р…

— И это тоже. Но опыт нашей стычки с «поротой Литвой» показал, что вотчина небоеспособна. Бойцы есть, а дружины нет. Будь любезен, возьми эту заботу на себя.

— Н-н-н… М-м-м… И?

— Нужно собрать из отроков, Артемием обученных, команду. Которая будет находиться в состоянии постоянной боевой готовности. Которая сможет быстро, по сигналу, сбегать на место происшествия, и ворогов правильно покрошить.

— Я - инал! Я, по вашему — степняк поганский! Мне по вашим лесам да болотам…!

— Я - не инал! Но мне — тоже. Болота… ненавижу. Хоть и не степняк. Остынь. И подумай. Я ж тебя не медведей по дебрям гонять зову. Ворогу просто ёлка в лесу не надобна. Ворог идёт к жилому. А жилые места — у реки, да на дорогах. По буреломам ломиться не надо. А вот конями быстренько проскочить… Или — лодейками. А на месте… как получиться — хоть с седла руби, хоть пешим.

— А я причём?!

— Факеншит! А притом! Отбери отроков. И трахай их как хочешь. Но чтобы в любой момент — как штык. В смысле — как рогатина.

Вот так, не с пехоты или конницы, но с драгун-морпехов, начали формироваться мои регулярные вооружённые силы.

Уточняю: основная причина — необходимость перенаправления избыточного либидо конкретного высокоблагородного персонажа, отягчённого сословно-сексуально-психологическими предрассудками, в безопасное русло. Конкретно — в групповую, боевую, строевую и политическую. Ну и, попутно, раз уж деваться некуда — повышение обороноспособности вотчины.

Чарджи, сам будучи универсалом, подбирал и ребят с такими же свойствами.

«Универсальный солдат» — это от бедности.

Когда в обществе есть хоть сколько-нибудь приличный уровень благосостояния — в армии начинается специализация. Это хорошо видно по вооруженным силам самой Руси. Если до «Погибели земли Русской» различаются, как и на Западе, тяжёлая и легкая конница, мечная, лучная, копейная пехота, то позднее, в Московский период, русский витязь становится подвижным складом: тяжёлое копьё дополняется дротиками, луком с тулом, саблей с булавой, топор, кистень, аркан, щит, шишак, доспехи… Всё это грузится на человека и на лошадь. Мономах мог написать: «А брони везли на телегах». Позднее… Надежды на обозы, на вспомогательные и специализированные подразделения нет — неоткуда взять. Не с чего прокормить особенно, вот под такую функцию, обученных и оснащённых людей.

Мы были уже достаточно богаты, чтобы прилично, комплектно и стандартно вооружать людей, но слишком бедны, чтобы вооружать их по нескольким стандартам. Впрочем, уже через месяц Чарджи начал отделять стрелков от остальных: совмещать в бою и на марше копьё и щит с луком и колчаном — очень неэффективно.

Вторая особенность, задаваемая кормовыми свойствами Пердуновки — привычка действовать малыми группами.

Орать «Эскадрон! Шашки вон!» — некому. Эскадрон… да я просто разорюсь! Собрали две команды по 8 подростков. Назвали их дозорами. «Дневной» и «ночной». Одни — от восхода до заката, другие, как вампиры — наоборот. Почему? — Лес, река, дорога… при свете солнца и в темноте… выглядят по-разному. И навык нужен чуть разный: днём и стрелой можно хорошо достать, ночью… лучше ножом. Такая… специализация по освещённости.

Дозорные… Обучены, вооружёны, накормлены, кони дадены… Сидят и ждут.

Насчёт «сидят» — это, конечно, преувеличение. Чарджи бесило всё. А особенно: крестьяне в седле. Так бесило… Я сам лично в лес сходил, веточку срубил, обстругал и ему принёс. Чтобы руки были заняты. Потому что видеть, как он за саблю хватается… У меня — сердце болит.

Прямо скажу: контакта с крестьянами у хана не получалось и не получилось. Детей крестьянских он отсеял всех. В дружинниках — бывшие побирашки, сироты переселенческие, дети челяди… Нужно, чтобы отрок покрутился «в миру», пожил «в людях». Парнишка домашний, «от сохи» — в дружину не годится. Не по здоровью — среди крестьян встречаются крепкие ребята — по коммуникабельности, реактивности и моторике. У недорослей из наброди — другие проблемы. «Мозговых тараканов» выбивать надо.

Это был ещё один оттенок в моём понимании механизма формирования здешних вооружённых сил. Особенно — княжеских гридней, «святорусских янычар».

Не смотря на постоянную торкскую «взбрыкнутость» в процессе формирования, и Артёмий, и Ивашко стали относится к Чарджи дружески. Как-то… по-отечески. Помогали и советом, и делом. Агафья и Домна тоже, хоть и по разному, но жалели:

— Бедненький… Хорошенький такой, а такой нервный… Я ему вчера двойную порцию баранины всунула, а он и не заметил.

— И не говори! Намедни всё ж заштопали, а ныне глянь — опять на рукаве дырка.

Девки и молодайки ещё продолжали то заглядываться на торка, то шарахаться от него, но люди взрослые уже были к нему доброжелательны.

— Звяга, ты третий день раму для шасталки сделать не можешь! Чем ты занимаешься?

— Дык… Ну… Арчаки строил. Чарджи просил. Срочно ему.

Заметим: не «велел» — велеть тут могу только я, а — «просил». Инал ягбённый просил(!) холопа смердячего… И просьбу — выполнили. Хоть и — «чуженин поганский».

В иерархии постепенно формировались горизонтальные связи. Вопросы, которые раньше решались только через меня — теперь согласовывались напрямую.

Явление — чрезвычайно опасное для управляемости. Система начинает жить собственной жизнью, ставит собственные цели, добивается их своими способами. Нужда в лидере постепенно снижается, работает «коллективный разум». Который тяготеет к стабильности и к снижению нагрузки во всех звеньях. Самоэксплуатация и мобильность, столь ярко проявляющаяся в мелком и мельчайшем бизнесе, позволившая русскому крестьянству вытянуть страну из разрухи при НЭПе — в бюрократии отсутствует.

В иерархии движущей силой являются карьеристы. Я уже приводил характеристику конструктивности этого явления от Льва Толстого на примере отношения Каренина к его должностным обязанностям.

Это и произошло с Чарджи: неудовлетворённость текущим состоянием — сокращением сексуальных возможностей, была снята карьерным ростом — он стал начальником. И дальше конструктивно загрузился новыми заботами.

Конечно, формировать отряд хотелось самому. Подготовить в «полный профиль». От чистки задников сапог, а не только носков, до рубки саблей на выдохе. Глядеть ребятишкам в глаза, вытягивать им локоток, выпрямлять им спины, уточнять «подколенный угол» и выворотность кисти… Доводя каждого до совершенства, до его собственного, максимально возможного максимума. Избавляя не только от страха, но и от истеричной «радости боя». Выводя к мастерству, к «доброжелательному равнодушию»:

— Во. И ещё один сдох…

Научить всему, чему я уже выучился сам и чему ещё могу научиться у моих мастеров воинского дела.

И одновременно свести ребятишек в команду. Так, чтобы они не только синхронно опускали вёсла в воду при гребле, но и сыгрались в рубке. Чтобы не просто отбивали вражеский удар, а выводили врага под удар соседа. Удар точный, «неберущийся».

Боестолкновение — это не шахматы, это — командная игра. Понятие «голевой пас» — знакомо? Только здесь пас делается не мячом, а телом противника. Пока ещё живого и очень своей ролью — «мяч отфутболенный» — недовольного.

У многих людей и в 21 веке, и в Средневековье, есть устойчивое представление: бой, после короткой начальной фазы, распадается на поединки. Этим распространённым стереотипом — можно и нужно пользоваться. На смерть врагам. Вариант, применённый Спартаком, основанный на старинной тактике Горациев против Куриациев — лишь простейший пример, один из многих.

Восемь подвижных мальчишек, даже пешими, маневрируя согласованно, меняя строй, переходя от сомкнутого построения к рассыпному и обратно, могут очень эффективно уничтожать значительное количество неподготовленных к этому противников. «Маневрируя» — я уже объяснял: мне эффектная стойкая пехота не нужна, мне нужна эффективная пехота.

А манёвры верхом… Элементарно, только для примера: разворот коня. Проскочив мимо противника, воин должен развернуть лошадь. Это можно сделать четырьмя разными способами: погнать коня по кругу («вольт»), на задних или передних ногах, когда, задние или передние копыта топчут по одному месту, а другие делают разворот корпуса («кругом» или «кругом на переду»), на задних ногах, подняв коня на дыбы. Если вы развернулись быстрее врага — успеваете атаковать противника в бок. Ваш конь может его просто сшибить грудью.

А теперь всё это — командой, строем, на сокращённых интервалах. И не допускайте контргалопа — свалитесь на ближайшем повороте.

А теперь попробуем перекатами: когда стрелки прикрывают мечников. А теперь — по пересечённой местности: скачки с препятствиями и последующим разворачиванием из колонны, после марша по тропинке, в лаву на лужайке. И, конечно, наш русский «фигурный болт»: кавалерия атакует флот. Через пару лет Ропак (Святослав Ростиславович), во время своего княжения в Новгороде, устроит такой фокус под Старой Ладогой. Более 40 шведских кораблей будет захвачено или уничтожено. А потом Александр Невский повторит эту хохмочку на Неве. Уже в 21 веке вскрытие могилы ярла Биргера подтвердит, следом на черепе, истинность фразы из русской летописи: «Наложил копьём печать на лицо его».

— Значится так, гридни мои будущие. Сегодня у нас полётный день. Летать будем.

— Чего?! Как это?! И крылья дадут?!!

— Крылья дам, если будете себя хорошо вести. Тогда и воду в бассейн пущу. А пока гляньте: привязываете своим коням ремешки на бабки, влезаете в седло, ремешки в руки, подымаете коней в галоп и…

Ой-ёй-ей… Кажется — живой… И как это я голову не сломал? Больно-то как… по всему телу. Чего косишься, Гнедко? Сейчас встану и повторим. Если встану.

— Ванечька! Боярич! Ты как?! Не убившись?! Давно злыдня этого на конину пустить надобно! На ровном месте спотыкается, скотина неразумная!

— Ивашко, успокойся. Это не Гнедко споткнулся, это я сам приём такой показывал. Подсечка называется. Всадник на галопе дёргает вон за те ремешки, подсекает коню передние ноги. И оба летят через голову. Такие полёты в бою бывают, надо быть готовым.

Как-то мне затруднительно объяснять, что это обычный трюк конных киношных каскадёров. Так в фильмах изображают потери в скачущей коннице. В кино это хорошо видно: лошадь, при такой подсечке, инстинктивно вскидывает переднюю часть тела, пытаясь освободить ноги. Потом конь и всадник падают.

— Дык…! Так же и убиться недолго!

— Конечно. Поэтому надо выучиться заблаговременно. В реальной сшибке ещё и ворог с саблей наскочить может. Упасть надо правильно. Чтобы не поломаться и не стряхнуться. И коней — учить. Гнедко, иди сюда.

Мда… Моего коня — точно надо учить. Не падать или вставать, а просто слушаться голоса хозяина. Иди сюда, табуретка самобеглая! Иди, а то всю шерсть выщиплю!

— Сперва надо отработать простое падение с седла. А с этим… Коней побьём. Да и люди поломаются.

— Чарджи, ты командир. Тебе решать — чего, сколько и в каком порядке. Но по мне лучше, если они тут поломаются, чем потом на поле боя их по кускам собирать.

Пошли первые потери. И физиологические, и психологические. Тщеславное желание называться воином, гриднем постепенно заменяется осознанием тяжести и рискованности этого занятия. Ещё нет промокшей насквозь от крови одежды, заляпанных, от ушей до копыт, человеческими мозгами коней. Но:

— Я… это… ну… Можно меня из дружины перевесть? В сигнальщики, к примеру, или там, в кладовщики?

— Можно. Без вопросов. В косари. Девку себе пригляди. Женишься, подворье получишь, детишек настругаешь, станешь нормальным смердом. А в службу… А зачем ты мне в службе? Ты ж с дружины с испугу уходишь? А на что мне в службе боягузы?

Покалечившихся Мара на ноги поставит. Даже если и не до конца — я таким ребятам местечко у себя найду. Кого-то подучить надо, бухгалтерии там, геометрии… Лишь бы умели пересиливать свой страх. Но есть уже и невосполнимые потери:

— Сегодня мы провожаем в последний путь…

Тяжело. Жалко. Но надо ещё сказать. Не на кладбище, не на плацу. Только им, в лесу:

— Убился гридень. Наш товарищ. Это хорошо. Хорошо, что убился сейчас. До реального боя, в котором каждый из нас рассчитывал бы на него. А он… Вас всех учат одинаково. Вы все выучились. Он — нет. Он — дырка в вашем строю. В бою — трясина под вашими ногами: ступил… а там — пусто. Умер. Завтра в дозор на это место придёт новый отрок. Ему тяжелее будет, ему нужно будет вас догонять. Учите его. Чтобы и он не стал дыркой.

Японцы потеряли больше самолётов при подготовке к Пирл-Харбору, чем при самом нападении. Моим ребяткам с авианосцев не работать, но врагов бить они должны умело, эффективно.

Драгуны-морпехи… А лечь с конём в густую траву, так чтобы и видно не было? А потом внезапно подняться? Сам — в седле, конь — в прыжке, клинок — в кулаке? И не важно, что клинок не держат в кулаке, а конь, из положения «лёжа», в принципе не может прыгать. Но вы же поняли? А атаку из-под воды? Ещё несколько веков назад византийцы писали, что славяне часами сидят под водой, дыша через камышовые трубки. Посидели? А теперь — бой! Из-под воды броском в лодку. Вслепую, не отряхиваясь и не смаргивая — вогнать клинок в противника. А уж потом утереться. А абордажный бой — можете? С обеих сторон — и в атаке, и в обороне. А стрельба на съезде? Любимый трюк телевизионщиков: боец съезжает по канату и одновременно стреляет из автомата. Автоматов нет — есть луки, метательные ножи, сулицы. Метать без упора ногами, раскачиваясь маятником на движущимся подвесе… очень непривычно.

Временами я начинал искать на своём теле волосы. Что выдрать их в знак скорби. В скорби о собственной глупости: об отправленных Фанге и его ребятах. Хотя, конечно — это была не глупость, а необходимость. Но мне очень не хватало «боевого волхва».

По тактике, по навыкам и умениям между «охотником» и «воином» должна быть третья сущность: лесной убийца.

Вой, воин, ратник, гридень… в лесу не воюет.

«И вот нашли большое поле:

Есть разгуляться где на воле!»

По лесу — не разгуляешься. Бой в лесу, «сражение в лесных дебрях» — постоянно, и не только в «Святой Руси», воспринимается как крайняя экзотика. Во все времена командир, сумевший провести своё подразделение через лес, для последующей атаки ли, в ходе отступления ли — оценивается как профессионал высокого уровня. Сами бойцы — воспринимаются героически.

Принципиально, по тактике, по навыкам: ратник воюет в плоскости — в поле. В лесу — появляется третье измерение. В поле враг виден издалека, в лесу… «правильного врага» ты не увидишь ни — до, ни — во время своей смерти.

По навыкам, организации, снаряжению… ратник и гридень в лесу неуместны.

В лесу уместен лесовик — охотник. У меня есть в хозяйстве прекрасный охотник — Могутка. Я про него рассказывал, он, в самом деле, охотник от бога. Он лесом живёт. Всё видит, всё понимает, всё умеет. Утрируя слова Соколиного Глаза о могиканах: видит вчерашний след пчелы в воздухе. Но, глядя на след сапога, не может рассказать о типе доспеха на теле владельца ноги в сапоге. В лесу много звериных следов, он по ним ходил, за зверями наблюдал. А людей в лесу мало. У Могутки нет опыта охоты на человека, нет информационной базы для той самой дедукции, которая позволяла Холмсу аналогично, по следам, восстанавливать характеристики и характеры преследуемых персонажей.

Мои охотники — прекрасные толковые, глазастые ребята. Но — без боевого опыта, без тактических наработок, вбитых на уровень рефлексов.

Элементарно: у охотников в группе на тропе передовой дозор — один человек. Он смотрит, преимущественно, в нижнюю часть передней полусферы: на тропу под ногами, на землю вблизи тропы, изредка — влево-враво-вперёд вблизи горизонта. Советским партизанам пришлось во время войны освоить другую манеру: передовой дозор — два человека, первый смотрит под ноги — мину ищет, второй — над его головой — «кукушку» выглядывает.

Нечто подобное я видел у моих голядин, когда мы на «поротую Литву» выдвигались — работают двойками. А охотнику это не надо: у его кукушки — нет дальнобойного с оптикой. Вообще, очень мало зверей в русском лесу возвращается на свой след и начинает охоту на охотника. А уж ударить стрелой с дерева за полста шагов… Охотнику предвидеть такое не надо, он туда и не смотрит.

По-разному строится и засада или ловушка на человека и на зверя.

Пример: вешаешь перед дуплом с пчёлами колоду на верёвке, под деревом втыкаешь колья заострённые. Мишка пришёл, залез, колоду оттолкнул, она вернулась, мишку — стукнула. Зверь свирепеет, бьёт жёстче, колода отвечает сильнее. Конец очевиден и закономерен: мишка слетает с дерева на колья. Приходи, снимай готовенького. А человечек, надрезав, например, верёвку превращает эту ловушку — в ловушку на самого охотника. Как Василий Иванович с Петькой и собачонкой в джунглях самцов орангутангов ловили — помните? Здесь бывают сходные случаи.

Я чего анекдот вспомнил — у Могутки в команде нашлось несколько толковых парней. Самого толкового — тоже Петькой кличут. Петруха-охотник. Из него и двоих напарников, пришлось сформировать заново зародыш команды «лесной стражи». Воспитывать у них навыки «убийства в лесу». Что-то — я вспомнил-показал-рассказал, что-то — Артёмий.

Яков здорово помог: он не учитель — слова от него не добьёшься, объяснять — не хочет и не может. Но может разок показать правильно. И разок — правильность проверить. Для обеспечения многократности итераций — «повторение — мать учения», мать её… — ставим Сухана. Репетитором. В обоих смыслах этого слова.

«Живой мертвяк» — образец для подражания? Бездушное тело — лучший «учитель танцев»?

А сам — вокруг, одновременно, со всех сторон… Панорамная съёмка навыворот. Потом повторы. До отвращения ко всему миру вообще и этому занятию в частности. С непрерывными попытками не только тупо воспроизвести, но и понять смысл.

Почему в руках у первого в головном дозоре не копьё или рогатина, а сулица? Потому что в лесу с поднятым копьём не походишь — за ветки цепляет. Копьё или большое копьё — рогатина, в горизонтальном положении задают увеличенный интервал движения, а «голова» — единое целое, всякое новое, «там, за поворотом», должны увидеть одновременно. А у второго — лук с наложенной стрелой… Ну, это-то понятно.

О-хо-хо… Мозги пухнут… Но — умнеют!

И всё равно: хочется надавать себе пощёчин. Огромный пласт ценных и нужных знаний, умений… сам отдал. Жалко…

Чарджи гонял парней днём и ночью без остановки. Строевая в исполнении Ивашки, или занятия по мечемаханию с Артёмием, воспринимаются ребятками уже как санаторий.

Такой способ формирования и подготовки вооружённых сил в боярской вотчине — нестандарт. Я уже рассказывал: нормальное подразделение — «копьё» («хоругвь») — на поле боя состоит из самого боярина с родственниками — верхом, и мобилизованных усадебных слуг — пешком. Постоянно, ежедневно с оружием — только вятшие (с мечом или саблей), воротники-сторожа (с дубиной или рогатиной) да охотники-егеря (с сулицей или луком).

Держать людей в строю, постоянно устраивая им то — учения, то — манёвры… слишком накладно. Вышли в свободный, по сельскохозяйственному и церковному календарям, денёк, попинались чем-нибудь типа «железки дедовые, славой овеянные»… А там — пост, светлое воскресенье, первопрестольный праздник… сев, покос, страда… На земле, в лесу, у реки… — «всегда есть место подвигу».

Конечно, если ребёнка с пяти лет, по часу два раза в неделю… без особого напряга, к призывному возрасту (15 лет) наберётся 1000 часов тренировок — можно вывести на приличный уровень. У меня нет десятилетия. Интенсивное обучение. На пределе человеческих возможностей. С одновременным сдвиганием этого предела. Правда, нет и потерь времени из-за восстановления навыков после длительных перерывов и корректировки из-за ростовых-весовых изменений.

Воинская служба на Руси воспринимается гражданскими положительно в двух случаях: когда война, и когда войско далеко. Видеть своих, земляков, соседей — в доспехах… у туземцев вызывало насмешки. С крестьянской точки зрения — рубка лозы, вольтижировка… бездельничество, боярские забавы… дармоеды, лоботрясы… На меня шипели все.

Работники:

— Вона, лбы каки здоровые. Тута покос, а они по бревну бегают, через забор прыгают… Пусть бы по копёшке на пупок взяли да по жаре….

Крестьяне:

— Оглоеды оглашённые! Поляну-то мою повытоптали! Тама я прошлый год десять пудов сена взял! А теперя что?! За пять вёрст на Мертвяков луг тащиться?!

Сами курсанты:

— Да скока ж можно! Вся задница в мозолях! Вся спина синяя! Что с того, что я сижу не так?! Я ж рубить-то — попадаю! А он молотит и молотит… Дрыном своим…

Нажаловались Акиму. Тот пришёл, явно предвкушая возможность обругать Чарджи. Посмотрел, взял у торка его дрын, покрутил в руках, примеряясь… Вздохнул тяжко — руки не держат. Отдал палку, спешил жалобщиков и… стал яростно топать каблуком по носкам их сапог:

— Ты! Бестолочь! Псица на заборе! Ты как ноги ставишь! Ты почему пятку не проваливаешь?! Конь упадёт — ты ж из стремени не выскочишь!

Потом, само собой, и Чарджи досталось. И — мне. Просто под руку попал. Но Артёмий затащил владетеля к себе, на «бруньковую». И через час мы уже слушали военные песни в хоровом исполнении.

Общий ропот продолжался до конца покоса. Тут… Меньше всего мне хотелось наглядно демонстрировать насельникам необходимость драгун в вотчине. Но… «не мы таки, жизнь така» — русская народная мудрость.

В вотчине уже завязывали с косьбой — травостой высох, косили уже только по окраинам болот. На дальнем краю «луговой тарелки» оставалась маломощная бригада: пара дедов, пяток баб да подростков. Догребали остатки.

Сижу я в мастерской, пытаюсь понять — а надо ли устанавливать в моей шасталке нижнее регулируемое выпускное окно? При работе на текучем тяжелом материале заслонка, выполненная в виде кольца, может полностью перекрывать на цилиндрической поверхности корпуса выпускное окно. Так, что остаётся только подпружиненный лючок на торцевой поверхности.

Тут влетает сигнальщик. И вытягивается по стойке смирно. Сразу видно: прошёл психокондиционирование по Точильщику.

— Дозволь докласть. Весть с Мертвякова луга. Багоня щербатый сигналит. Эта… ну… воруют. Сено наше воруют! Гады! Мужиков — осьмнадцать, лошадей двенадцать, волокуши. Все — оружные. С топорами. Багоня сам не видал — просигналил, как малёк сказал. Того деды послали. Они тама в кустах сидят. Ховаются. С бабами. Вот.

Будни «святорусского боярина» — «воруют».

Какой тут героизм? Рутина… Сено воруют. Странно, конечно, что прямо сейчас, летом, среди бела дня… Обычно сено воруют зимой, ночью, на дровнях. Так же рациональнее!

Против рутины нужна система. Вот и проверим.

— Чарджи! Куда он делся?! Сигналь торку: тревога. Быть здесь спешно, оружно и конно.

Через четверть часа двенадцать всадников, включая меня, Сухана, Ивашку и торка с «дневным дозором», в полном боевом «прикиде» поскакали в направлении нарушителей. Тринадцатым был Курт. Он не поскакал — он побежал. Скромненько так, рысцой, по обочине. Честно говоря, от него получилось больше толку, чем от меня с ближниками или от хана с драгунами.

Глава 279

Догнали «проклятых расхитителей феодальной собственности». Они растащили последний смётанный стог на краю Мертвякова луга, накидали на свои волокуши и чапают себе потихоньку на юг, в деревеньку свою. Там, над самой речкой Дёминой — у них селище. След… Вы себе представляете, что остаётся на мокром травянистом грунте после 12 волокуш? Или на сыпучем песчаном… Только бы наши кони ноги не поломали!

Какого… они посеред бела дня воровать вылезли? Загадочная русская душа? Откровение свыше торкнуло? Снова Л.И.Брежнев вспоминается: «Коля! Логики — не ищи».

Окружили их в березнячке. Они лошадей — в кучу между деревьями, сами с топорами и дубьём — на опушке из-за берёзок выглядывают. И ругаются нехорошими словами, как это принято у нашего народа, когда «попался на горячем». До деревни их недалече — версты четыре. Как бы оттуда народ ещё не подвалил. И чего с этими придурками делать? Запалить березняк с четырёх сторон? — Так сена жалко.

Любим-стрелок улыбается ласково и лук свой тянет. Чарджи нервничает, щерится — первый бой у дозора! Сейчас все огрехи в его выучке — кровью вылезут. Уже саблю в руке держит, у стремени опустил. Сейчас как скомандует «шашки наголо!», или чего там у них в орде кричат. И мы по рощице за этими придурками…

Тут Курт зашёл с другой стороны. Прямо в кучу лошадей. Вы себе бритого по всему телу князь-волка представляете? А он ещё и «гав» сказал. И лошади — понесли. Всех. Вовсюда. Вы себе представляете, что такое толпа понёсших со страху лошадей? В берёзовой роще? С волокушами под хвостами?

Потом мы выковыривали «расхитителей» из кустиков, выскрёбывали из буераков, снимали с берёзок… И ловили усталых, роняющих хлопья пены лошадок по лужку. Ивашка, бурча себе под нос, вытащил из перемётной сумы два десятка наручников. Начал надевать и защёлкивать. Чем привёл селян в полный ступор. Во второй — первый у них случился от лицезрения Курта. Вот тут я их понимаю: крокодил бритый гавкающий… Убеждает.

Потом их построили, вместе с лошадьми, и погнали в усадьбу.

А я всё это время так и торчал на солнцепёке, в полном доспехе, на коне… как памятник царю-освободителю. Главная проблема — удержать на месте Гнедка. Ему тоже было тяжело и потно. Вот она, нормальная боярская справа — торчать на жаре символом.

Двоих я отпустил — побили их лошади сильно. А остальных «пленных» поставил копать. Они мне такой накопительный пруд отгрохали! Любо-дорого смотреть! На Руси ворьё хорошо работает. Если правильно за ним присматривать.

О русском воровстве написано много. Можно по классику:

— Как там, в России?

— Воруют.

Мои вотчинные мужички, уже знают, что со мной так не надо. Уже установилось известное взаимное доверие, хотя каждый из нас всё помнит пословицу: «на то и щука в море, чтобы карась не дремал». В каком море водятся щуки и караси? Это ж пресноводные рыбы! Загадка… Ответа не знаю, но делаю по пословице: и сам не дремлю, и другим не даю.

Начинается всё с одного, очень жёстко заведённого у меня правила: обещанное — отдай. Правило, прежде всего — себе самому. У меня нет просроченных долгов. Можно называть — «финансовая дисциплина», можно — честь.

Совершенно не ГГуёвое свойство, совершенно не русское.

Невиноватый я! Больной я! Чуйство долга у меня! Самому спать не даёт и другим мешает. Всё понимаю, но ничего с собой поделать не могу. Не повезло аборигенам — попаданец-зануда достался.

Я уже вспоминал рассуждения Чичикова из второй части «Мёртвых душ» при покупки имения: а платить хорошо бы частями, а вторую часть… как-нибудь потом, а там, может — и вовсе не…

Так же ведут себя российские бизнесмены в 21 веке. И очень удивляются, когда их «ставят на бабки». По закону, официально, без стрельбы и разных «маски-шоу». Аналогично проявляется русская бюрократия: мы, конечно, людЯм дОлжны, да ничего, подождут… пущай в другой раз…

Речь идёт не об объективной невозможности исполнения принятых обязательств, не о личной выгоде даже, а просто о лености души и ума. О нежелании планировать свои собственные финансы, о неприятности вспоминать даже свои собственные слова. «Так это ж думать надо было! Мало ли чего я тогда набалаболил…».

Неисполнительность, безответственность, ненадёжность… болото… дерьмо жидкое…

А ведь по-первости-то — стыдно. Стыд давится презрением. Презрением к человеку, которому ты должен. Хочется, от стыда, харкнуть. И — в шуйцу, и — в десницу. И — в морду.

«Да не оскудеет рука дающего!» — по православию. «Раз даёт — лох!» — по-русски.

Презрение превращается в высокомерие: ничё, не велик пенёк — не поломается.

Крепчает до наглости: я вам пообещал? — я вам ещё пообещаю.

Разрастается в хамство: они там все… быдло неумытое… электорат наш… пипл хавающий… ничего — перетопчутся…

Становится чертой национального характера.

Естественно, наиболее ярко русское хамство проявляется у «соли народа русского» по отношению к самому русскому народу.

«А то приходит мужик за деньгами — нельзя теперь, барин или барыня спит; приходит другой раз — нельзя, барин с гостями занят; приходит третий раз — денег нет, подожди вот хлеб продам».

«Нельзя» — не про подаяние, не про подарок. Про — уже сделанное, заработанное. По сути — уже не твоё.

«Брюхо вчерашнего добра не помнит» — русское народное наблюдение.

Вот такой стиль — «брюха-добра-непомнящего» — столетиями воспроизводится в «цвете русской нации».

«Попробуйте давать в долг каждому из ваших знакомых, который попросит у вас взаймы, и посмотрите, как будут отдавать — многие ли отдадут в срок? многие ли не забудут, что должны? Живя в Петербурге, я пришел к тому, что за весьма немногими исключениями, я или вовсе не давал денег взаймы, или если и давал, то записывал деньги в расход, потому что не ожидал получения».

Энгельгардт пишет о столичном обществе пореформенной России. Империя на подъёме, повсеместный прогресс всего и всякого и… тотальная бесчестность российской аристократии. «Жрущая протоплазма» — никто «за базар не отвечает».

Покажите мне попаданца, для которого цель прогрессизма — искоренение неисполнительности? Головная боль — уничтожение в национальном характере разгильдяйства? Выжигание в собственном народе «калёным железом» — безответственности? Если надо, то со всем народом. Потому что так — жить нельзя. Потому что носителям таких свойств — не следует «плодиться и размножаться». На каком бы языке они ни говорили и в какую бы сторону крёстное знамение ни клали.

Коллеги-попандопулы с восторгом прогрессируют разнообразные дерижопли с парогрёбами. Демонстрируют прекрасное знание «занимательной физики», или химии, или ботаники… Подымают экономику, расширяют границы, увеличивают размер благосостояния до высоты Петергофских фонтанов.

«Самсон, раздирающий пасть льва» — символ попадизма? Сам — почти золотой, пасть вражья — почти разодрана, печеньки — почти на двадцать метров в высоту потоком.

Два вопроса.

Кем? Людьми, которые «дерьмо жидкое»? Которые врут в глаза? Которых поишь, кормишь, одеваешь… даёшь в долг. А они тебе этот долг… прощают.

И второе: для кого? Для вот этой «жрущей протоплазмы»? Расширять границы, поднимать эффективность, строить дороги… А зачем?

«Сколько раз мне случалось в департаменте наблюдать чиновников… когда они остаются без присмотра — что они делают? Папироски курят, в окна от скуки глазеют… — слоняются из угла в угол, болтают о пустяках, словом, время проводят, службу отбывают».

Это — национальная элита. Прогрессизм — способ повышения комфортности расширенного воспроизводства вот этого… «дерьма жидкого»? Мало нам седьмой части суши — давай всю планету этой… консистенцией зальём?

«Крестьянин никогда не отказывается от долга… — и если не может отдать в срок, просит обождать, и, справившись, отдает или отрабатывает. Да и относительно выполнения работ не могу пожаловаться, чтобы были неисправны: до сих пор все у меня делалось своевременно, но, разумеется, нужно и самому не зевать и в то же время помнить, что у каждого крестьянина есть работа и на своем поле».

Но это же так тяжко! «Самому не зевать», «самому помнить»…

«Я, конечно, не стану доказывать, что мужик представляет идеал честности, но не нахожу, чтобы он был хуже нас, образованных людей».

Энгельгардт пишет свои «Письма» для публикации в столичном журнале, для «читающей публики», для «нас, образованных людей» — поэтому вежливое «не нахожу». Но сравните: «записывал деньги в расход, потому что не ожидал получения» и: «крестьянин никогда не отказывается от долга». Не надо идеализации, но — разница!

Аристократия, «вятшие», «соль земли» и «цвет нации», оно же — «болото булькающее», должны быть уничтожаемы не в силу «присваиваемой доли в общественном продукте» или «по месту в производственных отношениях», но по своему отношению к делу, к долгу? Безотносительно к «классовой борьбе», а исключительно по естественной брезгливости, по нежеланию бултыхаться в консистенции хомнутых сапиенсов типа «дерьмо жидкое»?

Уточняю: у меня подход чисто прагматичный, исключительно насчёт положения дел в «Святой Руси» второй половины 12 века. У меня тут марксизма нету. У меня тут задача куда проще: лично выживать прилично. Для этого, один из необходимых пустячков — «чтоб не воровали».

Борьба с чужим воровством начинается с самого себя. Мысль… — ну крайне не новая! Хотя, почему-то, в попадизме… — старательно избегаемая.

Рецепт простой: понимай дело, не спи, дави хамов. Связка: «хамьё-ворьё» — повсеместная и двусторонняя.

В этот год мне пришлось отправить «на кирпичи» пятерых своих микро-начальников. Ставишь мужичка, вроде — нормальный. Через две недели — жалоба. «Пообещал — не сделал». Разбираешься.

— Да я… да мы… забыл… неколи было… солнце ярко… ночка тёмна… погода нелётна…

Для меня такие эпизоды — преступление. Преступление против меня лично. Обещают-то от моего имени. Всякий, кого я чем-то командовать поставил — командует по моему приказу. Подстава. Меня подставляют. У меня, что, своих тараканов мало, чтобы ещё и с чужим бесчестьем ковыряться?!

— Не… ну чё ты? Ну чего что не записал день работы? Ему, дурню этому, криворылому, ещё до морковкиного заговения пуп рвать. Не поломается. Завтрева за два дня напишу.

— Нет, писать ты у меня уже не будешь. Потому как будешь пИсать у Христодула. Жёлтеньким пополам с красненьким. И назад в службу я тебя более уже не возьму. Быдло возгордившееся — мне в дому без надобности. И не мявкай, дурень: я тебе жизнь спасаю. Через месяц ты влетишь уже по-крупному. Или рвёшься попробовать — как я из живого человека по частям душу вынимаю? На место Фильки-покойника хочется?!

Именно так: хамство, пренебрежение к зависимым людям — свойство «грязи», вылезшей «в князи». Выжигается «калёным железом». В моём конкретном случае второй половины 12 века — электрошокером чемоданного типа.

Профессор Стенфордского универа Роберт Саттон как-то сформулировал интуитивно понятное правило: «Не работайте с мудаками». Так вот: я — не буду. Я не буду держать мудаков в своём хозяйстве. Периодически повторяя из Шаова:

«Идите в жопу, мой хороший,

Идите в жопу, дорогой!

Идите в жопу, мой хороший,

Идите в жопу, мой родной!»

Тут он откажется едва ли,

Он мои доводы поймет.

И он пойдет, куда послали,

И, я так думаю, дойдет».

Таких помощников… Пусть идут «куда послали».

Факеншит! Покажите мне ГГуя, который бы отправлял на каторжные работы своих людей по основанию: хамьё быдловатое неисполнительное?! Безотносительно к размеру нанесённого ущерба или ранга обиженного. А какую систему управления можно построить без такой фильтрации?!

Где взять людей?! Местные крестьяне — в начальники не хотят, да и не годятся. Пришлые, собранные «с бору по сосенке»… Вчерашние побирашки-бобыли-бродяги-подёнщики… Разночинцы… Существует поговорка: «казенного козла за хвост подержать — можно шубу сшить». Явно, не крестьянская поговорка. Не хочу, чтобы меня… за хвост… подерживали.

«Кадры решают всё»… «Кадровый голод»…

Нормальные попаданцы либо вляпываются толпой, либо быстренько залезают на вершинку уже готовой пирамидки. И уже оттуда, свесив ножки, напевая песенки и толкая проповеди… рулят. У меня… Эту пирамиду власти приходится создавать самому. Из детей. Больше не из кого.

Спасибо огромное Трифе, Ивашке и остальным учителям моим: они детей малость выучили и чуток воспитали. Фиг бы я чего сам один с такой толпой сделал.

Когда парней к Чарджи в команду отбирали, позвал Трифу и тотально по списку. Через её руки уже сотни три мальчишек прошло. И она их всех помнит! О каждом может слово дельное сказать.

Бабы уже волноваться начали:

— Ванька опять в чёрнавку влюбивши. Из ночи в ночь к себе зазывает, до утра не выпускает…

Тут я Ивашку к себе выдернул: строевая и общефизическая — хорошо показывают характер человека. Ивашка, хоть и соображает медленно, но въедливый… почти как я. А в людях разбирается куда как лучше.

Тут у баб в усадьбе и вообще заклинило. Как мы с ним утром, ночь у меня в опочивальне над свитками берестяными просидевши, по двору идём — из дверей — выпадают, с крыльца через перила — валятся.

— Неужто нашему бояричу гридень старый седатый милее девок молодых?! Неужто Ванечька за мужиков взялся? А может, они… наоборот? Ой, что будет… Свят-свят-свят…

Ивашка делил людей на три категории: годен к строевой, годен к нестроевой, бестолочь. В первой категории — только одна ошибка по кандидатам в «дозоры». А вот по второй части… откуда, собственно, и приходится выбирать руководителей низового звена пирамиды иерархии управления… Характеристика: «Носок не тянет» — недостаточна.

Присматривался, разговаривал, тестовые разовые задания давал. Куча времени, сил, внимания душевного. Куча моих собственных ошибок. И огроменная куча обще-вотчинного шипения: не по обычаю, не по дедам-прадедам…

Да. Именно так. Хочется сообщить вотчинным насельникам — в частности, и «Святой Руси» — в целом: «Идите в…». По Шаову.

Ставить сопляка, у которого «молоко на губах не обсохло» начальником над смолокурней с «мазильней», где у меня смолу, скипидар, мазь колёсную делают… А там — уже вполне сформировавшийся коллектив из очень недовольных дедов-инвалидов…

Факеншит! Я же мужичков этих покалеченных вытянул! От нищеты-унижений-голода-смерти спас! Дал им дело доброе, понятное, уважаемое. Научил, обустроил. Только работайте в силу. Не чрезмерно, не с надрывом. Просто — постоянно, точно, качественно. Не-а… Это ж — «помнить надо»! Недовольны они моими упрёками да подгоняниями…

«Недовольный» — это у кого «воли» — «не до…». А у меня воли… хоть ешь. Нет? — Пшёл… по песне. В смысле — к Христодулу.

Неделя саботажа, потом скачок производительности в 2.2 раза. Да, я две ночи не спал — с парнем разговаривал, организацию труда варьировали. Пацан похудел, с лица спал. Но фракция в смесь пошла правильная, температурный режим — выдерживается вблизи оптимума, загрузка — непрерывная и равномерная. А похудание… потерпим.

Понимая, что терпеть придётся долго. До полной ликвидации русского народа.

Снова Энгельгардт:

«Наш работник не может, как немец, равномерно работать ежедневно в течение года — он работает порывами. Это уже внутреннее его свойство, качество, сложившееся под влиянием тех условий, при которых у нас производятся полевые работы, которые вследствие климатических условий должны быть произведены в очень короткий срок. Понятно, что там, где зима коротка или ее вовсе нет, где полевые работы идут чуть не круглый год, где нет таких быстрых перемен в погоде, характер работ совершенно иной, чем у нас, где часто только то и возьмешь, что урвешь! Под влиянием этих различных условий сложился и характер нашего рабочего, который не может работать аккуратно, как немец; но при случае, когда требуется, он может сделать неимоверную работу — разумеется, если хозяин сумеет возбудить в нем необходимую для этого энергию. Люди, которые говорят, что наш работник ленив, обыкновенно не вникают в эту особенность характера нашего работника и, видя в нем вялость, неаккуратность к работе, мысленно сравнивая его с немцем, который в наших глазах всегда добросовестен и аккуратен, считают нашего работника недобросовестным ленивцем. Я совершенно согласен, что таких работников, какими мы представляем себе немцев, между русскими найти очень трудно, но зато и между немцами трудно найти таких, которые исполнили бы то, что у нас способны исполнить, при случае, например, в покос, все. В России легче найти 1000 человек солдат, способных в зной, без воды, со всевозможными лишениями, пройти хивинские степи, чем одного жандарма, способного так безукоризненно честно, как немец, надзирать за порученным ему преступником».

Это — смертный приговор русскому народу.

Ме-е-дленно.

Аргументировано заявлена гарантированная гибель русской нации по причине имманентно присущих ей ментальных особенностей.

Потому что такой национальный характер не соответствует основным трендам развития человечества.

Индустриализация. На станке нужно «равномерно работать ежедневно в течение года». Но именно этого — «наш работник не может».

Технологичность. Всякая технология состоит из аккуратного выполнения последовательности описанных операций. У русского человека: «не может работать аккуратно».

Урбанизация. Города — образования, создающие искусственную, регулируемую среду обитания человека. Ослабляющие зависимость хомосапиенса от климата. В городском хозяйстве «работы должны быть произведены в очень короткий срок» — это аварийные работы. Россия — страна непрерывно лопнувшей канализации? Чтобы было чем заняться, проявить способность к подвигу, к порыву?

Внешняя политика. «Хотят ли русские войны?» — нет, конечно. Но «найти 1000 человек солдат» — легко. Это, даже не понимание, но ощущение, остаётся в отношении соседей к России и 21 веке.

Законность, право… Россия — царство беззакония, воровства, бесправия? Потому что — «только то и возьмешь, что урвешь!», потому что — не найти и «одного жандарма, способного… безукоризненно честно…»?

В 21 веке… что-то изменилось? «Борьба с коррупцией» — из государственных программ, «и хрен меня потом найдут» — из школьных сочинений.

Энгельгардт, Степняк-Кравчинский и десятки других писателей той эпохи, как из демократического, так и из правительственного лагеря, всегда, когда они сочувственно, патриотически, даже — патетически, относятся к русскому народу, к русскому крестьянству, когда они входят в детали, в мотивы, в формы обычных, массовых поступков… всегда, даже предсказывая «светлое будущее» — предсказывают гибель.

Народ, чей менталитет, национальный характер не вписывается в мировые тренды — отбрасывается на обочину человеческой цивилизации. Где уничтожается или гниёт. Теряя численность, территории, суверенитет, культуру, язык, уровень образования и уровень благосостояния…

Так погибли тысячи племён охотников, вытесняемых и поглощаемых землепашцами и скотоводами. Разница в национальных характерах охотников и крестьян, в склонности к агрессивности, инициативности… фиксируется даже на уровне генетики.

Так потеряли свои каганаты, а иногда и само название, десятки кочевых народов Великой степи. Привыкшие гордо смотреть вперёд, вверх, в высокое синее небо, в лицо Хан-Тенгри. А не в землю под ногами… Поглощены и подчинены земледельцами.

Так посыпались, теряя своё влияние и владения, аграрные государства Нового Времени, уступая индустриально развитым державам.

Каждая такая национальная катастрофа имела и оттенок столкновения не только армий, государств, экономик, но и способствующих их росту или, наоборот, препятствующих — национальных характеров.

Не в этом ли противоречии между ментальностью русского человека и ментальность индустриализации — причина особой кровавости в истории России 20 века? Когда по стране, раз за разом, прокатывались волны убийственной ненависти народа-богоносца, народа-героя, способного к подвигу, но «который не может работать аккуратно» — к тем, кто может.

С неизбежным возвратом к необходимому: танки — танковые заводы — металлообрабатывающие станки — «равномерно работать ежедневно в течение года»… По всем направлениям. Формировать проводящие каналы в кремниевой пластине… Можно и тут «на пупок» что-нибудь взять, подвиг совершить. Но ракета, в которой стоит комп, в котором — микросхема, в которой — пластинка, в которой — канал, «сформированный подвигом»…

Падает такая «матрёшка».

А как же быть с теми, кто не хочет, не умеет, «не может, как немец»? Считаем, как современники Энгельгардта — «недобросовестным ленивцем»? И куда его? Во «враги народа»? «Совесть» — вправлять, «леность» — выбивать?

Как-то попалась на глаза экземпляр одной питерской многотиражки. Номер с сообщением о смерти Сталина. А на обороте «подвал» — статья о том, что где-то под Питером, на каком-то перегоне, не был закрыт шлагбаум: женщина, которая им управляла, отлучилась покормить своих маленьких ребятишек. Гужевой обоз впёрся на переезд. А тут — эшелон. Нет-нет! Лошади испугались, понесли… — жертв и разрушений нет. Последняя фраза: «Компетентные органы уже установили группу лиц, причастных к организации этой неудавшейся диверсии против народного хозяйства. Возмездие социалистического правосудия будет беспощадным».

А что ж не по Энгельгардту?

«Если мужик не выполняет условия, бросает работу, отказывается от обязательства, то нужно опять-таки вникнуть в дело, разобрать его с толком. Всегда окажется какая-нибудь основательная причина: изменилось семейное положение мужика, цены поднялись, работа не под силу, вообще что-нибудь подобное; мошенничество тут редко бывает».

Так и не было на том переезде мошенничества! Была основательная причина: дети дома голодные обеда дожидаются. Давай, «вникай в дело»! Выскрёбывая куски тел пассажиров из-под обломков упавших вагонов. Не сейчас, в следующий раз. Когда у перепуганных коняшек не хватит сил вытащить сани из-под вопящего на них локомотива.

Смертный приговор русскому народу будет вынесен. И приведён в исполнение.

Неизбывная грусть о грядущей тяжкой судьбе русского народа, о неизбежности его гибели в жерновах жидо-массонских и англо-саксонских злокозненных хитростей типа индустриализации или законности… переполнила мою душу и заставила уронить скупую мужскую слезу. Но очередная стопочка с «бруньковкой», на которую я нацелился, вдруг исчезла из моего поле зрения. Кажется, уже начались проблемы.

Странно: «алкоголь в малых дозах безвреден в любых количествах». Мудрости Жванецкого я доверяю: потребляю из стаканчика, а не из тазика.

Пришлось напрячься и поднять взгляд. И сфокусировать его. На её лице. Лицо было Цыбино. Цыба насторожено смотрела на меня и держала в руках исчезнувший со стола стаканчик.

— Отдай. По хорошему.

Она, внезапно решившись, запрокинула в себя стопку. Мою! А мне?!

Сморщилась, занюхивая рукавом, и протянула мне стаканчик. На фига мне пустой стакан? А налить…? А кувшинчик? А… они уже… спёрли. Вот же ж б… бабы. Стоят рядком и смотрят укоризненно. Одинаково. Все бабы — укоризненны одинаково.

Вот я, «Зверь Лютый»! Эксперт по сложным системам! Прогрессист-волюнтарист! Владетель и повелитель! В своей собственной опочивальне… А какие-то… робы, наложницы, дуры средневековые… мне выпить не дают! Марш в постель! Все! Вот так и лежать! В ряд! Во-от… а теперь слушайте мою волю… Мда… Злые вы все! Уйду я от вас!

И я ушёл. На половичок в сени. Обнял своего волка. Зарылся лицом в ёжик его отрастающей шерсти, а душой — во вселенскую скорбь. Об тяжёлой русской доле. Был бы пистолет — застрелился бы. От неизбывности и безысходности. Но пистолета — нет. Тогда… Тогда построю девок. Десяток. В рядок. По росту. И буду их непрерывно трахать. И от этого — умру. Во цвете лет. От полного истощения сил. Назло всем. Потому что всякая иная деятельность в этой стране — бессмысленна и беспощадна. Безнадёжна и бесперспективна.

Ибо всё уже взвешено и измерено. И явились уже начертанные таинственной рукой слова: «мене, мене, текел, упарсин». Смертный приговор русскому народу неизбежно будет вынесен и исполнен. Несколько раз.

Последняя мысль несколько нарушила кисло-сладкую вселенскую депрессию с траурным оттенком глобального отпевания. Из памяти всплыл очередной бородатый анекдот: «В крематорий?! Да сколько ж можно?! Каждый день — в крематорий! У меня от него голова болит!».

Первый раз русский народ погибнет лет через 80. «Погибель земли Русской». Так «окончательно и бесповоротно» погибнет, что вместо него появится три новых: белорусский, украинский, великорусский. Исчезнет государство — Древняя Русь, сменится язык, поменяется образ жизни.

Нынешние «свободные кочующие землепашцы» станут оседлыми. Холопами литовской и польской шляхты, крепостными московских дворян. Суть народа, набор основных стереотипов поведения, ценностей, табу… — национальный характер — существенно изменится.

Потом будет «погибель» Смутного времени. С новыми существенными изменениями в национальном характере, с новыми грамматическими категориями в языке, с новыми принципами расселения на земле. Потом будут Петровские реформы, убившие предыдущую Московскую Русь.

Потом… «Погибла Рассея» — в семнадцатом, «какую страну просрали» — в девяносто первом. Будут меняться названия. И страны, и народа. «У советских — собственная гордость»…, «дорогие россияне»…

А ещё страшная бойня Великой Отечественной и сплошное перетряхивание всей страны, «Великий перелом» и индустриализация, реформы Александра Второго и выход в Степь: «Царица! Таврида твоя!», опричнина, покорение Казани и Сибири, Никоновский раскол, возникновение дворянства…

Каждый раз будут меняться образ жизни и ареал обитания, способы мышления и его выражения… существенные или, даже, доминирующие наборы целей и запретов. Будет размываться, ломаться и рушиться очередная национальная этическая система…

Русский народ — погиб. Каждый раз.

Когда смертный приговор выносится так часто и так часто приводится в исполнение — это… утомляет.

Как известно, старинный риторический вопрос: «что первично — яйцо или курица?» — получил, силами теоретической генетики, однозначный ответ: яйцо. Генетические изменения фиксируются в момент возникновения организма, а не в процессе его существования. Проще: курица может снести только куриное яйцо. А вот из куриного яйца может вылупиться всё, что угодно: курица, петух, «крокодил зелёный как моя тоска»…

Из яйца Рюриковского «атакующего сокола», под воздействием татаро-монгольских конных «мутагенов» вылупились, посмертно для птички, разные новые сущности. Литовская «Погоня», Московский Георгий Победоносец… Почему конные? — Так мутагены такие! Потом из яйца очередной окрепшей курицы… Ну и что, что Победоносец — не курица? Зато какие яйца! А у коня? Поэтому и двухголовая птичка, Гандаберунда. Она тоже такую кладку отложила…!

Как только очередная «курица» умирает, «курятник» немедленно наполняется «мутантами» из снесённых яиц. Вывод? — К востоку от Карпат непрерывно действует Реймс. Вполне по похоронам французских королей: «Русский народ умер. Да здравствует русский народ!».

Мы как птица Феникс. Регулярно дохнем, но каждый раз не до конца. «Прощание славянки» правильно должно звучать так:

«Не плач, не горюй,

Напрасно слёз не лей.

А крепче обними да поцелуй

Когда вернуся из яйцей!».

Мда… как-то… «Велик могучим русский языка…».

Как поёт Маша Распутина:

«Живи страна, необъятная моя Россия…

Живи страна, и не слушай тех кто скажет нет».

Кто скажет «нет» — не слушай. Остальных — по согласию.

Глава 280

Энгельгардт — умный мужик. Но — дурак. При всём моём уважении. Он выводит «характер нашего рабочего, который не может работать аккуратно» — из климата. Что неизменяемо и предопределено. Карма, приправленная фатумом с географией. Фигня. Извините.

Те же самые слова про национальный характер: леность, пьянство, неаккуратность, бестолковость… в 14 веке итальянцы писали об англичанах, в 15–16 веках — о немцах. К характеристике немецкого народа ещё добавляли: вздорность и драчливость.

Прошло триста лет и современники Энгельгардта упрекают русских людей, «мысленно сравнивая с немцем, который в наших глазах всегда добросовестен и аккуратен». В Германии климат так сильно изменился?

Неспособность к аккуратному труду — «качество, сложившееся… вследствие климатических условий…»? А что, в мире нет других стран с отвратительным климатом? Да вот же — Финляндия! Сто лет под той же двухголовой птичкой, климат — ещё хуже. И?

Жизнь сводила меня с очень разными людьми. Например, с генералом реестровых украинских казаков. Который, в свободное от генеральства время, руководил дуркой для попаданцев в РФ.

Мда… Последний оборот придётся разбирать по частям. Не по «частям речи», а по «частям сути».

Как это принято в некоторых грамматиках, компьютерных и человеческих — начнём с конца.

РФ — не только Российская Федерация, ещё — Республика Финляндия.

«Попаданец» — человек, который попался. Например, на преступлении.

«Дурка» — психиатрическая лечебница. Если кто-то думает, что сажать попаданцев в дурку называется: «исключительно советская психиатрия» — вы ошибаетесь.

Для особо взволновавшихся об моём здоровье уточняю: мы обсуждали вопросы из моего профессионального поля. А не из сферы специфических интересов казака-психиатра. Но я иногда любопытствовал.

Додавливая первую литровку «Хортицы», осмелился задать вопрос:

— Э… А почему говорят, что финская медицина — лучшая в мире?

Суть ответа, услышанного после очередной, принятой на грудь, полташки, звучала, примерно, так:

— Потому что туземцы — тупые, ленивые, малообразованные, безынициативные люди.

— ??!!

— Да хрена тут понимать! Оборудование, лекарства, методики — во всём мире одинаковые! Бери да делай! Главное — ближе к тексту. К тексту инструкции. Отсебятины — не надо. Наши… умные, образованные, энергичные, инициативные… вовсюда суют свои «пять копеек». Потом патологоанатому приходится объяснять и рассказывать. А туземцы аккуратно исполняют по шагам. Сказано — «шить» — будут шить, сказано — «резать» — будут резать!

Заметим: «делать из дерьма конфетку», превращать недостатки в достоинства и преимущества — не только наше национальное свойство. Вот из «тупости» сделали «аккуратность».

Странно мне: климат у финнов ещё хуже, а работают хорошо, «как немцы». Так, может, дело не в погоде?

«Дело было не в резине —

Раздолбай сидел в кабине».

Три разницы видны сразу: протестантизм вместо православия, хуторянство вместо общины, арендаторы вместо крепостных.

Тут я увидел, кроме трёх перечисленных разниц, что внимательно и безотрывно смотрю в глаза князь-волку. В абсолютно бесстыжие рыжие глаза. Наверное, так выглядят дырки для подглядывания в пещи огненной. «Для подглядывания» — за пламенем адовым. Которое в этих дырках просвечивает и подманивает. «Благими намерениями вымощена дорога в преисподнюю». Замануха на сковородку.

Он уловил, что я вынырнул из «пучины тяжких дум». Странный огонь в глазах, отдающий оттенками пламени тяжёлых углеводородов, смягчился, отступил куда-то вглубь, как-то растаял, перелился в обычный жёлто-зелёный. Волчьи глаза потеряли вселенскую глубину. Князь-волк шумно вздохнул. И облизал меня. Шарахнул мокрым языком по всему лицу.

Ну, спасибо! Теперь придётся вставать, умываться. Заодно и водички попить — сушняк начинается. И забыть всякие… умопостроения.

Ага. Забыть. Я уже говорил: из одних и тех же посылок приходишь к одним и тем же результатам. Лишь бы «ходило» не ломалось. Поэтому: запомнить накрепко и убрать подальше.

Потому что — не по росту, не по сеньке шапка, не по зубам кусок. Не дело ублюдку отставного сотника о таких делах даже и думать. Сплошное суемудрие и бесполезное духа томление.

Да вот только я — не боярский сын. А не жмёт ли мне принятая на себя личина, а не трещит ли в плечах — бояричев кафтан?

И что ж это за преисподняя смотрела только что на меня из глаз князь-волка?

Ещё всё шло хорошо, ещё наваливалась и ежедневно развлекала куча новых проблем, ещё казалось, что самое главное — дожить. Хотя уже и не до вечера, но тоже недалеко вперёд — до урожая, до Рождества. Но всё чаще ловил я себя на мыслях, явно выходивших за границы компетентности провинциального боярина. Разные разности, «упавшие на свалку», вытягивались оттуда «молотилкой», тасовались, состыковывались и складывались. Ещё не в планы — только в ощущения намерений. То одна, то другая моя задумка натыкались на ограничения, на непреодолимые препятствия. То снизу — по доступным ресурсам, то сверху — по размеру дольки свободы, оставленной мне здешней святорусской властью. Всё было хорошо, но что-то уже смотрело на меня огненными глазами.

Перед тем, как в сентябре запустили молотилку с мельницей, остро встал вопрос: кому быть мельником?

Чтоб было понятнее: в обозримой «Святой Руси» мельников — нет. Совсем.

Я не могу сказать человеку: будешь работать как вон тот. Или: съезди в волость, посмотри — там похожая хрень крутиться.

А уж оператор молотильного агрегата… — отсутствует в этом мире как класс. Как сказал один простуженный: «дуль целых, дуль десятых».

Ещё хуже: народ нового на слух не воспринимает, все привыкли работать не по учебнику, а по образцу. Поскольку учебников здесь вообще нет. И я, между нами говоря, сам ничего толком сказать не могу: есть куча важных мелочей, которые либо мне неизвестны — да не работал я на водяных мельницах! — либо вообще непредсказуемы: влажность зерна при обмолоте, наполненность болота при осенних дождях…

Короче: «прыжок во мрак на арматуру». Но кого-то надо выбрать. Причём, должен быть не дурак: не просто делать, как я сказал, а самому соображать и, сохраняя главные цели, менять подробности по своему усмотрению. И не угробить установку! Где я вторую такую найду…

Мало — выучить человека, набить в него знаний. Мало выучить его — хотеть учиться, загружать в себя знания. Такие люди на Руси есть. Вон, Феодосий Печерский: «…попросил он, чтобы отдали его учителю, дабы божественным книгам учился, и достиг этого». Правда, такие у нас — в ранге святых и преподобных.

Но мне нужно больше: человек, способный учиться сам. Способный добывать объективную новизну из личного опыта. Формулировать, хотя бы самому себе, закономерности и правила, о которых никто ему не сообщал. Наглядно, устно, книжно… не суть. Суть: «иди и смотри». Смотри, думай, делай. Выделяй, запоминай, находи связи, делай выводы, формируй гипотезы, изменяй начальные условия, проверяй, создавай умозаключения, прогнозируй и реализуй…

Это — ересь. Потому что предполагает, что люди вокруг тебя — глупы. Все! Потому что они — не знают того, что только что узнал ты. Возможно, где-то в мире, есть сокрытые и просветлённые мудрецы, которым сия мудрость известна. И ты им, великим, древним и сокровенным, вдруг становишься равным. Потому что узнал такую же премудрость.

Святое Писание, в котором — это ж все знают! — содержится вся мудрость мира, не содержит инструкции по применению соломотряса. А у тебя — есть! Знание, которого нет даже у царя Соломона!

Вот люди вокруг тебя. Умные, опытные, старшие… Ты привык относиться к ним с уважением, прислушиваться к их словам, следовать их советам… Забудь. Забудь вбитое в тебя с младенчества, «впитанное с молоком матери» безусловное доверие к старшинству, к вековому опыту, к дедам-прадедам… Никто из них не знает, как правильно обшмыгивать колос. Вообще, где-то, как-то, в чём-то… — они, может быть, и правы, но вот здесь конкретно… Только ты. Единственный на весь обозримый мир. Ни поп, ни боярин, ни дед старый, ни Ванька лысый… никто не есть истина. Кроме тебя.

Это — тяжело. И это — радость.

Есть три основных способа познания мира.

«Что было — то и будет, и нет ничего нового под луной» — отправляет к предкам. «Спроси у старших, найди в древних книгах»… Это хорошо для англичан, для итальянцев. Для дикарей, живущих на развалинах древней высокоразвитой цивилизации. «Святая Русь» — корней не имеет. Чистая восходящая линия без многометрового культурного слоя мусора погибшей цивилизации в основании. Мусора, копаясь в котором можно постоянно восклицать в восторге:

— О! Какая штучка! Совсем как у нас. О! Даже лучше! О! Так нет же ничего нового под луной!

Не мой случай: никогда прежде «под луной» не было молотилки. Хоть весь греко-римский или индо-китайский мусор перекопай — соломотряса с шасталкой… увы.

Принцип религиозный: «Ищите, и обрящете, толцыте, и отверзется», понимаемый как ожидание божественного откровения по исследуемой теме — универсален, глобален и… непригоден.

«Правильно заданный вопрос — половина ответа» — международная исследовательская мудрость. Если вы не можете сформулировать вопрос — что же вы «ищете», куда «толцыте»? Какую хрень вы «обрящете», когда «отверзется»?

А если вы можете правильно спросить — вы равны богу. Ибо за ним остаётся только вторая половина ответа.

Человечество задаёт ГБ преимущественно неправильные вопросы:

— ГБ, осень кусать хоцецса. Где бы хаванины надыбать?

И ГБ регулярно, рутинно отвечает:

— Рыбка — в пруду, бананы — в саду, колосья — в полях, водица — в ключах, а голова… Ну вот опять убежали, не дослушали.

Остаётся принцип гуманизма: «Подвергай всё сомнению». Принцип — разрушителен. Ещё — нервен и трудоёмок. Но два других — ещё хуже.

Не всякая психика этот гуманизм выдерживает. А уж возникающие в процессе коллизии…

«Хирург удаляет аппендикс. Вскрыл брюшную полость, поковырялся… Заплакал и стал беспорядочно сечь внутренние органы пациента скальпелем.

Анестезиатор (в тревоге):

— Доктор! Что с вами?!

Хирург (рыдая):

— Не получается! Не получается!».

Бывает. Вплоть до стрельбы из кольта по группе коллег-разработчиков, проектирующих электронное устройство. Нервишки сдали.

Примерно известно, сколько шахтёров погибнет при добыче очередного миллиона тонн угля. Запланировал миллион тонн — запланируй соответствующее количество гробов. А вот по разработке — статистики нет. Сколько искателей очередной инженерной или научной истины сойдут с ума, впадут в депрессию, сопьются, станут клиентами психиатров… накинут «петельку на шейку», лягут «виском на дуло»…

По моим прикидкам — один процент в год из числа активно действующих «на острие». Остальные… отваливают на руководящую, логистическую или преподавательскую…

Так там — обученные люди! Прошедшие годы практики интенсивного процесса познания в ходе высшего образования. Работающие группами и коллективами, с возможностью получить помощь от таких же. Или — скинуть часть проблем на коллег.

Мельник мне пока нужен один-единственный.

А, ещё: на «Святой Руси» мельница — женская игрушка. Поставить мужика мельником… Я уже писал о гендерном разделении труда и потоках насмешек окружающих при нарушении существующих в этой части традиций.

«— Мыкола, ты коня на скаку остановишь?

— Ни.

— А в горящую избу войдёшь?

— Тю! А на що?

— Вот за что я тебе, Мыкола, уважаю, шо ты не баба».

Бабу мельником ставить? В войну всякое бывало, но без войны… да и нету у меня такой бабы!

Чем дальше продвигалось строительство моего мельнично-канального комплекса, тем сильнее мучила меня эта проблема. Нет квалифицированного человека. Точнее — человека, который может самостоятельно приобрести квалификацию. Можно, конечно, самому… Взять учеников и за пару месяцев… А остальные дела? И проблема не только в других инновушках — их-то можно и в долгий ящик. Но вотчина — большой человеческий коллектив, непрерывно булькающий котёл. Её ж не остановишь. Это ж не книжка — закладку заложил да на полку положил. Риал тайм — эз из.

Человеческий коллектив генерирует проблемы как немытая голова — перхоть: непрерывно. Не будешь регулярно «холку намыливать» — «паршой зарастут».

Странно мне: как-то эта тема по попадизму…

Решение, как у меня частенько бывает, сыскалось в ходе очередного сеанса «распахивания постели».

Переворачиваю я как-то свою гаремную обновку — Ракиту… Не путать буквы! Не — «ракету», а — Ракиту. Сами посудите: зачем мне ракета на палкодроме?! Имя такое есть — женское, святорусское.

Да не знаю я, почему Меньшака заклинило на деревянных именах для дочерей! Ивица была романтически-податлива, Елица — мальчишески хулиганиста. Теперь вот третья сестрица, Ракита. Всё знает, обо всём судит, всем советует. Мне, например, на моём лежбище, подробно рассказала — как мне тут правильно… «лежбить». В какую сторону головой лежать и какое состояние души иметь. Ещё не феншуй, но близко.

Заучка-отличница. Только что очёчков нет. И то — исключительно из-за хорошего зрения. Ну, и отсутствия на «Святой Руси» качественного стекла.

Мара выучила её лекарским премудростям — в усадьбе кое-какой лекарь нужен постоянно. А что ко мне на «палкодром»… Так в медицинских же целях!

Девчушке 13 лет. Как всем её старшим сёстрам было, когда они… со «счастливым детством» распрощались. Так что — традиция. Я полезные традиции… — ну очень!

Значится, кручу я эту малышку. Туда-сюда. Слушаю план мероприятий по укреплению массовой личной гигиены в части чистки зубов. А то у нас… кое-где, кое-кто, порою, не регулярно… А ткачи, оказывается, ещё и уши не моют! Ужас! Как жить, как жить…

Соображаю: бёдра — у неё узкие, талия — слабо выражена, попка — не «просятся на грех» ввиду отсутствия. Тельце плоское, равномерное. Так-то, в полутьме, если не сильно приглядываться… что баба, что мужик…

А мне нужен мужик, который будет делать бабское дело — зерно молоть. И насмешников — привычно посылать. И проявлять умственную инициативу, достигая поставленной цели даже не указанными мною нетрадиционными инструментами и технологиями.

Есть у меня такой? — Есть! На Никодимке проверенный. А… а не поставить ли мне в мельники — «горниста»?

Как-то… не типаж. В моём представлении мельник должен быть матёрым угрюмым бородатым мужиком. С молодой тоскующей женой. Но… Как гласит русская народная мудрость: «на безрыбье — сам раком станешь». Станет — мельником.

Парень сильно дёргался, очень не хотел, чтобы его вообще видели-замечали. Пришлось подцепить за ошейник и поинтересоваться:

— Не надоело? Железкой шею натирать?

Уговорил. Холопа своего уговорил на господина поработать. За свободу. А он её и брать не хотел! Разве тут можно без уговоров толку добиться? Типа: большим рабовладельческим хаем? И какой после этого толк будет? Тоже — хайный? Или — ох…енный?

Во второй половине сентября запустили мельничку. Дальше… Дальше у меня на кладбище начали регулярно могилы копать.

Снова — тема в попадизме… Да и не только в нём. Не любят об этом писать. На «Святой Руси» всякий прогрессизм… — ряды могилок. Места упокоения разнообразных нарушителей техники безопасности.

В «Святой Руси» есть три вращающихся механизма: колодезный ворот, тележное колесо и прялка. Вот с этим селяне умеют работать. Типа: не совать пальцы под наматывающуюся на ворот цепь. Если громко кричать: «Нога попала в колесо!…» — со временем обратят внимание, догадаются и остановятся. Прочие механизмы… где-то, как-то, у кого-то… Навыка — нет.

Я могу весь в свисток изойти, могу плакаты от Форда на всякое брёвнышко наклеить — без толку, плевали они на Форда.

Ну, это ж все знают: на заводах Генри Форда, из-за непривычности для тогдашних рабочих непрерывного, конвейерного характера труда и проистекающего от этого высокого травматизма, висели разные напоминательные плакаты. Типа: «Когда Господь Бог создавал человека, он не создал для него запасных частей». Или: «Рядом с незнакомой техникой держи руки в карманах».

Первая формулировка… в советское время была признана идеологически неверной. А вот вторую в меня вбивали с обеих сторон: и со стороны техники безопасности, и со стороны функционирующей техники. Чего-нибудь чисто от безделья потрогал и… две недели без выходных в три смены. Потом оно заработало, но никто не понял — почему. Наверное, другой чудак… — «трогательно» прошёл.

Аборигены никогда установок типа водяной мельницы или молотилки — не видели. И пока каждую дырку, каждую палку, каждую железку… не зальют своей коллективной кровью… Вот только тогда их стайный разум скажет — «низя».

Попадизм, существенно использующий новые, не имеющие близких аналогов в туземном быту, машины и механизмы — травматически смертельно опасен. Некрасов, вспоминая о железных дорогах — символе прогресса и процветания Российской империи его времени, пишет:

«Вечно мы будем ломать

Едущим руки и ноги:

Надо врачей насажать

На протяженьи дороги,

С правого боку возвесть

Раненым нужно жилища,

А для убитых отвесть

С левого боку кладбища».

Коллеги-прогрессоиды, как у вас «с левого боку»? Благоустроено? У меня — уже. Я с этого начинал. Нутро, понимаете ли, чует. Селезёнка, знаете ли, ёкает.

Но такого…

Пустили воду, колесо закрутилось, приводной ремень зашелестел, передаточный вал закрутился, все туда толпой — чего будет-то?! Жернова крутятся, засыпали мешок ржи, открыли заслонку — во, сщас! Мука потечёт!

Оно чуток пожужжало, поскрипело и… встало.

Я… «факеншит» — из самых мягких выражений. Стыдно-то как! Делал-делал и не сделал! Народ вокруг, смешки уже пошли, сочувствие потоком выражёвывается:

— Ни чё, боярич… в другой раз… в церкву сходи, Николе-угоднику свечку поставь… да оно изначально ясно было — глупость… наши, стал быть, отцы с дедами такого… а они-то! уж какой мудрости были…! а мой-то батяня — ума палата, только глянул и сразу — а ты где сметану взял?! Да уж, пошли мужики, чего время попусту…

Я по цепочке назад: бегун, вал, ремень… а чего смотреть-то?! Вон — колесо мельничное встало. Из-под остановившегося колеса весело бежит водичка. Пополам с кровушкой. Потому что в канале лежит… чудак, который заклинил колесо своим телом. Идиот, который сорвал торжественный запуск мельницы в эксплуатацию и наглядную демонстрацию величия научно-технического прогресса.

Трудишься-стараешься, прогрессируешь-инновируешь, а тут — бздынь! — чудак в канаве. И всего прогресса — как не бывало!

Я уже говорил: у меня нет ямы под колесом, как в обычных нижнебойных мельницах. У меня — канал бревенчатый. Зазор между дном канала и лопастями колеса — вершок. Чтобы вода не сильно впустую текла. Вот в этом вершке и лежит… этот… со спиной продавленной до грудины…

— Горнист, это — что?! Что за падаль?!

— Дык… тута… ну… Вы все пошли, я, стал быть, поглядел — всё ли, ну, в порядке. И — следом. А этот… Он… эта… малость выпивши… Ну, праздник же! Лапти новые одел! Вона — торчат. И давай мне всякие слова… Ну, обидные — говорить. С той стороны канавы. А я, стал быть, спокойно ему отвечаю: сам дурак. И пошёл. Он, видать, разгорячился, да и полез напрямую. А тама-то — мокро, тама-то — скользко, лапти-то — лыковые…

Других версий предложено не было.

Правдоподобно: мужики летом ходят босиком. Только вот нынче, осенью влезли в лапти. Навык правильной ходьбы не сразу восстанавливается. Тропинка по склону — глинистая. Набрал глины на подошвы и полез в мокрый скользкий бревенчатый канал. Хотя в десяти шагах — мостик перекинут. Просто так полез — сдуру, сгоряча.

Я могу представить необходимость предупреждающего плаката: «Не переходите дорогу перед быстро идущим транспортом». Но»… перед медленно вращающимся колесом»… Ребята, я, конечно, умный. Но додуматься до такого маразма…

Британские медики в 21 веке присваивают ежегодную премию Дарвина. Дают ее посмертно за самый дурацкий поступок, стоивший жизни.

Среди победителей — мужчина, прыгнувший в колодец за цыпленком; мужчина, пристроивший реактивный двигатель к креслу; мужчина, отпиливший себе голову бензопилой. Помню ещё радостных американцев, отца с сынишкой, восторженно собиравшихся пописать на металлический сетчатый забор с надписью «Высокое напряжение», и британского десантника, упавшего с четвёртого этажа: компания соревновалась — кто дальше плюнет с балкона. Парень слишком сильно разбежался перед плевком вдаль — перила не смогли остановить.

Исследователи назвали свой труд теорией мужского идиотизма — из 318 премий 282 — у представителей сильного пола.

Так что ничего странного, Ванюша. «Первый — пошёл». Дарвина уважаешь? — Жди следующего покойника.

Ждать пришлось недолго. На следующий день запустили молотилку, стали возить снопы. И — встали. Чудаку оторвало голову.

Нет, я всё могу понять! Я могу понять, когда молотилка отрывает ноги или руки — сам видел, ещё в первой жизни. Но — голову! Её же не всунуть! Между барабаном и подбарабанником — полвершка!

А если постараться? Чудак решил «заглянуть наискосок» — прижался щекой к вращающемуся барабану, утыканному этими «американскими зубьями». Они — маленькие. Но бороду поймали. Дядя дёрнулся и наделся виском на зуб. Барабан… на нём мощи — четыре «лошади». Он и продолжил крутиться. Дробя, отрывая, раздирая и выпуская… всё что под зубья попадает.

Остановили, вытащили. Всё вытащили. Промыли, просушили, проветрили. Зерно с кровью… скотина его не ест. Люди — аналогично. Промыть, прорастить, бражку затворить… Жизнь — продолжается, чего добру-то пропадать?

И обрить всех нафиг заново! Особенно — баб. Женские косы… если только скальп снимет — легко отделалась.

Шасталка… милейшее устройство. Там же всех функций — усики на зёрнышках обламывать! Там же всё закрыто! Никаких особенных масс, скоростей, усилий…

Чудак лезет посмотреть; а чегой-то оно… не маловато ли шастает? Суёт голову под выпускное окно, открывает и получает поток чистенького, светлого зерна — в морду. Точнее — в открытое, как здесь повсеместно принято, хайло. Захлёбывается, кашляет, молотится головой о стойки, теряет сознание… Когда его вытащили — поздно. Я для кого окно в торце корпуса прорезал?! Заслонку подпружиненную мастырил, показывал-рассказывал… А, бестолку…

«Всё, что может испортиться — испортится. Всё, что не может испортиться — испортится тоже» — закон Мерфи. Базовая инженерная мудрость. В понятие «всё» нужно обязательно включать не только машины и приборы, но и человеков, которые их используют.

Понятно, что после таких… приключений крестьяне хлеб на мою мельницу не повезли бы. Место, где люди гибнут… нехорошее. И молебны в Никодимкином исполнении их не убедили. И плевали они на весь прогрессизм и гуманизм механического привода и мельничного колеса:

— Тама… эта… кровищей воняет… Ну его…

Но у меня есть административный ресурс. Проще: «ломаю об колено». Но — мягенько.

Сначала обмолотили хлеб с моих полей. На нём-то все эти… случаи и случалися. На нём и отработали технологии. «Горнист» усвоил: куда надо смотреть и что щупать. Я не о женщинах: сырой хлеб идёт очень тяжело. Потом пошёл урожай моих холопов и закупов. Должников. Все новосёлы мне должны — за новые подворья с белыми избами, трубными печками и дощатыми полами почти никто ещё не рассчитался.

— Чем отдавать-то будете, православные?

— Дык… это… мы… ну…

— Понятно. Везёте хлеб на молотилку. Отдаёте мусор и десятину — в уплату. Половину оставшегося зерна — отдаёте в погашение долга. Зачту по цене… «как людям».

«Как людям» — по рыночным расценкам. Энгельгардт так постоянно с крестьянами договаривался. Тут смысл не в дорого/дёшево, а в том, чтобы крестьянин себя дураком не чувствовал: «как все — так и мы». А что цены сейчас самые низкие, и в году, и за несколько лет… Главное — каждый из них чувствует своё прейскурантное единение с народом. Это успокаивает.

Потом уже и смерды начали подтягиваться: год получился урожайным. Это, конечно, их радует. Но молотьба ручками, в смысле — цепом… — задалбывает. А рядом молотилка моя — быстро молотит.

Конец пятьдесят первой части

Часть 52. «Мы пойдём с мозгОм по полю вдвоём…»

Глава 281

Всё лето было то — жарко, то — мокро. Всякое растение прёт как в джунглях. Урожай всего против прошлогоднего — в два-три раза. Конечно, у меня и вотчина растёт: взрослые — приходят и женятся, вырастают и отделяются. Детишки… настругают со временем и этих. Дело нехитрое, народу понятное, вращающихся механизмов не содержит…

«Урожай вдвое» — по старопахотным землям. Но у меня половина земли — новины. Там урожай ещё втрое выше. Новосёлы аж захлёбываются:

— А Ванька-то наш…! Такую землицу даёт…! Чисто золото…! — Дык… знамо дело — колдун… — Какое — «колдун»?! Ему ж сама Богородица щастит! У его ж — икона чудотворная! Стукнет в пол лобешником три раза — Угра наша молоком потечёт!… Не, не надо молоком — я рыбки хочу… Тю! Ты видал какие у Ваньки в пруду сазаны ходят?! Во такие! Кабаны, одно слово. А всё — от божьей благодати. От Царицы Небесной…

«Кабаны» от Богородицы?! Хотя и правда: рыбины за лето вымахали…

Я бы карпов разводить начал. Но — уже/пока нету.

Древние римляне одомашнили дунайского сазана до состояния «рыбы-свиньи» — карпа. Ещё в 5 веке министр Теодриха Великого требовал, чтобы к столу короля подавали свежих карпов. Но потом… Во Франции — с 15 века, в Англии — с 16. На Руси Пётр Великий пытался — не получилось. Ждать пока китайских-японских завезут… золотых, зеркальных, королевских…

Сделал рационально, по уму. В смысле: сам почти ничего специально не делал — само сложилось. Когда строил свою Новую Пердуновку — выкопался пруд вблизи реки, грунт на подсыпку брали. Весной в половодье его залило, осталось вычистить, благоустроить. Потом, когда на реке рыбу ловили — сазанов туда. И кучу съестного — туда же. Сазан с человеческого стола ест всё — вплоть до вишни. А пищевых отходов в большом хозяйстве — хватает. И на сазанов, и на настоящих свиней — сухопутных.

Свинарник у меня в усадьбе… радует глаз и волнует нос. Почему никто из попаданцев не рассказывает о волне восторга и умиления в душе прогрессиста при виде свиноматки с поросятками, выходящей из хлева и падающей посреди двора в лужу?! Может, у них свиноматок высокопродуктивных нет? Так фильтровать надо!

Когда мы прошлой зимой всю округу раздели до нитки — нам, среди прочего, кучу свиней притащили. Тощих, голодных, больных… Ну, совсем как люди! Мы их подкормили, подлечили… И — съели. Но не всех.

В очереди на жаркое обнаружилась очень перспективная хрюшка. С аналогичным хряком. Теперь — плодятся и размножаются. А как она похрюкивает, когда ей грязный бок почёсываешь! А поросятки верещат и пытаются поддать рыльцем под колено и завалить тебя в ту же лужу! Здоровые выросли, хитрые… Наверное — вкусными будут. Зимой проверим.

«Кушайте, ешьте и пейте!

Ешьте, еще замешу!

И поскорее толстейте

Очень об этом прошу!».

— Агафья! Свиноматку — вижу, а свинарка где? Почему не замешивает? Чего она на овчарне делает? Чего-чего?! С бараном?! А ну, давай обоих сюда!… Ты, блин, баран!… Я вижу, что пастух! Но голову девушке морочишь — как баран. Жениться надумал? — Женись!… Да. Вот так сразу… Тоже, мне, развели тут «хай живе товарищ Сталин и моё порося!»… Да ладно, на свадьбу пригласить не забудьте. И свиньям сейчас дай… Мда, Гапа, придётся новую свинарку искать. Разбегается народ. Дружится, женится и разбегается.

«И в какой стороне я ни буду,

По какой ни пройду я траве,

Друга я никогда не забуду,

Если с ним подружился… в дерьме».

Именно так: скотный двор — очень доброе место. Удобренное. Дерьмо… виноват — органические удобрения — так и валятся. Вывозить не успеваем. А персонал — разбегается сам. Усадьба работает как… как курсы автолюбителей: набрали группу, рассказали, обучили, проверили… фр-р-р — «следующий придурок».

Женятся, замуж выходят, отселяются на свои подворья, заводят свои хозяйства. И это — правильно. Но — жалко. Учишь-учишь… а потом раз — «совет вам да любовь…». Ещё и подарки с меня. Надо будет пару поросят ей подарить. Мальчика и девочку. Девка, вроде, не дура — вырастит и приплод получит.

Пора книгу заводить: «Племенная книга пердуновских свиней». Какая может быть свинья без родословной?! Настоящих свиней в «Святой Руси» нет. И ещё лет семьсот с гаком — не будет. Начало в свиноводстве будет положено «Декретом о племенном животноводстве», подписанным В. И. Лениным в 1918 г. Правы, ой правы дерьмократы с либерастами: свинство на Руси — от коммуняк.

Со свиньями в Средневековье — постоянные проблемы. В Европе свиней сажают в тюрьмы, судят муниципальными судами и казнят через повешенье. За детоубийство. Бродят они — где ни попадя, жрут — что ни попало. Включая маленьких детей, оставленных без присмотра. И при этом так накачиваются разными болезнями и паразитами, что становятся просто опасными.

«Накачиваются» — не от съеденных младенцев, а от повсеместно поедаемого мусора. «Опасными» не в смысле драки, хотя голодные свиньи стаей… Но и в форме приготовленной отбивной. Для полного обеззараживания нужно варить свинину 4–6 часов. Чего никто, конечно, не делает. Съел кусочек мясного рулетика — сыграл в «русскую рулетку» — сдохнешь/не сдохнешь, 50 на 50. Подумаешь-подумаешь… Жизни-то жалко. И пойдёшь искать обрезание. Хоть — в муллском варианте, хоть — в раввинском.

Тут у меня… Эврика! В смысле — рацуха: новое средство придумалось. Не от перхоти, а для укрепления христианства. Совершенно простое, но совершенно против всей «святорусскости».

Называется — «свинья в домике».

«Трёх поросят» помните? Чем они там занимались? — Правильно! Свинячили. А ещё строили себе свинарники.

В этом порождении английского фолька, в зашифрованном англо-саксо-масонами виде, изложена секретная инструкция по правильному содержанию свиней в народном хозяйстве.

Что масоны свои правила и тайны выражают в стихотворной форме — я уже писал. Про устойчивые волны-солитоны в информационно-социальном пространстве — рассказывал. Детские стихи — из таких волн. Детишки вырастут — поймут сакральный смысл.

Главное правило из «Трёх поросят»: «Дом поросенка должен быть крепостью!».

Следуя этой детско-масонской мудрости, я решаю кучу проблем сразу: с детоубийством, с эпидемиологической опасностью, с отходами кухни…

И с постоянным недостатком удобрений для «святорусская наша земля». Потому как земля у нас, конечно, святая, но без дерьма не рожает. Больше скажу: хотите процветания Родины — какайте дома.

Специально для прогрессистов-просриотов: Просриайтейсь тщательнее! В смысле: больше, чаще и жидчее.

Я бы сразу спрашивал:

— Хочешь процветания Родины? Любишь матушку Рассею? — Вот тебе пачка пургена и не в чём себе не отказывай. В смысле: нигде. Потому как без нас, без нашего личного и повсеместного участия, у Отчизны не хватит сил. Для удобрений на приличный урожай. А без этого, без густого азотно-фосфорно-калийного… фонтана по всем полям, лугам и перелескам… нашей необъятной и беспредельной… без продовольственной безопасности, и постоянной готовности… сами понимаете: ни — балета, ни — космоса…

Россия — страна фонтанов. Петергофских, Таймырских… Но и всем остальным… — тоже надо стараться. «Помогая Родине — помогаешь себе!».

Мало! Мало у нас настоящих дерьмопроизводителей! Измельчал народ, похудел. А страна-то… у-у-у какая! Пока её всю нашим… продуктом завалишь — глядь, а с краю-то уже и выветрилось! Надо снова заходить.

По моим оценкам, стая в пять-шесть патриотических голов, конечно, в комплекте с такими же задницами, при условии здорового пищеварения — вполне заменяет одну мадьярскую корову. Есть там такая порода, специальная навозовыделятельная.

Как известно, свиной навоз является очень кислым. Нет, я на вкус не пробовал, но кальций надо добавлять. По-простому — известь. И опилки — их у меня много. И конский навоз — тоже имеем в изобилии. Гридни ж мои ежедневно… Виноват — их лошади. Хотя и они сами — тоже ежедневно… Замешиваем — и в яму. Пущай само доходит. Но, конечно, надо помешивать.

«Наряд на компост вне очереди» — у меня постоянно. Сами понимаете: запашок-с… а резиновых сапог тут нет — тут все босиком… «Мыла Марусенька белые ноги»… — очень актуально.

Ничего: год преет — три года кормит. Потому как — азота в нём много! У меня в вотчине есть несколько выпаханных полей. На следующую осень запахаем компост перед снегом и посмотрим.

Нет, вы мне покажите попаданца, который бы интенсивно компостировал! Не мозги туземцам — это-то мы все… А именно — в яму. Который бы добросовестно, я бы сказал — с душой и от души — контролировал сливание, вываливание и утаптывание. А особенно — помешивание. Нету таких. Потому как ты туда — с душой, а оно обратно — с душком. Попандопулы носы воротят. А зря.

Возвратить плодородие выпаханным полям — дать возможность русской крестьянской общине жить оседло. А не как сейчас: строя дом для молодой семьи, русский мужик знает, что на кладбище его понесут уже из другого дома в другом-третьем месте. И дети его на его могилку не придут — уйдут дальше новые места распахивать. «Кочующие землепашцы», нация без родины.

Есть надежда изменить к лучшему весь уклад жизни русского народа.

Факеншит! «Изменить всю жизнь» — просто корректно используя скотское дерьмо!

Построй поросёнку «дом-крепость», глядишь — и простым русским людям виллы построятся.

Перспектива! Хожу и пою:

«Я, конечно, всех умней,

Всех умней, всех умней!

Дом я строю из камней,

Из камней, из камней!

Никакой на свете зверь,

Хитрый зверь, страшный зверь,

Не откроет эту дверь,

Эту дверь, эту дверь!».

Как вы уже понимаете, второй, после меня, в свинарнике на «Святой Руси» «страшный зверь» — это свинья. Вот и нужно, чтобы она не открыла «эту дверь». Чётко по инструкции.

Во всём мире крепости проходят одну и ту же эволюцию — изначально защищавшие находящееся внутри от нападающего снаружи, они, со временем, превращаются в тюрьмы. Защищая находящихся снаружи от заключённых внутри. «Посадить в крепость» — давний русский судебный приговор.

«Дом поросенка должен быть крепостью!» — глубокая животноводческая мудрость. И поросёнок должен в этой крепости сидеть! Не долго, но пожизненно. Без амнистий, побегов и условно-досрочных.

Короче: стойловое содержание. У меня предполагается полный цикл — каждой группе отдельное помещение. Холостых свиноматок содержим в цехе осеменения в индивидуальных станках. Там они общаются с хряком и ждут своей очереди на осеменение. В остальных помещениях — аналогично. Индивидуальные станки с одной дверцей. Полы у меня везде щелевые, дощатые, просмоленные, с глубокой соломенной подстилкой. Уборка навоза — самосплавом. Хотя, конечно, и ручками приходится.

Суть: свинья должна жрать, лежать и рожать. Или — докармливаться. А не шляться по округе в поисках пропитания.

Ключевое слово — пропитание. Даёшь пропитание — получаешь привешивание. Сюда, во входное отверстие — отруби, жмых, мякина, зелень, ботва, соль, кипяток, оттуда — удобрения, мясо, сало, щетина, кожа… и куча других полезных вещей. У меня не используется только один продукт — запах. Не придумал пока.

Свиноферма, в значительной мере, держится на мельнице с молотилкой. На отходах моей мукомольной промышленности.

В этом году по хлебу мы, явно, закрываем свои потребности. Овса только надо прикупить — коней у меня много стало. Без проблем: урожай по всей округе отличный, цены упали так же, как вырос сбор против среднего уровня — вдвое.

Это такие постоянные «Сцилла и Харибда» русского крестьянства: если неурожай — нечего есть, если урожай — некому продать.

Некому — кроме меня. Потому что я — покупаю. Понятно — не у всех, понятно — дёшево. Но я — покупаю. Потому что у меня есть мельница. И я могу спокойно и быстро смолоть существенные объёмы в муку. А не — «по две горсти на ужин». А мука хранится куда лучше зерна.

«Зерно горит» — слышали? Русское народное объявление.

И ещё у меня есть шасталка. Которая удаляет те самые остья. И мука не… как же это правильно называется? Не прогаркивается?

Построить нормальный элеватор мне пока не из чего. Но у меня есть гончары, которые выучились строить пифосы. Это такая здоровенная древнегреческая глиняная бочка с ручками. Ёмкость мы подобрали под обычную русскую бочку — 40 вёдер, 480 литров. В отличие от древних греков, мои пифосы — с открывающейся дыркой в днище. Мы не вкопали их в землю, а поставили на стеллаж в усадебном амбаре. В таком… трёхэтажном. Сверху засыпаем муку, снизу — забираем.

А ещё у меня есть князь-волк. Что очень способствует сохранению собранного урожая.

Какая связь? — Так прямая же!

Как только начали возить снопы на молотилку — туда сразу пришли мыши. Толпами. Со всей округи. Обнаглели чрезвычайно. Носятся среди бела дня рядами и колоннами. Прямо-таки — постоянно действующий майдан незалежности. В смысле: тащат по норкам зерно — чтобы не залеживалось.

«Турецкий мышoнок —

Веселый бедняк —

Нашел возле дома

Турецкий пятак

Мышoнок находку

В платок завернул,

И с ней побежал

По дороге в Стамбул».

Наши — аналогично. Только до Стамбула не добегают.

Не хочу никого упрекать, но каждый раз, видя попаданку, хочу спросить: а как вам мышки? Не визжите? Очень важно сохранять тишину и благопристойность при обнаружении мышек в постели или на столе. Потому что туземцы от женского визга вздрагивают, могут спросонок и по уху приложить.

В здешних деревянных «поземных» строениях — мыши везде. Ничего съестного на земляном полу положено быть не может — съедят и испортят. Мешок зерна — только подвешивать к потолку. Кстати, повторять тот же приём под открытым небом на дворе не советую — белки сделают аналогичное разорение. Приходят грызуны очень быстро: в обычной здешней избе-полуземлянке мыши появляются на 3–5 день после появления хомнутых сапиенсов. Прорывают повсеместно свои ходы и непрерывно туда-сюда шмыгают. Даже зимой.

Когда матушка меня в детстве по рукам хлопала да приговаривала:

— Ешь за столом! Не тащи печенюшки в комнаты! Не кроши на пол! Не разводи мышей!

она была права. Позже, уже в казарменных условиях, полезность запрета на хранение съестного в тумбочке — была наглядно продемонстрирована кучкой мышиного помёта в разгрызенной пачке любимого овсяного печенья.

У меня в усадьбе, из-за дощатых полов, мышкам не очень-то вольготно. Ну и разные отпугивания применяем: запах чеснока, полыни, колючки репейника высыпаем по основным путям перемещения. Мне две вещи особенно помогли: спиртовая настойка мяты — для отпугивания. Прежде-то спирта здесь не было — мышки не привыкли, шарахаются сразу. Но надо регулярно обновлять — выдыхается. И смесь муки с негашёной известью — для уничтожения. Они её кушают и негашёную известь своим желудочным соком гасят. Очень эффективно. Правда, потом забираются в самые недоступные места и оттуда воняют своей дохлятиной.

Не могу вспомнить ни одного попаданца, который бы мышеловки прогрессировал. Вроде бы — товар массового спроса, ежедневно в каждой избушке. У меня не сразу получилось: здесь нет спиральных пружин. И нет дешёвой стали для их изготовления. «Святорусские пружины» — длинненькие плоские пластины, используются, например, в замках.

Но парочку мышеловок мы с Прокуем сделали. Такая миленькая рацуха в части забоя вредителей. Я хвастался, селянам показывал, купцам проезжим втюхивал…

Не берут. Конечно, цена… Второй аспект — безопасность.

«Скажи человеку — на небе 2539 звёзд. И он — поверит. Скажи — скамейка окрашена. Он обязательно проверит и испачкается».

Истинность сформулированной мудрости не меняется от номера столетия. Только надо добавить: «… испачкается и обидится».

Каждый покупатель не верит, что рамка перешибет мышке хребет. Суёт палец и получает… Потом долго на него дует, облизывает и выдаёт:

— Не, благодарствуем, не… У меня по дому окромя мышей и другие лазают. Вот, дитё, к примеру, ползёт и… А оно его — хлоп. А ручоночка-то и отсохнет. Кошка по двору ходит… птица всякая… Опять же — баба. Не, она, конечно, дура… но — босиком. А её, стал быть, по пальцу… Оно, конечно — сама виновата… Но — корова не доена, каша не варена… Не.

Очевидно нужный, полезный, прогрессивный товар. Который не пользуется спросом у туземцев. Им проще муку с мышиным помётом кушать, со всеми вредителями и возбудителями, чем научить жену не попадать пальцем ноги в мышеловку.

Ну и фиг с ними — рацухерим собственные проблемы.

Молотилка и мельница — большое неограждённое пространство. И мышей там собралось… ну очень много!

Пара мышеловок — картинку не изменяет. Пробовали кошек пускать — эффекта нет.

В усадьбе у меня кот почти каждое утро 2–3 задавленные мышки приносит на порог поварни и хвастает. Домна ему блюдечко молока в награду наливает. Но здесь… Размерность задачи…

Традиционно мышкование — занятие кошек и лисиц. Однако и северные лайки, и полярные волки этим тоже занимаются. И тогда я попросил князь-волка…

Ну что тут непонятного?! Да, редкий вымирающий вид, да, его глазами… чего-то странное смотрит, да, наследственная способность к нуль-транспортировке… Я ж ничего такого экстремального от него не требую! Так, чисто рационализаторское предложение: а не изволит ли князь-волк мышатинки попробовать?

Курт — изволил. Пришёл, обошёл молотилку по кругу, нашёл себе местечко со стороны соломотряса, лёг и закрыл глаза. А нос закрыл лапой. Как белый медведь, когда он на нерпу охотится. Зачем? Я и спросить не успел — оп-па! Даже не вставая с места — только головой мотнул. И снова зажмурился. Лентяй! Но когда у меня пальцы на руках и ногах загибать кончились… В принципе, полевая мышь довольно мелкое существо — грамм 50–70. Но он же уже чётко на второй килограмм пошёл!

Совершенно другая манера, чем у лис или кошек. Лисы высоко подпрыгивают, зарываются носом глубоко в снег или в траву, кошки бьют лапами, когтями. А этот просто лежит. Изредка делает широкий мах головой. С широко раскрытой пастью.

Потом Курт сходил к реке, напился. И извалялся весь в грязи. Я уж хотел его поругать, но сообразил — он запах отбивает. Перелёг на пару шагов в сторону. И опять штук двадцать. Он их приманивает?! У мышей звуковой диапазон шире человеческого. Может, он как тот Крысолов?

Ночью он сам напросился на охоту. Дома ничего не ест. Только пьёт и спит. И так — ещё два дня и три ночи. И — как пошептал кто. Ушли мышки. Животное-то социальное, когда две-три сотни съели — и до остальных дошло. Надо будет его по усадьбе пустить. А то у меня на конюшне постоянно шорох какой-то подозрительный.

Урожайный год, собственная молотилка и большие площади новой пахоты дали ещё один результат.

Здешние крестьяне предпочитают использовать для своих нужд ржаную солому. А по новинам традиционно сеют пшеницу. Вся солома после молотьбы остаётся у меня. Ржаную солому они потихоньку разбирают, а пшеничная — лежит. Много, девать некуда. Не печи же ею топить!

И тогда… Обращаю внимание на смягчающие обстоятельства: не по собственному желанию, не корысти ради, а исключительно из любви к чистоте, порядку, рациональности и оптимальности. Проще: чтобы не пропадало.

Запустил бумагоделательное производство.

Ме-е-едленно.

Я. Делаю. Бумагу.

Современники меня не поймут. Они на бумаге живут. Едят, спят, ума-разума набираются… даже в сортир с ней ходят.

А тут… Ни в Европах, ни на Руси своей бумаги не делают — не умеют. Ближайшие ЦБК — в Самарканде и в Кордове.

И тут я! Во всём белом! И шуршащем…

Не сразу, конечно. До этого ж ещё дорасти надо!

«Расти» пришлось долго и издалека. Начнём по порядку. Как здесь говорят: «от печки».

В печке горят дрова и выделяют тепло. Кроме тепла, выделяется побочный продукт — зола. Золу сгребают и применяют. С чего, всё, собственно говоря, и началось.

Иду я ещё прошлой зимой по двору и вижу бабёнку из «кусочниц» с ведром. Топает она по дорожке, посыпает золой и рыдает.

— Что приключилось, красавица?

— У-у-у… Дядька Меньшак сказал, что я грязнуля корявая! Велел теперь всякую грязную работу делать. Вот — золы собрать да двор посыпать. У-у-у…

Ну, велел и велел. Отменять приказы своих подчинённых допустимо. Но зачем? — Только в случае крайней необходимости и явной опасности для жизни. Однако вечерком спрашиваю у Меньшака:

— Ты чего золу на подсыпку переводишь? Её ж можно с водой развести и получить щелок.

— Дык… Девать некуда. Печка-то… кажный день…

И это — правда. Стремление к чистоте и рост народонаселения в усадьбе привели к тому, что у меня баня топится каждый день. Постоянно нужно кому-то помыться, что-то постирать, просто — тёплая вода для разных нужд.

Была бы прежняя, «чёрная» печка — не получалось бы. «Чёрную» печь надо остановить, топку вычистить, помещение проветрить… А с трубой — разогрел и только подкидывай. Зола, угольки, мелкий мусор валятся вниз сквозь колосники. Вытянул короб, вывалил на кучу в пристройке, назад поставил — процесс не останавливается.

Золу просеивают, разводят с водой и получают щёлок. Которым моют, моются и стираются.

Нормальное «святорусское» крестьянское хозяйство имеет по золе сильно положительный баланс: используют только часть от получившейся. Я о критических применениях: стирке, мойке… Дорожки и песком можно посыпать.

С появлением трубных печей картинка стала меняться: дров сгорает раза в два-три меньше — крестьяне золу вёдрами каждый день уже не выкидывают, не загрязняют окружающую среду. Недостачи нет, но и сильный избыток кончился.

Другое дело — мои печки. Кирпичные — у Христодула, гончарная — у Горшени, «мазильная»… Баня у меня топится непрерывно, постоянно горячая сдвоенная печка у Домны — прокормить такую ораву…

В отличие от крестьянских хозяйств, моя индустриальная часть вотчины делает золу непрерывно и много. Выход чистой, после просеивания, золы — меньше одного процента от веса дров. Для сравнения: из ржаной соломы — впятеро больше. Но солому и скотина поест. А дровами мы только топим. Каждый день, вне зависимости от погоды, каждая моя печка даёт несколько фунтов недогоревшего мусора. Который выкидывают.

Как говаривал одни нью-йоркский миллионер:

— Хочешь разбогатеть — почаще заглядывай в мусорный бак. Хочешь сохранить состояние — делай это каждый день.

У меня тут не так интересно, как в нью-йоркском мусорном баке. Соотечественника, к примеру, пока не находил. Но — заглядываю.

Прошедшей зимой избыток золы в усадьбе не сильно бросался в глаза: шло много новосёлов, их надо было мыть, всё их — стирать. Щёлок расходился довольно быстро.

К весне «помойная» деятельность начала стихать. «Отопительный сезон» тоже закончился — остановились домовые печи. Конечно, мыться и стираться людям всё равно надо. Но у многих за зиму достаточно золы собралось, летние печи работают. Мой «индустриальный мусор» стал никому не нужен.

К концу лета возле всех моих печей образовались кучи этого продукта. Я, случайно, в одну такую кучу влез, сильно перемазался, послушал насмешки моих «мужей добрых», обиделся… Ну грязно же!

И запустил я производства поташа.

Ме-е-едленно.

В Пердуновке заработал поташный завод.

Снова — современники меня не поймут. Многие и слова-то такого не знают. Поэтому просто поверьте: поташ — рацухизма мирового масштаба!

Тут нужно делать морду шведского посла из «Иван Васильевич меняет профессию» и произносить с восторгом:

— О! Кемска волость! О! Поташ!

О крайней пользе и всемирной ценности этого продукта — я в курсе, поэтому делаем серьёзно. Не морду, конечно, а производство.

Прежде всего — радуемся. Если вас не прёт от рацухерачества — не ввязывайтесь в это дело. Рацухеризация — очень радостное занятие. Веселит дух и горячит кровь. Конечно, когда для этого всё есть.

Например, есть Гончаровка. Где уже стоят избы и амбары, течёт вода, живут люди… Назовём это — «инфраструктура».

Есть место для моей очередной рацухи. Кстати, то самое, где я когда-то перед Прокуем плясал и загадочно пел:

«И ни церковь, ни кабак —

Ничего не свято!

Нет, ребята, все не так,

Все не так, ребята!».

Вот и сюда конкретно — «нетак» пришёл. В моём лице. С ошалевшем Фрицем на прицепе:

— Фриц, будем строить здесь.

— Вас?!

— Нет. Строить будем не нас, а… поташное производство.

— О! Поташ!

Всё-таки, на восторженную иноземную морду пришлось посмотреть. Что характерно, предложений типа:

— А может — кабак? Или — церковку какую?

не поступало.

На слово «поташ» нынешние немцы реагируют… как кошки на валерьянку. Сразу пытаются лизнуть и потереться.

Собственно, и само название от немецких слов «потт» — горшок и «аш» — зола.

В 14 веке поташ станет «стратегическим сырьём» — немецкие суконщики будут «кушать» его тысячами бочек. Поташный склад под Бременом станет «особо важным достоянием» Ганзы. Один Гданьск в 15 веке будет продавать 6–7 тысяч бочек поташа и 24–26 тысяч бочек сырой золы. В следующем веке амстердамские мыловары потребуют в год 24 тыс. бочек поташа, красильные предприятия в Утрехте и Гельдерне — 12 тыс. бочек.

Слово — немецкое, а продукт — наш. Столетиями — одна из главных статей российского экспорта. Ещё в 14 веке Новгород будет продавать немцам «меха, воск, жемчуг и золу». Типа: в одну цену. Просто золу! На экспорт, за тысячи вёрст, тысячами бочек… Весь Ганзейский союз слюной аж захлёбывается.

Ганзы ещё нет, но Фриц уже облизывается как кот на сметану. Или — как немец на поташ.

В 16 веке Московская Русь так втянулась в это… всемирное поташнивание, что появились специалисты. «Поливачи» профессионально поливали горевшие поленья «сиропом» от промытой золы до получения кристаллической массы. Занятие требовало особых умения и опыта, крестьянских детей отдавали в ученики к поливачам ещё подростками.

По Мордовии бродили боярские передвижные поташные заводы — майданы, выжигая огромные лесные массивы. Россия довела экспорт товара до 2.5–3 тыс. т. в год, вышла на первое место в мире. Тут Петр Великий сообразил: можно ж и у себя применить. И установил монополию: «Нигде никому отнюдь поташа не делать и никому не продавать под страхом ссылки в вечную каторжную работу».

Знаменитые лесоохранительные законы Петра основаны, в значительной мере, именно на необходимости сохранения сырьевой базы поташного производства. Монополия была подтверждена и указами Екатерины Великой: «Поташ и смольчуг для бережения лесов, кроме позволенного из Малороссии отпуску, в вольную торговлю не отдавать».

До XX века в Европе поташ — важнейший промышленный химический реагент. Только к концу 19 века на смену соединений калия (поташ) пришли соединения натрия (сода). Взамен сырья растительного происхождения пошло минеральное.

Глава 282

«Выйду ночью в поле с мозгОм

Ночкой темной тихо пойдем

Мы пойдем с мозгОм по полю вдвоем

Мы пойдем с мозгОм по полю вдвоем

Сяду я верхом на мозгА

Ты вези по полю меня

По бескрайнему полю моему

По бескрайнему полю моему».

Имеется ввиду — бескрайность информационного поля. Как и указано выше — моего. А «верхом сяду» — это про Фрица. Уже сел и погоняю:

— Фриц, перестань слюни пускать! Ты с каналами и мельницами уже заканчиваешь? Тогда бери своих копачей и переходи сюда. Смотри. Вон там — вычистить родник. Ниже — прокопать нормальное русло и пруд. Воды должно хватать и гончарам, и кузнецам, и сюда. На самом верху поставишь сарай с ситами. На склоне — короб большой на ножках. Левее — амбар с печкой. Да вот же, я тут всё нарисовал и расписал.

Неделю вечерами мозги морочил и глаза портил. Но теперь есть комплект приемлемой документации. Хоть и на бересте. Главное: мой масон меня понимает. Все эти чёрточки, стрелочки, буковки, цифирьки… имеют для нас обоих одинаковый смысл. Без всяких заморочек с обратной перспективой, нулевыми отметками и тотальной неграмотностью.

«Счастье — это когда тебе понимают». В проектировании — безусловно.

Смотрю на него и радуюсь. Вот человек, который может меня понять. У него есть бригада, которой он может объяснить. У работников есть навыки и орудия труда. Которыми они могут мою задумку сделать. Комплектная система по реализации моих хотелок! Кайф!

Ну, тогда — поехали. Запускаем рацуху под названием — ПП. «Пердуновское Поташнивание», а не — «песец перекормленный…», как вы подумали.

Через пару недель стаскиваем накопившуюся золу в Гончаровку. Оп-па… А я и не думал. Что так много получится.

Всезнающая статистика утверждает, что для отопления небольшого утепленного бревенчатого дома в средней полосе России в 21 веке достаточно 4–6 кубометров дров на сезон.

Реальность 12 века… На крестьянском подворье три печи, используются не только для обогрева, а и для готовки, стирки, мойки, сушки, запаривания кормов… И с теплоизоляцией здесь…

По моим прикидкам подворье с трубными печами «съедает» за год около 20 кубов дров. С глинобитными, которые я, слава богу, в вотчине почти уже вывел — 50. Мои индустриальные и вотчинные — по 100 — они больше и топятся сильнее, непрерывнее, в любую погоду. Пяток «индустралок» — пара-тройка тонн чистой золы в год.

А впятеро не хочешь?! В ней же и остатки несгоревшие, и кое-какой мусор. Да ещё и новосёлы своё подкидывают. У новосёлов детей мало — мыть и стирать столько не нужно.

Факеншит! Я, как приличный человек, решил сделать людям облегчение: сам перемазался как негр, так пусть хоть смерды у меня — белыми людьми останутся. Велел поставить на телегу ящик, проехать по дворам, собрать ненужное.

Ага. А дороги нормальной в Гончаровку нет.

Ладно, взамен телеги переделали лодку. Короб внутри построили в рост человека. Набили, отправили вниз по Угре до устья Невестинки. Лодка только до Невестино доплыла, а там уже народ с берега голосит:

— Ой! Что за чудо-юдо по речке плавает?! Ой, Ванька лысый дерьмо берёт! Ой, а можно и наше?

Мда… В принципе — ничего нового. Вспомнить хоть «Финансиста» Драйзера. Не его самого, а папу одной рыженькой там… Все мусороуборочные компании с этого начинали. Может, мне с селян за вывоз химически активного и сильно загрязняющего… ещё и денег брать?

Как-то не встречал попаданцев, которые на этом порище…

«Кто хочет стать миллионером?» — лес рук. А «Кто хочет стать мусоровозом?» — никого. «Святая Русь» — не Нью-Йорк. Но в мусорную кучу — и здесь надо заглядывать.

Зола — ценное удобрение. Крестьяне это понимают — выжигают стерню на полях и золу оставляют. Но из дому на поле принести… Так они и навоз на поля не вывозят! «Землица любит ласку!» — все согласны. А«…любит подкормку» — не понимают.

Хотя зря я на них так: сохой ковыряясь, ничего толком запахать нельзя. Деревянной лопатой огород перевернуть… Можно. Если огород на песке.

Это я, имея уже откованные лемехи и железные штыковые, могу пальцы гнуть. А так-то — фиг.

По Невестинке, по канаве, Христодулом по болоту прокопанной, лодочка дотащилась как раз к Гончаровке. Тут мы разгрузили и назад отправили. Золу — на сита.

Просеиваем её, просеиваем… Пылюка! Грязюка! Дышать только в наморднике! Получаем… Получаем такое количество угля, что можно кузнечный горн топить! Причём качественно: уголь — мелкий, пыль, хоть с воздухом вдувай, горит жарко. Мало что не взрывается.

Прокуй кругами вокруг нарезает:

— О! Меленький! Ща всё науглерожу!

Чуть с Христодулом не сцепились. Тот тоже:

— Эт что? Эт не сгорело?! Я тебе и сам рожу… на угол сверну! Отдай! Что не сгорело, то и не размокнет! А мне гать подсыпать надо.

Ребятки! Это ж просто мусор из печек! Его ж везде… Мда… Но — не собранного, не просеянного, не рассортированного.

Просеянную золу сыплем на противень. Противень — в печку. Прокаливаем на 500 градусах. Откуда знаю? — А рацухеризация на что?! У меня теперь термометры есть! Свинцовые. Как выглядит термометр на основе свинцовой проволоки представляете? — Точно так же, как ртутный. Только вместо столбика ртути — свинцовая проволока. Вместо капельки — витки.

Кончик метра свинцовой проволоки отползает на половину миллиметра за двадцать градусов. Раза в полтора лучше меди. Если не совать туда, где сильно горячо — 600 градусов и выше — не плавится.

В Древнем Риме готовили специальное прокисшее вино в свинцовых горшках. Получался напиток — «сапа». В ней много ацетата свинца — очень сладкого вещества, «свинцового сахара», «сахара Сатурна». Популярность сапы была причиной хронического отравления свинцом, распространенного среди римской аристократии. Уже в Средневековье папы римские будут издавать буллы и энциклики с запретом католическим монахам делать вино со свинцом во избежание «свинцового безумия». На Руси свинец не пьют, им крыши кроют, оконные переплёты делают. Будучи в городе, прикупил несколько кусков.

Смотрю и радуюсь: и что заблаговременно озаботился, и что деньги были.

Теперь, к просеянной и прокалённой золе добавляем известь по вкусу. По чуть-чуть.

И снова — радуемся. Радуемся, что ленивых дедов-инвалидов с «мазильни» уже убрали — известь идёт мелкая, однородная.

Ставим три деревянных опрокидывающихся чана.

И радуемся опять. Приятно, что есть плотник Звяга, который уже не задаёт идиотских вопросов типа:

— А чегой-то дны двойные? А чегой-то они дырявые?

Потому как понимает: ежели Ванька-лысый чего-то сказал, то смысл в этом должен быть. Хотя сразу и не понять. Репутация в рацухизации — важная составная часть. У меня — есть.

На второе дно накладываем слой соломы.

И снова радуемся. На этот раз — соломотрясу и русской народной мудрости: «что с возу упало — то пропало». В смысле: всё, что не продукт, то — оплата. Всю солому я забираю в оплату за молотилку.

Между двумя днищами делаем дырку с трубкой — для щёлока, в ложное дно вставляем ещё трубку для выхода воздуха, вытесняемого водой из золы. Выше, на склоне холма, стоит здоровенный деревянный короб-накопитель. Сыплем туда просеянную и прокалённую золу со всей усадьбы и сопредельных селений, поливаем её тихонько водой — для равномерности промокания этого… продукта. Помешиваем, даём денёк прокиснуть. И спихиваем деревянной лопатой в дощатый желоб. Прямо в эти чаны на Ў высоты. Ещё и прихлопываем — чтоб плотнее. Заливаем горячей водой. И идём заниматься другим делом на ближайшие 4 часа.

Потом выпускаем первый щёлок. Крепость — 20 %. Выпускаем прямо на сковородку. Где и выпариваем.

И снова радуемся. Потому что когда я позвал «альфа», сунул ему свой чертёж и спросил:

— Сделаешь?

Он не стал долбать меня глупыми вопросами типа:

— А нафига в печке три сковородки и два котла?

А скромно поинтересовался:

— На трубу колпак ставить?

Система! Работает! Не зря я ему два года назад злых раков на все места навешивал! Мастер вырос! Пришёл с бригадой и в три дня сделал нестандартную печку с тремя топками и плитой ступеньками.

Печку — греем. На золу наливаем еще 2 раза воду, даём стоять каждый раз 2 часа; второй и третий щелока последовательно прогоняем через второй и третий чаны со свежей золой. Зола в каждом чане выщелащивается три раза — в первый и второй раз слабым щелоком, в третий раз — водой.

Щёлок из чанов выливаем на сковородки. Потому и чаны опрокидывающиеся. И помешиваем. Надо будет какую-нибудь механику придумать. Для помешивания. Чтобы не подгорало. А то — фиг отдерёшь.

Щелок в сковородах сгущаем, и переливаем в котёл. Где и выпариваем досуха. Поэтому сковородки — с носиками, а котёл — съёмный. Когда в котле начинает выпадать твердый осадок — прекратить нагревание, только помешивать. Масса в котле при охлаждении твердеет. Если не перегреть — не пристаёт к стенкам котла. Иначе приходится отбивать.

У меня три мастера на этой операции стоят — в первую же неделю каждый ухитрился прохлопать. Поэтому и котёл съёмный — защита от дураков и бестолочей.

У московских бояр процесс поташнивания шёл на горящих дровах. Которые укладывали в кирпичный камин. Чистый полив без помешивания. После отвердения массы, её выламывали ломами. Камин… сами понимаете — одноразовый.

Получили хрень грязно-бурого цвета. Песочек такой. Ура!

Вас не радует вид грязно-бурого песочка? — Нет в вас настоящего рацухства! Или — рацухерства? И истинной любви к Родине нет — это ж самый исконно-посконный продукт! Из важнейших причин для проявления «русской славы боевой»! За-ради удобства отдать немцам вот эту хрень — Петербург построили! Русская армия Полтавский бой выиграла — чтобы никто не мешал жечь свои леса и неограниченно скармливать Европе вот это… грязно-бурое.

Но… есть варианты продолжения. От америкосов — они тоже, временами, поташнивали.

Снова всё кидаем во второй котёл с горячей водой, полностью растворяем, снимаем всплывший мусор, отделяем нерастворимый осадок и опять выпариваем. Снова получаем песочек, уже — чуть светлее. Который старательно прокаливаем 6 часов. Но чтобы не спёкся! Получаем пористую твердую массу белого цвета с синеватым оттенком.

Прошу любить и жаловать: американский, очищенный. Называется — pearl-ash. «Жемчужная зола»? «Зольный жемчуг»? 90 % соединений калия.

Наверное 90 — померить нечем. Даже до третьего сорта моего времени не дотягивает. Но это лучшее, что есть во всём этом мире! «Лучшее» — на несколько грядущих столетий!

Пердуновский поташ — самый поташненный поташ в мире! Ура, товарищи!

Ура-то ура… А дальше что?

В октябре, когда я запустил строительство поташного завода, это выглядело как милая забава: страда окончилась, мельница работает — заняться нечем. Мы технологическую цепочку построили, проверили, отработали, сырья чуток завезли. И остановились — ледостав. Едва установился санный путь по лодочному маршруту — золу повезли непрерывно. Всё, накопившееся у меня за последние два года. У крестьян… ну, не знаю — лет за десять.

Общий объём сырой золы — тонн 50. После просеивания — 8. Прокаливание, выпаривание, помешивание… на выходе 5 тонн этого самого продукта. В здешних мерках — 10 бочек. В общем объёме национального экспорта этой гадости в Петровскую эпоху — величина совершенно незаметная. Даже на фоне одного только боярина Б.И. Морозова — мелочь мелкая.

Но вот для меня сейчас… Фриц может сколько угодно облизываться на эту белую кристаллическую мерзость, но где Германия, а где Угра?

Да, будут поставки в Германию десятками тысяч бочек золы, тысячами бочек поташа. Ежегодно. Но позже! В 14-15-16-17… веке. А пока… «Великой Ганзы» — ещё нет. Вообще — на побережье нет немцев. «Дранг нах Остен» только-только… лет 15 всего. Да и то — не очень успешно.

Всякие сукновалы, мыловары, стекловары… В Германии есть. Но — мало.

Родоначальник Фуггеров — Ганс, в 1367 году переедет в Аугсбург из деревни и впишется в цех ткачей. Да, в 14 веке отрасль в Германии будет стремительно подниматься, требовать множества всяких ресурсов. Включая золу из Великого Новгорода. Но пока…

Да вообще — не моя тема! Выходить на мировой рынок, вести экспорт… «Ванька-ублюдок — столп и фундамент всея суконныя промышленность Священной Римской Империи Германской Нации»?!

Торг «Святой Руси» с зарубежьем ведут особые люди — купцы-гости. «Заморские гости». Их на всю Русь сотня-две. В этот круг попасть… Как владельцу районной прачечной — в санкционный список Евросоюза.

Надо на них выходить, разговаривать, делится… Время. Просто по физике: пока мой поташ дойдёт до какого-нибудь «утрехта» — год. А то — и два. Пока там распробуют, пока денежки вернутся…

А нафига мне дела заморские?! «Не нужен мне берег турецкий, чужая страна не нужна»!

Но и на внутреннем рынке поташа нет! Пока. Потом-то… В 16–17 веках будет построен Московский соляной двор, на углу нынешней Солянки, с отдельным складом именно для казённого поташа. Всё будет. Но — потом.

«— Ваш магазин торгует чёрной икрой?

— А разве кто-нибудь её спрашивал? Нет спроса. Поэтому и не завозим».

Замкнутый круг. Нет спроса — нет предложения. Спроса нет, потому что сама по себе эта хрень — только вредна. А производные, полезные человеку вещи из неё — отсутствуют.

Мыло.

Мыла на Руси нет. Потому что повсеместно есть щёлок.

Сукно.

Сукноделы на Руси есть. Но их немного: основная ткань — льняная да посконная. Сукно — для статусной промежуточной одежды. Между тулупом и рубахой. В Европах можно весь год в лапсердаке гасать. У нас… — континентальный климат. Одеяние у народа соответствующее: фуфайка на майку.

И здешние немногочисленные суконщики, опять же, привычны к щёлоку.

Краски.

Красильни имеются. Но основная ткань в стране — белёное и небелёное полотно. А у немногих мастеров крашения — устоявшиеся, «от отца к сыну» рецепты. Не использующие поташ.

Стекло.

Стекло на Руси варят. В Киеве. Только-только, в начале второй половины 12 века, запустили стекловарню в Новгороде. В этом десятилетии — будут ещё в Смоленске, Полоцке… Подождём лет с десяток — и всем «поташным» будет «счастье».

Порадовался, Ванюша, процессу изготовления «валерьянки для немца»? Теперь попечалься процессу хранения.

Поташ относится к веществам третьего класса опасности. Хранить следует в закрываемом сухом помещении в пятислойных бумажных мешках.

Факеншит! У меня бумажные мешки на ёлках растут?!

Водные растворы поташа подготавливать в комбинезонах, резиновых сапогах и перчатках, утепленных с внутренней стороны.

До резиновых сапог… как до Ленина — «ох, господи, не доживу».

Гигроскопичен, едок… Срок хранения — три месяца.

Боярин Морозов, когда возникла опасность нападения татар на его поташные заводы, писал тиунам своим, что поташ надо прятать в ямы, но обязательно — сухие. Иначе… едучее дерьмо получается. А у меня здесь… Да ещё и зима — всякое тёплое место постоянно «потеет».

Мда… Имеем типичный прокол в мировоззрении попаданца:

— У меня — есть! Лучше вашего! Нужное! «Налетай, торопись! Покупай живопись!».

— Нужное. Но через двести лет и в другой стране. Лучше? То есть — не такое? Сомнительно, надо посмотреть-попробовать. У тебя есть? А ты кто? И где ты будешь через пять-десять лет? Поставки-то нужны стабильные.

Типичная ошибка инноватора:

— Это ж полезная прекрасная вещь! От неё — всем будет счастье! Почему они не бегут толпами мне денег отдать?

— Потому что «полезность» — только твоё мнение. А «у них» обычная хомосапиенская реакция: новизна — опасна.

Типичное ощущение хомо советикус:

— Я же выбросил товар! На прилавок! Почему они не сметают?!

— Потому что дефицит чего-то у кого-то где-то когда-то… — есть всегда. А вот «экономика дефицита» — явление кратковременное.

Вы привезли туземцам стеклянные бусы? — Они попробуют бусы отобрать, а вас съесть. Не получилось? — Тогда купят.

Вы привезли печку, формочки, присадки, показали песок, из которого эти бусы можно вагонами делать? — Купят. Если вы их сумеете убедить, научить, заинтересовать. Оплатить им проживание и развлечение во время обучения.

В этом, по сути, и состоит «экспорт демократии»: чтобы туземцы не воевали и не людоедствовали за ваши бусики. А добровольно и с песней, делали их своими ручками из своего сырья, продавали их другим аборигенам. А на полученную прибыль покупали у вас всякие мелочи. Типа ТЭНов для своей печки.

Я могу сыграть и неоколонизатора на «Святой Руси». Но ключевые слова: убедить, научить, заинтересовать… Время. Ресурсы…

«Тому, кто никуда не плывёт — не бывает попутного ветра» — китайская народная мудрость. Таки — да. Поднимаем ветер!

Я поцапался с Домной, нагавкал на Агафью, вынес мозги бочарам (два раза) и получил от Горшени горшки-корчаги в нужном количестве.

Большая русская корчага — два ведра. Примерно 25 литров. В декабре процесс стал устойчивым и технологически, и организационно. Пару корчаг я отправил с нашим первым зимним обозом в Смоленск Николаю. С подробным описанием полезных свойств и областей применения. Пусть попробует продвинуть. Идеально бы, конечно, выйти на какого-нибудь оптовика, заключить с ним долговременный контракт на весь объём… Вряд ли.

Вывод первый: некоммерческий попадун — прогрессизм на ветер.

Вывод второй: рацухерачество надо варьировать и интенсифицировать.

Надо вместо «важнейшего химического реагента до конца 19 века» — делать вот те самые «товары народного спроса». Лучше — массового.

Я попытался организовать на основе полученной едкой «прелести» очевидное — мыловарение.

Ничего нового — описание технологии изготовления мыла есть в шумерских табличках за 22 века до Рождества Христова. Опять «черноголовые» мутанты с Гималаев притащили? С тех пор, с Хаммурапи ещё, так и повелось: все — без мыла, только семиты — с мылом. Вот где причина их тысячелетних успехов! Грязные они!

«Чукча женился на француженке.

— Как тебе новая жена?

— Хорошо. Только грязная — три раза в день моется».

В Европе, начиная с IX века, основной поставщик мыла — Марсель. Благодаря наличию оливкового масла и соды. Масло, получаемое после первых двух прессовок, употреблялось в пищу, после третьей — использовалось для приготовления мыла. Абсолютно засекречено.

В 1399 году король Английский Генрих IV основал рыцарский орден, отличительной привилегией которого было мытье в бане с мылом. Для тогдашних англичан — очень секретное и высокоблагородное занятие. Только «для особ, приближённых к императору»! Остальные — воняют совершенно свободно!

Тогда же была создана особая Мыловарная гильдия, членам которой запрещалось даже спать под одной крышей с представителями другим ремесел «во избежание раскрытия секретов мыловарения».

В Италии, в 1424 году, в Севоне, начали впервые выпускать твердое мыло промышленным путем. При этом жиры соединялись не с золой, а с природной кальционированной содой.

На Руси, в стране с куда более чистоплотным населением, мыло появилось на несколько столетий позже.

Брусок мыла в гербе города Шуя — более поздняя реконструкция. Изначально там варили жидкое мыло. На основе изобилия природных ресурсов: романовских овец и мордовского поташа. Разведение знаменитой породы давало большое количество низкокачественного «нутряного» сала. Которое и шло в переработку.

28 марта 1638 года шуйскому воеводе Судакову была дана царская грамота «О дозволении тамошним жителям летом топить избы и мыльни». Вся остальная «Московия» каждое лето «кочевала по подворью»: топила летнюю кухню и мылась «у ставку».

Спустя несколько лет, в Шуе действовало уже 11 мыловарен. Осваивалось производство жидкого зеленого (наподобие голландского) мыла «зейф».

Я не стал сам заморачиваться, а поступил так, как и положено поступать начальнику — вызвал к себе подчинённую, Ракиту и приказал:

— Вот. Называется — «поташ». Если варить с жиром или маслом — будет хорошо. Заразы всякой будет меньше. Ты ж лекарка? Вот и иди-думай. Рацухерь.

Ну, не командовать же девушке: «Иди, рацухуй!».

Девчушка перепугалась страшно. Пришлось рассказывать о дезинфицирующих свойствах, посоветовать варить с льняным и конопляным маслами. Отчего, собственно, и пошло название — «зелёное». Порассуждать о хвойных и березовых добавках. И послать к Маре.

К весне мы имели уже с десяток разных модификаций, образцы которых я посылал Николаю. В Пердуновке, Гончаровке и на Мараниной заимке зелёным мылом помылись не только все люди, но и промыли всех животных, включая князь-волка, все жилые помещения. Вкус зелёного мыла стал первым вкусом для всякого приходящего в вотчину.

И это — всё. В продажу продукт не пошёл.

Крестьяне с удовольствием брали зелёное мыло даром: попробовать, вымыться по моему приказу. Но покупать — отказывались напрочь:

— Оно, конечно, да… и чище и на вкус-запах… но купить… а зачем? — щёлок же есть… сами разведём…

Проезжие купцы изредка покупали мыло в маленьких изукрашенных корчажках производства Горшени ёмкостью в косушку (1/40 ведра, около 300 грамм) — в качестве экзотических подарков родне и знакомым.

Я был удручён.

Продукт, который казался мне весьма полезным, при здешнем повсеместном распространении всяческих паразитов на людях и на животных — просто необходимым, расходился либо подарками, образцами — задарма, либо только там, где я его выдавал и впрямую приказывал использовать. То есть снова — даром.

Ничего нового: реальный массовый сбыт мыла населению в России пошёл только на рубеже 19–20 веков. Причём это было твёрдое брусковое натриевое мыло. А до тех пор…

— А на чё? У меня ж баба есть — золы разведёт, все, что где надо — помоет, отскребёт.

Даже наступление весны, когда мне пришлось наглядно показать туземцам, что раствор зеленого мыла (200–400 г. на ведро воды), эффективен для обработки растений, страдающих от нашествия тли и других сосущих вредителей, не изменило ситуацию.

Повсеместное присутствие «домашнего» щёлока, в сочетании с дармовой рабочей силой всего семейства, особенно — женской его части, абсолютное, «с дедов-прадедов заведённое», нежелание ценить их время, силы, здоровье, вело к тому, что «бабская забота» — применение мыла в обиходе для поддержания чистоты или стирки, находило место только в большом хозяйстве. Где люди работали «на дядю» — на меня. Который им это мыло выдавал даром.

Русское крестьянство — мыло не приняло. Не потому, что грязное, а наоборот — потому что уже чистое. Или — чувствует себя таковым. И может поддерживать традиционный уровень чистоты — традиционным средством.

Спрос на зелёное мыло отсутствовал и при переходе моём во Всеволжск. Однако же потребление его подскочило многократно: множество людей надлежало спешно и сильно помыть да постирать. Торговлишка же им стала расти, когда по Святой Руси слава Всеволжска распространилась. Купцы брали мыльце моё как диковинку из диковинного места. Хороший же торг начался как вышли мы в местности безлесые да тёплые, где у жителей тамошних и золы много не бывает.

Другое традиционное применение поташа — стекловарение.

Стекла мне нужно много и разного. От очков для Акима до листов в окна.

Окна — отдельная больная тема. Я последовательно, с самого начала, предлагаю, точнее — навязываю «Святой Руси» новый тип жилья. Потому что так — жить нельзя! Этот гибрид погреба с душегубкой, который называется «святорусская наша изба»…

Ничего приличного в таком жилье — вырасти не может. О каких навыках аккуратного осмысленного труда может идти речь, если ребёнок «с первого вздоха» видит, как норму, темноту, грязь, беспорядок, сырость, гниль…? Если «родительский дом», по своим физико-химическим характеристикам — хуже теплоцентрали для бомжей? Куда загоняют только сильные холода. Где не живут, а просто пережидают непогоду? Терпят. Как в бомбоубежище — артналёт. «Кочующие по подворью»…

Первым моим шагом было строительство трубных печей. Деревянная черепица, утеплённые потолки, дощатые полы… Избы моих людей вылезли из земли, стали выше, теплее, суше, чище… Но оставались тёмными.

Люди — слепнут! Всякое рукоделие в доме зимой — мучительно! Темно. Свет — от печки да от пляшущего огонька лучины. Даже днём волоковое оконце, душник — не даёт нормального освещения. В доме — постоянно на ощупь. Люди не замечают грязи, мусора, насекомых, рванья… вокруг себя, рядом с собой.

Просто — в доме темно.

Если вы долго носили одни очки, а потом одели новые, более мощные, вы обнаруживаете много нового:

— Картина неровно висит… пыль на полке… грязь в углу… прыщ на носу… жена постарела…

Последнее — не изменить. Но остальное-то — чисто от зрения! От освещения — в частности. Увидел — исправил. Но нужно увидеть.

В святорусские жилища нужен свет. Нужны большие застеклённые окна. Нужно нормальное оконное стекло, а не пятивершковые тёмные кругляши по сумасшедшим ценам, как «здесь и сейчас».

Слов нет — остаётся рацухерачить.

Стекло известно в Месопотамии 5 с половиной тысяч лет. Опять шумеры завезли?! Хотя, может быть, и древне-египтяне. У тех и других — стекло яркое, цветное, малоформатное: бусины, печати…

Бесцветное стекло — с IX веке до н. э. Первое известное «пособие» по производству стекла — 650 год до н. э. — таблички из в библиотеки ассирийского царя Ашшурбанапала. Приведены описания трех типов печей: для фриттования, для варки, для отжига.

Сначала спекают смесь сырьевых материалов. Спёкшиеся куски бросают раскалёнными в воду, где они растрескиваются. Эти обломки — фритты — растирают в пыль и снова плавят в другой печке при высокой температуре, превращая ее в вязкий расплав, из которого изготовляют поделки.

Фриттование использовалось очень долго, поэтому на старых гравюрах и при археологических раскопках всегда находят две печи: одну — для предварительной плавки, другую — для плавки фритт.

Третья печь — для закалки: готовое изделие нагревают почти до точки размягчения стекла, и быстро охлаждают, чтобы компенсировать напряжения в стекле (предотвратить кристаллизацию).

В таком виде стеклоплавильная печь продержалась до конца XVII века.

Варят стекло в горшках — сильно расширяющийся усечённый конус. В Средней Азии — просто блюдо. Чтобы пузырьки легче выходили. Огнеупоры, из которых сложены киевские стеклоплавильные печки, выдерживают температуру до 1500®C, но рабочая температура печи не поднималась выше 1200®. Это при том, что и византийские, и собственно русские стекловары активно используют в шихте свинец: взаимодействие оксидов свинца и кремния идёт с заметной скоростью уже при 800–900 градусах Цельсия. Фактически — хрусталь варили.

В Европейском Средневековье есть две основных школы стекловаров: к югу от Альп, и к северу. Южане — работают с натриевым стеклом. Используют или минеральную соду, или золу морских растений, богатую соединениями натрия. Северяне используют древесную золу, преимущественно бука, содержащую калий. С 13 по 16 век будут применять золу из ветвей и корней бука, содержащую столь мало калия и натрия, что температура варки стекла подскочит с 1200 до 1350 градусов.

Но у меня поташ не из корней бука — высококонцентрированный. Пропорция: 4-1-6 для смеси калий-кальций-кремний позволяет удержать температуру плавления на уровне 950 градусов. Калий — из поташа, кальций — из негашёной извести, кремний — речной песок.

Ещё нужна «дудка стеклодува». Какой-то безвестный мастер в Древнем Риме придумал эту штуку на рубеже тысячелетий. И это самое главное изменение в истории стекловарении. Мурановская «Canna da soffio» несколько отличается от того, что я тут рацухнул: у моей мундштук деревянный, а не латунный.

Остальной инструмент — щипцы, ножницы, пинцеты, «pontello», вечно мокрая «paletta»… — по мере необходимости.

Печки мы делать умеем. Материалы есть. Осталось только отделаться от примесей и добавить красителей.

Глава 283

Уяснив себе основные этапы, я радостно собрался рацухерачить.

— «Альф», надо построить вот такую печку. Трёхсоставную. С кучей дырок. Вот сюда и сюда будут ставить стекловарные горшки, сюда дрова вкидывать, тут пламя…

— Нет.

Я ошеломлённо уставился на своего главного кирпичника.

«Альф» меня боится. После моего здешнего первого лета, когда мы с ним столкнулись «в лоб», он хорошо усвоил: «Ванька — мужик, сказал — сделает». И других заставит. Или — упокоит. Выживших — дураками выставит.

Манеру туземцев говорить мне «нет» я изживаю значительно успешнее, чем, например, косноязычие. Это уже настолько редкое явление, что все мои ближники, сидевшие возле стола в ожидании персональных указаний, стали разглядывать «альфа» с неприкрытым изумлением.

«Альф» подёрнулся красным, но упрямо повторил:

— Нет. Печку нынче ставить не будем. Холодно. Ложить нельзя.

Вот же блин! А он — прав… А я… А я — умнее! Рацухерим.

— Экий ты, дружок, одно… значный. Совсем ты меня не уважаешь. Нешто я когда тебе прежде глупые команды отдавал?

«— Товарищи космонавты! Партия поручает вам ответственное задание! Вы полетите на Солнце!

— Товарищ Генеральный Секретарь… Мы же сгорим!

— Вы членов Политбюро дураками считаете?! Ночью полетите!».

Вот этого я старательно избегаю. Конечно, в рамках ограниченности собственного мышления.

«Выше головы — не прыгнешь» — русская народная мудрость. И не надо выше: допрыгни хоть бы до собственной головы да осмотрись пристально — там столько интересного!

— Ты эту хрень — поташ — видел? Разводишь с водой и добавляешь в раствор. При слабом морозе — двадцатую часть, при сильном — десятую. При лютом морозе… — сидишь дома. Только учти — кладка будет быстрее схватываться. Часа 2–4 — максимум.

Тут челюсть отпала и у «альфа». Он захлопал глазами, снова «окрасился багрянцем» и растерянно спросил:

— А чего ж… а как же… дык… а раньше-то… чего ж? А?

Суть высказанного недоумения дошла до меня не сразу. Пришлось поднапрячься, завить жгутом последние функционирующие извилины, обратиться к бэкграунду…

— Раньше — хрени не было.

Присутствующие радостно зашумели:

— вона чего… раньше-то… не — хрень была, но не такая… дык, это ж како облегчение!… И не говори — сразу другое дело! Хитёр, ой хитёр Ванька — из дерьма ненужного… Дык он же ж завсегда… Не хитёр — ловок! Яков так и говорил… Да что Яков! Тута ж… сплошной абгемахт получается!… я те больше скажу — не абгемахт, а факеншит! Прям — натурально…

Объясняю восторг присутствующих: «альф» складывает печки на известковом растворе. Эта штука сохнет очень долго. До такой степени, что нормальную печку выкладывают в два-три захода: под и стенки, свод и лежанку, трубу. Между сеансами кладки приходится делать суточные перерывы для частичного отвердевания. Что приводит моих кирпичников в крайнее раздражение, мешает технологии и замедляет строительство.

И тут я. Со своим поташем.

Смеси с поташом имеют короткие сроки загустевания, мало зависящие от температуры. Ускорение твердения вызывается тем, что поташ, изменяя растворимость силикатных составляющих, образует с продуктами его гидратации двойные или основные соли.

Я вышесказанного не понимаю, но по памяти воспроизвожу. А результат — наблюдаем.

«Альф» ходил радостный и смущённо улыбался. Но больше всех переживал Фриц.

Как немец — он против:

— Поташ! В кладку! Безрассудство! Транжирство! Ты ещё бы серебром — смердам печки облицовывал!

Как строитель — в восторге:

— Сохнет! За два часа! В мороз! Эх, мне бы это в Кёльне…

А я… 5 тонн поташа — 200 корчаг. Горшеня столько делать надорвётся. И хранить мне столько негде…

«Альф» не только с восторгом построил стекловаренную печку, но и резко интенсифицировал строительство трубных печек по подворьям.

Я пришёл в Рябиновку в 1160 году. К концу года появился кирпичник Жилята. За 1161 год было построено 100 новых, «белых», печей, за 1162 — ещё 300. Росло мастерство моих бригад, их численность, инструментальное и материальное обеспечение, «накатывались» организационные и технологические решений. Поташ был просто очередной инновацией в этом, уже функционирующем, процессе. Важной инновацией: в 1163 году было построено ещё 600 печей, заселено 200 новых подворий. И это создало очередную проблему: вотчина оказалась наполненной, продолжать строительство с достигнутой интенсивностью в 1164 году — не для кого.

Построенная стекловаренная печка привела меня в восторг. И — в ступор: на улице — зима, весь песок — под снегом.

Песочек нужен чистый. Очень чистый. А береговой песок наших медленных рек, например, загрязнён органикой.

Венецианцы, как и финикийцы — изобретатели стекла по легенде от Плиния Старшего, использовали «пограничный» песок — из устья рек на морском побережье. Интенсивно промываемый и речной, и морской водой. У меня с морями здесь… «Москва — порт пяти морей». Но — через восемь веков. Ждать… сами понимаете.

Ждать — пришлось. Но не Москвы, а тепла, ледохода, спада воды. Только тогда десяток пробитых в разных местах шурфов, показал на северо-западе вотчины приличных размеров карман, с приличным, по качеству, песком. Что и позволило начать варку стекла.

Понятно — не листового оконного, как мне очень хочется, а такого, которое мне совершенно нафиг: поделочно-ювелирного. «Бусики».

Оконное стекло на Руси есть. Но не литое, а дутое. В Киеве воспроизводят вариации технологии из Южной Германии: выдувают из стеклянной массы полый шар или цилиндр, отрезают дно, и режут по образующей. Потом раскатывают в лист. Так делают стекло для знаменитых церковных витражей.

Но это — единичный высокотехнологичный товар. Основное стеклянное изделие на Руси — бусы. Как для папуасов.

«Святая Русь» — царство стеклянных бус. Хотя есть бусы янтарные, из сердолика, хрусталя, аметиста, изредка из других самоцветов; совсем редко — жемчуг; ещё бусы делают из кости и глины (с поливой и без нее), а также из бронзы, серебра, золота. Но стеклянные бусы составляют две трети. На каждую хрустальную бусину приходилось, например, две сердоликовые, двадцать янтарных и почти сорок стеклянных.

В изготовлении бус тысячелетиями существуют две школы: древнесирийская и древнеегипетская.

Сирийцы делали бусы из тянутых трубочек. Очень удобно: дырка под нитку образуется сама собой. Такова синяя стеклянная бусина, приписываемая Святой Ольге.

Египтяне брали стерженёк и навивали на него стеклянные нити. Этот приём использовали и стеклоделы «Святой Руси».

Бусы на Русь в 9-10 веках импортировались, преимущественно с Востока, в больших количествах и весьма разнообразные: глазчатые, золоченые, лимонки, бисер…

В начале 11 века пошло потоком стекло отечественного производства.

Владимир Креститель и Ярослав Мудрый строили первые большие каменные церкви. С цветными мозаиками. Мастерам-грекам пришлось ставить на Руси мастерские по производству смальты. Приезд византийских мозаичников в Киев трижды отмечен летописью: в связи с убранством Десятинной церкви; через 40 лет — в связи с работами в Переяславле (в 1031–1036 гг.) и в Киеве, в Софии (1037 г.); через 60 лет, в 1108 г. в связи с созданием Михайловских мозаик.

«Этого могло быть достаточно, чтобы киевляне, очень немногие и самые любознательные могли наблюдать таинство превращения песка и свинца в прозрачное, блестящее стекло».

Не только наблюдать, но и принимать участие: в Киево-Печёрской лавре была предпринята попытка совместить византийские и русские технологии. Примерно кубометр стекловидной массы — результат неудачного эксперимента. Технологии не совместились, а вот мастера работали вместе: в изображении Богоматери Оранты часть смальты — византийская, из их привозного материала. Остальное — преимущественно коричневые и зелёные поля — местное.

Византийцы делали свинцово-кремнезёмное стекло. Наши сохранили эту технологию для игрушек. Но начали и производство больших объёмов своего свинцово-калийно-кремнезёмного.

Прежде всего — бусы. Русские бусы довольно просты по формам и размерам, но разнообразны за счет цвета — желтого, зелёного, бирюзового, синего, фиолетового, коричневого.

Чуть позже пошли другие цацки: повсеместно распространились стеклянные браслеты и перстни. Браслеты изготовлялись из стеклянных жгутов, сложенных кольцом в горячем состоянии и сваренных в месте скрепления концов. Стеклянные браслеты лет тридцать назад носила практически каждая горожанка. Сейчас это не так распространено, но вот дети в любом городе — очень многие с такими цацками.

Изготовление посуды с помощью выдувной трубки, равно как и изготовление оконного стекла, имеет место только в Киеве. В остальных городах — Новгород, Полоцк, Любеч, Туров, Смоленск, Рязань, Кострома, Владимир, Пинск, Изяславль… делают, преимущественно, только браслеты из цветного стекла.

В Новгороде ещё льют стеклянные перстни. Довольно корявые. Хорошо идёт на «Святой Руси» стеклянная посуда: практически в каждом городском «сытом» доме есть кубок или блюдо, сосуды в виде флаконов. Сделаны из толстого стекла, украшены орнаментом из налепных стеклянных же валиков и жгутов.

А вот бусы — снова завозят. Модницам — импортное краше. Есть купцы, специализирующиеся именно на этом украшении. В день, когда орды Батыя вошли в Киев, один из таких торговцев решил перепрятать горшок со своим товаром. Побежал в дом да запнулся об порог. Горшок разбился, бусины раскатились… Собирать их пришлось уже археологам. Все две тысячи штук.

Итак, мои мечты об оконном стекле нужно отложить, а вот с украшениями и с мелкой посудой — надо работать.

Тут есть проблема, моя личная. Я никогда не носил украшений. Понятие — «цыганская лошадь» вам знакомо? Так вот: это — не про меня. Мне «противозачаточный» крестик и «душевный» костяной палец на шее — уже лишнее. Соответственно, вся эстетика и прочий… вийзажизм… мимо.

О том, что эстетика человека 21 и 12 века — две большие разницы…?

Короче: Горшеня сделал несколько огнеупорных тиглей и отдал в стекловары двух мальчишек-гончаров с истопником.

Это была моя ошибка.

Запуская новое производство, я, обычно, брал местного мастера, владеющего уже «секретами» и азами технологии, и доучивал его: менял некоторую часть известной ему технологии, добавлял инструментарий, варьировал организацию труда… Даже «горнист», хоть никогда в жизни и не видел ни водяной мельницы, ни молотилки — достаточно хорошо понимал суть молотьбы и помола. Пуская его на установку, я несколько раз прошёлся с ним по всем деталям. Каждую железяку, каждую палку, каждый ремень — мы подёргали.

У меня не было мастера-стекловара. А сам я представлял себе процесс лишь в общих чертах. Нет, «дудку стеклодува» я им сделал. Но как с ней работать… Есть масса мелочей: как и когда в неё дышать, как её крутить…

Нужно было пройтись с ребятами по шагам по всему процессу, неоднократно, в разных вариантах. Но… моё пренебрежительное отношение к «цацкам», разочарование от невозможности получения листового стекла, нежелание лезть в эстетику — «нравится/не нравится», другие заботы…

Короче — мне было неинтересно, я сачканул.

Другое нарушение моей технологии внедрения инноваций: я постоянно ставлю начальниками мальчишек. Потому что «старики» просто не воспринимают моих технологий! Но рядом с таким «вундеркиндером», на второй позиции — человек «в годах», «комиссар-коммуникатор». Он не понимает деталей моей «гениальности», но может «надавить своим авторитетом». Приструнить своих, отгавкаться от сторонних. При распространённости всеобщего пренебрежения к «отрокам безбородым» со стороны «мужей добрых», такая «ком. прокладка» — очень полезна.

В начале июня 1163 года мы провели первые варки. Куски светло-жёлтого стекла отметили наш успех. Проверили и литьё в формы, и выдувание трубкой. Понятно, что на «золотые» бусы, где серебряная или медная фольга укладывается между слоями стекла, я и не замахивался. Но шлифовку на основе токарного — тоже проверили.

Для стекло-ювелирки очень многое упиралась в красители.

Шкала цветов древнего стекла содержит 21 основной и сложный тон. Каждый — имеет несколько градаций, иногда до семи — от слабого светлого до густого темного, в целом более 100 градаций.

Понятно, что окислы меди и ржавчину — покидали в горшки сразу. Но основной стекольный товар на «Святой Руси» красится из того хвоста спектра «где сидит фазан» — синий. От бирюзового до фиолетового. Окислы кобальта… А что это такое? И где их взять?

Ладно, пусть ребятки попробуют-поиграются. И разберутся с примесями — воспроизведут Ашшурбанапала: мне нужно чистое прозрачное стекло. У меня уже были дополнительные планы на стеклянные изделия. Которых на «Святой Руси» пока вообще нет.

Дальше сработал второй закон Чизхолма:

«Когда дела идут хорошо, что-то должно случиться в самом ближайшем будущем».

Я ушёл на покос. А у стекловаров случилась катастрофа.

Мальчишки уже освоились с печкой, уже потеряли страх перед горячим стеклом. А ума ещё не набрались.

Ну почему никто из попадунов не говорит о чувстве собственного бессилия, когда твои люди, твои мастера, очень нужные, потенциально — чрезвычайно полезные, создающие с тобой вместе новый мир, в которых ты вкладываешь — и деньги, и душу свою — просто дохнут?! Просто умирают. Не от происков каких-нибудь мракобесов или врагов, а чисто по собственной глупости! Исключительно от хорошего настроения. И от нарушения техники безопасности.

Как всегда при покосе, часть работников переведена была на другие работы. Забрали и кочегара у стекловаров. Его вообще надо было выводить из рабочих: мужик женился, получил подворье. Накосит себе сена и пусть крестьянствует. Скотину я ему дал, кусок поля с посеянным уже житом выделил…

На его место пришёл юный хромой доходяга из «свежей наброди». Вот он и рассказывал:

— Печь, ну… горячая. Вынули, этот вот… да… горшок. Один, слышь-ка, трубку-то туда. Набрал и давай дуть. Уж чего он выдуть хотел… А второй-то ему и говорит. Чегой-то. Я и не услыхал. А этот-то как захохочет! А после как дунет! А скло-то как брызнет! А он-то — воздух-то назад, в себя. А тот-то, второй, ну… с испугу-то от горячего брызгами… спиной-то назад со всего маху… А тама столб печной… Он и сшиб его. И сам туда! Как заорёт! Как пыхнет весь! Ой и страху-то!

Стекловаренная печь имеет по боковым стенкам несколько отверстий, через которые ставят и вынимают стекловаренные горшки. Они должны были быть закрыты. Но — не были. Кирпичный столб — кладка между двумя этими отверстиями — не выдержал удара телом расшалившегося подростка. Парень, сбив несколько кирпичей, влетел в горячую зону. Погиб сразу. Другой, сделавший от смеха глубокий вздох из заряженной трубки, сжёг лёгкие. Умер к вечеру.

Двое весёлых, разумных парней. Из которых могли бы вырасти мастера национального масштаба… Я их учил, всякие истории им рассказывал, думать заставлял, мнением их интересовался. Они уже соображать стали, уметь чего-то…. Был бы с ними старший — указал бы на недопустимость игр и шуток на промплощадке в ходе техпроцесса. А так… Гадское это занятие — своих учеников в землю закапывать. Кусочки себя, своей жизни, своей души… Как и положено — отпевание через три дня.

Снова — ничего нового. Дети остаются детьми. Их гиперактивность требует разнообразия движения, игр.

У меня на глазах, в первой жизни, две разыгравшихся девицы лет 18–20 в цехе лампового завода, снесли «кормой» случайно проходившую мимо главного инженера. Скромная, маленькая, тоненькая женщина, одна из лучших специалистов страны — улетела. Головой — в угол станины станка, полгода на больничном, инвалидность… Девочкам просто было весело и хотелось побегать.

Ко всему прочему выяснилось, что покойники пренебрегли моим требованием подробно записывать каждый свой шаг: температуру, добавки, последовательность приёмов… «А, потом запишем…». «Потома» — не стало.

Печку мы так и не восстановили — пошли другие заботы. Только уже во Всеволжске мне удалось вернуться к работе со стеклом. Уже с другими людьми.

А тогда, высыпав ритуальную горсть земли в могилы своих ребят, я мог только повторять фундаментальное правило попаданца. Называется — теорема Гинсберга:

«Ты не можешь выиграть, ты не можешь сыграть вничью, ты не можешь даже выйти из игры».

«Танцуй, мальчик, танцуй». И не вздумай останавливаться. Как волчок — завалишься.

…

Впрочем, я несколько забежал вперёд. Конец 1162 года содержал ещё несколько запомнившихся мне событий.

Как я уже рассказывал, на «Святой Руси» есть несколько широко распространённых и часто повторяющихся массовых развлечений. К их числу относятся: крестный ход, кнутобитие и пожар.

Пожар — развлечение постоянное и повсеместное. Деревни и города выгорают в пепел. Раз-два в десятилетие — «оптимистический сценарий».

Понятно, что «как все — так и мы». Странно: не встречал у попаданцев описания их чувств при виде «вылетевшего в трубу» собственного попадизма.

Вот ты стараешься, изобретаешь, трудишься. Мысли ценные записываешь — «письма из будущего». Или, там, строишь хитромудрое производство, или флот какой морской… А тут… фр-р-р… По Гумилёву:

«По жизни песня, а по Сеньке шапка.

И, к жизни не оборотив лица,

Несчастный Питер кутается зябко,

Спалив мечты, заборы и сердца».

Так и с попандопулами: не оборотишь лица к жизни, вот к этой, к «святорусской», постоянно пожароопасной — будешь «кутаться зябко». Спалив не только заборы и амбары, но и своих людей живьём. А уж своё сердце и мечты… в золу. Хоть поташ делай.

Валяюсь я как-то в ноябре на своём лежбище. Вдруг влетает Курт, сдёргивает с нас со всех одеяло, хватает клыками меня за руку и тащит. Больно, однако! Прыгает, рыкает и, явно, зовёт. Спешно. Я его, естественно, посылаю — занят я. Дама у меня. Не скажу где. Она верещит с испугу…

Когда он завыл в голос… Тут и мне страшно стало.

Накинул чего-то, пошли. Ссыпался со своего верха в подвал, там у меня печки стоят. Полное помещение дыма. На лавке истопник храпит, в углу корьё тлеет — уголёк из печки выскочил. Дымовуху залили, чудака вытащили, набили морду, загнали «на кирпичи».

Кабы не Курт с его зверским нюхом… Пошла бы моя Пердуновская усадьба… синим пламенем да чёрным пеплом. Никогда не думал, что реликтовый князь-волк столь эффективен в части пожарной сигнализации.

Но он — один, а дураков — много.

Мы построили за этот год много подворий, заселили туда кучу новосёлов. Они, конечно, все «хомы», но не все «сапиенсы». Это я к тому, что у меня выгорела половина Ведьминых Выселок.

Я уже рассказывал, что решил основать новое поселение. На том месте, где раньше было логово «цаплянутой ведьмы». Только первых восемь хозяйств поставили, только заселили — одна сторона улицы сгорела полностью.

Вот, два десятка моих людей трудилась, я их учил, кормил, обеспечивал… И всё — в пепел. Могу в гривнах этому пепелищу цену назвать. А эти чудаки, погорельцы, чуть оклемались и начинают на меня наезжать:

— Ты, ета, боярич хренов, худые печки велел слаживать! Из их, ета, огонь прыгает! Мы, ета, мало-мало живы осталися. У меня, ета, от батяни кацавейка была — погорела! Память же ж! Теперя и не знаю — чего с тебя стребовать… Шубу, ета, давай! Лисию! Кацавейка-то ещё с деда была!

Дурня «кацавейкнутого» пришлось отдать под кнут. Я всё понимаю и где-то даже сочувствую: реликвия, убытки, стресс… Но смерду сиволапому и в сильнейшем стрессе — хайло следует держать закрытым!

Дальнейший «разбор полётов» показал исконно-посконные свойства русского человека. По Энгельгардту: неспособность к аккуратному труду. Что топку надо чистить — всем было сказано. И пропущено мимо ушей. Из замусоренной топки сыпется мусор. Горячий. Сыпется на пол. Деревянный. Чего прежде в русских избах не было. И народ этого не понимает.

Когда уголёк падает на глиняный или земляной пол — он гаснет. А вот на деревянном… по всякому. В 20 веке перед печкой делали на полукруг из железа: выпадет — погаснет. А тут, из-за цен на железо, я пытаюсь уменьшить его расход. Печное железо — треть стоимости подворья.

Я прошёлся по другим избам, в половине — на полу следы от выпавших угольков. Этих — «только бог уберёг». Нанимаем ГБ в брандмейстеры? Послушал, как мои смерды хают мои «белые» печки, какие у них всякие «пожарные» случаи случались. Что интересно: назад, к «чёрной» и глинобитной — никто не хочет. Тогда… — «будем лечить».

Вызываю к себе одного свежего гридня-неудачника:

— Имя у тебя хорошее: Огнедар. Как здоровьице?

— Благодарствую, боярич. Ходить могу. А вот плечо правое… Мара говорила: может через год-два…

Парень очень неудачно слетел с коня: попортил всю правую сторону. Нога, похоже, срослась нормально. А вот правая рука у него…

— Грамоте разумеешь? Писать можешь? А левой? Неделю на освоение. Будешь царапать бересту левой рукой. Выучишься — приходи.

— Эта… А зачем? Чего делать-то?

— Делать? По имени твоему: одаривать людей огнём. Безопасным.

Через неделю я сформировал «пожарную инспекцию»: Огнедар с двумя мальчишками поменьше, оснащённые коловоротами, ходили по избам и перед каждой печкой устанавливали «противопожарные доски».

Если кто забыл — я про Пердуновский поташ рассказываю.

Так вот, обычная доска, пропитанная раствором поташа от 200 г/кв.м. резко теряет способность к возгоранию. В атмосферных условиях — на срок до 1 года, внутри помещений — до 5 лет.

Да, это не лучшее средство: производит глубокую деструкцию поверхностных слоев древесины. В 21 веке применяется только для обработки мест, не требующих эстетичного вида.

Но мне на эстетику плевать. Когда оно всё погорело — вид ещё менее эстетичный. Поэтому перед каждой печкой укладывается такая пропитанная доска. И сажается намертво на шпеньки к полу. Для чего и нужны коловороты.

Одни селяне снова бурчали, другие наоборот:

— А можно и вот сюда, под светец, такую же?

Огнедар последовательно обошёл усадьбу, Пердуновку, всю вотчину. К моему удивлению, «огнеспасательные доски» получили некоторую популярность: мы даже начали их продавать проходящим купцам и соседям. Правда — в небольших количествах.

Но важнее были другие «побочные эффекты»: я велел Раките ходит по дворам с Огнедаром, и проверять санитарное состояние подворьев. Одну бы её заклевали, а толпой…

К пожарной инспекции добавился СЭС.

А когда Огнедар углядел в одной избе краденную у меня кадушку…

Так возникла ещё одна полезная структура в моём хозяйстве: «домовой дозор» — ДД.

Минимальные навыки ведения целенаправленных бесед, сообщённые мною Огнедару и его ребятишкам, позволяли, при всеобщей любви к сплетням и слухам, собирать перекрёстную информацию о всех жителях.

Установка «огнеспасательных досок» была операцией разовой — в уже построенных избах. В новых — мы просто включили в комплект. Но Огнедар оказался способным бюрократом: предложил мне расширить его функции.

Дело в том, что в трубной печке есть задвижка. Которая перекрывает трубу. Протопив печку, эту задвижку надо закрыть. Чтобы тепло в трубу не вылетало. У крестьян этого навыка нет. Ни — «закрыть», ни — «закрыть вовремя». Понятно, что детишек, которые ко мне попадают, этому учат. Как учили в начальной советской школе ещё в 20 веке. Вместе с азбукой и таблицей умножения. Но… срабатывает распределение социальных ролей в крестьянской семье.

«Дрова в дом» — мужское занятие. Нормальный мужик хочет, чтобы его труд помедленнее вылетал в трубу. Чтобы ему, лично, не пришлось лишний раз запрягать лошадь, тащится в лес, валять дерева, тащиться обратно, рубить-складывать… куча дел. Лучше пораньше прикрыть задвижку — меньше труда в трубу вылетит.

Мелкий шпендрик, прошедший обучение в моей школе, набравшийся всяких боярских глупостей и бессмыслец, лезет под руку и нагло начинает родителю перечить:

— А вот нам училка сказывала, что задвижку закрывать можно только когда синих огоньков на дровах не будет.

Утомлённый за день «трудами праведными» родитель, снимает опояску и ловит по дому сопляка малолетнего обнаглевшего. Ловит — дабы вправить ему мозгов в задницу. «Отцу своему указывать» — крайняя степень сыновней испорченности. Попутно нелицеприятно отзываясь об учительнице («чернавка бесстыдная, беззаконная, разведённая…»), о бояриче («хрен лысый, с чертовщиной знающийся…») и о системе в целом.

Мальчонка, вереща в предвкушении наказания, вылетает во двор, и убегает к соседям. Чтобы утром проснуться сиротой. Так сработала одна из первых трубных печек в «Паучьей веси», поставленная там в порядке оптимизации селения и условий в нём обитания.

Хрысь, притащивший мальчонку ко мне, был сумрачен:

— Всё семейство померло. Кроме этого. 9 душ. Угорели. Народ волнуется — не хотят печек твоих.

— Хрысь, у тебя самого — три на подворье стоят. Есть с ними проблемы?

— Нету. Но вот же… Боятся они.

— Тогда так. Люди умерли от собственной глупости. В форме печного угара. Будем с этим бороться. Назначаю ответственного. Вот его. Он свою профпригодность доказал. Малой, беру тебя в службу. Жить будешь у Хрыся. Задача: каждый вечер пройти по всем подворьям в «Паучьей веси» и понюхать воздух. Где угаром пахнет — велишь проветрить. Где есть задвижки — велишь открыть.

— А ежели они… ну… не схотят? А то — не пустят?

— Обо всех… случаях — доложить Хрысю немедленно. Вести дневник и еженедельно мне рапорт. Кому угодно сдохнуть — может сдохнуть на кирпичах. А детей да баб с собой в могилу тащить — не дозволю! Всё, идите.

Очень скоро эта функция — «ежевечерняя поверка чистоты атмосферы в жилых помещениях» — была передана Огнедару и его команде. Понятно, «поверка» не была тотальной. Но выборочные инспектирования, особенно — в «подозрительных» хозяйствах, проводились достаточно часто. Поздним вечером стучался Огнедар «со товарищи» в ворота того или иного двора и, перекрикивая лай бесившихся собак, сообщал сонным хозяевам, выскакивавшим на крыльцо в одном исподнем:

— Открывай. Воздух нюхать пришли.

Если же хозяев долго не было, то, предположив уже случившуюся их гибель, ворота — выносили, собак — забивали, двери — вышибали…

Внедрение навыков аккуратного закрывания печной задвижки оказалось занятием трудоёмким, скандальным, временами — опасным… Но я терпел. На что только не пойдёшь для улучшения национального характера русского народа!

Во Всеволжске «домовой дозор» превратился в один из наиболее эффективных и всеобъемлющих инструментов контроля состояния общества. Не только выявлял наличие угарного газа, неисправности отопительной системы, количество домашних насекомых, внебрачные связи, хищения собственности, уровень накопленных в конкретных хозяйствах запасов…, но и выделял наиболее негативно настроенные социальные элементы.

Глава 284

Поташный завод работал как часы. Очередные корчаги с беленьким порошком, пусть и не золотым, но, по словам Фрица: «чистым серебром», набивали мой очередной склад. А я судорожно пытался найти ему хоть какое-нибудь применение.

Например, покрасил Акима. К Рождеству. Праздник же!

Мда… Он сперва отбивался. Но у меня… ну очень много этого поташа! Смешиваем с листьями малины в пропорции 1:10 и красим. Седые волосы в чёрный цвет.

Аким… он же никогда брюнетом не был! Я так смеялся… Марьяша, при виде отца, месяц вздрагивала и нервно крестилась. Вся Рябиновская дворня порадоваться на своего владетеля сбежалась. Пальцами тыкали, носами фыркали, слова громко говорили. Некоторые его и за виски подёргать пытались. Чисто папуасы.

Аким долго разглядывал себя в начищенной бронзовой тарелке. Мучительно пытался вывернуть глаза, чтобы увидеть свой затылок. Нервничал, обижался. Пока Ольбег не успокоил:

— Деда, а тебе идёт. Ты такой молодой стал! Прямо — жених.

Аким очень смутился, начал отнекиваться. Но, как я понял, статус «прямо — жених», задел его какие-то потаённые струны.

Потом на меня накинулись все старики, которые захотели сменить имидж.

Я помню смущение моего отца, когда мать заставила его закрасить седину. На мой вкус: крашение волос — чисто женское занятие. Для мужчины лучший цвет волос — лысый или бритый. Но в «Святой Руси» взгляды иные.

Бабы наши тоже попытались дорваться до заветного горшочка. Но им — дали по рукам, а краски — не дали. Объявили непотребством и распутством.

— Дитятям — не надоть. А старухам — не надоть и вовсе!

Вся, слава богу — немногочисленная, «старая гвардия», во главе с Хрысем и конюхом-управителем, потребовала «чёрного радикального цвета». Вскоре проходящие через вотчину купцы поражались количеству жгучих брюнетов с сивыми бородами и бровями. Потом мы и это исправили: я посылал всех местных «шумеров» («черноголовых») к Маре. Она их и дорисовывала.

Формально: никакого прогресса. В смысле — для процветания и благополучия. С другой стороны, разве благополучие не состоит отчасти и в том, чтобы выглядеть так, как индивидую захотелось?

«Пусть голова моя седа

Не только грусть мои года

Мои года мое богатство».

В «Святой Руси», при всеобщей геронтократии — засильи старцев, старейшин, где седая борода — основание для лидерства, пропуск в «высшее общество», «мои года мое богатство» — в прямом смысле. Или — легко капитализируются.

Но общее поветрие, желание выглядеть моложе, даже в ущерб возрастному статусу, мода на крашеных брюнетов пожилого возраста — продолжалось в Рябиновской вотчине несколько месяцев.

Эта, чисто умозрительная, на мой взгляд, проблема пожилых мужчин, их готовность платить за возможность омолодится, хотя бы только внешне и временно, дала мощный эффект позднее — в делах Всеволжских. Там женщины тоже выступали потребителями. Но оттенок «половой солидарности» — мужики же варят! — позволил включить в потребление продукта местных вятших. Конечно, моя краска не обеспечивала столь длительного эффекта и широкого диапазона оттенков, как басма. Но она дёшева и под рукой. А не за тридевять земель, как листья индиго, из которых делают этот серовато-зелёный порошок.

Второе «красочное применение»…

Нет, вы будете смеяться! Задолго до… до вспышки мирового хиппизма, до поздне-советского джинсового бума с политико-культурно-криминальным оттенком, до калифорнийских золотоискателей в синих штанах… Задолго до всего — пришлось создать джинсу.

Обрацухерю всю Россию! Путём общероссийской джинсонизации.

Я — не Лейба Штраус, с его штанами для фермеров из списанной парусины.

И не надо: задолго до Лейбы, в 1300 году, во французском городе Ниме изготовляли полотно serge de Nimes — первый известный прототип культовых штанов конца второго тысячелетия. Экспедиция Колумба открывала Америку под джинсовыми парусами. Лейба шил американские джинсы из конопляной парусины английского и американского флотов, подешевевшей по окончании наполеоновских войн. Красили всю эту посконь — производными индиго.

Обратите внимание: не хлопок — это более поздняя замена. Настоящие джинсы — исконно-посконные. Всю свою историю почти вся Русь ходила в джинсе! Просто — некрашеной! А мы — и не поняли, а мы — как дети…

Рацухерим! И — рацухерачим! За всё детские обиды и переживания, полученные в борьбе с дефицитом штанов этого типа.

Мне сам бог велел: посконь у меня на полях растёт. Осталось сделать строчку, клёпку, лейблу… И — краску. На индиге, как генуэзцы делали… надорвусь. Но, раз уж я заменил басму — своей поташенно-малиновой краской для волос, то не изобрести ли мне берлинскую лазурь? Чисто от изобилия этого поташа. Ну, и от любви к джинсе, конечно.

Как следует из названия, знаменитая берлинская лазурь получена случайно в начале 18 века в Берлине. Красильных дел мастер Дисбах купил у торговца необычный поташ: раствор при добавлении солей железа получался синим. Краска оказалась подходящей для тканей: яркой, устойчивой и недорогой. Рецепт простой: поташ сплавляли с высушенной кровью животных и железными опилками.

Понятно, что мимо такого рецепта я пройти не мог — сварили ведро этой синенькой краски. Сразу стал вопрос о торговой марке: «Рябиновая синь»? «Пердуновская лазурь»? «Голубень угреватая»?

Отлили пару махоньких корчажек. Для отправки в Смоленск Николаю — пусть внимательно посмотрит на потребность рынка в этом продукте.

Потому что я сразу призадумался.

Конечно, голубизация «Всея Святая Руси»… — очень прибыльно. «Мы приголубим всю Россию!» — мечта Бори Моисеева:

«Голубая, голубая,

Голубая страна».

Но… не знаю, чем красили ткани монголы Чингисхана — «синие монголы», но на Руси другая цветовая гамма: зелёный, коричневый, бурый… Попадается красный. Но синего… практически нет. Пробьёт инновация консерватизм потребителя или как?

Попандопулы могут хихикать и показывать пальцами:

— Экий дурень! Выдумал себе проблему! Дай аборигенам штаны — они их с руками оторвут! Любого цвета.

Отнюдь. Я хочу не — «дать», а — «продать». Если кто не понял — это две большие разницы. Требуется соучастие получателя, его желание, его «кровные».

В Средневековье одежда не только функция — «наготу прикрыть», не только эстетика — «а вот мне так красившее», но и социология. Цвет, крой, материал… — жёстко задаётся стереотипами, традициями.

Достаточно посмотреть любые изображения этой эпохи потоком, и сразу видно: между мозаичной греческой Орантой в Киевской Софии и Рублевским «голубцом» «Троицы» — практически нет полей синего цвета. Проблема — не цветовая, а мировоззренческая.

«Синий и голубой воспринимались в византийском мире как символы трансцендентного мира… Традиционны в этом плане для византийской живописи и синие одежды Христа и Богоматери». «На византийских мозаиках чаще всего использовались синий, пурпурный и золотой цвета».

А вот в произведениях русского монастырского искусства «доминировали красные, зелёные и охристые тона. Из-за пристрастия к этим ярким цветам монастырская живопись резко отличалась от изысканного константинопольского стиля…».«…в новгородских иконах главную роль играют красный, зелёный и жёлтый цвета… колорит псковских икон обычно тёмный и ограничен, если не считать фона, тремя тонами: красным, коричневым и тёмно-зелёным, а иногда и двумя: красным и зелёным».

Эмоционально толкует об этом М.Волошин:

«Лиловый и синий появляются всюду в те эпохи, когда преобладает религиозное и мистическое чувство. Почти полное отсутствие именно этих двух красок в русской иконописи — знаменательно! Оно говорит о том, что мы имеем дело с очень простым, земным, радостным искусством, чуждым мистики и аскетизма. Совпадая с греческой гаммой в жёлтом и красном, славянская гамма заменяет чёрную — зелёной. Зелёную же она подставляет всюду на место синей. Русская иконопись видит воздух зелёным, зелёными разбелками даёт дневные рефлексы. Таким образом, на место основного пессимизма греков подставляется цвет надежды, радость бытия».

Я понимаю, что для любого моего современника-попандопулы переживания «о предпочтительной цветовой гамме» аборигенов — пустая болтовня и сотрясение воздуха:

— А чё они там? Не хотят?! Вот б…! Брезгают?! Придурки средневековые. А мы их сща с крупнокалиберного…

Если вы пришли на рынок с крупнокалиберным, то зачем вам краска? Хоть какая. Денег вы и так получите. Все, сколько есть, всегда, пока патроны не кончатся.

У меня нет скорострельного и многозарядного. Поэтому приходиться думать о потребителе. О его интересах и предпочтениях.

«Святая Русь» «голубизну» не приняла. Однако ж краски этой производили мы немалое количество. Во Всеволжске, из-за крайней нищеты новосёлов во всём, понуждаем я был изготавливать множество вещей. Той же одежды. И отдавать людям. Как отличать казённое от иного? Тогда начали красить всё этой «лазурью». Углядев где-нибудь на плетне рубаху голубую, или нить синюю на срезе верёвки, входили люди мои в дома и спрос вели. Немало татей на том попалося.

Так люди мои от прочих, от «людей русских» стали и цветом отличны: в любом городе толпа на улице иль на торгу — серая, да зелёная, да коричневая. А у меня — с просинью.

Видя для казны такую пользу, ввёл я запрет на торг этой краской, прозванной «Русское индиго». А вот ткань, ею крашенную, стали продавать. Не худо пошли полотны мои в края южные, с настоящим индиго уже знакомые. А уж после — и «Святая Русь» распробовала.

Многие из людей хитрых тайну сей краски узнать пыталися. Да — бестолку. «Слышат звон да не знают где он». Вот и пошёл слух, что, де, Воевода Всеволжский колдовством, по небу, на драконе летаючи, вывез с Индии сей кустарник. Ростит, де, чудо сиё, белоопушённое, в странах дальних, белым снегом вечно покрытых. А для прокормления сего теплолюбивого растения поливает его кровью. Обязательно — человеческой. Само собой — девственниц да младенцев. Вера и народность сих доноров — определяется рассказчиком. Всегда — по его слушателям.

И ныне в иных краях можно услыхать: «не будешь слушаться — отдам Колдуну Полуночному на краску». Родителю страх от сей легенды — помогает дитятю приструнить, мне — и народы целые.

Я уже говорил, что темнота в жилищах приводит меня в крайне раздражение. Зимой — особенно. Света хочу, света!

Мысль первая — делать свечки из пчелиного воска.

Воск мы в вотчине имеем. Но его и покупают не худо. Николай в городе подсуетился, вышел на корсунянина одного. Товар экспортный, грек берёт оптом. У меня пасека работает, с пчелами всё получается прилично. В смысле: медоносят и роятся. Но — не беспредельно же! Свой воск мы продали, из остатка Никодимке свечей в подарок наделали: в церкви службы без восковых свечей — крайняя бедность.

Есть лучины. Самый мой первый осветительный здесь прибор. Ещё с Юлькиной избушки. Я их перепробовал с пяток разновидностей. Больше не хочу.

Лампадки… ещё хуже. Это вообще не средство освещения помещения, а средство выражения почтения. К изображению.

Основной здешний осветительный прибор — сальная свеча. С фитилём из овечьей шерсти. Жить с таким освещением… и с таким прикосновением… и с таким запахом… сил моих нет!

Свечи здесь маканные. По Древним римлянам. Римляне макали скрученный папирус в раствор из жира, часть раствора оставалась на фитиле, это позволяло фитилю гореть. Теперь вместо папируса макают всё, что под руку попадает. Вот прямо сейчас, во второй половине 12 века, куча народа мечтает построить на этом свой «маленький свечной заводик». В Англии и Франции появились гильдии свечных мастеров. Новгородское «Иваново братство» свечников — очень не одиноко. Свечи в Европе продаются в небольших свечных магазинчиках во всех городах и деревнях.

До 15 века — «макают все!». Только в 15 веке один французский изобретатель придумал литейную форму для конических свечей. Но помакивание активно продолжается и в 19 веке.

«Вот сальные свечки, называемые мокаными. Хлопчатобумажные фитили, нарезанные одинаковыми кусками, подвешиваются на петельках и разом обмакиваются в растопленное сало (говяжье или баранье). Потом они вынимаются, охлаждаются и снова окунаются, пока вокруг фитиля не нарастает достаточно толстый слой сала…».

Я попытался спрогресснуть лет на триста раньше: был твёрдо уверен, что все свечи можно лить. Вспомнился какой-то авантюрный роман 19 века, в котором путешественники, для лазанья по пещерам, лили свечи из воска в стволах двустволки. И сокрушались, что винчестер так применить нельзя — ствол с нарезкой.

Ошибочка вышла: с восковыми свечками так не проходит. Фарадей специально об этом говорит:

«Свечи не всегда можно отливать в формы; восковые свечи вовсе нельзя отливать… Воск — вещество, не поддающееся отливке, хотя оно прекрасно горит и легко плавится в свече…

Восковые свечи делаются иначе: на раму навешиваются фитили с металлическими наконечниками, чтобы воск не целиком покрывал фитиль. Рама подвешивается так, чтобы она могла вращаться над котлом с растопленным воском. Рабочий зачерпывает ложкой воск из котла и, поворачивая раму, поливает фитили, один за другим; за это время воск на них успевает застыть, и рабочий их поливает вторично, и так далее, до требуемой толщины. Сняв свечи с рамы, их катают по гладкой каменной плите, верхушке придают надлежащую коническую форму, а нижний конец аккуратно обрезают».

Осенью, когда мы собрали свой и лесной воск, немножко поигрался в такой технологии. Раму с котлом — поставил. Обрезание нижних концов… Еврейские какие-то свечки… Но — сохранил. Остальное… Каменной плиты и хлопчатобумажных фитилей у меня нет. На плиту я наплевал, а фитили сделал пеньковыми. Предварительно выварив в поташе. Ну нету у меня ничего другого!

Зато какой цвет даёт…! Не с жёлтым, как соединения натрия, а с фиолетовым оттенком. Трансцендентальность так и прёт! В православной иконописи фиолетовый — передаёт особенность служения святого. Ныне покойного. Вот станет Никодимка святым… А у нас уже и цветовая гамма подобрана.

Пару сотен восковых свечей мы сделали, но основную часть воска в таких… замороженных брусках — отправили на продажу. А сами занялись свечным литьём. Макание… задалбывает. Сделал формочки. Ну, чего заливать будем?

Пробовал делать свечи из бараньего жира. Гадость редкостная: коптят, воняют, слабенькие. Коптят… хоть граффити рисуй! Недаром Свифт советовал лентяям развлекаться, расписывая на потолке узоры с помощью свечи. У меня в покоях потолок…

— Ваня, на что тебе элефант?

— ??!!

— Ну вона же! В левом углу. А рядом буковицы какие-то… Вроде греческих… Это Трифена выводила? Ты, часом не знаешь — чего это значит? А то может, заклятие какое… Или — заговор…

Наложницы постоянно отвлекаются — не на меня смотрят, а потолком любуются! Какая тут может быть нормальная половая жизнь?! Только с «элефантом».

Я перепробовал и другие… консистенции: говяжий, свиной, козлиный… Нет, человечий не пробовал. Хотя Прокуй своего толстячка-воздуходуя до слёз довёл. Каждый раз громко предлагал пустить парня на сало.

Пришлось сжалиться и забрать паренька. Нет, не на сало. Новое дело ему дал — несгораемые фитили делать. Берёшь пучок медной тонкой проволоки, сплетаешь из неё жгутик и получаешь кучку капиллярных трубок, «тонких как волос».

Откуда проволока? — Да оттуда же! От женщин!

Что такое «скань» знаете? Вот как раз в этом 12 веке в дополнение к более старой зерни на «Святой Руси» хорошо пошла ажурная и рельефная скань с витой проволокой. «Воздуходуй» тяжело вздыхал, пыхтел, потел, но разобрал две покоцанные блямбы — колты покойной княгини «поротой литвы».

Понятно, что на свечки таких фитилей не напасёшься, но я разогнался сделать светильники.

Что тёр Аладдин, вызывая джинна? — Правильно — лампу. В лампе — резервуар с жидким маслом. Джинн был… маслянистый на ощупь. Поэтому постоянно соскальзывал. От своего очередного хозяина.

У меня джинна нет. Поэтому опускаю в резервуар фитиль из мха, зажигаю верхушку фитиля… Пусть такую лампу враги мои… курят. Рассказывают, что у писателя Белинского на рабочем столе стояла масляная лампа, но он ее никогда не зажигал, потому что не выносил запаха горелого масла. Работал он всегда при двух свечах.

Я — очень солидарен с Белинским. Вне зависимости от его политических взглядов.

Лампа Аладдина годится для жилья злобного духа и совершенно не годиться для освещения. Два плохо и одно хорошо: плохо светит, плохо пахнет и хорошо коптит.

Сходно устроена наша исконно-посконная лампадка. Чёрные лики православных икон — от копоти. Типа: измажем святого грязью — может, молитвы наши лучше понимать будет?

Тогда я построил скипидарный светильник. Не в смысле: намажь задницу, а глаза сами светиться начнут.

«Он летел перегоняя

Мотоциклы и трамваи

Путь свой освещая

Фонарями»

Не надо так… эпически. В ту же «лампу Аладдина» вставили медный фитиль, залили скипидар и подожгли.

Мда… лучше. Но не очень.

Напрягаем «воздуходуя» и делаем фитиль широким. Как в керосиновой лампе 20 века.

Лучше… Но мало. Сворачиваем медный фитиль в трубочку, вставляем в железный держатель. Делаем по кругу кольцевую щель. И получаем «Астральную лампу» Арганда в варианте «горелка Дюма». Фитиль по капиллярам тянет масло снизу, щель пропускает воздух сбоку. Воздух идёт к пламени и снаружи, как у свечки, и изнутри цилиндрического фитиля. Скачок освещённости против свечки — раз в 10. Будет. Когда у меня будет ламповое стекло, которое обеспечит нормальную стабильную тягу.

Откладываем на полочку… И делаем другой светильник — знакомую мне по первой жизни карбидную лампу.

Берём негашёную известь, укладываем её в тигель слоями с с древесным углём, ставим в печку, дуем-дуем… — получаем карбид. Такого… грязно-серо-коричневого цвета. Капаем на него водичкой, пошёл ацетилен. Поджигаем… Горит. И — воняет. Он не сам воняет — это примеси воняют! Но отделить их я пока не могу. И мне очень не нравится температура прокаливания — 1900–1950®C. У меня так все печки погорят! Тигель, вон, пальчиком постучал — он и развалился.

Конструкцию с двумя бачками — один для воды, другой — для карбида, с дозирующим устройством между ними, форсункой и отражателем — убираем на полку.

И достаем оттуда взад — «Астральную лампу». Потому что верим Эдгару По:

«Блеск — вот главное заблуждение американской теории внутреннего убранства, заблуждение, которое легко объяснить уже описанным извращением вкуса… Мы разумеем, конечно, астральную лампу в собственном смысле — лампу Арганда с первоначальным простым матовым абажуром и смягченным, ровным, точно лунным светом. Абажур граненого стекла — это жалкое изобретение дьявола».

Вкуса у меня никакого нет. Поэтому и его извращение мне не грозит. На Руси про огранку стекла забыли ещё в начале 11 века. Только шлифовка. Поэтому никаких «жалких изобретений дьявола» прогрессировать не будем.

В тот момент у меня уже была поставлена стекловаренная печка. Я надеялся получить к концу лета приемлемое стекло для своих скипидарных светильников. А пока решил проверить их так.

Технология «выколотки» здесь известна, точильный станок под шлифовальный переделать — особого ума не надо. Через неделю «воздуходуй» порадовал меня четырьмя экземплярами «астральной лампы» с параболическими отражателями.

Надо ж проверить! В условия, максимально приближённых… На поварне. Заправили, притащили, расставили по углам, запалили… Позвали Домну.

Сначала она перепугалась:

— Ой, горим, никак?! Пожар?

— Не пожар, а улучшенное освещение. Теперь люди будут видеть — чего они в рот кладут.

Тут она посуровела. Осмотрелась внимательно. Выразилась. Негромко и нецензурно. И заорала:

— Вы… мать… растудыть… кракозяблы… безрукие… многожрущие — малотрудящиеся…!

Воспроизвести дословно не берусь. Тут Гомер нужен. С его «шлемоблещущими» греками.

Я сперва удивился: чего это она так на меня? Потом понял: не на меня. Домна устроила тотальный аврал всей своей кухонной команде. Я про старые очки рассказывал? — Ну, вот где-то так. Многое стало видно.

Странно: я же сделал как лучше! А она обиделась и разозлилась.

— Домнушка, да что ж ты так рычать начала! Я ж просто свету добавил…

— Иди ты… к себе в опочивальню. И свети там сколь хочешь. Пущай Гапка твоя краснеет. Вот же стыдобища кака настала… недоглядела-недопроверила… Стыдно-то перед людьми — выходит, я всех вот в таком сраче кормила-угощала…

Я понимаю, что она злится на себя, но достанется всем. Начал, было, развлекать: показывать, как эта лампа работает.

— Тут вот пипочка, сюда сдвинул — заслонка пошла, воздух перекрыла, огонь угас. Ну-ка попробуй.

Мда… Хороший у меня кафтан был. Сгорел.

Домна с непривычки дёрнула задвижку чересчур сильно, её заклинило, она рванула… «Сыр выпал — с ним была плутовка такова».

Скипидар — не сыр. А лампа — не свеча. Фарадей об этом много говорит: упавшая свеча обычно гаснет. От неё что-то может загореться — занавески, скатерть… Но сама свеча в горизонтальном состоянии — гаснет. Потому что свеча — заводик по производству горючего. Оно — только в чашечке свечи. А в лампе горючее — в её бачке.

Домна своротила конструкцию и выронила лампу. Скипидар вылился на пол и вспыхнул. Девка, стоявшая рядом с ведром грязной воды, немедленно завизжала и плесканула. Заливать горящее масло водой… Тут уже все завизжали!

Но я же — попадун! Я же всё знаю-умею! Я же… Короче: я так уже горел в первой жизни. Что нас и спасло. Конечно, правильнее было бы поставить аргоновую систему пожаротушения вытесняющего действия. Но — нету. А вот кафтанчик… — был. Ну и фиг с ним.

Потом отпаивали Домну, она держалась за сердце и томным голосом выговаривала мне. Обвиняя в попытке сжечь поварню, усадьбу, всю вотчину… И её, бедную, в пламени диавольском.

— Ты, Ваня, прости дуру старую, но эту твою машину пламенную… я в руки не возьму. И другие… не знаю — может из молодых кто… Не, Ваня, мы уж по старине, со свечкой.

Хреново. Но — не ново. В начале тридцатых в ходе индустриализации была постоянная проблема: пришедшие на завод крестьяне либо прилагали, к рычагам и рукояткам станков, слишком мало усилий — и ничего не происходило. Либо слишком много — и рукоятки ломались. Сходную картинку я наблюдал и в 21 веке при сборке-разборке промышленных серверов: вроде бы дожал банк памяти. Но не запирается. А нажмёшь сильнее… материнка хрупнула.

Понятно, что всё это решаемо. Но — рискуемо.

Опыт с печной задвижкой показал: все всё поняли. Но не всем это помогло. Если Домна, чисто по ошибке, от непривычности, отвлекаясь на что-нибудь… упустит светильник…

«Два чувства дивно близки нам

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам».

«Пищи для сердца» будет вдоволь. Аж не проглотить. Даже без «отеческих гробов».

Мало сделать вундервафлю. Надо научить туземцев ею пользоваться. Хорошо бы — безопасно для себя и окружающих.

«Скипидарки» мои получили со временем и доброе стекло, и качественные отражатели. Часть из них были оснащены системами принудительной подачи масла, усиления тяги. Использовали «друммондов свет, соперничающий со светом вольтовой дуги и почти равный солнечному свету». Делали особенные — сдвоенные установки для сигнальщиков для передачи в ночное время. Более простые и маленькие светильники наполнили моё жилище, распространились по заведениям казённым, по домам ближников моих, просто людей богатых. Всеволжск — первый город в мире, где было заведено постоянное уличное освещение. Многие гости такому нововведению весьма удивлялись и за расточительство меня ругали. Я же невнятно намекал на несметность казны моей. А всего-то делов — скипидару у меня много.

Домна несколько успокоилась, мы сидели у неё в закутке и болтали о всяких кухонных разностях. Я пытался как-то загладить свою вину: сунулся к серьёзной женщине с какой-то фигнёй огнеопасной.

Кстати, если кто подзабыл — это я поташ делаю. О чём Домне и рассказываю. Так просто, к слову пришлось. Я так понимаю, что понятие «разрыхлитель теста» всем известно? Ну, тогда про дунганскую лапшу и вообще, вытяжное тесто — рассказывать не буду.

В этой связи, чисто для разговору, упоминаем уксус. И тут Домна, среди прочих своих трудностей и повседневных проблем на ниве общественного питания, вспоминает о том, что у неё:

— Уксуса этого собралось… Ну девать некуда!

— Что, вот так прям — и некуда девать?

— Да что я тебе, врать что ль буду?! Бочка полная, под крышку плещется!

— Э-э… А давай я тебе помогу! Завтра пришлю человечка — он всё вычерпает. При условии, что быстренько ещё бочку сделаешь. Такого… едучего.

— Да на что тебе столько?! Мариновать всякое — время давно прошло…

— Есть у меня идейка. У тебя сало от баранов осталось?

Слышал я про одного гея… Не! Не то, что вы подумали! Он же был гей только на половину! На первую. Звали его Гей-Люсак. Какой он был «гей» — не знаю. Но «люсак» у него работал. От чего и имеем метод его имени.

Сначала берём баранье сало — в нём того, что нам нужно — больше всего, процентов 30 %. Доливаем седьмую часть по весу воды. Разогреваем до кипения. Вонища…! Затыкаем нос и греем. Добавляем процеженного известкового молока. По чуть-чуть. Чтобы всё время кипело. «Всё время» — 6–8 часов. Жарища… Потеем.

Капелек жира в чане уже не видно. А посветить? — И правда. Тогда ждём отстоя пива. Виноват — мыла. Эта гадость, которая по поверхности плавает, так и называется — известковое мыло. Накипь эту снимаем, остаток — глицерин… оставляем.

Известковое мыло измельчаем и промываем.

Дальше должна быть серная кислота. Которой у меня… полкило. В виде каких-то сульфидов чего-то. Местные называют её сернистая… чего-то там. И применяют для выделки кож. Мы с Ноготком как-то её для выделки душ применяли. Душа была… самой Великой Княгини! Тот эксперимент — удался. Душа — выделалась, сама княгиня — выделываться перестала.

Для выделки княгининской души — и чуть-чуть хватило. А для сколько-нибудь промышленных объёмов… пробуем уксус.

Кислоты нужно по весу в два раза больше, чем известкового мыла, процесс идет опять-таки в кипящем чане, при помешивании, 3–4 часа. Опять: «ждите отстоя». В результате содержимое раскладывается на три фракции — снизу немного гипса, в середине вода с гипсом, а сверху — получается… стеарин!

Или кто-то думал, что я запросто так… вот в этом во всём… в сале и уксусе, в запахе и в жаре… Нет, не просто! Но — не сразу.

Снова снятую накипь прессуем в мешках из мешковины. Чтобы выжать темную олеиновую кислоту. Получаются отжатые бруски стеарина. Из него уже можно делать свечи. Которые получаем не маканием, как сальные, не поливанием, как восковые, а нормальной заливкой в форму с вставленным фитилем. Фитили — предварительно провариваем 2–4 часа в смеси из поташа и жженой извести.

Скачок качества — по глазам бьёт! Но лучше всего сказал Фарадей:

«Сравните блеск золота и серебра и еще большую яркость драгоценных камней — рубина и алмаза, — но ни то, ни другое не сравнится с сиянием и красотой пламени. И действительно, какой алмаз может светить как пламя? Ведь вечером и ночью алмаз обязан своим сверканием именно тому пламени, которое его освещает. Пламя светит в темноте, а блеск, заключенный в алмазе, — ничто, пока его не осветит пламя, и тогда алмаз снова засверкает. Только свеча светит сама по себе и сама для себя или для тех, кто ее изготовил».

Вот такие «алмазы» начали произрастать в моём хозяйстве в немалом количестве.

Глава 285

Я освободил Домну от полутонны ненужного уксуса. Из этих… жидких отходов — получил где-то 200 кг стеарина. В конечно счёте — 2000 свечек. Мы делали довольно большие — «четвериковые» свечи. Которых на фунт — 4 штуки.

На самом деле — они все были разные. 20 разных партий. И по деталям технологии изготовления стеарина, и по фитилям. Одни — чуть хуже, другие — чуть лучше. Но это ж не сальные свечки! Совсем нет.

Некоторое время я просто наслаждался. Входишь в дом, а там… Вот оно! Моё… произведение. Горит — чисто, светит — ярко, пахнет… — не пахнет.

Потом начал хвастаться: Акиму десяточком поклонился. Марьяше пяток на Новый год подкинул. Типа: чтобы сестрица-красавица — глаза за рукодельем не портила. Ближникам своим, Трифе — в первую очередь — она много времени с книгами да с берестами проводит…

Тут меня поймала Домна:

— Ты… эта… люди бают… свечи какие-то… дай попробовать.

— Домна… Да я ж думал — ты после той лампы… всякие игры мои с огнём…

— И чего? Ты их с моего уксуса делал. А я в поварне дерьма какого — не держу. Ежели не изгадил — свечи должны быть… гожии. Давай.

Теперь мои свечки распространились и в места общественного пользования: поварню, пральню, баню, училище… Горшеня довольно быстро сварганил кучу разных глиняных подсвечников. Некоторые были довольно забавны: трёхглавый, воющий на луну, князь-волк довольно долго стоял на моём столе. А двусвечник «девушка с коромыслом» фотографически напоминал Елицу. Э-эх… как-то она там…

Ещё больше я был удивлён, когда Хохрякович, пообщавшись с очередной группой прохожих купцов, сдавленно выдохнул:

— Они… эта… свечей хотят. Всех.

— Погоди. А как же… Иваново братство… монополия… свечки-то… не такие…

— А им — пофиг!

«Жизнь многих людей в России была бы совершенно невыносима, если бы не повсеместное неисполнение законов». И это — правда!

Хотя… не надо абсолютизировать беззаконие. Даже в России. Иваново братство работает с воском и восковыми свечами. Стеариновые свечи, как и сальные, под монополию не подпадают.

Было начало марта, последние гужевые обозы спешили добраться до своих мест до ледохода. В вотчине сошлись в один момент 4 обоза, десяток купцов. Тут я опять прогресснул нововведение: устроил товарный аукцион. Ещё не Чикагская товарная, совсем не фьючерсы, но…

Мы подсадили «провокатора», купчики оказались азартными… весь лот — пять партий по 80 штук — ушёл аж со свистом. Когда обиженные проигравшие начали выговаривать победителю, какому-то основательному мужичку из Мурома, тот, зажав под бородой рукавицы (положить рядом он не рискнул: люди незнакомые — попятят) загибая пальцы, невнятно, но вполне толково объяснил:

— Горит ярче — раз, вони нет — два, под солнцем не плывёт — три, рук да одежды не марает — четыре, не коптит — пять, диковинка — шесть. Цена против сальной — в шестеро. А я взял — втрое. И хто тут дурень?

После такого разъяснения сразу стало ясно: дурень здесь — я. Что, впрочем, уже привычно.

Большую часть моих новизней люди русские не принимали. Иных и видеть не хотели. Другие же терпели, используя даром, а то и под страхом наказания только. Однако же свечки стеариновые, как и пряслени глиняные пошли по Руси не худо. Но если пряслени шли в четверть, в половину цены волынских, то свечи — в три-пять цен от сальной.

Размышляя над свойствами товаров моих, Русью принятых и непринятых, понял я, что берут не тот товар, который лучше, от которого пользы больше, а тот, который на известный уже — похож. Который новых умений не требует, свойств новых — не имеет. А имеет прежние, но лучше. Или — прежние, но дешевле.

Не принимала «Святая Русь» моих светильников, красок, мыла… Но хорошо брала полотно-паутинку, хоть и сделано оно было уже по-новому — мануфактурно. Брали и воск пчелиный, хотя шёл он не с лесного дупла, а с улеев дощатых возле усадьбы.

Сколь много трудов, хитростей всяких, разговоров да «поклонов» сделано было для продажи «мази колёсной». Об колено ж людей ломали! Застенками пугали. Но вот — пошёл потихоньку уже и купеческий спрос. Не велик прибыток, да уже от их воли. Заставили-распробовали-покупают.

Напрочь не хотели моих «белых печек». Ибо — иные они, об них думать по-иному надо. Но, получив их, обжившись да распробовав, к «чёрным» уже не рвалися.

Размышления сии давали результат грустный: мой главный товар, главная цель здесь — «изба белая» — на «Святой Руси» сбыта не имеет, и иметь — не будет. Надобно сперва — научить, сделать, дать. Вселить, заставить… А уж потом…

Я так сделал. Здесь, в Рябиновской вотчине. Но здесь 300–400 дворов максимум. А на «Святой Руси» — 700–800. Тысяч. И власти моей заставлять… вон — в лесу «знамёна» стоят. За ними моей власти нету.

Пока мы стеарин варили, образовалась у нас куча… нет, скорее — лужа глицерина. Не могу пройти мимо! Отлил корчажку, отнёс Маране.

— Что за хрень притащил, лягушонок?

— Ну, так сразу и хрень. Какая-то ты сегодня… Злая. Давай я тебя научу. Как быть доброй.

— Ты, обезьяныш плешивый…! И как?

— Очень просто, Марана. Стань красивой.

— Что?!! С-сучонок…! Ты надо мною издеваться надумал?! Да я тебя…

— Не надо! Я тебе средство для красоты принёс! Но учти — применять только в мокрую погоду.

— ??!!

— Запоминай. Смешай меру глицерина с таким же количеством меда, добавь 3 меры чистой прохладной воды, хорошо размешай до получения однородной массы. Добавь меру овсяной муки, и снова все размешай. Если вдруг слишком густо — добавь еще чуть воды. Наложи полученное на лицо своё, на 10–15 минут. Смой водой комнатной. Рекомендуется для сухой, нормальной и комбинированной кожи.

Мара загрузилась серьёзно. Я ещё попроповедовал насчёт пользы яичного белка и сока клюквы в этом контексте. Потом тихонько убрался. Знаю я — чего она такая злая. Но Сухан нынче мне и самому нужен.

Я бы и из глицерина свечей понаделал. Нужен желатин. Которого у меня полно. Поскольку кучу скотов мы съели, а из их костей этот желатин и варят. Столярный клей — называется. Танин — тоже не проблема. Водный экстракт из коры ели даёт 16 % по весу. А ёлок у меня тут… лишь бы не поколоться.

Такие гелевые свечи очень хорошо горят, спокойно, без дыма и запаха.

Беда — нет прозрачного стекла. Печка моя… стекла не варит. В хозяйстве нашлась пара покупных флаконов. Вот тех самых — «из толстого стекла» с валиками. Сделал, запалил… Красиво. И это всё: пока стекла нет — терпим. Убираем на полочку в мою коллекцию разнообразных свечек.

Кстати, мое занятие по коллекционированию свечей имеет очень интересное название — Шандалофилия. Не хухры-мухры. По всей «Святой Руси» — светец светит. А у меня — шандал… шандалит.

Не получается глицерином светить — попробуем его кушать.

Глицерин — сладкий. Сладкое и жирное в «Святой Руси» — синоним вкусного. Пошёл к Домне. Понюхала, лизнула, в воде разбодяжила…

— А мы с этого…? Не?

— Не. Но без фанатизма.

Взяла попробовать. Сухари сладкие делает — молодёжь тащится. Но у меня же 12 корчаг этим продуктом занято! Куда бы его… Нет, я понимаю — взять и вылить — без проблем. Но жалко же… Перевести бы его в нитроглицерин… И подвзорвать чего-нибудь… Войнушка там какая… А тут я… Весь из себя подвзорватый… Туда-сюда летаю… Как Мюнхаузен на пушечном ядре.

Если кто подзабыл — я рассказываю, как я бумагу сделал.

Как-как… Как всегда. Из отходов производства. «Делать из дерьма конфетку…» — я это уже говорил? А как будет множественное число от дерьма — уже определились? Нет? А жаль. Именно тот самый случай.

Сливаю отход производства типа «глицерин нафиг никому не нужный» в железный бак — пара корчаг срочно нужна была. Кидаю туда бачок железный с крышкой на защёлке. Набитый отходом производства типа «солома пшеничная, мелко сеченая, водой залитая, нафиг никому не нужная». Зовём человечка, типа «воздуходуй, на ходу засыпающий, нафиг никому не нужный». Командуем:

— Топи. Держи 200 градусов.

И идём спать.

Утречком выскакиваю во двор на зарядку. У дверей моей мастерской стоит «воздуходуй» и плачет. Хорошо так плачет: негромко, непрерывно, задушевно.

— Ты чего слезьми умывешься? Вон же рукомойник есть.

Он только ручкой так, удручённо, в сторону мастерской… Я, как дурак… хотя — почему — «как»? Сунулся внутрь. И сразу назад. И стоим мы с ним рядком и плачем оба. А по усадьбе тыняется народ и пристаёт с глупыми вопросами. Типа:

— Случилась чего?! Умер кто?! Беда какая?!

Мы с «воздуходуем» сморкается, утираемся и машем пальчиками в сторону мастерской. Очередной придурок туда входит. Вспоминает разных мам, выходит и становится рядом. Поплакать за компанию.

И что характерно: ни один — последующего не предупреждает! Вот она — настоящая любовь к ближнему! Вот оно — истинное братство и настоящее чувство локтя. В почках. Хватанул сам — помоги товарищу.

А хватануть там есть чего: «воздуходуй» упустил топку. Проспал. Оно разогрелось градусов до 250. При этом глицерин разлагается и выделяет такую едучую гадость. Типа «черёмухи», если кто пробовал. Глаза пробивает… аж до поджелудочной.

Тут мне плакать надоело — послал «воздуходуя» исправлять его собственные ошибки. Топку — залили, кумар — развеяли. Вытащили маленький бачок, скинули с него крышку, а там… Такая беленькая пушистая масса. Типа печенья «хворост». Высушили, на валках прокатали. Получилась беленькая лепёшка размером в тарелочку. Тоненькая. Как над ухом потрясёшь — звенит, как тонкая жесть.

Называется — бумага.

Метод — не мой, аплодисментов не надо. Всё просто: пшеничная солома варится в воде в глицериновой бане. Потом сушится и прокатывается.

В 21 веке бумагу делают из древесины. Мне здесь это не по зубам. Точнее — не по температурам, давлениям и реактивам.

Делают бумагу и из соломы. С вымачиванием в растворе едкого натра. У меня этого «натра» нет. Можно, наверное, и на едком кали, на поташе то есть… Не знаю. Мне не нравится: чем больше выход продукта — тем больше расход химиката. Потом ещё промывать, нейтрализовать, загрязнять… А в глицериновой бане… кипит себе и кипит. Не давай выкипать. И не перегревай — глаза повылезут.

По сравнению с обычными средневековыми способами — куча преимуществ. Главное — нужда в рульке отпадает. Это такая швабра. В которой — круглые не только ручка, но и поперечина. Этой шваброй листы бумаги развешивают на веревочки для просушки.

Ещё отпала сетка тонкая, шёлковая. На которой, собственно, и формируется из пульпы очередной лист. Рамочку с сеточкой опускают в чан с пульпой, побалтывают там. Для однородности. И вынимают. Для стекания. Потом прессуют — для отжима, и рулькой на верёвочку — для высыхания.

Я поднял температуру, изменил химию, добавил оборудования. В результате, процесс, который у нормальных средневековых мастеров будет идти днями и неделями несколько столетий, у меня происходит за часы. И результат… — не сравнить. Вместо сероватого, рыхлого, толстого листа — тоненький, беленький, звенящий…

Как я Пушкина понимаю! Он начинал свои рецензии на очередную книжку русских журналов с оценки бумаги. Типа: бумага — дрянь, серая. Такую-то книжку и в руки брать боязно. Как бы не подцепить чего.

Александр Сергеевич, будучи первым в России человеком, пытавшимся жить на доходы от литераторства, очень взволнованно относился к бумаге. Переписка его с тестем, у которого в Полотняном Заводе была собственная бумагоделательная фабрика, содержит тому немало примеров.

Бумагу в 19 веке делали, в основном, из тряпья. Профессия «тряпичник» — была вполне уважаемой и повсеместно распространённой. Так что, настроение и творческая активность гения русской словесности зависели, в немалой степени, не только от благосклонности Их Императорского, но и от выпитого конкретным мусорщиком-тряпичником в Калужской губернии.

Что «Святая Русь» бумагу не примет — было понятно сразу. Слишком новая новизна, слишком многое надо менять.

На Руси буквы процарапывают на бересте или вощаницах. На пергаменте — рисуют кисточками. Тростниковое перо — калам, столь любимое на Востоке, что в Коране есть Сура 68 АЛЬ-КАЛАМ «ТРОСТНИКОВОЕ ПЕРО» — на Руси не используется.

Первое перо пришлось сделать самому. Из махового гусиного пера. Не по Пушкину, а типа шариковой: все ворсиночки срезаются, остаётся голая палочка сантиметров 15 длиной.

С чернилами… «Орешек чернильный»… У меня нет в округе дубов с этой болезнью. Их ещё галлами называют. Образуются на листьях при укусе членистоногими насекомыми.

Другой вариант здешних чернил — на основе ржавчины. Цвет мне не нравится — красные росчерки в моём школьном дневнике до сих пор…

Вот тут я свою «Пердуновскую синь» и применил! А хорошо получается. И что очень радует — у меня уже есть.

Но главное: лёгкость ведения пера по бумаге позволяет перейти в написании от устава, от недавно распространившегося здесь полу-устава, к скорописи! Время создания документа уменьшается на порядок. Совершенно другая техника письма, меняются очертания букв, видны соединения между буквами и разделения между словами… Так на «Святой Руси» никто не пишет. Никто! И переучиваться им… а чего ради?

Другое дело — Пердуновка. Я сказал — они сделали. Кто не выучился — пшёл болото копать или дерева валять.

Кайф от получения бумаги был мощнейший! Я неделю ходил по усадьбе — каждому встречному-поперечному под нос совал:

— Ты глянь! Нет, ты глянь да пощупай! Это ж бумага! Это самая лучшая бумага на весь белый свет!

Народ хмыкал, мыкал… Все, конечно, соглашались. Неразделённая радость начальника — опасна для подчинённых. Потом Яков, в своём обычном лаоконическом стиле, задал «встречный вопрос»:

— Ну и?

Я взволновался, смутился, осознал. И пошёл делать «и».

Что, прежде всего, следует сделать из бумаги? — Рулон… Нет, рулон туалетной из звенящей как жесть… — Правильно! Книгу! «Книга — лучший подарок!» — это ж все знают! Это ж — из важнейших советских премудростей! Ну, когда денег не было…

А какую книгу нужно сделать сразу после изобретения бумаги? — Ну, коллеги-попандопулы, поднапряглись! Какая самая необходимая книга на «Святой Руси»? — «Азбука»? «Арифметика»? «Сумерки»? — «Деяния святых апостолов»… Нужная книга, конечно. Первопечатник Иван Фёдоров с этого и начинал. Да, опыт предков нужно знать и использовать. Но — критически. Потому что самая первая книга, самая нужная, самый лучший подарок — книга амбарная.

Это было потрясение. Это был поток потрясений. Это было… потрясающее потрясение! Вся толпа моих ближников вдруг осознала, что теперь им, простым и не очень, но — не книжным людям, предстоит писать книги! Каждому — свою!

С чем сравнить? Ну… Вот вы всю жизнь — читали. Газеты, журналы, книги. В библиотеку ходили, на собрания сочинений подписывались, в очередях в книжные магазины выстаивали, талоны за сданное сырьё получали… Читали что-то кем-то написанное. Кто-то, где-то, когда-то… Особо умный, сильно просветлённый, диковинного увидавший…

Кто-то сделал и в вас влил. Снаружи. И вдруг… Самиздат! Сам придумал — сам написал! Изнутри! И тобой написанное — читать будут! Сперва — кому читать положено. А потом… может быть… через века…

Вся верхушка вотчины дружно кинулась создавать нетленку.

К этому времени у каждого из нас скопились кучи обрывков бересты. Так это… навалом в сундуках.

— А глянь-ка в третьем сундуке по левой стенке. Тама береста есть. С перечнем привезённого сукна. Пошелуди-ка там. Вроде, в дальнем левом углу свиток. Ближе к днищу.

Теперь все эти, засохшие, закоревшие, вымокшие, запачканные или закопчённые… свитки, листы, обрывки… вытаскивались на свет божий. Расправлялись, очищались. Перечитывались. Проверялись и сверялись. И — переписывались в мои амбарные книги.

Тотальная ревизия дала кучу полезного. И не только в материальных ценностях. Проявились «призраки» — люди, по разным причинам выпавшие из поля зрения моего или ближников. Кто своей волей — пришипился в теплом месте и затих, кто неволей — его задвинули, а он, от скромности, помалкивает.

Введение в оборот амбарных книг позволила произвести и ревизию собственных идей.

За прошедшее время я частенько издавал звуки типа:

— А вот хорошо бы сделать…

Пришлось завести отдельную амбарную книгу с таким названием.

Временами я рассказывал об устройстве мира, о математике, физике, астрономии… Часть из этого была уже озвучена для «русских масонов». Теперь эти истории были собраны, записаны, пополнены. Так возникла амбарная книга: «Коло». Типа — «около всякого». Позднее часть заметок разрастались, становились основой моих первых массовых учебников.

Тогда же начал я надиктовывать сведения по истории. Что вспомнилось. И в части — «что было». Про Македонского, Цезаря… И в части — «что будет». Для здешних — «Книга предсказаний». Едва ли не самое засекреченное и легендарное из моих творений.

Очень важным оказалось навязать ближникам дневники. Не в смысле: «ваш сын плевался в учителя на физ-ре». Не «летописи», которые по годам пишутся, а ежедневники по делам.

Люди не только балаболили:

— А вот мы сделаем за месячишко…

Но, через «месячишко», чётко видели: что сделали — что нет. То, что у меня у самого пошёл жесткий контроль исполнения планов… и так понятно.

И, конечно, начата была обещанная «Книга Пердуновских свиней». Вся вообще селекционная работа без систематической записи сделана быть не может.

Ещё одно следствие появления бумаги: запись нарабатываемых технологий. Подробный допрос мастеров по теме: «и как же ты эту хрень уелбантурил?».

Тут безболезненно прошло только с Фрицем:

— Фриц, надо подробно записывать — что и как ты делаешь.

— Яволь. Шрейбен зуерст…

Мирно разошлись с Горшеней:

— Не… Я ж… ну… малограмотный. Покуда я про каждую крынку напишу — неделя пройдёт.

— Лады. Дам тебе малька-грамотея. Ты делаешь и рассказываешь. Он запоминает и записывает. Потом читает и спрашивает. Ты исправляешь и отвечаешь. Так?

— Ну. Ой. Да.

На Звягу пришлось наехать:

— Не. На кой мне тута бестолочь мелкая? Ещё и под руку соваться будет. У меня дел выше крыши. Работа срочная. Не.

— У тебя нет более срочной работы, чем исполнение моего слова. А пока… объявляю тебе три дня выходных. Иди к жёнушке своей и тюкай там. А на моё подворье — три дня ходу тебе нет. Потом поговорим.

Вся оснастка и подручные — у меня в мастерских. Загнать первоклассного плотника-столяра, уже попробовавшего вкус хорошего инструмента, на крестьянский двор, корыто для свиней вытёсывать… Через три дня он пришёл в усадьбу, молча кивнул мне, мотнул головой мальчонке-писарёнку… Более об этом мы с ним не говорили.

Все нормальные попаданцы изобретя бумагу, применяли её для распространения собственных знаний. «Янки» вообще — газету издавать начал. Я же использовал новый, более удобный способ стабилизации информации, в обратном направлении — для её из мира сего получения и накопления. Отчасти потому, что ощущал крайний недостаток своих знаний об этом мире. Отчасти — просто из жадности. «Хочу всё знать».

Накапливая знания о самых разных сущностях — людях, товарах, технологиях, растениях, животных, странах… я получил возможность применить методы работы со стабилизированной информацией из 21 века. Не все, конечно. Но здесь — и это отсутствовало. Размышляя, комбинируя и соотнося информацию из разных источников, приходил я к выводам, для окружающих неочевидным. Отсюда пошли легенды о моих полётах за тридевять земель, об оборотничестве, о проникновении в дома чужие невидимкою да подслушивании-подглядывании. О сонмах служащей мне нежити — соглядатаев да доносителей. А ведь часто достаточно просто положить рядом две бумажки да сравнить.

А вот с сапожником получилось худо.

Шустрый новгородец за прошедший год обжился, отъелся. Сапоги он, и правда, делал отличные. Особенно расстарался для «головки»: Аким и Яков, Марьяша и Ольбег… мой гарем и приближённые… вся верхушка вотчины ходила в его сапогах. Вручал он всегда с придыханием, с особым уважением. Не заказ сделал, а подношением дорогим кланялся.

Перебирая скопившиеся берестяные писанки, обратил я внимание на странность: все ребятишки, присылаемые к сапожнику в ученики — не держались у него более двух месяцев. Кого — прогнал за непригодностью да леностью, кто — заболел или выпросился в другие места… Повыдёргивал я этих мальчишек, поговорил с ними… Сапожник ремеслу их не учил. Усьморезы — даже в руки подержать не давал.

В его деле есть куча тяжёлой, грязной, вонючей работы. Кожевенное производство… занятие не для тонкочувствующих особ. Но когда всё ученичество состоит в чищении мездры да в подкидывании полешек в топку… Полуголодное существование с побоями, пинками, оскорблениями, постоянным недосыпом… В тупой, повторяющейся изнурительной работе с вонью и грязью…

Послал к сапожнику новых учеников да мальца-писарёнка. Этот — не ученик, ему скобель в руки не сунешь.

— Спаси тя бог, боярич! Ой, хорошо-то как, не забываешь раба твоего! Вот и помощников дал, и писаря. А у меня-то дел не продохнуть! Шкуры коровьи — не сосчитаны, мерки — не меряны, струги — не точены…

Ласковый дяденька. Говорит — будто елеем капает. Жаль только, что «будто» — интересно было бы таким маслом светильник заправить.

Я — очень нудный. Я это уже говорил? Я это ещё не один раз повторю. Именно потому, что я — нудный.

Через три дня вызываю писарёнка:

— Показывай — чего тебе сапожник порассказывал.

Показывает лист. «Прочитав «Отче наш» три раза следует налить воды в котёл и греть воду, покудава не закипит она белым ключом». И остальные три строчки — такие же.

Вызываю сапожника, им обоим «на пальцах» объясняю — что я хочу видеть. Последовательность, продолжительность, температуру, состав, добавки, цвет, фактуру… на каждой стадии, со всеми вариантами…

На другой день зовёт меня Аким. А там и сапожник в горенке. Жмётся по стеночке как девица на выданье. Он стучать на меня побежал?! Идиот. Хотя… В «Святой Руси» старший — главный. В Рябиновской вотчине Аким — владетель и повелитель. Так все думают, так «с дедов-прадедов заведено бысть есть». Но у нас… Подвели чудака исконно-посконные стереотипы.

Аким начал, было, по-боярски:

— Ты чего мастеру мастерить мешаешь? Мальков подсылаешь, они толкутся, портят там всё. Он мне новые сапоги стачать должен. Особенные. С носами да голенищами изукрашенными. А ты ему такое важное да спешное дело делать не даёшь!

— Сапоги тебе… да. Только это не дело, а так, приделье. Дело в Рябиновской вотчине у всех мастеров одно. Одно-единственное. Очень простое. Делать по слову моему. Это — дело. Остальное — мелочь, придельце, забавка. Вот этот хрен гороховый — волю мою не исполнил. Поэтому — уже не мастер. Уже так… скотинка прямоходящая. Пока — ходящая. Поднимай дядя, задницу, и топай на кирпичи. Немедля.

Ничего нового: примат личной преданности над профессиональной пригодностью. Хороший сапожник — плохой сапожник… какая разница? Это интересно только для верного сапожника. А неверный сапожник — мёртвый.

Сапожник глазками — на Акима. Аким… цапнул рушничок и в рот. Тогда дядя сам понёс:

— Смотри, боярич, босым останешься. Вся вотчина в моих сапогах ходит. Сапожки-то по-обтреплются — они куда побегут? Ух и погрызут твои бабы твою головушку лысую.

— Ты об моей голове не печалуйся — об своей погрусти. Которая из моих баб мне плешь грызть начнёт — моей быть перестанет. В сапогах ли вотчина ходить будет или босая — уже не твоя забота.

Дядя так и не понял. Это для нормальных людей — обутый/босой — важная дилемма. А у меня счёт идёт иначе — выберусь живым или нет. Я как сюда вляпался, так и привык по такой мерке мерить. Уж больно сильное было это потрясение — «вляп».

Сапожника увели к Христодулу. А ко мне притащили его старшего сыночка.

— Сапожное дело знаешь? Кожи делать умеешь?

— Ну… эта… батяня всех секретов… которые от отца к сыну… не, не сказывал…

— Теперь и не скажет. Теперь — ты сам. Либо ты делаешь работу сапожную. Учеников учишь, писарю про всё рассказываешь. Либо идёшь к папашке в напарники. Вижу, что не хочешь. Тогда делай дело да присматривай себе отчима. На всякий случай.

Аким так и не получил своих «особенных сапог». Я волновался — дед обижаться будет. Но он вытащил старые:

— Яша, глянь — совсем как новые. А помнишь как я в них по Угличу? Тихохонько, на носочках…

Тема сапожника оказалось закрытой.

Изобретение бумаги и чернил резко — в разы! — сократило трудоёмкость перевода информации из формы устной речи в письменную. А это позволило на порядок интенсифицировать информационные потоки.

Взамен получасового выслушивания лепета очередного «вольного сына лесов и полей»:

— Тама… эта… ну… коровка моя… вчерась… а пастух наш… такой… хрен вредный… я ему, слышь, говорю… да… а он, стал быть… видать бельма с утра заливши… вот те хрест!… а баба евоная — завсегда…

Я получал короткую записку:

— Сдохла корова. Объелась клевера.

Это меняло стиль общения: от эмоционального я всё более переходил к рациональному. Это отсекало массу подробностей. Нужных, но куда более — ненужных. Это ограничивало меня в восприятии и понимании людей. Важных, но более — неважных. Резко, рывком увеличило мои возможности в части переваривания событийной, фактической информации. Что позволило включить в рассмотрение новые информационные массивы. Давало мне время для их восприятия и осмысления.

Это — бумага. Это — документооборот.

Стандартизированная канцелярская скоропись позволила восстановить привычную мне практику скорочтения. Отказаться от обычной здесь манеры побуквенного, послогового, пословного чтения. Просматривая по 100–200 страниц в час, я впитывал информацию в огромных, по здешним меркам, объёмах. И учил этому своих ближников.

Вот смотри, девочка, как забавно получается: были у меня вода да дрова, глина да известняк, железа чуток да людей малость. На Руси в какое место не ткни — такое везде есть. Из этого, «везде-естного» понаделал я кучу всяких полезняшек. Которых допрежь не было. Не только тут, но и вообще. Чего я добавил? — Мозгов капельку. Ни папоротников волшебных, ни камней редкостных, ни мощей святых… Всё — вот оно, перед глазами! Только собери правильно.

Почему прежде такое сделано не было? Ведь не дураки ж у нас на Руси живут! Почему?! Мозги есть да не в ту сторону развёрнуты? Думать про сиё не хотят, не умеют? «Как с дедов, прадедов», «что было — то и будет», «на всё воля божья», «просите и обрящите». Просите, молитесь, а не — думайте, делайте?

Не сделано — ибо не надобно, спроса нету. Не надобно, не желаемо — ибо неведомо. «Свобода желать» — нетути. «Делать» — можно научить. Но как научить — «желать»? Все веры человеческие учат — «не возжелай». А уж — «возжелай неведомого»…

Мне интересно — новое сделать, своё. Русским людям здешним — прежнее повторить, отеческое. Мне таких русских людей — не надобно. Нелюдь я. И от этого — тоже.

Ещё: чтобы новое чего сделать — надобны инструменты, материалы, работа. Вложиться надо. На «Святой Руси» вклады вкладывают только в церкви да в монастыри. Чуть у человечка под шкуркой жирок нарос — власть сдирает. И шкуру, и сало. Под страхом государевым. А у кого не всё содрали — сам в церкву несёт. Под страхом божьим. С чего новизны-то делать? Ни ума на то, ни денег.

Вложенное в новизны мои в Рябиновке вскорости вернулось мне стократно. Перейдя во Всеволжск, оказался я вынужден сводить во множестве тамошние леса дремучие. Ибо негде было пахарю с плугом ходить, негде было хлеб растить да скот пасти. Желая изо всякой нужды получить наибольшую пользу, велел я ставить во многих местах поташные заводы. Производили мы сего продукта немалое количество. А из него — разные вещи делали, которые немалую прибыль давали. Так дебри лесные, людям мешающие, превратились в выгоду немалую.

Глава 286

Упоминал ли я о законах Паддера? Всякому попаданцу надо их знать и ежедневно повторять. Ибо эти законы касаются причинно-следственных связей — той материи, с которой мы, собственно говоря, и пытаемся работать.

Цель попадизма: изменить начало потока исторических событий так, чтобы конец выглядел лучше.

Я не буду вдаваться сейчас в обсуждение вопросов: что такое «лучше»? Бывает ли «конец», который выглядит «хорошо»? Где находится начало того конца, которым оканчивается начало?

Просто запомним два принципа:

Все, что начинается хорошо, кончается плохо.

Все, что начинается плохо, кончается еще хуже.

Законы Паддера вполне реализовались при запуске парового котла. Начиналось всё «хорошо», а закончилось… «плохо». Сам же процесс был настолько… мучительным, что даже стало забавно.

Ещё в конце августа, когда в кузнице схлынул поток заказов, связанных с жатвой, мы с Прокуем стали городить паровую машину. Начали, естественно, с котла. Прокуй неделю издевался над молотобойцами, но относительно ровный лист 3х3 аршина они выковали. Согнули в трубку, склепали шов. По методу «Глухаря» из «передвижников».

Странно: в «Святой Руси» все шайбы под заклёпки — ромбовидные. Ни — квадратных, ни — круглых. Я спрашивал — почему? — никто не знает. «Как с дедов-прадедов заведено». Ну и ладно — им так привычнее, а мне — без разницы.

Сам внутрь слазил — обушок при клёпке подержать. Мда… В наушниках на голове и с молотом в зубах… можно. Но лучше чего-нибудь придумать.

Вспомнил, как мы на узкоколейке рельсы к шпалам пришивали. Там же тоже всё на весу! Ставишь рычаг, один конец подпирает висящую шпалу, на другой — чудак с толстой задницей усаживается. Путейский молоток — 4 кг. При навыке — костыль с одного удара забивается.

Здешние молоты — лёгкие. Ручники — меньше 1 кг, здоровые кузнечные кувалды — 1.5–2 кг. Сделал приспособу. С колёсиками для удобства перетаскивания: клепай — не хочу!

Тут дырки кончились. Факеншит! Только приспособишься, только настропалишься, только уелбантуришь правильно, эффективно, удобно… Штучное производство. А тут «штука» нового типа пришла. В этом конкретном случае: давай теперь днища приклёпывать.

Хотя, если подумать… той же приспособой, перекатывая эту трубу железную… Днища к котлу — конусом с юбкой. Юбка и клепается. Нижнее — конусом наружу, верхнее — внутрь. А иначе ж не подлезть!

Ещё дырок понаделали: для выходной трубы, для заливки воды, для водомерного устройства со стеклом, для аварийного клапана с рычагом, для свистка… Я Прокую рассказывал как паровозы свистят — он очень захотел послушать. Меломан растёт. Наверное.

Печку рядом с кузней построили. Труба… метра четыре. Затащили эту дуру железную, закрепили, вмазали… Тут я, чисто случайно, вспомнил про русские варницы.

Индустриальные печки на «Святой Руси», включая металлургические и кирпичные, обычно врезают в стенку оврага, склона, ямы… У меня у самого почти все так построены. Но тут подходящего места нет.

Для русских варниц и другую технологию применяют: печка в срубе. Вокруг печки строят бревенчатый сруб, пространство между печкой и брёвнами засыпают землёй. От чего повышаются прочность, теплоизоляция и удобство: сверху образуется ровная площадка, откуда и заваливают в печь руду и уголь.

Обложили, засыпали, залили, затопили… Красота! Труба — дымит, вода — кипит, свисток — свистит. Отошли в кузню прикинуть: как сделать свисток поинтереснее. Пусть, к примеру, высвистывает «Взвейтесь кострами синие ночью».

Обратите внимание на мою политкорректность: слоган куклуксклановцев — «взвейтесь кострами» — использую про «синих», но не про «голубых».

Тут оно и рвануло. Вполне по Мерфи: «Если у вас в схеме есть дорогой прибор, защищённый плавким предохранителем, то за предохранитель вы можете быть спокойны…». Я — совершенно спокоен: аварийный клапан улетел шагов на 40, и только чуть погнулся.

Что порадовало: топку залило автоматически. Дальше «автоматически» — кончилось, пошло ручками. Разобрали сруб, выгрузили земельку. Кабы не эта предосторожность… Или установку вообще за полверсты в лес отодвинуть…? Выломали, вытащили дуру железную… Бок котла вывернут лепесточками наружу.

Прокуй сперва повизгивал, на людей, на меня кидался. А тут притих — проблема фундаментальная.

В Средневековье не могут обеспечить однородность. Разброс по прочности даже в королевских доспехах в одном крупном изделии типа нагрудника или шлема даже в 14 веке — в два-три раза. Разница между двумя соседними точками на расстоянии в два дюйма. И определить эту разницу как-то визуально — невозможно.

Грубо говоря: ткнул пальцем — пощекотал королевское тело, ткнул рядом — сломал палец.

Причина простая: здешнее железо не течёт, а ляпается.

Пример: солим салат и подаём на стол. У половины гостей — на зубах соль голимая хрустит, другая половина — ищет солонку на столе. Перемешать забыли.

Вот такое здесь железо. Не течёт. И, соответственно, не перемешивается. Хотя здешние варницы — очень горячие печки, выше полутора тысяч градусов по всему объёму. Но — не капает. Химизм у них тут такой.

Поэтому, как с тем салатом, железо перемешивают. Кувалдами. Бьют. Выбивают шлак и вбивают друг в друга естественные флуктуации и неоднородности. На этой идее построены дамаски — дамасские стали, например. «Неторопливо помешивая атомы железа и углерода»… кувалдометром.

«Если долго мучиться — что-нибудь получится» — абсолютная истина.

Дальше детали — как долго и насколько мучительно.

У нас получилось полгода. С сентября по март. Сначала я переживал, волновался. Потом стал смотреть на всё это… философски.

У котла ломалось всё: вылетали заклёпки, прогорело дно, вырывало все нахлобучки, вставленные в любые отверстия. Вру! Свисток ни разу не улетел! Уже в самом конце был момент, когда наши чудаки продолжали топить, хотя вся вода выкипела. А забыли они на водомерку глянуть! Хорошо, что паровой котёл — не кастрюля — не надо чистить от копоти, когда подгорело. Когда котёл трещать начал — сообразили.

Примерно через месяц после первого пуска котла, когда у нас появилась надежда, что он будет работать, поставили под выхлопную трубу турбинку. Надежда, как уже понятно, оказалась… преждевременной. Но турбина внесла свой вклад. Шесть раз сыпались подшипники, один раз согнуло вал, два раза вылетала шпонка на валу. Сами лопатки… Я очень радовался, что приказал построить вокруг турбины похожий сруб: всё-таки вылетевшая лопатка в нём застряла. А не в голове Прокуя, как должно было бы быть по баллистике.

Я уверен, что любой нормальный попаданец может, просто посидев часок с напильником, без проблем и напряжений сбалансировать 32 железных пластинки до такой степени, чтобы они не улетали на шести сотнях оборотов в минуту. Я так не могу. Балансировка турбины оказалась долгой и трудоёмкой процедурой.

Я не могу построить высокооборотную «поющую» турбину Лаваля. Потому что не могу сделать, сбалансировать тонкую ось достаточной прочности. И не могу построить низкоскоростную по типу турбин Парсонса. Потому что не готов делать многоступенчатую, со вторым венцом лопаток на статоре. Хотя очень хочется: встречная ориентация лопаток в подвижном и неподвижном венцах снижают скорость струи пара и её режущее действие на металл. Что повышают время жизни установки. А уж для здешнего металла — особенно.

Но у меня, вот «здесь и сейчас» нет и кучи будущих заморочек: КПД, эффективность, единичная мощность, время жизни… Мне нужно чтобы оно просто работало.

Наконец, турбинка проработала с полчаса, и мы подцепили к ней маховик.

Однажды, когда в 20 веке моду вошли жёсткие диски типа «винчестер», китайцы построили устройство с диаметром рабочего диска в метр двадцать. А чтоб не провисал — раскрутили его вертикально. Делаем по-китайски. Маховик, при кажущейся примитивности идеи, здесь, в «Святой Руси» явление малознакомое. Да и вообще в мире — всего лет двести. Но это — сплошные, монолитные маховики. Мне уже надоели постоянные попытки убийства со стороны моих механических устройств. Супермаховик, который из ленты мотается и который не взрывается шрапнелью во все стороны — мне сделать не из чего, а вот набрать «блинов», по типу штанги — можно.

Как я ни кривился, а пришлось ставить промежуточную передачу. Никакой зубчатки! Только ремни и фрикционы! Хруста подшипников я уже наслушался, добавлять хруст неизвестных здесь шестерёнок… не хочу. И мы с 600 оборотов турбины вышли на 30 маховика. Подцепили к нему кривошип, на другой его конец — тягу от дурынды. Виноват — от парового молота. Собственно говоря, весь агрегат и есть паровой молот. Весь — для таскания здоровенной железной чушки. Паровоз-гиревик. Чтобы вот эту двухпудовую тупую железную дуру поднимать на двухметровую высоту. Падать она будет сама.

Уточню: нормальный паровой молот состоит из железного штока, на нижнем конце которого находится утолщение, называемое бабой, на верхнем же — поршень, который движется в паровом цилиндре, укрепленном на прочной станине.

Так это — «как у людей»! А у меня — ни штока, ни поршня, ни цилиндра. Одна баба на привязи. Что, впрочем, для меня естественно.

Станину, типа гильотинных ворот, в которых «баба» падает, построили снаружи у стенки кузницы, за которой стоял один из действующих горнов. Потом стенку сняли и переставили. Получился такой… кузнечно-прессовый цех. А иначе нельзя: заготовки должны быть разогреты до тёмно-красного каления, градусов 300 и выше.

При повсеместно применяемой здесь холодной ковке («наклёпывании») удары по заготовке затрагивают только внешние слои металла, от чего внутри изделия образуются сильные натяжения, которые иногда вызывают внутренние надрывы и трещины. Горячая же ковка требует быстроты — заготовка остывает. Ещё жёстче при сварке — «окно» допустимых температур сужается. На полуметровую косу полоса лезвия наваривают за 6–8 раз. По сути — времени остывания хватает только на 2–3 удара молотом.

Но у меня же есть баба! Хорошая баба полностью меняет… техпроцесс. И кузнечный — тоже. Могу, например, поставить полуметровый боёк — сварка в один удар!

Нормальное соотношение веса молота к весу обрабатываемого им изделия: 2:1. Допустимо 1:1. Здешние молоты — 4–5 фунтов. А тяжелее изделий на Руси и не куют! И получают уплотнённый слой на поверхности — 0.1–0.5 мм.

А у меня 80 фунтов, в 15–20 раз больше! Что серп, что коса — выковывается в один удар, уплотнение — на всю глубину!

Ещё про скорость надо похвастать.

В сутках 86400 секунд. Мой молот может бить за сутки 43200 раз. Не устаёт, не курит, не спит, не кушает… Отлить, попить, спинку почесать… Понятно, что человеков у станка надо менять, что есть моменты простоя. Но… Сколько ударов делает молотобоец за сутки? Тысячу? Две-три-четыре? У меня — в десять-двадцать раз больше.

Есть и другие достоинства. Из-за более чёткого, чем при работе ручным молотом, определения места удара, я могу навесить на нижнюю часть бабы бойки разного вида. Не просто кувалду или чекан, а более сложной конфигурации и размера. И от собственно поковки перейти к штамповке.

Крас-с-сота!

И куда мне это?

Идиотский вопрос: куда девать прогресс? Побежали, отковали… Что именно? Серпы для всей вотчины я могу отковать за один день — десять раз.

Нет, понятно — подготовка производства, заготовки, обучение, изготовление штампов, зачистка, отделка и уборка… Как работать плохо — я сам могу рассказать. А хорошо — когда вот эта уникальная для здешнего мира установка работает с полной загрузкой. «Загрузкой» — чем?

Единственная вещь, которая как-то по количеству подходит — колечки для кольчуги. В смысле — для панциря. 15–20 тысяч штук на изделие.

При оптимальной использовании, мой паровичок отшлёпает колечек на две кольчуги за день. Причём такой панцирь будет в разы прочнее обычного. Нет, не в 20 раз, конечно. Но в 5–7 — возможно. А это означает, что тот удар «идеального мечника», который показывал Яков — такую кольчугу не пробьёт. Понятно, что это ничего не значит, что эм-ве-квадрат-пополам никуда не денется. Пойдёт через кольчугу, через поддоспешник — в мясо и кости бедняги. Но… разницу между острым ножом и тупым поленом понимаете? Всё острое режуще-рубяще-колющее в округе — становится тупыми поленьями.

Все «вятшие» — само собой, захотят иметь на себе такую защиту. И — чтобы враги их такой защиты не имели. Слушок дойдёт до Благочестника, до светлого нашего князя Смоленского…

— Прокуй. Как бы тебе это помягче… Железяку разобрать, смазать, упаковать. Своих предупреди: кто болтанёт… даже до Христодула не доведу.

— Как это?! С чего это?! Ты чего, сдурел?! Мы столько сил, столько времени… Оно ж меня чуть не убило! Два раза! Квасура вон обварился. Столько труда, столько мук…! И — разобрать?! Через мой труп!

— Э-эх, Прокуёшечка… Будет и твой труп. У светлых князей в порубе. Потому что ты — парнишечка резкий да языкастый. Из-под палки работать не будешь. Какой-нибудь мастер брадатый или, там, ярыжка княжеский — тебе не указ. Со мной ты можешь поспорить, покричать, по-кочевряжиться. Шуток пошутить, песен попеть. А на княжьем дворе… только свои шутки понимают. Там… и меня, и тебя — быстренько уморят. А железо паровичком ковать будет… да хоть вон он, Квасура твой.

Квасура, спокойный молчаливый семейный черниговский мужичок, сам неплохой кузнец, оказавшийся при Прокуе в роли подмастерья, няньки, пестуна, менеджера… обиженно вскинулся на меня. Но я упредил:

— Будешь, Квасура, будешь работать. И на князя светлого, и на боярина доброго, и на главаря разбойного. На всякого, кто твоего сыночка перед тобой на дереве подвесит да свежевать заживо начнёт. Когда с ребёнка кожу снимают… Я раз повидал — мне не понравилось. А тебе глядеть — как с твоего старшенького… Поэтому разобрать. Всё — описать подробненько. И — забыть. До поры, до времени.

Последнее — просто для утешения. И Прокуя, и меня самого. Жалко же! Столько труда вложено! Но не могу себе представить, что должно измениться в нынешней «Святой Руси», чтобы я пустил Прокуя в чью-то «шарашку». Ковать «брони заговорённые» во славу князя Вщижского… или там, Друцкого… Жизнь свою переводить, чтобы гридни Дорогобужские особенно эффективно резали гридней Углических…?

Разве что — «шарашка» будет моя собственная…

Да ну, фигня. Кто я тут? — Ванька-ублюдок, третьесортного опального боярина незаконный отпрыск. Придумать производство непробиваемых броней — могу. Удержать такое производство в своих руках — нет.

«Сам — никто, и звать — никак». «Не по сеньке шапка». «Со свиным рылом да в калашный ряд»…

…

Конечно, «остановить и разобрать» — сразу не получилось. Прокуй ходил за мной следом и скулил:

— А вот давай я чуток покую… А давай я разок поклепаю…

Я… я оказался слаб. Я ж его понимаю! Мне самому…! Несколько полезных вещей мы сделали. Пожалуй, главное — две циркулярные пилы диаметром в два локтя. Отковали. Из стали.

Сталь здесь — сыродутная, десятая часть от общего количества железа. Так что, циркулярки… хоть и не серебряные, но близко.

Тут Артёмий поинтересовался у меня:

— А что это там, в Гончаровке, стучит так часто? Ребятишки в лес ходили — слышали. Будто дятел по железу. Задорно так…

Я вполне доверяю Артёмию. Но если до него слух дошёл, то дойдёт и до других.

В тот же день мы остановили паровичок и разобрали его.

Понятно, что молот можно было сделать не на паровом, а на водяном или конном приводе. Подцепить кувалду на рычаге к обычному водяному колесу. Оно проворачивается, на хвостовик рычага давит, кувалда понимается… бу-бух!

Ещё в 30-х годах 20 века такие кузницы нормально работали в сельской местности в Англии. По скорости-весу — примерно — то же самое. По технике — куда как проще. Правда, при нашем рельефе-климате работать будет полгода. И тот же вопрос — чего им делать?

Через 20–30 лет первые водяные молоты запустят в Швеции, но там железоделательное производство. Обжим криц приличного размера ручным молотом вести нельзя. Там есть поток заказов. Есть королевская власть, под эгидой которой это всё делается. Есть потомственные металлурги. Которые, в районе Стокгольма, выплавляют железо с 3 века по 70-е годы 20-го.

Я — не металлург. У которого цель в жизни — наковать много хорошего железа.

«Прекрасен лес, и поле, и цветы,

Песчаный плес и лодка у причала…

Но в мире нет прекрасней красоты,

Чем красота горячего металла!».

Верю. Но становиться им не хочу. Или — чтобы меня кто-нибудь им «становил»… на всю мою оставшуюся жизнь…

Я — не купец. Который мечтает взять подешевле — продать подороже. И об этом — господу помолится…

«А в ногах у постройки

Торговая площадь жужжала,

Таровато кричала купцам:

Покажи, чем живешь!

Ночью подлый народ

До креста пропивался в кружалах,

А утрами истошно вопил,

Становясь на правеж».

Это — не моё.

Я — либераст и дерьмократ. Потому что — эгоист и эгоцентрист. Я хочу жить. Хочу жить прилично. Это «прилично» включает несколько вещей. Не только портки без дырок и кусок хлеба с маслом. Но и… «это сладкое слово свобода».

Свободы своей я не отдам никому. Ни за что.

Ме-е-едленно.

В мире нет ничего дороже моей свободы.

Даже моя жизнь.

Жизнь — инструмент. Для реализации свободы. Один из…

Не надо пафоса. Это очень просто. Когда поймёшь.

Так ведёт себя любая крыса, загнанная в угол. Если нет свободы, нет простейшей свободы — свободы перемещения — у крысы срабатывает инстинкт самосохранения. Она рвётся на волю. Даже ценой жизни. И я — так. Чисто по инстинкту. Потому что я без своей свободы — уже не я. Тушка на ножках, но не я. Не «само». Свою «самость» надо сохранять. По базовому инстинкту.

Когда до этого додумываешься, когда, покрутив в мозгах, обсосав, попинав, понадкусывав, проверив на излом эту идею, укладываешь её в себя, в основу своей личности, когда знаешь, что где-то в душе есть вот такая фундаментальная мерка, которую можно вытащить и приложить к очередной ситуации… Нет-нет! Не каждый день после обеда! Редко. Но она в тебе есть, и ты об этом знаешь… На очень многие вещи начинаешь смотреть… спокойнее. Когда любишь свою свободу — с уважением относишься к свободе других.

Те ребята, которые через 30 лет будут подсовывать изо дня в день железные чушки под водяной молот где-то в Стокгольме… Наверно, им той свободы достаточно. И я это уважаю. Но мне — нет. Мне — мало. Я — жадный. До своей свободы — особенно.

Однажды я сам, совершенно свободно, своей вполне вольной мозгой, додумался до того, что на Руси должны быть «белые печки». Сам. Совершенно свободное собственное решение, «СССР».

Не про «парламентскую республику», не про «всеобщую вакцинацию», не про «человек на Луне»…

Просто-напросто: жить надо в «белой» избе. Всем.

Очень простенькая, даже — примитивная идея. Но — моя.

Это задача национального масштаба.

В «Святой Руси» есть куча других задач такого же размера. Отбиться от степняков, вывести язычников, избирать собственного митрополита, поднять урожайность, пережить мор, глад, торг, пожар, поход… Куча — разной степени актуальности, героичности, кровавости…

Прав Жванецкий: «Огромное счастье — видеть настоящую кровавую героическую жизнь. И в ней — не участвовать».

Я хочу быть счастливым. Поэтому кучу — мне не надо. У меня — одна. Маленькая задачка. Очень простая.

Я теперь знаю — «как». Как такую избу сделать, что для этого надо, есть обученные люди, материалы, технологии…

Теперь нужны ресурсы. Для продвижения, для тиражирования… А у меня таких ресурсов нет. И быть — не может. Потому что для решения задачи национального уровня должны быть и ресурсы сравнимого размера. На ресурсах сидят местные феодалы и церковники. И они делиться не будут.

«Эх, эх!

Позабавиться не грех!

Запирайти етажи,

Нынче будут грабежи!

Отмыкайте погреба —

Гуляет нынче голытьба!».

Я к таким забавам… в национальном масштабе… не готов.

Можно пойти более мягким путём: торговля. «Пусть они сами мне отдадут».

Пусть.

Отдадут. Добровольно, с удовольствием, с искренним желанием и с весёлыми песнями.

«Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым».

Будут кушать, пить, носить, обувать… восхищаться, завидовать, хвастаться… Потреблять. И — платить. Мне.

Я на этом, не знаю пока на каком, товаре разбогатею. И стану строить повсеместно белые избы. От широты своей души. И для диверсификации капиталовложений.

Не дадут.

Состояние такого размера не имеет права на существование. Как только уровень накопленных ресурсов — проще: моя кучка серебра — станет выпирать среди аналогичных… кучек — придут и отберут. Не важно — какого размера кучка. Важно — больше аналогичных в этом ряду. Для каждого ряда — свой потолок. Сию-местный, сию-временный, сию-сословный.

Крестьянин на арабском скакуне… — отдай.

Это Микула Селянинович с Вещим Олегом торговаться мог:

«- Ай же глупый ты, Вольга Святославович!

Я купил эту кобылу жеребеночком,

Жеребеночком да из-под матушки,

Заплатил за кобылу пятьсот рублей.

Кабы этая кобыла коньком бы была,

За эту кобылу цены не было бы!».

Так это торг в раннефеодальные времена! Человека, который, просто потолкавшись, тысячу мужиков уложил:

«Потом стал-то я их ведь отталкивать,

Стал отталкивать да кулаком грозить.

Положил тут их я ведь до тысячи:

Который стоя стоит, тот сидя сидит,

Который сидя сидит, тот лежа лежит».

С нормальным смердом… Хорошо, если хоть что заплатят. А то просто… «ума вложат», «чтоб знал своё место».

Разбогатевший купчик… Позволят вклад в церковку сделать. Домишко, не круче, конечно, боярских теремов, но приличный. Разница… Только по площади подворья — в 4 раза. В Новгороде хорошо видны старые, ещё Рюриковых времён, боярские дворы — 1200–1500 квадратных метров. И всякие остальные — 300–400.

Бабе-купчихе дозволят платок шёлковый по праздникам одевать. Только платок! Платье, или, там, чего из парчи…

— А ты, паря, не зазнавши ли? Не вровень ли с князем метишь? Чести его умаления желаешь?

Да, будут, временами, и на «Святой Руси» богатые люди.

Приходит как-то Иван Грозный к Сергею Поганкину и говорит:

— Серёга, я придумал способ очень быстро разбогатеть!

— Прекрасно, Ваня, но у меня ты уже занимал.

— Дай денег, Серый! Хуже будет.

Сергей подумал и дал. И помер в своём дому своей смертью. А последний его потомок — в 18 веке, завещав огромное состояние церквям и монастырям. А то хуже было бы.

Ограничение на размер состояния касается не только смердов и купцов, но и бояр.

Зачем светлому князю с дружиной в триста голов — боярин с сотней бронных гридней? Может, чего задумал худого? Что-то он многовато имеет… Поруб, застенок… Опала — за счастье. Отобрали, поделили. «Заплатил? — Спи спокойно».

«Никто не может быть богаче короля». Эта фраза звучит на французском в «Анжелике», но идея — общемировая.

А в цифрах? Вот Смоленское княжество. Годовой доход — несколько тысяч гривен. Пусть 10 000. Годовой доход боярской семьи — пара-тройка сотен. Пусть 1000. Это мой потолок. Уже на этом уровне нужно интегрироваться в систему, нужно постоянно и убедительно доказывать свою лояльность. Законопослушность, личную преданность, благочестие и христолюбие… Нужно присутствовать на утренних княжеских выходах, отстаивать на литургиях, поминовениях, ектениях и сорокаустах, нужно выглядеть неопасно, а лучше — дружелюбно. Нужно подтверждать своё восхищение и преклонение перед «лично товарищем князем» конкретными делами… Лучше — социально-ориентированными:

— А построй-ка, братец, левый притвор к нашей церковке Иоанна Богослова.

— Государь! Столь яркое проявление твоего благоволения ко мне недостойному… Почту за величайшую честь!

Если мой кошелёк — кошелёк князя… если его там всегда ждут и превеликим удовольствием… по всякой нужде государевой и даже и без намёка… уловивши лишь флюиды намерения… если моя киса перед княжеской дланью, как шлюха перед богатым клиентом — всегда в растопырку до донышка…Тогда, пожалуй, и до 2–3 тысяч годового дохода позволят.

А потребность у меня…

Прикинем оценку. На «Святой Руси» 700–800 тысяч дворов. Сейчас новое «белое» подворье я ценю в 15 гривен. Если по уже готовым работать, с их худобой и припасом, с ограниченной перестройкой уже существующих… Нет, ниже 7–8 гривен себестоимость никак не опустить. Цена проекта «Русь белопечная» — от 5 миллионов.

Страшновато. Но не запредельно.

Такие проекты в один момент, «по щелчку», не делаются. Нужно брать годы-десятилетия. В реальной истории Руси процесс растянулся на полтысячелетия, с конца 14 века по конец 19. Можно сделать это раз в 10 быстрее? Скажем — за 50 лет?

100 тысяч гривен в год это уже вполне…. Типа годового совокупного княжеского бюджета Руси. Реально — потребность будет в разы меньше. Запустив процесс, показав его прибыльность и технические основы, я буду иметь кучу подражателей. Что, в данном случае, только радует.

Но в начале вкладывать нужно несколько лет подряд без отдачи: такие вещи массово продавать возможно только в рассрочку. Для запуска процесса, при условии наличия кучи разных дополнительных условий, нужно иметь… три годовых совокупных княжеских бюджетов Всея Святая Руси.

Кстати, интересно оценить инвестиционную ёмкость другого проекта: «Анти-Батый». Чего стоит остановить армию чингизидов?

Разумный вариант: иметь собственную армию примерно такой же численности, сходной оснащённости и обученности.

«Армия львов, предводительствуемая бараном — слабее армии баранов, предводительствуемая львом».

Этот милый афоризм от Наполеона не освещает реальность: что делать с армией львов, предводительствуемой львами?

Предположим, что численность армии Батыя — 150 тысяч воинов. Чего стоит сформировать такую же по численности армию в условиях «Святой Руси»?

В 9 веке новгородцы платили Вещему Олегу по гривне на каждого воина в год. Потом гривна полегчала в 4 раза. Прошло триста лет, инфляция… Считаем годовое жалование воину — нынешних 10 гривен. Полкило серебра. Отнюдь не запредельно: англичане в эту эпоху платят гарнизонному солдату («сержант») в своих замках от 1 до 16 пенсов в день. Пенс -1.5 грамма. В среднем — 8 пенсов, 12 г/день. Грубо — 4 кило в год. Цены у них несколько другие. Про «серебряный полумесяц» в Северной Англии — я уже…

150 тыс. воинов — 1.5 «лимона» гривен в год.

А совокупный бюджет русских князей — тысяч сто.

Для превращения толпы смердов и толпы тарпанов в конную армию одного года мало. Лет пять. 7.5 млн. Только жалования.

Наверное, такие деньги из «Святой Руси» можно выжать. Один раз. Полностью остановив, уничтожив экономику. Полностью разорив, ободрав церкви, боярство, народ. Русские люди будут возражать. Их придётся убивать, выжигать, угонять, продавать в рабство. Для предотвращения «Погибели земли русской» необходимо сделать то же самое. Только — самим.

Забавно: военный исход — победа или поражение — не имеют значения. Результат — «Погибель» — неизбежен в обоих случаях.

«Неважно: горшок ли упадёт на камень, или камень на горшок. В любом случае — горшок в дребезги».

Не ново. Выражение «Пиррова победа» — слышали? «Великая Греция» — греческие полисы в Италии могли нанять армию царя Эпира для войны с Римом, могли выиграть войну. Но остаться «Великой Грецией», не стать частью Римской Республики — не могли. Римские крестьяне-землепашцы давали экономике возможность создавать более мощную армию, хоть бы и битую воинским искусством, полководческим талантом Пирра, чем греческие городские ремесленники-торговцы.

«Святая Русь» принципиально не могла противостоять «Батыеву нашествию» — на равную армию деньжат нет. Тогда, конечно, остаётся надеяться только на безграничный патриотизм, самопожертвование и милость божью.

А, ещё — на попаданцев.

Собственно говоря, остановить Батыево нашествие любое попандопуло может в лёгкую. Элементарно! Затаскиваешь ядерное устройство в район озера Кушмурун и, при приближении вражеской армии — подрываешь! Если мало одного — ставишь полосу ядерных фугасов. Как после Даманского на Амуре была. И — подрываешь. Главное — не слишком заблаговременно. А то — радиоактивное заражение ослабнет. Ядрёной боньбы под рукой нету? — Не беда. Летаешь на кукурузнике — другой аппарат не спопадирует — от Иртыша до Арала и выкидываешь боньбочки. Контейнеры с сибирской язвой, чумой и сифилисом. Ну, если кто вдруг уцелеет и вздумает опять размножаться.

Выкинул? — И подрываешь…

Батый ведёт свои тумены, а тут оба-на… У всех сифилис. Монголы дружно расстраиваются и едут обратно, в свои кочёвья. Подарком от тебя делиться.

Ещё можно на бронепоезде вдоль Яика. Туда-сюда… И по всем сусликам из крупнокалиберного… Или накрыть «Градами» их тайный курултай в глуши Тань-Шаньских гор… Или ещё какое «чудо-оружие»… И — подрываешь…

Я ещё не знал, что моё «чудо-оружие» в этот момент, трусливо оглядываясь, писает на угол моего терема. Плаксень опять «подложил свинью» кому-то из однокашников. Обозлённые сверстники поджидали шкодника возле сортира, чтобы сделать ему тёмную. Вот он и донёс своё только до стенки моего терема.

Глава 287

Ванька-боярич до нужного уровня инвестиционной готовности подняться не сможет. Никогда. Не дадут.

Можно подвигать мои числовые оценки. Но… никакие аргументы значения не имеют — имеет значение оценка размера состояния властью. Или — близость к её источнику.

Придётся перебираться… к «родничку». Либо в Киев к Ростику — главная властная персона на нынешней «Святой Руси»… Не хочу в Киев… Не готов я по тем улицам ходить, в те глаза глядеть… Нет.

Тогда — Смоленск. Благочестник.

Непрерывно демонстрировать верноподданность и низкопоклонство, благочестие и христолюбие… И мне позволят зарабатывать несколько больше.

Впрочем, «зарабатывать»… это уже подозрительно. Боярин может жить с вотчины, может — «с кормления», от службы. Но главное — с милости князя своего. Кланяться надлежит не просто так, а в надежде на подачку. Самостоятельность, самообеспеченность вассала вызывает у сюзерена тревогу:

— Его верность мне держится только на крестной клятве? Всего-то? Изменит. Точно изменит. Перебежит, предаст, худое задумает…

Феодальная раздробленность в целом — подтверждение правоты утверждения. Клятвы, даже и на святынях, не выдерживали столкновения с законами экономики. Крупные феодалы, добившись кое-какой экономической самодостаточности, подкрепляли её — достаточностью обороноспособности. И разрывали раннефеодальные государства — в клочья.

Благочестник, если он не дурак и не лентяй, просто обязан придавить такого как я. Такого… резко поднимающегося вотчинника.

Вот если бы мне удалось ему втолковать, что я — не я. В смысле: не типовой боярич с гонором, а «эксперт по сложным системам», сдвинутый исключительно на улучшенном избостроении…

Не прокатит. Сама идея строить что-то для смердов — здесь глупость. «Испоместить», заселить свои земли — ещё как-то… Но зачем такие хоромы?! Они и в землянки пойдут! Все же так живут!

Крамола. «Жить надо достойно!» — А что, мы все, отцы-деды-прадеды — жили недостойно?! Вот, Господь вручил нам этот народ. И ничего про белые избы не сказал. Так что, только на тебе одном благоволение божье?!

В варианте «избы для всей Руси» — ещё и госизмена. На Руси ведь и Юрьевичи есть, и полоцкие.

— Так ты и ворогам нашим терема строить собрался?! Изменник! Ты на кого работаешь?!

Идея сделать жизнь людей лучше на всей Руси — превращает меня в изменника. Улучшить жизнь смердов — в мятежника. Необходимость иметь достаточное для этого состояние — в ходячую опасность. Всё это чётко выкидывает меня из здешнего общества, из «Святой Руси».

Сволочь я. Нелюдь.

Да не в сути проекта дело! Никто не может быть богаче короля! Всё.

Проблема не в сути — в размере. Здесь есть немало людей, которые делают добрые дела. Но — по чуть-чуть. Накормил сто голодных — молодец, обогрел сто холодных — благодетель. Но — не в национальном масштабе.

«Украл булку — сел на пять лет, украл железную дорогу — стал сенатором» — то же самое, только наоборот.

Пока я крутился среди своих людей, пока строил мельничку, поташный завод, паровой молот… мне казалось, что я уже… интегрировался и ассимилировался. Меня — понимают, я — понимаю. Но стоило чуть приподняться…

Здешний мир продолжал долбать меня дубиной по темечку. Не поднимайся, не разгоняйся, не блажи, будь как все…

Снова бородатый анекдот:

Куликовская битва. Вышли богатыри на единоборство. Поднял поганый Челубей свою булаву да и ударил Пересвета со всей своей татарской силы. Ох, и велика ж ты, сила татарская! Вбил Челубей Пересвета в землю русскую аж по колени!

Поднатужился богатырь святорусский, помянул господа нашего, извернулся да и ударил поганого своей палицей. И вбил ноги татарские по колено. В задницу. Ибо не приняла земля русская ноги татарские.

Ну, не принимает меня «святорусская земля»! Не ноги — мозги мои.

«Куда ни кинь — везде клин» — русский народный пейзаж.

…

Первого марта отметили очередной Новый год. Уже четвёртый мой Новый год в этом мире.

Самый первый мне сильно запомнился. Это когда Степанида свет Слудовна меня подарочком подарила. Внучеку своему любимому Хотенею Ратиборовичу. И чего потом из этого получилось. Масса впечатлений. До сих пор…

В этот раз всё происходило менее… впечатляюще. Обменялись безделушками, посидели за столом, потолковали о делах разных.

Аким чего-то сильно задумался, пытался на пальцах что-то считать. Потом спросил:

— Ваня, по какому святому назван? День ангела у тебя когда?

— По Предтече. Не по Иоанну же Печерскому!

Дружное веселье чуть подвыпившей компании, было ожидаемой реакцией на мою шутку.

Иоанн Печерский был иноком в Киево-Печерской лавре. Недавно преставился, его только что канонизировали. Понятно, что крестить меня в его честь не могли — он ещё живой был.

Прикол в том, что этот, преподобный и многострадальный инок Киево-Печерского монастыря, являл собой пример тяжкой борьбы с плотью и победу над ее вожделениями. Для чего понес многие подвиги: почти тридцать лет пробыл в затворе, изнуряя тело постом, бдениями и тяжкими веригами.

Не помогло. Видать, уровень тестостерона — зашкаливал. Тогда святой закопал себя по грудь в пещере преподобного Антония на всю Четыредесятницу.

Диавол старался устрашить подвижника видением огромного змея, дышащего огнем и готового пожрать святого. Благодаря помощи Божией и своей твердой воле, преподобный в ночь Святой Пасхи избавился от мучившей его страсти и получил от Бога дар помогать и другим в подобном искушении.

Отсидеть добровольно тридцать лет в одиночке… Потом сорок дней морозить гениталии, закопанными в земле… Есть же более быстрые способы достижения такого результата! И фармацевтические, и хирургические. Определённые диеты помогают, дров поколоть, прогулки по свежему воздуху…

Мне иметь небесного покровителя такой направленности… при моём гаремном образе жизни… просто смешно.

Однако Аким не засмеялся, а продолжал загибать пальцы:

— А зачали тебя, стало быть, по весне. По которой?

Если из меня в самом начале сделали «новогодний подарок», то и быть мне «первоапрельской шуткой». При всей разнице календарей.

Насчёт года я давно определился: «миг зачатья я помню не точно», но уверен, что он совпадает с основанием Москвы. Это не ради прикола, типа: мы с Москвою — ровесники. Это средство от склероза: единственная дата, которую помню. Её и выбрал, чтобы не забыть и не перепутать.

— Дорогой, а ты помнишь, когда у нас было первое свиданье?

— Конечно. 9 мая.

— А первый…?

— 22 июня.

Очень удобно. И никаких фраз типа: ты меня забыл, ты обо мне не вспоминаешь.

— Что ты так волнуешься, Аким Яныч? Молодой я, молодой. Той самой весны, когда Свояк здешние места разорял.

— Вижу что молодой. И — глупый. Тебе в этом январе 15 лет стукнуло.

— И чего? «Мои года — моё богатство»…

— Того. В этот год надлежит тебе быть на княжьем дворе.

— Да я же там в прошлом году был! Нечего мне там делать.

— Надлежит быть. Для несения службы.

Та-ак. Опять призыв. Как оно всё мне…

— А отсрочку можно?

— Можно. Ежели жена на сносях.

Дальше Аким начал промывать мне мозги по уже знакомой теме: «Каким надлежит быть боярину доброму». Интересно, что сам он «призыв» не проходил: шёл по другой статье — «детские». То есть — потомственные дружинники, «янычары». Более того, судя по его обмолвкам и хмыканью Якова, отношения между этими двумя группами молодёжи при княжеском дворе — враждебные. Но, получив вотчину и шапку, Аким пытается вести себя «прилично» — соблюдать правила и обычаи сословной группы «бояре добрые, вотчинные».

Смысл «призыва» — понятен. Каждый, достигший «зрелого» возраста «боярский сын» должен явиться к князю и принести личную клятву. Я уже говорил, феодализм — сплошной «культ личности»: вассал всегда клянётся в верности лично сюзерену. «Возраст клятвы» на «Святой Руси» — 15 лет. С этого времени юноша становится совершеннолетним, обязан идти на войну «оружно и конно». Может жениться, отделиться, служить… Взрослый.

Помимо собственно клятвы, приходя на княжий двор, недоросль завязывает знакомства и устанавливает личные контакты. На него смотрят и оценивают. Часто смотрят конкретно: проходят смотрины, совершаются помолвки и свадьбы. Юноши определяют свой жизненный путь: кто остаётся в княжеской службе, кто оседает в городских усадьбах, кто разъезжается по вотчинам.

Здесь нет оттенка гарнизонной службы, как в Англии: каждый вассал в очередь должен явиться на 40 дней для охраны замка сюзерена. Смысл более ознакомительный:

— Эт что за морда? — Да наш это! Мы с ним вместе сортир драили.

Но, естественно, проверяются и боевые навыки подрастающего поколения. Наряду с прочими, полезными для князя, талантами.

— Я чего волнуюсь, Ваня. Дети боярские идут более по родне. Служит дядя в стольниках — стольник отрока к себе и забирает. А у меня-то родни нет. Не смогу я тебя так… пристроить. И чтоб служба не в тягость, и чтоб у князя на глазах. Чтоб показать себя мог, а не чужим кобылам хвосты заносить.

«— Дедушка, а я, когда выросту — стану офицером?

— Станешь, внучек, станешь.

— А генералом?

— Конечно, внучек.

— А маршалом?

— Маршалом? Нет — у маршала свой внук растёт».

Аким был весьма смущён ограниченностью своих возможностей по части блатного трудоустройства с карьерными перспективами.

— Тю! Аким Яныч! У тебя ж половина города — сослуживцы-соратники. На что мне родня, когда у тебя друзья есть? Вон тот же Гаврила — классный мужик. Неужто он мне в оружейной — местечка не найдёт?

— Мда… Так-то оно так. Только… вишь ты… все други мои… не то чтобы в опале, но… С них-то высоко взлететь… чтоб к самому князю в ближний круг… Да я-то и сам… а ты ж — мой… мда… «добрая слава лежит, а худая бежит».

— Да ну, фигня. Я к князю в сапог мягкой стелькой — не напрашиваюсь, я и со стороны посмотрю. А эта служба… долгая?

— Э-эх, Ваня. Боярская служба — всю жизнь. До доски гробовой иль кельи монашеской. А в «боярских детях на княжьем дворе» — год. Каждый год съезжается десяток-полтора недорослей. Проверяют, конечно: может ли на коне ехать, саблей рубить, письмо прочитать, не ссытся ли, в бога верует… Кого сразу отправляют. Ежели вовсе негожий. Далее по-разному. Кто в службе остался, кто домой отъехал. Кто — сам, кто — с женой молодой. Иной — годика два-три послужит, обженится да уходит. А на его место меньшой братец садится. Главное — чтобы светлый князь благоволил. Тогда и место можно высокое…

Аким с сомнением разглядывал меня. А я его — с пониманием. Что семейство Рябины у Благочестника не в чести — понятно обоим. Акиму старые дела аукаются, мне — и его старые, да и свои новые. Не будет у меня с Благочестником любви, а будет на мотив той «цыганской дочери», которая «за любимым в полночь»:

«А Иван-попадец

От княжёнка беглец

По природе бродяжьей души».

— И я! И я в город хочу! Сколько ж мне тут в глухомани терпеть?! Последние годочки своей жизни бесталаной в дебрях лесных переводить! Ваньку везёшь — и меня возьми! Я подружек сто лет не видывала, по церквам святым не хаживала…

— Цыц!

Бурно начатый монолог Марьяши был оборван Акимом, но, как сразу видно, это просто пауза. Я уже достаточно знаю свою «сестрицу» — она не остановится. Она будет долбать и добьётся своего. Тогда зачем нам лишние «запахи и звуки»?

— Марьяшу и вправду надо везти в город. А то она здесь совсем паутиной подёрнется. Надо бы и Ольбега прихватить. Нечего деревенщиной расти — пусть в городе оглядится. А ехать нам… У нас нынче дел много… давай позже. Давай по первопутку.

Аким поморщился. И на моё согласие с Марьяшой, и на время выезда — крайний срок. Но согласился, и мы разбежались по делам своим.

Я всё пытался понять: как благое дело — строительство «изб белых», превратилось в анти-общественное, анти-государственное, анти-христианское. Причём — из класса особо тяжких. И — только за счёт количества.

Съездить в Смоленск надо. Пройти их «курс молодого боярича». Чтобы не создавать лишней суетни и ненужных фрустраций. Присмотреться там, ни на что, конечно, не надеясь.

Смешно, но причина моих карьерных проблем в том, что когда-то Аким послал сгоряча Ростика где-то ночью под Переяславлем. Потом-то все всё друг другу простили.

«Но осадочек остался».

Для «Святой Руси» цена этому «осадочку» — несколько сотен «белых изб», которые я мог бы построить, при изначальной благосклонности князя. Несколько сотен детей, которые в ближайшие годы родятся в соответствующих курных избах. И умрут там. «От курения».

Ехать надо. На кого оставить вотчину?

Мои игры с внедрением бумаги, были, отчасти попыткой поднять уровень организации вотчины на более высокий, более формализованный уровень. Но решение задачи: «вотчина исправная, функционирующая, без меня» — явилось в форме кандальника в нашем зимнем обозе.

За зиму мы отправили в город пару санных обозов с «продукцией народных промыслов». Обратно везли людей и кое-какие товары.

В этот раз среди новосёлов привезли Терентия. Того самого парня, которого я когда-то купил на Рачевском невольничьем торгу. Отчего его работорговец близко познакомился с синильной кислотой и «дал дуба». Тогда же я велел сыскать увезённых гречниками в неволю жену и малолетних сыновей Терентия. Как ни странно, их нашли и вернули. Дальше пошли неприятности.

Николай Терентия невзлюбил сразу, ещё с момента покупки раба был против:

— Такие деньжищи отдавать! За что?! За вот это битое, поротое… убоище?!

Возмущение Николая ещё более усилилось, когда я велел дать денег на выкуп из рабства жены и детей Терентия. Потом на это возмущение наложилась некоторая зависть. По поводу того способа, которым я ввёл Терентия в круг «уважаемых» в Аннушкиной усадьбе людей. Что Николая не было в числе учителей «криков страсти»… не то, чтобы очень, но… Холопу боярыня «дала», а вот главному купецкому приказчику — нет.

Дальше пошёл неизбежный «конфликт функций»: Терентий был поставлен «главным приказчиком на усадьбе», а Николай — «главным приказчиком по торговле». Но торговля-то обеспечивалась нашей городской усадьбой! Её площадями и персоналом.

Я сидел в Пердуновке, писал увещевательные письма, но эти чудаки упорно изображали исконно-посконную русскую картинку: «два медведя в одной берлоге». При естественном развитии событий должны были быть жертвы. К счастью, «медведей» было три. «Воротник» старательно не лез в эти дрязги, а обеспечивал силовую безопасность. Что, в сочетании с присущим всем перечисленным «медведям» чувством самосохранения, позволяло не «доводить остроту конфликта до остроты клинка».

К сожалению, состав «медвежьего ансамбля» расширился: в конце осени привезли выкупленное семейство Терентия. И всё пошло наперекосяк.

Для женщины произошедшее с ней оказалось мощным стрессом. Она прежде даже просто из Киева выезжала — только один раз в детстве. А тут… Чужие люди, чужой язык, чужие места… Чужие порядки. С чужими плетями и чужими нравами.

Насколько я понял, к ней не применяли каких-то особенных мер воздействия. Пуганули, конечно, чуток. Но — без азарта. Скорее наоборот: женщина с маленькими детьми имеет достаточно очевидные и эффективные внешние рычаги управления — лишний раз напрягаться, вбивая «знай своё место»… незачем.

Просто потомственные домашние рабы из верховых или их окружения, часто не имеют достаточной психической устойчивости, приобретаемой рядовыми холопами предшествующими несчастиями.

К моменту своего возвращения к мужу она была абсолютно уверена в нескольких вещах:

— ей очень плохо;

— во всём виноват муж;

— он за это заплатит.

Далее процесс пошёл по нарастающей. Аргументы типа:

— Но что я мог сделать?! Меня же самого…

отметались сразу. Очень быстро сформировалась гипотеза, немедленно превратившаяся в уверенность: выкупа не было так долго, потому что «у тебя была другая женщина!». Естественно, дворня поделилась воспоминаниями о «криках страсти».

За пару месяцев после своего возвращения женщина обжилась, физически окрепла и вполне освоила свою роль — несчастная бедняжка, брошенная своим злокозненным мужем греческим волкам на съедение. «Но господь не попустил!».

Пересказывать последующие монологи полагаю бессмысленным: аналогичные типажи всем знакомы. Истероиды достаточно распространены во всех обществах, числовые оценки дают 6-10 %.

Проблема здесь в том, что нормальные люди воспринимают истериков как нормальных людей. Говорят о дурном воспитании, влиянии среды, о тонкой, особо чувствительной душе, об импрессионистском стиле… Сочувствуют, умиротворяют, успокаивают… Возмущаются, обижаются, оскорбляются…

Это бессмысленно. «Оскорбление — привилегия равных». Больной человек — не равен здоровому. Не будешь же ты стреляться со слепым!

Истерик — больной человек. Его нужно лечить. Лучшее лекарство от истерики — отсутствие реакции. Истерика — действие, рассчитанное на зрителей. Зал молчит — истерить становится скучно. Ещё помогают мокрые простыни и клизма по Швейку — простые подручные средства. Не столь долгого действия, как патентованная фармакология, но не менее эффективны.

Женщина постоянно пыталась быть в центре внимания, всякое движение Терентия в сторону двери — воспринималась как преступление. Она выставляла напоказ свои переживания по любому придуманному поводу, обставляла это максимально публично, театрально. Это сопровождалось приступами внезапной агрессии и сменялось периодами депрессии. Тоже — довольно шумных и обращённых на публику. Ей было необходимо, чтобы рядом оказывалось множество зрителей и человек, который будет с ней нянчиться. Только так она получала психологическую разрядку.

На роль «няньки», он же — «мальчик для битья» определён был Терентий. На роль зрителей — вся дворня в усадьбе. И, что особенно скверно, оба её маленьких сына. Понятно, что дети, когда вырастут, поймут истеричность мамаши. Но пока они ежедневно воспитывались в ненависти к своему отцу.

Ещё один оттенок состоял в том, что истероиды очень сексуально-провокативны, но не осознают этой составляющей своего поведения и часто бывают глубоко шокированы, когда их действия воспринимаются как приглашение к сексу.

Русский же мужик во все эти психиатрические заморочки — не верит, «контрфобические отыгрывания» — не понимает. Но чётко понимает, что его «кинули»:

— Ты ж сама этого хотела! Как это «передумала»? Я тебе что — лист опавший на ветерке?! Туда подумала, сюда подумала! Да мне плевать — чего ты нынче думаешь! Ложись!

Здешняя традиция проста: ответственность за поведение жены несёт муж. Стандартное решение: мордобой. Но серия высоко-эмоциональных сцен, разыгранных женщиной, сумевшей интуитивно очень точно найти больные места в душе супруга, развила в нём чувство вины. Он не мог, он просто боялся в чём-нибудь ей отказать. А истерик не может остановиться, ему нужны всё более сильные эмоции, всё более всеобщее внимание.

Сначала непристойное поведение дамы превратило Терентия в посмешище для всей дворни. Затем Николай сыграл простенькую интригу:

— Ой, хороша! Ой, хороша! Тебе бы к новому платью да ещё вот это ожерелье жемчужное! Все и глаз оторвать не смогут!

Нитка жемчуга, купленная по случаю для семейства владетеля, укладывается в ларчик, ларчик ставиться в доступное для Терентия место. Жена выносит мужу мозги и тот, кажется, не вполне понимая собственные действия, уносит жемчуг. Который одевает на свою ненаглядную. Типа: только разок в зеркальце поглядеться. Нынче же верну! Вот как бог свят!

Утром является «воротник» со стражей и сообщает:

— У главного купецкого приказчика хтой-то ларчик спёр. Во. Вот этот.

Преступление — очевидно, преступник — найден. Неблагодарный холоп, похитивший ценное имущество своего хозяина-благодетеля, забивается в железа и отправляется с семейством в вотчину на суд господский.

Вот такой подарок я получил в составе нашего последнего зимнего обоза.

Так случилось, что обоз принимали без меня — я как раз в тот день возился с лесопилкой. Потом надо было обязательно проверить новую сушилку для брёвен: лес в штабелях сохнет долго. Многое можно и из такого делать, но жилые помещения и хлебные амбары надо из сухого — пришлось городить в вотчине уже третью сушилку с печкой и длинным воздуховодом. Потом мою «олимпийскую трассу» глянуть — после оттепели снег осел…

Терентия, как уличённого татя, сунули в подземелье к Ноготку, семейство его, в общем порядке, отправили в баню и в карантинный барак для новосёлов.

Я в тот день в усадьбу вернулся поздно: ставили первую циркулярку. «Первую» — в мире! Рацуха… на семь веков вперёд! Правда, получалось коряво: снова проблемы с балансировкой.

Так что, про Терентия я узнал только утром. Вид у него был… скверный. Ободранный, наголо обритый, похудевший и почерневший, в ножных кандалах, он вполне соответствовал картинке «каторжник-революционер на допросе у жандармов».

Ознакомившись с сопроводиловкой от Николая, я ожидал увидеть озлобление, или какое-то «упование на милость», искреннее или не очень. Или — страх. Но Терентий был — «душа мелкой россыпью». Никаких мыслей, планов, надежд, ожиданий…

Он прекрасно понимал — сколь много я для него сделал. Его благодарность была столь велика, что он даже и не сильно её выражал:

— Господине, твои благодеяния столь велики, что мне и не отплатиться. Ничем и никогда. Даже и по гроб жизни. Всё, что я есть — всё твоё. И душой, и телом, и сердцем и разумом. Прикажи мне умереть — я умру. И печалиться особо не буду. Но жить… не могу я так жить! Я её люблю! Мы перед богом венчаны! Но во всякий день, во всякий час она меня виноватит. За всё. От оправданий моих… плачет. А то — кричит. Не могу я так!

Приведённая Меньшаком супруга Терентия, незамедлительно продемонстрировала особенности своего психического состояния: сходу наехала на мужа. Прямо с порога перейдя к крикам и слезам.

— Ты! Ты меня сюда привёз! К этим диким грубым злым людям! Бросил меня одну! На растерзание этим людоедам!

Можно подумать, что человек в кандалах может выбирать пути для своих близких. Терентий начал, было, оправдываться. А Меньшак паскудно хмыкнул и уточнил:

— Во блин даёт! Когда вчерась к моей елде прижималась сама приговаривала: засади мене грубо, возьми меня позлее. Сама ж просилась да налазила. Одно слово — курва.

Правдоподобно. Это — из подводных камней в практике психотерапевта при работе с истериками. Попытки соблазнения — один из основных методов привлечения внимания в арсенале истерика. Просто надо помнить, что в случае, если соблазнение оказывается успешным, это может оказывать разрушительный эффект на внутреннее состояние клиента. Что мы и наблюдаем. После реплики Меньшака истерика пошла в полный рост: с криками, диким хохотом, судорогами, бросаниями предметов, ударами головой о стены с явной потерей чувствительности. Дальше, очевидно, будет глухота, слепота, помрачения сознания…

Скучно.

Когда несколько раз проходил такие спектакли, когда знаешь, это — именно актёрская игра… Пусть и не осознаваемая, инстинктивная… Знаешь, что будет дальше. «Вот вам — ваши вопросы, вот нам — наши ответы. И обменяемся». Скучно и уныло.

— Меньшак, выведи дуру во двор и сунь в сугроб. Или сдохнет, или успокоится. Потом — ко мне.

— Господине! Постой! Она же жена моя, перед богом и людьми. Не казни её. Это я во всём виноват! Меня вели…

— Помолчи. Ты — дурак. Она тебе больше — не жена. Ты мой холоп. Я тебя с твоей бабой — развожу. Всё. Воля господская.

Терентий вырос в наследственном холопстве. В твёрдой уверенности нескольких поколений предков: «хозяин — барин». Это, крепко вбитое в него мироощущение, не позволило ему кинуться во двор, когда Меньшак сдернул с его бывшей платки и воткнул свежее-бритой головой в снег. А когда Меньшак задрал бабе тулуп вместе с платьем на голову и стал припорашивать снежком — пришлось наступить на кандальную цепь. Кинувшейся спаситель вытянулся по полу ничком.

Что позволило провести урок базовых правил поведения при общении с истеричкой. Воспроизводя проповедь Мити Карамазова:

«Боже тебя сохрани, милого мальчика, когда-нибудь у любимой женщины за вину свою прощения просить! У любимой особенно, особенно, как бы ни был ты пред ней виноват!… Ну попробуй пред ней сознаться в вине, «виноват, дескать, прости, извини»: тут-то и пойдет град попреков! Ни за что не простит прямо и просто, а унизит тебя до тряпки, вычитает, чего даже не было, всё возьмет, ничего не забудет, своего прибавит, и тогда уж только простит. И это еще лучшая, лучшая из них! Последние поскребки выскребет и всё тебе на голову сложит — такая, я тебе скажу, живодерность в них сидит, во всех до единой, в этих ангелах-то, без которых жить-то нам невозможно!… Ну, а прощения все-таки не проси, никогда и ни за что».

И уточнить из практики:

— Не уговаривай её, не жалей и не впадай в истерику сам — это её только подзадорит. Будь равнодушен или уйди куда-нибудь. Если вовсе с глузду съехала, и это видят дети или посторонние, вылей на неё стакан воды, дай несильную пощечину. Самое разумное — отнесись к ней со смехом. Помни — здесь просто представление…

Элементарная психотерапия. Нигде не видел попаданца, который подрабатывал психотерапевтом у своих холопов. А как? Или кто-то думает, что основные типы психических заболеваний в «Святой Руси» отсутствует? Отнюдь, здесь их — больше и чаще. И — чисто моё: моя команда — «десять тысяч всякой сволочи». Этот контингент просто нашпигован всякими паранойями, шизофрениями, неврозами и психозами. У одних — это результат «сволочизма», у других — причина. Но в помощи нуждаются все. Команда попаданца — «дурка на природе». И если ты не тянешь, хоть минимально, на главврача — нефиг лезть в прогрессизм.

— Терентий, ты когда-нибудь на неё ведро холодной воды выливал? А хохотал ей в лицо? Она же как вампир — питается твоей болью, твоей злостью, твоим унижением. Смейся — и она перестанет истерить.

— Иване, я с ней жить не могу. Я видеть её не могу! Но и бросить её… Она из-за меня…

— Не понял. Ты — не понял. Первое: твоей вины — что не опрокидывал её на голову ведро колодезный каждый раз когда она рот открывала. Второе: жить ты с ней не будешь. Это не твоя воля — моя. Дети… В казарму пойдут, к сиротам. Баба — к Маре на заимку. Она таких лечит. Ты…

— Убери меня куда-нибудь. С глаз долой. От людей подальше. Никого видеть не могу.

— После Меньшаковых игр с твоей бывшей… Тебя, и правда, лучше с усадьбы убрать. Ладно. Пойдём-ка на мельницу. Лесопилку сделать надо.

Терентий оказался толковым парнем. Вместе с «горнистом» они довольно ловко поставили обе циркулярки на обеих мельницах. Едва в средине апреля пошло таяние, и по каналу побежала вода, как обе заработали.

Они потихоньку тёрли доски, а я уже прикидывал — какая у меня огромная выгода получается: два десятка мужиков, которые ежедневно вытёсывали тесины — не нужны. В первый момент многие не поняли революционности произошедшего: весна, крестьян и так надо освобождать от повинностей для подготовке к страде.

Но Потаня, обнаружив исчезновение в разнарядке на работы строки: «тесать доски» — сходил-посмотрел.

— Славно. Никогда такого не было. Теперя — и полы, и лари, и двери… Может, и потолки… Не сравнить. И вот ещё, боярич. Не моё дело… Но убери оттуда Терентия.

— Почему?

— Парень… в столичном доме живал, да ещё и управительствовал. Знает и умеет много. Его бы на место Агафьи… А там… скучно ему… Поломает пилу-то твою. Просто… ну… проверять будет.

Потаня как в воду глядел: я закрутился, а через три дня смущённый Терентий мял шапку на моём крыльце.

— Мы… там… это… колода такая суковатая… оно сперва-то… а после только хр-р-р-р… и после так — дрысь… Мы сразу остановили.

Ну фиг с ним. Для того два диска и делалось, что я изначально был уверен — сломают. Работники будут проверять: «чи пилит воно, чи ни». Механизм — новый, в теории называется: «Методы разрушающего контроля».

— Ясно. Снимите у «горниста», переставьте на твою мельницу. Есть надежда, что второй диск так рвать не будете. Ты старший. Сделаешь — доложишь.

Снова, как было с Чарджи, с Елицей, как бывало с другими моими ближниками, я следовал очень простой идее: если у человека личная проблема — надо загрузить его общественной. И поддерживать максимально высокий уровень интенсивности и новизны. Для Терентия это вылилось в должность «аварийной затычки».

— Иди-ка, Терентий в тёрки — тереть известь. Да посмотри там. Что-то нам хватать перестало.

Так получилось, что за полгода, я, сначала случайно, а потом целенаправленно, прогнал его по всем моим производствам. Он старательно избегал обрастать каким-то хозяйством, какими-то устойчивыми отношениями. Даже ночевать предпочитал там, где работал в очередной момент.

Бабу его Марана вылечила. В том смысле, что довела до состояния Марьи Искусницы: «что воля, что неволя, всё равно». Пользы от деятельности человека в таком состоянии — минимум. Больше пользы от бездеятельности в горизонтальном положении. Слухи о её «налезании» при встрече с Меньшаком да пересказы художеств в Смоленской усадьбе, определили основную область применения.

Трёп мужиков практически ежедневно давал Терентию яркую картинку общественного употребления дамы. Это избавило его от надежд на возвращение к прошлому. И заставляло быть более жестким с работниками. Которые, временами, взахлёб пытались обсудить с ним особенности его бывшей жены.

Наконец осенью я сообразил: Терентий прошёл почти по всем моим производствам и промыслам. Знает всех моих начальников и ни с кем особых отношений, худых или добрых не завёл. Личных, отдельных интересов не имеет и иметь не хочет. А ещё грамотен, умён, памятлив, энергичен, внимателен… Моя «сволочь», идеальный главный управитель.

Потолковал с Гапой и Артёмием, с Потаней и Акимом… Затянул до последнего. Как-то не хотелось мне… «отдавать браздов правления». Всё бы самому… указывать, направлять, руководить. Казалось — без моего ежедневного участия в решении всех вопросов… Только в ноябре переломил себя:

— Всё, люди добрые. Со всеми вашими заморочками — к Терентию. А я собираться буду в дорогу.

В первых числах декабря, когда стала нормальная санная дорога, большой Рябиновский обоз двинулся в стольный город Смоленск. Товары — на продажу, боярича — в службу, боярыню — в общество… Себя — показать, людей — посмотреть. Наставлений и пожеланий было великое множество. А я вспоминал Полония:

«Заветным мыслям не давай огласки,

Несообразным — ходу не давай.

Будь прост с людьми, но не запанибрата,

Проверенных и лучших из друзей

Приковывай стальными обручами,

Но до мозолей рук не натирай

Пожатьями со встречными. Старайся

Беречься драк, а сцепишься — берись

За дело так, чтоб береглись другие.

Всех слушай, но беседуй редко с кем.

Терпи их суд и прячь свои сужденья.

Рядись, во что позволит кошелек,

Но не франти — богато, но без вычур.

По платью познается человек,

В столице же на этот счет средь знати

Особенно хороший глаз. Смотри

Не занимай и не ссужай. Ссужая,

Лишаемся мы денег и друзей,

А займы притупляют бережливость.

Всего превыше: верен будь себе».

«Верен будь себе»… ещё бы знать про это «себе».

Я разрывался между желанием наплевать на глупый обычай диких туземцев — «клятва верности». Хотелось вернуться в Пердуновку, продолжить начатое, восстановить стекловарню, рацухнуть задуманные мастерские, прорисованную уже типографию, построить ещё улицу в Ведьминых Выселках…

Создавать, придумывать, строить, рационализировать… это ж так здорово! Но здесь это просто дорога превращения Ивашки-попадашки в очередного крысюка на гниющей куче «Святой Руси». Более толстого, более сильного, более лоснящегося… крысюка.

Здешний мир снова, незаметно, мягенько заматывал меня в паутину здешних норм и обычаев. Сделал поташ? — Вот и хорошо. Никаких санкций. Ты свободен делать. А вот продать… побейся в эту стену. И, может быть, через лет десять… или двадцать… или что-то другое…

Я ещё трепыхался, ещё уворачивался от ставшего вдруг столь близким потолка моей палаты в этом мире. Но люди вокруг, мои люди, уже жёстко бились в него темечками. Они не были универсалами, как я. То в одной, то в другой области деятельности я доходил до ограничений. Я сам ещё мог занять свой интерес чем-то другим, а вот люди мои… им становилось скучно. Нужно было искать выход. Какую-то новую дверь на новый уровень моей свободы.

Когда господь закрывает одну дверь — он открывает другую. Я это уже говорил? — Так верное слово от повтора не худшеет! Только дверей-то открывается не одна — не прошибиться бы… Да в ворота распахнувшиеся прыгаючи — шею бы не сломать…

Конец пятьдесят второй части

Content

В. Бирюк
Рацухизация

Часть 49. «Я теперь свои семечки сею на…»

Глава 266

Глава 267

Глава 268

Глава 269

Глава 270

Часть 50. «Были у Быдрыса три сына…»

Глава 271

Глава 272

Глава 273

Глава 274

Глава 275

Часть 51. «Там постель, распахнутая настежь, а в ней…»

Глава 276

Глава 277

Глава 278

Глава 279

Глава 280

Часть 52. «Мы пойдём с мозгОм по полю вдвоём…»

Глава 281

Глава 282

Глава 283

Глава 284

Глава 285

Глава 286

Глава 287