Ирина Градова

Танец над пропастью

© Градова И., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Пролог

Все происходит в точности, как он где-то читал – яркий божественный свет, слепящий глаза… И это – конец? Если да, то совсем неплохо! Ни боли, ни страха… Именно так он мечтал умереть. Стоп! Ничего божественного в этом свете нет: он раздвоился и теперь напоминает… Нет, не напоминает, а это и есть светящиеся в темноте автомобильные фары! Значит, он жив? Жив и лежит в нескольких метрах от машины, а свет ее фар бьет ему прямо в лицо. Он с трудом поднимается и, пошатываясь, подходит ближе. Понятно, вылетел, когда автомобиль врезался… Во что он врезался? Что, черт возьми, случилось? Сколько времени прошло с момента аварии?

Он смотрит внутрь через разбитое стекло, различая смутные очертания тела. Открывает дверцу (другая, со стороны водителя, заблокирована деревом, в которое въехал автомобиль). Она поддается не сразу, но после нескольких попыток все-таки открывается, вернее, отваливается. С сиденья свешивается рука. Красивая рука с большой кистью и длинными пальцами. С пальцев капает кровь. Избегая заглядывать в безжизненное лицо, он хватает тело за плечи и тянет изо всех сил. Оно соскальзывает с сиденья, но ему не удается освободить левую ногу – должно быть, она застряла под сиденьем, сместившимся от удара. Опускается на колени, пытается высвободить ногу, и его руки скользят по чему-то вязкому, мокрому и теплому. И запах… Запах бензина. Надо торопиться! Тем не менее он упрямо продолжает отгибать металл, зажавший ногу словно тисками. Он не может оставить тело внутри. Наконец нога свободна. Штанина черная от крови, но это не важно. Он вытаскивает тело, как мешок с мукой, волочит его по мокрой траве как можно дальше от машины. Взрыв заставляет вжаться в мокрую, вязкую почву, а на губах – вкус бензина и крови. Глупая мысль: в кино машины взрываются, как атомные бомбы, с шумом и столбом пламени, уходящим в небо. В жизни все гораздо скромнее. Автомобиль горит тихо, и кроме легкого потрескивания огня, не слышно ни звука.

А потом он услышал голоса. Странно – голоса отчетливые, а слов не разобрать… Снова свет ударил в глаза – на этот раз от фонарика. Приближается. Чьи-то руки ощупывают его, тормошат. Он смотрит на тело, лежащее рядом на мокрой траве, но видит только руку с широкой ладонью, длинными пальцами и тускло поблескивающим золотым кольцом на мизинце. И проваливается в темноту…

Глава 1

Рита вошла в ярко освещенный зал под звуки музыки и с интересом огляделась: здесь все оказалось не так, как она ожидала. Попасть в этот клуб стоило больших усилий и связей, и теперь понятно, почему. Огромное помещение выглядит еще больше из-за зеркальных потолков и прозрачного стеклянного пола, под которым колышется вода. Механизм, установленный внизу, гонит по ней легкие волны. Боковые стены украшают два гигантских аквариума с экзотическими рыбами, а прямо напротив – сцена в форме пирамиды, состоящей из широких ступеней, каждая из которых оборудована шестами различной длины. У верхнего шеста в данный момент танцевала потрясающе красивая блондинка в стрингах и тоненькой полоске прозрачного материала на высокой груди. Ничего пошлого: ее движения выглядели грациозно и артистично, словно она танцевала на сцене Большого театра в белой пачке Лебедя, а не в зале ночного клуба практически в костюме Евы.

Портье, сопровождающий Риту, тихо кашлянул. Она встрепенулась и посмотрела на него.

– У нее генеральный прогон, – пояснил парень, понизив голос до шепота, хотя из-за громкой музыки девушка все равно вряд ли могла их слышать. – Основная труппа тренируется на втором этаже. Пройдемте?

Конечно, ведь она для того и пришла, а вовсе не за тем, чтобы пялиться на полуголую девицу, ласкающую стальной шест, словно любовника. И все же она с трудом заставила себя не оглядываться, поднимаясь по лестнице: было в этом танце что-то невыносимо эротичное, завораживающее. «Представляю, – подумала Рита, следуя за охранником, – какое впечатление это производит на мужчин!»

Если бы не вездесущий Павел Мелихов, репортер светской хроники, ей ни за что сюда не попасть: столик требовалось заказывать не меньше чем за месяц, а уж в репетиционный зал, святая святых, никому и вовсе хода не было. Сюда ходят респектабельные бизнес-леди в вечерних платьях, богатеи в пиджаках от «Верлена» и знаменитости всех мастей. «Океан» считается закрытым клубом, и членство в нем зависит не столько от того, сколько ты стоишь, сколько от того, кого ты знаешь. Сюда попадают только по личной рекомендации одного из уважаемых постоянных клиентов. Из таких клубов не ведутся телерепортажи, о них лишь пишут в специальных изданиях: эти люди тщательно оберегают свою частную жизнь.

– Вам сюда, – сказал сопровождающий и распахнул перед Ритой дверь. Войдя, она зажмурилась: даже в театре своего отца, большого любителя внешних эффектов, она не видела столько зеркал и отраженных в них светильников. Еще до того, как глаза привыкли к слепящему свету, Рита услышала знакомый голос, говорящий:

– Минус два кило как минимум – ты меня поняла, Соня?

Звучал он мягко, но впечатление было обманчивым: стальные нотки в тоне не оставляли места сомнению в серьезности произносимых слов. О, как знакомы Рите эти слова: минус два кило, минус полкило… Такое впечатление, что место действия – рынок, мясной ряд! С другой стороны, где вы видели толстую балерину? Однако Рита не предполагала, что для стриптизерш, пардон, эротических танцовщиц, существуют те же жесткие правила по контролю веса. Девушки, выстроившиеся в шеренгу перед требовательным «оценщиком», выглядели роскошно – не то что воздушные, бестелесные балерины, которых, кажется, унесет первый порыв ветра. Высокие, грудастые, с крепкими, налитыми ягодицами и волосами, какие увидишь только в рекламе шампуня. Однако взгляд Риты приковал к себе строгий критик. После месяцев поисков, беготни по всему Питеру и бесконечных бесед с огромным количеством народа она наконец у цели! Восемь долгих лет прошло с тех пор, как они встречались в последний раз, и тогда это был enfant terrible, эдакий балованный ребенок, любимец публики и женщин, одно присутствие которого придавало любой тусовке оттенок богемности. В то время он купался в славе и поклонении. Рита и сама пала жертвой его обаяния, хотя и считала себя гораздо мудрее дурочек, осаждавших служебный вход Мариинского театра после спектакля в надежде поймать благосклонный взгляд своего идола. Его лицо с точеными чертами и «такими высокими скулами, что о них можно порезаться», как писала одна из газет, украшало афиши и рекламные плакаты фирмы Hugo Boss – большая редкость для театральной знаменитости. Игорь Байрамов. Он изменился. Отпустил волосы, и теперь крупные завитки доходили до основания шеи. Лицо его украшала ухоженная венецианская бородка, но глаза все те же – миндалевидные, темно-карие, как у оленя.

Рита изо всех сил старалась не пялиться, но не могла отвести глаз. В этот момент Байрамов, стоящий лицом к двери, наконец, заметил незваную гостью.

– Ладно, – произнес он, обращаясь к девушкам, – все свободны – десять минут!

Вот, значит, сколько времени он ей отвел?

Танцовщицы с явным облегчением покинули помещение. Когда они проходили мимо, Рита заметила, что их гладкая, загорелая кожа блестит от пота.

– Так вот кто пришел от самого Синявского! – протянул Байрамов, как только его последняя подопечная вышла из зала. – А я-то голову ломаю! Неужели папочка решил, что ты все-таки можешь на что-то сгодиться?

Начинается! Разве могло быть иначе, разве мог он не пустить в ход свой ядовитый язык с первой же минуты?

Рита выросла с сознанием, что не оправдала надежд великого отца, знаменитого хореографа и балетмейстера, известного во всем мире. Она не стала балериной и поэтому что бы ни делала, каких бы успехов в жизни ни добивалась, Григорий Синявский давно поставил на дочери жирный крест. Двое других детей имели право если не на его любовь, то хотя бы на снисхождение, но Рита – другое дело. Она обладала способностями, но «зарыла талант в землю» и таким образом, по мнению отца, не состоялась как личность. Рита ненавидела балетное училище, его жесткую, а порой жестокую дисциплину. Ее свободолюбивая натура восставала против коварного соперничества, царившего среди совсем еще юных созданий в белых пачках и балетных туфельках, в которые прятались изуродованные изнурительными упражнениями ступни. Риту душила атмосфера зависти и злобы, исходящая от этих, казалось бы, невинных девчушек. Они знали, что она – дочка Синявского, главного ведущего хореографа-балетмейстера Мариинского театра, образчик непотизма, затесавшийся в их среду. Самым ужасным было то, что Рита действительно проявляла определенные способности, но этого ее однокурсницы не замечали. Они видели в ней соперницу, перед которой, независимо от талантов, заранее открыты двери в Большое Искусство. Они же, добивавшиеся признания собственным горбом и не имевшие «волосатой лапы» за спиной, могли в любой момент вылететь из училища, потому что недостатка в способных балетных девочках нет. И Рита взбунтовалась. Мать, бывшая балерина, лично познавшая все «прелести» профессии, встала на ее сторону, на некоторое время став для мужа врагом номер один. Приняв решение бросить учебу, младшая дочь потеряла право на отцовскую любовь. С тех пор Рита из кожи вон лезла в попытках доказать ему, что может добиться успеха на другом поприще: ни отличные оценки в школе, ни красный диплом об окончании юридического факультета университета не смогли вернуть дочери расположения отца. Именно поэтому, когда Синявский попросил ее найти Игоря Байрамова, она не стала возражать, готовая рыть носом землю, лишь бы ублажить сурового родителя. И вот теперь ей напомнили обо всех неудачных попытках стать хорошей дочерью! Рита так хотела ответить Байрамову что-нибудь едкое, но вместо этого сказала только:

– Ты изменился за прошедшие годы!

– А ты нет, – усмехнулся он. – Все так же стремишься угодить папочке! Что понадобилось от меня Великому и Ужасному?

Так за глаза называли Синявского в Мариинке. Называют и сейчас, хотя Григорий Сергеевич давно оставил Мариинский театр из-за ссоры с новой администрацией. Он посчитал их временщиками и предрек скорый конец труппе, если позиция «командования» не изменится. И оказался прав: через полгода после его ухода балетная труппа и в самом деле оказалась на грани развала, так как почти все именитые балерины и танцовщики разбежались кто куда. Рита знала, что отец приложил к этому руку, предложив людям работу в своем новом театре. Конечно, Мариинка – это имя, но и Синявский – тоже!

– Папа взялся за новый проект, – начала она под пристальным немигающим взглядом Байрамова. – Балет под названием «Камелот». Его финансируют французы. Шоу дорогостоящее, и папе нужны лучшие кадры, поэтому он попросил меня пригласить тебя танцевать Ланс…

– Я больше не танцую, – резко оборвал ее Байрамов. – И твой папаша об этом прекрасно знает. Меня удивляет, что ты вообще появилась здесь с подобным предложением!

– По-моему, с ногой у тебя все отлично, – возразила Рита. – И я слышала, что ты успешно прошел несколько курсов реабилитации…

– Ах, вот как, ты слышала! Что ж, теперь я хожу без трости, и нога больше не болит, но я не танцую – и точка. Кроме того, будь у меня выбор, я все равно не пошел бы к Синявскому. Возвращайся к папочке и скажи, что опять не смогла стать хорошей девочкой и выполнить высочайшее повеление. Напомни ему, что есть люди, которые не обязаны дрожать от счастья только потому, что дышат одним воздухом с великим Григорием Синявским!

Его рот кривился, буквально выплевывая слова ей в лицо.

Выйдя, вернее, пулей вылетев из помещения, Рита бросилась к выходу. Охранники с удивлением наблюдали, как она почти бегом пересекла зал и выскочила на улицу, забыв забрать из гардероба шубу. Пришлось вернуться, но сделала она это с неохотой, лишь почувствовав, что десятиградусный мороз кусает ее за открытые части тела. Рита оставила авто на платной стоянке в двух кварталах от «Океана», потому что стоянка клуба предназначалась только для постоянных клиентов, и весь путь до машины проделала бегом. Она задыхалась от злости и обиды: как мог Байрамов разговаривать с ней в подобном тоне? Откуда в нем столько ненависти – где бы он был, если бы не ее отец?!

Восемь лет назад произошло нечто, что навсегда развело Григория Синявского с его любимым учеником. В балетной среде об этом не распространялись, данная тема представляла собой одно из многочисленных «табу», связанных с громкими именами. Однако СМИ в свое время вдоволь насладились моментом, раздув из случившегося сенсацию. Игорь Байрамов пропал не только со сцены, но и выпал из жизни всех, кто его близко знал. Он стал жертвой дорожной аварии, сев за руль в пьяном виде. В то время Рита жила за границей и собиралась там остаться, выйдя замуж за человека, который, как ей тогда казалось, способен залечить ее душевные раны, оставшиеся от романа с Байрамовым. По телевидению промелькнул сюжет о том, что всемирно известный солист Мариинки разбился на машине, и она не поняла, выжил он или нет. Рита помнила, как бросилась к телефону, чтобы позвонить матери, но трубку никто не снимал, и она с ума сходила от беспокойства. Только на следующий день ей удалось поговорить с мамой, и та сообщила, что Игорь действительно серьезно пострадал, но, к счастью, жив. Она просила Риту ни в коем случае не приезжать, но та, не послушавшись, бросила все и прилетела в Питер. Байрамов четверо суток пролежал в коме, и Рите так и не удалось с ним увидеться. Тем не менее обратно она улетела только тогда, когда врачи объявили, что его жизнь вне опасности. О том, сможет ли он вернуться на сцену, не шло и речи. Рита отправлялась в Лондон с тяжелым сердцем. Сходя с трапа самолета в аэропорту Хитроу, она понимала, что у ее планируемого брака нет будущего: чувства к Игорю ничуть не остыли, и ее собственная реакция на то, что с ним случилось, лишний раз это доказывала. Однако потребовалось время, чтобы собраться с духом и сказать Мэтту, что свадьбы не будет. Вернувшись домой, Рита узнала, что Игорь на реабилитации в Израиле. Никому ничего не сказав, она рванула туда… Это была самая большая ошибка в ее жизни. До сих пор, вспоминая о своем необдуманном шаге, Рита испытывала стыд. Утешало лишь то, что Байрамов так и не узнал о ее визите!

И вот теперь он разговаривает с ней так, словно она в чем-то перед ним провинилась. Да как он смеет?! Почему отец поручил это дело ей? Синявский и Байрамов давно прекратили всякое общение, но она не вдавалась в подробности, почему – в душе и так осталось слишком много шрамов, чтобы рисковать получить новые. Рита всегда поражалась тому, как эти двое находили общий язык – столкновение амбиций и сильных характеров обычно исключает близкое общение. Тем не менее много лет отец и Игорь были неразлучны. Рите иногда казалось, что Байрамов – родной сын Синявского, а ее с братом и сестрой взяли из детдома! Но она точно знала, что это не так. Отец отправил ее к Игорю после стольких лет именно потому, что знал: Байрамов не станет разговаривать с ним. Возможно, размышляла Рита, Игорь считал, что Синявский его предал? Но что мог поделать отец, если Байрамов потерял способность танцевать? В конце концов, именно его, Игоря, глупость привела к такой развязке, ведь это он сел за руль нетрезвым!

Рите предстоял тяжелый разговор с отцом, и она не торопилась трогаться с места, без движения сидя в своем «Фольксвагене», уставившись в грязное пятно на ветровом стекле, оставленное в ее отсутствие проказливым голубем. Григорий Синявский любит, чтобы все происходило в соответствии с его желаниями, и не терпит провалов. Недоброжелатели упрекали его в уверенности, что мир вращается вокруг него, поклонники и ценители искусства полагали, что гений имеет право на любую придурь. Даже уйдя со скандалом из Мариинского театра, он не стал менее популярен. Администрация обвиняла его в неуживчивости и мании величия, в то время как он успешно творил за границей. Потом Синявский вернулся в Россию и основал собственную балетную школу и труппу. Рита никогда не задумывалась над тем, где он взял деньги на столь дорогостоящее предприятие. За время работы за рубежом Синявский отошел от классического репертуара. Он оказался неплохим бизнесменом и понял, что классика уже далеко не так популярна, как двадцать лет назад. Он создал собственный стиль, смешав различные танцевальные жанры, и вернулся на родину не побежденным, как надеялись его недруги, а триумфатором. Он привык к тому, что его слово последнее и решающее. В семье его авторитет столь же непререкаем, как и в его труппе. И вот теперь Рита должна сказать отцу, что Игорь Байрамов не желает иметь с Григорием Синявским никаких дел и предпочитает обучать стриптизерш, нежели принять предложение участвовать в проекте, за право быть частью которого большинство танцовщиков отдали бы все на свете!

Глава 2

Как и ожидалось, отец рвал и метал, когда Рита передала ему ответ Игоря. Он не стеснялся в выражениях, хотя в помещении присутствовали вся труппа и один из французских инвесторов с дочерью. Последний недостаточно хорошо говорил по-русски, зато девушка прилично владела языком и оказалась в состоянии понять ненормативную лексику, которая так и сыпалась из Синявского мелкой дробью.

– Ты должна была не просто найти Байрамова, но и притащить его сюда… Да хоть волоком! – вопил он, и жилы на худой шее директора театра вздувались, словно канаты. – Ты ничего не можешь довести до конца!

Краем глаза Рита видела, что большинству присутствующих откровенно неудобно быть свидетелями «семейной» сцены. Лишь на нескольких женских лицах читалось злорадное удовлетворение: как и в хореографическом училище, у Риты в труппе были соперницы (даже несмотря на то что она не танцевала!), и им доставляло удовольствие наблюдать за тем, как Великий и Ужасный устраивает разнос собственной дочери. Повернувшись лицом к замершей труппе и опешившим французам, Синявский заявил:

– В общем так: либо в проекте участвует Байрамов, либо не участвую я. Этот засранец – единственный, кто способен станцевать партию так, как я ее вижу. Мне плевать, как вы это сделаете, но без Байрамова не будет «Камелота»!

С этими словами он вылетел из зала, громко хлопнув дверью. Труппа загудела как пчелиный улей. Многие из танцовщиков не входили в постоянный состав и были набраны по конкурсу специально для участия в проекте, которому еще до начала репетиций прочили большой успех и огромную кассу. Велись переговоры о прокате шоу в странах Евросоюза и США, и вся затея могла сорваться из-за одного несговорчивого участника! Для постоянной труппы, впрочем, трагедия не имела огромных масштабов, но для остальных случившееся означало, что придется утереться и отправиться восвояси в поисках другой работы. Рита все это понимала, поэтому с жалостью смотрела на молодых мужчин и женщин, которые, несомненно, считали ее главной виновницей свалившегося на них несчастья.

Леон Серве, французский инвестор-меценат, присутствовавший во время скандала, подошел к Рите. Его дочь Жаклин поспешила присоединиться, чтобы помочь с переводом, но Рита и сама отлично владела французским, поэтому помощи не требовалось.

– Я не ослышался, это не тот ли Байрамов, который разбился восемь лет назад?

– Тот самый, – вздохнула Рита.

– И мсье Синявский хочет, чтобы он… танцевал? – уточнил француз.

Она кивнула, но, заметив недоумение в глазах собеседника, спохватилась:

– На самом деле он не разбился. Игорь жив и здоров и работает… в одном танцевальном шоу.

Отец и дочь переглянулись. Рита чувствовала себя неудобно. Жаклин – интеллигентная молодая женщина, разбирающаяся и в искусстве, и в хороших манерах, поэтому Рита внутренне краснела при мысли, что отец позволил себе в ее присутствии непечатные выражения. Уж Леон-то ни за что не повел бы себя подобным образом!

– Вы понимаете, Рита, – по-русски начала Жаклин, – наше шоу рассчитано на вашего отца. – В речи француженки присутствовал легкий акцент, придававший ей пикантности. Она не коверкала слова и почти не делала ошибок в грамматике. – Имя Григория Синявского и его талант обеспечивают кассовые сборы! Под эти гарантии мы убедили других инвесторов вложить средства в проект. Если ваш отец откажется участвовать, то, так как он подписал контракт, ему придется выплатить колоссальную неустойку. Кроме того, пострадают люди, которых мы набрали для участия в шоу. Вы должны убедить его изменить решение или заставить Игоря Байрамова принять предложение. Вы же юрист и сами все понимаете, верно?

Рита понимала, но не видела выхода из создавшейся ситуации. Она ни за что на свете не пойдет снова к Байрамову, даже если ее предать вечной анафеме!

– Плохи наши дела, да? – услышала она голос за спиной и обернулась. Это оказался Митя Строганов, премьер труппы, который, один из немногих, понимал ее положение. Его голубые глаза участливо смотрели на Риту, а улыбка была печальной.

– Я знаю папу, – вздохнула она. – Без Байрамова не будет «Камелота».

Митя помолчал с минуту, а потом вдруг сказал:

– Дай мне адрес этого клуба, я попробую уговорить его.

– Ты что! – воскликнула Рита. – Он не желает даже слышать имя отца, он не станет с тобой разговаривать!

Танцовщик слегка подмигнул правым глазом.

– Это тебе неудобно его упрашивать, – сказал он. – Сама знаешь, мы переживаем не лучшие времена, нам нужны деньги и это шоу! Иначе многим придется туго. Я пойду к нему и стану умолять, я готов унижаться, если это поможет делу. В конце концов, у Игоря есть право обижаться на Григория Сергеевича.

– Право? – переспросила Рита. – Какое такое право, Митя?

– Ну, это их дела, а мое дело – вернуть Игоря в коллектив, – уклончиво ответил тот. – Так ты дашь мне адрес или нет?

Возвращаться домой в этот вечер Рите не хотелось. Она жалела, что поддалась на уговоры матери и сдала однокомнатную квартиру, доставшуюся ей после бабушкиной смерти. Рита намеревалась жить там сама, но мама, скучавшая по разъехавшимся в разные края старшим детям, хотела, чтобы хотя бы младшая оставалась с родителями. В данную минуту Рита завидовала сестре Катерине, которая работала в небольшом английском университете недалеко от Манчестера, была погружена в проблемы химии тяжелых металлов и своей собственной семьи, в которой росли трое мальчишек, почти не говорящих по-русски. Она звонила родителям раз в два-три месяца и по праздникам. Брат Михаил жил не так далеко, в Токсово, но наведывался домой редко, так как имел жену и любовницу, которым требовалось в равной степени уделять время, и на отца с матерью его почти не оставалось. Поэтому Рита оказалась единственной, кто должен вставать на сторону матери, когда они с отцом ссорились, а случалось это регулярно. Наталья Ильинична, Ритина мама, женщина с сильным характером – другая просто не смогла бы выносить Григория Синявского вот уже в течение тридцати пяти лет. Бывшая балерина, она отказалась от карьеры ради мужа, который сказал, как всегда, безапелляционно: «Лучше быть хорошей домохозяйкой, чем плохой балериной», и занялась воспитанием детей и обустройством семейного быта. В доме все делалось для удобства Григория Синявского, его решения не обсуждались и не оспаривались. Возможно, поэтому, думала Рита, идя по заснеженной улице от стоянки, где оставила на ночь свой «Фольксваген», ее сестру и занесло в такую даль, и брат так редко наведывался к родителям. Им надоело вытягиваться по струнке при появлении отца, соответствовать его собственным понятиям об успешной жизни и карьере и видеть мать постоянно старающейся ему угодить. Только Рита так и не сумела оторваться от родителей, а возможно, просто не успела: к тому моменту, как она начала осознавать свою самостоятельность, старшие уже разбежались, и совесть не позволила ей последовать их примеру.

Проходя мимо витрины универмага, расположенного на первом этаже ее дома, Рита на мгновение задержалась. Из зеркальной глубины на нее смотрела молодая женщина, высокая и стройная, с пепельно-русыми волосами, собранными в роскошный «конский хвост» и удлиненным овальным лицом. Такие лица можно увидеть на русских иконах или картинах Ильи Глазунова, но их несовременная, неброская красота как-то не вписывается в бешеный ритм теперешней жизни. Наверное, ей все-таки следовало выйти замуж за Мэтта… Он восхищался ею, считал красавицей и гордился, представляя друзьям и коллегам. Мэтта ждало блестящее будущее в фирме дяди, занимающейся водолазным снаряжением, а Рита стала бы наконец самостоятельной! Но нет, в дело, сам того не подозревая, вмешался Игорь Байрамов и все разрушил. Рита хотела ненавидеть его, но понимала, что сама сделала выбор, а сейчас пытается кого-то обвинить в собственных несчастьях.

За ужином отец почти не разговаривал, его общение с женой сводилось к просьбам передать хлеб или налить еще чаю. На дочь он даже не глядел, словно она и не присутствовала за столом. Покончив с едой, Григорий Сергеевич заперся в кабинете и не выходил до тех пор, пока женщины не отправились спать. Рита рассказала матери о том, что произошло днем между ней и отцом и о своем разговоре с Байрамовым. Выслушав возмущенную тираду дочери о хамском поведении последнего, Наталья Ильинична рассмеялась.

– Узнаю Игорька, – сказала она. – Ему палец в рот не клади! Если и есть кто-то, кто не боится твоего папу, так это он. Они частенько ругались в пух и прах, но приходил мириться первым всегда твой отец.

Слова матери явились откровением для Риты. Она редко присутствовала при общении Байрамова и Синявского, а когда это случалось, Игорь беспрекословно подчинялся указаниям учителя.

– Да-да, котенок, – улыбнулась Наталья Ильинична, заметив вопрос в глазах дочери. – Одно дело, когда они общались как балетмейстер и танцовщик, а другое – как мужчина с мужчиной. У обоих бешеный темперамент, когда они спорили, проводка перегорала! Боюсь, на этот раз твоему отцу придется туго: об этот орешек он может зубы обломать.

Раз уж разговор приобрел столь откровенный характер, Рита решилась задать мучавший ее вопрос:

– Мама, за что Игорь ненавидит папу? Когда я разговаривала с ним, в нем чувствовалась такая злоба, что становилось не по себе.

Мать покачала головой.

– Что-то случилось, как раз перед аварией, после которой Игорь ушел из балета, – задумчиво ответила она. – Твой папа мне не рассказывал, но, похоже, дело серьезное. Да ты и сама помнишь, как он злился, когда при нем упоминали имя Игоря!

Рита не забыла. Не забыла, как, вернувшись из Англии, спросила у отца про Байрамова, и как тот разъярился и заорал, что знать не знает об этом человеке и что через месяц все остальные тоже забудут о том, что существовал такой танцовщик. Он кричал, что если бы не он, Григорий Синявский, вообще не было бы никакого Байрамова, и что только бешеная собака кусает кормящую ее руку.

В какой-то степени он прав. Никому не известный мальчик из Баку никогда, скорее всего, не стал бы знаменитым Игорем Байрамовым, если бы много лет назад Григорий Синявский не поехал в гости к школьному приятелю и не попал по чистой случайности на детский фольклорный концерт. В тот момент, когда он вошел в зал, на сцене лихо отплясывал восьмилетний востроглазый пацанчик в национальном азербайджанском костюме. В том танце отсутствовало даже само понятие о технике, но в движениях сквозила такая природная грация, такой интуитивный подход к исполнению фигур, какие встречаются крайне редко. Разумеется, Григорий Синявский не смог пройти мимо. Выяснилось, что у мальчика большая семья: помимо него у отца с матерью еще шестеро детей. Мать оказалась русской, отсюда и имя «Игорь»: старшие сыновья имели азербайджанские имена, и отец согласился, чтобы самого младшего назвали в честь русского тестя. Жили они бедно, поэтому, недолго посовещавшись, согласились отправить сына в Петербург, где он мог чего-то добиться. Родители понимали, что Игорю будет лучше с Синявским. Кроме того, отпадала необходимость кормить лишний рот, ведь заезжая знаменитость обязалась взять расходы по пребыванию ребенка в Питере на себя. Мать и сестры немного поплакали, провожая паренька в дальний путь, и он благополучно отбыл в Северную столицу России. Балетное училище по сути своей являлось интернатом, но Синявский решил поселить юное дарование у себя дома. Кроме того, возникла проблема: Игорю едва-едва исполнилось восемь, а в училище принимали только с девяти лет. По требованию Григория Сергеевича было сделано исключение из общепринятых правил. Мальчишка оказался на удивление трудоспособным, схватывал все на лету и, казалось, был лишен понятия об усталости. Синявский искренне восхищался новобранцем и говорил, что тот обладает «сиянием». Это слово по отношению к танцу изобрел сам балетмейстер и всех балетных делил на тех, у кого «сияние» есть, и тех, у кого оно отсутствует. Синявский признавал, что хорошо танцевать можно и без него, но не сомневался, что стать великим танцовщиком или балериной может лишь тот, кто им обладает. Десять лет Игорь и дети Григория Сергеевича жили бок о бок, и Синявский привык считать парня членом семьи. Он и представить не мог, что в один прекрасный день все изменится! Узнав о романе младшей дочери и Игоря, Григорий Сергеевич пришел в ярость. Причем злился он не на своего подопечного, а на собственную плоть и кровь, считая, что она мешает карьере Игоря. В течение полутора лет отношения молодых людей с Синявским были весьма натянутыми, и он настаивал на разрыве. Игорь был не готов расстаться с Ритой, и в конце концов ей пришлось взять инициативу на себя. Она отлично сознавала, что отец вполне может устроить Байрамову обструкцию, лишив его и собственной поддержки, и карьерных перспектив. Рита также понимала, что для Игоря танцевать гораздо важнее, чем все остальное в жизни, только сам он ни за что не уступит – не потому что не боится все потерять, а лишь потому, что не выносит давления. Рита сказала Игорю, что между ними все кончено. Она не потрудилась объяснить свои мотивы, понимая, что они его не устроят. Снова все получилось так, как хотелось Синявскому, но он и не подумал оценить поступок дочери: то, что для нее выглядело как самопожертвование, ему казалось торжеством здравого смысла!

Так что, думала Рита, у ее отца есть все основания считать, что без него Игорь Байрамов никогда не стал бы тем, кем стал. Он вложил в него столько душевных и физических сил, сколько не доставалось ни одному из его воспитанников, а Игоря никто не назвал бы неблагодарным. Почему же горячая любовь переросла в жгучую ненависть?

На следующий день Рита не пошла в театр: ведя дела отца по новому проекту, как юрист и переводчик, она старалась пореже наведываться в его вотчину, так как ее нервы с трудом выдерживали царившую там обстановку. Труппа боялась Синявского как огня. С замиранием сердца танцовщики следили за выражением его лица, пытаясь предугадать, кому достанется на этот раз. Он был «безжалостен до жестокости и талантлив до гениальности», как охарактеризовала его в каком-то интервью одна из бывших коллег, прима Мариинки Ксения Егорова. Она вспоминала, как, будучи его ученицей, стояла вместе с другими девочками, опустив глаза от страха и стараясь слиться с окружающей средой, только бы цепкий взгляд балетмейстера не нащупал в ней слабину. Он любил прицепиться к кому-нибудь со словами типа:

– Я подумываю о том, чтобы перенести действие «Лебединого озера» куда-нибудь в Центральную Африку, тогда «Танец маленьких лебедей» можно с чистой совестью переименовать в «Пляску маленьких гиппопотамов». С каких это харчей, мадам, вы так разъелись, что партнер не в состоянии вас поднять? Может, вам стоит подумать о драме, где вес не имеет значения? Офелию вам не играть, но вот на роль няньки Джульетты – прямо хоть сейчас. Уж не беременны ли вы часом, дорогуша?

И так далее, и тому подобное. Говорил он все это хрупким девушкам весом в сорок килограммов, доводя их до истерики. Они сидели на строгих диетах, падали в голодные обмороки, репетировали до изнеможения, но на сцене выглядели обворожительно! Однако вечером Рита испытала шок: придя домой, отец, сияя, вручил матери букет белых роз и поставил на стол бутылку «Мерло». Приобняв дочь за талию, он поинтересовался, чем она весь день занималась, лишив ее дара речи. Наталья Ильинична, не менее Риты удивленная подобной сменой настроения, поинтересовалась, что такого произошло, что привело ее мужа в столь прекрасное расположение духа.

– У нас есть Ланселот! – с торжествующей улыбкой ответил Григорий Сергеевич. – Байрамов согласился!

Неужто Мите и в самом деле удалось уломать Игоря?! На следующий день, едва дождавшись обеденного часа, Рита стремглав бросилась в театр. Она попала в перерыв, устроилась в темном зале. Глядела на сцену, где в расслабленных позах сидели или стояли члены труппы. Байрамов расположился с краешка, скрестив ноги по-турецки, а Жаклин Серве растирала ему плечи. Еще два дня назад они даже не были знакомы! Судя по выражению лица Игоря, он пребывал в нирване и не заметил прибытия Риты. Зато заметил Митя. Он подошел и подмигнул, плюхаясь рядом на сиденье.

– Как тебе удалось? – только и смогла спросить она.

Парень загадочно покачал головой.

– Еще один мой талант! – рассмеялся он. – Когда выйду в тираж, займусь дипломатией. Но, – заметил он уже без улыбки, – надо сказать, пришлось нелегко. К счастью, у Игоря при наличии множества недостатков есть совесть, и я к ней воззвал.

Рита посмотрела в веселые голубые глаза Мити. Они так непохожи с Байрамовым, но считаются друзьями. Митя – неконфликтный, милый, добродушный, его в труппе любят. Даже его внешность – светлые волосы, мягкие линии лица – говорит о хорошем характере, который трудно сохранить в балетной среде. Когда Синявский со скандалом ушел из Мариинки, именно Митя первым последовал за ним. Он пожертвовал состоявшейся карьерой, чтобы с нуля начать со своим учителем. Не проиграл, но ведь он здорово рисковал!

Игорь Байрамов, напротив, весь состоит из острых углов: яркий и стремительный, он не доказывает, что он – лучший, а просто им является, и с этим никто не может спорить. Друзей у него мало, но есть удивительная способность наживать врагов. Зато никто не остается равнодушным. Если кто-то нравится Игорю, это сразу очевидно, если нет – тоже. Его ненавидят, им восхищаются, ему поклоняются. Все это он принимает с олимпийским спокойствием человека, знающего себе цену. Как такие разные люди могут быть друзьями? Но даже Митя не настолько близок к Байрамову, чтобы тот поставил его в известность о своей жизни после исчезновения со сцены.

Громко хлопнула дверь в правой кулисе – так Григорий Синявский предупреждал о своем появлении. Все подобрались, готовые к «бою». Жаклин спустилась в зал и, заметив Риту, направилась к ней. Григорий Сергеевич находился в приподнятом настроении, поэтому лишь слегка «куснул» некоторых своих подопечных и приступил к репетиции. Рита знала, что у труппы всего четыре месяца на то, чтобы выпустить спектакль, сроки жестко установлены инвесторами, поэтому график репетиций очень плотный. Сюжет «Камелота» строился на произведениях Томаса Мэллори, но в целом включал всего одну сюжетную линию, по которой король Артур представал объединителем Британии, великим и мудрым правителем, а Ланселот, его главный соратник и друг, являлся выразителем мнения простого народа. Несмотря на возражения французского автора, работавшего над сценарием шоу, решено было ввести любовную линию между женой короля Гвиневрой и Ланселотом. Таким образом, роль Байрамова расширилась, и он фактически стал главным действующим лицом представления. Партию Артура, значительно урезанную Синявским, исполнял Дмитрий Строганов, роль королевы отводилась молодой приме. Масштабность проекта представлялась невероятной: костюмы шил знаменитый московский модельер Никита Волков, декорации заказали в Японии. Кроме того, предполагалось широко использовать компьютерную и световую технику. Но ключевым звеном оставались исполнители и Григорий Синявский, которому предстояло сделать из проекта долгоиграющий хит. В процессе ему пришла идея использовать в шоу элементы риверданса, самым ярким исполнителем которого считается американец ирландского происхождения Майкл Флэтли. Сегодня как раз репетировалась сцена с ривердансом. Ланселот танцует с королевой и крестьянами на сельском празднике, а Артур, подогреваемый недругами рыцаря, сгорает от ревности. По сюжету крестьянские девушки пытаются заставить Ланселота потанцевать с ними, он соглашается. Потом к ним присоединяется королева, но король упорно отказывается от приглашения. В конце концов Гвиневре удается увлечь короля танцем. Он на короткое время забывает о нашептываниях врагов и возвращает свое расположение Ланселоту.

Музыка, использованная в отрывке, нравилась Рите: она навевала мысли о зеленых полях и пастбищах, о спокойной и размеренной сельской жизни и в то же время была заразительно веселой и жизнерадостной. Начинали танец две девушки, по ходу к ним присоединялись группами еще несколько, после чего вступали мужчины. В ривердансе главным элементом являются движения ног, набор сложных элементов, направленных на нижнюю часть тела, тогда как верхняя должна оставаться неподвижной.

Рита любила наблюдать за отцом в процессе работы, особенно в минуты его хорошего настроения и вдохновения. Он выглядел увлеченным, четко очерчивал движения и комментировал каждый жест, расставляя акценты, ведь в искусстве, лишенном слов, пластика является единственным выразителем чувств и эмоций. В такие моменты Синявский не был отцом, на которого она могла обижаться или злиться. Он был создателем волшебства, и вся труппа казалась единым организмом, который беспрекословно подчинялся каждому импульсу своего «мозга» – Григория Синявского.

Что-то не получалось, и Рита видела, что отец начинает закипать. Он несколько раз прерывал танец в момент вступления Байрамова. Рита не могла понять, что не устраивает Григория Сергеевича, и внимательно наблюдала за движениями Игоря, в особенности за тем, как он орудует травмированной ногой, но ничего не замечала. Ей казалось, что все идеально, а поддержки – просто колоссальны по исполнительскому мастерству. Так же думала и сидящая рядом Жаклин, но балетмейстер рвал и метал.

– Что, черт возьми, у тебя с ногами? – вопрошал он, ударяя Игоря носком по лодыжке. – Ты словно на костылях! Если не готов танцевать, так и скажи!

Рита видела, как заходили желваки у Байрамова, как вся его стройная жилистая фигура напряглась, словно он вот-вот бросится на отца. Но Игорь ничего не сделал и даже не сказал, лишь сжал зубы и продолжил выполнять требования. Напряжение постепенно спало. Рита не знала, сколько времени зачарованно наблюдала за происходящим, но, случайно взглянув на часы, спохватилась: ей давно надо быть в конторе! Правда, никто ничего не скажет, ведь она сама себе хозяйка. Несколько лет назад шесть женщин-адвокатов решили объединиться в одно агентство, и Рита оказалась в их числе. Они наработали базу данных и специализировались в различных областях права. Нельзя сказать, что жировали, но на кусок хлеба с маслом зарабатывали. Так что Рита могла позволить себе опоздать.

Вечером отец позвонил часов в восемь и попросил заехать в театр. Рита удивилась: почему не обсудить дела дома? Идя по коридору к отцовскому кабинету, она услышала крики:

– Напрасно ты считаешь себя незаменимым! – гремел голос Синявского. – Да, я настаивал на твоем участии, но если начнешь мне разваливать труппу, то я вышвырну тебя вон! Вернешься к своим «балеринам» в стрингах, которые только и умеют, что сиськами перед богатыми мужиками трясти! Если повезет, найдешь себе спонсоршу с толстым задом! До твоего появления ребята и слова мне не говорили, просто делали свою работу, а теперь, вишь, огрызаются – как же, такой пример перед глазами… Так вот что я тебе скажу: может, восемь лет назад ты и представлял из себя что-то, но сейчас ты – ноль без палочки. Я хотел наладить отношения, думал, поймешь и умеришь спесь, но нет, – мы такие гордые, нам палец в рот не клади! Не забывай, где бы ты был, если бы не я!

– А ты не забывай, где бы ты был без меня! – услышала она голос Байрамова, походящий на шипение разозленной змеи. – Не смей повышать на меня голос в присутствии остальных, я не твой лакей! Хотел успокоить больную совесть, пригласив меня, но не желаешь признать, что это ты нуждаешься во мне, а не наоборот! Я не позволю снова разрушить мою жизнь, так и знай. Можешь измываться над другими, а я не твой мальчик для битья. Мне есть что рассказать, если ты меня вынудишь!

Хлопнула дверь, и спустя несколько мгновений мимо Риты пронесся Байрамов. Она вжалась в стену, и в темноте коридора он ее не заметил. Никто не смел так разговаривать с Григорием Синявским. Она не могла прийти в себя: о чем, собственно, шла речь? Какие такие тайны связывают отца и Игоря?

Она выждала несколько минут и лишь потом вошла в кабинет: отец не должен заподозрить, что она стала свидетелем их с Байрамовым разговора. Если, конечно, можно назвать разговором эту отвратительную ссору! Григорий Сергеевич сидел за столом, курил свою любимую сандаловую трубку и казался скорее задумчивым, нежели рассерженным.

– Есть работка для тебя, – сказал он, не тратя времени на приветствия. – Я еще раз внимательно прочел контракт – в той части, где говорится о сроках. Мне кажется, тут можно что-то сделать, как считаешь?

Сроки?! Неужели отец для этого заставил ее тащиться через весь город, неужели нельзя было подождать до дома? Но, как обычно, Рита не стала спорить и послушно уселась за отцовский стол. Сам отец отошел, чтобы отрегулировать температуру электрического камина, занимавшего почти всю стену. Рабочая часть была небольшой, но портал представлял собой тяжелую мраморную громаду, которую Синявский в свое время специально заказывал в Италии. Рита с трудом заставила себя отвести взгляд от искусственных язычков пламени, весело пляшущих за стеклом, и погрузилась в чтение.

Глава 3

В течение последующих месяцев все вроде бы устаканилось. Между Байрамовым и Синявским время от времени происходили стычки, к которым постепенно все настолько привыкли, что начинали удивляться, когда несколько дней подряд эти двое не собачились. Несмотря на постоянное недовольство директора театра, уже сейчас стало видно, насколько феерическим обещает быть шоу, насколько артисты преуспели в своем мастерстве и сплотились в желании сотворить на сцене чудо. Рита старалась без надобности не посещать репетиции, так как это грозило встречами с Игорем. Не то чтобы это было ей неприятно, но она с некоторых пор начала замечать, что Жаклин проявляет к Байрамову повышенный интерес. Когда Рита случайно заставала парочку мирно беседующей в перерыве или смотрела им вслед, когда они, держась за руки, выходили из театра, ей хотелось догнать Байрамова и вцепиться в его красивую холеную физиономию ногтями. Она отлично сознавала, что испытывает банальную ревность, но ничего не могла с этим поделать.

Со спектаклем же все шло как нельзя лучше. Они успевали в срок, уже были доставлены декорации, от которых пришли в восторг решительно все, включая Синявского. Костюмы проходили последние примерки и испытания в движении, ведь ничто не должно стеснять танцовщиков во время выступления. За весь период лишь одно маленькое событие немного обеспокоило Риту. Как-то она засиделась в отцовском кабинете допоздна. Зазвонил телефон, и она сняла трубку. На другом конце провода приятный мужской голос осведомился, с кем он говорит. Она ответила, что с адвокатом Григория Синявского.

– Тогда, полагаю, вы в курсе того, что срок возврата долга истек месяц назад, – сказал незнакомец. – Господин Синявский не дает о себе знать, и мы решили сами напомнить о себе.

– Простите, кто это «мы»?

– Господин Синявский знает.

Рита понятия не имела, о каком долге речь, так она и сказала звонившему, на что он ответил:

– Мы допускаем, что Григорий Сергеевич решил не посвящать вас в это дело, но данный факт ничего не меняет.

Ее слух снова резануло это «мы» – уж больно зловеще оно прозвучало.

– Прошу вас передать господину Синявскому, – продолжал между тем мужчина, – чтобы он завтра же связался он знает с кем, иначе, боюсь, может возникнуть деликатная ситуация.

В трубке раздались короткие гудки, а Рита кинулась к отцу с докладом. К ее удивлению, он не выглядел ни расстроенным, ни обеспокоенным, а сказал, чтобы она не забивала себе голову ерундой, и что он завтра же разберется с этим вопросом. Тем не менее, несмотря на вежливость незнакомца, у нее остался от разговора неприятный осадок.

Через несколько дней отцу пришлось отправиться по делам в Москву. Встал вопрос о руководстве труппой в отсутствие Синявского. Он никогда не имел заместителя. Рита не удивлялась, ведь это означало бы разделение обязанностей, следовательно, и авторитета. А двух «генералов» в одном театре быть не могло! В труппе работали несколько репетиторов, но ни один из них не мог полноценно заменить художественного руководителя. Рита предложила отцу кандидатуру Мити Строганова, но Синявский сказал, что все уже улажено: пока он в Москве, во главе постановки встанет Байрамов. Он уехал, наказав дочери каждый день звонить с отчетом о том, как идут дела. Так что, несмотря на нежелание ежедневно сталкиваться с Игорем, Рите пришлось смириться.

В первый же день она почувствовала, насколько свободней и доброжелательней стала обстановка в театре без отца. Байрамов оказался не менее суров в роли руководителя, но не тираничен, и все это оценили. Труппа не то чтобы расслабилась, а как-то оттаяла: то и дело слышались смех и забавные комментарии к происходящему. А самое интересное, что это не отразилось на усердии танцовщиков. Игорь требовал от них не меньше, чем Великий и Ужасный, но обращался с ними как с профессионалами, не переходя на личности. В этом и состояло главное различие в их методах руководства. Само собой, в телефонных беседах с отцом Рита оставляла свое мнение при себе и лишь сухо излагала факты. В последующие несколько дней у нее почти не было времени заниматься театром, так как навалились два процесса по основной работе, и она чуть ли не ночевала в суде. Ее главным «осведомителем» в этой ситуации стал Митя. Они очень сблизились, и Рите даже начало казаться, что Митя испытывает к ней не только дружеский интерес. Что ж, он симпатичный, забавный, доброжелательный и вполне может составить достойный противовес отношениям Байрамова с Жаклин, которые, судя по всему, заходили все дальше. Если с Игорем Рита находилась в постоянном напряжении, подсознательно вынужденная занимать оборонительную позицию, то с Митей все обстояло иначе, просто и спокойно, без подводных течений.

Однако на третий день, сняв трубку, Рита не узнала Митин голос.

– У нас ЧП! – сбивчиво заговорил он. – Не понимаю, как так получилось, наверное, рабочие напортачили…

– Да что случилось-то? – встревожилась она.

– Понимаешь, наверное, его плохо закрепили…

– Что закрепили? – начала терять терпение Рита. – Говори толком, ты меня пугаешь!

– Прожектор этот дурацкий! – заорал вдруг Митя в трубку. – Он рухнул во время репетиции, когда на сцене была куча народу!

– Есть пострадавшие?! – похолодела она.

– Несколько, – вздохнул Митя. – Да ты не паникуй, ничего особо серьезного…

– Что значит «ничего серьезного»?

Митя замялся.

– Двое статистов получили травмы, – сказал он наконец. – И Игорь. Его реакция спасла: видимо, услышал треск и успел отскочить, но все равно его задело по плечу и по ноге. Всех троих увезли в больницу. Я решил, что ты захочешь…

– В какой он… они больнице? – перебила Рита.

– Святого Георгия, на Поклонке.

В пути до больницы в воображении Риты возникали картины, одна страшнее другой. Отец оставил ее за старшую. Рита должна была за всем присматривать, а вместо этого неизвестно чем занималась!

Влетев в приемный покой, она кинулась к дежурной медсестре:

– К вам доставили недавно троих с травмами, где они?

Девица лет двадцати окинула Риту взглядом уставшей от жизни женщины. Ей, наверное, казалось, что нет на свете более беспокойных людей, чем друзья и родственники пациентов. В этот самый момент она мазала кроваво-красным лаком ноготь на мизинце, и появление посетительницы отвлекло ее от этого важного занятия.

– Сюда привозят много кого, – фыркнула она. – Фамилии?

И тут Рита сообразила, что не знает ни одной фамилии, кроме байрамовской. Она даже не спросила у Мити, кто двое других!

– Одного зовут Игорь Байрамов, – сказала она тем не менее. – И… еще двое с ним.

Медсестра послюнявила палец и начала листать толстую тетрадь. Зачем прямо перед ее носом стоит компьютер, если бедняжке приходится вести записи по старинке?

– Был Байрамов, – соизволила наконец ответить девица.

– Как его найти?

– Вона, врач дежурный их осматривал, – милостиво ткнула она пальцем в пробегающего мимо крупной рысью низкорослого паренька в белом халате. Рита рванула следом и настигла его, зажав в узком проходе, в который с трудом мог протиснуться и один человек. От неожиданности молодой врач выронил какие-то папки, и они в беспорядке упали на пол. Ругаясь как извозчик, он принялся собирать документы. Рита помогала ему, одновременно задавая вопросы.

– Был Байрамов, – сказал врач, поднимаясь с коленок. – Ушел.

– Как – ушел? – изумилась она. – Он что, не пострадал?

Врач почему-то разозлился.

– Вы что, девушка, в самом деле! Думаете, к нам сюда здоровых привозят? Только он, как оклемался, вскочил – и деру! Такси вызвал с поста – и бывай здоров. А у него, между прочим, сотрясение средней тяжести и серьезные ушибы. Вот так все: убегают, как подорванные, а потом, кто виноват? Доктор виноват, не доглядел. Так доктор-то один, а вас, резвых таких, много!

Оставив молоденького эскулапа жаловаться на нерадивых больных, которые сами себе враги, Рита побежала к машине. Она не знала, огорчаться или радоваться тому, что Игорь не остался в больнице, но в одном не сомневалась: пока не увидит Байрамова собственными глазами, не избавится от чувства беспокойства.

Домик, в котором ныне обретался Игорь, оказался ничего себе: закрытая территория, охрана на стоянке, консьержка в подъезде. Охранник, правда, лишь молча окинул Риту тяжелым взглядом, зато пожилая консьержка вежливо поинтересовалась, к кому она направляется. Услышав ответ, консьержка спросила, ожидает ли ее «господин Байрамов».

– Вряд ли, – ответила Рита, которую допрос уже начал раздражать.

Тогда женщина, сохраняя на лице вежливо-приветливое выражение, попросила ее представиться, чтобы знать, как доложить о посетительнице. Миновав двойной кордон охраны, Рита чувствовала себя как Штирлиц, прошедший собеседование в гестапо. Она поднялась на последний, двадцать четвертый этаж. «Однако! – подумала девушка, увидев просторный холл перед лифтом. – За стриптиз неплохо платят!» На стенах – зеркала и картины с видами города, на площадке – два журнальных столика и кресла для желающих покурить (тут же, на столиках, предусмотрительно разместились пепельницы). Дальше следовала стеклянная дверь в широкий коридор, где напротив друг друга располагались всего две квартиры. Одна из них, обитая коричневой кожей, судя по номеру, принадлежала Байрамову. Рита надавила на кнопку звонка. Долго никто не подходил, и она позвонила опять. Видимо, дверь была звуконепроницаемой, так как открылась внезапно и без предупреждения, потому что Рита не услышала звука приближающихся шагов. На пороге стоял Игорь. Из одежды на нем были только линялые джинсы, а щекой и подбородком он прижимал к ключице полиэтиленовый пакет со льдом. Вокруг пакета разливалась кровянистая синева. Живописную картину завершал пластырь, приклеенный над бровью.

– Чем обязан? – спросил Байрамов.

Она мягко оттеснила его и просочилась внутрь. Квартира представляла собой просторное помещение типа студии (метров сто тридцать, по скромным прикидкам), в котором почти не было мебели, отчего оно выглядело еще больше. Один угол комнаты срезан косым окном. Диван с прикроватным столиком у стены. На противоположной стене – плазменная панель. В целом квартира выглядела так, словно ее обставлял модный дизайнер, но самому хозяину при этом глубоко наплевать на уют.

Рите хватило беглого взгляда, чтобы оценить обстановку, и она вновь посмотрела на Игоря, который встал в дверном проеме, упершись в косяк здоровым плечом. Он не сел и не предлагал присесть ей, будто давая понять, что разговор не затянется.

– Как ты себя чувствуешь? – мягко спросила Рита, стоя на почтительном расстоянии: настороженно-враждебный взгляд его темных глаз предупреждал, что приближаться не стоит.

– Так же, как выгляжу, – сухо ответил он.

– Так ужасно?

– Ты пришла, чтобы потом доложить папочке, в каком состоянии его собственность?

Зачем он так? Разве она виновата в том, что произошло, разве не могла прийти просто потому, что беспокоилась? Рита уже собиралась ответить грубостью и уйти, но, взглянув на лицо Игоря, поняла, что он сейчас рухнет на пол, и подскочила как раз вовремя, чтобы успеть его подхватить. Рита усадила Байрамова на диван, одновременно поправив подушки за его спиной. На лбу Игоря выступили крупные капли пота, и он с шумом выдыхал воздух из ноздрей.

– Тебе не следовало уходить из больницы, – заметила она, присаживаясь рядышком и внимательно глядя в его лицо. Но Байрамов не собирался терять сознание: он открыл глаза и попытался сфокусировать их на ней. Ему это удалось не сразу.

– Голова кружится? Тошнит?

Последовала пауза, а потом вялый кивок.

Поднявшись, Рита отправилась на кухню. Пооткрывав все шкафчики, она обнаружила залежи молотого кофе – пакетов шесть, не меньше. Это значило, что Байрамов все так же злоупотребляет кофеином, как и много лет назад. Рита схватила один пакет, включила конфорку и щедро насыпала в турку четыре ложки с горкой, залив водой. Поставив посудину на огонь, она добавила еще столько же ложек сахара. Плита нагрелась мгновенно, и в турке начала подниматься пена. Ядреная масса, которую Байрамов именовал «кофе», была готова. Рита налила ее в чашку, больше напоминающую бульонницу, и поспешила обратно в комнату. Байрамову явно полегчало. Цвет лица уже не казался землистым, но он, по-видимому, чувствовал себя не лучшим образом, потому что принял из ее рук сосуд, не сделав попытки выплеснуть содержимое ей в лицо. После нескольких глотков «живительного» напитка, от одного запаха которого у Риты кружилась голова, Игорь начал оживать. И как можно пить кофе такой концентрации? Будто жуешь кофейные зерна! Однако, по неизвестной причине, «блевчик», как сам Байрамов называл напиток, действовал на него благотворно.

– Теперь, когда ты очухался, – сказала Рита, – я предупреждаю, что спрятала все камни, палки и колюще-режущие предметы, чтобы ты и не думал кидаться ими в меня!

На лице Игоря появилось нечто, напоминающее улыбку. Он смотрел на нее из-под полуопущенных век, словно кот, напившийся валерьянки.

– Что он сделал с тобой? – глухо спросил он. – Что, раз тебе пришлось сбежать в чертову Англию?

Лицо Байрамова все приближалось, и наконец Рита уже не видела ничего, кроме его широко распахнутых глаз, а потом поняла, что не может дышать, потому что отвечает на поцелуй, боясь оторваться, чтобы набрать в легкие воздуха. Рита толком не знала, сколько это продолжалось, но возвращение к действительности было не слишком романтичным:

– …твою! – взревел Байрамов.

Рита отпрянула как ужаленная. Жутко ругаясь, он держался за синее плечо и шумно дышал.

– Прости, – пробормотала она, – я забыла!

Боль постепенно отпускала, и сжатые в тонкую линию губы Байрамова слегка расслабились.

– Так ты мне скажешь, как твой папаша заставил тебя меня бросить? – спросил он наконец.

– Он не заставлял, дело не в этом.

– Тогда в чем?

В голосе Игоря, несмотря на каменное выражение его лица, звучала растерянность. Неужели он до сих пор переживает? Он был так холоден с ней, даже презрителен, но, оказывается, старая рана не давала ему покоя? Или оскорбленное самолюбие? Что-то типа: Байрамова не бросают, это он решает, как и когда произойдет расставание…

– В том, – вздохнула она, откидываясь на спинку дивана и поджимая под себя ноги, – что он все равно не дал бы нам встречаться. Ты это знал, и я это знала, так что не было смысла себя обманывать. Ты слишком упрям, чтобы принять очевидное, поэтому мне самой пришлось решать.

Игорь нахмурился:

– То есть этот английский Макс был мифом?

– Мэтт. Его звали Мэтт, и он настоящий, живой человек. Но Мэтт появился гораздо позже того, как мы разошлись…

– Разошлись?! – вскипел Игорь. – Значит, вот как это называется! Ты уходишь, не отвечаешь на звонки и подговариваешь мать врать, что тебя нет дома!

– Прости, – тихо сказала Рита, не глядя на него. – Я действительно думала, что так будет лучше!

– Ты ненормальная! Ну почему ты никогда не думаешь своей головой, почему позволяешь другим управлять собой? Такое впечатление, что ты постоянно пытаешься что-то доказать отцу, но я никак не могу уяснить, что… А главное, зачем?

– Разве ты не понимаешь, что отец мог разрушить твою карьеру?! – закричала Рита, вскакивая на ноги и вытягиваясь перед Байрамовым во весь свой рост. Ее кулаки были прижаты к бедрам, и она чувствовала, как кровь пульсирует у нее в запястьях и у самого горла. – Он не хотел, чтобы мы были вместе, он… он считал нас родственниками!

– Да какими, к черту, родственниками?! – взревел Байрамов. – Это же ерунда какая-то! Просто он хотел, чтобы все шло по его плану!

– Да, – согласилась Рита, успокаиваясь. – Да, он так хотел. И, самое главное, он мог заставить нас. Я просто… не хотела давать ему такой возможности.

На некоторое время в помещении повисла зловещая тишина.

– Ты пытаешься сказать, – наконец прервал ее Игорь, – что порвала со мной, чтобы не заставлять меня выбирать между ним и тобой?

Она кивнула.

– Но почему ты посчитала, что имеешь право лишать меня выбора?

– Возможно, потому что боялась того, каким он может стать.

– То есть ты думала, что я выберу его?

Рита ничего не ответила и снова опустилась на диван, но подальше от Байрамова.

– Отец считал, что тебе ничто не должно мешать. И никто. В чем-то он был прав…

– Ты не соображаешь, что говоришь!

– Может, и нет, но без меня у тебя все было отлично, разве нет? Дела пошли в гору, ты стал номером один, и не только в Мариинке… Без отца у тебя ничего бы не вышло, и мы оба отлично это понимаем!

– И все-таки ты решила за меня. – Голос Игоря звучал на удивление спокойно. – Это неправильно. Ты даже не пришла меня навестить в больнице!

– Но я была там! – перебила Рита, не желая беспочвенных обвинений. На самом деле она вдруг почувствовала, что не может больше делать вид, что ей все безразлично, не может врать тому, кого всегда любила. – Мы с мамой сидели у входа в реанимацию и ждали, пока ты выйдешь из комы. Ты вышел, и отец захотел, чтобы я вернулась к Мэтту, ведь он считал, что мы поженимся.

– Он готов был отправить тебя к черту на кулички, лишь бы не видеть нас вместе! – процедил Игорь сквозь зубы. – Тиран чертов! А ты послушала его и как хорошая папина девочка уехала? И даже не поговорила со мной?

– Ты тогда был не в том состоянии… Но я приезжала потом.

– Приезжала? – не понял Игорь. – Когда?

– Когда ты проходил реабилитацию в Израиле. Я узнала адрес медицинского центра и рванула к тебе. Думала, мы сможем… Господи, честно говоря, я даже не знаю, что я думала!

– Как такое возможно, ведь я тебя не видел?

– Зато я тебя видела.

– То есть?

– Ты обжимался с какой-то блондинкой в больничном саду, и я поняла, что тебе не нужны ни мое сочувствие, ни моя любовь.

– Обжимался?

Игорь наморщил лоб, пытаясь понять, о чем она говорит.

– Видишь, ты даже не помнишь! – с раздражением воскликнула Рита, обиженная тем, что воспоминания, причиняющие ей боль, похоже, не сохранились в памяти Байрамова.

– Ей-богу… – пробормотал он. – Какая блондинка?

– Маленькая такая, толстозадая! – с явным удовольствием Рита сделала упор на последнее слово. – Но зато вся в золоте, с головы до пяток.

– А-а! – лицо Игоря внезапно осветилось. – Так ты, видимо, о Лиат говоришь!

– Вот как – Лиат, значит?

– Детка, ты лицо ее видела?

– Ну, вкусы у всех разные…

– Да не в этом дело, Марго – ей уже тогда полтинник был! Сзади пионерка, а спереди – пенсионерка, как говорится!

– Герантофил! – проговорила Рита, но уверенности у нее заметно поубавилось.

– Лиат – моя старинная поклонница – просто чтоб ты знала, – не обращая внимания на ее сарказм, продолжал Игорь. – Она была одной из немногих, кто поддерживал меня. Ты хотя бы имеешь представление, во сколько обошлась мне реабилитация?

Рита неуверенно качнула головой. Она считала, что все оплачивал отец.

– Лиат работала в туристическом бизнесе, – пояснил Байрамов. – Она нашла нужного специалиста и, несмотря на его занятость, убедила заняться мной. И заплатила. Она навещала меня в клинике, и ты, вероятно, видела именно ее. У нас действительно были очень теплые отношения, но вовсе не такие, как ты думаешь.

Рита хотела и одновременно боялась в это поверить. Боялась, потому что если он говорит правду, то лишь она виновата в том, что случилось потом – ее позорном бегстве, отказе общаться с Игорем, попытке создать семью с другим мужчиной… Что, если бы она не сбежала тогда, а все-таки решилась встретиться с ним лицом к лицу?

– Почему ты не вернулся на сцену? – спросила Рита после недолгого молчания. – Реабилитация же прошла хорошо?

– Хорошо? Я смог как следует стоять на обеих ногах только два с половиной года спустя после катастрофы! Ходить без трости – и того позже, а уж о танцах и речи быть не могло. Лучшие годы прошли, все места уже заняты – кому нужен танцовщик, который, возможно, уже далеко не так хорош, как раньше?

– Честно говоря, я…

– Я до сих пор не уверен, что правильно сделал, согласившись на эту авантюру.

– И почему же ты все-таки решился?

– Из-за Митяя. Он правильно говорит: никто из ребят, и он в том числе, не виноват в наших с твоим папашей «терках». Как и в том, что он вдруг запоздало надумал загладить свою вину.

– Загладить вину? – нахмурилась Рита. – Ты о чем? В чем папа виноват перед тобой – не в аварии же! Ты выпил и сел за руль, значит, должен был догадываться о возможных последствиях, ты же большой мальчик! Наоборот, папа спас тебя, вытащил из машины перед взрывом… Что между вами произошло?

Переливчатая трель ее мобильника произвела эффект разорвавшейся противотанковой гранаты: они оба вздрогнули. Дрожащими руками вытащив телефон, Рита поднесла его к уху.

– Приезжай в театр, – услышала она Митин голос. – У Жаклин есть новости по поводу упавшего прожектора!

– Еду, – коротко сказала Рита и отключилась. – Мне надо в театр, – сказала она Игорю. – Там что-то обнаружили в связи с несчастным случаем.

Лицо Байрамова стало непроницаемым. Несколько минут назад ей показалось, что не было этих восьми лет, но иллюзия рассеялась: его глаза снова смотрели холодно и равнодушно. Он не пошевелился, когда Рита вышла из комнаты.

Глава 4

– Вот об этом я и говорила, – сказала Жаклин, указывая отполированным ногтем на блестящий срез кронштейна, на котором еще совсем недавно крепился один из прожекторов. Рабочие демонтировали его сегодня по ее просьбе, чтобы выяснить причину падения. – Похоже, его специально подпилили незадолго до репетиции. Нам очень повезло, что никто серьезно не пострадал!

Митя задумчиво провел пальцем по гладкому срезу.

– Кому, интересно, понадобилось это делать? – спросил он.

Рите пришла в голову мысль, которую она не сочла возможным скрывать. Она рассказала ребятам о странном звонке, на который случайно ответила вместо отца. Она и думать о нем забыла, но в свете происшедшего все приобретало иную значимость.

– Думаешь, эти ребята решили припугнуть твоего отца? – спросил Митя, нервно потирая подбородок. – Но ведь он, ты говоришь, обещал все уладить?

– Возможно, не успел, – пожала плечами Рита. – Или что-то пошло не так?

– Надо идти в полицию! – решительно сказала Жаклин.

– Нет, – возразила Рита. – Сначала я по своим каналам попробую выяснить, на что мы можем рассчитывать. Есть у меня один человечек.

Человечка звали Женя Фисуненко. Когда-то они сидели за одной партой в школе, потом, не сговариваясь, поступили на юрфак. Только Женька стал следователем по уголовным делам, а Рита занималась корпоративным правом, и их пути разошлись. Но все же иногда они перезванивались и поздравляли друг друга с праздниками. Вернее, обычно это делала она, так как Фисуненко никогда не помнил дат, кроме разве что Восьмого марта… Но он всегда был рад ее слышать, это точно. Женька давно мечтал стать сыскарем, хотя при его внешности тяга к этому роду деятельности могла показаться странной. На курсе его называли не иначе как Пупсик: небольшого роста, коренастый, с очень светлыми волосами и ресницами, нежно-розовым цветом лица и забавными веснушками на переносице парень казался воплощением добродушия и невинности еще и благодаря огромным голубым глазам и широкой, располагающей улыбке. Но это впечатление было обманчиво. Женька являлся сыщиком от бога, он не нуждался в примочках вроде сурового взгляда для запугивания свидетеля или подозреваемого, его вела интуиция. Простецкая внешность внушала доверие, поэтому ему удавалось выудить из людей информацию, которую никто другой не сумел бы получить. Женька-пупсик дослужился до капитана милиции, не прилагая никаких усилий для продвижения по служебной лестнице: он относился к редкой породе людей, которые приходят в профессию исключительно по призванию. Его мало интересовала зарплата, он мог ходить зимой в легкой курточке, пряча руки в карманы, и не возражал против того, чтобы питаться одной яичницей и вареной картошкой, только бы заниматься любимым делом. Женька был холостяком, и Рита сомневалась, что он когда-нибудь женится, потому что уже давно и счастливо был женат на своей работе. На Женькином иждивении находился только огромный пес Иваныч, помесь овчарки с афганской борзой, довольно страшный на вид, но на самом деле такой же добродушный, как его хозяин. Пес, столь же неприхотливый, как и Женька, не брезговал подбирать на улице остатки чужой еды, а его любимым местом посещения являлись окрестные помойки, где он добирал калории, которых по причине занятости или безденежья хозяина не получал дома. Надо заметить, что зарплата у Фисуненко была вполне достаточная, чтобы прокормиться двоим, но коллеги, зная Женькин характер и то, что ему для себя практически ничего не нужно, то и дело у него занимали. Он с готовностью одалживал, никогда не вел учета и полагался исключительно на порядочность должников. Женю, конечно, не обманывали, но деньги подолгу не возвращали, поэтому у него в кармане по большей части гуляли холодные питерские ветра. Если случайно заводились денежки, то он устраивал пир Иванычу, покупая ему на рынке кусок парной говядины, а себе целую кучу «тошнотиков», как он называл жареные пирожки. «Тошнотики» являлись его любимым лакомством, других деликатесов Женька не признавал. По этой причине Рита назначила встречу в уютном местечке на Сенной под названием «Кошкин Дом». Строго говоря, это обычная пирожковая, но здесь уж точно можно не бояться, что начинкой для пирожков с мясом служат домашние животные, заявленные на ее вывеске. Кроме того, тут не нужно беспокоиться за свой желудок: у Риты от одного-единственного пирожка из ларька немедленно разыгрывается изжога, а здесь их жарят на нормальном растительном масле по всем правилам, и единственное, чего следует опасаться, это лишние килограммы.

Рита знала о Женькиной привычке опаздывать, но все равно пришла на двадцать минут раньше назначенного времени. Она взяла приятелю целую гору расстегаев с рыбой и сладкий чай с лимоном, а себе – кофе без сахара. С тоской глядя на принесенное блюдо, наполненное дымящимися пирожками, Рита уныло потягивала свой кофе, думая о том, что скоро приезжает отец, а она за это время набрала почти полкило. Он всенепременно сочтет своим долгом сделать ей по этому поводу замечание! Григорий Сергеевич тщательно следил за фигурой. Не будучи склонным к полноте, он тем не менее редко позволял себе излишества в еде, с молодости привыкнув к простой, низкокалорийной пище. Он не ел сладкого, и, хотя любил выпить, к семидесяти годам его тело оставалось стройным, так что со спины его частенько принимали за юношу, чему способствовала и балетная привычка прямо держать спину. Рита пошла в отца телосложением и ростом – ее мать была миниатюрной женщиной, тогда как дочь вымахала до ста восьмидесяти сантиметров. При столь внушительном росте она весила пятьдесят три килограмма, но отец, привыкший контролировать своих балерин, замечал каждые ее лишние сто граммов. Казалось, он не желает помнить о том, что дочь не является танцовщицей, и ей не приходится ориентироваться на партнера, чтобы он легко мог поднять ее в воздух и не получить при этом перелом позвоночника. Иногда Рита начинала думать, что отцу просто нравится, когда все вокруг, включая членов семьи, испытывают трепет под его бдительным взглядом, подмечающим каждый мало-мальски видимый недостаток.

Размышляя об этом, Рита не заметила, как подошел Женя. Он с размаху плюхнулся на стул и с наслаждением втянул носом запах, исходящий от пирожков. Она отметила, что приятель приоделся: на нем был темно-синий пиджак, который он неизменно надевал по любому торжественному поводу со времен окончания университета. Этим, впрочем, его понятие об элегантности исчерпывалось: образ довершали потертые джинсы и галстук ядовито-зеленого цвета, который абсолютно не гармонировал с коричневой рубашкой.

– Привет, старуха! – радостно сказал он, оглядываясь по сторонам. – Никогда сюда не захожу, местечко-то не из дешевых.

– А ты не считай, я плачу, – отмахнулась она.

– Ну, нет, – протянул он кисло, – я так не могу! Одно дело сдавать право за твой счет, а другое – обедать…

– Все за счет фирмы, – произнесла Рита. – Это, можно сказать, деловой обед, так что лопай сколько душе угодно.

– Тогда ладно! – обрадовался Женька и впился зубами в рыбный расстегай. Пока он с упоением поедал пироги, Рита рассказала о происшествии в театре. При упоминании имени Байрамова приятель перестал жевать.

– Это тот самый, с которым ты…

– Да, тот самый, – перебила она, не желая развивать эту тему. Но у Женьки с чувством такта дело обстояло плохо.

– Он же вроде бы попал в аварию с твоим отцом, верно?

Рита кивнула.

– Я ведь тогда должен был вести это дело, но меня сочли слишком желторотым, ведь замешаны такие звезды, фу ты, ну ты! И материал быстренько отобрали. Странное было оно, дело это…

– А что в нем такого странного? – спросила Рита. Ей так и не удалось узнать ничего сверх официальной версии. В ней говорилось, что не вполне трезвый Байрамов, возвращаясь с Григорием Синявским с вечеринки по поводу удачной премьеры, не вписался в поворот на шоссе и столкнулся с грузовиком. Благодаря связям отца, дело замяли, так как пострадал только сам Байрамов, а водитель грузовика получил денежную компенсацию – вот и все, что известно Рите. Прошло столько лет, и вот Женька снова поднял тему.

– Что тебе показалось странным? – повторила она свой вопрос, так как приятель медлил с ответом.

– Трудно вспомнить подробности, – уклончиво ответил он. – Были кое-какие неувязочки, но мне так и не удалось как следует покопаться в деле, так что… Значит, говоришь, мужик какой-то угрожал по телефону твоему отцу?

– Да нет, – покачала головой Рита, – не то чтобы угрожал… Голос такой интеллигентный, никаких грубостей. Но ведь кто-то перепилил этот дурацкий кронштейн, и я не могу придумать другой причины, кроме папиного долга. Я даже не знаю, о какой сумме речь, он отказывается говорить на эту тему!

Женька почесал в затылке.

– Могу отправить кронштейн на экспертизу, – предложил он. – Может, ты накручиваешь себя, и это просто случайность. – Он помолчал минутку. – С другой стороны, твой отец вряд ли связался бы с гопниками – солидные ребята, которые дают в долг под проценты, редко идут на грубые меры, тем более с таким известным человеком, как твой папаша! Мне думается, они предпочли бы решить дело миром, чем устраивать диверсию. Неплохо бы все-таки узнать, на что Синявскому понадобилась крупная сумма… Твой отец человек небедный, дела у него, насколько я знаю, идут хорошо. Тогда зачем брать в долг?

– Ну, насколько мне известно, он периодически это делает – производственные нужды заставляют. Но я думала, что папа имеет дело с банками, а не с частными лицами!

Женька ничего на это не ответил. Нельзя сказать, что разговор успокоил Риту. Она надеялась, что приятель посмеется над ее страхами, но ничего подобного не произошло. Вернувшись в офис, Рита несколько часов просидела с делом о разделе птицефабрики в Синявино, которое уже в пятый раз слушалось в суде. Работа не клеилась, и она ушла раньше времени. Юристы фирмы работали по свободному графику и сами решали, сколько времени проводить в конторе. Случалось, они оставались ночевать, когда того требовала необходимость, или могли вообще не приходить и работать дома. Колеся по городу в сгущающихся сумерках без всякой цели, Рита с тоской думала, что ей совсем не нравится то, чем она занимается. Она всегда хотела, как Женька, работать сыскарем, находиться в центре событий, но родители пришли бы в ужас от ее стремлений, а Рита была послушной девочкой и не хотела их огорчать. Именно поэтому она, с отличием окончив юридический факультет, поступила в адвокатуру, чему поспособствовал один из профессоров, у которого она была любимицей. Он же порекомендовал ее в эту самую контору.

Проезжая по Стрелке Васильевского острова, Рита вдруг поняла, чего ей действительно хочется в данный момент. А хотелось ей поехать к Игорю Байрамову и наконец выяснить отношения. Ведь очевидно, что он еще не охладел к ней, иначе не было бы этого головокружительного поцелуя на диване. Он хотел поговорить, это она убежала… Но больше Рита не станет убегать, она выскажет ему все, что наболело за эти годы, и, возможно, они смогут начать сначала?

Окрыленная этой идеей, Рита развернула свое авто. На подъезде к дому Игоря ее обогнала машина. Она узнала авто Жаклин – ее канареечную «Мазду» с низкой посадкой трудно спутать с каким-либо другим автомобилем. Сбавив скорость, Рита последовала за ней, желая убедиться наверняка. Въехав на стоянку и миновав охранника, «Мазда» остановилась. Через минуту из нее и в самом деле вышла Жаклин в кокетливом норковом полушубке и, стуча каблучками, направилась к подъезду. Рите мучительно захотелось, чтобы француженка поскользнулась на обледенелом асфальте и сломала ногу, но этого не произошло. Девушка благополучно миновала опасное место и скрылась в подъезде, а Рите ничего не оставалось, как смириться с поражением: она опоздала со своим решением.

А на следующий день вернулся отец. Он прилетел на двое суток раньше, узнав от Риты о том, что произошло в его отсутствие. Прямо из аэропорта Григорий Сергеевич отправился в театр. Труппа, и так пребывающая в раздрае из-за случившегося, пришла в ужас: прибыл директор, а один из солистов в нерабочем состоянии! Все ждали бури, но ее не последовало.

Игорь появился на следующий день. Он опоздал к началу репетиции и, судя по остекленевшему взгляду, принял убойные анальгетики. Рита знала, что к этому средству прибегают балетные, получившие травмы, чтобы отыграть спектакль до конца, но репетиции обычно не требовали таких жертв. Однако она не решилась ничего сказать и поторопилась уйти. В дверях обернулась и увидела, как Жаклин и Игорь стоят рядышком, склонив друг к другу головы. Зрелище оказалось еще хуже, чем Байрамов с мутным взглядом, поэтому она поспешила прочь, чтобы не увидеть что-нибудь еще более огорчительное.

Суд прошел, как всегда, без особых результатов: следующее слушание назначили на начало февраля: подобные дела тянутся бесконечно долго, Рита знала по опыту. В конторе она никак не могла сосредоточиться, в голову лезли дурацкие мысли, а перед глазами стояла сцена, которую она видела, уходя из театра: Игорь и Жаклин, стоящие рядом чуть ли не в обнимку. Она собиралась домой, когда затрезвонил мобильник. Звонил Митя, и голос его показался Рите странным. Он сказал, что надо срочно побеседовать, но это не телефонный разговор, поэтому назначил встречу в баре недалеко от ее офиса.

Она не сразу отыскала Митю в задымленном, прокуренном помещении: был конец рабочего дня, поэтому народу собралось много. Наконец она увидела парня в дальнем углу. Перед ним на столе стояла полупустая бутылка «Столичной» и пепельница, полная окурков. Рита удивилась: она понятия не имела о том, что Митя курит, потому что, в отличие от Байрамова, который дымил как заводская труба, он при ней никогда этого не делал.

– Ну, ты даешь! – укоризненно сказала она, присаживаясь напротив.

Митя взял бутылку и налил полную рюмку себе, а потом наполнил пустую, видимо, предназначавшуюся ей.

– Тяпни, подруга, тебе это понадобится, – хмыкнул он.

– Что произошло такого, что ты квасишь в одиночестве? – спросила Рита, отодвигая рюмку. – Ты сказал по телефону, что надо поговорить, так говори!

– А произошло то, что кина не будет, – медленно ответил Митя, осушив свою стопку и вновь наполнив ее. – Твой родитель выгнал Игоря.

Рита сидела как громом пораженная: то, что она услышала, просто не укладывалось в голове!

– Как это – выгнал? – пролепетала она. – До премьеры меньше месяца!

– Вот я и говорю: кина не будет, – кивнул Митя, – премьеры то бишь. Они так орали друг на друга, мы думали крыша обвалится! А потом Игорь схватил Григория Сергеевича за грудки и швырнул об стену. Твой отец закричал, чтобы он убирался вон, и Игорь убрался, а с ним и эта дурочка французская…

– Погоди, а из-за чего они так повздорили? – попыталась разобраться Рита.

– Да черт их разберет! – в сердцах воскликнул Митя. – Они заперлись у твоего отца в кабинете после репетиции, а потом вдруг Байрамов выскочил как ошпаренный, а вслед за ним несся Григорий Сергеевич и орал так, что стены тряслись. Игорь не отставал, ты его знаешь. В общем, все летит к чертям, наши усилия коту под хвост! А я ведь чувствовал, что так оно и случится! И зачем только твой отец решил привлечь Игоря к своему проекту, добром это кончиться не могло…

– Папа не мог прогнать Игоря, – твердо сказала Рита, хотя внутренне вовсе не ощущала уверенности. – Заменить его некем, тем более за три недели до премьеры! Он не мог всерьез выгнать его из шоу. Он передумает.

– Возможно, – усмехнулся Митя, – да вот только Игорь не передумает. Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти, чтобы заставить его принять участие в спектакле… Он ни за что не вернется!

– Я поговорю с ним, – сказала Рита. – Не знаю как, но я уговорю его, он не имеет права так поступать, от этого слишком многое зависит!

Она решительно поднялась. Митя остался сидеть, и его лицо выражало глубокое сомнение в том, что ее решительность принесет хоть какие-то плоды. Всю дорогу до театра Рита попеременно звонила из машины то отцу, то Игорю, но ни один не брал трубку. Войдя в здание театра, она поняла, что все разошлись: свет горел только на проходной у охранника. Он вышел ей навстречу.

– Привет, Сеня, – поздоровалась Рита. – Папа еще здесь?

– Не в курсе, – ответил тот. – Я сменился полчаса назад. Ты же знаешь, у него в кабинете свой выход. Я собирался закрывать, уборщица только что закончила в зале.

Рита быстро пошла по коридору к кабинету отца. Она толкнула дверь, но та не поддалась. Тогда Рита постучала и позвала отца – никакого ответа. Видимо, он действительно воспользовался своим выходом и, возможно, уже дома. Значит, она поговорит с ним там, хотя в более «официальной» обстановке кабинета и в отсутствие матери она чувствовала бы себя несколько более уверенно.

Однако выяснилось, что Григорий Сергеевич домой не возвращался. Она набрала его по сотовому и долго слушала в трубке длинные гудки – до тех пор, пока не раздался сигнал отбоя. Конечно, он мог отправиться куда угодно и не слышать звонков или просто не брать трубку. Рита надеялась, что отец поехал к Игорю, чтобы уладить недоразумение, о котором рассказал Митя: в самом деле, не мог же он всерьез рассчитывать на то, что спектакль состоится без участия Байрамова!

Промаявшись до девяти вечера, она все же решилась позвонить Игорю. С тем же результатом, что и отцу – что ж, это, скорее всего, хороший знак. Или нет? Они с матерью сели выпить по чашке чая перед телевизором, когда зазвонил домашний телефон.

– Я отвечу! – бросила Рита маме, сорвавшись с места. – Алло?

– Маргарита Григорьевна! – услышала она голос, который узнала не сразу, а когда узнала, удивилась:

– Сеня? Что, папа вернулся в театр?

– М-м-маргарита Г-г-григорьевна, вам, это… в общем, приехать надо вам, вот что!

Сеня обычно не заикался, и то, что в этот раз ее имя он произнес с запинкой, а также какие-то странные, панические нотки в его голосе, заставило Риту занервничать.

– Что случилось, Сеня? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Господи, неужели кто-то поджег «Гелиос»? После того как на Игоря свалился прожектор, можно ожидать чего угодно!

– Григорий Сергеевич, – пробормотал охранник. – Он упал!

Рита неслась к театру, игнорируя светофоры (благо было уже поздно, и машин было не так много). Ворвавшись в полутемное помещение через черный ход, она сразу увидела Сеню, переминающегося с ноги на ногу у своей стойки и поглядывающего на часы.

– Где папа?! – почти закричала она, налетев на охранника. – Ты вызвал «Скорую»?!

– Дык, Маргарита Григорьевна, ему «Скорая» вряд ли…

Но она уже неслась к кабинету по коридору. За ее спиной раздавалась тяжелая, торопливая поступь Сени. Свет горел, дверь была полуоткрыта. Распахнув ее, Рита влетела внутрь. Прямо напротив располагался старинный письменный стол, а за ним, спрятанная за портьерой, дверь во внутренний двор, которой отец пользовался, если желал ускользнуть незамеченным.

– Там, – тихо произнес голос за ее спиной, и Рита вздрогнула от неожиданности, забыв, что охранник следует за ней по пятам. – Я бы не увидел, если бы…

Рита обошла стол. Отец лежал на полу, и она сразу же поняла, что он мертв. Вокруг его головы растеклась темно-красная лужица, в которой валялся какой-то предмет. Приглядевшись, Рита поняла, что это тяжелое бронзовое пресс-папье в форме сидящего льва. Григорий Сергеевич никогда не пользовался этой вещью, подаренной ему кем-то из поклонников, и один раз даже порывался выкинуть – после того, как лев от неловкого движения упал ему на ногу, едва не размозжив пальцы. Сама удивляясь собственной деловитости и отсутствию эмоций, Рита опустилась на колени и потянулась за карандашом, лежащим на столе, легонько поддела его кончиком льва, переворачивая. Крови нет. Значит, пресс-папье – не орудие убийства. Ее взгляд уперся в угол стола. Кровь! Под столом она заметила лужицу и, на четвереньках пробравшись под столешницу, увидела осколки стекла. Поднявшись с колен, Рита окинула взглядом всю картину.

– Похоже, папа перебрал с выпивкой, – пробормотала она. – Ты вызвал полицию, Сеня?

– Нет, я… я вас ждал, Маргарита Сергеевна! – жалобно проскулил охранник.

– Тогда вызывай немедленно! – рявкнула Рита, наградив его испепеляющим взглядом.

Сеня потянулся было к трубке на столе Григория Сергеевича, но грозный предупредительный окрик Риты заставил его руку зависнуть в воздухе.

– Здесь нельзя ничего трогать! – пояснила она растерянному охраннику. – Скорее всего, это несчастный случай, но… Беги на пост!

Сеня повиновался: за годы службы в театре он привык выполнять приказы. Их всегда отдавал хозяин, Григорий Сергеевич. Теперь его права перешли к дочери, и охранник посчитал это логичным и не требующим возражений. Он лишь обрадовался тому, что кто-то другой, более авторитетный, взял на себя ответственность за происходящее.

Рита опустилась на стул. Глядя на труп отца, она ловила себя на мысли, что практически ничего не чувствует. Неправильно, нехорошо, и, однако, это так. Может, надо расплакаться? С другой стороны, она не актриса, и Сеня непременно заметит фальшь… Господи, что за мысли лезут в голову, ведь там, на полу, в луже крови – ее отец!

Она вытащила из сумочки мобильник и набрала номер матери. Рита ничего не объяснила Наталье Ильиничне, выскочив из дома сразу после звонка Сени, и мать, несомненно, была вне себя от беспокойства.

– Мам, ты только не… – Идиотское начало! Как можно сказать «не волнуйся», а потом брякнуть, что отец мертв? – Мам, все очень плохо…

– Детка, что-то с отцом?

Голос матери звучал напряженно, но спокойно. У Риты появилось странное ощущение, что та каким-то образом догадалась.

– Папа умер, – выговорила она, поняв, что провести подходящую «артподготовку» все равно не сумеет.

– Он… разбился?

Естественно было предположить, что Григорий Сергеевич попал в аварию. Пришлось сказать, как обстоит дело.

– Я сейчас приеду…

– Не надо, мам, пожалуйста! – взмолилась она. – Сеня уже вызвал полицию, и… В общем, тебе не нужно здесь находиться, поверь! Ты все равно ничем не сумеешь помочь… Ма?

Некоторое время на другом конце трубки раздавалось лишь шумное дыхание. Затем Рита услышала:

– Хорошо… если ты так хочешь.

Рита дала «отбой». Она по-прежнему почти ничего не чувствовала, одну только пустоту внутри и… что-то еще. Рита ни за что не призналась бы в этом даже самой себе, но одновременно с ужасом потери она ощущала облегчение. Она набрала номер Игоря, но трубку снова не сняли. Тогда Рита позвонила Мите. Он долго не отвечал, потом раздался его нетвердый голос. Рита в нескольких словах сообщила о случившемся. Он, казалось, мгновенно протрезвел и сказал, что уже едет.

Но полиция появилась раньше. Сразу за ними – следователи, целых два. Рита предположила, что, узнав о том, что придется иметь дело с известной личностью, их начальство решило сразу обеспечить «подкрепление». Надо сообщить, что она в некотором роде является их коллегой: в этом случае они проявят больше рвения и уважения, чего не дождаться обычным гражданам, не имеющим отношения к юриспруденции. Рита также знала, что сделают они это отнюдь не из-за цеховой солидарности (этот народ ненавидит адвокатов, как бык – красное полотнище тореадора), а из страха быть обвиненными в чем-нибудь кем-то, знающим закон. Два следователя и эксперт тщательно облазили кабинет и пришли к выводу, который напрашивался сам собой: Григорий Сергеевич умер в результате падения, ударившись об угол тяжелого стола. Он выпил приличное количество спиртного и, скорее всего, оступился.

– Ваш отец часто выпивал? – спросил следователь по фамилии Иванченко. Он был старшим из двух и, соответственно, взял на себя роль ведущего.

– Обычно в компании, – тихо ответила Рита. – Редко – в одиночку, как сегодня.

Она вовремя прикусила язык, едва не начав объяснять, почему именно в этот день дело обстояло иначе. Рита могла бы сказать, что отец, скорее всего, напился из-за ссоры с Игорем и неясной перспективы в отношении «Камелота», ведь Григорий Сергеевич сам лишил себя ведущего танцовщика. Но она не стала этого делать: незачем вовлекать людей, не имеющих отношения к несчастному случаю.

В этот момент в коридоре раздались быстрые шаги, после чего последовала короткая перебранка за дверью, и в кабинет влетел Митя. Он выглядел взъерошенным, однако почти трезвым.

– Кто вы? – резко поднимаясь со стула, спросил Иванченко.

– Танцовщик нашей труппы… вернее, труппы отца, – быстро пояснила Рита. – Это я его вызвала.

– Значит, это правда?

На лице Мити недоверие сменялось пониманием: тело Григория Синявского, все еще лежащее на полу, не оставляло места воображению. Рита только кивнула.

– Я могу что-нибудь сделать? – сглотнув комок в горле, спросил Митя, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в частности.

– Можете, – кивнул Иванченко. – Вы можете отвезти Маргариту Григорьевну домой: она вряд ли сейчас сможет сама сесть за руль.

Ее удивила неожиданная забота со стороны следователя. Интересно, неужели она действительно выглядит так плохо, что он сделал подобное предположение? Однако возражать Рита не стала, дабы не возбуждать ненужных вопросов.

Идя к машине в сопровождении Мити, она пыталась вспомнить, о чем они с отцом говорили в последний раз, но не смогла – как обычно, о делах, скорее всего. С тех пор как ей стукнуло двенадцать и она бросила хореографическое училище, отец перестал интересоваться ее судьбой. Исключением стал роман с Игорем, до которого, как выяснилось, ему было дело! Беседа со следователями совершенно вымотала Риту, кроме того, она с ужасом ждала момента, когда придется разговаривать с матерью. Слава богу, самое страшное она ей уже сообщила, но Риту беспокоило то, как странно спокойно мать отнеслась к известию о гибели мужа – неужели у отца не осталось никого, кто скорбел бы о его безвременной кончине? Неужто даже Наталья Ильинична, прожившая с ним столько лет, воспринимает гибель Григория Сергеевича как освобождение? Рите стало страшно. Она плохая дочь. Другая на ее месте билась бы в истерике, проклиная несчастное стечение обстоятельств!

Сидя в Митиной машине и глядя в окно, за которым проплывал ярко освещенный центр города, Рита поймала себя на том, что думает вовсе не о смерти отца и даже не о предстоящей беседе с мамой, а о том, что теперь делать с театром. А главное – с «Камелотом», ведь деньги вложены, люди задействованы, а билеты распроданы: как только стало известно, что в шоу примет участие Игорь Байрамов, народ словно с ума сошел, и продажи резко возросли. Не может же она, Рита, взять дело в свои руки – да она понятия не имеет, как управлять таким сложным организмом, как театр!

Уже в подъезде Рита вдруг остановилась и, не чувствуя в себе сил сразу подняться наверх, присела на подоконник. Митя, не задавая вопросов, прислонился рядом к стене и вытащил пачку «Парламента».

– Дай сигаретку, – попросила Рита. Она не курила со студенческих времен, когда они с сокурсницами, спрятавшись в туалете, дымили одной сигаретой на всех, давясь и кашляя. С тех пор она ни разу не чувствовала потребности покурить, но сейчас это казалось необходимым.

Рука Мити легла ей на плечо, и Рита вздрогнула от неожиданности, совершенно забыв о том, что он находится рядом.

– Эй, я тут, – сказал он. – Я буду оставаться с тобой столько, сколько нужно. Тебе не придется проходить через это в одиночку!

Его милое лицо было так близко, и Рита сама не заметила, как оказалась в Митиных объятиях. Они были крепкими, словно он боялся ослабить хватку, чтобы она не выскользнула из его рук. Его мягкие губы прошлись по ее шее, горячее дыхание обожгло ухо. Ей стало тепло и безопасно, как давно уже не было, и Рита ощутила, как тяжесть в горле и груди, появившаяся с той минуты, как она увидела тело отца, постепенно отпускает.

Проснулась она оттого, что в глаза светило яркое зимнее солнце. Накануне Рите казалось, что заснуть она не сможет, но вот, гляди ж ты, заснула-таки и проспала до половины второго дня! Господи, надо же на работу позвонить… Хорошо, что сегодня нет никаких судов – значит, можно без потерь пропустить день.

Рита прошла на кухню, пригладив волосы пятерней. Там было накурено и пахло крепким кофе. Мать сидела за столом. В руке она держала сигарету в изящном мундштуке. В отличие от Риты, Наталья Ильинична привела себя в порядок: ее волосы были уложены в аккуратный пучок на затылке, и она надела брючный костюм, а не вчерашнее домашнее платье. Под ее серыми глазами залегли темные круги, и Рита поняла, что мать не ложилась вовсе.

– Твой брат приехал, и они с Митей отправились в морг, – сказала она, глубоко затягиваясь и выпуская дым из ноздрей. – Звонила куча народу с соболезнованиями. Как они только узнали? Кофе будешь?

Рита присела напротив, внимательно глядя на Наталью Ильиничну и пытаясь увидеть на ее лице следы реакции на смерть мужа. Скорбит ли она о нем, ведь столько лет прожито вместе? Но гладкое, несмотря на возраст, лицо матери оставалось спокойным, Рита даже сказала бы, безмятежным.

– Ты ужасно выглядишь, – заметила Наталья Ильинична. – Прими душ и приведи себя в порядок, заяц, а то люди придут, неудобно… Я позвонила Игорю – решила, он должен знать.

– Игорь с папой вчера поссорились. Митя сказал, дошло до драки.

– Это давно должно было случиться, – кивнула мать, делая затяжку. – Он не мог так долго держать все в себе. Твой отец думал, что сумеет загладить то, что натворил, даже пригласил Игоря в свой проект… Честно говоря, я не думала, что у него хватит на это духу! Только нельзя заставить человека простить себя, надо по меньшей мере попросить у него прощение, но твой отец не из тех, кто признает собственные ошибки. Он полагал, что Игорь просто обязан оценить то, что он для него сделал, а тот так не считал.

– Мама, скажи наконец, за что Игорь должен был простить папу? Байрамов, судя по всему, имел на него зуб, но ни он, ни вы ничего мне не рассказывали! Клянусь чем угодно, я не встану с этого стула, пока ты мне все не объяснишь!

– Сначала – в ванную, – ровным голосом произнесла Наталья Ильинична. – А потом я все тебе расскажу – теперь, когда отца нет, мое обещание потеряло силу.

Рита послушно, как зомби, отправилась в ванную комнату. Она стояла под холодным душем, ловя ртом струи воды и пытаясь вернуть своему телу чувствительность – казалось, ее руки и ноги превратились в бревна. Растеревшись докрасна большим махровым полотенцем, Рита закуталась в него и вновь вернулась на кухню. В ее отсутствие мать открыла форточку, чтобы запах дыма выветрился, но при появлении дочери она захлопнула ее и уселась на свое место за столом. Ее красивые длинные пальцы нервно постукивали по его глянцевой поверхности.

– Я обещала твоему отцу, что ты ничего не узнаешь. Не думаю, что он боялся, что ты не сможешь держать язык за зубами, просто… видимо, для него это было важно.

– Что было важно, мам?

– Твой отец трижды виноват перед Игорем. Во-первых, он вынудил вас расстаться. Думаю, для Игоря это было еще тяжелее, чем для тебя, ведь это ты взяла на себя инициативу, а он ни о чем не догадывался!

– Скажи мне то, чего я не знаю!

– Восемь лет назад Игоря ждало большое будущее. Из Парижа приехал представитель Гранд-опера. Он хотел предложить ему ангажемент – ты представляешь, что это значило бы для молодого танцовщика?

– Почему я об этом не знаю? – растерянно спросила Рита. – Папа никогда…

– Твой отец не хотел его отпускать, – перебила Наталья Ильинична. – Он отлично понимал, что после вашего с Игорем расставания его больше ничто здесь не держит! Это предложение было отнюдь не первым, однако Игорь все время отказывался уезжать – думаю, только из-за тебя.

Рита впервые обо всем этом слышала. Значит, Игорь мог стать звездой мирового балета, но держал это в секрете, боясь разрушить их отношения?

– Но как папа мог остановить его? – спросила она. – Ведь мы расстались, и…

– В отличие от твоего папы, заяц, у Игоря есть совесть. Он помнил, как много твой отец для него сделал, и не желал расставаться с ним на плохой ноте. Игорь надеялся убедить Григория, но твой отец всегда был упертым, как носорог, кроме того, как раз в то время у него начались проблемы в Мариинке, и он, как обычно, склонен был винить во всем кого угодно, только не себя самого! Конечно, Григорий не собирался вредить Игорю намеренно, хотя и пытался скрыть от него визит французского антрепренера, но произошло то, что произошло.

– О чем ты?

– Во время аварии, в результате которой Игорю пришлось уйти со сцены, за рулем находился не он, а твой отец.

Рите показалось, что она ослышалась.

– Я не в курсе, что именно произошло на той вечеринке, после премьеры «Роксаны», но твой отец страшно напился, – между тем говорила Наталья Ильинична. – Он собирался сесть за руль, но даже машину свою с трудом на стоянке отыскал. Игорь испугался, что он поедет-таки, и попытался его остановить, но ты знаешь своего отца! Он влез на водительское сиденье, а Игорь запрыгнул в машину буквально на ходу, видимо, в надежде его урезонить и заставить отдать ему ключи. Но все вышло не так. Твой отец гнал машину на предельной скорости, они выехали на шоссе, а дорога была скользкой от дождя. Григорий не справился с управлением, не вписался в поворот, задел грузовик и въехал в дерево. Машина загорелась. Видимо, отец протрезвел достаточно, чтобы понять, что наделал. Он успел вытащить Игоря из салона до взрыва. Игорь сильно пострадал: пять ребер оказались сломаны, было пробито легкое, и ему едва не ампутировали ступню. Твой отец все рассказал мне в больнице. Он был в ужасе, все твердил, что его посадят в тюрьму и что он – убийца.

Мать ненадолго замолчала, зажигая новую сигарету.

– Больше всего он боялся, что ты обо всем узнаешь, – продолжила она. – Мы думали, что Игорь не выживет, врачи сказали, что его состояние крайне тяжелое. Поэтому, когда приехали люди из полиции, твой отец заявил, что за рулем сидел именно Игорь. Он считал, что тому уже все равно, а репутация и жизнь Григория зависели от того, кто вел машину. Она сгорела дотла, и только твой отец и Игорь знали правду.

– Разве расследование аварии не проводилось?

– Проводилось. Твой отец просто позвонил кому надо – чего-чего, а связей он имел предостаточно. Он все это делал, думая, что Игорь не выживет. Но он выжил, а ситуация уже вышла из-под контроля. Газеты писали о том, что Байрамов вел машину, а Синявский сидел на пассажирском сиденье. После аварии он, рискуя жизнью, спас танцовщика из готового взорваться автомобиля. Твой отец выглядел героем. Григорий не ставил себе такой цели, но понимал: признайся он, что машиной управлял он, его будут судить.

Когда стало ясно, что Игорь поправится, мы поняли, что может произойти катастрофа. И тогда к нему пошла я. Чувствуя себя последней сволочью, я умоляла его не говорить, что за рулем находился твой отец. В крови Игоря нашли допустимый уровень алкоголя, и ему ничего не грозило с точки зрения закона, ведь никто, кроме него самого, не пострадал. Кроме того, отец позаботился о том, чтобы выплатить компенсацию водителю грузовика, и тот отказался от претензий. На кону была не только свобода, но и репутация Синявского, а последнее, как ты знаешь, он ценил даже выше первого! Признаюсь, это была отвратительная сцена: Игорь лежал после очередной операции и еще не совсем отошел от наркоза, а тут я – с плачем и просьбами. Он меня пожалел. Не твоего отца – меня. Я потом еще приходила, но Игорь не захотел меня видеть. Оно и понятно! А после он пропал на восемь лет. Григорий оплатил курс реабилитации – это самое меньшее, что он мог сделать.

– Тех денег оказалось недостаточно, – медленно проговорила Рита, вспоминая недавний разговор с Байрамовым.

– Что? – не поняла мать.

– Папиных денег не хватило, и Игорь оказался брошенным на произвол судьбы в Израиле. Если бы не состоятельные поклонники из местных, он так и не встал бы на ноги.

Наталья Ильинична потянулась к пачке сигарет, вытащила одну и снова прикурила, на этот раз не заботясь о том, чтобы открыть окно.

– Знаешь, – сказала она через несколько минут, – я догадывалась. Твой отец ничего не говорил, и у меня создалось впечатление, что Игорь отказывается принимать от него помощь… Однако могло быть и иначе.

– Но почему, почему папа не сделал все, чтобы помочь Игорю?! – в отчаянии воскликнула Рита. – Ведь выходит, это его вина, и…

– Вину очень тяжело признать, заяц, – вздохнула Наталья Ильинична. – Особенно таким гордым, деспотичным и самоуверенным людям, как твой отец. Чтобы признать вину, надо обладать недюжинным мужеством, не бояться унизиться и почувствовать себя во власти другого человека. К сожалению, Григорий не относился к категории людей, способных на самоуничижение. Он сделал для Игоря, что считал нужным, и всерьез полагал, что тот должен быть ему благодарен по гроб жизни!

Все, о чем говорила мать, Рите было неизвестно. И тем не менее она не удивлялась. Наверное, это – самое страшное, думала она. Когда тебе нечем оправдать того, кого ты должна любить.

– Твой отец боялся встречи с Игорем, – продолжала между тем Наталья Ильинична. – Знаешь, как говорят: тяжелее всего простить тех, перед кем мы виноваты. У Игоря до аварии было все – карьера, известность, молодость, красота, он купался в славе и всеобщем восхищении, и впереди маячил контракт с Гранд-опера. Твой отец отнял у него будущее. Игорь получил слишком серьезные травмы и больше не мог танцевать, как раньше. Контракт уплыл – кому нужен инвалид? Гранд-опера – всемирно известная балетная труппа, и они признают только классический балет – тот, кто не в состоянии исполнять сложные элементы, там не котируется… Честно говоря, я удивилась, узнав, что Григорий пригласил Игоря в «Камелот». Я полагала, твой отец решил забыть о том, что произошло. Григорий был гордым человеком, а тут гордиться нечем. Более того, он чувствовал себя подлецом, но не мог в этом признаться даже самому себе. Трагедия заключалась в том, что он любил Игоря. На самом деле, если он кого-то и любил в своей жизни, так только его. Игорь всегда был тем, чем Григорий Синявский так и не смог стать – гениальным танцовщиком. И твой отец чувствовал свою причастность к процессу формирования таланта, эдаким Пигмалионом себя ощущал. И по характеру Байрамов в чем-то похож на него – такой же взрывной, темпераментный и непримиримый. Только он мог противостоять твоему отцу, только он мог сказать ему «нет» и не быть уничтоженным. Но Григорий потерял право считаться творцом в тот день, когда предал свое творение.

Мать замолчала, нервно теребя в руках мундштук. Ее лицо горело то ли от злости, то ли от стыда. Через минуту она вновь заговорила:

– Вот почему я недоумевала, когда он пригласил Игоря.

– А ты не спрашивала…

– Разумеется, спрашивала! Григорий сказал, что таково условие инвесторов, но мне как-то сомнительно, что французы вообще были в курсе, что Игорь жив. Тогда я решила, что твой отец наконец пусть и с опозданием, но все же решился попробовать загладить вину. Во всяком случае, мне хотелось в это верить. Понимаешь, заяц, я надеялась, что в твоем отце еще осталось что-то человеческое, что-то, за что я когда-то его полюбила… Хотя сейчас мне кажется, что и в то время я нарисовала себе образ и влюбилась в него, а на самом деле Григорий Синявский всегда оставался тем, кем мы его знали. Но мы больше не станем об этом говорить: о мертвых либо хорошо, либо никак, верно?

Наталья Ильинична резко поднялась со стула и подошла к плите.

– Давай-ка я блинчики испеку, а?

Глава 5

Миша вернулся из морга озадаченный и сказал, что ему без всяких объяснений отказались выдать тело. Рита узнала об этом только к вечеру, так как провела день в бесконечных переговорах с инвесторами и журналистами, требующими интервью. Один из них, вот наглость, заявился лично и с порога задал вопрос:

– Маргарита Григорьевна, что вы думаете по поводу убийства вашего отца?

Рита чуть со стула не свалилась. Однако ей пришлось быстренько взять себя в руки, устроить выволочку Сене, который пропустил назойливого, лживого писаку в ее кабинет… вернее, в кабинет Григория Сергеевича, конечно же, и заставить охранника выставить парня вон с «волчьим» билетом. Это надо же – убийство! Для журналистской братии главное – раздуть сенсацию из любой мало-мальски заслуживающей внимания новости, и ради этого они готовы врать и приукрашивать события. Потом, в крайнем случае, можно извиниться или написать опровержение (мелким, почти нечитаемым шрифтом), но СЕНСАЦИЯ-то уже пошла в народ! Слово, как известно, не воробей.

К восьми часам Рита ощущала себя так, словно поучаствовала в переброске российских войск с берега Балтийского моря в Уральские горы и обратно. Самым тяжелым испытанием, разумеется, стал разговор с Леоном Серве, который был в панике. Ей пришлось, собрав волю в кулак, заверить француза, что, несмотря на смерть Синявского, для шоу ничего не изменится. Это оказалось тем сложнее, что сама Рита вовсе не испытывала по этому поводу никакой уверенности. Вопрос с Байрамовым оставался открытым, и она, хотя названивала ему с перерывами с десяти утра, так и не смогла с ним поговорить – никто не брал трубку. В конечном итоге Рита решила, что это подождет – все равно ни сегодня, ни завтра репетиций не предвидится. И кто, скажите на милость, будет их проводить?! Она понятия не имела, но Леону Серве об этом знать необязательно.

И вот, вернувшись домой, еле волоча ноги и надеясь провести вечер в лежачем положении, Рита узнает о проблемах в морге!

– Как это – тело не выдают? – не поняла она. – На каком основании?

– Понятия не имею! – раздраженно развел руками брат. Рита никогда не видела его в таком подавленном состоянии. Вообще, у нее создалось впечатление, что только она одна сохраняет присутствие духа, а остальные члены семьи напоминают лодку, у которой ветром внезапно сорвало парус. Не то чтобы они тяжело переживали потерю (Рита была далека от мысли, что Миша и Катя, срочно прилетевшая из Манчестера, сильно страдают), но они не представляли, что теперь будет. Несмотря на то что старшие дети, как принято говорить, давно вылетели из гнезда, они привыкли к тому, что жизнь в родительском доме вращается вокруг отца и им же управляется. Оба, чего уж греха таить, с удовольствием пользовались деньгами, ежемесячно выдаваемыми им «на непредвиденные расходы», хотя сами неплохо зарабатывали. Наталья Ильинична предпочитала называть эти финансовые вливания «детскими деньгами», которые и правда в основном шли на внуков. Кроме того, Миша и Катя, не принадлежавшие к сфере искусства, внезапно оказались в поле зрения СМИ и других людей, желающих либо узнать подробности о смерти знаменитости, являвшейся их отцом, либо выразить сочувствие. И то и другое вынести было нелегко, тем более что брат и сестра не слишком интересовались миром, в котором жил и работал старший Синявский. Рита их не осуждала: она и сама предпочла бы держаться подальше от богемы, если бы Григорий Сергеевич постоянно не задействовал ее в своих делах. И теперь именно Рита, как ни парадоксально, оказалась в роли главной опоры семьи. Наталья Ильинична вела себя более чем достойно, но дочери казалось, что несправедливо взваливать на нее еще и эти проблемы.

– Я займусь этим, – подавив вздох, сказала Рита и, вместо того чтобы отправиться отмокать в ванную, взяла телефонную трубку. В такой ситуации мог помочь только дядя Егор. Это имя стало первым, пришедшим на ум, поэтому она набрала его номер. Егор Стефанович Квасницкий являлся одним из ближайших приятелей отца. Друзей у Григория Сергеевича не было, но были люди, с которыми он общался достаточно близко, чтобы создалась своеобразная иллюзия дружбы. Рита не знала, как и где они познакомились, но, сколько себя помнила, этот человек всегда находился рядом. Он помог отцу вновь подняться, когда наступили тяжелые времена. Странно, но ей порой казалось, что мама недолюбливает этого человека. Рита искренне не понимала почему, ведь дядя Егор был абсолютно безотказен. И в этот раз он пообещал использовать все свое влияние, чтобы Синявские смогли получить тело.

Едва она повесила трубку, как телефон снова зазвонил.

– С кем я говорю? – поинтересовался резкий голос, не потрудившийся ни представиться, ни поздороваться.

– С Маргаритой Синявской. А кого…

– Это следователь Иванченко, – не дослушав, оборвал говорящий. – Нужно, чтобы вы завтра подъехали ко мне. Шестая линия Васильевского острова, дом семь. Когда вам удобно? Лучше в первой половине дня.

– Зачем? – спросила удивленная Рита.

– Вот завтра и поговорим. Так сможете приехать?

– В десять часов подойдет?

– Отлично!

Он тут же повесил трубку, не попрощавшись – видимо, это у него стиль такой. Рита настолько растерялась, что даже забыла поинтересоваться у следователя насчет тела отца. Ну ладно, завтра так и так придется ехать, значит, там она и задаст свои вопросы.

Рита наконец добралась до ванны. Она налила туда жасминового масла и с наслаждением погрузила измученное тело в воду. Закрыв глаза, она попыталась освободить мозг от тяжелых мыслей и хотя бы полчаса просто отдохнуть. Ей почти удалось, однако тихий стук, даже скорее поскребывание в дверь, заставил ее снова поднять веки и спросить:

– Ну что еще?

Вопрос звучал не очень-то вежливо, но у Риты не было сил на политесы. Дверь приоткрылась, и внутрь проскользнула высокая, немного угловатая фигура – старшая сестра.

– Можно я с тобой посижу?

Рита пожала плечами. Катерина прилетела еще днем – просто удивительно, как ей удалось так быстро договориться обо всем на работе, уладить семейные дела и купить билет! Они давно не общались, кроме как по телефону, да и то обычно перекидывались всего парой фраз, после чего Рита передавала трубку матери. Наталья Ильинична всегда находила тему для беседы с Катериной, тогда как Рита с каждым проходившим годом все больше осознавала, что отдаляется от нее. Катя стала типичной «европейкой» – у нее даже политические взгляды изменились. Когда старшая сестра порой принималась учить младшую, как на самом деле обстоят дела в мире и конкретно в России, Рита лишь недоуменно усмехалась, говоря одну и ту же фразу: «Ну, тебе, конечно, из-за бугра виднее, как мы тут загниваем!» После этого Катерина, как правило, просила позвать Наталью Ильиничну, и беседа заканчивалась.

Но в этот раз, похоже, Катя не собиралась делать ничего подобного. Она примостилась на табуретке напротив ванны. Рите показалось, что сестра выглядит так, словно чего-то стыдится.

– Прости меня, – тихо произнесла она, с трудом выдавливая из себя слова.

– Чего это вдруг? – вздернула брови Рита, искренне не понимая, почему сестра извиняется.

– Тебе со всем приходится разбираться одной, а я… я болтаюсь, как… как цветок в проруби! Да я и рада бы помочь, но даже не знаю, что надо делать…

– Не бери в голову, все путем, – пробормотала Рита, не ожидавшая ничего подобного. Обычно Катерина вела себя именно так, как и положено старшей сестре (в ее собственном представлении) – разговаривала с младшенькой свысока, не считалась с ее мнением и не терпела ее возражений. А вот это – что-то новенькое!

– Никаким не «путем»! – возразила Катя. – Думаешь, я не понимаю, кем ты меня считаешь?

– И кем же?

– Плохой сестрой. Отвратительной дочерью, так?

Забавно, а ведь Рита именно так думала о себе самой!

– Нет, не так, – ответила она. – Я думаю, что…

– Мы с Мишкой свалили из дома и бросили тебя здесь, – не дослушав, продолжала Катерина. – Я ни разу не поинтересовалась, каково тебе одной с нашим звездным папашей… Думаю, и Мишке это тоже в голову не приходило – мы просто радовались, что успели вовремя!

– Вовремя?

Катя зачем-то поглядела в потолок, потом на стенку за Ритиной спиной.

– Ты могла это сделать гораздо раньше нас, – произнесла она, наконец переведя взгляд снова на сестру. – В смысле, ты и Игорь… Вы же были влюблены, так? Если бы вы поженились, ты ушла бы из дома и зажила самостоятельной жизнью. Мишка старше, и я представила себе, как вы оба уходите, а я остаюсь – один на один с отцом! Просто сбывшийся ночной кошмар…

– Так ты поэтому сбежала?

– Конечно! Джон казался приличным мужчиной, с деньгами и связями. В сущности, он такой и есть – до некоторой степени. Просто желание сбежать – не лучший советчик в выборе партнера на всю жизнь, понимаешь? Кроме того, он жил так далеко, за границей, и я, как и мечтала, оказалась вне досягаемости для Великого и Ужасного!

Рита никогда не думала, что сестра несчастна в браке – состоятельный муж, двое детей… Как такое вообще могло случиться?

– Ты не представляешь, сколько раз я жалела о том, что уехала! – говорила Катя, раскачиваясь на стуле, как делают порой маленькие дети, попав в сложную ситуацию и чувствуя себя некомфортно. – Там все чужое! Десять лет там живу, карьера в порядке, денег хватает, но поговорить совершенно не с кем, представляешь?! Джон, как приходит, сразу утыкается в телевизор или в компьютер, у детей тоже своя жизнь… Господи, Ритка, им же всего ничего лет, а у каждого своя комната, и на дверях висят таблички: «Не входить!» Мне каждый раз приходится изощряться, чтобы заставить их хотя бы раз в сутки ужинать вместе! Джону плевать – он с ними даже не разговаривает. Так, «Как дела в школе?» – и все…

Рита приподнялась из воды и положила ладонь на руку сестры, вцепившуюся в край ванны.

– Мне жаль, правда, – тихо проговорила она, поглаживая холодные пальцы Катерины. – Я и не думала… Знаешь, мне казалось, что если кто в нашей семье и счастлив по-настоящему, так это ты! Мишка все по бабам бегает, а ведь у него такая милая, хорошая, добрая жена. Значит, ему все-таки чего-то не хватает?

– Наверное, нам всем чего-то не хватает, – печально улыбнулась Катя, сжимая Ритины пальцы. – Всем троим, да? Что-то с нами явно не так!

– Почему ты ни разу ничего не говорила? Хотя бы маме?

– Я стараюсь пореже звонить – боюсь сорваться, а ведь у вас и своих проблем предостаточно. Мама уверена, что хотя бы у меня все хорошо, она так радуется, когда я рассказываю ей об успехах детей… Зачем ее расстраивать? Знаешь, – неожиданно добавила Катя, – а я ведь тебе всегда завидовала!

– Ты? – переспросила Рита. – Мне?!

– Ну да, – кивнула сестра и вздохнула. – Ты единственная из нас могла ладить с отцом. Ты такая спокойная, рассудительная, и тебя почти невозможно вывести из себя. Только ты умела сдерживать Синявского.

– Я?!

Для Риты эти слова сестры стали настоящим открытием.

– Ну да, – кивнула Катерина. – Ты одна могла разговаривать с ним больше десяти минут и не срываться. Ты сдерживала его – даже маме это не удавалось! Меня всегда удивляло то, что ты, младшая из нас, похожа на него меньше всех – и одновременно больше всех! И отец это понимал. Поэтому он любил тебя. Конечно, не так, как Игоря, но все же гораздо сильнее остальных своих детей.

– Ты говоришь ерунду! – воскликнула Рита. – Ему было на меня наплевать. Он считал меня помехой в карьере Байрамова, потому и делал все, чтобы мы разбежались!

– Не только.

– То есть?

– Ну да, отец пытался вас развести, но не только потому, что хотел для Игоря свободы. Понимаешь, он считал, что Байрамов сделает тебя несчастной.

– Что?!

– Отец видел, какие женщины окружают Игоря. Они были готовы на все ради одного его взгляда… Он был для них богом, для этих сумасшедших баб, и отец думал, что он не сможет сделать тебя счастливой. Возможно, он судил по себе, но у него имелись и другие основания, кроме желания избавить Игоря от тебя.

– Ты ошибаешься, – упрямо тряхнула головой Рита. – Папа никогда не думал о моих чувствах, иначе он бы понял, как мне трудно далось решение бросить Игоря!

– Ну, не надо делать из него святого! – развела руками Катя. – Полагаю, он отлично это понимал, но считал, что так лучше для всех. Главное – для него, для балета и для Байрамова. Но ты еще кое-чего не знаешь.

– Боюсь даже спрашивать, – пробормотала Рита. Когда сестра входила в ванную, Рита и не предполагала, что этот вечер станет для нее вечером откровений.

– Отец просил меня… в общем, он просил меня попытаться отбить у тебя Игоря.

– Тебя?!

– У меня ничего не вышло, – быстро сказала Катя. – Игорь мне нравился, но дело не в этом: даже если бы все получилось, отец ни за что не позволил бы нам быть вместе, поэтому я не больно-то старалась. Но я была не единственной.

– Не…

– Отец пытался свести Игоря с некоторыми девчонками из труппы Мариинки – из новеньких. Он считал, что так сумеет его лучше контролировать, при помощи одной из своих балерин.

– И?

– Снова не удалось: Игорь любил тебя и хотел быть только с тобой. Я очень удивилась, когда мама рассказала, что вы расстались. А потом ты встретила Мэтта, и я подумала: как странно, ты ведь повторяешь мою судьбу! Я лучше других понимала, что ты делаешь это не потому, что влюбилась в другого парня, а для того, чтобы сбежать. Но ты оказалась умнее меня и вовремя одумалась!

– Я не одумалась бы, – медленно проговорила Рита. – Если бы не то, что случилось с Игорем.

– Ты о той аварии?

– Да. Когда я о ней узнала, то поняла, что просто не смогу… Тебе надо было мне все рассказать!

– Наверное, надо – может, тогда хоть у тебя все сложилось бы иначе… А у тебя сейчас кто-то есть? – с надеждой поинтересовалась Катерина.

– Есть, – неожиданно для себя ответила Рита.

Лицо Катерины просияло.

– Игорь?

– Нет.

– Нет? – изумленно переспросила она. – И кто же настолько хорош, что сумел вытеснить из твоего сердца несравненного Байрамова?

Рита открыла было рот, но передумала: почему-то ей не хотелось пока упоминать о Мите. В конце концов, еще ничего не ясно, и…

– Рано говорить, – неопределенно ответила она на вопрос сестры. – Но, может, на этот раз у меня все получится?

Перед сном она опять позвонила Игорю. И снова трубку никто не снял.

Рита вошла в кабинет Иванченко, когда электронные часы на стене показывали одну минуту одиннадцатого.

– Вы точны, Маргарита Григорьевна, – одобрительно отметил следователь, поднимаясь из-за стола. – Чаю?

– Нет, спасибо, – отказалась она. – Вы можете объяснить, почему в морге не хотят выдать нам папино тело?

– Конечно. Да вы присаживайтесь, Маргарита Григорьевна, – разговор будет долгим.

Рита опустилась на стул, чувствуя, как ее пальцы сводит судорогой. Что-то явно не так, но что?

– Вы должны знать, что дело вашего отца переквалифицировано. Теперь это дело об убийстве.

– Ч-что? – заикаясь, переспросила Рита, таращась на Иванченко.

– Водички? – поинтересовался он вроде бы участливо, но ни в его голосе, ни в лице не было ни капли сочувствия.

– Н-нет. Почему?!

– Есть причины. Вы юрист, поэтому не стану ходить вокруг да около. На первый взгляд все и впрямь выглядело как несчастный случай, однако эксперты нашли кое-что важное. Во-первых, в крови вашего отца обнаружили совсем небольшое количество алкоголя – так что выпивка не могла стать причиной его падения. Ему помогли.

Рита растерянно молчала, и Иванченко продолжал:

– Это еще не все. Мы проверили камеру на выходе из кабинета…

– Она никогда не работала, – перебила Рита. – Папа так распорядился.

– Почему?

– Он не выносил слежки. Камера должна была сказать любому злоумышленнику, что за ним наблюдают, но на самом деле она ничего не могла зафиксировать.

– А сейчас это здорово бы нам пригодилось! – сердито заметил следователь. – Скажите, почему вы пришли в театр в конце рабочего дня?

– У меня… было дело, которое я хотела обсудить с папой. Но его не оказалось в кабинете, и я поехала домой.

– Вы ошибаетесь, Маргарита Григорьевна, – возразил Иванченко. – В то время, когда вы приходили, Григорий Сергеевич находился внутри.

– Что вы говорите?!

– Это так. Охранник сказал, что вы вошли через главный вход и вышли очень быстро, не застав отца. Но, судя по отчету нашего специалиста, он был уже мертв, когда вы появились.

Рита не верила своим ушам. Значит, когда она барабанила в дверь кабинета, отец уже лежал там? И если бы она все-таки попыталась войти, воспользовавшись ключом с поста, то могла бы…

– Он умер мгновенно, – словно поняв, о чем она размышляет, произнес Иванченко. – Вы не смогли бы ему помочь. Даже если бы хотели.

– Что?! Вы… вы меня подозреваете?

– Это было бы слишком просто, но – нет. Конечно, вы могли бы войти через черный вход, убить отца и выйти незамеченной. Затем вы вполне могли бы выждать время и войти снова – на этот раз через главный вход, поговорить с охранником и сделать вид, что не застали отца в кабинете. Таким образом, вы обеспечили бы себе алиби, но есть одно маленькое «но».

– Какое же? – тяжело сглотнув, спросила Рита.

– Ваш отец получил сильнейший хук в челюсть. У него сломано несколько зубов. Вряд ли женщина могла нанести подобный удар – ваше телосложение и вес исключают такую возможность. Вот почему я вас не подозреваю. Вы не могли не заметить синяк.

Она заметила. Сразу, как увидела тело отца, но…

– Скажите, Маргарита Григорьевна, – вкрадчиво произнес Иванченко, – почему вы ни разу не упомянули о драке вашего покойного отца с Игорем Байрамовым?

Откуда он узнал?! Ах, ну да, конечно, – кто-то из ребят наверняка рассказал… И с чего это она взяла, что удастся скрыть этот факт? Но Иванченко прав, она решила, что тот синяк – следствие драки с Игорем. Упоминать о ней означало навлекать на него неприятности, а этого Рита не желала.

– Я не считала, что драка имеет какое-то отношение к…

– Ерунда, Маргарита Григорьевна! – перебил следователь. – Вы отлично понимаете, что это имеет прямое отношение к происшедшему, и мне странно, что вы, потеряв родного отца, пытаетесь выгородить возможного подозреваемого!

– Да Игорю незачем убивать папу! – воскликнула она. – Неужели вы полагаете, что он вернулся после драки, чтобы… добить его?! Это же чушь собачья!

– У него было много врагов?

– Вы бы удивились… – едва слышно пробормотала она.

– Может, набросаете несколько имен?

Рита, не дожидаясь, пока следователь пододвинет к ней листок, сама взяла один из пачки, лежащей на столе. На мгновение ее рука застыла в воздухе. Написать имя – значит обвинить, имеет ли она на это право? Да, у отца немало недоброжелателей – бывшие коллеги из Мариинки, театральные критики, журналисты, артисты, которых он безжалостно выставлял вон на протяжении многих лет, – но способен ли кто-нибудь из них на убийство?

– Что-то не так? – спросил следователь.

– Нет, все нормально. Просто, боюсь, слишком много получится!

– Много – не мало, – хмыкнул Иванченко. – Вы пишите, там разберемся!

– Видите ли, у папы много врагов, но ведь это не значит…

– Значит, значит. Сами смотрите, Маргарита Григорьевна: убийца проник в кабинет с улицы, а не через главный вход, иначе его обязательно заметил бы охранник.

– Он мог дождаться, пока Сеня выйдет, – возразила Рита. – У нас же не банк, и охрана вполне может отойти от рабочего места на короткое время – в конце концов, он мог захотеть в туалет!

– Верно, – согласился следователь. – Допустим, он дождался, пока охранник вышел, и проскользнул в кабинет незамеченным. Но вышел он, скорее всего, через дверь кабинета: нет смысла светиться на посту. Камера на выходе не работает… Кстати, кто, помимо вас и Григория Сергеевича, знал, что это так?

– Никто… ну, насколько мне известно.

– Но могло быть и по-другому. Если убийца – член труппы…

– Да вы что, в самом деле! – перебила Рита. – О таком даже подумать невозможно!

– И все-таки, – упрямо гнул свою линию Иванченко, – если это так, то охранник мог и не обратить на убийцу внимания: кабинет вашего отца не просматривается с его места, между ним и выходом – две лестницы, и любой, кто выходит, может идти как из кабинета, так и с любой из этих лестниц. В своих показаниях охранник перечислил всех проходивших мимо, кого смог вспомнить, и мы непременно допросим каждого! В любом случае способ убийства говорит о том, что оно не было заранее спланировано. Таким образом, идя к вашему отцу, убийца мог не озаботиться тем, чтобы его не увидели. Другое дело – бегство с места преступления, которое, судя по всему, стало для него неожиданностью. Так что, Маргарита Григорьевна, пишите всех, кто мог иметь зуб на Григория Сергеевича, а остальное – не ваша забота, а наша!

Что, всех членов труппы писать? Зная привычку отца оскорблять окружающих и при этом мнить себя правым, Рита считала, что любой, кого он в очередной раз задел, мог потерять контроль.

– У вашего отца была любовница?

Неожиданный вопрос следователя заставил Риту, собиравшуюся с духом для перечисления имен возможных преступников, вздрогнуть.

– Что? Вы полагаете, папу могла убить женщина?!

– Вряд ли – вас ведь я не подозреваю и уже объяснил почему. Но у женщин, знаете ли, бывают мужья. Так как насчет сердечных дел Синявского?

Рита потерла ладонью лоб, радуясь, что матери нет рядом – ей вовсе не обязательно об этом слышать. Интересно, догадывалась ли Наталья Ильинична? Если и да, то ни единым словом не обмолвилась об этом дочери.

– Папа любил женщин, – наконец произнесла Рита. – Допускаю, что он изменял маме, но доподлинно мне ничего об этом не известно.

– То есть версию с любовницей вы не стали бы сразу отбрасывать? – уточнил Иванченко.

– Да я вообще не стала бы ее рассматривать! Как вы это себе представляете: папа встречался с замужней дамой, и ее муж, узнав об измене, решил наказать обидчика, пришел к нему в театр и… убил?

– Как правило, так и получается, – спокойно кивнул следователь. – Ничего невероятного: то, что Синявский – знаменитость, дела не меняет – известных людей убивают ровно по тем же причинам, что и простых смертных!

В тоне Иванченко Рите почудились нотки раздражения. Она понимала, что именно таких дел его коллеги стараются избегать: когда речь идет о громких именах, давление сверху становится сильнее, начальство постоянно требует отчета и скорых результатов, да еще и СМИ не оставляют в покое – кому такое понравится? Так как Рита молчала, Иванченко задал следующий вопрос:

– Хорошо, а как насчет финансовых проблем – были ли они у вашего отца? Вы же вроде вели его бумажные дела?

– Только те, которые касались последнего шоу. Папа не подпускал меня слишком близко к финансам и договорам…

– А почему, он вам не доверял? – не дослушав, поинтересовался Иванченко.

– Папа по-настоящему не доверял никому, – подтвердила Рита.

– Значит ли это, что он мог иметь дело с, как бы это помягче выразиться, нечистоплотными личностями?

– Никогда! – воскликнула девушка, сама удивляясь собственной горячности. Но она и в самом деле не допускала подобной возможности: Григорий Сергеевич всегда с осторожностью выбирал партнеров.

– В прошлый раз вы были с парнем из труппы, как его… – Иванченко заглянул в свои записи, – Дмитрием Строгановым. Какие у вас отношения?

– А какая разница? – нахмурилась Рита. – Вы же сказали, что меня не подозреваете, слава тебе господи!

– Вас – нет. Так как насчет Строганова?

– Митя – наш премьер. У него не было никаких трений с папой, за исключением обычных рабочих моментов. Более того, Митя, пожалуй, один из немногих, с кем папа не ссорился!

– Хорошо, так и запишем, – ухмыльнулся следователь, но на самом деле не сделал даже попытки занести эту информацию в протокол. – А что касается долгов…

– Я уже сказала, что не в курсе, – на этот раз перебила Рита. – Дела у «Гелиоса» идут неплохо. Правда, случались провалы, но папа всегда справлялся самостоятельно. Если он и имел долги, то, скорее всего, небольшие.

– А если большие – как думаете, поделился бы он с вами своими проблемами?

Рита вынуждена была признать, что нет.

– Ладно, – вздохнул Иванченко, – зайдем с другой стороны. – Вы сказали, что Дмитрий Строганов – чуть ли не единственный, кто не ссорился с Григорием Сергеевичем. В чем крылась причина его ссоры с Игорем Байрамовым накануне?

– Ничего криминального, уверяю вас, – ответила Рита, хотя понятия не имела, о чем говорит: даже Митя не знал, из-за чего они поругались. – Просто рабочие моменты. У папы непростой характер… был. У Игоря – тоже. Насколько мне известно, у них что-то не клеилось, какая-то сцена, а премьера приближается. Все на нервах. А почему бы вам у самого Байрамова не поинтересоваться?

– Поинтересуюсь. Обязательно поинтересуюсь, как только найду его.

– То есть?

– Никто, видите ли, не знает, где в данный момент находится Игорь Байрамов. По месту жительства он отсутствует, во всяком случае, и на звонки не реагирует. Скажите, Маргарита Григорьевна, увольнял ли кого-то ваш отец в последнее время? Не обязательно артистов – может, рабочих сцены или кого-то из администрации?

– Папа и был администрацией «Гелиоса», – сказала Рита. – У него даже секретарши не было: он терпеть не мог, когда что-то выходит из-под контроля, когда он сам лично не в курсе каждой мельчайшей проблемы. Что же касается танцовщиков… Да, папа уволил нескольких. Вы считаете, они могут быть причастны?

– Пишите имена, Маргарита Григорьевна, пишите. Нам пригодится любая мелочь, которую вы сумеете вспомнить.

Уже уходя, Рита вдруг обернулась у самой двери.

– Могу я вас попросить об одной вещи? Это личное, – быстро добавила она при виде того, как хмурится Иванченко.

– Ну, попробуйте, – сухо произнес он.

– Вы намерены допрашивать мою мать?

– Разумеется.

– Тогда… если возможно, постарайтесь не задавать ей вопросы о личной жизни папы, хорошо? По крайней мере, не спрашивайте о его связях на стороне!

– Думаю, эту просьбу я могу выполнить, – после короткой паузы кивнул следователь. – Если, конечно, у вашей матери имеется алиби на время смерти вашего отца.

Весь день Рита разбирала бумаги отца в его домашнем кабинете, так как бумаги, которые он держал в театре, изъяли «в интересах следствия». А потом позвонила Жаклин с сообщением о том, что арестовали Игоря Байрамова.

– Они каким-то образом пронюхали о безобразной ссоре, которая произошла между твоим отцом и Игорем, – взволнованно говорила француженка. – Не представляю, кто мог рассказать, ведь все понимают, что эта возня не имеет отношения к убийству, ведь они часто ругались!

– Успокойся, – сказала Рита. – Я попытаюсь все выяснить. Уверена, что это ошибка, и Игоря скоро отпустят.

Находясь на месте следователя и зная о скандале, Рита определенно пришла бы к выводу о причастности Байрамова. Более того, на данный момент он являлся единственным подозреваемым, мотив которого более или менее ясен. Способ убийства говорил о том, что убийца его не планировал, а действовал под влиянием момента. Игорь вспыльчив и резок, но способен ли он убить, даже случайно? И еще: почему он сразу не объявился, где скрывался целые сутки и зачем?

Когда Рита приехала в следственный изолятор, ее отказались пропустить к Байрамову, несмотря на то, что она представилась его адвокатом. Рита возмущалась и даже пригрозила, что будет жаловаться, на что ей равнодушно ответили: «Ваше право, жалуйтесь». Она кинулась к Иванченко, но в шестом часу вечера пятницы следователя на месте не оказалось. Он даже не счел нужным поставить ее в известность о том, что Игорь нашелся, а ведь еще утром они о нем разговаривали! Конечно, она могла бы разыскать Иванченко по его домашнему адресу, подняв на ноги всех друзей и коллег, но не стала этого делать. В глубине души она считала, что Игорю пойдет на пользу провести ночь в СИЗО. В конце концов, почему она должна волноваться? Вот он – совершенно не волновался, что происходит в театре в его отсутствие. Между прочим, его учитель, Григорий Сергеевич Синявский, трагически погиб, а ему, Байрамову, и дела нет! Ничего, одна ночь погоды не сделает.

Вернувшись домой, Рита застала там всю семью, включая невестку с детьми, а также Егора Стефановича Квасницкого, который, как выяснилось, оказался в курсе ареста Игоря.

– Глупость какая-то! – говорила Наталья Ильинична, недоуменно качая головой. – Я вообще не верю, что это действительно убийство – кому, скажите на милость, могло понадобиться убивать директора театра?! Не банкира, не политика – хореографа!

– Уверен, все скоро прояснится, – сказал Егор Стефанович. – Обвинять танцовщика в убийстве – нонсенс!

– Дядя Егор пришел поговорить о похоронах, – прервала его Наталья Ильинична, обращаясь к Рите. – Оказывается, поклонники и коллеги Григория собрали довольно крупную сумму денег…

– Никому из вас не придется ни о чем беспокоиться, – мягко прервал ее Квасницкий. – Мы обо всем позаботимся сами.

– Тело пока не выдают, – пожаловалась Рита.

– И этот вопрос я улажу. Тебе сейчас не стоит думать о таких вещах, детка!

Рита была только рада расслабиться – у нее и так полно поводов для волнений. Хорошо, когда кто-то берет часть проблем на себя, а то она уж начала думать, что придется тянуть весь этот воз одной!

В субботу Рита опять отправилась в следственный изолятор. Она приготовилась к новому отказу, поэтому, по совету приятеля из прокуратуры, прихватила с собой пятьдесят долларов в качестве взятки. Но ей не пришлось совершать противоправное деяние: выяснилось, что Байрамова отпустили еще накануне. Рита попыталась выяснить, что могло произойти за несколько часов, но тщетно. Раздобыв через приятеля в Следственном комитете номер мобильного телефона Иванченко, девушка позвонила следователю.

– А, Маргарита Григорьевна! – кисло проговорил он, поняв, кто звонит. – Хотите сообщить что-то по делу?

– Да нет, хочу понять, что происходит. То Байрамова задерживают, то выпускают…

– Нам действительно пришлось его отпустить под подписку о невыезде.

– Но почему вы даже не уведомили меня о задержании?

– А я должен был? Простите, Маргарита Григорьевна, но, насколько я понимаю, Байрамов не приходится вам родственником. Судя по тому, как мало вы смогли сообщить мне о нем и его отношениях с вашим покойным отцом, вы с нашим фигурантом находитесь не в самых лучших отношениях, так с чего бы вам беспокоиться о его судьбе?

– Ну, во-первых, Игорь – член труппы и участник шоу, которое того и гляди полетит ко всем чертям. Во-вторых, вы, конечно, правы, и он мне не родственник, но отец – мой родственник, и мне бы хотелось знать, что происходит вокруг его имени!

– Ну, теперь вы в курсе. Похоже, у Байрамова есть алиби.

– Алиби?

– Как только мы взяли Байрамова, пришла женщина, заявившая, что во время убийства и до момента задержания он находился с ней.

– Что за женщина?

– Жаклин Серве. Кажется, она участница вашего шоу?

– Она – дочь одного из инвесторов.

Странно, почему Жаклин не упомянула об алиби Игоря в телефонном разговоре, это могло бы существенно облегчить Рите задачу! Возможно, она не сделала этого, посчитав неудобным подчеркивать связь с Байрамовым в беседе с той, с кем он прежде состоял в близких отношениях?

Поговорив со следователем, Рита поехала к Игорю домой. Консьержка узнала ее, и девушка подумала, что тетенька не зря занимает свое место, раз способна узнать человека, которого видела всего однажды и довольно давно. Дверь в квартиру распахнулась, на пороге стояла улыбающаяся Жаклин. Выяснилось, что Игорь в душе. Пока он отсутствовал, француженка рассказала Рите о визите к следователю. Она объяснила, что не сразу сообразила, что может доказать невиновность Игоря, ведь оперативники заявились прямо в театр и, ничего не объясняя, вывели его под белы рученьки. Как только Жаклин опомнилась, она бросилась к следователю.

В этот момент из ванной вышел Байрамов. Увидев Риту, он не удивился.

– Мне очень жаль, что так получилось с твоим отцом, – сказал он. – Мы плохо расстались в тот день, но ты, надеюсь, не думаешь, что я его убил?

– Конечно же, нет! Я рада, что они во всем разобрались и отпустили тебя.

– Они ни в чем не разобрались, – сухо возразил Игорь. – Следователь дал понять, что я по-прежнему в числе подозреваемых, несмотря на алиби. Он уверен в моей виновности.

– Но ведь это не важно, ты же не виноват! – вмешалась Жаклин. – Кстати, Рита, в отношении шоу…

– Не надо, – попробовал остановить француженку Байрамов, но девушка не обратила на его попытку внимания.

– Закончить постановку поручено Игорю, – продолжала она. – Я понимаю, что для тебя это тяжело, – в ее голосе звучало искреннее сочувствие, – но бизнес есть бизнес, и спектакль должен быть выпущен в срок!

Рита это понимала, как и то, что Игорь – единственный, кто в состоянии продолжить дело отца, но ей было обидно, что Григория Синявского, оказывается, так легко заменить. Пусть и на Байрамова, но все же… Взглянув на Игоря, Рита заметила, что ему неловко: он избегал смотреть ей в глаза, и она поняла, что должна что-то сказать.

– У меня нет возражений, – выдавила она. – Тебе не в чем себя упрекнуть.

Она поднялась, собираясь уходить. Жаклин пыталась предложить ей кофе, но Рита отказалась, сославшись на множество дел, связанных с похоронами. Игорь проводил ее до лифта.

– Если тебе нужна помощь, – сказал он, – любая помощь – только намекни.

– Спасибо, – покачала она головой, – все под контролем.

Он помялся.

– Я пойму, если ты не захочешь, чтобы я приходил на похороны, – сказал он наконец.

– Почему же? – удивилась Рита. – Думаю, папа хотел бы, чтобы ты присутствовал!

С этими словами она зашла в подошедший лифт. Рита чувствовала себя виноватой: у нее погиб отец, а она переживает по поводу того, что Игорь и Жаклин вместе. У француженки бульдожья хватка: она хотела Байрамова и она его получила!

Как только Рита села в машину, зазвонил мобильный. Это оказался Женька. Девушке меньше всего хотелось сейчас разговаривать с кем бы то ни было, но он сказал, что дело важное.

Когда она подъехала к месту встречи у Казанского собора, то сразу же заметила Женино авто, припаркованное в переулке напротив входа в Педагогический университет: обшарпанная серая «Лада Калина» резко контрастировала со стоящими рядом новенькими иномарками. Самого хозяина транспортного средства нигде не наблюдалось, и Рита отправилась на его поиски. В летнее время обширные газоны перед собором заняты студентами: они сидят на траве, готовятся к экзаменам, обнимают подружек и пьют пиво или кока-колу. Сейчас же эти газоны, покрытые сероватым от выхлопных газов и прочей городской грязи снегом, пустовали. Зато Рита заметила Женькиного пса Иваныча, который носился взад-вперед за резиновым мячиком. При виде Риты собака выплюнула мячик и радостно кинулась к ней. Едва успев увернуться от грязных лап, Рита погладила мохнатое чудовище и направилась к приятелю, стоящему у памятника Барклаю де Толли. В этот раз Женька не счел нужным одеваться официально, поэтому на нем красовались потрепанные джинсы и зеленый пуховик не первой свежести.

После выражения соболезнований в сжатой форме, так как они уже созванивались после убийства, приятель приступил к делу.

– У меня две плохие новости, – сказал он. – Во-первых, подтвердились предположения насчет кронштейна – его и впрямь подпилили. Во-вторых, вот, почитай, – и он протянул Рите сложенный вдвое лист бумаги. Развернув его, она прочла следующее: «Пора делать очередной взнос. Не тяни, а то я могу заговорить». Послание было написано коричневым маркером, корявыми печатными буквами, словно писавший намеренно изменял почерк или, возможно, писал левой рукой.

– Откуда это? – спросила Рита, возвращая листок.

– Связи, – коротко ответил Женька. – Обнаружили в кабинете Григория Сергеевича, но предпочли не обращать внимания.

– Почему, это же важно?

– Нет прямой угрозы, только размытое обещание заговорить – это к делу не пришьешь. В таких случаях опасность обычно грозит «писателю», а не адресату. Не знаешь, кто автор?

– Понятия не имею! Следователь, этот Иванченко, ни словом не обмолвился – вот зараза!

– Попахивает шантажом, – вздохнул Женька. – Вернее, даже не попахивает, а вовсю воняет!

Услышанное не укладывалось у Риты в голове. Она и не подозревала, что у кого-то мог иметься компромат на ее отца. Какие темные дела могли быть у человека искусства, для которого ничто на свете ни имело значения, кроме балета?

– Я так кумекаю, – прервал ее раздумья Женька, – что тот, кто написал эту маляву, и кронштейн подрезал, чтобы твой папаша поторопился с уплатой. Возможно, он не хотел никого поранить, хотя… Поковыряйся-ка ты, подруга, в отцовских бумагах дома, может, нароешь что?

– Да я уже все перерыла – там ни слова нет о долге или о чем-то подозрительном!

– Значит, еще поищи: не может быть, чтобы не было никаких зацепок! Эту записку опера нашли у твоего отца в кабинете в день убийства, когда обшаривали театр. Есть надежда, что, раз он ее не выбросил, могли сохраниться и другие. То, что другие существовали, понятно из текста, ведь там говорится об «очередном» взносе. По крайней мере, попробуем установить, сколько времени это продолжалось. Тогда, возможно, догадаемся и о предмете шантажа… Вот если бы удалось найти первое послание – в нем обязательно должно быть сказано, какая информация имеется в виду! С другой стороны, шантажист мог лично встретиться с твоим отцом для первой беседы. В общем, пока все туманно.

– Думаешь, папу убил тот, кто его шантажировал? – спросила Рита.

– Вряд ли, – покачал головой Женька. – Какой же дурак убивает курицу, несущую золотые яйца? Твой отец представлял для него ценность живой, а не мертвый.

– Ну а если папа отказался платить? Шантажист мог разозлиться. Ты ведь знаешь, убийца, скорее всего, ничего не планировал, и папина смерть явилась результатом случайности.

– Такая версия тоже имеет право на существование, – кивнул Фисуненко, – но по опыту знаю, что шантажисты редко обладают достаточной долей смелости, чтобы оказаться в подобном положении. Они рассчитывают на то, что жертва послушно станет выкладывать денежки, и не ожидают отказа. В этом случае самое страшное, что они могут сделать, это придать огласке факты, которые объект шантажа пытается скрыть. Эти ребята – народ трусоватый и вряд ли способный на убийство. Скорее, по твоей версии, Григорий Сергеевич мог вспылить и ударить шантажиста, а не наоборот!

После разговора с Женькой Рита кинулась домой. По счастью, там никого не оказалось, и она смогла спокойно заняться обыском. Девушка снова перерыла ящики отцовского стола в поисках бумажки, подобной той, что показал Женя, но, как и ожидалось, безуспешно. Тогда она решила пошарить в гардеробе. У Григория Сергеевича было много одежды, и она отличалась прекрасным качеством лучших европейских фирм. А еще он питал слабость к старинной мебели. Гардероб черного дерева был огромным, и туда могло поместиться в два раза больше вещей, чем имелось у отца. Никогда в жизни Рита туда не заглядывала и сейчас чувствовала себя виноватой, перетряхивая отцовские костюмы и пальто. Она поймала себя на том, что бормочет что-то вроде: «Извини, папа, это для пользы дела!» Рита уже собиралась закрыть створки шкафа, как вдруг ее внимание привлекла за что-то зацепившаяся пола пиджака. Задняя стенка гардероба на вид казалась гладкой, но тем не менее каким-то образом держала пиджак. Рита провела рукой по поверхности и нащупала щель. Это означало, что у отца в шкафу есть что-то вроде сейфа, оставалось только выяснить, как он открывается. Она подергала пиджак, но ничего не произошло: материал плотно засел в щели. Тогда заинтригованная Рита принялась ощупывать боковые стенки гардероба. Наконец ее рука нашарила выпуклость. Она слегка надавила, и дверца замаскированного сейфа с тихим щелчком распахнулась, высвободив отцовский пиджак. Рита запустила руку внутрь и извлекла из недр сейфа кожаную папку, пачку писем и коробку из-под шоколадных конфет. Больше там ничего не было. Рита начала исследование с коробки. Открыв крышку, она увидела, что та набита зелеными купюрами достоинством в пятьдесят и сто долларов. После того как она пересчитала деньги, выяснилось, что всего там находилось ровно тридцать тысяч. Не похоже на заначку! Отец никогда не прятал денег от матери. У них была общая семейная касса, и каждый из членов семьи мог взять сколько нужно. В свете того, что стало известно Рите, эти тридцать тысяч долларов больше всего напоминали выкуп. Итак, все немного прояснялось, но одновременно еще больше запутывалось: отец получил письмо от неизвестного с требованием денег. У него не оказалось свободной наличности, и он взял у кого-то в долг. Очевидно, Григорий Сергеевич собирался заплатить шантажисту, а значит, у того не могло быть причин для убийства, даже если предположить, вопреки Женькиному убеждению, что этот человек способен на подобный шаг.

После осмотра коробки Рита приступила к разбору внушительной пачки писем. Все они были в простых белых конвертах без адреса, на лицевой стороне стояли печатные буквы «Г.С.». Рита вытащила из конверта первое письмо, и сразу стало ясно, что оно написано отцовской рукой. Начиналось письмо так: «Милый мой, дорогой ежик! Ты представить себе не можешь, как я соскучился. Каждую свободную минуту я думаю о тебе…» Ежик?! Рита знала, что отец неравнодушен к противоположному полу и о том, что он изменял матери, однако получить в руки неопровержимое доказательство оказалось тяжелее, чем можно было предполагать. Ее удивляло не наличие у отца любовницы, а то, что эти ласковые слова написаны человеком, которого Рита считала неспособным на проявление нежных чувств!

Вернувшись к чтению, девушка уже не могла оторваться. Отец писал неизвестной женщине о том, о чем не знали даже члены семьи: о репетициях, проблемах в театре, своих мыслях и идеях новых спектаклей, даже о финансовой стороне дел. Только о детях и жене там не было ни слова. Каждая строчка дышала страстью, и Рита ни за что не поверила бы, что автором являлся отец, если бы не знала его почерк. Последние несколько писем в пачке были другими по тону и содержанию. Похоже, отцовская пассия решила порвать с ним, и он пытался вернуть ее расположение. Один конверт в самом низу отличался от предыдущих. На нем твердым, аккуратным почерком значился адрес отцовского театра, но обратного адреса не стояло. Рита развернула сложенный вдвое листок. Послание оказалось коротким: «Дорогой Гриша, я понимаю, что кажусь тебе жестокой, но ничего уже нельзя изменить: я люблю другого человека. Ты выдающийся и талантливый человек, в этом мало кто может с тобой сравниться, и у тебя есть дело, которое ты любишь больше, чем мог бы любить женщину. Я не предлагаю тебе остаться друзьями, потому что знаю, ты не сможешь. Прости. Г.С.» Внизу имелась еще приписка: «Возвращаю тебе письма, которые ты мне присылал, делай с ними что пожелаешь».

Вот так просто и вежливо неизвестная Г.С. дала отставку Великому и Ужасному Григорию Синявскому! Почему отец не уничтожил письма? Рита невольно испытала уважение к женщине, которая сумела привязать к себе отца и оказалась настолько порядочной, что решила честно и открыто завершить их отношения.

Последним объектом исследования стала серая кожаная папка без опознавательных знаков. Открывая ее, Рита думала, что там не может быть ничего такого, что удивило бы ее больше, чем письма, но ошиблась. Внутри папки оказалась нотариально заверенная последняя воля Григория Сергеевича Синявского. Рита понятия не имела, что отец составил завещание!

Глава 6

Панихида продолжалась полных три часа. Бесконечные вереницы людей, большинство которых Рита никогда не видела, проходили мимо гроба, возлагали цветы и говорили громкие речи. Она слушала вполуха, но не могла не заметить того, что, упоминая о множестве заслуг Синявского в области балета и вообще питерской культуры, ни один из пришедших проститься с ее отцом не сказал, что тот был хорошим, добрым человеком – видимо, так сильно лгать не позволяли даже похороны.

Митя и Егор Стефанович все время находились рядом. Квасницкий организовал поминки в специально арендованном банкетном зале «Da Albertone» – Рита никогда там не бывала, однако знала, что это один из самых дорогих ресторанов города. Байрамов на панихиде не появился. Когда толпа провожающих Синявского в последний путь в нескольких заказных автобусах прибыла на кладбище, Рита поймала себя на том, что ищет среди людей лицо Игоря. Она понимала, почему он не пришел. Городским властям пришлось организовать полицейское оцепление, так как журналисты со своими камерами и аппаратурой буквально осаждали территорию. Им хотелось горячих новостей об убийстве знаменитости, и многие наверняка мечтали взять интервью у основного подозреваемого по делу. Над гробом, настоящим произведением искусства, стоившим целое состояние, снова произносились речи. К Наталье Ильиничне, Рите, ее сестре и брату подходили люди с соболезнованиями. Пришли и те, кто надеялся, что со смертью директора театра умрет и его дело, а значит, появится возможность выгодно перекупить его, ведь не сможет же дочь занять место художественного руководителя! Принимая соболезнования и механически подставляя щеку для сочувственных поцелуев, Рита вдруг подумала, что таинственная Г.С., о чьем романе с отцом она неожиданно узнала, тоже могла оказаться среди присутствующих. Она видела вокруг множество красивых женских лиц, но как узнать, которая из них – она? Вот Глафира Субботина, редактор модного журнала «Мир женщин» и неизменная участница телевизионных ток-шоу. Она эффектно смотрелась в длинной шубке из хвостов норки. Сколько ей лет? Наверное, около пятидесяти. Может, она и есть Г.С.?

Следующей по списку с подходящими инициалами была Галина Северская, ведущая актриса Пушкинского театра и чуть ли не самая востребованная звезда кино и телесериалов. По крайней мере два из них сейчас с успехом шли по главным российским каналам. Этой, наверное, тридцать с небольшим. Очень красивая брюнетка с оленьими глазами, похожая на тех, кого любил писать Брюллов, но гораздо более изящная. Третьей шла Сомова, тоже Галина. Трудно сказать, сколько ей лет, но Рита помнила, что она блистала в «Аиде» и «Травиате», когда сама Рита была еще ребенком, и мама приводила ее в Мариинку послушать «великую Сомову». Не особенно красивая певица обладала поистине ангельским голосом, превосходным меццо-сопрано. Со времен Ритиного детства эта женщина нисколько не постарела и прекрасно выглядела. Итак, трое. А скольких еще она не знает? А что, если Г.С. – это не имя и фамилия, а имя и отчество?

Буравя взглядом толпу, Рита неожиданно заметила Игоря. Он стоял в стороне, рядом с Жаклин и ее отцом. Значит, он все-таки пришел! Черные брюки, длинное черное пальто нараспашку, открывающее надетый под ним черный свитер с высоким воротом. Только теплый вязаный шарф, замотанный вокруг шеи, синего цвета с белыми прожилками. Несмотря на мороз, шапку Игорь не надел, и темные вьющиеся волосы красиво обрамляли его скуластое лицо, на котором застыло отсутствующее выражение. Они с Жаклин стояли во главе группы артистов отцовского театра, словно прикрывая собой растерянных танцовщиков и балерин, а те прятались за их спинами в надежде обрести хоть какую-то почву под ногами и уверенность в завтрашнем дне. Рита понимала их беспокойство: со смертью Григория Синявского, на связях и таланте которого держался театр, их дальнейшая судьба находилась под вопросом.

Байрамов не сказал ни слова над гробом Синявского, впрочем, как и остальные артисты «Гелиоса». Балетные не отличаются красноречием, поэтому данный факт мало кого удивил, хотя от Игоря все же ожидали прощальных слов – как-никак он считался любимым учеником хореографа. Но в свете неопределенной ситуации с расследованием гибели Синявского большинство присутствующих правильно расценили его нежелание произносить речи. Когда гроб опустили в могилу, Байрамов вместе со всеми прошел рядом, чтобы бросить сверху горсть земли. Жаклин кинула туда еще и огромный букет белых гвоздик, который до этого держала в свободной от локтя Игоря руке. Рита надеялась, что Байрамов подойдет, но он этого не сделал. Перекинувшись парой фраз с коллегами, Игорь направился к выходу. На некоторое время Рита потеряла его из виду, так как к ней продолжали подходить люди. Когда же она вместе с семьей подошла к воротам, там творилось нечто невообразимое. Около сотни папарацци и журналистов настойчиво теснили полицейский кордон, нацелив на знаменитостей микрофоны и камеры. Некоторые из тех, кто присутствовал на похоронах, давали краткие интервью, но большинство старались проскользнуть мимо жадных до сенсаций борзописцев и укрыться в автобусах или собственных авто. Хрупкая, но очень юркая журналисточка, каким-то чудом сумевшая прорваться сквозь оцепление и протащившая за собой оператора, подскочила к Байрамову и сунула ему под нос микрофон. От неожиданности он отшатнулся, но крохотная женщина наступала на него с неотвратимостью и напором бронетранспортера.

– Несколько слов для Первого канала, Игорь! – бесцеремонно затарахтела она. – Каковы ваши ощущения?

– А какие обычно бывают после похорон? – невнятно ответил он вопросом на вопрос, пытаясь отстранить назойливую тетку, но та не сдавалась.

– Я имела в виду, каково присутствовать на прощании с человеком, в убийстве которого вас подозревают? Все знают, что у вас с Григорием Синявским были частые стычки, а во время последней он вообще выгнал вас из своего шоу. Говорят, имела место быть безобразная сцена, практически драка между вами! Вы так часто ссорились, что о ваших с ним разногласиях знали далеко за пределами труппы…

– Если бы я убивал всех, с кем у меня разногласия, Питер был бы усеян трупами! – рявкнул потерявший терпение Байрамов. Воспользовавшись внезапно образовавшимся в толпе проходом, он решительно отодвинул субтильную телевизионщицу в сторону и нырнул в «Мазду» француженки. Жаклин последовала за ним и, изо всех сил надавив на газ, сорвалась с места с такой бешеной скоростью, словно опасалась, что журналисты станут их преследовать.

Семья миновала толпу под прикрытием Миши, Мити и Егора Стефановича, которые расшвыривали зевак в стороны, освобождая женщинам дорогу. Рита села в Митину машину. Они проехали несколько десятков метров, как вдруг он неожиданно затормозил и повернулся к пассажирке. Мягко взяв ее руку в свою, Митя спросил:

– Хочешь, не поедем в ресторан?

Рита подняла на него удивленные глаза, а он между тем продолжал торопливо, словно боясь, что она не захочет выслушать до конца:

– Там и без нас разберутся, а мы потом позвоним и объясним, что все в порядке.

Митя словно прочел ее мысли: Рита не желала продолжения тягостной церемонии в обществе людей, говорящих только о том, каким гением был ее отец и как обществу будет его не хватать. Ей хотелось вырваться из состояния безысходности и депрессии, поэтому она спросила:

– А куда мы поедем?

Митино лицо просветлело. Не ответив, он сорвался с места. Рита откинулась на спинку сиденья и расслабилась – впервые за весь бесконечный день. Ей, собственно, было безразлично направление, и она безучастно смотрела в окно, за которым мелькали городские постройки. Вскоре пейзаж сменился, и девушка поняла, что они выехали за пределы города. Уже темнело, когда машина подъехала к кирпичному дому на окраине дачного поселка. Митя вышел, открыл ключом высокие чугунные ворота, потом снова сел в машину и въехал на территорию. Рита вылезла и огляделась, пока он закрывал калитку.

Дом стоял на опушке леса. В городе снег давно перестал быть белым, приобретя серовато-бурый унылый цвет, и стал жестким, словно короста на теле прокаженного. Здесь же он мягким белым покрывалом лежал на деревьях и кустах, сияя в сгущающихся сумерках необыкновенным флюоресцентным светом. Во дворе росли липы и высоченный тополь. Митя загнал свой «Пежо» в гараж и вернулся к Рите.

– Чей это дом? – спросила она.

– Теперь мой, – улыбнулся он. – Недавно купил у приятеля.

Рита знала, что Митя не живет на зарплату танцовщика. Его отец в начале перестройки быстро сориентировался и отхватил изрядный кусок «Норильского никеля». В то время Митя жил в далеком северном городе и не помышлял о балетной карьере. Семья, в которой он был единственным ребенком, неожиданно разбогатела. В детстве мальчик имел все, чего могла пожелать его душа – дорогие игрушки, поездки с родителями за границу, элитная школа. Потом мать Мити вдруг решила, что неплохо бы отдать ребенка в хореографический кружок. Затем она подумала, почему бы ему не поступить в Академию русского балета имени Вагановой, и приехала с сыном в Питер. Папа вполне мог купить Мите театр, где его чадо могло бы вволю реализовывать свои таланты, но мальчик оказался способным, и отцу не пришлось открывать свой бездонный кошелек – Митю зачислили. С самого начала его положение отличалось от положения большинства других детей. Он жил с матерью в отдельной квартире с высоченными потолками, находившейся в сталинском доме на Васильевском острове. Мите выдавали много карманных денег, он был одет лучше других, и на занятия его привозил шофер на сверкающей белой «Тойоте». Но Митя быстро понял, что, дабы не стать изгоем среди сотоварищей, настороженно относившихся к богатенькому мальчику, он должен завоевать их расположение. Поэтому мальчик охотно делился с сокурсниками всем, что имел, и вскоре стал своим. До сих пор бывшие товарищи по училищу занимали у Мити крупные суммы денег, и он никогда не отказывал. Работал Митя не за зарплату, а исключительно в удовольствие. Рита знала, что балет был его страстью, и то, что Григорий Синявский высоко ценил Митины способности, считая его одним из лучших танцовщиков в городе, много для него значило. Митя боготворил Синявского, а это не могло оставить равнодушным балетмейстера, склонного к тщеславию. В тяжелые для Григория Сергеевича времена, когда он порвал с Мариинским театром и поссорился почти со всеми, на ком держался балетный мир Северной столицы, Митя находился рядом. Благодаря его отцу Синявскому удалось найти деньги для поездки за границу. После покорения зарубежных сцен оказалось гораздо легче встать на ноги на родине, и Григорий Синявский вновь поднялся на вершину славы, каждую ступеньку к которой с ним прошел и Митя.

Рита подумала о том, что на фоне красивого и яркого Игоря Байрамова она не замечала скромного Митю, который всегда был рядом, готовый помочь и поддержать, или даже просто поболтать о пустяках. С ним легко и спокойно, не приходится следить за словами или отбиваться от едких замечаний, на которые Байрамов мастер…

Просторный холл был выложен паркетом, и от него в разные стороны расходились шесть дверей – на кухню, в ванную, в кладовую, в гостиную и две смежные спальни. Особенно поразила Риту гостиная, обшитая деревом с трех сторон. Четвертая стена, напротив двери, была декорирована под кирпичную кладку. Почти по всей ее длине размещался мраморный камин.

– Он работает? – спросила очарованная девушка.

Вместо ответа Митя подошел к камину, поджег лучину и поднес ее к лежавшим внутри поленьям и листам газетной бумаги. Через несколько минут в комнате весело потрескивал огонь. Рита мечтала иметь камин, но у них не было дачи. Тот, что в кабинете у отца, – дешевая подделка, несмотря на богатый портал. Григорий Сергеевич считал себя городским человеком и ни за что на свете не стал бы мотаться из загородного дома в Питер и обратно.

Рита устроилась на пушистом ковре, обхватив руками колени и глядя на пляшущие язычки пламени. Ее затопило чувство умиротворения. Ощущение было обманчивым: отец погиб, расследование по делу зашло в тупик, дома ожидает масса дел, связанных с наследством и театром. Но сейчас, здесь, она могла на короткое время от всего этого отрешиться.

Внезапно Рита ощутила Митины руки у себя на плечах. Садясь к нему в машину по дороге с кладбища, она понимала, что рано или поздно это произойдет, но не представляла, как она это воспримет. Одно дело целоваться на лестнице в подъезде, другое… Все оказалось гораздо проще, чем она ожидала. Митя показал себя умелым и чувственным любовником, его руки ласкали ее тело, а губы не давали вздохнуть. Рита решила, что сопротивляться не имеет смысла. У нее было не так много опыта, однако она отнюдь не являлась девственницей, поэтому могла оценить способности Мити (если, конечно, секс вообще можно отнести к способностям). Тем не менее она еще не разобралась, какие именно чувства он в ней вызывает. Очевидно, о сумасшедшей страсти с ее стороны речи не шло, но Рита не могла не признать, что ей приятно и хорошо с Митей. Она давно не чувствовала себя желанной. Сжимая ее в объятиях, он нашептывал, какие красивые у нее волосы, губы, грудь, и она подчинилась его воле, позволив делать с собой все, что он хотел.

Потом Митя сходил в кладовую за вином, и они выпили целую бутылку каберне, а после – снова занялись любовью, и на этот раз Рита уже не чувствовала себя невольницей в его руках, а сама хотела близости сильнее, чем желала показать.

Проснулась она от холода. Камин погас, и тепло улетучилось. Девушка осторожно повернулась на бок, чтобы не потревожить спящего любовника, и обнаружила, что он не спит, а пристально смотрит на нее. Возможно, уже жалеет о том, что произошло и придумывает оправдания?

– Послушай, Митя, – начала она, чтобы ликвидировать возникшую неловкость. – То, что случилось, не накладывает на нас никаких обязательств. Мы прекрасно провели время, но…

– Пойдешь за меня замуж? – перебил он.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что она на некоторое время лишилась дара речи. Митя заговорил очень быстро:

– Я не имею в виду, что ты должна решать прямо сейчас, я же понимаю, что Григорий Сергеевич… Но я готов ждать сколько скажешь, если ты… То есть, если мы…

Он окончательно запутался и замолчал.

– Хорошо, – произнесла она, выдавив из себя ободряющую улыбку. – Я… подумаю.

Глава 7

Она попросила Митю подвезти ее к театру. В данный момент Рите хотелось, чтобы никто не мешал ее размышлениям, а дома вся семья в сборе, и ей не удастся сосредоточиться.

На посту находился сменщик Сени по имени Олег. Он вежливо, почти подобострастно поприветствовал ее, и Рита с изумлением отметила, что это показывает, как изменился ее статус: раньше она была лишь дочерью директора, а теперь оказалась здесь главной. От нее зависело принятие решений, касающихся театра, а значит, и то, будет ли у Олега работа с приличной зарплатой или ему придется подыскивать новое место.

– Здесь Байрамов, – сообщил Олег. Рита поняла, что тихие звуки музыки вовсе не являются галлюцинацией. По мере продвижения по коридору в сторону зала они становились все громче. Рита узнала свою любимую музыкальную тему из «Камелота» – и одну из самых сложных с точки зрения хореографии. По сюжету Гвиневра по несправедливому обвинению приговорена к сожжению на костре. Артур видит единственный способ спасти жену и предлагает ей найти заступника, который согласится сразиться за жизнь и честь королевы с обвиняющей стороной. Никто из рыцарей не решается на этот шаг. Лишь Ланселот, изгнанный из Камелота, возвращается из ссылки, чтобы бросить вызов коварным обвинителям. Он побеждает в бою, и они с Гвиневрой навсегда покидают город.

Сложность исполнения отрывка в том, что музыкальная тема неоднородна с точки зрения темпа: то музыка играет медленно и плавно, то вдруг скорость нарастает, заставляя танцовщика двигаться чрезвычайно резко и быстро. Григорий Сергеевич долгое время пытался добиться от Игоря безупречного исполнения этого эпизода, но не получалось так, как он замыслил. Члены труппы в глубине души считали, что Синявский требует невозможного и только напрасно вытряхивает из Байрамова душу: никто не в состоянии исполнить то, что он хочет! В конце концов, после долгих споров и пререканий, первоначальный вариант пришлось изменить. Синявский пошел на уступки и заменил самые сложные элементы на менее замысловатые. На взгляд Риты, танец ничего не потерял, зато танцовщик мог чувствовать себя более раскованно, не боясь упасть каждую минуту. Она считала, что сложная акробатика, которую отец вплетал в классические элементы танца, не так уж и обязательна. В простоте есть своя красота, если она умело подается. Тем не менее Синявский остался при своем мнении и считал, что Игорь недостаточно старается.

Стоя в конце зала под прикрытием портьеры, Рита не верила своим глазам. На тускло освещенной единственным прожектором сцене Байрамов исполнял первоначальный вариант, задуманный Григорием Сергеевичем. Его движения были уверенными и отточенными, за все время он не сделал ни единой ошибки!

Внезапно Игорь остановился. Он повернулся лицом к залу и, прикрывая глаза рукой, громко, перекрикивая музыку, спросил:

– Это ты, Жак?

Значит, он ожидал Жаклин!

Рита вышла из тени и стала спускаться к сцене. Байрамов тем временем подошел к музыкальному центру, стоящему в правой кулисе.

– Привет, – поздоровался он, спрыгивая вниз и срывая со спинки кресла в переднем ряду полотенце. Его волосы намокли, словно он только что вышел из ванной. – Я хотел еще раз сказать, что мне очень жаль твоего отца. Каким бы он ни был, но такой смерти не заслуживал!

– Я думала, ты подойдешь к нам во время похорон, – с упреком произнесла Рита.

– Я хотел, – Игорь снова избегал смотреть ей в глаза. – Но ты ведь понимаешь, что, будучи едва ли не единственным подозреваемым в убийстве Синявского, я странновато смотрелся бы на фоне скорбящей семьи? Ты видела, сколько понаехало журналюг с камерами… Я не хотел давать им лишний повод для сплетен.

Рита в глубине души понимала, что Байрамов прав, но обида все равно никуда не делась. Сейчас, когда он стоял так близко, она снова почувствовала, как внутри все сжимается и становится трудно дышать. Так всегда происходило в его присутствии. С Митей ей хорошо, но такого щемящего чувства, когда хочется обладать кем-то, ни на минуту не выпуская из своих объятий, Рита не испытывала ни с кем, кроме Игоря. На мгновение ей показалось, что ее близость так же подействовала на него.

– Эй, там, внизу! – раздался веселый женский голос с акцентом из тени зала. Она увидела, что Жаклин резво сбегает по ступенькам к сцене. – А я слышу – тихо, думала, что ты меня не дождался! – обратилась она к Игорю, походя чмокнув в щеку Риту.

Та не могла не признать, что вместе они выглядят гармонично – стройный жилистый Игорь с крупными завитками волос, падающими на лоб и шею, и маленькая, хрупкая француженка с шапкой пушистых кудряшек и милым, хотя и несколько кукольным, личиком.

– Мы замечательно укладываемся в график! – восторженно продолжала девушка, обращаясь к Игорю. – У нас осталась неделя на шлифовку, так что, я думаю, все пройдет просто удивительно!

Удивительно, замечательно – Рита ощутила прилив раздражения, хотя, в сущности, Жаклин ничего особенно не сказала.

– Ты решил танцевать первоначальный вариант? – спросила Рита у Байрамова, просто чтобы не молчать.

– Он гораздо лучше, – кивнул тот. – Думаю, я смогу довести его до ума в оставшееся время.

На лице Жаклин отразилось удивление, и Рита с некоторым злорадством поняла, что Байрамов не поставил свою новую пассию в известность об изменениях, которые он решил внести в шоу.

– Но ведь тот вариант очень сложный! – попыталась возразить француженка. – Ты уверен, что справишься?

– Никогда не чувствовал себя более уверенным.

– Но…

– Хореограф теперь я, и только я буду решать, как надо это танцевать! – сухо перебил он и, развернувшись, направился к выходу из зала. Рита почувствовала, как по спине побежали мурашки: ей показалось, что это сказал отец, и она даже огляделась, словно ожидая увидеть парящее в воздухе довольно ухмыляющееся лицо покойного директора театра.

Приблизившись к кабинету отца, она с трепетом открыла тяжелую дверь и вошла. Уборщица продолжала прибирать помещение, хотя его хозяина не было в живых: на столе и полках – ни пылинки, бумаги лежат аккуратными стопками. Рита присела в отцовское кресло с высокой спинкой. Синявский любил добротную, громоздкую мебель, и это кресло больше походило на трон, чем на рабочий стул. Но ведь он и был здесь королем, если не богом! Отец правил театром единолично, и его «подданные» с трепетом ожидали каждого решения Великого и Ужасного.

В отцовском кресле Рита чувствовала себя неуютно. Она встала, размышляя, сидит ли Байрамов на этом «троне» и как он себя при этом ощущает? Девушка намеревалась подумать здесь, в тишине и одиночестве, но после встречи с Игорем и Жаклин это желание куда-то улетучилось. Рита решила выйти на улицу через кабинет, чтобы лишний раз не столкнуться с Байрамовым. Она уже запирала дверь снаружи, когда незнакомый голос за спиной произнес:

– Только не пугайтесь, Маргарита Григорьевна!

Разумеется, она испугалась: на улице темно, фонарь над дверью перегорел, и Рита едва сумела попасть ключом в замок, а тут еще над самым ухом кто-то заговорил! Она выронила ключи, разглядев в темноте два мужских силуэта. Один нагнулся и поднял связку, второй не двигался, стоя чуть поодаль. Мужчина вложил ключ в ее дрожащую руку, а другой рукой вынул что-то из кармана. Рита приготовилась к худшему, но это оказалась всего лишь зажигалка.

– Непорядок, Маргарита Григорьевна, – заметно грассируя, заметил мужчина, направляя зажигалку так, чтобы она могла разглядеть его лицо. – Надо заменить лампочку, а то можно запросто сломать шею в темноте на льду!

Внешность говорившего оказалась совсем не пугающей. Он был ниже Риты, лысоватый, с чисто выбритым круглым лицом, не лишенным приятности. Несколько излишнюю полноту его скрывало отлично сшитое пальто с меховым воротником. Глаза незнакомца, серые и слегка навыкате, смотрели доброжелательно.

– Где мои манеры! – покачал он головой. – Позвольте представиться: Владимир Соломонович Горенштейн. – Он с достоинством поклонился. Старомодная форма представления рассмешила Риту, и все ее опасения мгновенно улетучились, хотя в темноте продолжала маячить вторая фигура, гораздо более внушительных размеров.

– Это Ваня, мой шофер, – сказал Владимир Соломонович, проследив за ее взглядом. – Прошу вас ненадолго в мою машину, барышня, а то здесь, в темноте и холоде, как-то неприлично беседовать.

Интуитивно понимая, что бояться нечего, Рита безропотно подчинилась приглашению. В салоне работал обогреватель, и она вдруг поняла, что действительно замерзла, стоя на ветру.

– Жаль, что до сих пор нам не представился шанс познакомиться, Марго, – сказал Владимир Соломонович, садясь на место водителя и разворачиваясь к ней лицом. – У нас с вашим папой были денежные дела. Я присутствовал на похоронах и хочу принести соболезнования, пусть и с опозданием. Редкий был человек ваш отец, таких давно сняли с производства!

– Так это вам он остался должен тридцать тысяч долларов? Вы можете забрать их в любой момент, деньги не пригодились. Может, папа задолжал еще и проценты?

– Никаких процентов, – покачал головой кредитор. – Я бесконечно доверял Григорию Сергеевичу. Можно сказать, мы приятельствовали. Когда-то давно, вы еще тогда, простите за каламбур, под стол пешком ходили, он оказал мне неоценимую услугу. По этой причине ваш папа имел право на беспроцентные кредиты.

– Тогда почему же вы решили стребовать с него долг таким странным способом? – спросила Рита, набравшись храбрости.

– Простите, что вы имеете в виду? – Ее собеседник и впрямь выглядел удивленным.

– Я имею в виду подпиленный кронштейн прожектора, из-за которого мы едва не лишились одного из солистов и двух артистов кордебалета. Неужели нельзя было решить вопрос по-другому, даже если отец и задержался с выплатой?

Похоже, ее слова застали собеседника врасплох.

– Послушайте, моя милая, – наконец сказал он, и в его голосе зазвучали нотки обиды. – Владимир Соломонович может, не подумав, сказать грубость. Владимир Соломонович может даже ударить, если его разозлят. Но он никогда, слышите – никогда не пошел бы на подобную гадость из-за денег! Человек, уважающий искусство так, как я, не может иметь к этому отношения!

Сама не зная почему, Рита ему поверила. Горенштейн не походил на человека, действующего варварскими методами. На его лице застыло выражение оскорбленной невинности, и девушка примирительно коснулась рукава его пальто.

– Простите, я вела себя невежливо, – сказала она. – Но в последнее время произошло столько ужасных вещей, что я просто не знаю, как на них реагировать!

Выражение лица Владимира Соломоновича смягчилось. Он мягко похлопал ее по руке.

– Ладно-ладно, – улыбнулся он. – Вам простительны подозрения, ведь вы меня совсем не знаете. Но это дело нельзя так оставлять, дорогуша. Вы обратились в полицию?

– Да, – кивнула Рита. – Хотя сомнительно, что они смогут что-нибудь узнать. Вы, то есть папин кредитор, были моей единственной зацепкой. Раз диверсию совершили не вы, значит, я вообще не представляю, кто мог такое сделать, а главное – зачем?

Ее собеседник задумался на несколько минут.

– Ваш покойный батюшка периодически одалживал у меня деньги, – заговорил он наконец. – Это случалось два-три раза в год. Что меня удивляло, так это постоянная сумма – тридцать тысяч долларов, но я, разумеется, не считал возможным выспрашивать, на что ему деньги.

И тут Рита выложила ему все о письме шантажиста. Пока она говорила, Горенштейн кивал, словно ее слова только подтверждали его догадки.

– Знаете, Рита, я не удивлен, – сказал он, когда она закончила. – Мне приходила такая мысль, но Григорий Сергеевич не находил нужным поделиться проблемой со мной, а я не был вправе задавать ему вопросы. Вы не думаете, что шантажист испортил прожектор из мести, если ваш отец почему-либо отказался платить или чтобы заставить его поторопиться с выплатой?

– Теперь остается только этот вариант, – со вздохом согласилась Рита. – Значит, нам нечего опасаться, ведь с папиной смертью сведения, которые этот человек мог обнародовать, стали никому не нужны. То есть никто не станет ему ничего выплачивать, ведь я даже не представляю, чего папа так боялся!

– Есть еще одна вещь, – задумчиво проговорил Горенштейн.

– Какая? – насторожилась Рита.

– Григорий Сергеевич перед самой своей смертью просил меня собрать для него большую сумму. Речь шла о прямо-таки огромных деньгах, и я сказал, что на это потребуется время.

– О каких именно деньгах, Владимир Соломонович?

– О ста миллионах.

Рита едва не задохнулась от ужаса. Слава богу, отец не успел взять у Горенштейна эти деньги, а то они с матерью оказались бы на улице, да и театр пришлось бы срочно продавать!

– Вижу, вы не в курсе, – заметил между тем мужчина, прочтя ответ на ее лице. – Что ж, я не удивлен. Признаться, мне с трудом верится, что шантажист мог потребовать такую сумму. А еще меньше, что ваш папа согласился заплатить – ей-богу, даже такому миролюбивому человеку, как я, кажется, что проще было бы грохнуть этого парня!

– Согласна, – пробормотала Рита, думая о том, как много еще отец не рассказывал ей о своих делах. Она лишь выполняла его указания, но никогда не являлась полноправным партнером.

– Если вам понадобится помощь, Рита, – серьезно сказал Горенштейн, – обращайтесь сразу ко мне, не колеблясь, ладно? Не скажу, что Георгий Сергеевич был самым милым из моих знакомых, но он определенно умел держать слово!

Рита не знала, правильно ли поступила, рассказав практически незнакомому человеку о шантаже, но она почему-то чувствовала доверие к бывшему папиному кредитору. На прощание он произнес слова, показавшиеся ей странными. Он сказал: «Не волнуйтесь, я буду присматривать за вами».

Впервые за весь день взглянув на часы в подъезде своего дома, Рита ужаснулась: половина первого ночи! Мало того, что она не принимала участия в поминках, так еще и домой заявилась в неприличное время. Она надеялась, что мать легла спать, но ее надежды не оправдались: Наталья Ильинична вышла в коридор, как только услышала поворот ключа в замке. Рита ожидала, что мать сердита на нее за внезапное исчезновение с кладбища, но Наталья Ильинична не выглядела ни расстроенной, ни сердитой, лишь немного встревоженной.

– Ты могла бы позвонить, – заметила она с укоризной, пока Рита снимала сапоги и пальто. – Все-таки я волнуюсь. – Что тебя задержало, могу я поинтересоваться?

– Кажется, я выхожу замуж, – ответила на это девушка и увидела, как на лице матери появилось выражение крайнего изумления.

– Но, – пробормотала она, опускаясь на табуретку в прихожей, – я полагала, что вы с Игорем…

– Игорь тут ни при чем, – перебила дочь. – Я выхожу замуж за Митю. Он сделал мне предложение.

– Но ты ведь… – Наталья Ильинична на мгновение запнулась. – Ты ведь не любишь Митю, котенок!

Сколько раз за последние лет восемь Рита слышала причитания Натальи Ильиничны по поводу того, что Игорь Байрамов искалечил ей жизнь, потому что она ни на кого другого и смотреть не хочет. И что же? Вот она взглянула на другого, а мать против?

– Ма, – сказала Рита, чувствуя, как изнутри начинает подниматься раздражение, – мне скоро тридцать, и за всю жизнь я получила всего лишь два предложения о замужестве. Когда поступило первое, я отказала, по дурости считая, что у меня все еще впереди. Теперь я так не думаю. Мне пора заводить семью, рожать ребенка, пока не поздно, и любовь не имеет к этому отношения! Сколько еще лет я буду кого-то интересовать как женщина? Может, это мой последний шанс устроить свою судьбу, и я не собираюсь его упускать!

Она и не заметила, как сорвалась на крик, и мать, пытаясь утихомирить ее, сказала:

– Тише, милая, тише, – Катя с Мишей спят!

Рита устыдилась и умолкла. Наталья Ильинична покачала головой и тяжело вздохнула.

– Если бы ты, дочка, просто не любила Митю, я не стала бы возражать против этого брака, – проговорила она. – Но ведь ты любишь другого человека. Я хорошо тебя знаю, как ты собираешься жить с Митей и каждый день видеться с Игорем?

– Это вовсе не обязательно, – пожала плечами Рита. – Я пока не решила, что делать с театром. Кто встанет во главе – ты или, может, наша «англичанка» Катерина? Или Мишаня, который даже со своими бабами разобраться не в состоянии? По всему выходит, мне придется заниматься папиным наследством, и я думаю, что мы продадим театр и школу, пока есть желающие их приобрести. Так что мне не придется видеться с Байрамовым, он уйдет из моей жизни навсегда.

Наталья Ильинична некоторое время молчала, Рита тоже. Ей хотелось верить, что она убедила мать в своем искреннем желании начать сначала. Возможно, она так нуждалась в материнском понимании и одобрении потому, что сама далеко не была уверена в правильности своего решения? Если бы Наталья Ильинична обрадовалась, узнав, что дочь выходит замуж, она перестала бы сомневаться и успокоилась. Но мать повела себя не так, как Рита ожидала, и это поколебало ее решимость.

– Знаешь, – сказала вдруг Наталья Ильинична, – больше всех удивился бы твой папа, узнав, что ты выбрала Митю! Он хорошо к нему относился, но всегда считал неподходящей для тебя партией, хотя и знал, что ты ему нравишься.

Рита была осведомлена об отношении отца к Мите. Он ценил его работоспособность и преданность делу, но она помнила, что как-то раз в разговоре он назвал Митю «наблюдателем», в то время как Байрамов, по его оценке, был «конкистадором». Игорь не ждал ничего от жизни, он просто брал то, что ему нужно. Возможно, поэтому многое доставалось ему без особых усилий: он просто не сомневался в успехе. Митя же был осторожен, порой нерешителен, а Григорий Сергеевич считал эти качества проявлением мягкотелости.

Но Рита не собиралась и после смерти отца руководствоваться его понятиями о том, что правильно, а что нет, поэтому последнее замечание Натальи Ильиничны лишь укрепило девушку в ее убеждении. Хватит! С прошлым покончено, она начинает новую жизнь с новым мужчиной, и все у нее обязательно будет хорошо!

Глава 8

Выйдя утром в коридор, Рита увидела на крючке чужое пальто, а справа от коврика стояли дорогие кожаные ботинки. Интересно, кто это мог прийти ни свет ни заря?

– Уже встала?

Голос Натальи Ильиничны звучал напряженно. Рита подумала, что мать обижена на нее за поспешное решение переехать к Мите и за то, что она отказалась с ней это решение обсуждать, однако в этот самый момент из кухни вышел Егор Стефанович Квасницкий. Рита мысленно поздравила себя с тем, что удосужилась напялить халат, а не выскочила из спальни в трусах и майке, как обычно! Она не ожидала увидеть приятеля отца, хотя и не сочла его присутствие в их доме неуместным: именно он взял на себя организацию похорон, оплатил все расходы, несмотря на возражения Натальи Ильиничны, и обещал, что использует все доступные ему способы, вплоть до найма частных детективов, чтобы найти убийцу Григория Сергеевича.

– Дядя Егор! – улыбнулась Рита при виде Квасницкого, поплотнее запахивая полы халата. – Вы просто так зашли или есть новости?

– Здравствуй, милая, – чмокнул ее в щеку гость. – К сожалению, по делу твоего отца новостей нет, но ты вчера так неожиданно исчезла, что я счел своим долгом зайти и выяснить, все ли в порядке. Вижу, что волновался зря – ты прекрасно выглядишь!

– Спасибо, дядя Егор, – застенчиво улыбнулась девушка. – Вы умеете поднять настроение!

– Егор пришел поговорить о «Гелиосе», – вмешалась мать. Рите показалось, что она расстроена или рассержена. Наталья Ильинична всегда вела себя достаточно сдержанно, и Рита иногда не могла с точностью определить ее настроение. Но сейчас мать явно находилась не в духе, что, впрочем, вполне объяснимо: она недавно стала вдовой.

– О «Гелиосе»? – переспросила девушка. Ну, конечно, папино «дело всей жизни»: что бы ни случилось, шоу должно продолжаться!

– Время не самое подходящее, – вздохнул Квасницкий. – Но ты же понимаешь, девочка, что рано или поздно придется принимать решение? Вы обсуждали в семейном кругу, что будете делать с театром? Прости, Ритуля, но никто из вас не является специалистом в этой области и вряд ли сможет руководить таким сложным организмом! Не забывай, людям нужно давать работу, заниматься организацией гастролей, договариваться с банками – короче, целый комплекс мер, которые были для твоего папы сами собой разумеющимися, однако… В общем, сама понимаешь, я не из праздного любопытства интересуюсь: что вы намереваетесь делать после премьеры? Кстати, не сомневаюсь, что вас ожидает успех: вчера я заглянул на репетицию и видел Байрамова – он просто божественен, как во времена своей юности!

– Спасибо за веру в папино детище, дядя Егор, – искренне сказала Рита. – Что касается вашего вопроса – нет, мы его не обсуждали, так как в этом нет необходимости.

– Ты о чем? – удивился Квасницкий. Мать тоже подняла на нее вопросительный взгляд.

– Вы знали, что папа составил завещание?

– Заве… нет, милая, впервые слышу!

Рита не сомневалась – на лице собеседника читалась растерянность. Как, впрочем, и на лице Натальи Ильиничны.

– Честно говоря, меня удивляет, что он не поделился с вами, – покачала головой девушка. – С другой стороны, он и меня не поставил в известность!

– Григорий никогда не был предусмотрительным человеком, – пробормотал Квасницкий. – Просто не верится! Да и зачем ему это понадобилось? В любом случае у него всего четверо наследников… Или я кого-то не знаю?

Он нахмурился, и Рита поняла, что имеет в виду Егор Стефанович – возможно, где-то на стороне у отца имелась другая семья или как минимум другие дети. Что ж, может, и так, только Григорий Сергеевич либо ничего об этом не знал, либо не придавал этому значения!

– Все в порядке, дядя Егор, – успокоила его Рита. – Никаких неизвестных наследников у папы нет – во всяком случае, ни один пока не объявился, и к завещанию они отношения не имеют.

– Кто же тогда наследник?

– Я.

– Т-ты? Одна?!

– Сама в шоке, – согласилась девушка. – Я абсолютно случайно обнаружила папино завещание. Оно было составлено незадолго до его гибели, и единственной наследницей он назвал меня.

– То есть, – медленно произнес мужчина, – только от тебя зависит, что станется с театром?

Она кивнула.

– И?

– Что?

– Ты уже приняла решение?

– Нет пока. Сначала преодолеем премьеру «Камелота», оплатим кредиты, если все пройдет нормально, а потом… В общем, там видно будет!

– Рита, ты понимаешь, какая это ответственность? – осторожно поинтересовался Квасницкий.

– В том-то и дело, что понимаю, дядя Егор, – печально ответила она. – Поэтому, скорее всего, театр придется продавать – где уж мне одной управиться!

– Можешь пообещать мне одну вещь?

– Какую?

– Не решай сгоряча. В любом случае, что бы ты ни надумала, посоветуйся сначала со мной, ладно?

Рита сделала бы это и так. Квасницкий разбирается в таких делах, у него огромный опыт, и она планировала обратиться к нему, когда дело дойдет до продажи. В ее списке уже было несколько имен людей, заявивших о своем желании купить дело Синявского, но она не знала их лично и понятия не имела, кого выбрать. Поэтому она легко дала обещание Егору Стефановичу.

Рита взяла с собой только самое необходимое: Митина квартира находилась недалеко от отцовской, поэтому она решила, что в любой момент сможет заехать домой, если ей что-то понадобится. Кроме того, девушке почему-то становилось легче от мысли, что она не рвет с прошлой жизнью окончательно и бесповоротно. Как бы она ни убеждала мать в собственной решимости связать судьбу с Митей, сама-то Рита знала, что делает это от отчаяния и безысходности: ей требуется поддержка, но единственный человек, от которого она с удовольствием приняла бы ее, недоступен.

У Мити была хорошая двухкомнатная квартира в кооперативном доме. Он недавно сделал ремонт, поэтому все выглядело так, словно только что из магазина: новая мебель, новая посуда, новые чистенькие полотенца в ванной. И все же это типично холостяцкое жилье, здесь явно не хватает женской руки. Оглядевшись, Рита с облегчением подумала, что ей будет чем заняться, обустраивая жилище, в котором им с Митей предстояло строить совместную жизнь. Она надеялась, что общие хлопоты сблизят их. В тот же день, когда перевезла вещи к Мите, Рита уволилась из конторы. Ей была невыносима мысль о том, что придется снова день за днем ходить туда, перебирать бумаги, заниматься склоками и тяжбами, которые ей совсем не интересны. Девушка убеждала себя в том, что увольняется по необходимости, так как надо срочно решать вопрос с отцовским делом, но в глубине души она понимала, что ищет способ избавиться от ненавистной работы. Учась в университете, Рита вовсе не мечтала о сидении с утра до вечера в офисе за оформлением документов. Ей рисовались интересные картины об оперативной работе, она думала о возбуждении, которое испытываешь при слежке за преступником, и о радости победы, когда удается схватить его с поличным. Когда возник вопрос о магистратуре, Рита не колеблясь выбрала уголовное право, но Григорий Сергеевич встал на дыбы. Он даже не пожелал выслушать ее доводы – просто сказал, что, если дочь поступит по-своему, он перестанет с ней разговаривать и откажет от дома. Ультиматум стал для Риты полнейшей неожиданностью – ей-то казалось, что ему, в сущности, дела нет до ее будущего! Возможно, проигнорируй она тогда его заявление, ее жизнь сложилась бы по-другому – лучше, успешнее? Или нет. Рита поступила как обычно: смирилась с неизбежным и занялась корпоративным правом, хотя это, пожалуй, был единственный аспект юриспруденции, который ее вовсе не интересовал. Зато Синявский полагал, что именно там Рите предстоит сделать головокружительную карьеру и заработать состояние. Наверное, Игорь прав, обвиняя ее в инфантильности и бесхребетности, и поэтому она так злится на него. Но отца нет, и некому учить ее, что и как делать. Рита могла наконец сама собой распоряжаться. Не то чтобы она определенно знала, чего хочет, но зато точно представляла себе, чего не желает: заниматься нелюбимым делом и зависеть от чужих решений!

Из конторы ее отпустили с сожалением, ведь Рита считалась хорошим и добросовестным работником. Выйдя из офиса, она вдохнула морозный воздух, наполненный дымом и выхлопными газами, и ей показалось, что в легкие ворвался свежий морской бриз. Она свободна! Ощущение пьянило, несмотря на безрадостную картину вокруг. Рита бодро зашагала по тротуару в сторону стоянки, где оставила машину, как вдруг услышала за спиной звонкий голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим:

– Мамочки, да это же Марго! Стой-погоди, мимо не проходи!

Конечно же, это могла быть только Варька: это ее «эксклюзивная» поговорка. Стуча высокими каблуками модных белых сапожек по обледеневшему асфальту и совершенно не боясь поскользнуться, Варя неслась по направлению к Рите, размахивая белой сумочкой с безумным количеством золоченых фенечек. Наконец она затормозила около Риты и практически рухнула на нее, словно пытаясь насмерть задушить в объятиях.

– Ты похожа на Снегурочку! – восхищенно заметила Рита, когда подруга наконец оторвалась от нее и она получила возможность получше ее рассмотреть.

На Варе была курточка из серебристого каракуля с белым песцовым воротником, в котором тонула ее рыжеволосая головка с короткой стрижкой. Девушка могла позволить себе такую стрижку, так как являлась счастливой обладательницей лебединой шеи и кукольно-красивого личика. Несмотря на маленький рост, Варя не терялась на фоне рослых подруг благодаря привлекательной внешности и тонкому вкусу. Высокая Рита чувствовала себя рядом с миниатюрной Варей чуть ли не человеком-горой и потому невольно сутулилась, идя с ней рядом, словно стараясь уменьшиться до размеров подруги. Варя же постоянно сетовала:

– Ох, мне бы твои ноги от шеи, и Голливуд пал бы, как Константинополь перед османами!

Девушки познакомились во время вступительных экзаменов в университет. Рита, спокойно ждущая своей очереди на экзамене по истории, сразу же заметила крохотную девчушку, которая металась по коридору, словно лабораторная мышь по клетке при виде шприца. Она страшно нервничала и время от времени поглядывала на Риту, которая, единственная из присутствующих, сидела на подоконнике с детективом на коленях вместо учебника по истории. Наконец она не выдержала и подошла.

– Не считаешь нужным повторять перед экзаменом? – напрямик спросила она.

– Все равно я уже не выучу то, что не успела, – рассудительно ответила Рита. – Лучше отвлечься и пойти на экзамен со свежей головой.

Девчушка считала иначе, но уверенность Риты подействовала и на нее. Обе успешно сдали экзамены и с тех пор не расставались до окончания университета. Впоследствии выяснилось, что Варя приехала из провинциального городка под Питером. Там девочка из бедной семьи, в которой мать работала уборщицей в музыкальной школе и, по совместительству, в местном гастрономе, а отец пил горькую с тех пор, как закрылось предприятие, на котором он трудился, хорошо усвоила, что в жизни ей всего придется добиваться самостоятельно. Мать приговаривала:

– Учись, дочка, учись, может, в люди выбьешься, выйдешь замуж за хорошего человека и не будешь, как твоя дура мать, маяться с алкоголиком да каждую копейку считать!

Откуда что взялось – непонятно, но дочь полуграмотной матери и вечно пьяного отца оказалась смышленой. Учителя диву давались: девчонка в штопаных-перештопаных колготках штурмом брала бастионы знаний. В старших классах Варя стала постоянной участницей математических олимпиад, на которых занимала призовые места. В четырнадцать лет она впервые попала в Санкт-Петербург. От ее родного города до Питера было два часа езды на электричке, но девочка раньше не посещала Северную столицу по причине постоянной нехватки денег в семье. Бешеный ритм жизни большого города в буквальном смысле слова сбил ее с ног. Пребывание в Питере было коротким, так как Варя приехала на региональную олимпиаду по математике, но ей хватило времени, чтобы понять: она ни за что не станет киснуть в заштатном городишке, а сделает все возможное и даже невозможное, чтобы попасть в Петербург!

Заняв на олимпиаде второе место, девочка вернулась домой и с новыми силами принялась за науки. Несмотря на бедность, Варя умудрялась сэкономить карманные деньги на косметику и даже научилась шить, чтобы выглядеть достойно среди более состоятельных подруг. Мальчики ходили за ней табунами, и мать, бывало, гоняла их метлой по двору, чтобы не мешали дочери заниматься. Она понимала, что среди «кавалеров» нет ровни ее Варюше ни по уму, ни по амбициям, и мечтала о лучшей судьбе для дочери, чем выскочить замуж в восемнадцать лет, нарожать детей и тихо загнивать в болоте провинциальной жизни.

Сдав экзамены с высокими баллами, Варя, собрав почетные грамоты и вооружившись рекомендациями директора школы, отправилась покорять Питер. Она обладала той долей здоровой наглости, которая отличает целеустремленных провинциалов, и была уверена, что ее знаний и уверенности в себе достаточно для достижения этой высокой цели. Она полагала, что поступила в университет благодаря уму и способностям, и лишь на третьем курсе выяснилось, каким образом она так легко попала в недоступный для большинства абитуриентов вуз. Оказывается, помогло рекомендательное письмо от директора школы, в которой она училась. По странному стечению обстоятельств имя, отчество и фамилия этого человека были такими же, как и у тогдашнего министра образования. На столе у секретарши декана юридического факультета, куда задумала поступать Варя вопреки надеждам матери, которая видела дочь математическим гением, кем-то вроде Софьи Ковалевской, лежала телефонограмма из министерства, подписанная самим министром. Совершенно случайно взгляд женщины упал на нее, и она, переведя его на документы абитуриентки, сверху которых Варя предусмотрительно положила рекомендацию директора школы, сопоставила фамилии и инициалы. О своем открытии секретарша сообщила декану, который немедленно принял волевое решение дать протеже «самого министра» зеленый свет.

Но попасть в Петербург и поступить в университет оказалось самым легким. Дальше начались проблемы. Место в общежитии Варе по распоряжению декана факультета, по-прежнему пребывавшего в заблуждении, что она блатная, выделили, но дальше предстояло как-то жить. Мать не могла присылать ей достаточно денег, хотя и исхитрялась время от времени, припрятав от мужа, отправить дочке небольшие суммы. Но это капля в море для такого города, как Питер. Варя смекнула, что ей надо кровь из носу получить повышенную стипендию, но для этого требовалось не умереть с голоду хотя бы до первой сессии, по результатам которой эти самые стипендии распределялись. На помощь подруге пришла Рита. Варя стала частой гостьей в доме Синявских. Наталье Ильиничне нравилась умненькая и живая девушка, всегда готовая помочь прибраться или вымыть посуду, что приходилось кстати, так как Григорий Сергеевич, хотя и мог позволить себе домработницу, не считал это необходимым. Каждый раз, когда жена заводила об этом разговор, он говорил:

– Что-то у тебя, мать, барские замашки! Не припомню, чтобы в твоей семье были графья или князья, которым прислуживал пролетариат!

Варя не имела ничего против роли «пролетария», тем более что ее никто не заставлял ничего делать. Питаясь в доме у Синявских, она считала своим долгом услужить благодетелям. Варя видела, под каким давлением отца находится подруга, и часто принимала огонь на себя, отвлекая деспотичного Синявского от очередных нравоучений и внушений, которые он обрушивал на дочь.

Варя обладала легким характером и быстро сходилась с людьми, в отличие от Риты, не любившей шумные компании и посещавшей вечеринки и дискотеки только потому, что ее силком тащила туда товарка. На одной из таких студенческих тусовок, еще на первом курсе, Варя повстречала студента ЛЭТИ Георгия Шумелова. Через два месяца они поженились, к удивлению всех друзей, а особенно родителей Гоши. Его семья считалась состоятельной и с подозрением отнеслась к девочке из провинции, но молодым было на это наплевать. Гоша был потрясающе красив и так же невероятно ревнив. Варя на самом деле любила его, поэтому поначалу терпела сцены, которые устраивал молодой муж, если она опаздывала домой или отправлялась куда-то без него. Но терпение ее скоро иссякло, и через полгода супруги благополучно развелись безо всяких материальных претензий со стороны Вари.

На втором курсе девушка устроилась подрабатывать в юридическую контору, директор которой не остался равнодушен к чарам юной нимфы. Он оказался женат, кроме того, на двадцать с лишним лет старше, но это не помешало Варе его захомутать. Через полгода мужик развелся и женился на Варе. Вскоре она поняла, что история повторяется: муж со страшной силой ревновал ее к каждому встречному, и у него имелись на то все основания. Варя, почувствовав себя дамой, флиртовала налево и направо, хотя и не позволяла себе ничего лишнего. Постоянные скандалы наконец надоели ей, и она ушла от мужа. На этот раз Варя не собиралась остаться с пустыми руками, и, чтобы не доводить дело до суда, бывший начал выплачивать ей приличное содержание. Это помогло ей окончить университет – так же блестяще, как и все, что делала Варя. Один из преподавателей, с которым она предусмотрительно закрутила роман, помог ей вступить в коллегию адвокатов, внеся требуемую сумму. Уже через пару лет девушка вытащила счастливый билет: ей повезло заполучить в клиентки эстрадную знаменитость. После того как она успешно выиграла процесс против студии звукозаписи, который большинство коллег считали безнадежным, Варя стала высоко котироваться в определенных кругах. Звезды шоу-бизнеса начали выстраиваться к ней в очередь, и она стала частой гостьей телепередач в качестве эксперта, чему в немалой степени способствовала ее симпатичная мордашка: красивый эксперт всегда смотрится выигрышней, нежели эксперт с заурядной внешностью.

В последний год Рита и Варя виделись редко: обе были заняты, и их общение сводилось к телефонным звонкам. Вот почему Рита так обрадовалась случайной встрече, ведь именно сейчас ей требовались поддержка и одобрение близкого человека, который сказал бы, что она все делает правильно.

– Ты выглядишь потрясающе! – заметила Рита, с восхищением глядя на холеную подружку.

– А ты выглядишь… – та запнулась на мгновение, подбирая правильное слово, – подавленной. У тебя все в порядке? Хотя, послушай, не разговаривать же на улице! Торопишься?

– Я абсолютно свободна! – сказав это, Рита почувствовала невероятное облегчение от того, что это правда: с сегодняшнего дня и, по крайней мере, на некоторое время она может чувствовать себя ничем не связанной.

Они стояли у здания торгового центра, поэтому долго размышлять, где приземлиться для дружеской беседы, не потребовалось. Девушки поднялись на эскалаторе на верхний этаж. Обеденный час миновал, а рабочий день еще не закончился, поэтому народу в кафе оказалось немного. Варя делала заказ у стойки, пока Рита, отыскав столик у окна, откуда открывался вид на оживленный перекресток, сняла дубленку и устроилась поудобнее. Варя притащила полный поднос мороженого, кофе и две рюмки коньяку. Подруги выпили за встречу. Оказалось, что Вари три месяца не было в городе. Она провела это время на Кипре, ведя бракоразводный процесс жены олигарха, и понятия не имела о гибели Григория Сергеевича. Когда Рита рассказала ей все, девушка была потрясена как самим фактом смерти Синявского, так и тем, что он погиб от руки убийцы. Однако Варя не смогла заставить себя выдавить слезу.

– Значит, ты теперь – свободная птица? – уточнила она, когда Рита закончила. Прозвучало это несколько двусмысленно: возможно, она имела в виду то, что подруга уволилась с работы, а может, впрочем, намекала на освобождение от отцовской тирании.

Рита неуверенно кивнула. Она еще не привыкла к этой мысли, хотя с каждой проходящей минутой она нравилась ей все больше.

– Хочешь со мной работать? Ты – отличный специалист, а у меня столько дел, что одной справляться все труднее!

Рита покачала головой. Семейные дрязги и дележка имущества представлялись ей даже менее привлекательным занятием, нежели то, чем она занималась до сих пор.

– Хорошо, а чем бы ты занималась, если бы могла выбирать? – поинтересовалась Варя.

– Открыла бы детективное агентство! – выпалила Рита и сама испугалась того, что сказала. – Ты, наверное, считаешь, что я сошла с ума? – добавила она, с опасением глядя на лицо подруги.

– Это почему же? – возразила та. – Вот если бы ты сказала, что желаешь работать в Следственном комитете или, не дай бог, в прокуратуре, я бы точно посоветовала тебе показаться врачу, а так… Хорошая идея, дорогуша! Кстати, мы могли бы работать вместе: порой мне позарез требуется свой человек, который добывал бы необходимые для дела сведения, а то приходится обращаться к чужим людям. Если тебе нужна помощь, чтобы начать, можешь мной располагать!

– Спасибо, – смущенная энтузиазмом, с которым Варя восприняла ее идею, казавшуюся бредовой даже ей самой, пробормотала Рита. – Только в данный момент мне не до того, ведь предстоит разбираться с папиным театром. Проще всего продать его, пока есть потенциальные покупатели, но, с другой стороны, столько людей окажется на улице… Я раньше не задумывалась, как это сложно, когда от тебя зависит так много народу! Если я продам отцовское дело, все будут считать меня злодейкой, а если нет, то загублю театр, потому что у меня нет никакого понятия о руководстве такого рода заведением. Да и желания, честно говоря, тоже нет, – печально добавила она.

– Но есть Байрамов, – заметила Варя. – Он смог бы занять место Григория Сергеевича.

– Как я могу работать с ним, когда мы с Митей собираемся пожениться? – горько сказала Рита. – Ведь это означает видеться каждый день, разговаривать, решать вместе какие-то вопросы!

– У-у, дорогая моя, – протянула подруга, – да хочешь ли ты замуж за своего Митю? Не слишком ли торопишься, или, может, мечтаешь отомстить Игорю? Мол, он не оценил, так есть другие желающие?

Рита попробовала было изобразить праведный гнев, но у нее не вышло, потому что в глубине души она понимала, что Варя права.

– Ужасно, что все так получилось между Игорем и папой, – вздохнула она после долгого молчания, во время которого подруги потягивали ликер и ковыряли ложками полурастаявшее мороженое. – Если бы они не разругались на той давней вечеринке, если бы папа не сел в машину пьяный и не утянул за собой Байрамова, не случилось бы аварии… Я все время думаю, Варька, что я во всем сама виновата: ведь между ними черная кошка из-за меня пробежала!

– Да не переживай, – махнула рукой девушка, – не из-за тебя они повздорили, а…

И тут она захлопнула рот, и вид у нее стал вороватый. Спиртное развязало Варваре язык, она сболтнула лишнее и тут же пожалела об этом.

– Пойду принесу еще кофе, а то этот совсем остыл, – затараторила она, но Рита, схватив подругу за руку, буквально повалила ее обратно на стул: у них были разные весовые категории, и хрупкая Варя, не удержавшись на ногах, плюхнулась на место.

– А ну-ка, – прошипела Рита, – сказала «А», говори и «Б»! Откуда ты знаешь, из-за чего поссорились папа с Байрамовым?

– Э… – Варя явно не хотела ничего рассказывать подруге, но выхода у нее не было, разве что она вдруг предприняла бы попытку внезапного бегства, и на мгновение Рите показалось, что так она и собирается поступить. Но девушка заговорила:

– Ты в то время собиралась замуж, а у меня как раз состоялся второй развод, и я находилась в депрессии. И Ромка Чернецов из труппы твоего папы пригласил меня на премьеру в Мариинку, а потом мы вместе поехали в ресторан отмечать.

– Погоди, – перебила ее Рита, – а откуда ты знаешь Ромку-то Чернецова?

– Я тогда часто захаживала к твоей маме поболтать. Пару раз мы вместе ходили на спектакли, там я с ним и познакомилась. Честно говоря, он мне не очень понравился, скользкий какой-то. Митя мне нравился гораздо больше, но он уже тогда по тебе сох, а Игорь… Ну, это вообще отдельный разговор. Ромка приглашал меня то в ресторан, то в кино, но я все отговаривалась, а на премьеру согласилась пойти, ведь о ней столько говорили! Я помню, как раз в тот момент началась травля Григория Сергеевича, не всем нравилось, что он успешно руководит труппой, что балет Мариинки не вылезает из зарубежных гастролей, что он настоял на повышении зарплаты артистам. Кроме того, он выгнал нескольких балерин и танцовщиков, и они принялись распространять про него слухи вплоть до того, что у него связи с мафией, поэтому и деньги у театра появились, и контракты выгодные заключаются. Говорили, что из-за темных делишек Синявского всех несогласных с его политикой вышвыривают вон, и никто не пытался разобраться в настоящих причинах увольнений. Я точно знаю, например, что одного танцовщика он уволил за систематические пьянки, про других говорить не стану, но уверена, что твой отец был чист. Ему даже приписывали дружбу с известным криминальным авторитетом Владимиром Горенштейном!

При звуке знакомого имени Рита вздрогнула, но она не собиралась рассказывать Варе, что в этом отношении слухи не были преувеличены, хотя для нее стало открытием то, что милый Владимир Соломонович, оказывается, когда-то ходил в авторитетах. Между тем подруга продолжала:

– Еще до премьеры «Роксаны» в газетах стали появляться статьи, критикующие твоего отца и как хореографа, и как личность. Артистов, занятых в спектакле, подлавливали на улице журналисты в надежде на то, что они дадут им какой-нибудь компроматик на Григория Сергеевича. Игорь как-то подрался с одним папарацци, которому удалось заснять их ссору с твоим отцом, но Байрамов его заметил, повалил на землю и отобрал камеру. Ему повезло, что тот не написал заявление в полицию. Зато на следующий день в газетах появились статьи, рассказывающие о том, что у Синявского гестаповские методы руководства труппой и что артисты не довольны тем, что он является художественным руководителем Мариинского театра. В общем, кампания по травле Григория Сергеевича тогда развернулась не на шутку, появились какие-то непонятные критические рецензии на спектакль, которого еще никто не мог видеть. На фоне всего этого я и решила-таки сходить, хотя, ты меня знаешь, я никогда особенно не любила балет, да и с Ромкой не очень-то хотела идти. Спектакль оказался обалденным! Я ничегошеньки не смыслю в балете, но вместе со всем залом ревела от восторга. Костюмы потрясающие, а какие декорации! А Байрамов – просто король… да что я тебе говорю, ты и так знаешь. Словно назло всем критикам, сцену после спектакля завалили цветами – ей-богу, я никогда столько букетов не видела! Из-за горы цветов мы с трудом различали на сцене артистов, выходивших на поклон, их вызывали столько раз, что спектакль вместо одиннадцати часов закончился около полуночи. Потом поехали в ресторан. Каждый добирался своим ходом, Рома отвез меня на своей машине. Все собирались минут сорок, потом начались поздравления и тосты, так сказать, официальная часть, а Байрамова все не было. Твой отец несколько раз выходил кому-то звонить, но с каждым разом все больше мрачнел. Я заметила, что что-то не так, и спросила у Ромы. Он только хихикнул и сказал: «Байрамов отбил у Синявского бабу, вот он и бесится!» Ты извини, – Варя виновато взглянула на Риту, – я просто передаю его слова. Приехал Игорь. Один. Мы поздоровались, а потом им завладели богатые поклонники, которые и организовали празднование. Среди них был какой-то европеец – француз, кажется, и они долго разговаривали. На какое-то время я потеряла из виду и твоего отца, и Байрамова, а потом мы все увидели, как из подсобного помещения выскочил Игорь и быстро пошел через зал к выходу. За ним бежал твой отец, осыпая его ругательствами. Он, кажется, даже пытался ударить Игоря, но, так как Григорий Сергеевич был пьян, Байрамов не реагировал, а просто удерживал его за руки. Твой папа выскочил на улицу, Митя и Ромка побежали следом. Потом Митя вернулся, что-то сказал Игорю, и он тоже выбежал из ресторана. Остальные предпочли остаться, тем более что все знали характер твоего отца и боялись попасться ему под горячую руку. Я тоже не выходила. Пришел Ромка, и у него на лице была такая глумливая улыбочка… Дальше – ты знаешь, что произошло. Так что, – подытожила Варя, – кончай себя обвинять в их ссоре и в ее последствиях, потому что ты не имеешь к этому ни малейшего отношения!

Повисла пауза, во время которой Варя старательно избегала смотреть подруге в глаза.

– Почему же ты мне ничего не рассказывала? – спросила Рита, опрокинув в себя очередную рюмку коньяка. – Ты ведь моя подруга, как ты могла скрыть от меня такое?

– Именно потому, что я – твоя подруга, – сердито ответила та. – У тебя только начало все налаживаться, мы ведь думали, что ты счастлива, успокоилась и забыла Байрамова, раз собираешься замуж. Но, что гораздо важнее, я не хотела бы, чтобы бедная Наталья Ильинична узнала об этой отвратительной истории. По всему выходило, что у твоего отца есть любовница, которая бросила его ради Игоря, а это твоей маме было знать совсем не обязательно!

Подумав пару минут, Рита все же выложила Варе все, что смогла узнать о любовнице отца.

– Я вот все думаю, – проговорила она, с удивлением чувствуя, что язык с трудом ворочается во рту, – кто же эта таинственная «Г.С.»?

– Ты сказала, на похоронах были три женщины с соответствующими инициалами, которых ты знаешь. Они все разные, и я не представляю, которую из них выбрал бы твой отец. Глафира Субботина – умная, с бульдожьей хваткой, мне трудно представить, чтобы Григорий Сергеевич увлекся такой женщиной, которая любого мужика заткнет за пояс. Галина Сомова, бесспорно, талантище, каких поискать, но ведь ей за пятьдесят, а у Игоря, как мы знаем, был роман с «Г.С.». Думаешь, он польстился бы на тетку в два раза старше? Я бы сказала, что лучше всех подходит Северская. Она красавица, намного моложе твоего отца, а пожилые мужчины часто влюбляются в молоденьких. Кроме того, она известна, хотя в то время еще и не звезда, но уже многообещающая актриса. Так что я ставлю на Северскую!

Взглянув на Риту, Варя поняла, что разговор пора заканчивать. Они выпили на двоих бутылку коньяка, и, в то время как для Вари, привычной к компаниям и возлияниям, это лишь капля в море, Риту, не имевшую привычки к спиртному, развезло. Опираясь на хрупкое, но выносливое Варино плечо, она вышла из торгового центра. Когда подруги заходили в него, ярко светило зимнее солнце, а сейчас уже стемнело.

– Моя машина… – пробормотала Рита.

– Какая тебе еще машина! – всплеснула руками Варя. – Завтра заберешь со стоянки. Я тебя отвезу, а то еще в аварию попадешь или в обезьянник гибэдэдэшники закроют за езду в пьяном виде… Эх, подруга, не умеешь ты пить, зря потратила юные годы, ничему не научилась!

В «Лендкрузере» подруги Рита прикорнула и проснулась, только когда машина резко затормозила.

– Провожать надо? – с сомнением глядя на нее, спросила Варя, но Рита отказалась: она достаточно протрезвела, чтобы дойти до подъезда самостоятельно.

– Завтра позвоню, – бросила Варя и укатила, а Рита, оглядевшись, поняла, что вместо Митиного адреса назвала Варьке байрамовский!

По прошествии времени анализируя ситуацию, Рита признавалась себе, что, будь она трезвой, никогда не вошла бы в дом, а поймала машину и убралась восвояси. Но она была навеселе, и море ей вдруг стало по колено. Подойдя к будке консьержки, Рита нагло назвала свое имя. Та, продолжая улыбаться, как хорошо вышколенный гостиничный портье, позвонила в квартиру и пригласила Риту подняться.

В дверь звонить не пришлось, потому что Игорь стоял на лифтовой площадке и выглядел встревоженным, но при первом же взгляде на девушку его лицо приобрело какое-то странное выражение.

– Привет, – сказала она бодро и, оттолкнув его (вовсе не потому, что Игорь стоял на дороге, а потому, что у нее внезапно начались проблемы с ориентацией в пространстве), прошла в квартиру, дверь которой оказалась широко распахнута. Байрамов пошел за ней.

– А где Жаклин? – спросила Рита, безуспешно пытаясь стянуть сапог с левой ноги, держась за вешалку. Выяснилось, что это вовсе не вешалка, а байрамовский локоть. – Греет постельку?

Наконец она справилась с сапогами и прошла в комнату-студию. Там Рита огляделась, заглянула за раскрытую балконную дверь (Игорь и зимой спал с открытыми настежь окнами) и развернулась к нему лицом. Байрамов стоял в своей любимой позе, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив длинные ноги в линялых домашних джинсах.

– А, знаю! – воскликнула Рита. – Она под диваном, да?

На лице Игоря одно выражение сменяло другое. Наконец уголки его рта задрожали, и он произнес с явным удовольствием:

– Да ты, мать, никак пьяная?

– Ага, – ответила Рита, ничуть не смущаясь, и плюхнулась на мягкие диванные подушки.

– И где же ты, с позволения сказать, назюзюкалась?

– В торговом центре… Слушай, у тебя пожрать нет?

Байрамов издал сдавленный звук, похожий то ли на стон, то ли на подавленный смех, и исчез за дверью. Через несколько минут он появился с подносом в руках, на котором стояла стеклянная миска с овощным салатом, стакан томатного сока и лежали два бутерброда с ветчиной. Рита с жадностью набросилась на еду и остановилась, лишь когда миска с салатом опустела.

– Я тебя не объела? – спросила она виновато, внезапно сообразив, что Байрамов приготовил себе еду на завтра, чтобы с утра не возиться. Возможно, у него ничего больше нет, так как Игорь не имел привычки забивать холодильник продуктами.

– Ничего, переживу, – усмехнулся он.

– Действительно, – хмыкнула Рита, – в случае чего есть ведь Жаклин, верно? Она и приготовит, и накормит. Кстати, где она?

– Полагаю, дома, – спокойно ответил Игорь. – Она, представь себе, снимает квартиру на Лиговке.

На следующее утро она проснулась со страшной головной болью и, взглянув на часы, обнаружила, что уже половина второго дня! Стеная, как привидение замка Шпессарт, она доползла до кухни и увидела на столе подарок от Байрамова: бутылку пива «Хайнекен» и упаковку «алказельцера», под которыми лежала короткая записка: «Извини, рассола нет».

Рита выпила две таблетки, запивая их пивом. Потом пошла в ванную и ужаснулась, увидев в зеркале отекшую бледную физиономию со спутанными волосами и заплывшими глазами. В ванной она провела около часа, принимая контрастный душ, моя голову байрамовским шампунем и пытаясь вернуть себе человеческий облик. После душа в мозгу просветлело, и Рита осознала, какую глупость совершила, приперевшись вчера к Игорю. Вспомнить бы, что она несла с пьяных глаз! Кажется, что-то про то, как он разбил ей жизнь, что он негодный бабник и дрянь и что она расскажет Жаклин о том, кто он есть на самом деле… Боже, лучше бы она умерла от алкогольного отравления!

Продолжая постанывать уже не столько от боли, сколько от сознания собственного унижения, Рита вернулась в комнату. Только сейчас она вспомнила, что они с Митей теперь живут вместе, а она и не подумала предупредить его, что не приедет. Он, наверное, уже полицию на ноги поднял!

Прерывая поток ее бессвязных мыслей, затрезвонил телефон. Рита заметалась в поисках трубки и обнаружила ее рядом с домашним кинотеатром Байрамова, на полке с дисками. Схватив телефон, она задела стойку, и диски посыпались на пол, но у Риты не было времени их поднимать, так как в трубке в ответ на ее судорожное «Алло!» раздался голос матери:

– Слава богу, ты здесь! Почему твой мобильный не отвечает?

– Э-э… н-наверное, аккумулятор сел, – неуверенно ответила девушка. – Митька не звонил?

– Разумеется, звонил! – сердито сказала Наталья Ильинична. – Сначала пришлось сказать, что ты в ванной, потом – что ты уже легла. Позвони ему и соври что-нибудь, если не хочешь, чтобы он узнал, где ты провела ночь.

С матерью ей определенно повезло. Но как, однако, легко она вычислила место, где могла находиться ее непутевая дочь… Самое обидное, что Рите абсолютно не в чем виниться, ничего ведь не произошло! Если бы Байрамов попытался… Но вряд ли его могла привлечь пьяная девица, во все горло орущая, что он поломал ей жизнь.

Рита принялась собирать диски. Распихивая их по полкам, она заметила что-то белое у задней стенки стойки и протянула руку, чтобы достать. Это оказался незапечатанный конверт. Рита открыла его, и комната поплыла перед глазами. Внутри лежали около десятка листков бумаги. На каждом коричневым маркером было написано… Рите даже не понадобилось читать текст: она сразу же узнала корявые буквы, так как уже видела их, когда Женька показывал ей записку от шантажиста, найденную оперативниками во время обыска кабинета отца! Как эта мерзость могла оказаться в доме у Байрамова?! Девушка быстро засунула бумажки в конверт и запихала туда, откуда достала. Потом она молниеносно оделась и выскочила из квартиры.

Уже в лифте Рита вспомнила, что машина осталась на стоянке у торгового центра, а это значило, что добираться придется общественным транспортом. Через полчаса она сидела в салоне своего «Фольксвагена», пытаясь собраться с мыслями. В отцовском кабинете была обнаружена только одна такая записка, дома она ничего не нашла. Значит, отец хранил послания в кабинете. Если убийца – шантажист, то он, вероятно, прихватил их с собой, совершив преступление, но по роковой случайности или из-за спешки одну проглядел. Но Женька сомневается, что Григория Сергеевича убил именно шантажист… Как записки оказались в квартире Байрамова? Рита могла поверить всему, даже тому, что Игорь убил отца, но вот в то, что он мог шантажировать Григория Сергеевича, в состоянии поверить лишь тот, кто совершенно не знает Байрамова!

Голова у Риты разрывалась от нелепых предположений, поэтому она решила прекратить размышления и позвонить Мите, тем более что это давно следовало сделать. Его сотовый долго не отвечал, потом Рита услышала его голос, он тяжело дышал. Значит, Митя на репетиции. Она сказала ему почти правду: что встретила Варю, с которой давно не виделась, и они пошли к Рите домой, а потом было уже поздно ехать к нему. Она устала и заснула, забыв предупредить, что останется ночевать у матери. Благодаря Наталье Ильиничне, Митя не усомнился в ее словах.

Прежде чем подняться в квартиру, Рита открыла почтовый ящик Мити. В нем оказалось несколько рекламных листовок, газета «Телесемь» и… конверт. С некоторых пор Рита подозрительно относилась к конвертам, а особенно к таким, на которых нет ни адреса отправителя, ни получателя. Дрожащими пальцами она вскрыла его и пробежала глазами текст письма.

Глава 9

Весь день, пока Митя был на репетиции, Рита кочегарила на кухне. Она убеждала себя, что делает это, чтобы добиться ощущения полноценной семьи, которую они с Митей собираются создать, но на самом деле она занималась этим по двум причинам. Во-первых, ей требовалось себя чем-то занять, иначе голова просто лопнула бы. Во-вторых, Рита чувствовала себя виноватой из-за того, что соврала Мите и заставила лгать свою мать. По большому счету ей не в чем себя упрекнуть, но сам факт того, что Рита поехала к Байрамову вместо того, чтобы отправиться прямиком к Мите, о многом говорил.

Митя не привык питаться дома. Как большинство молодых мужчин, он не придавал еде большого значения и предпочитал перехватить бутерброд или сходить в кафе, если хотелось чего-нибудь более существенного. Рита помнила, какую бурю восторга вызвала у Мити, когда приготовила обычный вермишелевый суп. Он радостно кружил вокруг кастрюльки, приговаривая: «Супчик, супчик!», чем несказанно растрогал и смутил ее. С тех пор каждое приготовленное Ритой блюдо вызывало подобную реакцию, и девушка не могла не признаться себе, что это приятно. В отличие от Мити, Игорь был настолько равнодушен к еде, что мог съесть подошву от ботинка и не заметить, особенно если был занят какими-то мыслями. С Митей дело обстояло иначе: он умел оценить хорошую еду и то, что она потратила время на ее приготовление.

Рита сварила суп с клецками, поджарила курицу, потушила овощи и сварганила салат с крабовыми палочками. Кроме того, по пути от Байрамова она заскочила в магазин и купила бутылку сухого вина австралийского производства. Покончив с приготовлением пищи, Рита прилегла на диван и включила телевизор. Погуляв по каналам, она наткнулась на какое-то ток-шоу. Ведущий, смазливый паренек со странной прической типа «авитаминоз у ежика» с торчащими во все стороны патлами, но зато в отлично сшитом костюме как раз представлял гостей студии. Среди них оказалась Галина Северская! Рита привыкла, что экранные красавцы и красавицы в жизни выглядят серыми мышками, но благодаря умелому гриму превращаются в секс-символов. Это – не о Северской. Она была одета в скромный деловой костюм, украшенный газовым шарфиком. Длинные черные волосы сверкающим водопадом спадали ей на плечи и спину, как в рекламе шампуня, а макияж на лице был едва заметен, но изумительно подчеркивал точеные черты с огромными оленьими глазами, красиво изогнутыми бровями и полными губами.

Название темы передачи Рита пропустила. Присутствующие в студии – юный певец из телепроекта, парочка критиков, умело вышучивающих чужие таланты за неимением собственных, театральный продюсер и сама Галина Северская, – казалось, чувствовали себя вполне уютно. Рите было интересно послушать, что скажет предполагаемая любовница ее отца. Когда очередь дошла до нее, ведущий подскочил к актрисе и задал вопрос:

– Галочка, как вы считаете, можно ли совмещать любовь и карьеру и могут ли ужиться вместе два творческих человека?

– Я думаю, что у союза двух творческих личностей нет будущего, – покачала головой актриса. – Одному из них придется пожертвовать карьерой, а это грозит постоянной неудовлетворенностью и завистью к партнеру, который продолжает творчески развиваться. Рано или поздно такой союз развалится.

– Вы говорите так уверенно, – сально заметил ведущий, – что, похоже, у вас имелся собственный печальный опыт?

Рита навострила уши: возможно, сейчас она узнает, права ли была Варька, когда из трех «подозреваемых» остановилась на Галине Северской как возможной любовнице Григория Сергеевича.

– Вы правы, – улыбнулась актриса. – Два талантливых человека прошли через мою жизнь. Один намного старше, другой – примерно одного со мной возраста. Первый безумно любил меня, второго любила я, но ни с тем, ни с другим у нас ничего не вышло. Оба они, как все гениальные люди, обладали тяжелым характером и множеством амбиций. Я тогда только начинала как актриса и не собиралась ставить крест на карьере даже ради любви. Как показала практика, я оказалась права: если хочешь чего-то добиться в жизни, приходится многим жертвовать!

Дальше Рита не слушала: что ж, похоже, она наконец вычислила таинственную «Г.С.»! Нечего сказать, у отца был прекрасный вкус. Неудивительно, что и Байрамов попался на эту удочку! Хотя облегчения сделанное открытие Рите не принесло: что, собственно, это меняет? Оно не проливает свет на убийство Синявского и никак не связано с подметными письмами шантажиста – просто страница жизни человека, который тщательно скрывал ее существование. В глубине души Рита завидовала этой красивой женщине и талантливой актрисе. Наверное, приятно, когда ради тебя мужчины ломают копья! Даже два человека, которые любили друг друга, как ее отец и Игорь, порвали отношения и по прошествии многих лет не забыли и не простили!

Звук поворачивающегося в замке ключа вывел Риту из задумчивости: вернулся Митя. В руках он держал букет белых хризантем, который прямо с порога протянул ей. Рита почувствовала жестокие угрызения совести: он так любит ее, так безгранично доверяет, а она сравнивает его с другим. Этот другой не обладает и половиной Митиных достоинств, но сравнение все равно почему-то оказывается в его пользу! Рита поставила роскошный букет в вазу, бормоча себе под нос: «Бабы – дуры!»

Митя отдал должное ужину. Когда он откинулся на спинку стула, не в силах съесть больше ни кусочка, Рита как бы невзначай спросила, как дела со спектаклем.

– Байрамов – зверь! – вздохнул Митя. – А в остальном все нормально, в график укладываемся. Но еще две недели до премьеры, а он требует чистоты во всем! Сегодня состоялась последняя примерка, завтра – выходной, а в понедельник – первый прогон в костюмах. Может, съездим на дачу, если у тебя нет других планов? – предложил он вдруг.

Рита согласилась: приятно сознавать, что у нее нет дел, которые могли бы помешать хорошо провести время.

Уютно устроившись перед телевизором, они посмотрели новости, затем на экране появилось название триллера, рекламу которого Рита несколько раз видела днем, как вдруг зазвонил телефон. Она сняла трубку, и мелодичный голосок, принадлежавший, по-видимому, очень молодой девушке, прощебетал:

– Здравствуйте, могу я поговорить с Дмитрием Алексеевичем, пожалуйста?

– А могу я узнать, – в свою очередь, поинтересовалась Рита, – кто его спрашивает?

– Это секретарь господина Байрамова.

Передавая трубку Мите, Рита молча дивилась. Отец прослужил в театре на руководящих должностях больше тридцати лет, и никогда в жизни у него не было секретарши. Байрамов, лишь недавно заступивший на его место, первым делом нанял какую-то финтифлюшку для черной работы!

Митя повесил трубку и чертыхнулся.

– Дача отменяется! – сказал он. – Начальство требует завтра нашего непременного присутствия!

– Внеочередная репетиция? – спросила Рита.

– Да нет, что-то странное, – пробормотал Митя. – Организационная встреча, только я не понимаю, почему нельзя подождать до понедельника?

Рита промолчала. Она хотела побеседовать с Митей завтра, когда они поедут на дачу, но поездка не состоится, поэтому придется разговаривать сейчас.

– Митя, – начала она, – я вчера встречалась с Варей, помнишь ее?

– Еще бы не помнить – подружка твоя закадычная с языком-помелом! За полчаса она в усмерть кого хочешь заболтает! И что с ней?

– С ней-то ничего, – осторожно сказала Рита, – но она рассказала мне кое-что интересное о вечеринке перед аварией.

Митя переменился в лице, и стало очевидно, что ему меньше всего хотелось бы разговаривать на эту тему. Но Рита была полна решимости раз и навсегда покончить со всеми недомолвками.

– Варька рассказала мне, что папа с Игорем поссорились из-за женщины, – продолжала она. – Ты тоже присутствовал там и принимал непосредственное участие в событиях, но ни разу не обмолвился и словом о том, что тогда произошло, и я хочу знать, почему?

– Ну, раз ты уже и так в курсе… – нерешительно пробормотал Митя. – Я не хотел, чтобы эта история всплыла. Твоя мама бы расстроилась, ведь Григорий Сергеевич тщательно скрывал свои отношения с этой женщиной и впервые сорвался на той вечеринке. По театру давно ходили слухи, что у него кто-то есть – кто-то серьезный, – но толком ничего не знали.

– Ты в курсе, что за женщина была любовницей отца? – прямо спросила Рита.

– Нет, – покачал головой Митя. – Григорий Сергеевич не распространялся.

– Но этого не может быть! – воскликнула Рита. – Ведь вы с Байрамовым друзья, неужели он не поделился с тобой? Насколько мне известно, ссора произошла потому, что Игорь увел у отца эту женщину, и ты не знаешь, кто она?!

Митя встал и нервно прошелся по комнате, собираясь с мыслями. Рита молча наблюдала за ним. Она видела, что разговор ему неприятен, но не собиралась останавливаться на полпути.

– Из-за этого у нас с Игорем возникли разногласия, – начал он наконец. – Честное слово, я понятия не имею, как ее звали, но я знал, что Байрамов хочет отомстить твоему отцу. Он был убежден, что в вашем разрыве виноват Григорий Сергеевич. Игорь прекрасно знал, что твой отец без ума от этой женщины, что он на все готов ради нее. Каждый раз, когда мы выезжали на гастроли, он бегал по магазинам в поисках дорогих подарков для нее. – Митя виновато посмотрел на Риту. Потом он подошел, присел рядом и взял ее за руку, заглядывая в глаза. – Тебе неприятно это слышать, но ты сама хотела правду. Как-то Игорь обмолвился, что хотел бы узнать, кто его любовница. Он считал, что было бы забавно перебежать дорожку твоему отцу, чтобы он понял, каково это. Но с тех пор он больше ни о чем таком не заговаривал, так как я ясно дал ему понять, что мне это не нравится. Только на вечеринке я понял, что Игорь преуспел в своих намерениях. Ты ведь знаешь, как он действует на женщин, так что я не удивился. Только я и представить себе не мог, чем все закончится! Если б знал, никогда не позволил бы твоему отцу сесть за руль…

Рита изумленно уставилась на него. Митя заметил ее взгляд и понял, что сказал что-то не то. Он закрыл рот, потом снова открыл его и опять закрыл.

– Так ты, выходит, знал, что в ту ночь машину вел не Игорь? Знал и ничего не сказал? Газеты вопили, что Байрамов сел за руль в пьяном виде и едва не угробил знаменитого хореографа, а ты… Он же твой друг!

– Игорь тоже не признался, – начал оправдываться Митя. – Я не считал себя вправе вмешиваться. Кроме того, если бы я заикнулся об этом, твоему отцу мог грозить срок, особенно если б в полиции пронюхали о скандале. Разве я мог так поступить с Григорием Сергеевичем? А твоя мама – ведь тогда она непременно узнала бы обо всем, а этого нельзя было допустить. Ты меня понимаешь?

Рита все понимала. Она даже, возможно, уважала бы решение Мити, если б речь шла о ком-то другом, а не о Байрамове. Но, выбирая между своим другом и Синявским, Митя принял сторону ее отца. Игорь, конечно, не ангел. Зная, что Синявский по уши влюблен в Галину Северскую, он поступил подло, отбив ее у своего учителя. Но в конце концов, пострадал-то именно он!

Разговор казался исчерпанным, Рита узнала больше, чем хотела, и не ощущала по этому поводу никакой радости. Митя молчал, понимая, что между ними теперь всегда будет незримая тень прошлого, которую они со временем научатся не замечать, но не смогут сделать вид, что ее вовсе нет.

На следующий день Митя собирался ехать в театр. Рита намеревалась остаться дома и прибраться, но в последнюю минуту передумала, быстро оделась, и они отправились вместе на Митиной машине. По дороге они попали в пробку, так что, войдя в зал, увидели, что остальные члены труппы уже в сборе. Рита сразу различила в толпе незнакомое миловидное личико с каштановыми кудряшками и томными карими глазами. Несомненно, это и есть «секретарь господина Байрамова». Трудно ожидать, что для этой работы он наймет пенсионерку, но девица оказалась уж слишком молода – лет двадцати, не больше! Интересно, как на это смотрит Жаклин? Она тоже была здесь и приветливо помахала Рите и Мите рукой, когда они вошли.

Байрамов сидел за столом в первом ряду, и над его головой висело сизое облако дыма. Он курил тонкую сигару и время от времени затягивался, искоса поглядывая на свою команду. При виде вошедших Игорь встал. Рита невольно залюбовалась его безупречным телом, затянутым в черное.

– Раз все в сборе, можно начинать, – громко сказал он, когда Митя с Ритой уселись. – Разговор предстоит не из приятных.

Рита невольно поморщилась: вчера у нее уже состоялся неприятный разговор. Правда, она сама на него напросилась, так что жаловаться не на кого.

Байрамов вытащил из кармана джинсов конверт и брезгливым жестом бросил его на стол.

– Вчера вечером я достал из почтового ящика вот эту мерзость, – продолжал он. – Там написано дословно следующее: «Байрамов, остановись! День премьеры станет днем твоих похорон». Естественно, имени автора данного эпистолярного шедевра здесь нет. Я не собирался показывать вам это, если бы не Лиза, – он кивнул в сторону балерины, исполняющей роль Гвиневры. Та с испуганным лицом сидела, вжавшись в кресло, словно ее в чем-то обвиняли.

– Выяснилось, что вчера она получила такое же, с позволения сказать, послание, за исключением, разумеется, обращения, – говорил между тем Игорь. – С перепугу Лиза позвонила мне. Поэтому я хочу знать, что вам об этом известно?

Некоторое время стояла мертвая тишина. Потом Рома Чернецов, танцующий партию Говейна, неуверенно поднял руку. Следом поднялись еще руки – Рита насчитала одиннадцать. Получается, все исполнители главных партий стали мишенями неизвестного злоумышленника? Все смотрели в сторону Мити. Он съежился под взглядами коллег и взглянул на Риту, словно в поисках поддержки.

– А ты? – спросил Рома, подозрительно прищурившись.

Рита кашлянула, полезла в сумочку и вытащила полученное вчера письмо. Митя схватил его и пробежал глазами. Потом он снова посмотрел на Риту, и в его взгляде застыл немой вопрос. Она заметила, как изогнутая бровь Байрамова поползла вверх, когда она вытащила письмо из сумочки. Конечно, он же не знал, что она переехала к Мите!

– Итак, – подытожил Игорь, – мы все удостоились внимания неизвестного «доброжелателя». Что вы думаете по этому поводу?

– Конкуренты! – решительно сказал Гоша Гришкевич, он же Мерлин. – Они нас задолбали предложениями о покупке театра! Лично мне предлагали работу, если я как-то поспособствую…

– Точно! – перебил Максим Петров. – И журналюги шныряют, как крысы, все снимают, снимают… Еще спектакль не вышел, а они уже проходу не дают – все о Григории Сергеевиче выпытывают да о том, что теперь с театром станется!

– Похоже, братья и сестры, на нас поступил «заказ», – сказал Чернецов. – Если премьера пройдет с успехом, театр поправит свои дела, его рейтинг вырастет и цена взлетит до небес. Тогда и продавать смысла не будет – нас ждут гастроли и аншлаги. Если же мы провалимся – сами понимаете!

– Не боись, – «успокоил» его Саша Трубач, Мордред. – Судя по этим писулькам, никто из нас до премьеры не доживет!

– Типун тебе на язык! – воскликнула Лиза.

– Достаточно! – рявкнул Байрамов, прерывая словесную перепалку коллег. – Надо не трепаться понапрасну, а решать, что делать. Прежде чем вы ответите, хочу обрисовать перспективу того, что произойдет, если мы последуем «совету» нашего «доброжелателя» и все отменим. Перво-наперво можете считать, что вы почти три месяца работали зазря, потому что никто никаких денег не получит, если премьера не состоится. Во-вторых, все мы потеряем работу, потому что Маргарите Григорьевне придется выплатить огромную неустойку спонсорам, а таких денег у нее, насколько мне известно, нет. Единственное, что ей останется, это продать театр, чтобы покрыть расходы. Вам решать, какими будут наши дальнейшие действия, потому что угроза слишком серьезна, чтобы я один взял на себя ответственность.

Некоторое время все помалкивали, бросая друг на друга косые взгляды, и никто не решался заговорить первым. Наконец Гоша неуверенно спросил:

– А сам-то ты как считаешь? Это действительно серьезная опасность или так – пугало для слабонервных?

– Лично мое мнение – второе, – не задумываясь, ответил Байрамов. – Если это выходки тех, кто, пользуясь смертью Синявского, хочет подешевле перекупить его дело, то я сомневаюсь, что они осуществят угрозу: слишком узким окажется круг подозреваемых. Допустим, однако, что мы имеем дело с психом-одиночкой. В таком случае опасность не больше, чем всегда. Поднимите руку те, кому никогда не угрожали?

Поднялось только три руки. Рита была потрясена.

– Вчера на моей площадке, у двери, написали: «Сдохни!», – заметил Ромка. – Я даже видел, кто это сделал – две девчонки-поклонницы. Наверное, они узнали, что у меня новая девушка.

– А мне как-то месяца три бросали в почтовый ящик сломанные обгоревшие розы, – кивнула Марина Кушанашвили, она же Моргана. – Я даже в полицию обращалась, но мне сказали, что это угрозой считать нельзя. Приходилось время от времени мыть почтовый ящик, а потом все внезапно прекратилось.

– Ну, убийством мне не угрожали, – продолжил тему Максим, – но гадости всякие присылали. Один раз я получил коробку из-под обуви, полную земли, а сверху валялось штук двадцать презервативов. Это, полагаю, тоже можно считать угрозой?

Слушать дальше не имело смысла: у всех имелся печальный опыт, связанный с тем, что артисты – персоны публичные, знакомые большому количеству совершенно разных людей, в том числе и больным на голову.

– В таком случае, – подытожил Игорь, – предлагаю забыть об инциденте и продолжать работать, потому что до финиша всего несколько дней!

– Надо отнести записки в полицию, – подала голос Рита.

– Нельзя! – возразила Марина. – О нас и так говорят невесть что – например, что спектакль ставит убийца Синявского, – и она красноречиво посмотрела в сторону Байрамова.

– Ну и хорошо, – усмехнулся Рома. – Не зря же говорят, что любая реклама на пользу!

Они еще некоторое время переговаривались, словно стараясь подбодрить друг друга, но Рита не могла не видеть, что артисты всерьез напуганы. Даже Байрамов, внешне казавшийся спокойным, заметно нервничал. Рита подошла к нему после совещания, когда все стали потихоньку расходиться по домам.

– Ты уже и Митькин почтовый ящик потрошишь? – хмыкнул Игорь, устремив на нее заинтересованный взгляд.

Она решила не реагировать на выпад и сказала:

– Отдай мне письмо, пожалуйста. Я покажу его человеку, который может нам помочь. По крайней мере, он скажет, стоит ли всерьез опасаться угроз.

Байрамов пожал плечами и с брезгливым выражением на лице протянул ей конверт.

Митя ждал Риту, чтобы ехать домой, но она отказалась, сославшись на неотложные дела. Тогда он предложил подбросить ее до места, но она снова ответила отрицательно, сказав, что на маршрутке быстрее. Митя уехал, а она позвонила Женьке. Тот согласился встретиться в пирожковой на Васильевском острове. Заведение здорово напоминало закусочные советских времен казенным интерьером и грязными скатертями, и только цены были вполне себе современные, капиталистические.

Женька сидел за столиком, когда Рита вошла, и, судя по довольному виду, уже успел подкрепиться в ожидании подруги. Перед ним на столе стояли два граненых стакана чая с лимоном, а на двух плоских блюдах возлежали поджаристые пирожки. Рита вдруг почувствовала, что голодна как волк – не иначе нервы?

– Ну, что у нас плохого? – спросил Женька, тактично позволив ей утолить первый голод.

Вытерев жирные от пирожков пальцы о салфетку, Рита достала из сумочки конверты и выложила их на стол. Женя молча изучил содержимое.

– Да, старуха, – пробормотал он, – что-то неладно в Датском королевстве!

– Я и сама понимаю, что это ненормально, – раздраженно ответила она. – Ты мне лучше скажи, что думаешь – могут эти записки быть связаны с теми, что получал папа?

– По-видимому, нет, – покачал головой Фисуненко. – Совершенно другой подход: там – коричневый фломастер, здесь – напечатанные на компьютере послания, абсолютно идентичные, только с изменением фамилий. Наш «писатель» знает, где живут адресаты: на конвертах нет штемпеля – значит, он либо сам разносил письма по домам, либо попросил кого-то это сделать. Не сомневаюсь, что письма твоему отцу и эти писали разные люди, и цели у них разные. Шантажист просил денег, его послания не содержали прямых угроз. Здесь же, – он постучал пальцем по конвертам, – идея иная. Этот приятель хочет вас напугать. Я бы отнесся к его угрозам серьезно хотя бы потому, что лучше перестраховаться, чем угодить в неприятности. Байрамов – мужик с характером, но в этой ситуации ему стоит крепко задуматься. Один человек уже убит, да и он недавно едва не отправился на тот свет. История с упавшим прожектором пока темна, как испанская ночь, а между тем умысел налицо, что доказано экспертизой!

– Боюсь, – вздохнула Рита, – у нас нет иного выхода, кроме как продолжать готовиться к премьере. Неустойка слишком велика!

– Я мог бы попросить выделить вам охрану, но ты ведь не хочешь, чтобы об угрозах узнали СМИ? Мир шоу-бизнеса отвратителен, старуха. Если кто-то желает до тебя добраться, легче всего это сделать через газеты. Никого не интересует какой-нибудь Вася Пупкин, даже если он замочил всю семью и спалил полдеревни. Зато всем страшно интересно узнать, что в труппе знаменитого Байрамова проблемы. Я не могу тебе помочь разрешить финансовые вопросы, но уверен в одном: ситуация слишком серьезная, чтобы на нее не обращать внимания!

После разговора с Фисуненко Рита не спешила возвращаться домой. Ей требовался хороший допинг, чтобы восстановить душевное равновесие, поэтому она позвонила Варе. Та с восторгом встретила предложение пройтись по магазинам и развеяться.

Взмыленные и увешанные сумками с покупками девушки наконец приземлились в кафе «Абрикосовъ» на Невском проспекте.

– Гляди-ка, кто здесь! – воскликнула подруга, сидевшая лицом к окну, выходившему на гостиницу «Европа». Оттуда, со стороны ресторана «Садко», как раз выходили двое.

– Черт возьми, это же Байрамов и Глашка Субботина! – громким шепотом проговорила Варя. – Вот уж парочка, прости господи, Абрам и Сарочка! Что эта драная кошка делает в компании Игоря?

Рите было прекрасно известно о взаимной нелюбви двух женщин. Все началось со статьи, которую Субботина, будучи главным редактором «Мира женщин», напечатала в своем журнале под заголовком «Богатые никогда не плачут». Она прошлась по многим завсегдатаям модных городских тусовок, которые не относились ни к миру моды, ни к миру шоу-бизнеса, а просто, как она выразилась, «отирались среди знаменитостей, грея свои бесталанные кости в лучах чужой славы». Досталось и Варьке, которую Субботина обозвала «звездной адвокатшей, наживающейся на скандалах в среде знаменитостей». После выхода этого номера «Мира женщин» Варвара случайно столкнулась с Глафирой на фуршете, организованном в честь выхода новой коллекции модного питерского модельера Степана Круглова. Субботина была в платье «от Круглова». Варя подобралась поближе с бокалом красного вина и, будто бы нечаянно, опрокинула его на наряд Глафиры, так что он оказался безнадежно испорчен. «Ах, простите ради бога! – воскликнула девушка с притворным ужасом, наслаждаясь выражением на лице своей хулительницы. – Хотя, – добавила она, – с другой стороны, «Круглов» творит для миниатюрных дам, а тем, кто не вписывается в стандарты стройности, лучше сменить модельера!» И она уж постаралась произнести эти слова достаточно громко, чтобы услышало как можно большее количество присутствующих. Постоянные члены богемной тусовки были в курсе безуспешных попыток Глафиры сбросить вес. Она часто попадала на страницы «желтых» изданий, сообщающих об очередной липосакции, диете, лечении сном и прочих авантюрах, в которые пускалась бедная женщина, чтобы похудеть. Говорили даже, что Круглов, модели которого Субботина с недавних пор начала носить, разработал для нее специальные вставки корсетного типа, чтобы зрительно сузить фигуру. Поэтому в тот вечер Варя, несомненно, отыгралась и потешила свою гордость, но с тех пор между женщинами началась настоящая война.

И вот Глафира выходит из ресторана под ручку с Байрамовым – какие общие дела могли связывать этих двоих? Девушки молча наблюдали через стекло, как Игорь довел спутницу до автомобиля, поцеловал ей ручку на прощание и подождал, пока она выедет со стоянки. Когда вишневая «Вольво» Субботиной грузно отъехала, Байрамов вытащил из кармана пальто запечатанную сигару. Он разорвал упаковку, откусил кончик, закурил и быстро зашагал в сторону подземного перехода.

– Ну, ты подумай! – выдохнула Варя. – Мы практически вычислили даму сердца твоего отца и были абсолютно уверены, что это – Галина Северская. И вот – Байрамов и Глашка! Кстати, ты когда-нибудь видела его с Северской?

– Нет, – покачала головой Рита, – но я и с Субботиной его увидела впервые!

– В голове не укладывается, что эта толстая крашеная выдра могла приглянуться двум таким мужчинам, как Байрамов и твой папаша! – не унималась Варвара. – Ну ладно Северская, она красавица, интеллигентная женщина, но это чудо в перьях?! К тому же она лет на двадцать старше! Вот что я тебе скажу, подружка: твой Байрамов – извращенец, и слава богу, что у вас ничего не вышло!

Глава 10

На следующее утро Митя отправился в театр. Полночи они с Ритой проговорили. Митя никак не мог понять, почему она утаила от него факт получения «подметного» письма и рассказала о нем, только когда уже невозможно стало молчать. В свое оправдание Рита могла лишь сказать, что не хотела его зря тревожить, так как намеревалась сначала показать письмо Женьке. Но этим выяснение отношений не ограничилось. Митя почему-то решил, что Рита должна была рассказать Игорю об их решении съехаться. С какого перепугу? Может, Митя хотел дать Байрамову понять, что поставлена последняя жирная точка в ее с Игорем истории?

Рита как раз вышла из ванной, когда позвонил Митя из театра. Оказалось, что репетиция еще не начиналась, потому что отсутствовал Роман Чернецов. Секретарша Байрамова оборвала ему телефон, сам Игорь и другие ребята поочередно звонили на сотовый, но он не брал трубку. Строго говоря, Чернецов считался не самым дисциплинированным танцовщиком, и Рита часто удивлялась, почему отец упрямо держит его в труппе, хотя увольнял гораздо более талантливых ребят за менее серьезные проступки. Рома, случалось, опаздывал на репетиции, однажды даже пришел в подпитии, а отец, вместо того чтобы устроить ему головомойку и выгнать с позором, просто отправил парня домой проспаться. Но теперь отца нет, а Байрамов вовсе не склонен миндальничать с Ромой. Если бы не премьера, Рита не сомневалась, Игорь выставил бы Чернецова из труппы, глазом не моргнув.

– Давай я съезжу к Ромке? – предложила Рита. – А вы без него начинайте. Как что узнаю – просигналю!

Чернецов жил в районе станции метро «Академическая». Рите не слишком нравились эти места: маловато деревьев, однотипные здания, среди которых легко заблудиться, и огромное количество торговых ларьков. Парадная дома тоже Риту не порадовала: открыв обшарпанную входную дверь, она попала в темный тамбур, через который пришлось двигаться на ощупь. Она наткнулась на вторую дверь и оказалась на лестничной площадке. С правой стороны находился неработающий лифт, с левой – дверь квартиры под номером один. На стене какая-то добрая душа нарисовала веселую красочную картинку. Сейчас, по прошествии лет, разобрать, что именно она изображала, было нелегко. Краски поблекли и выцвели, штукатурка во многих местах отвалилась. Кроме того, повсюду пестрели похабные надписи, сделанные маркерами или углем. Несколько раз, по-видимому, их пытались стереть или смыть, после чего остались неприглядного вида разводы, но неутомимые вандалы снова и снова упражнялись в красноречии. Запах в парадной также стоял не из приятных, и Рита едва подавила желание зажать пальцами нос, поднимаясь по грязной лестнице. Рома обитал на шестом этаже. Квартира под номером тридцать три ничем не отличалась от большинства других в доме – такая же дверь без глазка и звонок на уровне переносицы. Рита изо всех сил надавила на кнопку. За дверью – ни звука. Она позвонила снова – опять никакой реакции. Тогда девушка начала стучать в дверь – сначала кулаком, потом носком сапога. Дверь распахнулась, но не Ромкина, а соседняя. Из нее выглянула женщина в халате с орущим младенцем на руках. Выражение лица «Мадонны» было не слишком дружелюбным, если не сказать – свирепым.

– Чего хулиганите? – прошипела она, тряся ребенка с остервенением, из-за чего он заливался еще громче. – Ходите тут целыми днями, в дверь барабаните…

– Простите за беспокойство, – вежливо сказала Рита. – Вы случайно не видели сегодня вашего соседа?

– Ромку-то? Не-а… – Голос «Мадонны» упал на несколько тонов и сразу приобрел человеческие интонации. – Но вчера вечером – видела. Завалился с двумя «прости господи» часов в девять и куролесил так, что стены дрожали! Я уж и участковому звонила, а он, гад, говорит, до одиннадцати вечера можно хоть на голове стоять! Аккурат в одиннадцать я мусор пошла выбрасывать, гляжу – вываливают девки, еле на ногах стоят.

– Рома с ними пошел? – спросила Рита.

– Да нет вроде, – покачала головой соседка.

– А вы не знаете, Роман потом выходил куда-нибудь?

– Ну, я-то за ним не слежу… Но у него дверь в мою сторону открывается, так что, как он ее распахнет, она ручкой об мою – бах! Сегодня ни разу не бабахнуло, значит, не выходил он.

Тетка внимательно разглядывала Риту несколько секунд, а потом вдруг сказала вполне дружелюбно:

– И что вы, девки, в этом чмошнике находите? Ведь ни кожи, ни рожи! Ладно те, индейцы раскрашенные, но ты-то на них совсем не похожа!

С этими словами соседка захлопнула дверь, и Рита осталась на площадке одна. Она уже собралась последовать совету и отправиться восвояси, но внезапно словно кто-то толкнул ее в спину. Рита подумала, что сейчас – мертвый час, ведь никто, кроме одной женщины, не вышел, хотя она и колотила в дверь со всей дури. Значит, никто не помешает сделать то, что необходимо. Если Рома валяется пьяный, нагулявшись с развеселыми девицами, то его нужно срочно реанимировать и доставить на репетицию!

В Варькином общежитии, когда девушки еще учились на первом курсе, завхозом служил один интересный дядечка. Звали его Остап Христофорович Бадягин, и он провел в местах заключения в общей сложности лет тридцать. Комендантша общежития крутила с ним шуры-муры, вот и нашла любовнику теплое местечко. Остап не был бандитом с большой дороги и в жизни не пролил ни капли чужой кровушки. В уголовной среде он считался своего рода рабочей интеллигенцией, а уважали Бадягина за то, что не существовало в природе замка, который Остап не смог бы открыть. Даже тюремное начальство прибегало к его услугам, и гордый оказанным доверием Остап Христофорович не отказывал, из-за чего находился на хорошем счету. Ни дверь в квартиру, ни дверца сейфа не могли устоять перед Остапом: он шутя справлялся с самыми сложными устройствами. Это его умение здорово пригодилось однажды Варьке. Она пригласила девчонок отпраздновать окончание зимней сессии и приготовила обед на общей кухне. В ожидании гостей они с Ритой накрыли на стол и, чтобы лишний раз не бегать на кухню, находившуюся в дальнем конце коридора, поставили кипятильник в трехлитровую банку с водой, чтобы впоследствии не носиться с чашками за кипятком туда-сюда. Сделав это, они отправились созывать товарок по этажам, а когда вернулись через несколько минут, оказалось, что дверь захлопнулась от сквозняка, а ключи они, конечно же, оставили внутри! Все бы ничего, да кипятильник был включен в розетку, и мог случиться пожар. Девицы пришли в ужас: двери в общежитии были на редкость крепкие, и выбить их не представлялось возможным. На их счастье, Остап Христофорович, услышав возбужденный галдеж в коридоре, вышел поинтересоваться, что происходит. Перебивая друг друга, студентки объяснили завхозу существо проблемы. Мужичонка хитро ухмыльнулся и попросил у Риты шпильку для волос, потому что из всех присутствующих только она носила «пучок». Девчонки и ахнуть не успели, как дверь распахнулась. Рита и раньше видела подобные фокусы в кино, но считала их кинематографической уловкой. Увидев все своими глазами, она не отставала от Остапа, умоляя и ее научить. Бился он с ней долго, так как только с виду казалось, что повторить за Бадягиным легко. Тем не менее после нескольких недель тренировок Рита с грехом пополам научилась вскрывать простые замки. Остап остался доволен.

– У тебя, девка, неплохо выходит, – ухмылялся он. – Правда, женщин-медвежатников мне на своем веку видеть не приходилось, но из тебя мог бы выйти толк!

Рита чувствовала себя Джеймсом Бондом, но бывший зэк охладил ее восторги. Оказывается, далеко не каждый замок можно открыть подобным способом, только самой простейшей конструкции. Правда, Бадягин дал понять, что для него нет «закрытых» дверей, есть только двери «простые» и двери «сложные». Тогда Рита еще не знала, зачем ей могла бы пригодиться воровская наука, но теперь вспомнила материнское изречение о том, что любое учение полезно. Оставалось надеяться, что Ромкин замок окажется «простым». Впрочем, она вполне могла на это уповать, так как, судя по состоянию подъезда, здесь не делали ремонта со дня сдачи дома. Значит, если Рома сам не поменял замки, то они должны быть как раз такими, какие учил открывать Остап Бадягин.

Рита огляделась, ощущая странный душевный подъем, словно в ее кровь выплеснулось литра два чистого адреналина. Она опустилась на колени перед дверью так, что замок оказался на уровне ее глаз, и стала пристально вглядываться в отверстие для ключа. У нее не нашлось шпильки, так как волосы она стянула в «конский хвост», зато в сумочке находилась косметичка с заколками-«невидимками» и замечательной стальной пилочкой для ногтей. Рита поздравила себя с тем, что не поддалась общей моде и не купила себе керамическую или стеклянную пилку для маникюра, которые, как утверждают косметологи, меньше травмируют ногти, но зато гораздо хуже взламывают замки!

Она уже вставила пилку в замок и пыталась «нащупать» правильное направление, как вдруг за ее спиной раздалось восклицание:

– Девушка, что это вы делаете?!

Рита резко обернулась и с облегчением увидела, что ее застукал не кто иной, как юная секретарша Байрамова. Видимо, ее командировали за Чернецовым. Сообразив, кто перед ней, секретарша потеряла дар речи. Рита быстро объяснила, что и зачем делает, после чего, отправив девушку стоять на шухере, вернулась к своему занятию. Сказывалось отсутствие практики: она провозилась с замком минут семь. Наконец он все-таки поддался. Помня о том, что дверь Ромки постоянно ударяется о соседскую при открывании, Рита осторожно приоткрыла ее, придерживая двумя руками, и позвала байрамовскую секретаршу, имени которой не запомнила.

Громкое «мяу!», раздавшееся в длинном темном коридоре, до смерти их напугало. Нащупав выключатель, при свете лампы Рита увидела толстого котяру, черного как деготь, но с огромными голубыми глазищами монгольского разреза. Соскочив с тумбочки, кот начал остервенело тереться о ноги девушек, тарахтя как старый паровоз.

– Ну и где твой хозяин? – спросила Рита, беря зверя на руки. Ее спутница тем временем отправилась по коридору в сторону одной из комнат. Рита пошла к другой, оказавшейся гостиной. Не успела она зайти, как оглушительный визг заставил ее со всех ног броситься на помощь секретарше. Хватило одного взгляда на Ромку, чтобы понять, что поздно вызывать «Скорую».

Он сидел в кресле с откинутой назад головой, а на горле явственно проступал след от удавки. Руки и ноги парня были накрепко привязаны к подлокотникам кресла скотчем. В спальне царил разгром. Из платяного шкафа вывалили на пол всю одежду, ящики комода оказались выдвинуты и тоже опустошены. Даже кровать сдвинута с места, как будто и под ней шарили! Но больше всего Риту испугал даже не вид мертвого Ромы, а зеркало у него за спиной: наискось, от одного угла до другого, тянулась кровавая надпись: «ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ».

Тяжело сглотнув, Рита перевела взгляд на бледную секретаршу Игоря.

– Как тебя зовут? – спросила она, решив, что пришла пора познакомиться, раз уж они обе вляпались в историю.

– Г-галя, – всхлипнула та, изо всех сил стараясь не смотреть в сторону тела, но любопытство заставляло ее косить глаза в направлении кресла.

– Значит, так, Галя, – твердо сказала Рита, опуская кота на пол. Он ни за что не хотел слезать с рук, изо всех сил цепляясь когтями за рукав пальто. – Я позвоню в полицию, а ты ничего здесь не трогай – может, убийца оставил отпечатки пальцев!

Прежде чем набрать дежурный номер, Рита решила позвонить Фисуненко. Он приказал никого не вызывать и пообещал приехать через двадцать минут. Появился через пятнадцать в сопровождении двух оперов.

– Я не спрашиваю тебя, как вы сюда проникли, – сказал он, – но тебе лучше что-нибудь придумать для протокола.

Через час Рита освободилась и, прихватив Галю, покинула помещение, оставив Фисуненко с операми и прибывшим позднее экспертом внутри. Проходя мимо квартиры соседки Чернецова, она заметила, что дверь приоткрыта, и голова женщины тут же просунулась в щель.

– Че, зарезали Ромку? – плотоядно спросила она у проходящих мимо девушек. – А я всегда говорила, доиграется он, ох, добегается по бабам!

Ее монолог был прерван одним из оперативников, который пригласил тетку в квартиру в качестве понятой, и она радостно засеменила за ним.

Галя пребывала в легком ступоре, поэтому Рита решила отвезти ее домой. Женька строго-настрого предупредил, чтобы они не смели рассказывать никому в театре о том, что произошло: он хотел быть первым, кто сообщит труппе о смерти Романа. В ожидании звонка от Фисуненко Рита не знала, чем себя занять. Внезапно к ней пришла неожиданная мысль, и она резко развернула машину.

Со дня похорон Григория Сергеевича Рита ни разу не была на кладбище. Входя в ворота, она вдруг поняла, что не найдет дорогу к месту захоронения. Безуспешно побродив среди могил некоторое время, девушка уже собралась уходить, как вдруг какое-то шевеление привлекло ее внимание. Она сделала пару шагов вперед и отпрянула: в нескольких метрах от нее из-под земли вынырнула рука. Она закричала бы, но голос пропал, поэтому Рита стояла на месте и молча наблюдала, как к первой руке присоединилась вторая, а потом снизу, из могилы, послышался оглушительный мат. Земля с краев посыпалась вниз, и мат стал еще более цветистым и разнообразным. Именно этот нескончаемый поток брани успокоил Риту, и она, осмелев, спросила:

– Эй, кто там?

– Ты там одна? – послышалось в ответ.

Пока девушка раздумывала над тем, что безопаснее – сказать правду или припугнуть неизвестного, что с ней наряд полиции, голос попросил:

– Дай руку, а то я из-за этого ханурика тут задохнусь!

Рита подошла к краю могилы, нагнулась и увидела, что внизу копошатся двое. Вернее, копошился один, а второе тело лежало как бревно без движения. Она протянула руку и с трудом извлекла на поверхность маленького, щуплого мужичонку в безразмерной ушанке, сдвинутой на глаза, и грязно-сером ватнике. Мужичонка кряхтя присел на насыпь над могилой и поправил шапку. Рита увидела, что у него маленькое и морщинистое, как у обезьянки, лицо с огромными, пронзительно-зелеными глазами, которые никак не вязались с остальным обликом человечка. Ирландский тролль, ни дать ни взять – из тех, что прячут под землей горшки с золотыми монетами!

– Ты чего тут? – спросил «тролль», насупившись, разглядывая Риту. – А вообще – один хрен: кабы не ты, я бы тут до утра проваландался, а ведь холодно! – он поежился.

– А как же вы в могиле оказались? – поинтересовалась она. – И кто там, внизу?

– Да шут его знает! – махнул рукой мужичок. – Сторожем я тут. Сижу себе, чаек попиваю. Вдруг слышу – орет кто-то. Я выглянул – мужик по кладбищу шастает, пьяный в дупель. Я ему: «Иди отсель, мил человек!», а он – ноль внимания. Я взял палку (мало ли что!), да за ним. А он шел-шел, да как ухнет вниз в свежевырытую могилу – и лежит. Ну, думаю, замерзнет насмерть, надо вытаскивать. Народу вокруг никого – день-то будний, все больше в выходные приходят… Решил один попробовать, да не рассчитал. Земля хоть и мерзлая, да осыпалась, и я вместе с ней вниз загремел! А ты-то чего тут позабыла?

Рита объяснила, что не может найти могилу отца.

– Давай-ка, голуба, я полицию вызову, – крякнул сторож, поднимаясь на ноги и отряхивая толстые ватные штаны от снега и земли. – А то, не ровен час, кадр там, внизу, коньки отбросит! А потом в каморку пойдем, у меня в «талмуде» все написано, где кого искать.

Когда мужичок вытащил сотовый, Рита поймала себя на том, что удивилась: неужели сказочный персонаж умеет пользоваться благами цивилизации?

– Как твоего папашу-то величали? – снова заговорил сторож, побеседовав по телефону.

– Синявский Григорий Сергеевич, – ответила Рита.

– Да я и без «талмуда» тебе покажу – недавно ведь его хоронили, верно? Пойдем-ка!

Сторож двигался по узким тропинкам, как опытный навигатор по горной реке, то и дело сворачивая направо или налево. Наконец он сказал:

– Во, пришли. Здесь папаша твой, царствие ему небесное!

С этими словами крошечный мужичок пропал, как сквозь землю провалился. Могилу до сих пор покрывали корзины с цветами, причем Рита заметила, что некоторые из них были свежими – очевидно, поклонники Синявского не оставляли кумира своим вниманием. А ей не пришло в голову купить по дороге ни цветочка – ну что за глупая голова! Зачем она вообще сюда пришла? Отец и при жизни нечасто с ней разговаривал, кроме как по делу, так о чем им беседовать после его смерти?

На ее плечо легла рука, и она взвизгнула от неожиданности: это не мог быть вернувшийся сторож, так как он ни за что не дотянулся бы так высоко. Рита резко обернулась: перед ней стоял Владимир Соломонович Горенштейн собственной персоной.

Теперь, когда она знала, кто он такой, этот старомодный человек больше не казался ей забавным. Рита оглянулась в поисках телохранителя и заметила его в нескольких десятках шагов, около толстого дерева, за которым он как будто пытался спрятать свою широкую квадратную фигуру.

– Как вы здесь оказались? – спросила Рита.

– Мы ехали за вами, – ответил Горенштейн. – Когда я понял, куда вы направляетесь, то решил дать вам время: посещение могилы близкого человека – дело серьезное. Если вы еще не закончили, я могу подождать в машине…

– Нет-нет, – поспешно сказала девушка, – я уже готова идти!

Идя к выходу, они столкнулись со сторожем, который в сопровождении двух полицейских вприпрыжку семенил в сторону могилы, куда упал незадачливый выпивоха. Заметив Риту, мужичок приветливо помахал ей ушанкой.

Рядом с «Фольксвагеном» Риты стояло авто Горенштейна. Телохранитель следовал за ними совершенно бесшумно, что было удивительно для его роста и телосложения: видимо, он не зря получал свои деньги! Владимир Соломонович распахнул перед Ритой дверцу, и она залезла в салон. Сам он обошел машину спереди и умостился рядом. Телохранитель остался на улице.

Только Рита собиралась спросить, зачем он следил за ней, как Горенштейн, запустив руку на заднее сиденье, вытащил оттуда пакет и бросил ей на колени.

– Вот причина, по которой я решил встретиться с вами, Марго, – сказал он.

Она вытащила из пакета несколько фотографий. На всех был Рома Чернецов – иногда один, иногда в сопровождении красивой блондинки, лицо которой показалось ей смутно знакомым. Рита недоуменно посмотрела на банкира.

– Боюсь, я не совсем понимаю, – произнесла она.

– Я убежден, – ответил Горенштейн, – что именно этот человек шантажировал вашего покойного батюшку!

Рита не верила своим ушам: Ромка – шантажист? Да и чем он мог шантажировать отца?! Владимир Соломонович между тем продолжал:

– Не буду долго и нудно рассказывать вам, как мои ребята вышли на него, скажу лишь, что мне сразу пришло в голову одно: это дело рук человека, близко знакомого и с вами, и с Григорием Сергеевичем. Роман Чернецов, которого вы знали как облупленного, а вернее сказать – думали, что знаете, – этот самый человек вел двойную жизнь. Он прописан по одному адресу, но у него, оказывается, есть хоромы на Васильевском острове. Огромная квартира, бывшая расселенная коммуналка. Короче, метров двести пятьдесят. Ну, спросите же меня!

– На какие деньги?

– Правильно! Зарплата у танцовщика театра вашего папеньки, конечно, неплохая, но ведь Чернецов – не премьер, да и даже в этом случае он вряд ли смог бы себе позволить подобную роскошь! По месту прописки ваш парень таскал к себе девок низкого пошиба, выпивал, а на Васильевском острове жил совершенно другой человек – респектабельный, состоятельный, достойный всяческого уважения. Вы не узнали, случайно, даму, с которой он снят вот здесь? – Горенштейн ткнул ногтем в один из снимков. Рита присмотрелась. Ну конечно, как же она сразу не поняла: девица как две капли воды похожа на Анечку, дочь чиновника городской думы, которую обожала «прокатывать» в своем журнале Глафира Субботина. «И как это Анечка (как утверждает ее высокопоставленный папа, студентка четвертого курса Академии управления) успевает сдавать зачеты и экзамены, если, что ни день, наша светская львица появляется то в одном клубе, то в другом, а свободное от клубов время проводит то на Багамах, то на Мальдивах?»! Ничего себе, подумала Рита, а ведь все прибеднялся – машину, мол, не на что отремонтировать…

– Чернецов не афишировал свою «запасную» жизнь, – продолжал Владимир Соломонович. – Еще бы, ведь кое-кто мог заинтересоваться, откуда у второсортного танцовщика такие деньги! Ваш папа, милая моя, исправно платил Роману кругленькую сумму, которая шла на обустройство крутого быта и дорогие игрушки. У него в квартире мои мальчики обнаружили записи переговоров с Григорием Сергеевичем. Вот они, можете послушать на досуге, – он вынул из бардачка несколько дисков. – У него куча разнообразных записей, возможно, ваш папа – не единственный объект шантажа. Кажется, Чернецов считается посредственным танцовщиком, но в этом деле он – виртуоз!

Рите никогда особенно не нравился Роман, но чтобы такое… Теперь она понимала, почему отец упорно держал его в труппе, несмотря на пьянки, нарушение режима, опоздания. Чернецов и в самом деле мало что из себя представлял как танцовщик: когда он работал в Мариинке, то находился во втором или третьем составе. Зато когда у Синявского хорошо пошли дела и он открыл собственный театр, у которого, в отличие от большинства таких заведений, было собственное помещение, построенное по всем канонам современной театральной архитектуры, а не просто бывшая школа или детский сад – именно тогда Роман, непонятно каким образом, оказался в первых рядах тех, кого Григорий Сергеевич пригласил в труппу. Хотя, подумала Рита, теперь-то ясно, почему это произошло.

– Так, значит, – медленно произнесла она, обращаясь к Горенштейну, терпеливо ожидавшему ее ответа, – это ваша работа?

– Что именно? – поинтересовался тот.

– Сегодня днем Роман Чернецов был найден мертвым.

Лицо банкира дрогнуло.

– Вот, значит, как! – протянул он задумчиво. – Но могу вас уверить, что я на себя карательные функции не брал. Мы успели обыскать только его квартиру на Ваське, и все доказательства и улики – вот они, перед вами. Я лишь хотел помочь установить личность типа, который мешал спокойно жить вашему уважаемому батюшке, но не собирался ломать ему кости или топить в Неве. Кстати, как он умер?

Рита рассказала Горенштейну все, что знала.

– Ну, – произнес он, когда она закончила, – нехорошо так о покойнике, но – поделом ему, дрянной был человек.

– Значит, вы не станете возражать, если я передам результаты вашего расследования в полицию?

– Вовсе нет, – пожал плечами Владимир Соломонович. – Материалы ваши, вы вольны делать с ними все, что пожелаете. Единственное, о чем попрошу – не стоит упоминать мое имя в разговоре с вашим приятелем из органов.

– Вы и это знаете! – восхитилась Рита.

– Работа такая, – улыбнулся Горенштейн. – Будьте осторожны, Рита. Дело приобретает неприятный, я бы даже сказал, опасный оборот. Буду за вами приглядывать, но и я не всесилен!

Глава 11

По дороге домой Рита пыталась дозвониться Женьке на мобильный, но ей упорно отвечали, что абонент недоступен. Войдя в квартиру, она поняла, что поговорить с Митей наедине не удастся: вешалка в прихожей ломилась от курток и пальто, а из кухни доносились приглушенные мужские голоса.

Раздеваясь, Рита почему-то думала о том, что у русских странная привычка сидеть на кухне. Об этом упоминала и ее «английская» сестра. В Европе не принято заседать там же, где готовится пища – для этого существуют столовые или гостиные, где можно накрыть стол. Однако самой Рите этот обычай вовсе не казался странным, так как она с детства привыкла к тому, что кухня – самое посещаемое помещение в доме, если не считать туалета, и самое популярное.

Рите не хотелось разговаривать с ребятами, но она пересилила себя и прошла на кухню. При ее появлении разговоры разом смолкли.

– О, я не знал, что ты уже дома! – сказал Митя, приподнимаясь и чмокая ее в щеку.

Девушка оглядела присутствующих. Собралась почти вся мужская половина труппы за исключением Байрамова и ребят из кордебалета. На столе выстроились бутылки коньяка, полуторалитровая бутыль водки – и никакой закуски.

– Что ж вы наголо-то квасите? – с укоризной покачала головой Рита. – Холодильник же ломится!

Почувствовав себя неловко, парни засобирались, но Рита остановила их и принялась хлопотать. Она нарезала сыр и колбасу, помыла помидоры, вытащила с лоджии банку соленых грибов и выложила все это на стол. Митя притащил из гостиной стул для Риты, и она уселась вместе со всеми. Гоша разлил водку. Выпили. На несколько минут над столом повисло неловкое молчание.

– Значит, – нарушил тишину Максим, обращаясь к Рите, – ты в курсе?

– Следователь рассказал, что вы с Галкой нашли Чернецова, – пояснил Митя. – Он ведь твой университетский приятель?

Она кивнула.

– Что будем делать? – ни к кому особенно не обращаясь, спросил Гоша. – Похоже, этот засранец решил выполнить угрозу и начал с Ромки! Кто следующий?

Ответ на этот вопрос отсутствовал.

Посидев с ребятами минут двадцать, Рита сослалась на головную боль и пошла в спальню. Никто не удивился – она ведь пережила стресс, обнаружив Романа убитым!

Девушка свернулась калачиком на кровати. А действительно, кто же следующий? Расследование Горенштейна проливало свет лишь на то, кто шантажировал отца, но ничего не говорило о причинах его убийства, как и о причинах гибели Чернецова. Единственный человек, имевший причину убить Романа, мертв. Или, как предположил Владимир Соломонович, Синявский – не единственная жертва шантажа? Но кто же тогда убил Григория Сергеевича?

Рита поежилась. Она панически боялась слова «маньяк». Ей представлялся в этой роли психически ненормальный человек, которого не могут остановить доводы рассудка, а преступления его множатся день ото дня, убеждая в безнаказанности и питая беспричинную жажду крови. Однако круг пострадавших весьма узок, и чем дальше, тем больше Рита приходила к выводу, что действует «свой». Неужели кто-то из ребят, сидящих сейчас на кухне? Но какие причины могут побуждать их совершать столь чудовищные поступки? Все в труппе заинтересованы, чтобы спектакль вышел, чтобы были выплачены деньги, и так далее. А где, собственно говоря, Байрамов? У нее из головы не выходили воспоминания об обнаруженных в его квартире записках – таких же, как найденная в отцовском кабинете. Откуда они у Игоря? Рита очень хотела это узнать, но боялась спросить. Она так и заснула, не придя ни к каким выводам.

А на следующее утро позвонил Женька и попросил подъехать к нему в отдел. Рита впервые увидела рабочее место приятеля. Кабинет, в котором располагался Женька, был небольшой, но в нем, помимо его стола, стояли еще три – по одному у каждой стены. При появлении Риты двое сотрудников, находившихся в помещении, встали и вышли, повинуясь Женькиному кивку.

– Присаживайся, – предложил Фисуненко. – Кофе хочешь?

Рита отказалась, а он налил себе в чашку кипятку и щедро насыпал несколько ложек растворимого «Пеле». Она же с нетерпением ждала, когда наконец он расскажет о первых результатах расследования.

– Вот, значит, как, – сказал Женя, выхлебав одним глотком добрую четверть приготовленного напитка. – Похоже, твой Ромка – тот еще типчик.

– Я знаю, – ответила девушка и положила на стол фотографии и диски, полученные от Горенштейна. Перед тем как прийти сюда, она прослушала записи. На ней отец разговаривал с Чернецовым по телефону. Разговоры короткие, каждый меньше двух минут, но они ясно давали понять, в каких отношениях находились Роман и Григорий Сергеевич.

Женька громко крякнул, взглянув на первую из фотографий, на которой Чернецов был изображен в обнимку с Анечкой. Он быстро просмотрел все снимки.

– Откуда это у тебя? – с любопытством спросил он. – Занялась частным сыском?

– Одна птичка принесла на хвосте, – ответила Рита.

– Не иначе крупная птичка, – усмехнулся Женька, и ей на мгновение показалось, что в его глазах мелькнул хитрый огонек. – Расскажу то, чего твой пернатый друг, наверное, не знает. В квартире Романа Чернецова обнаружено некоторое количество аудиозаписей. Наш покойный друг нашел для себя хороший источник нетрудовых, так сказать, доходов: он постоянно носил с собой диктофон и записывал разговоры с разными людьми, как и те беседы, которые не предназначались для чужих ушей и которые ему удавалось каким-то образом подслушать. Среди дисков много таких, где нет никакой полезной информации, но есть и интересные. Например, последняя ссора твоего отца с Байрамовым. Как это Чернецову удалось ее записать, ведь несмотря на то что почти вся труппа видела окончание скандала, его сути никто не знал?

– А какова она, эта суть? – спросила Рита. – Я могу…

– Нет, не можешь, – резко оборвал ее Женька. – Не обижайся, подруга, но я не имею права разглашать подобную информацию. Более того, она относится к убийству твоего отца, а им занимается другой человек. Так что, сама понимаешь, ты – лицо заинтересованное. Скажу лишь, что если бы я с твоих слов не знал о том, что эти двое постоянно ругались и оскорбляли друг друга, я подумал бы, что Байрамов действительно мог убить Григория Сергеевича. Впрочем, ты ведь и сама в состоянии поинтересоваться у него, из-за чего произошел скандал, верно? Я не собираюсь передавать записи, относящиеся к Игорю, следователю по делу об убийстве твоего отца. Пока. Но рано или поздно мне придется это сделать, и тогда я Байрамову не завидую! Большинство голосов, записанных на чернецовских дисках, нам не удалось идентифицировать. В любом случае, если он и пытался кого-то шантажировать, их кошмар вчера закончился.

– А ты не думаешь, – перебила его Рита, – что Чернецова мог убить кто-то из тех, кого он шантажировал?

– Это – одна из версий, – ответил Женя. – Тем более что в квартире все вверх дном перевернуто – явно что-то искали, возможно, как раз записи. Кроме того, могу сказать, что смерть Чернецова не была легкой. Медэксперт утверждает, что, судя по следам на шее, Романа пытали: убийца несколько раз сдавливал его горло удавкой, а потом отпускал. Можно, конечно, предположить, что он так развлекался, продлевая себе удовольствие, но мы склонны считать, что это был допрос с пристрастием. Не знаю, нашел ли убийца, что искал, но Чернецова он в любом случае убил. Соседка показала, что после ухода девиц нетяжелого поведения она не слышала, чтобы открывалась дверь в квартиру Чернецова, потому что каждый раз, как он входил или выходил оттуда, его дверь замечательной конструкции с грохотом ударялась об ее собственную. Но Романа убили между восемью и девятью утра, а она как раз в это время ходит выгуливать младенца и отсутствует около полутора часов. Теперь о замке. Ты, мать, своим взломом затруднила нам задачу, но эксперты говорят, что замок не поврежден. Значит, либо убийца столь же изобретателен и рукаст, как ты, либо Чернецов сам впустил его в квартиру. Может, он выдумал что-то правдоподобное типа «Вам телеграмма» или «Вы затопили соседей», или, что совсем уж неприятно, Роман был лично знаком с убийцей. Трудно работать с такими, как Чернецов, – у них масса врагов, и среди них хватает желающих убить! Кстати, насчет писем с угрозами в адрес членов труппы – придется выделить вам охрану. Она мало чем поможет в вашей повседневной жизни, но хотя бы на рабочем месте артисты смогут чувствовать себя в безопасности!

Рита обреченно кивнула. В любом случае выбора нет: потрачены слишком большие деньги и сделана слишком широкая реклама, чтобы шоу можно было отменить или перенести. Билеты распроданы еще месяц назад, существует договоренность со всеми основными каналами об освещении события в СМИ, так что единственным выходом оставалось выпустить спектакль, чего бы это ни стоило. А стоил он уже немало: два человека лишились жизни!

– Ты знаешь, я допросил танцовщиков, включая кордебалет, – продолжал между тем Женька. – Естественно, я не стал раскрывать подробности следствия, тем более что среди них может оказаться убийца. Но ты за своим Байрамовым пригляди… Прости, – поправился он, – уже не за своим, но все равно – пригляди. Я, в интересах следствия, не стал говорить ему, что за записи мы нашли у убиенного, но, по-моему, Байрамов винит себя в том, что произошло с Чернецовым. Он сказал, что фактически заставил артистов не прислушиваться к предупреждению неизвестного, сказав, что его нельзя считать серьезной угрозой. Игорь ошибся, и вот один из его людей погиб… Я пока не вполне понимаю, что этому убийце нужно, но у меня есть определенная уверенность в том, что наш парень – не маньяк. Все обставлено в таком духе, но в квартире бардак, в ней совершенно очевидно проводился обыск, а что мог искать маньяк в доме у жертвы? Ты обратила внимание на надпись на зеркале? Убийца писал кровью Чернецова, но на теле обнаружена лишь небольшая ранка, сделанная опасной бритвой, которой брился по утрам Роман. Сам способ убийства, удушение, о чем нам говорит?

– Например, о том, что убийце не нравится вид крови, что он боялся запачкаться…

– Совершенно правильный вывод, – довольно кивнул Женька. – Но маньяки-стрингеры[1], как правило, не расписываются кровью! Это совсем другой почерк, можешь мне поверить: я в своей жизни сталкивался с разными выродками и могу с уверенностью сказать: наш парень – не маньяк, но косит под такового. Самый главный вопрос – что убийца искал в доме у Чернецова? Ребята сейчас слушают изъятые записи – может, что-нибудь наведет на след?

В дверь постучали, и, не дожидаясь приглашения, в кабинет вошел молодой парень. На руках у него величественно восседал огромный котяра – тот самый, что жил в доме у Романа: Рита тотчас узнала эти монгольские глаза ярко-голубого цвета.

– Товарищ капитан, – обратился вошедший к Фисуненко, – вы не сказали, что с «хищником» делать! Он жрать просит. Мы ему пробовали дать кое-чего – колбаски там, сыру – не желают барин лопать то, что простые менты кушают!

В этот момент кот, до сих пор спокойно сидевший, начал вырываться. Он буквально вывинтился из рук сотрудника и соскочил на пол. Медленно и вальяжно зверь прошествовал по кабинету, задрав хвост трубой, и подошел к месту, где сидели Рита и Женя. Кот осторожно обнюхал ботинки Фисуненко, потом Ритины сапоги и вдруг без предупреждения резво вскочил ей на колени.

– Надеюсь, у тебя нет аллергии? – осведомился Женька. – Потому что мы только что сделали тебе богатый подарок – комок шерсти неизвестной породы, весом в полцентнера!

Семья Риты никогда не держала домашних животных, поэтому она понятия не имела, как ухаживать за котом. Заметив нерешительность на лице подруги, Женька сказал:

– Да ты не боись, ничего сложного здесь нет! В квартире Чернецова не было кошачьего туалета, значит, кыся привыкла ходить на унитаз. Твое дело – вовремя спускать воду, потому что вряд ли она умеет это делать сама. Кстати, Пискунов, вы определили, это кобель или сука?

– Товарищ капитан, – прыснул парень, – это у собак кобели и суки, а у этих – коты и кошки. Это – кот, к тому же кастрированный. Я бы сам взял, да у меня и так две овчарки, дочка, теща и жена – все в однокомнатной!

– Знаю-знаю про твои жилищные условия, – пробурчал Фисуненко, – ты забыть не даешь! Разговаривал я с начальством, обещали помочь, но такие дела быстро не делаются!

– Да я не поэтому совсем! – оскорбился Пискунов, хитрым глазом кося в сторону Риты. – Скотинку жалко!

«Скотинка» преданно посмотрела в глаза девушке и оглушительно мяукнула.

– Как тебя звать-то? – спросила Рита, неуверенно погладив кота по огромной башке.

– А им все одно, – сказал Пискунов, – «кис-кис» – и все дела, хоть Варфоломеем назовите, хоть Мурзиком. – И он скрылся за дверью, обрадованный, что сбагрил кота.

Спускаясь по лестнице, Рита сжимала животное под мышкой. Поза была для него не самой удобной, потому что задние лапы беспомощно болтались в воздухе, но зверь мужественно переносил дискомфорт, словно понимая своим кошачьим умом, что он временный. «Мурзик» ни разу не попытался выпустить когти или вырваться, боясь нарушить ту, пока еще тоненькую, связь, что установилась между ним и его новой хозяйкой. Припомнив, что неожиданно обретенный «домашний любимец» – привереда, Рита заехала в зоомагазин, где после консультации с продавщицей купила несколько пакетов кошачьей еды различных наименований.

– Попробуйте все, раз не знаете, к чему он привык, – посоветовала молоденькая продавец-консультант. – Сразу помногу не берите, а то пропадет. Возьмите по одной баночке каждого.

Нагруженная котом и пакетом с кошачьими разносолами, Рита завалилась домой. Только переступив порог Митиной квартиры, она вдруг задумалась о том, как он отнесется к новому жильцу. Любит ли Митя животных? Ничего, в крайнем случае можно отнести кота к маме – она непременно обрадуется пушистому соседу.

Вывалив «мурзику» целую банку мясных консервов, Рита испуганно отдернула руку: он набросился на еду с рычанием, заставляющим вспомнить, что предки у котов были самые что ни на есть саблезубые!

Заглянув в холодильник, девушка издала протяжный стон: он оказался девственно чист. Вчерашние гости смели все съестное, и она поняла, что похода в супермаркет не избежать. Когда она вернулась из магазина, Митя оказался дома. Она заметила, что он не слишком доволен видеть кота, развалившегося в кресле и чувствующего себя так уверенно, словно он всегда жил здесь и ощущал себя полновластным хозяином. Митя не выразил недовольства вслух, но этого и не требовалось: Рита обладала достаточной чуткостью, чтобы заметить его отношение к животному. Что ж, завтра они отправятся к маме!

Девушка разогрела купленные в кулинарии перцы и мясо, засунула курицу в холодильник на завтра, нарезала салат и пригласила Митю к столу. Оказалось, что он тоже по пути зашел в магазин и купил сыра, колбасы и вина, так что у них получился вполне приличный ужин.

Рита только опустилась на стул и взяла вилку, как вдруг Митя завопил:

– Погоди, не ешь! – и умчался. Через минуту он вернулся с неизвестно где добытым тяжелым бронзовым канделябром, водрузил его на стол и зажег все восемь свечей. Потом он потушил свет и разлил вино по бокалам.

– По-моему, этому столу не хватает романтики, – объяснил он, глядя на нее своими прозрачными глазами.

Рите всегда казалось, что романтика заключается отнюдь не в том, чтобы зажечь пару свечек и выпить, но не стала спорить, так как Митя исходил из мужских представлений, и разубеждать его не имело смысла. В последнее время в их отношениях наметилось охлаждение. Рита точно знала, когда это началось – в тот день, когда Митя, сам того не желая, сделал признание в отношении Байрамова. Узнав, что Строганов в курсе, кто сидел за рулем автомобиля в тот злополучный день восемь лет назад, и не сказал ни слова в оправдание друга, когда все средства массовой информации наперебой склоняли его имя, Рита не могла относиться к Мите как раньше. Он же, чувствуя напряженность с ее стороны, будто бы пытался сгладить острые углы, во всем с ней соглашался, дарил подарки, устраивал маленькие приятные сюрпризы, но ничто не помогало: Рита приходила к выводу, что поторопилась с решением переехать к Мите. Вот и «мурзик» его не устраивает!

– Ты не волнуйся насчет кота, – сказала Рита после ужина, когда они устроились в гостиной, она – с журналом «Мир женщин», а Митя – у телевизора. – Я завтра же отнесу его к маме.

– Понимаешь, – начал он оправдываться, – я ничего не имею против животных, но я считаю, что в городской квартире им не место.

Такая точка зрения была для Риты не нова: ее отец относился к животным точно так же, поэтому у них в доме так никогда и не появилось ни котенка, ни щенка, хотя она помнила, как ей хотелось в детстве завести хотя бы морскую свинку.

– Ты имеешь право на свое мнение, – кивнула девушка, – это ведь твоя квартира.

Она не стала напоминать о загородном доме, куда Митя привез ее после похорон отца.

– Это наша квартира, – поправил ее Митя. – Если ты не можешь жить без этого кота, то, пожалуйста, оставляй!

Но она не хотела одолжений, уже приняв решение по поводу существа, которое устроилось у нее на коленях и довольно тарахтело, наслаждаясь человеческой близостью, теплом и комфортом. Рита уткнулась в свой журнал. Она купила его в супермаркете, особенно не разглядывая – просто сняла с полки свежий номер и бросила в тележку. Теперь же ей бросился в глаза заголовок: «Ланселот штурмует «Камелот»! Новый проект Игоря Байрамова», и более мелкими буквами: «Читайте на стр. 45–47». Рита лихорадочно принялась листать журнал в поисках нужной страницы. Статья оказалась большая, а тон ее – на удивление благожелательным, особенно учитывая тот факт, что в последнее время отцовский театр находился под пристальным вниманием СМИ, считавших своим долгом давать лишь негативную информацию. Некая Ирина Тимощук, автор публикации, обстоятельно рассказывала о предстоящей премьере и опровергала слухи, распространяемые другими изданиями. В статье приводились отрывки из интервью с Игорем Байрамовым. Рите понравилось, что корреспондентка профессионально подошла к составлению вопросов, и практически все они касались предстоящего спектакля или творческих планов труппы. Лишь в самом конце она задала несколько личных вопросов.

«И.Т. – Скажите, Игорь, удается ли вам успешно сочетать карьеру и личную жизнь?

И.Б. – У меня сейчас нет времени на личную жизнь. Считайте, что я взял тайм-аут. Вот станцуем премьеру, тогда посмотрим.

И.Т. – А ваша дама сердца согласна подождать? Женщины нетерпеливы!

И.Б. – В этом смысле мне повезло.

И.Т. – Не хотите пояснить?

И.Б. – Нет».

Статья завершалась словами автора: «Так что, дорогие девушки, похоже, один из самых завидных холостяков города пока еще доступен. Вооружайтесь и штурмуйте этот Эверест, если хватит силенок!»

Интересно, подумала Рита, имел ли он в виду Жаклин, говоря о своем везении?

Она полистала журнал, но так и не смогла сосредоточиться ни на одной другой теме. Митя смотрел боевик. Рита поднялась и пошла в спальню. Не то чтобы ей хотелось спать, но она планировала подумать, а делать это при орущем телике не представлялось возможным. Она уже собиралась выключить свет, как зазвонил мобильный.

– Привет, – робко поздоровалась Жаклин. Рита подумала, что, если бы не Байрамов, они вполне могли бы найти общий язык. Даже ее голос с легким акцентом говорил об интеллигентности и приятных манерах. Тем не менее его интонации были тревожными.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, я просто… хотела спросить, ты не разговаривала сегодня с Игорем?

– Нет, – удивилась Рита. – Наверное, он еще в «Гелиосе»?

– Репетиция давно закончилась, в театре никого нет. Охранник сказал, что Игорь ушел в начале девятого, и с тех пор я его не могу найти. Звонила и домой, и на мобильный, но даже ребята не в курсе, где он. Он не оставил распоряжений насчет завтрашнего дня, а премьера на носу! Галя тоже ничего не знает. Вот я и подумала, что, может, ты… Ну, извини за беспокойство. Если что-нибудь узнаешь, сообщи, ладно?

– Непременно!

Заслышав Митины шаги в коридоре, Рита отвернулась к стенке и притворилась спящей. Митя был отличным любовником, чувственным и нежным партнером, но сейчас она и думать не могла о сексе.

Глава 12

С утра Рита первым делом позвонила Гале. Девушка выразила озабоченность по поводу того, что со вчерашнего дня от Игоря нет известий. Ребята из труппы обрывают телефон в надежде хоть что-нибудь выяснить, но тщетно: Байрамов как в воду канул. Повесив трубку, Рита почувствовала, как в желудке образовалась болезненная пустота. Ну что могло с ним случиться? А если убийца решил продолжить охоту, и на этот раз его жертвой стал Игорь?

Набрав номер Женьки, она рассказала ему о своих опасениях. Тот посоветовал не дергаться и пообещал что-нибудь выяснить. Премьера неотвратимо надвигается, а один из ведущих танцовщиков убит, его дублер не готов, а Байрамов растворился в воздухе, никого не предупредив! Не в силах сидеть в четырех стенах и в то же время не имея возможности ничего предпринять, Рита решила проветриться, а заодно отвезти маме кота. В машине «мурзик» чувствовал себя уверенно. Развалившись на переднем сиденье, кот буравил Риту взглядом огромных голубых глазищ, и ей даже показалось, что в них читается упрек: что, не ко двору пришелся? И чем же это я вам не угодил? Хожу на унитаз, ем аккуратно, моюсь регулярно – в чем, собственно, проблема?

Рите страшно не хотелось его отдавать. Она успела привязаться к этому существу. Ночью она проснулась от странного звука над ухом и не сразу сообразила, что кот лежит на подушке и урчит, блаженно вытянув лапы и прищурив один монгольский глаз. Утром Митя пришел в негодование по поводу обнаружения интервента в их постели, но Рите было так уютно, когда урчащий комок шерсти находился рядом!

Оказавшись в подъезде своего дома, она почувствовала почти невыносимую ностальгию. Митина квартира не стала для нее своей, она по-прежнему чувствовала себя там гостьей, а тут все родное, даже ступеньки крыльца, деревянные двери, почтовые ящики и лифты – маленький пассажирский и грузовой! У Риты имелись ключи от квартиры, но она позвонила в звонок. Ей захотелось, чтобы мама сама открыла дверь, как раньше. Наталья Ильинична вышла на порог в сером домашнем платье, которое выгодно подчеркивало прекрасно сохранившуюся фигуру. Волосы ее, несмотря на ранний час, были аккуратно уложены в пучок, а на лице матери Рита заметила легкий макияж.

– Ты куда-то уходишь, мамуля? – спросила она, закрывая за собой дверь.

– Нет, – ответила мать, но в ее голосе Рите послышалась нерешительность. – Рада тебя видеть!

Они обнялись.

– А вот и новый жилец, – сказала девушка, протягивая Наталье Ильиничне кота на вытянутых руках. – Придумай ему имя, потому что я не знаю, как звал его Ромка, а сама ни до чего путного не додумалась. Да, я привезла его еду, сейчас отнесу в холодильник.

Она скинула шубу, влезла в свои старые тапочки, которые так и стояли у вешалки, словно она никуда не переезжала, прошла на кухню и замерла в дверях: за столом сидел Байрамов. Вся кухня была наполнена дымом – от сигары, которую он курил, и от маминой сигареты, лежавшей в пепельнице. На Игоре был домашний костюм отца. Рита почувствовала невероятное облегчение.

– Привет, – произнесла она, стараясь придать голосу безразличие. – А тебя все ищут.

– Привет, – ответил Игорь, никак не отреагировав на ее замечание.

Вошла Наталья Ильинична, за ней на кухню прошествовал кот. Он только что обследовал квартиру и, видимо, решил посетить место наибольшего скопления потенциальных хозяев. Недолго думая, он поднял голову и, примерившись, вспрыгнул к Байрамову на колени. Тот вздрогнул от неожиданности, но тут же запустил длинные пальцы в пушистую шерсть животного.

– Ну надо же, какой абрек, – мягко сказал он. – Синеглазый, – добавил он, рассмотрев морду кота повнимательней.

Рита жадно разглядывала его, подметив темные круги под глазами и складки, залегшие в уголках рта и на лбу. Сейчас Байрамов выглядел гораздо старше своих двадцати восьми лет.

– Кто будет кофе? – спросила Наталья Ильинична. Рита заметила, что всякий раз, когда мать попадала в неловкую ситуацию и не знала, как из нее выкрутиться, она тут же принималась варить кофе. Машина недовольно затарахтела, и запах дыма постепенно смешался с ароматом молотых зерен. Наталья Ильинична беспомощно огляделась, словно ища, чем бы еще себя занять, подошла к холодильнику, открыла его и воскликнула:

– Ну, ничегошеньки не осталось! Раз уж нас теперь четверо, вместе с Абреком (видимо, мать восприняла невольно вырвавшееся у Игоря слово как новое имя для животного), надо сбегать в магазин, а то нечего будет есть на обед и на ужин.

Она схватила авоську, висевшую на ручке кухонной двери, и выскочила в коридор.

Рита открыла дверцу холодильника, чтобы положить туда кошачью еду. Полки оказались до отказа забиты продуктами! Она распихала консервы, как смогла, и села напротив Байрамова, подперев рукой щеку. Кот по-прежнему сидел у него на коленях, лениво щуря глазищи.

– Как ты здесь оказался? – осведомилась Рита. – Мы тебя обыскались, я даже позвонила Женьке Фисуненко, заявила о твоей пропаже… Кстати, надо дать отбой! – спохватилась она и кинулась в коридор к телефону. Разговор с Женей занял ровно полминуты, и она вернулась на кухню. Рита прекрасно понимала, что мать убежала для того, чтобы они с Байрамовым могли поговорить без свидетелей, но он решительно не был расположен к беседе. Его пальцы машинально поглаживали кошачью шерсть, а взгляд казался пустым и отстраненным.

– Прекрати ощипывать животное, Байрамов! – рявкнула она. – Посмотри на меня! Это – последнее место, где я догадалась бы тебя разыскивать, и я хочу знать, что ты здесь делаешь!

Он глядел на нее с удивлением: Рита редко повышала голос, а уж так откровенно орущей он ее, пожалуй, не видел никогда.

– Могу уйти, если это тебя раздражает, – ответил он.

– Не пори чушь! Ты хоть понимаешь, как напугал нас? После убийства Ромки все и так на нервах, премьера на днях, а ты пропал!

– Я… не мог оставаться один, – тихо произнес Игорь, не глядя на нее. – Прослонялся по городу до ночи. Потом подумал, что есть человек, который всегда мне рад. И пришел к твоей матери.

– Мог бы и мне позвонить, – обиженно заметила Рита.

– Для чего? – удивился он. – У вас с Митькой свои дела, зачем мне лезть в вашу семейную жизнь?

– Дурак ты, Байрамов, – вздохнула она. – Нет никакой семейной жизни.

Он впервые посмотрел ей в глаза.

– Уходи от него, – глухо сказал он.

– Хорошо, – тут же ответила Рита и поразилась, как легко и просто с ее губ слетело это слово. Она не почувствовала при этом никакого раскаяния, ни малейших угрызений совести в отношении Мити. Возможно, они придут потом? Игорь, не отводя от нее взгляда, осторожно спустил кота на пол и поднялся. Рита как загипнотизированная сделала то же самое. Как же давно она не чувствовала его рук на своем теле! Она и не заметила, как они оказались в постели.

В себя Рита пришла лишь через час. То, что произошло, объяснить было невозможно, но она чувствовала, что наконец вернулась домой. Лежа на боку, она смотрела на спящего Игоря. Она могла бы лежать так до скончания века и даже не пошевелиться, чтобы не потревожить его. Все, что было с Митей, казалось далеким и нереальным. Единственное, что сейчас беспокоило Риту, это момент выяснения отношений. Конечно, можно ограничиться трусливым телефонным звонком, когда нет необходимости смотреть в глаза и говорить, что она совершила ошибку, что она его не любит и никогда не любила. Но нельзя так поступать с Митей! Хоть и тяжело, а побеседовать придется.

Игорь лежал на спине, и Рита любовалась его орлиным профилем с резко очерченными ноздрями, которые начинали раздуваться, как у породистого коня, когда он злился или нервничал. Только сейчас она заметила, что на его шее что-то тускло поблескивает – тонкая золотая цепочка, теряющаяся в складках подушки. Рита придвинулась поближе и нащупала пальцами кулон – золотая звезда в обрамлении полумесяца, символ ислама. Странно, подумала она, никогда раньше Байрамов не носил ничего подобного.

– Ты решила ограбить меня и скрыться, пока я сплю, женщина? – лениво пробормотал Игорь, открыв один глаз.

– Я подумывала об этом, – согласилась она. – Твою одежду и сумку я уже обыскала, теперь очередь личного досмотра.

– Насколько личного?

– Интимного, – промурлыкала она, прижимаясь к нему поплотнее. – Кстати, Байрамов, с каких пор ты начал носить украшения?

– Это? – он потрогал кулон. – Это не украшение, а символ веры, темная ты моя.

– Я прекрасно знаю, что это! – возмутилась Рита. – Но что-то я не замечала, чтобы раньше ты баловался золотыми безделушками.

– Раньше в этом не было необходимости. Мы все были «одна большая дружная семья», – так учили в школе. А теперь, когда в метро нельзя проехать, чтобы тебя не остановили из-за принадлежности к «лицам кавказской национальности»…

– Ой, вот только не ври, что тебя хоть раз останавливали, Байрамов! – воскликнула Рита. – Ты абсолютно не похож на…

– На кого? – и его карие глаза опасно блеснули. – Договаривай!

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду!

– То есть если на моем лице этого не написано, то я, по-твоему, должен радоваться и благодарить судьбу за то, что от моей русской матери я получил больше генов, чем от отца-азербайджанца?

Рита совершенно не хотела развивать тему и ругала себя за излишнее любопытство, которое привело к неприятному разговору. Она и не думала, что для Байрамова это больной вопрос. С восьми лет Игорь жил в России, но его корни на родине были достаточно глубоки, хотя он и наезжал в Баку не чаще двух раз в году. Там жила его семья – родители, сестры и младший брат, который благодаря Игорю сумел поступить в медицинский институт, потому что его отцу, который всю жизнь много и тяжело работал, чтобы прокормить семью, оказалось не по силам позволить сыну учиться. Рита не задумывалась о том, что нынешняя массовая истерия в отношении всех, кто исповедует ислам, каким-то образом касается Байрамова, которого лично она не воспринимала как нерусского человека. Действительно, он не похож на «лицо кавказской национальности» – дурацкое все-таки определение! Игорь из тех людей, по которым невозможно определить национальную принадлежность – южно-славянский тип, средиземноморский – да какой угодно! Раньше он сам со смехом говорил, что является плохим правоверным, потому что не ходит в мечеть, не совершает намаз и вообще не следует традициям и обычаям, которых должен придерживаться истинный мусульманин.

Однако Рита устала просить прощения за свои слова, тем более за те, которые вовсе не произносила.

– Знаешь, Байрамов, – сказала она, спуская ноги на пол и срывая со спинки стула свитер, который бросила туда час назад, – не создавай проблем: я не говорила того, что ты себе навыдумывал! Я – русская женщина с польскими корнями, если верить папе, но я не намерена отвечать за «страдания» еврейского народа или азербайджанского, народов Бирмы и Нганасана…

– Да уймись ты, женщина! – Байрамов схватил ее за запястье и заставил опуститься на кровать. – Я совершенно не собирался полемизировать с тобой на тему вероисповедания или расизма – это ты видишь подвох в каждом моем слове!

Рита запустила руку в густые волосы и провела пятерней от затылка до кончиков, будто бы сбрасывая с себя остатки накопившегося раздражения.

– Прости, – сказала она, – нервы ни к черту. Премьера, Ромка…

– И ты прости, – вздохнул Байрамов. – Твоего отца нет, а мы по-прежнему ссоримся по всяким пустякам – вот бы он порадовался!

Игорь перекатился на край кровати и встал.

– Пойду приму душ, – сказал он.

Рита потянулась за телевизионным пультом.

– Печальное известие для всех поклонников журнала «Мир женщин», – вещала молодая телеведущая. – Трагически ушла из жизни создатель и бессменный редактор популярного издания Глафира Субботина. Правоохранительные органы в интересах следствия умалчивают об обстоятельствах смерти, но из достоверных источников стало известно, что редактор журнала покончила жизнь самоубийством, отравившись газом в собственной квартире.

Восклицание, раздавшееся у Риты за спиной, заставило ее обернуться. В дверях стояли мама и Игорь.

– Еще одна смерть! – пробормотала Наталья Ильинична. – А ведь Григорий хорошо знал эту женщину…

– Одно успокаивает, – заметила Рита, – все-таки это не убийство, а самоубийство. Значит, ничего общего с нашими проблемами эта история не имеет!

Байрамов вроде бы собирался что-то сказать, но передумал.

– Игорь?

Он развернулся и вышел в коридор. Рита неотступно следовала за ним на кухню.

– В чем дело? – спросила она, когда он тяжело опустился на стул и подпер руками голову, словно она внезапно стала такой тяжелой, что шея перестала выдерживать ее вес.

– Я понимаю, ты знал Субботину, но зачем же так переживать? Вы ведь не были настолько близки… Или были? Байрамов, если ты скажешь, что она была твоей любовницей, то я потеряю к тебе остатки уважения: я могу простить практически все, кроме плохого вкуса!

– Я больше не могу, – пробормотал он, не отреагировав на ее шутку. – Сначала – Синявский, потом Ромка, теперь – Субботина!

– Вот тут ты не прав! – возразила Рита. – То, что случилось с Чернецовым, не имеет никакого отношения к ее самоубийству…

– Самоубийству? – Байрамов рассмеялся неприятным, каким-то каркающим смехом. – Да на свете не было никого, менее склонного к суициду, чем Глашка Субботина – черта с два она покончила с собой! Это я виноват, что втянул ее в наши проблемы.

– Ты-то тут при чем? – удивилась Рита.

– Я встречался с ней недавно.

– Я знаю, – сказала девушка и прикусила язык.

– Знаешь?

– Ну, – принялась выкручиваться она, – понимаешь, мы с Варькой… В общем, мы тебя видели. С ней. Случайно. У «Европейской».

Байрамов смотрел на нее как-то странно, и Рита не могла понять, о чем он думает.

– Мы встречались, – продолжил он, – чтобы она запустила статью о «Камелоте», которая развеяла бы негатив, витающий вокруг театра. Я рассказал ей все, что произошло со смерти твоего отца. Глафира пообещала, что в журнале напечатает лишь то, на что я дам «добро». И сдержала слово. Журналистка, которую она ко мне прислала, Ирина Тимощук, задавала только правильные вопросы… И вот, до Глафиры добрались! Если этот гад желает сорвать премьеру, то в ее смерти есть моя вина!

– Послушай, ведь письма с угрозами получили только члены труппы, – резонно заметила Рита. – Если Субботина, как ты утверждаешь, не покончила с собой, то все равно она вряд ли стала бы следующей жертвой! Из получивших письма пострадал пока только Ромка. Слава богу, конечно, но Глафира-то тут при чем?

– Не знаю, – устало сказал Игорь. – Но мне кажется, что все, связанное с этим спектаклем, плохо закончится. Не стоило мне соглашаться занять место твоего отца, нужно было все отменить… Но я еще могу это сделать.

– Нет, не можешь! – жестко произнесла Рита. – Нам не из чего выплачивать спонсорам, проданы все билеты. В конце концов, вы так много работали – ради чего? Чтобы на финишной прямой сдаться? В любом случае, Байрамов, ты себе и представить не можешь, сколько в этот треклятый проект вгрохано денег! Ты будешь умницей и выпустишь шоу, и никто больше не пострадает, потому что Женька выделил нам охрану. По блату, между прочим! Сейчас я сниму трубку и позвоню Гале. Ты скажешь, чтобы она оповестила ребят о генеральной репетиции. Время назначай сам. Думай о премьере, а остальное я возьму на себя!

На лице Игоря, как на негативе, постепенно проступало выражение крайнего изумления.

– Знаешь, – медленно произнес он, – я всегда думал, что между тобой и твоим отцом нет ничего общего. Теперь я вижу, что ты – его дочь!

Рита не знала, стоит ли принять это как комплимент или как упрек, поэтому промолчала.

Пока Байрамов разговаривал с Галей, давая указания на завтра, Рита сидела на табуретке в прихожей и задумчиво наблюдала за ним. Повесив трубку, он повернулся к ней и сказал:

– Надо решать, что мы скажем Митьке.

– Подождем до премьеры…

– Нет уж, – нахмурился он, – так нельзя. Конечно, я не представляю, как он отреагирует – возможно, уйдет, и нам придется в последнюю минуту вводить парня из второго состава, но я так не могу: мы должны все рассказать.

– Нет, – покачала головой Рита. – Это я должна все рассказать. Одна.

– Уверена?

Она кивнула. Рита не хотела взваливать на Игоря еще и этот груз. Она знала, что мужчины нерешительны в подобных вопросах, и лишь укрепилась в своем мнении, заметив выражение облегчения на его лице. Ей самой предстояло разбираться в своей личной жизни.

Она села в свой «Фольксваген», включила зажигание, но сразу не тронулась, прогревая мотор: на улице опять ударил мороз. На часах начало пятого, и уже заметно, что дело идет к весне – еще месяц назад в это время темнело. Рита ненавидела это время года, когда зима мучительно переходит в весну: повсюду грязный, рыхлый снег, лед под ногами, город выглядит неопрятно, а с неба то и дело сыплется то ли снег, то ли дождь. Вот и сейчас стекла автомобиля покрывала мелкая снежная пыль. Рита включила «дворники». Что ж, погода в точности соответствует ее настроению!

Пытаясь оттянуть неприятный момент объяснения с Митей, девушка бесцельно колесила по городу, репетируя, что скажет ему при встрече. В тот момент, когда она наконец собралась с духом и решительно повернула в сторону Митиного дома, она заметила эту машину – «Ниву» темно-зеленого цвета, которая следовала за ней вот уже некоторое время. На оживленной улице, где полно автомобилей, это неудивительно, но Рита свернула в переулок, а «Нива» по-прежнему сидела у нее на хвосте! Как проверить, что за вами хвост? Любители шпионских боевиков, к которым относила себя и Рита, отлично это знают. Она проехала до конца переулка, свернула в другой, потом выехала на автотрассу. «Нива» не отставала! Теперь их разделяло несколько других машин, но в зеркале заднего вида отлично просматривалось преследующее Риту авто. Она сбросила скорость, пытаясь поравняться с «Нивой» и рассмотреть, кто сидит за рулем, хотя и понимала, что при данных обстоятельствах это чрезвычайно опасно. Машина приблизилась настолько, что девушка смогла разглядеть сильно тонированные стекла. Кроме того, водитель заметил ее маневр и тоже сбавил скорость, немного отстав.

Тогда Рита предприняла то, чему учили все те же шпионские боевики: она изо всех сил надавила на педаль газа, вырвавшись вперед из ряда автомобилей, перестроилась, нарушая правила, и рванула через перекресток в ту самую секунду, когда для водителей зажегся красный свет. «Ниву» от нее отделяла фура, груженная автомобилями «БМВ», поэтому преследующая машина не сумела проделать тот же трюк. Рита на полной скорости неслась через перекрестки, не обращая внимания на светофоры и тихо молясь про себя, чтобы не нарваться на гибэдэдэшников. Заставив себя взглянуть в зеркало заднего обзора, она перевела дух: хвоста не видно. Какую бы цель ни преследовал водитель «Нивы», она явно не была приятной для Риты, поэтому она тихо радовалась своему «шпионскому» крещению: никогда в жизни не выжимала больше девяноста километров, да и то по хорошей трассе и при сухой погоде! Сегодня же Рита шла на ста двадцати по скользкому обледенелому асфальту и осталась жива, поэтому мысленно снова и снова поздравляла себя с этим фактом.

Паркуясь у Митиного подъезда, она все еще тяжело дышала от возбуждения. Наверное, она сумасшедшая, но девушка не могла не признаться себе, что приключение ей понравилось! Хотя вопрос оставался открытым: кто все-таки сидел за рулем преследующей ее машины и зачем ему это понадобилось?

В квартире было темно как в склепе и также тихо. Только на кухне громко тикали часы с кукушкой. Рита зажгла свет в прихожей и стала раздеваться. Очевидно, Митя предпочел куда-то отправиться вместо того, чтобы ждать ее, как Пенелопа Одиссея. Ну и славно, подумала Рита с нескрываемым облегчением: есть время, чтобы придумать достойную речь!

Войдя в гостиную и щелкнув выключателем, она взвизгнула: в кресле сидел Митя. Он несколько раз моргнул, привыкая к яркому свету.

– Ты… Ты чего в темноте сидишь? – пробормотала Рита. – Я чуть не померла со страху!

– Я звонил твоей маме, – сухо ответил Митя. – Подошел Игорь.

Вот и все, подумала она. Он знает.

– И давно работает «дом свиданий»? – язвительно поинтересовался Митя, не меняя позы.

– Мы совершенно случайно встретились сегодня, я не знала, что Игорь у мамы…

– А когда узнала – бухнулась с ним в койку, решив тряхнуть стариной?

– Я как раз собиралась тебе рассказать, Митя, но ты и так в курсе, поэтому давай не будем портить друг другу нервы, ладно? – Рита сама удивилась, откуда вдруг в ее голосе взялись металлические нотки. – Ты и сам видишь, что у нас ничего не выходит. Твоей вины нет, просто мы разные. Ты сделал все, чтобы у нас получилось, я тоже старалась, но напрасно. Я не прошу тебя простить меня, но прошу понять.

– Дело не в том, что мы разные, – тихо сказал Митя, – а в том, что ты все это время любила только его. – Ритина решительность испарилась, когда она увидела несчастное выражение, появившееся на его лице. – И ведь я знал! – продолжал Митя. – Знал, но надеялся… Думал, что ты забудешь его, если… А, ладно, чего теперь рассуждать!

– Честное слово, Митя, у нас с Байрамовым ничего не было… до сегодняшнего случая.

Митя ничего не ответил, и девушка не поняла, поверил он ей или нет. Он сидел в кресле, сгорбившись, подперев обеими руками подбородок и пристально глядя на нее.

– Наверное, – медленно начал он наконец, – мне надо устроить истерику, бить себя пяткой в грудь и кричать, что я убью его и тебя… Но я ведь все равно этого не сделаю, так что толку сотрясать воздух?

Его голос звучал спокойно, и Рита перевела дух. Она присела на диван.

– Тебе помочь собраться? – спросил Митя, и она едва не разрыдалась. Ну почему он ведет себя так правильно? Ей-богу, было бы легче, если б он сделал то, о чем только что сказал. В этом случае она не чувствовала бы себя такой сволочью! Помочь собраться? Может, он еще предложит отвезти ее к Игорю?!

Она только энергично замотала головой.

– Хорошо, – кивнул Митя, поднимаясь. – Тогда я, пожалуй, схожу за сигаретами, а ты… Ты давай…

Когда в прихожей хлопнула дверь, Рита вздрогнула. Она свободна! Ощущение свободы омрачало только чувство вины, но с этим ничего поделать нельзя: в такой ситуации один обязательно будет виноват, а другой – обижен. Идя со спортивной сумкой к машине, Рита смотрела прямо перед собой. Она боялась оглянуться и увидеть Митю, который мог стоять где-нибудь неподалеку, провожая ее взглядом.

Глава 13

На следующий день, когда Игорь собирался в театр, Рита с беспокойством наблюдала за ним. Она понимала, что он побаивается встречи с Митей. Не потому, что тот мог что-то сказать или сделать, а потому, что Игорь не знал, как теперь вести себя с менее удачливым соперником. Все же он оставался балетмейстером-постановщиком спектакля, то есть они с Митей не равны по рангу, соответственно, разборки между ними не должны мешать работе, тем более что до премьеры всего двое суток!

Но сама Рита боялась другого. Оскорбленный Митя мог уйти, и тогда труппа осталась бы без ведущего танцовщика перед самой премьерой, чего допустить нельзя, ведь Ромка Чернецов уже выбыл! Она знала, что Игорю эта мысль тоже не дает покоя, хотя он ее и не озвучивал.

– Может, пойдем вместе? – предложила Рита.

– Даже не думай! – отозвался Игорь.

Девушка понимала, что он прав: не стоит лишний раз демонстрировать Мите, что они вместе. Тем не менее ей не хотелось отпускать Игоря одного. Когда он ушел, Рита некоторое время бродила по пустой квартире, не находя себе места от беспокойства. Она начала подумывать, не позвонить ли Варьке, потому что подруга здорово умела успокаивать, как вдруг зазвонил мобильный. Рита схватила его в надежде, что это Игорь, но на экране высветился телефон Женьки.

– Привет, подруга, надо встретиться. Ты где?

– У мамы. Что-то серьезное?

– Ты одна? – не отвечая на вопрос, спросил приятель. – Буду минут через сорок.

Рита не на шутку встревожилась. Женька не из тех, кто гонит волну понапрасну. Наоборот, являясь патологическим оптимистом, он во всем старается находить светлые стороны, поэтому даже в самых безнадежных ситуациях сохраняет веселое расположение духа. В ожидании Женьки Рита, чтобы себя занять, зарядила кофеварку, нарезала хлеба, сыра и колбасы, чтобы угостить приятеля, и достала с балкона маринованные огурцы и помидоры, которые мама закатывала осенью в огромных количествах.

Женька приехал раньше обещанного. Девушка еще не закончила накрывать на стол, а он уже звонил в дверь. Пройдя на кухню, Фисуненко не набросился на еду, что еще больше встревожило Риту, а приступил сразу к делу.

– Ты слышала об убийстве Глафиры Субботиной? – с места в карьер начал он.

– Убийстве? Она вроде бы газом отравилась?

– Фигня! – фыркнул Женька, схватив со стола кусок колбасы и забросив его в рот отработанным движением. – Убийство, причем явно прослеживается связь с Чернецовым, поэтому дело передали мне. Во-первых, у Субботиной не было причин сводить счеты с жизнью. Она являлась успешной фигурой в издательском бизнесе, ее дела шли – лучше некуда. Кроме того, Субботина приступила к выпуску нового журнала для мужчин под рабочим названием «Герой нашего времени» и готовила к выходу первый номер. Кто в здравом уме начинает что-то новое, собираясь покончить с собой, скажи на милость? Дальше. Полмесяца назад она приобрела недвижимость, особнячок в Лисьем Носу и квартиру в строящемся доме на Савушкина. Заметь, не позолоченный саркофаг и памятник из бронзы, а жилье, так что вряд ли она готовилась к самоубийству! Мы выяснили, что у нашей светской львицы был молодой любовник по имени Валера. Парнишка – студент четвертого курса Военмеха и по совместительству работает официантом в клубе «Метро». Там она его и подцепила. Они вместе уже полгода и расставаться не собирались. Глафира в благодарность за сексуальные услуги подарила малышу новенькую «Ауди» и сняла квартирку в центре, так как паренек иногородний. Он переехал из общежития в райские кущи на собственной машине и был бесконечно счастлив, что можно понять. А теперь скажи мне, госпожа адвокат, чего это вдруг Глафиру так переклинило, что она решилась на самоубийство при таких обстоятельствах?

Рита озадаченно молчала. Действительно, что могло заставить женщину, у которой все шло как по маслу, свести счеты с жизнью? Причина должна быть веской, но девушка понимала, что Женька еще не закончил. Он слишком хороший мент, чтобы полагаться на голый анализ ситуации, не имея доказательств. И она оказалась права.

– Но это цветочки, – продолжал приятель, проглатывая еще пару кусков колбасы и заедая их помидором из банки. – Самое интересное – заключение медэксперта. Причина смерти Глафиры Субботиной – вовсе не отравление угарным газом. В ее легких практически не обнаружено содержания СО, то есть она умерла до того, как сунула голову в духовку!

– Тогда какая же причина смерти? – Рита едва сдерживалась от нетерпения.

– То-то и оно! – И Женька, склонившись над столом, принялся за обе щеки уплетать бутерброды, хрустя маринованными огурцами. Привычка затягивать рассказ, интригуя собеседника, всегда раздражала девушку в приятеле, но она вынуждена была молча дожидаться, пока Женька не набьет брюхо. Наконец он удовлетворенно отвалился от стола, сыто прищурился и показался до боли похожим на Абрека, который сидел на буфете и хищным взглядом провожал каждый кусок колбасы, который Фисуненко отправлял в рот.

– Так вот, о причине смерти, – возобновил рассказ Женька. – Угарного газа в легких нет, зато в гортани Субботиной нашли пуговицу. О чем это говорит?

– О том, что… Глафира перед смертью откусила пуговицу с рубашки убийцы?

– Отличная догадка! – скривился Женька. – Только эта пуговица – не с рубашки и не с пиджака. Никаких следов, указывающих на причину смерти, на теле не обнаружено, зато на кровати нашли только одну подушку. Видимо, вторую, орудие убийства, злодей унес с собой. В принципе, правильный ход: если он душил Глафиру подушкой, на ней остались следы слюны и кожи. Только вот парень не учел, что пуговица оторвется и окажется у жертвы в горле. Знаешь, наволочки на Глафириных подушках не на молнии, а на пуговках… Так вот мы их и ловим, подруга – что-нибудь да забудут, где-нибудь да проколются! Очевидно, он надеялся на быстрый исход борьбы, но Субботина легко не сдалась, поэтому пуговица и оторвалась. Собственно, она и убила Глафиру, перекрыв доступ воздуха в легкие. Убийца ничего необычного не заметил. Он оттащил жертву на кухню, включил газ и засунул ее голову в духовку.

Обнаружил ее наш маленький официант, пришедший к «мамочке» на свиданку в условленное время. Парнишке повезло, что все произошло в светлое время суток, и он не включил сразу свет, иначе мы имели бы два трупа вместо одного. Он регулярно смотрит сериал про ментов, поэтому знал, что надо открыть все окна в квартире настежь и дать газу выветриться. Кроме того, он оказался хорошим гражданином и позвонил в полицию, а не ударился в бега из страха перед неприятностями. К его чести, надо сказать, что он очень переживал по поводу безвременной кончины своей великовозрастной возлюбленной. Несомненно, в его отношении к ней присутствовала корысть, но он оказался существом благодарным и умеет ценить добро, которое ему сделали. Думаю, родная мамаша вряд ли заботилась о нем лучше, чем Субботина, поэтому паренек полон готовности сотрудничать с органами.

– А ты не думаешь, что он и убил свою благодетельницу? – спросила Рита.

– Кто же убивает курицу, несущую золотые яйца?

Девушка промолчала.

– Дальше – еще круче, – продолжал Женька. – Мы порылись в Глафирином компьютере: он абсолютно «голенький»! Вся информация стерта, остались только инсталлированные программы, представляешь? В квартире царил не то чтобы беспорядок, но в ней явно что-то искали – как у Чернецова.

– Снова записи? – предположила Рита.

– Я так и подумал, поэтому выбил разрешение на экспертизу ее рабочего компьютера. Там удалось обнаружить начало статьи о смерти Романа Чернецова. К сожалению, статья не закончена, но в ней есть намек на то, что Субботина знала, кто убил вашего плясуна. Более того, она утверждала, что это убийство связано со смертью твоего отца! В ее заметках есть упоминание о некой информации, находящейся в ее распоряжении, но закончить статью Глафира не успела. Теперь можно предполагать, что все три убийства – Григория Сергеевича, Романа Чернецова и Глафиры Субботиной – связаны между собой. Помнишь, я с самого начала говорил, что маньяк тут ни при чем? По крайней мере, в двух последних случаях убийца устраивал в квартирах обыск. У Чернецова он изъял из фонотеки несколько дисков, зато не потрудился уничтожить остальные, понадеявшись на то, что ловкая инсценировка под маньяка пройдет на ура. У Субботиной, очевидно, он тоже искал диски и, вероятно, нашел, потому что мы обшарили каждый сантиметр в ее квартире и в кабинете, но ничего не обнаружили. Ее юный любовник абсолютно не в курсе дела, она не давала ему на хранение никаких материалов. Мы даже поковырялись в ее новом доме в Лисьем Носу, но и там ничего не нашли. Так что, похоже, убийца решил скосить под маньяка, раз представилась такая возможность и вы все равно ожидаете исполнения угроз!

– Но ведь об угрозах знал очень узкий круг людей, только свои, а это значит…

– Значит, что кто-то из «своих» это и сделал, – закончил Фисуненко.

Проводив Женьку, Рита вернулась на кухню. Должна ли она положиться на Фисуненко и ждать, чем дело кончится, или пришло время немного помочь приятелю? Завтра – последний день перед премьерой, а значит, и самый опасный. Если целью убийцы является отмена спектакля, значит, он должен нанести удар в ближайшее время. Но Женька считает, что преступник преследует отнюдь не эту цель, тогда какую?

Предаваясь невеселым мыслям, Рита вдруг с ужасом поняла, что умяла почти всю банку с маринованными помидорами! Она закрутила крышку и, чтобы скрыть следы «преступления», запрятала полупустой сосуд в самый дальний угол балкона. Проделав эту манипуляцию, девушка решила заняться уборкой. Она давно усвоила, что домашний труд если и не облагораживает, то, по крайней мере, успокаивает нервы, поэтому она с повышенным усердием принялась стирать пыль с и без того сверкающей полировкой мебели, потому что ее мать отличалась чистоплотностью. Рита же могла месяцами не замечать пыли и грязи, а потом, в состоянии волнения или возбуждения, вдруг схватиться за тряпку, вылизать квартиру за один день и снова накапливать грязь – до следующего стресса.

Едва Рита успела убрать пылесос в стенной шкаф, как услышала, что в замке поворачивается ключ: вернулся Игорь. Мама предусмотрительно отдала ему папин ключ, чтобы он мог чувствовать себя как дома. Рита, встрепанная и одетая в отцовскую рубашку и отвисшие на коленях треники, встретила его на пороге. Она сразу поняла, что он не в духе. Сняв пальто и длинный теплый шарф, которым всегда заматывал горло в морозные дни и который был давным-давно собственноручно связан Натальей Ильиничной, Байрамов прошел в ванную. Рите не терпелось расспросить его о делах в театре, но она понимала, что он не расположен к беседам, поэтому ждала подходящего момента. Выйдя из ванной, Игорь, вопреки ее ожиданиям, не пошел на кухню, а отправился в спальню. Девушка последовала за ним.

– Что тебе приготовить? – спросила она. – То есть все готово, но надо разогреть. Если бы ты позвонил минут за двадцать…

– Я не голоден, – резко прервал ее Игорь.

– Что случилось? – встревожилась Рита. – Это из-за Мити? Он остался или…

– Остался, – кивнул Байрамов. – Ничего не случилось, просто я устал как собака!

Он нырнул под одеяло и отвернулся к стене. Рита бросила взгляд на часы: половина десятого! Она убавила громкость телефона на туалетном столике, чтобы Игоря не разбудил неожиданный звонок, а сама отправилась на кухню сварить себе еще чашку кофе. Пока машина делала свое дело, девушка набрала номер Марины Кушанашвили. Марина долго мялась, но потом рассказала, что Митя не пропустил репетицию и не ушел из проекта, но танцевал сегодня отвратительно, причем ей, Марине, показалось, что он делает это назло Байрамову. Конечно же, Марина понятия не имела о том, что произошло между Ритой, Игорем и Митей, поэтому ей показалось странным, что Игорь, обычно не стеснявшийся в выражениях, был на редкость терпелив. Он практически не делал Мите замечаний, хотя все видели, что тот танцует одной левой ногой. Повесив трубку, Рита несколько минут собиралась с мыслями. То, чего они с Байрамовым боялись, не произошло, а значит, премьера состоится. Даже если Митя решил подвести их и намеренно завалить шоу, это не имело большого значения – другие вытянут представление. Кроме того, Рита знала, что Митя слишком честолюбив, чтобы подвергнуться риску быть в пух и прах раскритикованным специалистами и балетоманами. Но остается главная опасность – убийца. Хоть Женька и уверен в том, что он не псих, объяснения его действиям пока не находилось. Допустим, в квартирах Глафиры и Ромки искали записи, но что же с отцом? Его кабинет был в порядке, когда Рита вошла, да и полиция ничего не обнаружила, кроме записок, которые, как выяснилось, писал Чернецов. Рита не сомневалась, что он не убивал Григория Сергеевича.

Пора что-то предпринять! Слишком долго она довольствовалась скудной информацией, предоставляемой Женькой, а теперь настало время включиться в расследование. Есть вещи, о которых не расскажут работникам органов, но с удовольствием поведают частному лицу, особенно если это лицо изобретет подходящую легенду для пущей правдоподобности. Где там работает юный любовник Глафиры? Кажется, в клубе «Метро»! Женька назвал только его имя – Валера. Интересно, сколько Валер может работать в одном клубе? Спросить у Женьки фамилию? Исключено, он сразу заинтересуется, зачем да почему…

Рита нашла по справочнику адрес клуба и выяснила, во сколько они открываются. Конечно, могло оказаться, что сегодня не смена искомого Валеры, но попробовать стоило. Девушка не была в клубах со времен туманной юности. Ей не нравились подобные заведения, и она гораздо более охотно проводила время с хорошей книжкой, но Варя придерживалась иного мнения. Сейчас, как никогда, требовался ее богатый опыт, поэтому Рита набрала номер телефона подруги, хотя надежда на то, что та окажется дома в такое время, была слабой. Но сегодня, видимо, был Ритин день: Варвара оказалась дома и изъявила желание тряхнуть стариной. Она пообещала, что будет у подруги через сорок минут, чтобы помочь принарядиться.

В ожидании товарки Рита раскрыла створки платяного шкафа в поисках подходящего наряда. Как теперь одеваются в клуб? В то время когда она была студенткой, на это мало обращали внимания и наряжались кто во что горазд. Девушка не испытывала недостатка в хороших вещах, но отец, привозя подарки из-за границы, отдавал предпочтение добротным, а не модным изделиям. Поэтому она, отправляясь на очередную тусовку, предпочитала джинсы и свитер или джинсы и футболку – в зависимости от времени года. Подойдет ли теперь такая экипировка? В задумчивости она принялась раскладывать на диване предметы гардероба, пытаясь подобрать что-нибудь подходящее для вечерней вылазки. Варя появилась с часовым опозданием. Окинув орлиным взором вещи, которые Рита отобрала как возможные для похода в «Метро», она сказала только одно слово:

– Мрак!

Подойдя к шкафу, Варя зарылась в него по самую талию. Перебирая вещи, она что-то бормотала себе под нос, и Рита подозревала, что то были не самые лестные замечания в отношении ее вкуса. Наконец подруга вынырнула из недр гардероба с победным выражением на лице.

– Вот, самое то! – воскликнула она, потрясая в воздухе черными в облипочку слаксами, блестящими, как крокодиловая кожа, и переливающимся всеми цветами радуги топиком без рукавов. И то и другое отец привез из Сингапура, но Рита так ни разу и не надела обновку: она казалась ей слишком экстравагантной. Варя, не слушая возражений, заставила подругу примерить наряд. Тяжко стеная, та подчинилась. Варвара, оглядев Риту со всех сторон, восторженно захлопала в ладоши.

– Слушай, тебе только такое и надо носить! – воскликнула она. – С твоей-то фигурой, с такими ногами…

– Все же, – неуверенно проговорила Рита, вертясь перед зеркалом, – это как-то не по возрасту, что ли?

– Господи, ты боже мой! – взвилась Варька. – Да сколько тебе лет – сто? Ты – молодая, привлекательная женщина, так, черт возьми, и веди себя соответственно! Я говорю, что в этом ты выглядишь лет на десять моложе, тебя начнут клеить подростки, когда мы появимся в клубе!

– Вот только этого мне не хватало, – пробормотала девушка. – Ты не забыла, что мы идем туда по делу, а не развлекаться?

– Надо уметь сочетать приятное с полезным, – авторитетно заметила подруга, закрывая шкаф. Теперь – намазать морду!

Когда они прибыли к «Метро», Рита поняла, что правильно поступила, взяв с собой подругу и позволив ей подобрать наряд и макияж. В очереди, выстроившейся вдоль турникетов, толклись сплошь молоденькие девчонки и парни. Несмотря на мороз, у всех девиц под шубками и пальто были тоненькие блузочки и коротенькие юбочки или джинсы. Бритоголовый охранник с пристрастием осматривал каждого, проходящего мимо него. Пока он проверял сумочки и спрашивал, нет ли у подруг при себе газового баллончика или электрошокера, Рита, оглянувшись, заметила на стоянке машину, показавшуюся знакомой. Присмотревшись, она поняла, что права: точно такая зеленая «Нива» с тонированными стеклами преследовала ее недавно. Она поискала глазами хозяина авто, в надежде, что он стоит поблизости, но никого не увидела. Девушка хорошо запомнила рисунок в форме капли на капоте – не самый броский, но и не самый распространенный. Наблюдать дальше Рита не смогла: толпа подростков сзади напирала, а охранник, вернув сумочки, отступил, пропуская подруг внутрь.

Чтобы попасть в бар, пришлось пройти через зал, где тряслись в экстазе человек восемьдесят молодых людей и девушек. На балконе, тянувшемся по периметру танцплощадки, хилый пацанчик показывал, как ему, наверное, казалось, стриптиз. Рита вспомнила свой визит в клуб, где раньше работал Игорь, и девушку у шеста, по сравнению с танцем которой движения мальчишки походили на предсмертные судороги червячка, насаженного на рыболовный крючок. Когда глаза привыкли к темноте, она заметила в толпе танцующей публики людей, отличавшихся от большинства. Человек пять выделялись не только возрастом – где-то под пятьдесят, – но и стилем одежды. Пытаясь молодиться, они выглядели не стильно, как, наверное, полагали сами, а жалко: раздобревшие фигуры, затянутые в тесные джинсы, и банданы на дряблых шеях не могли обмануть никого на этом празднике юности. Что эти дядьки тут забыли?

– Девчонки, вы из Педагогического? – услышала Рита голос за спиной и, обернувшись, увидела парнишку лет восемнадцати. – Мы тут с ребятами, присоединяйтесь?

Подруги вежливо отказались, но в глубине души почувствовали себя польщенными: их приняли за ровесниц! Протиснувшись к входу в бар, они заняли столик подальше от грохочущей дискотеки. Интересно, что молодежь танцует под музыку девяностых, хотя на дворе в разгаре двадцать первый век! Впервые за много лет Рита услышала песни группы «Комбинация», Жени Белоусова и «Синий туман» Добрынина, от которого двадцать лет назад балдела вся страна. Она познакомилась с этой песней, когда поехала с мамой отдыхать в Анапу. Рите едва стукнуло восемь. Они валялись на пляже, и каждый день из всех ларьков с пепси-колой и шашлыками неслось: «Синий туман похож на обман…»

Оставив Риту размышлять о преемственности поколений, Варя, чувствовавшая себя здесь как рыба в воде, направилась к бару. Она немного задержалась, болтая с пареньком за стойкой, и возвратилась с двумя бокалами пива.

– Я подружилась с маленьким барменом, – сказала подруга, кивая на паренька. Он расцвел широкой улыбкой, польщенный вниманием такой приятной и красивой дамы. – Его зовут Петя. Он новенький и еще мало кого знает, но через полчаса придет некий Гена, который тут уже вечность работает и со всеми знаком. Он-то нам и поможет разыскать твоего Валеру!

В ожидании Гены они заказали еще по бокалу пива. Прошло больше часа, когда он наконец появился. Парень был немногим старше Пети, но и в самом деле знал всех и вся в «Метро». Он пообещал прислать Валеру к их столику, как только тот освободится.

Пришлось ждать еще полчаса, прежде чем к ним подошел невысокого роста худосочный паренек со светлыми волосами и кучей веснушек на переносице, одетый в черные брюки и белую рубашку. Рита не верила своим глазам: неужели этот мальчуган мог быть любовником Глафиры?!

– Что-то я вас не помню, – были его первые слова. – У меня хорошая память, и я точно знаю, что мы не встречались. Вы что, тоже из полиции? – Валера подозрительно нахмурился.

– Что вы, что вы! – замахали руками подруги.

– Мы… то есть я, – поправилась Рита, – работаю в журнале «Мир женщин». Мы с Глафирой были хорошо знакомы, и она рассказывала мне о сенсационной статье, которую собиралась поместить в следующем номере. Говорила также, что у нее есть какая-то запись. Случилось ужасное несчастье, но мне бы не хотелось, чтобы Глафирин труд пропал зря, поэтому я решила закончить то, что она не успела, но для этого мне нужна ее информация.

– Да, – кивнул парень, – менты меня тоже спрашивали, но я про это ничего не знаю. Послушайте, я приходил к Глафире дважды в неделю. Она обычно звонила и говорила, что ждет меня. Глаша не любила сюрпризов и была слишком занята, чтобы встречаться чаще. Я понятия не имею, что она держала в своей квартире. Мы никогда не беседовали о ее работе, просто болтали на отвлеченные темы… – он слегка покраснел. – Собственно, у нас почти не оставалось времени на разговоры, понимаете?

Девушки синхронно закивали.

– Но я так понял, что убийца, видимо, что-то искал, – продолжал Валера. – Вещи в квартире лежали не на своих местах. Глафира была педантична и аккуратна, она точно знала, что где находится, и ничего не стала бы перекладывать и переставлять без нужды. Я так думаю, если убийца действительно искал запись, он ее нашел.

– Почему вы так уверены? – удивилась Варвара.

– Ну, зачем тогда убивать Глафиру? – пожал плечами бармен. – Скорее всего, она ему сказала, где то, что ему нужно, и он… избавился от нее. За ненадобностью.

Рита заметила выражение неподдельной грусти на лице Валеры: очевидно, он и впрямь хорошо относился к покойной.

– А вы случайно не знаете, – спросила она, – был ли у Глафиры человек, друг, которому она могла доверить важный секрет? Если убийца действительно искал диск, она ведь могла сделать копию и отдать кому-то на хранение…

Валера задумался.

– У Глаши не водилось близких друзей, – медленно произнес он. – Она говорила, что у скандального журналиста не может быть друзей, потому что люди боятся его и не спешат изливать душу из страха, что завтра их откровения появятся в газетах. Так что, пожалуй, я ничем не смогу вам помочь… Хотя, – парень вдруг оживился, – у Глафиры есть дочь! У них были напряженные отношения, но это только по вине дочери. Глафира ее любила. По-своему, конечно.

– А следователям вы рассказали про Глафирину дочь? – быстро спросила Рита.

– Они не спрашивали. С полицией ведь сами знаете – чем меньше скажешь, тем спокойнее жить! Да они ее и так наверняка разыскали, ведь родственникам в таких случаях сообщают, верно?

– А как нам найти ее? – спросила Варя. – Вы адреса не знаете?

– Нет, конечно, – ответил парень. – Знаю только, что она работает вроде бы где-то в районе «Сенной», в каком-то навороченном мебельном салоне. Названия не помню, даже не спрашивайте!

– А имя? – поинтересовалась Рита. – Имя дочери?

– Кажется, Марина, – неуверенно ответил Валера. – Нет, точно Марина. Фамилия та же, что и у Глафиры – ее первого мужа.

Они поблагодарили парня за информацию, и Варя попыталась всучить ему тысячу рублей, но он нахмурился.

– Я для Глафиры хочу что-нибудь сделать, – сказал он с прохладцей. – Если ее убили из-за статьи, которую она хотела написать, закончите и напечатайте ее. Я знаю, что вам наговорили про наши с ней отношения, но это все неправда: я ее любил, и она меня, а если кто сомневается, ну и черт с ним!

С этими словами Валера развернулся и смешался с толпой молодежи.

– Ну надо же, – восхитилась Варвара, пряча купюру в сумочку. – Не взял денег!

Выйдя из клуба, Рита первым же делом принялась искать глазами зеленую «Ниву». На стоянке было полно машин, но ее и след простыл.

Варя взглянула на часы.

– Двенадцать тридцать, – отметила она. – Пожалуй, в мебельный салон мы сейчас не поедем.

– Да уж, – вздохнула Рита. – Завтра придется обзвонить все салоны в районе «Сенной» и узнать, в каком из них работает Глафирина дочь.

– Я бы съездила с тобой, – замялась Варвара, – но завтра у меня слушание дела – не знаю, когда освобожусь.

– Ничего, – успокоила ее Рита. – Ты и так много сделала! На премьеру-то придешь? Байрамов заначил для тебя два билета.

– Неужели я пропущу главное событие сезона? Да за кого ты меня принимаешь!

Подруга подбросила Риту до дома, а сама покатила к себе. Войдя в квартиру, Рита тихонько прикрыла за собой дверь. Оказавшись в спальне, девушка умилилась: Игорь спал на спине, а на его плече, прижавшись широкой монгольской мордой к щеке Байрамова, дремал Абрек. Видимо, кошачий сон очень чуткий: Абрек открыл один глаз, оценил обстановку и снова закрыл его – хозяева дома, значит, все в порядке.

Укладываясь спать как можно осторожнее, чтобы не разбудить Игоря, Рита думала лишь об одном: только бы завтра ничего не произошло!

Глава 14

Она вскочила в восемь часов. Игорь еще спал, но Абрек, сообразив, что можно попросить завтрак, спрыгнул с кровати и отправился за ней на кухню. Рита вывалила в его миску полбанки мясных консервов, зарядила кофеварку и принялась взбивать яйца для омлета. К тому времени, когда проснулся Байрамов, она успела обзвонить несколько мебельных салонов в районе «Сенной», но только в одном из них сняли трубку, да и то – охранник, сказавший, что салон открывается в одиннадцать, а раньше звонить бесполезно. По крайней мере, теперь она знает, что в интересующем ее районе находятся шесть крупных мебельных магазинов. Если задуматься, то это много: такое впечатление, что петербуржцев интересует только мебель, причем исключительно дорогая!

– Ты чего это – ни свет ни заря? – услышала она сонный голос. – Запах кофе по всей квартире!

Рита мигом включила плиту и поставила сковородку на огонь. Пока Игорь принимал душ и чистил зубы, она побросала на сковороду порубленную картошку, залила ее взбитыми яйцами и посыпала сверху тертым сыром и зеленью. За завтраком они почти не разговаривали.

Как только за Игорем захлопнулась дверь, девушка кинулась к телефону. Одиннадцати еще не было, но она надеялась, что персонал салонов приходит на работу загодя, а не в ту же минуту, когда открываются двери для посетителей. Она оказалась права. В пяти из найденных в «Желтых страницах» мебельных салонах никогда не слыхивали о Марине Субботиной. Зато в последнем действительно работала девушка с таким именем. Салон назывался претенциозно – «Версаль» – и располагался недалеко от метро. У Риты вежливо поинтересовались, почему она хочет говорить именно с Мариной. Девушка ответила, что ее хорошие знакомые заказывали в этом салоне мебель для гостиной и что им очень помогла именно эта сотрудница. Тогда ей сообщили, что в данный момент с Субботиной побеседовать невозможно, но она появится к часу дня. Рита сказала, что перезвонит, а сама решила отправиться в «Версаль» к приходу Марины.

Она подъехала к салону в четверть второго. «Версаль», под стать названию, и в самом деле оказался роскошным местом. Он занимал два первых этажа шестиэтажного дома. Витрины от пола до потолка являли глазу превосходные образцы мебели из ценных пород дерева с потрясающе красивой обивкой. Помещение просматривалось с улицы, и Рита подумала, что, должно быть, тяжело работать, когда тебя постоянно разглядывают. Люди проходят мимо витрин, останавливаются, привлеченные эдакой красотой, и смотрят – ни тебе почесаться, ни в носу поковырять, прямо-таки реалити-шоу «Окна»!

В салоне не было ни одного посетителя. С противоположного конца зала навстречу поспешила молодая женщина, и Рита обрадовалась: несомненно, ей повезло, и она попала сразу же на Марину Субботину! Девушка оказалась поразительно похожа на Глафиру, но, в силу молодости, обладала роскошной рыжей шевелюрой и свежим цветом лица. Правда, накрашена, пожалуй, слишком уж вызывающе, но впечатление смягчала приятная улыбка, открывающая ровные белые зубы. Глафира в молодости, наверное, была именно такой. С возрастом ее черты потеряли резкость и обрюзгли, но редакторша, насколько помнила Рита, обладала превосходными зубами и волосами, а также глазами почти такого же ярко-синего цвета, как у дочери.

– Вы – Марина? – радостно спросила Рита, делая шаг вперед.

– Нет, – не переставая улыбаться, ответила девушка. – Я – Надя, а вам нужна Марина?

– Да, – кивнула Рита, слегка растерявшись. Подумать только, а ведь она была уверена, что не ошиблась! Надо же, как похожи могут быть совершенно чужие друг другу люди! – Мне бы…

– Да-да, – закивала Надя, – Марина предупреждала, что придут клиенты. А где же ваш муж? Она говорила, вы придете вместе.

– Он… не смог, – промямлила Рита. – Работа, знаете ли!

– Конечно-конечно. Я позову Марину, она на складе. Нам только что привезли новую мебель из Италии, надо распаковывать. Вы пока посидите, дать вам наш каталог?

– Нет, спасибо, я просто похожу, посмотрю.

Девушка исчезла за дверью подсобки. Оставшись одна, Рита принялась с любопытством оглядывать салон. Он состоял из нескольких залов, соединенных друг с другом при помощи круглых арок. Каждый зал представлял собой набор из нескольких фрагментов различных комнат: первый предлагал около десятка вариантов гостиных, второй – спальни и так далее. Рите понравились все без исключения варианты: если бы у нее было много денег, она обязательно воспользовалась бы услугами «Версаля».

Она как раз перешла в третий зал, где были собраны части столовых, когда услышала за спиной тихий приветливый голос:

– Простите, это вы по поводу клубной мебели?

Рита обернулась. Перед ней стояла крошечная молодая женщина на вид лет тридцати – тридцати пяти. На ней свободно болталась длинная черная юбка с заправленной в нее белой блузкой, а на шее скромно поблескивала тоненькая золотая цепочка. Больше на девушке не было никаких украшений – ни сережек в ушах, ни единого колечка на пальцах. Правда, украшения ей вряд ли помогли бы. Дочь Глафиры Субботиной, которая оказалась так разительно не похожа на мать, обладала гладкой, очень светлой кожей, через которую просвечивали тонкие сосудики, отчего создавалось впечатление болезненности. Но кожа была единственным ее достоинством. В остальном Марина Субботина, с ее небольшими, близко посаженными глазами неопределенного оттенка, заостренным к кончику носом и маленьким ртом, слегка тронутым коричневой помадой, выглядела совершенно бесцветной. Волосы, жирные и прямые от природы, она зачесала назад и собрала в «крысиный хвостик» на затылке. Самым удивительным казалось то, что в целом облик Марины Субботиной производил благоприятное впечатление, и Рита все пыталась сообразить, за счет чего, собственно, это происходит. Возможно, дело в выражении лица, доброжелательном и открытом.

– Мне сказали, ваш муж не смог прийти? – продолжала между тем Марина. – Очень жаль, потому что мы с ним уже почти все обсудили. Но ничего страшного, – улыбнулась она бодро, – я покажу вам планы и все подробненько обрисую. Ваш супруг сказал, что ему важно ваше мнение, ведь клуб-то больше ваш, чем его, верно?

Рита неопределенно кивнула. Она видела, что ее приняли за жену богатого владельца клуба, но не знала, стоит ли прямо сейчас указать девушке на ее ошибку или попытаться ее разговорить, прежде чем требовать запись из дома ее матери.

Тем временем Марина подвела ее к длинному кожаному дивану, который, очевидно, не являлся предметом на продажу, а предназначался для удобства клиентов. Рядом с ним стоял журнальный столик, на который девушка положила несколько прозрачных папок с чертежами и фотографиями. Присев, Рита обнаружила, что с этого места прекрасно просматривается улица. Это значило, что и оттуда замечательно видно все, что происходит в салоне. Ее взгляд упал на противоположную сторону, где располагался музыкальный магазин. Напротив него припарковались несколько автомобилей.

– Взгляните сюда, – предложила Марина, протягивая гостье одну из папок в раскрытом виде. – Вашему мужу понравилось наше предложение по оформлению прихожей в стиле «ампир».

Рита рассеянно взглянула на предложенный ей рисунок.

– Вы ведь не по поводу клуба, – вдруг тихо сказала Марина, захлопывая папку. – И вы точно не из полиции, – продолжала она, медленно поднимаясь с дивана. – Что вам надо?

В глазах девушки застыло настороженное выражение.

– Простите меня, – быстро заговорила Рита в надежде успокоить ее. – Я действительно не имею отношения к заказчику. Я работала вместе с вашей мамой в журнале «Мир женщин».

– А я тут при чем? – холодно спросила Марина, но тем не менее опустилась обратно на диван.

– Дело в том, – продолжала Рита, – что ваша мать готовила к выходу статью на сенсационную тему, но ей не удалось ее закончить, понимаете? В редакционном компьютере сохранилась часть этой статьи, но там идет речь о некой записи, которая, очевидно, находилась в распоряжении Глафиры Павловны и была предположительно похищена из ее квартиры после убийства.

– Это дело полиции, – заметила девушка, явно не горя желанием делиться с Ритой информацией. – Вы-то что хотите?

– Вы – самый близкий человек для Глафиры Павловны, – ответила Рита. – Если убийца не обнаружил запись или если у вашей матери имелся дубликат, то она, возможно, отдала его вам на хранение?

Марина разгладила юбку на коленях, словно пытаясь решить для себя, стоит ли откровенничать. В момент затянувшегося молчания Рита опять взглянула на улицу. На противоположной стороне, рядом с музыкальным магазином, стояла зеленая «Нива» с затемненными стеклами. Надо ли говорить, что Рита занервничала?

– Послушайте, – начала Марина между тем, – я не знаю, кто и что мог вам рассказать про наши с матерью отношения, но мы были абсолютно чужими людьми. Собственно говоря, я ее практически не знала. С детства я жила с отцом, мать появлялась редко. Потом папа умер, и меня подкинули бабушке. Я долгое время не виделась с матерью, потом узнала, что она переехала в Питер. Когда бабушка умерла, она забрала меня к себе, но не туда, где жила сама, а в отдельную квартиру, которую для меня купила. Мне уже исполнилось семнадцать, я окончила школу, и она считала, что пора начинать самостоятельную жизнь. Мать оплачивала жилье и обучение, но мне пришлось устроиться на работу, чтобы обеспечивать себя в остальном. Мы по-прежнему практически не виделись, хотя и жили в одном городе. Время, когда я нуждалась в матери, прошло. У нас были прохладные, но ровные взаимоотношения, заключавшиеся в том, что я не лезла в ее жизнь, а она – в мою. Поэтому вы сами можете понять, что я не имела отношения к ее делам. Мы не виделись около полугода. В нашу последнюю встречу она рассказала мне, как бы между прочим, что у нее новый бойфренд, моложе ее чуть ли не в два раза. Мать не упоминала о работе. Как видите, я ничем не могу вам помочь. А теперь, простите, я должна идти: на складе полно работы!

Марина поднялась. Рита направилась к выходу, девушка последовала за ней, словно желая убедиться в том, что незваная гостья в самом деле покинет салон. Оказавшись на улице, Рита первым делом посмотрела в сторону музыкального магазина на противоположной стороне: «Нива» чудесным образом испарилась. Прямо мистика какая-то, подумала девушка. У нее сложилось впечатление, что Марина Субботина не была с ней откровенна. Она снизошла до того, что рассказала про свои отношения с матерью, но что-то подсказывало Рите, что дочь Глафиры знает больше, чем говорит. И как легко все выходит у частных детективов в книжках и фильмах: стоит только задать вопрос абсолютно незнакомому человеку, как он немедленно начинает «колоться», и детектив получает информацию, которая ему требуется. В реальной жизни все не так: люди не считают нужным откровенничать с незнакомцами. Какие, в конце концов, у нее рычаги, чтобы надавить на Марину и вырвать необходимые сведения? Рита ведь не имеет отношения к полиции, а значит, у нее нет и законного права задавать вопросы. Может, стоит позвонить Женьке и навести его на Марину? Хотя он, скорее всего, знает о ее существовании. Да и что Рита скажет? «Внутренний голос подсказывает мне, что Марина Субботина знает что-то о записи, из-за которой предположительно убили ее мать?» Фисуненко только посмеется, тем более что девушку, вероятнее всего, уже допрашивали.

Подъехав к дому, она взглянула на часы: без четверти три. У Байрамова и труппы наверняка в разгаре генеральная репетиция. Войдя в квартиру, Рита вдруг поняла, что до вечера куча времени, а она не в состоянии чем-то себя занять из-за дурацких мыслей, которые лезут в голову. Девушку беспокоила «Нива», которая в последнее время появлялась в тех же местах, где бывала и она.

Рита зашла в отцовский кабинет. При жизни Григория Сергеевича это место было закрыто даже для членов семьи. Здесь безраздельно властвовал Синявский, это была часть его театра, куда вход посторонним запрещен. Но сейчас, накануне премьеры, девушке захотелось войти в «святилище» отца. Там до сих пор оставались его бумаги – завещание и письма «Г.С.». Она ведь так и не выяснила, кто эта женщина! Хотя теперь это не имеет значения. Одна из трех «подозреваемых» мертва. Возможно, таинственная «Г.С.» и не из их числа: собственно, по какой причине Рита решила, что эта женщина ей знакома, ведь на похоронах Григория Сергеевича присутствовало множество людей, которых она видела впервые? В конце концов, «Г.С.» могла и вовсе не появиться: судя по дате на последнем письме, они с отцом расстались за месяц до аварии, а она случилась восемь лет назад… Возможно, эта женщина и вспоминать не хотела о том, что когда-то у нее был роман с Синявским?

Рита решительно распахнула створки шкафа, привычно пошарила у задней стенки и открыла потайную дверцу. Бумаги, как она и ожидала, лежали на месте. Завещание ее сейчас мало интересовало, хотя она планировала огласить его, но после премьеры, когда страсти поулягутся. Рите требовались письма. Они больше не представляли ценности, так как, судя по открывшимся обстоятельствам, не имели отношения ко всему, что произошло. С другой стороны, они могли опорочить память об отце, который считался примерным семьянином, а главное – так думала ее мать. Компромат следовало уничтожить.

Усевшись на кожаный диван, девушка некоторое время смотрела на внушительную пачку у себя на коленях, не понимая, почему ей вдруг захотелось еще раз прочесть письма. Возможно, оттого, что в этих строчках звучал голос отца, который больше никогда и ничего ей уже не скажет. Она ведь собирается все сжечь, так почему бы не перечесть в последний раз?

Рита не знала, сколько прошло времени, она не смотрела на часы. Читая строки, написанные отцом, она в очередной раз убеждалась, что даже такой человек, как он, мог, оказывается, быть романтиком. Обидно лишь, что нежные, полные любви слова были адресованы не ее матери, а совершенно незнакомой женщине! Внезапно Рита услышала, как в коридоре хлопнула дверь. Она вздрогнула от неожиданности и сперва собралась быстренько запихать письма обратно в шкаф, но потом подумала, что Игорь и так знает все о романе Григория Сергеевича, поэтому не случится большой беды, если он увидит его доказательства.

Выйдя в коридор, Рита остановилась как вкопанная: это не Байрамов вернулся, это приехала мать! Она уезжала к подруге на пару дней, и Рита подозревала, что Наталья Ильинична просто решила дать им с Игорем немного времени побыть вдвоем.

– Ты что, решила прибраться в отцовском кабинете?

Девушка неуверенно кивнула.

– Напрасно, я перед отъездом вымыла там пол и протерла мебель… Что ты смотришь на меня как на привидение? – Наталья Ильинична удивленно взглянула на дочь и приподняла бровь. – Ты думала, я пропущу премьеру?

– Я думала, Игорь… – пробормотала Рита, не зная, как быть: кидаться в кабинет и уничтожать следы «преступления» или подождать, пока мать уйдет в ванную или на кухню?

Наталья Ильинична, отстранив дочь, двинулась в кабинет. Рита поняла, что очень не вовремя решила заняться злополучными письмами. Вот так всегда – хочешь как лучше, а получается… Конечно, можно, вызвав беспокойство у матери, обогнать ее и срочно начать жевать письма, чтобы она не смогла их прочитать, но, во-первых, девушка все равно не успела бы быстро съесть такое количество бумаги, а во-вторых, это выглядело бы глупо, поэтому она просто семенила за Натальей Ильиничной по узкому коридору, ожидая худшего.

Войдя в комнату, обе увидели письма, разбросанные по дивану и по полу: когда Рита вскочила, собираясь встретить Байрамова, несколько из них упали, и она не стала их поднимать. Наталья Ильинична постояла некоторое время, потом взяла с дивана одно письмо и быстро пробежала его глазами.

– Значит, – медленно произнесла она, – ты все-таки их нашла!

У Риты отвисла челюсть: вот дела, выходит, мать в курсе существования посланий, а значит, и любовницы!

– Когда ты узнала? – спросила Наталья Ильинична, оборачиваясь к дочери.

– После папиной смерти, – ответила девушка. – Совершенно случайно, я просто…

– Ты не должна оправдываться. Я понимаю, почему ты мне не рассказала.

Она обняла дочь за плечи и крепко прижала к себе. Риту удивило спокойствие матери.

– Я рада, что ты все знаешь. Знаешь, что твой отец не идеален, но все же он твой отец. Григорий расстался с этой женщиной задолго до смерти. Видимо, она не имела намерения уводить твоего отца из семьи: в последнем письме она ясно дает понять, что порывает с ним отношения, потому что встретила другого человека. К счастью, он не стал пытаться ее вернуть.

Рита не собиралась рассказывать матери о том, как ее отец пробовал вернуть «Г.С.» и из-за кого она решила с ним расстаться. Но она не могла не задать один вопрос:

– Мама, раз уж ты все знаешь, ответь мне – это Галина Северская?

Наталья Ильинична удивленно посмотрела на дочь.

– Северская? – переспросила она. – Почему ты решила, что это она? Нет, конечно же, твоего отца никогда не тянуло на нимфеток! Она ведь, наверное, твоего возраста, то есть тогда ей было лет… двадцать. У твоего отца был роман с Галиной Сомовой.

Итак, таинственная «Г.С.» – это оперная дива Сомова! Меньше всего Рита думала на нее, так как, казалось, она совершенно не соответствовала вкусам отца. Она не слишком красива, а Григорию Сергеевичу всегда нравились яркие и привлекательные женщины. Кроме того, Сомова всегда была полной, а он предпочитал худеньких!

– И сколько это продолжалось? – поинтересовалась Рита. – Я имею в виду роман.

– Года два, – ответила Наталья Ильинична. – Послушай, дочь, пойдем-ка на кухню? Я сварю кофе и покурю, а ты получишь ответы на свои вопросы!

На кухне мать засуетилась вокруг кофеварки. Поставив на стол две чашки кофе, она присела напротив Риты, вытащила сигарету и блаженно затянулась. Прошло несколько минут, прежде чем она заговорила.

– Я узнала обо всем от одной «доброжелательницы», поклонницы твоего отца. Она сочла своим долгом позвонить мне и выразить сочувствие. Сама понимаешь, для меня это было как гром среди ясного неба. Я спрашивала себя, как это я не почувствовала ничего, не поняла по его поведению, по отношению… Но я не могла сказать, что Григорий хоть сколько-нибудь переменился. Напротив, он, пожалуй, даже стал мягче, но я приписывала это возрасту: начиная стареть, мужчины становятся менее резкими. Естественно, мне стало до жути обидно, что какая-то дура знает об измене моего мужа, а я – ни сном ни духом! Я подговорила подругу, и она проследила за твоим отцом. Сомнений не оставалось – он тайно встречался с Сомовой, и их отношения не были платоническими. Сомова – певица от бога, у нее потрясающе сильный и красивый голос, и она ни за что не бросила бы сцену ради мужчины, даже самого талантливого и требовательного, как это сделала я!

В последних словах Натальи Ильиничны прозвучала нескрываемая горечь. Рита никогда не задумывалась, чего стоило ее матери уйти из балета. Она толком и не знала, насколько хорошей балериной являлась Наталья Ильинична в молодости, хотя и видела ее театральные фотографии в семейном альбоме. Отец считал, что его жене не грозила мировая слава. Тем не менее, похоже, мать до сих пор переживает!

– Думаю, – продолжала она, – эта независимость, скорее всего, и привлекала Григория. Сомова во многом похожа на него, так же одержима сценой. Тогда я в первый и единственный раз пожалела, что пожертвовала карьерой ради твоего отца, я просто перестала быть ему интересна!

Мать прервалась, чтобы сделать глубокую затяжку.

– И ты ничего не сказала папе? – спросила Рита потрясенно. – Они встречались два года, и ты молчала?!

– Я боялась потерять его. Чувствовала, что, стоит только завести об этом разговор, как он соберет вещи и уйдет. Григорий не стал бы выяснять отношения, я слишком хорошо его знала! Что-то подсказывало мне, что Сомова устанет от него быстрее, чем он решится на уход из семьи. Так и случилось: твой отец был тяжелым человеком, и далеко не каждая женщина, особенно такая талантливая и амбициозная, смирилась бы с его «тараканами»!

Рита подумала о том, как, наверное, тяжело приходилось матери эти два долгих года, а они, Рита, Миша и Анна, даже ни о чем не подозревали! Мама оставалась неизменно доброй и внимательной, хотя в ее душе бушевал ураган.

– А теперь ты мне расскажи, как у вас дела? – спокойно попросила Наталья Ильинична, словно они все это время разговаривали о погоде.

Глава 15

Рита не стала дожидаться Байрамова: понимая, что репетиция перед премьерой, скорее всего, затянется до глубокой ночи, она отправилась спать в начале первого. Она даже не почувствовала, как Игорь, вернувшись, нырнул под одеяло. Когда девушка проснулась, в ванной шумела вода, а из кухни доносился божественный запах молотых кофейных зерен. В спальню заглянула мать.

– Привет, соня! – улыбнулась она. – Я – в парикмахерскую, потом на маникюр – надо прилично выглядеть вечером! Если у девочек найдется время, может быть, покрашусь, а то седина пробивается… Так что раньше обеда не жди. Игорь с тобой позавтракает, а потом – в театр. Да, звонил Леон Серве, просил перезвонить, как только сможешь. По-моему, он готовит нечто грандиозное в честь премьеры. Пока-пока! – И она унеслась, как маленький торнадо.

Абрек, ночью спавший у Риты в ногах, перебрался на подушку. У него был сытый вид: очевидно, мать покормила его перед уходом. Глубоко вздохнув, Рита сползла с кровати. У нее не было ощущения, что сегодня состоится великое событие, к которому они так долго готовились. Напротив, она чувствовала одно лишь беспокойство. Все, что произошло за это время, не случайно. Значит, может последовать продолжение, и эта мысль не давала ей покоя. Да, они дожили до премьеры, писем с угрозами больше не получали, но что-то подсказывало Рите, что так просто дело не закончится!

Она подошла к двери в ванную и постучала.

– Байрамов, имей совесть!

Дверь распахнулась, и на пороге возник Игорь с полотенцем, обернутым вокруг пояса.

– Привет, сонная муха! – ухмыльнулся он и чмокнул ее в нос. – Спинку потереть?

Господи, ну почему каждый раз, когда она собирается с ним серьезно поговорить, он полуголый и мокрый? Мысли начинают путаться, и она тут же забывает, что хотела сказать!

Пока Рита принимала душ и приводила себя в порядок, Игорь суетился на кухне. Его кулинарные таланты невелики, но поджарить яичницу он вполне в состоянии.

Принятие душа освежило девушку и настроило на решительный лад. Она зашла в кухню, села за стол и сказала:

– Не хочу быть похожей на героиню сериала, но нам надо серьезно поговорить.

Игорь с удивлением воззрился на нее и отложил вилку, которой безуспешно пытался подцепить скользкий кусок яичницы.

– Давно надо было это сделать, – быстро продолжала Рита, боясь, что он прервет ее, и она потеряет нить, – но я боялась. Мы все были на нервах, особенно ты, потом эти убийства, но надо наконец расставить все точки над «i».

– Ладно, вываливай, – согласился Игорь. – Но быстро, потому что я уже опаздываю!

– Ничего, без тебя не начнут! – резко сказала девушка. – Я хочу знать, что в твоей тумбочке делали записки, которые ваял покойный Чернецов? Одну из них полиция обнаружила в бумагах отца, но почему целую пачку я нашла у тебя в квартире?

Лицо Байрамова окаменело. Он поднялся, засунул руки в карманы джинсов и подошел к окну.

– Вот, значит, как, – стоя к ней спиной, медленно произнес он. – Я-то думал, ты мне доверяешь, а ты, оказывается, проводила обыск у меня дома! Доверяй, но проверяй?

– Не время сейчас говорить о доверии, – ответила Рита. – Сегодня премьера, у нас три трупа и угрозы. Надо наконец во всем разобраться!

– Хорошо, – холодно сказал Байрамов, по-прежнему стоя к ней спиной. – Только я мало чем могу тебе помочь. Эту пачку писем прислал мне твой отец.

– Что-о? – переспросила девушка, не веря своим ушам.

– Именно так. У консьержки оставили пакет, в котором лежали эти художества, и все – ни записки, никаких объяснений. На конверте значился мой адрес, а вместо обратного – размашистая подпись твоего отца. Не знаю, что он хотел этим сказать. Может быть, ему надоело, что Чернецов его шантажирует, и он решил переложить ответственность на меня, – это вполне в его духе!

– И ты не поговорил с ним, не спросил, чего он от тебя ждал? – спросила Рита.

– Эй, – Байрамов наконец повернулся к ней, – ты не забыла, что в тот день он вышвырнул меня из труппы? И я же должен был идти к нему?! Кроме того, я получил пакет уже после убийства, когда вернулся из-за города.

Рита насторожилась.

– Как это – из-за города? Ты же провел тот вечер с Жаклин, она так сказала в полиции…

Игорь подошел вплотную, оперся руками о стол и внимательно посмотрел ей в глаза.

– А что еще она могла сказать, чтобы меня вытащить? – спросил он. – Честно говоря, я рассчитывал на тебя, но напрасно. А вот Жаклин долго не раздумывала. Мне требовалось алиби, и она его обеспечила.

– Тогда… где же ты был в тот вечер? – Девушка поняла, что боится услышать ответ, но обратного хода не было.

– Догадайся, – глухо ответил Игорь. – Ты же предпочитаешь во всем разбираться сама, проводить обыски, наводить справки за моей спиной, вот и выясни, где я был и что делал!

С этими словами Байрамов вышел из кухни. Через минуту Рита услышала, как хлопнула входная дверь.

Ну и чего она добилась этим разговором? Только того, что вывела Байрамова из себя! Он решил, что она намеренно шарила в его квартире. Кроме того, оказывается, на самом деле у него нет алиби на время убийства Григория Сергеевича! Что ей теперь думать? Игорь считает, что Рита должна ему верить, так почему же она сомневается? Что все-таки произошло в тот вечер в отцовском кабинете?

Ей необходимо было с кем-то поговорить, но мать унеслась наводить красоту, Варька, наверное, в суде, и ей сейчас не до Риты, а разговаривать с Женькой она побаивалась: все-таки он следователь и может сделать неправильные выводы. Байрамов не сказал ничего определенного, но для сыскаря его слова прозвучали бы равносильно признанию в убийстве Синявского!

Рита поняла, что единственным, с кем можно все обсудить, остается Митя, и она набрала его номер, хоть и сомневалась, что после случившегося он захочет с ней говорить. К ее облегчению, Митя согласился встретиться. Она вошла в помещение мексиканского ресторанчика, расположенного на третьем этаже торгового комплекса «Норд». Несмотря на выходной день, народу было немного: люди обычно подтягиваются часам к трем, а сейчас начало двенадцатого, и все отсыпаются после трудовых будней.

Они заказали кофе, и Рита начала рассказывать. Митя слушал молча. Когда она закончила, он некоторое время молчал. Потом достал сигарету и закурил.

– Я что-то не понимаю, ты подозреваешь Байрамова? – спросил он наконец. – В убийстве Григория Сергеевича?

Девушка не знала что ответить. Она запуталась и совершенно растерялась.

– Знаешь, – сказал Митя, не дождавшись ответа, – не думаю, что отсутствие алиби что-то меняет. Что тогда прикажешь делать с двумя другими убийствами? А с письмами – тоже Байрамов виноват? То есть он намеренно пытался сорвать шоу – свое шоу?! Нет, выкинь из головы, Игорь тут ни при чем. Ну нет у него алиби, и что? У многих из нас его нет на тот вечер, это же не значит, что кто-то из труппы убил твоего отца!

Рита не стала говорить, что Фисуненко считает иначе. Убийца слишком хорошо осведомлен о том, что происходит в театре, а значит, либо является членом труппы, либо вращается в околобалетных кругах.

– Послушай, – продолжал Митя, накрывая ладонью ее руку, лежавшую на столе, – не бери в голову! После премьеры Байрамов остынет, и вы спокойно поговорите. Между вами постоянно что-то происходит, вы то сходитесь, то расходитесь, то ненавидите друг друга, то слетаете с катушек от страсти. Пора наконец определиться, чего вы хотите! Все же, – продолжил он неуверенно после небольшой паузы, – если ты подозреваешь его, то надо разговаривать не со мной. У тебя ведь есть этот приятель, капитан, кажется. С ним и побеседуй. Честное слово, не наше это дело, пусть им занимаются профессионалы!

Разговор с Митей ничуть не успокоил Риту. С одной стороны, он выразил уверенность, что Байрамов не может быть причастен к смерти ее отца, а с другой – посоветовал побеседовать с Фисуненко! Взглянув на часы, девушка решила, что мать, должно быть, еще в салоне. Черт, ведь это и ее день тоже, не только Байрамова или мамин! Что бы там ни было, сегодняшняя премьера – заслуга не только Игоря, но и в первую очередь Григория Сергеевича, ее отца. Значит, надо выбросить из головы неприятные мысли и тоже привести себя в порядок, чтобы не выглядеть на спектакле хуже матери!

Рита решительно сняла трубку и набрала номер своей парикмахерши Ирочки. Выяснилось, что у Ирочки есть два свободных часа. Через десять минут Рита сидела в парикмахерском кресле, а вокруг суетилась парикмахерша, похожая на миниатюрную китайскую статуэтку, с раскосыми карими глазами и черными гладкими волосами.

– Господи, да ты сто лет у меня не была, совсем волосы запустила! – сокрушалась Ирочка. – Ты хоть бальзам-то используешь, который я тебе в последний раз давала?

– Использую, – соврала Рита (она и забыла, куда засунула баночку!). Но она понимала, что вряд ли кого-то обманет: наметанный Ирочкин глаз подмечал любые, даже самые мелкие дефекты в структуре волос.

– Нет, ну вы только послушайте ее! – всплеснула руками девушка. – С такими потрясающими данными выглядеть как клуша… Господи, как бы я хотела иметь такие прекрасные пепельные волосы!

– Да ты что! – удивилась Рита, глядя на сияющую красотой и здоровьем черную гриву парикмахерши. – У тебя такие…

– Да-да, как у тебя! – не дослушав, перебила та. – Только выйти из моего цвета не так-то легко, да и страшно – вдруг превращусь в белую моль? А ты – натуральная пепельная блондинка! Знаешь, сколько приходится возиться, чтобы добиться такого оттенка?

Рита покачала головой. Она никогда не красила волосы, желая поменять свой природный цвет. У матери волосы были точно такие же, только менее густые и длинные, а Рите всегда нравилось, как выглядит Наталья Ильинична. Парикмахерша между тем задумчиво жевала кончик длинной пластмассовой расчески, разглядывая Риту в большом зеркале.

– Слушай, – сказала она наконец, – мы из тебя красавицу сделаем! Раз ты сама не желаешь ухаживать за волосами, это сделаю я. А потом – укладочку, лады? И к Надюше на маникюр!

Глаза у Ирочки горели, как, наверное, не горели даже у гениального Микеланджело в Сикстинской капелле.

– Валяйте, – согласилась Рита и отдалась в умелые руки парикмахерши. Потом маникюрша обработала ее ногти и покрыла их прозрачным лаком телесного цвета.

– И не забывай про бальзам! – крикнула Ирочка, когда Рита уже выходила из зала. – Красота не требует жертв, но ей обязательно нужно время!

Девушка не смогла отказать себе в удовольствии еще разок взглянуть на себя в зеркальной витрине соседнего универмага. Делая вид, что с увлечением рассматривает велосипеды, Рита внимательно и с удовольствием изучала свой новый облик. Обычно она убирала волосы в пучок на затылке, но сейчас, после того как их коснулись руки Ирочки, они струились по плечам упругими локонами, обрамляя овальное лицо с нежной, бледно-розовой кожей. От чудодейственных средств ухода, которые использовала парикмахерша, они стали еще светлее, и Рита призналась себе, что выглядит потрясающе – а ведь она даже не воспользовалась косметикой!

Проблемы и страхи никуда не делись, однако они отступили на второй план. Невозможно все время думать о плохом и ожидать неприятностей, нужно дать психике передохнуть. А потом она снова вернется к своему обычному состоянию нервного напряжения.

Ближе к вечеру позвонила Катерина: она помнила, что сегодня должна состояться отцовская премьера, и поздравила мать и сестру с этим замечательным событием, пообещав позвонить на следующий день, чтобы узнать, как все прошло. Как только Рита повесила трубку, раздался звонок от Варвары. Она извинялась, что не успевает заехать, так как до сих пор сидит в суде, поэтому встретится с подругой прямо в театре. А потом телефон словно прорвало: звонили папины знакомые с поздравлениями, журналисты с просьбой найти время для интервью перед премьерой и поклонники Байрамова, которые каким-то образом раздобыли Ритин домашний номер! Ответив на десяток звонков, Наталья Ильинична решительно выдернула телефонный провод из розетки.

Пора было одеваться. Рита решила, что должна выглядеть скромно, но мило: зря она, что ли, потратила время на салон красоты? Она отыскала среди своих вещей белую прозрачную блузку без рукавов, которая красиво подчеркивала ее длинную шею, и черный пиджак. Долго раздумывала, надеть ей юбку или все-таки брюки, к которым она более привычна, но мать, войдя в комнату, протянула ей свою длинную шифоновую черную юбку, которую сшила в ателье, собираясь на юбилей к подруге, но так и не надела. Так как размер у матери и дочери был одинаковый, юбка села на Ритины бедра как влитая. Девушка вставила в уши жемчужные серьги, привезенные отцом из Японии. В ювелирной лавке он приобрел две крупные жемчужины, и ему предложили сделать серьги там же, по индивидуальному заказу. Рита была уверена, что таких сережек нет больше ни у кого в мире!

Взглянув в зеркало, она осталась довольна, но мать, критически осмотрев ее, покачала головой и исчезла за дверью. Она вернулась через пару минут и защелкнула на шее дочери жемчужное ожерелье, подаренное Григорием Сергеевичем на тридцать пять лет совместной жизни. Рита прекрасно помнила, что ожерелье они покупали вместе с Байрамовым. Отец совершенно забыл о юбилее. Он занимался постановкой нового балета, и ему было не до «мелочей». Хорошо, что Рита догадалась позвонить и спросить, что он собирается подарить Наталье Ильиничне. Григорий Сергеевич растерялся, понимая, что времени не остается: не мог же он прервать репетицию и броситься на поиски подарка для жены. Тогда он наказал Рите подобрать что-нибудь для матери, а она попросила Игоря, зная, что он хорошо умеет выбирать подарки. Они обошли множество магазинов, и девушка давно бы уже что-нибудь купила, но Игорю ничего не нравилось. Случайно они забрели в ювелирный магазинчик на Петроградской стороне, где он и заметил это ожерелье. Оно было удивительное: белые и розовые жемчужины различной величины перемежались в нем. Вещь была дорогая, и у них не оказалось с собой таких денег. Рите пришлось срочно звонить отцу, после чего они с Игорем поехали в театр, получили недостающую сумму и бегом бросились обратно. Ворвавшись в магазин за десять минут до закрытия, они купили-таки украшение. Вечером отец торжественно преподнес Наталье Ильиничне подарок… Кажется, как раз в это время его роман с Сомовой находился в самом разгаре!

Наталья Ильинична облачилась в одно из просторных воздушных платьев, которые ей так шли. Оно было нежно-голубого цвета и подчеркивало синеву ее глаз. Настало время выезжать. Пока мать надевала пальто, Рита, вспомнив о косметичке, вернулась в гостиную. В полутемной комнате на нее со стены смотрел отец. Его большой портрет мать повесила после похорон. В помещение проникал тусклый свет уличных огней, и на мгновение девушке показалось, что она встретилась с ним взглядом. Глупости, это всего лишь портрет, он всегда смотрит в одну точку! Однако на всякий случай она произнесла себе под нос:

– Ты тоже будешь там, папа? Ты ведь ни за что не сможешь такое пропустить!

Глава 16

У здания театра они встретились с Мишей, его женой Леночкой и Варей, которая прибежала в последний момент, красная и запыхавшаяся. Рита давно не была на спектаклях в отцовском театре. Постоянных визитов сюда требовала работа с его бумажными делами, но почти никогда она не приходила в театр как зритель. Зато Наталья Ильинична не пропускала ни одной постановки, и Синявский мог не сомневаться, что в середине первого ряда неизменно восседает его жена. Не то что бы он ценил ее мнение, а уж тем более – позволял критику в свой адрес, но ее присутствие каким-то образом стимулировало его, заставляя добиваться невероятных результатов.

Отец был одним из немногих в Питере деятелей искусства, владеющих собственным театром, остальные вынуждены были снимать помещения для репетиций и спектаклей или делить их с другими организациями, часто не имеющими отношения к искусству. Рита понятия не имела, как отцу удалось заполучить «Гелиос» в свое полное владение: они никогда не были богаты, хоть и не нуждались, однако она понимала, что такое предприятие требует огромных капиталовложений. Теперь девушка хотя бы знала, что у Григория Сергеевича был постоянный кредитор в лице Горенштейна – видимо, с его помощью ему и удавалось поддерживать свое детище на плаву. Неприметное снаружи, изнутри здание выглядело как настоящий дворец. Итальянский кафель сверкал и переливался в свете многочисленных люстр и бра в виде средневековых факелов, развешанных по стенам, отражаясь в зеркалах, зрительно расширяющих залы. Григорий Сергеевич, прижимистый в собственных и семейных тратах, не поскупился на оформление «дела всей жизни»! Рита подумала, что это вполне окупалось удовольствием, которое получали зрители, попадая сюда: они не могли не чувствовать, что пусть всего на три коротких часа, но все же очутились в настоящей сказке. Но секрет успеха «Гелиоса» крылся не только в роскошной обстановке. В то время когда зрители перестали ходить во многие театры по причине нехватки финансов, засилья телевидения и кино, скудного репертуара и тяги постановщиков к плохим «римейкам» известных пьес, Григорий Синявский организовал дело иначе. Он ставил новые спектакли, которые никогда не игрались в других театрах. Это трудно и дорого, но стоило того. У отца случались и крупные неудачи, но каждый раз он умудрялся, словно кошка, приземляться на все четыре лапы и начинал все сначала. Купить билеты на его спектакли было практически невозможно, за ними выстраивались очереди. Небольшой театр при всем желании не мог вместить такого количества любителей балета, и их не останавливали высокие цены. Зрители знали: идя на постановку Синявского, они вправе ожидать зрелища с большой буквы. Зрелища, которое на долгое время останется в памяти как ощущение праздника с долгим послевкусием, какое бывает от одного-единственного глотка отличного вина.

Синявского часто поругивали – он, дескать, «заменяет высокое искусство балета, которое само по себе представляет художественную ценность и не нуждается в дополнительном антураже, на пошлое подобие бродвейской продукции»! Но Григорий Сергеевич знал, что делает. Он говорил, что искусство ради искусства не может существовать, так как рыночные отношения диктуют иной подход. Он понимал, что нужно привлекать к балету зрительские массы, просто чтобы выжить, а для этого зрелище должно быть красивым с точки зрения не только специалиста, но и простого обывателя. Критики Синявского кричали, что он превратил классический балет в цирк, а своих танцовщиков – в акробатов, но Григорий Сергеевич в интервью отвечал злопыхателям, что в прошлом по горло наелся классическими канонами, почему-то считающимися незыблемыми. И, несмотря на многочисленных недругов, Синявский много лет оставался самым успешным деятелем в своей области.

Разглядывая великолепие интерьера, Рита в очередной раз подумала, что отец любил «Гелиос» больше, чем жену, детей и даже больше, чем самого себя. Каждая вещь здесь была лично подобрана Синявским, отчего все вокруг пропиталось его духом. Девушке пришла в голову странная мысль о переселении душ: если это вообще возможно, то душа ее отца определенно переселилась в эти стены, мистическим образом вдохнув жизнь в неодушевленный объект.

– Не хочешь пожелать Игорю удачи? – спросила мать, уверенная, что Рита ответит согласием. Но дочь отказалась, изрядно удивив Наталью Ильиничну.

– Как хочешь, – пожала та плечами. – А я, пожалуй, схожу к нему!

Рита осталась с родственниками и Варей. Лена чувствовала себя неуютно в вечернем платье, купленном специально для этого торжественного случая. Она была женщиной простой и милой, и подобные мероприятия были ей в новинку. Видя вокруг такое блестящее окружение, Леночка совсем стушевалась.

– Я похожа на огромную куколку бабочки, запутавшуюся в коконе! – прошептала она, склоняясь к уху Риты. Та подумала, что сравнение подходящее: Леночка находилась на седьмом месяце беременности.

– Ничего, – подбодрила она золовку, – когда погасят свет, сможешь скинуть эти жуткие шпильки и расслабиться!

Рита любила и жалела Лену, так как знала, что у красавца брата Миши есть любовница и что он не стыдится с ней показываться на людях. Рита спрашивала себя, в курсе ли этих отношений Леночка? Когда девушка пыталась заговорить с Михаилом об этом, он только отмахивался и заявлял, что он никогда не разведется с женой, потому что она прекрасная хозяйка дома и мать. Риту бесило такое потребительское отношение, но что она могла поделать: Михаил являлся копией Григория Сергеевича, а кровь, как говорится, не водица! Наталья Ильинична, наивная душа, понятия не имела о том, что ее любимый первенец ведет двойную жизнь: для матери он был так же безупречен, как новорожденный Иисус.

Рита посмотрела на Варю и подумала, что никогда не видела женщины, на которой любая одежда сидела бы как вторая кожа. Подруга носила не одежду, а себя в одежде: несмотря на маленький рост, она выделялась в любой толпе, ее просто невозможно было не заметить! Вот и сейчас, в «маленьком черном платье», украшенном роскошным палантином, переливающимся всеми цветами радуги и накинутым на манер индийского сари, с огромными зелеными глазами, блестящими от возбуждения, Варвара выглядела как восточная принцесса. Рита успела заметить, какие восхищенные взгляды мужчины бросали в ее сторону, проходя мимо под руку со своими спутницами. Варя же старательно делала вид, что ничего подобного не замечает, хотя по выражению ее личика и легкой улыбке можно было предположить, что это – всего лишь игра на публику.

Прозвенел последний звонок, и все пошли в зал. Занавес потрясал великолепием. Рита помнила, как отец заказывал его в Китае. Он был темно-синего цвета, как и обивка кресел, и весь расшит золотыми фигурами, изображающими персонажей его балетов. Зрители рассаживались, возбужденно переговариваясь.

– Что произошло у вас с Игорем? – спросила Наталья Ильинична, уже сидевшая на своем месте. – Он зол как черт!

Рита не успела ответить, так как свет начал медленно гаснуть. Прожекторы постепенно перешли на сцену, расцветив занавес тысячей бликов. Оркестр заиграл увертюру. Девушка наизусть знала балет и сейчас в очередной раз отметила, с каким безупречным вкусом подобраны и сплетены воедино произведения, из которых состояло шоу. Огромную работу проделала команда Марка Садовского, которого Синявский пригласил из Москвы специально для работы над «Камелотом». Люди Садовского по кусочкам собирали партитуру из уже существующих музыкальных произведений, словно ткали шелковый персидский ковер, придумывая подходящую аранжировку. Садовскому пришлось кое-что дописать самому, чтобы переходы звучали органично: Григорий Сергеевич признавал только самое лучшее!

Тем временем занавес поднялся, и публике открылся мрачный вид: серые деревья с голыми ветками выплывали из тумана, который постепенно рассеивался. На фоне деревьев стали видны два надгробия, увенчанные фигурами мужчины и женщины в коронах – могилы Гвиневры и Артура, королевы и короля мифического Камелота. Позволив публике проникнуться настроением предстоящего представления, на сцене появилась закутанная в темный плащ фигура. Осторожно ступая, она приближалась к могилам. По замыслу постановщика, фигура эта принадлежала старому Ланселоту, который вернулся из добровольного изгнания, чтобы проститься со своими друзьями. Он откинул капюшон и предстал перед зрителями в образе седовласого старца. Движения его отличались медлительностью и неуверенностью, как у человека, которому с трудом дается каждый жест: годы наложили на блестящего рыцаря неизгладимый отпечаток. Наконец Ланселот сел, прислонившись спиной к надгробию, и затих, надвинув на лицо капюшон. В конце сцены зал взорвался овацией: зрители приветствовали возвращение своего кумира, отсутствовавшего много лет.

Теперь всем предстояло перенестись на годы назад, когда король Артур, Гвиневра и Ланселот были молоды и полны сил. Следующая сцена представляла собой подготовку к свадьбе Артура. Именно в нее Синявский вставил элементы ирландского риверданса и сделал Байрамова центром эпизода. Рита видела, как он репетировал эту сцену бесчисленное количество раз, предварительно пересмотрев кучу записей Майкла Флэтли, самого знаменитого исполнителя «танца ног» в мире. Движения и так отличались сложностью, но Синявский не был бы самим собой, если бы не попытался усложнить задачу танцовщика, добавив несколько еще более трудных для исполнения элементов. Их не было в первоначальном варианте балета, и именно по этому поводу у Байрамова произошла первая стычка с Григорием Сергеевичем. Помощники Синявского и Игорь в один голос утверждали, что никто не станцует то, что напридумывал себе балетмейстер, но последний настаивал на своем варианте.

Игорь был безупречен, и даже сверхтребовательный Синявский не нашел бы в его исполнении ни единого изъяна. Музыка переросла в бешеный ритм, и внимание публики было приковано к середине сцены, где происходило основное действо. Рита поймала себя на том, что боится за артистов – вдруг они оступятся, вдруг упадут? Это ведь не цирк, и никакой страховки попросту не предполагается!

Музыка оборвалась неожиданно, и после этого грянули такие аплодисменты, каких Рита в жизни не слышала! Овация не смолкала минут пять, и они с матерью переглянулись, думая об одном и том же: если дух Синявского витает под сводами театра, то сейчас он более чем удовлетворен. Публика скандировала «Бай-ра-мов!», и Игорь вынужден был несколько раз выйти на поклон, прежде чем все улеглось и спектакль продолжился. Рита не могла не признать, что эта постановка, несомненно, самая потрясающая из всех, что выпустил отец. Точно так же она понимала и другое: если бы не Байрамов, она не стала бы такой.

Когда занавес упал, гром аплодисментов на некоторое время оглушил девушку, но она не возражала, ведь овация – выражение зрительского восторга и благодарности за предоставленное зрелище. Что может быть ценнее для артистов?

– Удивительно! – услышала она голос рядом, когда они с мамой наконец выбрались из партера и размяли ноги.

– Дядя Егор, вы тоже здесь?

– Ты же сама прислала мне контрамарку, помнишь? – улыбнулся Квасницкий. Действительно, как она могла забыть? Вернее, конечно, могла: контрамарками занималась Галя, но Наталья Ильинична сама сказала девушке, кому следует их послать. Было бы странно, если бы человек, который так помог семье в скорбные дни, остался без билета!

– Ты читала первоначальный вариант либретто? – спросил между тем Квасницкий. – Мне показалось, что роль Ланселота раздулась до невероятных размеров!

– Вам не показалось, – согласилась Рита. – Отец и в самом деле переписал роль, когда решил пригласить Игоря.

Увидев окончательный сценарий шоу, девушка удивилась, поняв, что главным действующим лицом «Камелота» внезапно стал Ланселот, а не король Артур, как планировалось в самом начале.

– А ты в курсе, что Ланселота должен был танцевать Дмитрий? – поинтересовался Егор Стефанович.

– Н-нет, – пробормотала Рита. – С чего вы взяли?

– Просто знаю. Отличная была идея пригласить Байрамова: никто другой не справился бы с такой хореографией!

В голосе Квасницкого звучало неподдельное восхищение. Рита оглянулась в поисках своих домашних. Они мирно беседовали в сторонке, делясь впечатлениями.

– Дядя Егор, – обратилась она к Квасницкому, – в общем-то, хорошо, что вы подошли: нам надо поболтать. Это касается «Гелиоса».

Безмятежное выражение слетело с лица мецената.

– Конечно, если ты считаешь, что сейчас подходящий момент…

– Самый что ни на есть подходящий! Пойдемте в папин кабинет? У нас еще минут пятнадцать до второго акта.

Вместе они спустились по «черной» лестнице в боковой коридор, свободный от зрителей, и Рита открыла дверь кабинета.

– Я приняла решение по поводу театра, – заявила она, едва Квасницкий уселся за стол. Сама Рита осталась на ногах – почему-то так ей показалось проще изложить свою точку зрения папиному приятелю.

– Отлично, – кивнул мужчина. – Ты решила, кому его продать?

– Наоборот – я решила, что не стану продавать «Гелиос».

– Ты… намерена сама вести дела? – недоверчиво вскинул бровь Егор Стефанович. – Руководить труппой, заключать контракты?

– Нет, дядя Егор, – усмехнулась Рита. – Я намерена лишь стричь купоны.

– Объяснись.

– Охотно. Признаюсь вам, что еще до начала представления я не была уверена в своем решении, но теперь не сомневаюсь, что оно правильное. Я согласна, что не смогла бы встать во главе труппы – для человека вне балета и искусства вообще это дело абсолютно непосильное. Но есть человек, который органично впишется во все, чего не могу я. Этот человек – Игорь Байрамов!

– Детка, ты полагаешь, у Байрамова хватит денег, чтобы…

– Я же сказала, что речь вовсе не о продаже, – перебила Рита. – Я отдам Игорю «Гелиос». Он заслужил это, вам не кажется?

– От… Да ты понимаешь, что говоришь?! Отдать целый театр – просто так?

– Ну, не просто так, а с выгодой: Игорь будет моим деловым партнером.

– В смысле?

Квасницкий выглядел растерянным, словно Рита сказала что-то крамольное.

– Ну что же тут непонятного, дядя Егор? – Она даже почувствовала легкое раздражение, что обычно ей было несвойственно. Видимо, сказывалось напряжение последних дней. Девушка попыталась взять себя в руки и выдавить улыбку. – Вы же сами сказали, Игорь отлично справился с постановкой, все вышло не хуже, чем у папы…

– Возможно, даже лучше, – пробормотал Квасницкий, потирая подбородок.

– Вот именно! Ребята слушаются его, он легко находит к ним подход… В общем, как я уже сказала, он займет папино место, как хореограф и художественный руководитель труппы. Я юрист, как вам известно, и смогу взять на себя деловую часть – все, что связано с оформлением документов, контрактами и так далее. Кроме того, можно нанять менеджера, который постоянно будет находиться в «Гелиосе». Я подумываю о ком-то с юридическим или экономическим образованием, чтобы нам легче было друг друга понимать. Таким образом, театр останется в том виде, в каком его хотел видеть папа, и станет приносить доход: имя Байрамова должно сыграть свою роль!

– А ты уже говорил об этом с Игорем? – поинтересовался Квасницкий.

– Еще нет. Вы считаете, он может отказаться?

– Даже не знаю, – покачал головой собеседник. – Предложение, конечно, заманчивое, но Байрамов упрям, как и твой отец. Вдруг он не захочет иметь ничего общего с тем, чему Григорий посвятил большую часть своей жизни?

– Но Игорь ничего больше не умеет, дядя Егор! Балет – это именно то поприще, на котором он всегда добивался успеха. Неужели он предпочтет вернуться в стриптиз-клуб?!

– Ну, зная Игоря, я бы не стал исключать такую возможность! – усмехнулся Квасницкий.

– Значит, – твердо сказала Рита, – я должна сделать все, чтобы его убедить.

– Детка, – неуверенно заговорил Егор Стефанович, – есть одна проблема.

– Проблема? – нахмурилась она и взглянула на часы: время еще есть. – Что за проблема, дядя Егор?

– Я не хотел говорить, но дело серьезное. Ты знала, что твой отец играл на бирже?

– Что?

– Иногда ему удавалось выигрывать, но, как ты понимаешь, Григорий не был бизнесменом и плохо разбирался в рынке ценных бумаг. Он пользовался советами, как бы это помягче выразиться, не совсем чистых на руку людей. Советы «доброжелателей» не всегда были ценными, и по большей части твой папа скорее терял, нежели получал прибыль.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, милая, что у твоего папы были очень большие долги. Так как ты – единственная наследница по завещанию, это означает, что разбираться с ними придется тебе!

– Но я ничего об этом не знала! – воскликнула Рита потрясенно.

– Это нормально, ведь Григорий не собирался умирать. Он думал, что со временем решит все проблемы. Он обратился за помощью к людям, к которым не следовало обращаться…

– Вы имеете в виду Горенштейна?

– И его в том числе. Когда я узнал, то очень разозлился на твоего отца: он предпочел иметь дело с бывшими уголовниками, а не прийти со своей бедой ко мне!

– Почему он ничего мне не сказал?

– Видимо, не хотел тебя беспокоить. Ты же знала своего отца!

Да уж, это точно: отец предпочитал, чтобы все считали, что у него вообще нет проблем! Если бы стало известно, что у Великого и Ужасного финансовые затруднения, это повредило бы его имиджу, а такого Григорий Сергеевич позволить не мог. Он и Риту подпустил к делам театра весьма ограниченно: ей следовало заниматься только контрактом, связанным с постановкой «Камелота». Да и то, как она подозревала, отец привлек ее потому, что она в совершенстве владела французским языком – он попросту не хотел тратиться на переводчика и юриста, когда мог заполучить обоих в лице собственной дочери – «два в одном», как говорится!

– И о какой сумме речь? – тихо проговорила Рита, переварив услышанное.

– Точно не знаю, но Григорий обратился к людям, к которым не стоило обращаться.

– Значит, вы поэтому настаивали на продаже?

– Да. Я полагаю, несмотря на успех постановки (а уже сейчас ясно, что это – большой успех!), «Гелиос» все же придется продать. Поэтому у меня есть предложение.

– Что за предложение, дядя Егор?

– Купить его у тебя.

– Вы хотите…

– Не сомневайся, милая, я предложу самые выгодные условия! Вот почему я не хотел, чтобы ты приняла чье-либо предложение, не посоветовавшись со мной: никто не даст тебе за «Гелиос» столько, сколько я. Кроме того, ты ведь не желаешь, чтобы любимое детище Григория Синявского попало в дурные руки? Кто позаботится о театре лучше, чем его друг и советчик? У меня обширные связи в мире искусства, как в России, так и за рубежом, и я сумею обеспечить «Гелиосу» процветание!

Рита задумалась.

– А как же труппа?

– Я никого не уволю, могу клятвенно обещать! Все они – настоящие профессионалы, ведь Григорий умел подбирать людей: трудно было найти более требовательного человека, чем твой папа. Уверяю тебя, ребята даже не заметят, что руководство перешло к другому человеку! Если, конечно, ты решишь воспользоваться моим предложением.

В этот момент прозвенел звонок, возвещающий о начале второго акта.

– Ты подумаешь над тем, о чем мы говорили? – мягко спросил Квасницкий, поднимаясь.

– Да, – кивнула Рита. – Но только после того, как разберу папины бумаги, хорошо? У меня все руки не доходили…

– Не спеши, время есть, – успокоил ее Егор Стефанович. – Но держи меня в курсе, ладно?

Возвращаясь в зал, Рита слышала странный шум в ушах. То, о чем рассказал Егор Стефанович, не укладывалось в ее голове: вот, значит, кто названивал отцу с требованием вернуть долг? Горенштейн сказал, что он этого не делал. Более того, именно Владимира Соломоновича отец просил собрать большую сумму денег, не объяснив, зачем она ему понадобилась… С другой стороны, должна ли она верить этому человеку? В конце концов, все, что она о нем знает, известно лишь с его собственных слов!

– Что у тебя с лицом? – встревоженно спросила Наталья Ильинична, когда Рита опустилась на свое место в зале.

– А что такое? – Девушка постаралась придать голосу безмятежность.

– О чем вы говорили с Егором?

– Да так, о делах. Не бери в голову, ма, – уже поднимают занавес!

К счастью, это была правда, и отвечать на вопрос матери не пришлось – по крайней мере, сейчас.

Второй акт оказался еще более феерическим, чем первый: после каждой сцены проходило не менее десяти минут, прежде чем зрители успокаивались, и можно было продолжать. Рита взглянула на часы: спектакль уже шел на сорок минут дольше, чем планировалось из-за постоянных вызовов на бис! Приближался конец: сцена снова заполнилась туманом. Рассеявшись, он явил глазам зрителей те же два надгробия, у подножия которых сидел Ланселот. Он был мертв. Внезапно подувший ветер сорвал с него покрывало – перед ними был уже не тот старик, который появился в первой сцене, но молодой Ланселот, который вместе с Артуром и Гвиневрой переживал героические приключения. И тут статуи ожили: король и королева сошли с пьедесталов и склонились над своим другом. Ланселот открыл глаза. Они исполнили короткий выразительный танец и, взявшись за руки, покинули сцену, которую снова окутал туман. Через несколько секунд занавес упал.

Рита подумала, что непременно оглохнет, если овации продолжатся. Аплодисменты предназначались как замечательным танцовщикам, так и музыке, и декорациям, и спецэффектам, которые скрупулезно разрабатывала команда из двенадцати человек. Только сейчас девушка поняла, ради чего жил ее отец: именно ради такой реакции публики. Это был триумф – триумф, которого сам Синявский так и не увидел. Цезарь, по крайней мере, успел въехать в Рим, а вот ее отцу, к сожалению, не довелось пожать лавры! Байрамов, несомненно, был центром происходящего, и все остальные терялись на его фоне. Завидовали ли ему? Несомненно. Однако то была зависть не к его везению или удаче, а к невероятному таланту, которым не обладал ни один другой член труппы. Рита внимательно вглядывалась в его лицо: оно сияло. Человек, у которого совесть не чиста, не может так выглядеть, подумала она. Или может? Сцена и реальная жизнь – два разных мира, значит, и человек, переходя из одного в другой, может меняться.

– Ну, это надолго, – вздохнула Наталья Ильинична, глядя на растущую у сцены толпу. Зрители заваливали артистов букетами, и уже некуда было ставить корзины с художественными композициями. – Пойдем-ка, ребята, домой!

– Вы идите, – сказала Рита, – а я, пожалуй, подожду.

Мать, Миша с Леной и Варя направились к выходу, а Рита вернулась в отцовский кабинет. Она знала, что Игорь непременно зайдет сюда перед уходом. Усевшись в кресло, она погрузилась в раздумья. «Священнодействие» окончено, и теперь некуда деваться от проблем, а их тьма-тьмущая! Где взять деньги, которые должен отец, что это за люди, у которых он брал в долг? Удастся ли договориться с ними об отсрочке? То, что упал прожектор – их ли это рук дело? Рита вдруг вспомнила, что мобильный отключен. Включив его, она увидела восемь пропущенных звонков от Женьки Фисуненко. Интересно, с чего бы это ему названивать, он ведь знает, что она на премьере и не сможет ответить? Девушка собралась перезвонить, но тут сотовый затрезвонил у нее в руке.

– Слушай, – раздался в трубке голос Миши, – тут у служебного входа такая толпа, что невозможно продраться! Так что будьте осторожны с Байрамовым и лучше выходите через папин кабинет!

Рита поблагодарила брата. Она снова взглянула на часы: начало первого! Как долго поклонники согласны стоять на морозе, обдуваемые февральским ветром, чтобы увидеть своего кумира?

– Маргарита Григорьевна, вы остаетесь? – услышала она голос уборщицы Раисы. – Я иду в зал убираться!

– Да, я останусь, – ответила Рита.

– Ребята, которых из полиции прислали, спрашивают, можно ли им идти домой?

– Поблагодарите их от меня, Рая, и отпустите. Думаю, они нам больше не понадобятся.

Раиса, гремя ведром, вышла. Рита услышала, как в коридоре она с кем-то поздоровалась. Через минуту в кабинет вошел Байрамов. Он смыл грим и был одет в джинсы и свитер. В руках он нес спортивную сумку.

– А я думаю, кто это здесь! – пробормотал он, останавливаясь в дверях. – Почему домой не идешь?

– Тебя жду.

– Откуда ты знала, что я сюда загляну?

– Ты забываешь – я знаю тебя даже лучше, чем ты сам себя!

– Что ж, возможно, – хмыкнул он. – Снова будешь меня обвинять?

– Нет, у меня другие планы. Скажи, ты знал, что у отца финансовые затруднения?

Игорь поставил сумку на пол и сел напротив Риты, положив руки на стол. Она невольно отвлеклась на его ладони – большие, с длинными пальцами и тонкими запястьями, на одном из которых болтался широкий золотой браслет.

– Интересно, а как ты узнала? – ответил он вопросом на вопрос. – Григорий Сергеевич ни за что не стал бы тебя в это посвящать!

– У меня свои источники.

– Я же говорил, что ты гораздо больше похожа на отца, чем хочешь признать!

– Не уходи от ответа, Байрамов: знал или нет?

Он глубоко вздохнул и тряхнул мокрыми после душа волосами.

– Хорошо. Да, я знал. Именно из-за этого мы в тот день едва не подрались.

– Из-за этого?!

– Ну да. Премьера, понимаешь, на носу, и тут он мне заявляет, что, даже если все пройдет нормально, артистам платить нечем. Твой папаша, видите ли, должен огромную сумму каким-то бандюкам, поэтому сразу после премьеры он планировал уволить второй состав – то есть, как ты понимаешь, всех самых молодых. А я, по его «гениальному» плану, просто обязан был его «прикрыть»!

– Папа хотел уволить часть ребят?

– Именно. Разумеется, я не желал участвовать в этой авантюре: люди парились, выкладывались, я сам лично работал со вторым составом, вытряхивая из них душу. И вдруг он говорит, что все зря, а люди, которые оставались с ним в трудные времена, должны уйти. В противном случае ему пришлось бы продать театр.

– Значит, вот оно что… – пробормотала Рита. А она-то голову ломала, из-за чего так страшно поругались Синявский и Байрамов! Конечно, Игорь должен был чувствовать себя обманутым, как и остальные члены труппы: их использовали, наобещали золотые горы, а потом собирались выбросить на помойку. А как быть с теми, кого по краткосрочному контракту набирали?

– Я наорал на него, а он кинулся на меня, как Тузик на грелку. Ну, мы друг друга слегка помяли… Ничего существенного, ведь Синявский, в конце концов, пожилой человек, и я боялся драться с ним всерьез! В конечном итоге он крикнул, что ему в театре предатели не нужны и что я могу убираться на все четыре стороны.

– Он действительно думал, что постановка обойдется без тебя? – не поверила Рита.

– Вряд ли. В тот момент я принял его слова за чистую монету, но потом, где-то часа через два, поостыв, решил, что на самом деле он не имел в виду то, что говорил. Мне показалось, Григорий Сергеевич был в отчаянии, потому и вел себя не совсем… адекватно, что ли? Я оказался прав. Он позвонил вечером и попросил приехать.

– Извинился хоть?

– Да ладно, извинился – ты же его знаешь! Синявский в жизни ни перед кем не извинялся. Но этого и не требовалось, ведь мы отлично понимали друг друга.

Это правда, подумала Рита. Общение хореографа и танцовщика, сколько она помнила, напоминало боевые действия. Может, таково свойство их натуры, и оба просто-напросто получали удовольствие от скандалов, заряжавших их энергией? Это кажется невероятным, но, похоже, так оно и было.

– Хорошо, – кивнула она, – папа попросил тебя приехать. Ты приехал?

Игорь помотал головой.

– Я был слишком зол. Не желал с ним ничего обсуждать, хоть и понимал, что выхода нет: мой дублер из второго состава только завалил бы все дело, а деньги… Короче, чтобы не ругаться больше с Синявским, я отделался обещанием встретиться на следующий день.

– А на следующий день папу убили.

Игорь отвернулся к окну. В самом деле, что тут скажешь? Рита знала Байрамова и понимала, что он до конца дней будет сожалеть о том, что пошел на поводу у своей злости и отказался увидеться с Григорием Сергеевичем накануне его гибели. Вряд ли он смог бы предотвратить неизбежное, разве что отсрочить, но мужчины хотя бы помирились.

– А как к тебе попали письма с угрозами? – задала она вопрос. – Ты сказал, их прислал папа, но я не понимаю…

– Да я сам не могу понять, чего он хотел этим добиться! Может, желал показать, как тяжело ему приходится? Можно подумать, только у него трудности, а все остальные как сыр в масле катаются!

– Он хотя бы написал, что его шантажировал Ромка?

Байрамов покачал головой.

– А почему ты мне не рассказал?

– Как ты себе это представляешь? Семейство в шоке от убийства своего главы, и тут меня забирают в каталажку по подозрению в этом самом убийстве! А потом ты закрутила с Митькой, Ромку грохнули, и я подумал, что нет смысла бередить ситуацию, ведь стало ясно, кто автор записок… Знаешь, я все думаю: если бы я в тот вечер все-таки приехал к твоему отцу и предложил помощь, может, все вышло бы иначе? Во всяком случае, мы уехали бы из театра вместе!

– Игорь, ты не виноват! – прервала его Рита. – Да и каким образом ты мог помочь?

– У меня есть деньги.

– У тебя?

– Ну, не вся сумма, конечно, но можно было что-нибудь придумать, объединив усилия. Есть же, в конце концов, нормальные банки, можно взять кредит…

– Байрамов, откуда у тебя деньги?! – недоумевала Рита. – Неужели в стриптиз-клубе так хорошо платят?

– Клуб тут ни при чем – оплата, как везде. У меня есть недвижимость за границей. Помнишь женщину, из-за которой ты тогда сбежала из Израиля, даже не повидавшись со мной?

– Ты говорил, она – твоя поклонница.

– Точно. Ее звали Лиат, Лиат Вагшаль.

– Звали?

– Она умерла пару лет назад – рак груди. И оставила мне большую часть своего состояния.

– С какого перепугу?

– Начинается! – протянул Игорь, закатывая глаза. – Снова начнешь обвинять меня?

– И не думала даже, – соврала Рита. – Просто я не понимаю, зачем женщине, у которой, как ты утверждаешь, не было с тобой даже интрижки, оставлять тебе наследство?

– Да, тебе, наверное, не понять, Маргарита Григорьевна, но так уж вышло: она была одинока и хотела, чтобы ее состояние досталось тому, кого она ценит.

– Ценит?

– Я сам удивился, когда позвонил ее адвокат, но, как говорится – воля покойной…

– И что же она тебе… подарила?

– Свой туристический бизнес. Как ты понимаешь, я в этом деле – ни уха, ни рыла! Но сразу заниматься продажей не стал. Во-первых, это выглядело бы не слишком красиво, да и люди в результате остались бы без работы.

– Но ты все же решил сбыть бизнес, когда узнал о папиных проблемах?

– Своя рубашка ближе к телу! – развел руками Байрамов. – Меня гораздо больше интересует судьба ребят из труппы, чем какие-то незнакомые израильтяне. Кроме того, я же не на улицу их выкидываю, а даю выходное пособие, заранее предупреждаю…

– Так ты что, уже?..

– Ну да. Твой отец погиб, но проблема-то никуда не делась! Платить долги все равно придется, значит, выхода нет. Я собирался поговорить об этом с тобой, только вот не знал, как объяснить… Оказывается, ты и так в курсе!

– Хорошо, Байрамов, – пробормотала Рита, – об этом мы поговорим позже, когда… Короче, когда-нибудь потом. – У нее разболелась голова – казалось, шпильки, воткнутые в пучок на затылке, пронзили черепную коробку и постепенно входят в мозг. Девушке нестерпимо захотелось вытащить эти шпильки и высвободить волосы, но она не хотела делать этого при Игоре. – Ответь на мой последний вопрос, пожалуйста: почему Жаклин пришлось обеспечивать тебе алиби? Почему ты просто не сказал следователю правду?

– В тот вечер я был не один. Но и не с Жаклин, с другой женщиной.

– С Галиной Сомовой! – выпалила Рита. Брови Байрамова взлетели вверх.

– Откуда ты знаешь про Галину?! Ладно, не важно. Я провел у нее всю ночь и следующий день. Это не то, что ты думаешь – просто мне требовалось с кем-то поговорить, поделиться… С кем-то, кто хорошо знает меня и твоего отца.

«А как насчет меня? – подумала девушка с обидой. – Почему ты ко мне не пришел?»

– У нее на даче нет ни телевизора, ни радио, поэтому я понятия не имел, что случилось. Хоть и обещал Григорию Сергеевичу прийти, но к утру так и не остыл, поэтому Галя предложила еще на какое-то время остаться у нее и обдумать сложившуюся ситуацию.

– Значит, алиби у тебя есть! Почему же Жаклин пришлось врать, чтобы тебя вытащить?

– Потому что однажды я уже влез в жизнь Галины и порушил все, что у нее было, – ответил Игорь. – Я был молодой и глупый, думал только о том, как утереть нос твоему отцу. Честно говоря, я не представлял, как много эта женщина для него значила, я горел жаждой мести и считал себя героем! У них все шло прекрасно, пока не появился я. Тебе, наверное, неприятно это слушать, ведь дело касается твоей матери, но это факт, который невозможно отрицать. Мне стоило большого труда отбить Галину у Синявского – никогда и ни с кем я так не старался! Но я пошел бы и на большее, чтобы уничтожить его морально.

Рита хотела спросить, откуда такая ненависть, но боялась прервать Игоря: в кои-то веки он решил поговорить откровенно.

– Итак, я добился, чего хотел, – продолжал он, не глядя на нее и теребя свой браслет. – Галина ушла от твоего отца. Она честно рассказала ему обо всем, хотя я предпочел бы больше «спецэффектов» и чтобы она повременила – так было бы больнее! Он не пожелал принять такое положение вещей, пытался ее вернуть, и вот тогда-то я и испытал настоящее удовлетворение. Но ненадолго. Галина, конечно, замечательная женщина, но я понятия не имел, что с ней делать! Она никогда не была мне нужна, я хотел только тебя.

Рита почувствовала, как при этом неожиданном признании кончики ее пальцев задергались, словно по ним пробежал электрический разряд. Байрамов сказал, что хочет ее? Только ее?

– Синявский услал тебя за границу и собирался выдать замуж за какого-то «ботаника»! Галина быстро все поняла – в конце концов, она много старше меня и гораздо мудрее. Мы поговорили. Беда в том, что она, кажется, действительно меня любила! Я чувствовал себя последней сволочью, но Галина повела себя благородно и предложила расстаться без взаимных обид. На следующий день после нашего с ней разговора у меня произошла стычка с твоим отцом на вечеринке по случаю премьеры и та злополучная авария. Я вскочил к нему в машину потому, что уже и сам не рад был осуществлению своей мести. Я хотел с ним поговорить, успокоить, если получится. Я не то чтобы раскаялся в содеянном, но пострадал невинный человек, Галина, а ведь о таких последствиях я даже не задумывался… Так вот, зачем я тебе все это рассказываю. Сомова долго оставалась одна. Она не смогла бы вернуться к твоему отцу из чувства гордости, да и прежней любви, видимо, уже не испытывала. Как ни странно, она оставалась единственным человеком из прежней жизни, с которым я поддерживал отношения после больницы. Она не держала на меня зла, представляешь? Наоборот, по возвращении из Израиля, когда я не знал, чем себя занять, устроила в «Океан» через каких-то своих знакомых. В театры я даже соваться не смел, понимая, что мне придется снова доказывать свою профпригодность – такого моя гордость просто не вынесла бы! Кроме того, дело не только в ней: я и сам сомневался, что смогу танцевать как раньше. Так что клуб стал для меня спасением. А Галина… Она встретила хорошего человека, который предложил ей выйти за него замуж. Ей было за пятьдесят, хотелось покоя и семейного уюта… И она все это получила. Я был рад за нее, ведь так моя совесть болела меньше! Галина устроила свою жизнь, но перед тем, как согласилась стать женой этого человека, она рассказала ему все, что произошло в ее жизни до него. Он ничего не имел против романов, которые случились до их знакомства. С тех пор мы с ней не общались. А в тот день, когда Синявский попер меня из труппы, а потом прислал письма с курьером и мы поговорили по телефону, я снова злился на него и не знал, куда деваться. Я пошел бы к тебе, но ты же дочь Григория Сергеевича, а он настаивал на том, чтобы никто ничего не узнал о его трудностях. Кроме того, я не был уверен, что ты захочешь меня видеть. Поэтому я отправился на экскурсию по барам. Приняв на грудь достаточно, чтобы почувствовать себя лучше, я вышел на улицу и едва не угодил под колеса. Бывает же такое в жизни, а не только в романах: за рулем машины сидела Галина! Она выскочила, чтобы посмотреть на алкаша, который едва не отправил ее за решетку, и увидела меня. Не смогла оставить на улице, и мы поехали к ней на дачу. Муж оказался в отъезде (иначе не представляю, как бы она объяснила мое появление у них дома!). Галя привела меня в чувство, и мы проговорили до самого утра. Ее муж хороший человек, но ревнивый. Когда встал вопрос об алиби, я ничего не сказал в полиции – я не мог снова испортить Галине жизнь, ведь ее муж мог обо всем узнать. Он, как и она, человек достаточно известный… Когда я услышал, что случилось, то сразу бросился в «Гелиос». Там мы встретились с Жаклин, и я все ей рассказал. А через полчаса меня повязали, ведь полиции стало ясно, что речь идет об убийстве, а не о несчастном случае. Вот Жаклин и сообразила, как меня вытащить, ведь пока только она была в курсе того, где я провел больше суток.

– А почему Жаклин решила тебе помочь? – не сдавалась Рита. – Ты попросил?

– Нет, конечно! Да мне бы в голову не пришло ее просить, ведь она… – он осекся, словно испугался, что сболтнет лишнее.

– Нет уж, Байрамов, говори, коли начал! – потребовала Рита.

Игорь выглядел неуверенным.

– Если я скажу, обещаешь, что это не пойдет дальше?

Интересно, к чему все эти экивоки? Тем не менее она кивнула.

– Я и не подумал бы обращаться к Жаклин, потому что она играет в другой команде.

– В какой еще команде, Байрамов? Она что, футболистка?

– Она лесбиянка.

– Что-о?!

Вот уж чего Рита никак не могла предугадать! Жаклин, такая рафинированная, приятная, женственная… Лесбиянка!

– Что слышала, – кивнул Игорь. – Теперь понимаешь, как я удивился, когда она пришла в полицию?

– Но… послушай, если она лесби, то почему…

– Ее отец не в курсе.

– Э-э-э… мне казалось, что у них, там, это не только не является недостатком, но, напротив, считается чуть ли не достоинством?

– Только не у Леона Серве! Хорошая еврейская семья, уважаемая и состоятельная – сама понимаешь. Жаклин – его единственная дочь, он спит и видит, как станет нянчить внуков. Кроме того, она – единственный ребенок! Так что, боюсь, он не поймет, а я не хочу подставлять Жаклин. Своим «признанием» она убила сразу двух зайцев: обеспечила мне алиби и доказала папаше, что ведет правильный образ жизни. Очень удобно иметь русского любовника. После премьеры они вернутся домой, она будет временами «уезжать в Россию», а на самом деле отправляться куда-нибудь с подружкой. Такие отношения могут тянуться бесконечно!

– А что потом? – спросила Рита недоуменно. – Все равно когда-нибудь придется сказать отцу правду!

– Может, и не придется. Он уже немолод.

– Какой же ты все-таки…

– Или, – быстро добавил Игорь, – возможно, со временем Жаклин найдет в себе силы признаться. В конце концов, она, как я уже говорил, его единственный ребенок… Какой бы ни была.

Рита растерянно молчала. Но одновременно с растерянностью она ощущала такую радость, что едва могла усидеть на месте. Игорь и Жаклин – не любовники! Сколько неприятностей доставили ей мысли о том, что эти двое вместе, лежат в одной постели, делятся секретами… Но ее радость омрачала одна мысль.

– Есть кое-что, Байрамов, чего я не пойму, как ни ломаю голову. За что ты так ненавидел папу, что хотел ему отомстить? Да, мы расстались, но ведь то была моя инициатива, а не отца!

– Да ладно, за кого ты меня принимаешь! – поморщился Игорь. – Думаешь, я не понимаю, кто тебя вынудил?

– Байра…

Он резко поднял руку, не дав Рите возразить.

– Дело не только в тебе, поверь. Но я не думаю, что тебе понравится услышать всю правду о твоем отце, поэтому…

– Но я хочу услышать!

Он обеими руками взъерошил густую шевелюру. Девушка поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от его волос: она до сих пор ощущала их между своими пальцами и помнила, каковы на ощупь его крутые, мягкие кудри.

– Ну что ж, изволь, – сказал он, откидываясь на спинку стула и вытягивая длинные ноги. – Ты в курсе, что мне светил контракт с Гранд-опера?

– Мама что-то такое говорила. Она даже упоминала про какого-то человека, который…

– Эрик Карпентье. Все верно, он приезжал сюда специально для встречи со мной. Можешь себе представить, каково это: тебе двадцать лет, а представитель одного из самых известных театров мира приезжает, чтобы пригласить тебя туда, куда мечтают попасть тысячи танцовщиков по всему миру?!

– Это должно было казаться невероятной удачей!

– Удачей?! Это походило на сказку! В то время мы с твоим отцом находились на ножах. С ним невозможно было иметь дело – и не только из-за того, что он буквально оторвал тебя от меня и услал подальше. У Григория Сергеевича тогда начинались проблемы с Мариинкой. Вернее, они достигли своего апогея, и он уже решил для себя, что уходит. Как обычно, он все решил и за меня – видимо, с тобой перепутал.

Рита болезненно поморщилась, но Игорь этого не заметил: он рассматривал свои ногти и не видел выражения ее лица.

– Мы с Митькой понимали, что из-за Синявского нас, то есть тех, кто, как считалось, являлся его учениками и протеже, тоже станут преследовать. Правда, Митька говорил, что мне бояться нечего, но я ему не верил. Григорий Сергеевич вынашивал идею о собственном театре. Митька очень рассчитывал, что у него все получится, но я сомневался – это ведь такие бешеные бабки! Кроме того, я не был уверен, что хочу оставаться с Синявским: он у меня в печенках сидел, мы каждый божий день собачились, и я боялся, что когда-нибудь не сдержусь и придушу-таки его!

– Хорошо, что тебя следователь не слышит, – пробормотала Рита.

Игорь метнул на нее быстрый взгляд.

– Сказать – не значит сделать, – произнес он.

– Ага, скажи это сотням подследственных, месяцами сидящих в СИЗО в ожидании суда. Если бы не Жаклин, Байрамов, ты непременно пополнил бы их ряды! Ладно, продолжай.

– Продолжать? Карпентье не знал, что я переехал из вашей квартиры, и у него был только старый адрес. По нему он меня не нашел, зато обнаружил Синявского. Карпентье, знавший о том, что творится в театре (артистический мир, как тебе известно, узок до невозможности, и слухи распространяются быстро), сообщил Григорию Сергеевичу, что хотел бы встретиться со мной и спросил, как можно меня найти. Разумеется, мужик не собирался вываливать всю правду о возможном контракте конкуренту, но ты же знаешь – твой папаша может… мог быть весьма убедительным, когда ему этого хотелось. Так он узнал о предложении Гранд-опера. Как ты понимаешь, он не имел намерения меня отпускать – особенно в такое сложное для себя время.

– Глупости, Байрамов! – воскликнула Рита. – Как он мог не отпустить тебя, ведь он – не рабовладелец. Ты свободный человек!

– Ты тоже вроде бы была свободным человеком, но всегда поступала так, как хотел твой папаша! – перебил Игорь.

– Так что же сделал папа?

– Он сказал Карпентье, что я связан контрактом. Выдумал какой-то американский ангажемент, какие-то гастроли и озвучил сумму неустойки, которую мне придется заплатить в случае отказа. Кроме того, он сказал, что я, скорее всего, уже уехал или уеду со дня на день. Да, он еще выдал Карпентье левый адрес где-то во Всеволожске!

– Поверить не могу…

– А ты поверь! Синявский даже, на всякий случай, придумал удалить меня из театра на недельку – во избежание нежелательной встречи с Карпентье.

– И как это ему удалось? Мариинский театр – не его собственность!

– Верно, но он пошел на сделку с руководством. Как ни ненавидела Синявского администрация, они не могли позволить, чтобы у них из-под носа увели премьера, занятого в половине репертуара! Одно дело, они поперли бы меня из-за Синявского, другое – я ушел бы сам, на белом коне, да не куда-нибудь, а в лучшую балетную труппу Европы! Я примерно в то время повредил спину, но больничный не брал, потому что твой отец считал, что травма недостаточно серьезная. Ну, в принципе, ничего необычного – на лидокаине и массаже как-то держался. И вдруг, о чудо, мне предоставляют путевку в санаторий. На неделю. Спину лечить. Только твой папаша не на того напал: Карпентье задался целью разыскать меня во что бы то ни стало. Каким-то образом ему удалось встретиться с Митькой, и тот сообщил, где я нахожусь.

– Значит, этот Карпентье тебя все-таки нашел!

– Нашел. И рассказал, что творит Синявский с целью меня удержать.

– Наверное, ты сильно разозлился?

Выражение лица Игоря не требовало словесного перевода.

– И ты, конечно, сразу пошел к папе ругаться?

– Не-а. Я решил поступить так же, как он. Во-первых, постарался, чтобы слух о моем романе с Галиной Сомовой поскорее достиг его ушей. Во-вторых, написал заявление об уходе из Мариинки и отнес его секретарю накануне премьеры «Роксаны». К концу спектакля, когда мы поехали праздновать в ресторан, Синявский уже знал и о том, и о другом. У меня не было ни малейшего желания веселиться, но я отправился туда не для этого, а чтобы посмотреть в глаза твоему папаше и насладиться произведенным эффектом. Ты, наверное, считаешь, что я поступал плохо, низко, да?

Рита покачала головой.

– Я понимаю твои чувства, – со вздохом ответила она. – Ты хотел отомстить – это нормально. Не представляешь, сколько раз мне самой хотелось сделать что-нибудь подобное, но…

– Но – что?

– Он был моим отцом и… Знаешь, мы переживали и хорошие моменты. Наверное, в основном в раннем детстве. И эти моменты мешали мне действовать под влиянием сиюминутных эмоций.

– Ты всегда была сдержанной, даже скрытной, – пробормотал Игорь. – Синявский считал это проявлением слабости.

– Ты прав: всех, кто не вступал с папой в открытое противостояние, он считал неспособными к сопротивлению. Наверное, он не знал про Ганди.

– Ты про того коротышку – непротивление злу, бескровная борьба и так далее?

– Этот «коротышка», между прочим, добился вывода британских войск из Индии!

– А ты? – Игорь неожиданно подался вперед, и его лицо оказалось в каких-нибудь двух сантиметрах от ее. – Чего ты добилась?

На это ей ответить было нечего. Рита и сама не понимала, что чувствует. Отца нет, некому ее контролировать и навязывать свою волю, однако она почему-то не ощущает себя свободной. Как раб, освобожденный Авраамом Линкольном: первое опьянение нежданной свободой прошло, а что делать дальше, никто не сказал!

– Ты не закончил, – напомнила она, боясь, что каким-то невероятным образом Байрамов прочтет ее мысли.

– Правда? Но дальше ты знаешь.

– И все же мне хочется услышать твою версию.

– Хорошо. Мы с Синявским сцепились прямо на вечеринке, в присутствии руководства Мариинки и Карпентье. Я впервые видел его пьяным – зрелище, скажу я тебе, ужасающее! Он объявил всем, что уходит, хотя я знал, что идти ему пока что некуда, и понимал, что твой отец совершает страшную ошибку. Он также назвал имена тех, кто уйдет из театра вместе с ним, подставив и Митьку, и всех, кто действительно последовал бы за ним, если бы было куда! Ну а в довершение картины Григорий Сергеевич назвал меня предателем, который бежит как крыса с тонущего корабля – не знаю, имел ли он в виду Мариинку или себя самого? Этим все бы и закончилось, но твой отец вознамерился ехать к Галине.

– К Сомовой?!

– Он сказал, что доложит ей о моем непотребном поведении, а также о том, что я закрутил с ней лишь для того, чтобы ему насолить. И вот тогда я по-настоящему испугался.

– Что он расскажет Галине?

– Да нет же – того, что он сядет за руль в таком состоянии! Я боялся войти в историю в роли Дантеса, виновного в гибели «гения»! Кроме того, неизвестно, кто еще мог пострадать: на улицах полно народу, и кто-нибудь легко мог угодить под колеса его авто. Ну и, в-третьих, я не хотел, чтобы Наталья Ильинична мучилась: если бы с твоим отцом что-нибудь случилось, она и ты… В общем, я пытался отобрать у него ключи, но это оказалось не так-то легко. Мы с Митькой чего только не делали, пробуя задержать Синявского, но он выскочил на улицу через подсобное помещение. Я бросился за ним и успел запрыгнуть на сиденье рядом с водителем, когда Синявский сорвался с места, как Спиди-гонщик! Во дворах у меня еще была возможность его остановить, но, когда мы выехали на шоссе, это уже не представлялось возможным. Мы ехали на предельной скорости, и я молился, чтобы никому не вздумалось переходить дорогу: у бедолаги не было бы ни единого шанса! И, как назло, мы встретились с группой ребят. Они брели вдоль дороги – видимо, откуда-то возвращались навеселе, но правил не нарушали, шли по обочине. Только вот твой отец плохо себя контролировал, машина принялась вилять из стороны в сторону – еще мгновение, и мы врезались бы прямо в толпу!

– Но… авария же вроде из-за грузовика произошла?

– Авария произошла потому, что я вывернул руль, чтобы не смять ребят. Грузовик ехал по встречке. Нас занесло, потому что твой папаша пытался вернуть себе управление, и мы задели грузовик. А потом сорвались вниз с насыпи.

Игорь замолчал. Рита не знала что сказать. Она думала, что была в курсе деталей, но, как выяснилось, не знала и половины.

– Папа действительно бросил тебя в Израиле? – тихо спросила девушка, нарушив тишину. – Ни разу не навестил?

Игорь покачал головой.

– Думаю, боялся своими глазами увидеть, что он со мной сотворил! Не знаю, смог бы я на его месте?

Игорь бы смог. В отличие от отца, он умел признавать ошибки. Когда Игорь был виноват, он имел мужество извиниться и попытаться все исправить. Григорий Сергеевич, напротив, руководствовался жизненным принципом «прощаю всех, кого обидел». Видимо, он считал, что гению, каковым его полагали окружающие, да и он сам, чего уж скрывать, дозволено больше, чем простым смертным. Вот и в ситуации с аварией ему удалось представить виноватым Игоря. Игорь, а не он, чувствовал вину за то, что Григорий Сергеевич мог погибнуть или убить кого-то, сев пьяным за руль. Он сообщил СМИ о том, что за рулем находился Байрамов – его извиняло лишь то, что тогда все считали, что Игорь не выкарабкается… Или нет.

– Но он все-таки оплатил дорогостоящие лекарства, пока я находился в реанимации, и первый курс реабилитации – здесь, в Питере. Этого было достаточно для того, чтобы начать передвигаться, но я-то мечтал вернуться на сцену! Врачи в один голос твердили, что ничего не выйдет: с титановыми пластинами в ноге я никогда не смогу танцевать нигде, кроме кружка самодеятельности в Доме культуры.

– Ты поговорил с отцом?

– Шутишь, да? Он устроил мне «веселую жизнь»! Дело не в больнице, а в том, что все это время журналисты не оставляли меня в покое! Твой папаша убедил всех, что это я сидел за рулем пьяный, а он героически спас мне жизнь, вытащив из горящего автомобиля. Это, конечно, правда – до сих пор не знаю, почему он не оставил меня внутри, так всем было бы легче!

– Не смей! – воскликнула Рита. – Папа, конечно, не ангел и даже, допускаю, не самый хороший человек, но смерти он тебе не желал! Кроме того, хоть он этого и не показывал, но вину свою перед тобой отлично сознавал… Он любил тебя.

– Синявский любил только себя! – взорвался Игорь и вскочил на ноги. – Себя в семье, себя в искусстве, себя в СМИ!

– А как же Галина Сомова?

– Думаешь, он полюбил бы ее, не будь она потрясающе талантлива? А еще она восхищалась им, а это вполне могло послужить фундаментом для отношений. Нет, я не прав: Синявский любил, но он любил талант – талант, а не людей, понимаешь? Он влюблялся в то, что кто-то умел делать, но ему было глубоко плевать на все, что не входит в эти умения – чувства, желания, стремления…

– Но ты же все время был рядом с ним, ты не бросал его!

– Потому что он вытащил меня из грязи! Он дал мне шанс, и я испытывал благодарность. И, ко всему прочему, несмотря на то, что у него было гнилое нутро, он и в самом деле являлся гениальным хореографом – лучшим из всех известных! Я разрывался между желанием оставить его и чувством долга. И еще меня удерживала ты – до тех пор, пока не «приняла решение» бросить.

– Игорь…

– Господи, ты ведь его дочь, но он посчитал, что ты можешь помешать моей карьере! ТЫ – МОЖЕШЬ – ПОМЕШАТЬ!!! Он полагал, что мы слишком молоды, чтобы строить семью или даже просто встречаться, что мне нужно сосредоточиться только на балете, а ты меня отвлекаешь. Он вообще не думал о ТВОИХ чувствах, понимаешь ты это или нет?! Он избавился от тебя, нашел мужика, который увез тебя с глаз долой, и успокоился – ТВОЙ ОТЕЦ, черт подери!

Лицо Игоря пылало, глаза сверкали, словно угли, губы кривились, а ноздри раздувались, как у скаковой лошади перед стартом. Рита поднялась из отцовского кресла и подошла к нему. Взяв в ладони лицо Байрамова, она ощутила жар, пульсирующий под ее пальцами, и заглянула в глаза. Он тяжело дышал, даже дрожал, как ей показалось, а она просто смотрела на него и улыбалась. Постепенно напряжение в его теле начало спадать.

– У тебя руки холодные, – едва слышно пробормотал он. – Как ледышки.

– Это ты горишь, – возразила Рита. – Тебе нельзя так выходить из себя – до инсульта допрыгаешься!

Они были практически одинакового роста, и их глаза находились на одном уровне. Рита потянулась к нему первая, даже не думая о том, что будет дальше. Она коснулась губами его губ, пересохших от напряжения и долгого разговора, и провела по ним языком, пытаясь вернуть им мягкость. Игорь схватил ее за плечи и, прижав к стене, впился в ее рот, жестко и грубо, но в данный момент ей как раз этого и хотелось. Она отдалась на волю его сильных рук, не выказывая ни малейшего сопротивления, словно в ее теле не было костей, словно все оно состояло из мягкой, желеобразной массы, способной принять любую форму, какую бы он ни захотел. Именно здесь ее место, в его объятиях. Все эти годы, вдали от него, она ощущала гулкую пустоту внутри. С ним было нелегко – вряд ли легче, чем с отцом, но Игорь был ее половинкой, как бы банально это ни звучало. Они знали друг друга с детства, знали мысли и чувства друг друга, и, несмотря на годы разлуки, не стали чужими.

– Прости меня, – прошептала она, уткнувшись лицом в его свитер. – За мои подозрения, за то, как вела себя в последнее время… Ты заметил, что я все время перед тобой извиняюсь?

– А ты заметила, что я постоянно прощаю тебя?

– Как прощал папу?

– Но по разным причинам. Я никогда не любил его, как тебя… Я никогда и никого так не любил!

Она прижалась к нему, чувствуя, что готова так провести всю жизнь – не шевелясь, ощущая только его пальцы в своих волосах. Он еще раньше вырвал шпильки из ее «пучка», и теперь волосы свободно рассыпались по плечам и спине.

– Пошли куда-нибудь? – предложил он.

– Куда?

– Ко мне. Или в гостиницу. Или… да куда захочешь!

Она вспомнила те времена, когда они жили все вместе, а потому практически не имели возможности встречаться наедине. Денег на отель у них тоже не было, поэтому приходилось гулять по улицам или надеяться на доброту друзей и знакомых, знающих об их бедственном положении и время от времени предоставлявших свои квартиры на пару часов для интимного свидания.

– Может, домой? – спросила она. – Ко мне?

– Наталья Ильинична…

– Она будет только рада.

– Хорошо… Черт! – воскликнул он внезапно, похлопав себя по карманам джинсов. – Зажигалка осталась в гримерке. Я сейчас!

– Я пойду машину погрею! – крикнула она уже ему вслед.

Рита решила выйти через дверь кабинета, чтобы не столкнуться с толпой папарацци и поклонников Игоря, о которой предупреждал Миша. Ее «Фольксваген» стоял во дворе театра в гордом одиночестве: все артисты разъехались. Она открыла дверцу и плюхнулась на сиденье. В салоне было холодно, как в рефрижераторе, и она, включив двигатель, стала шарить рукой в поисках кнопки обогревателя сидений.

– Классно выглядишь с распущенными волосами!

Взвизгнув от неожиданности, она попыталась обернуться, но с удивлением поняла, что не может: чья-то сильная рука буквально вдавила ее в сиденье, а нос и рот оказались накрыты какой-то вонючей тряпкой. Господи, чем же это пахнет… Хлороформ!

Этот запах Рита знала по занятиям по криминалистике, но она не могла себе представить, что когда-нибудь испытает его действие на себе! Будучи достаточно сильной и спортивной девушкой, Рита полагала себя в состоянии справиться с нападавшим, однако на его стороне было «химическое» преимущество. Через несколько секунд у нее потемнело в глазах, а руки упали плетьми вдоль тела. Темное, удушливое облако накрыло Риту словно одеяло. Последним, о чем она подумала, было: ЭТОГО ПРОСТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Глава 17

Постепенно мгла перед глазами рассеивалась, и предметы обретали четкие очертания. Теперь сообразить бы, где она находится?

Рита попыталась пошевелиться и поняла, что не может: ее ноги и руки накрепко связаны. – Ну наконец-то очухалась! – услышала она знакомый голос. А ей уже начало казаться, что она ошиблась!

– Ми…тя? – с трудом ворочая языком, пробормотала она, глядя на расплывчатую фигуру напротив. Хлороформ оставил ожоги вокруг ее рта, и они страшно саднили, а на языке ощущался чудовищно горький привкус химиката.

Он приблизился и опустился на корточки.

– Ну как ты?

В его голосе звучала озабоченность. Рите казалось, что она героиня сюрреалистического фильма: вокруг знакомое окружение и люди, но на этом фоне события развиваются совсем не так, как можно ожидать.

– Почему, Митя? – только и смогла спросить она, сглотнув вязкую слюну и, почувствовав, что она застряла в горле, закашлялась.

Митя поднялся и подошел к графину с коньяком, который стоял на камине. Значит, она в Митином загородном доме? Плеснув в пузатый стакан немного жидкости медового цвета, он вернулся и поднес стакан к губам девушки. Она не стала сопротивляться и с благодарностью сделала пару глотков. Алкоголь обжег небо, но отвратительная тошнота отступила.

– Зачем ты это затеял? – спросила она, чувствуя, что голос обретает свое обычное звучание.

– Успокойся, – усмехнулся Митя, отпивая из стакана остатки коньяка. – Я не маньяк, если ты об этом подумала.

– Тогда поче…

– Ничего личного, поверь, – перебил он. – Я не пытаюсь отомстить… Хотя, пожалуй, стоило бы!

Значит, не месть. Тогда что же?

– Трудно было ожидать, – продолжил между тем Митя, – что ты, вопреки обыкновению, предпочтешь меня Байрамову – судьба всегда выбирает его, так почему с тобой должно быть иначе? Я не обманывался на этот счет. Но я решил, что Жаклин заняла твое место, а потому… Да ладно, что говорить о том, чего нельзя изменить! Но нам ведь было хорошо какое-то время, верно?

Самое страшное, подумала Рита, что он прав: еще недавно она чувствовала, что у них может что-то получиться, ощущала спокойствие в его обществе, но теперь, глядя на Митю, она не узнавала человека, за которого опрометчиво согласилась выйти замуж.

– Зачем ты меня похитил? – спросила она. – Связал…

– Вынужденная мера. Видишь ли, мне надоело все время находиться на вторых ролях. Я, именно я во всем поддерживал твоего отца, но он, занявшись новым шоу, удумал пригласить Байрамова! Подумать только, Байрамова, которого он выцарапал из какого-то ночного клуба, где тот учил девок крутить задницей у шеста!

Рита поняла, что не стоит объяснять Мите, чему на самом деле обучал танцовщиц Игорь – не самый подходящий момент!

– Байрамов, Байрамов – вечно один только Байрамов, как будто нет никого другого! Приперся сюда из какой-то Тмутаракани! Что, в Азербайджане театров нет? Да, твой папаша вытащил его из грязи, а как он его отблагодарил? Бросил в самый ответственный момент, дочку соблазнил, бабу увел… Когда он разбился, я, грешным делом, жалел его, сочувствовал – все-таки карьера рухнула…

– Ты же был его другом! – пробормотала Рита.

– Был, не стану отрицать, – кивнул Дмитрий, снова опускаясь на ковер и скрещивая ноги по-турецки. – Но дружить с Байрамовым тяжело – наверное, как и любить? – Он вопросительно взглянул на девушку, однако она видела, что ответа он не ждет. – В его тени можно спрятать слона: никто тебя и не заметит, когда рядом великий Игорь Байрамов! Как же хорошо все шло, пока он вновь не выплыл из небытия – господи, я и подумать не мог, что это произойдет! Сидел бы себе в своем Израиле, потом – в этом клубе гребаном, но нет, Синявскому приспичило заполучить Байрамова в свое шоу!

– Его хотели инвесторы, – пробормотала Рита. – Это из-за них…

– Да ерунда, какие инвесторы? Они понятия не имели, что Байрамов вообще еще по земле ходит – это твой папочка подкинул им идейку, а они, понятное дело, за нее ухватились обеими руками! Синявский даже не знал, может ли Байрамов танцевать, а уже отрядил тебя звать его в «Камелот»! Ну, ладно, я не возражал (тем более что это не имело смысла) – чувство вины перед Игорем наверняка сыграло здесь главную роль, но зачем ради него переставлять местами партии, увеличивать их или сокращать? И мне же еще пришлось его уговаривать вернуться… Ты, кстати, в курсе, что Ланселота должен был танцевать я?

Рита кивнула. Она узнала, только когда ей сказал дядя Егор. А вот сокращению партии Артура она сама была свидетелем: буквально на ее глазах отец урезал ее почти в два раза.

– Мне жаль… – проговорила она.

– Жаль?! А, какого черта, с кем я разговариваю – с папиной дочкой, подстилкой байрамовской! Я думал, за годы, что мы проработали с твоим отцом, он испытывает ко мне хоть какие-то теплые чувства, но Синявский, видимо, на это не был способен. Он всегда оставался самовлюбленным ублюдком. Однако Байрамова он уважал. Не знаю, любил ли – скорее всего, нет, ведь он никого не любил! Синявский знал, что Байрамов сможет вытащить любое шоу, но я ведь тоже мог! А потом он задумал сократить труппу…

– Откуда ты знаешь? Папа сказал об этом только Игорю!

– Ну да, а он – мне. Мы же друзья, помнишь? Байрамов не желал в этом участвовать, чистоплюй несчастный! Он не понимает, что это – бизнес, и все должно делаться в его интересах, а не ради каких-то там высоких целей и Искусства с большой буквы «И»! А я бы понял – вот парадокс, да? Синявский не тому человеку доверился, не с тем хотел договориться – опять! Нет, я пытался с ним по-хорошему побеседовать, убедить – но он ничего не желал слушать, когда что-то втемяшивалось ему в голову!

– Ты… о ком сейчас говоришь?

– О Григории Сергеевиче, естественно! Ничего бы не случилось, если бы он меня выслушал!

– Так это ты… убил папу, что ли? – едва слышно пробормотала Рита, тараща на Дмитрия глаза.

– Его надо было остановить, – вздохнул Митя, стукнув кулаком по мраморному порталу камина. – Иначе он уничтожил бы «Гелиос»!

– Какое ты имел право решать, что хорошо и что плохо для «Гелиоса»?! – взвизгнула девушка. – Это был папин театр, он его создал и мог делать с ним все, что захочет!

– Нет, дорогуша, не имел! – возразил Митя. В его голосе послышались стальные нотки, которых Рита раньше не замечала. – Если ты не забыла, именно мой отец помог твоему на первых порах, когда у него ни гроша не было за душой!

– Среди прочих, – заметила Рита. Теперь она понимала, сколь глубокая ненависть, оказывается, гнездилась в Митиной душе, тогда как он изо всех сил старался казаться милым и добродушным. Но зачем убивать отца? За то, что он отказывался признавать Митины заслуги, его преданность, трудоспособность и, самое главное, его талант, который, в отличие от байрамовского, не считал выдающимся?

– Не среди прочих, а самый первый! – взорвался Митя, подскакивая к ней и заставляя отшатнуться. – Если бы не я, никто и пальцем бы не пошевелил! На деньги моего отца твой поехал за границу. Потом мы с отцом нашли помещение и договорились об аренде… Это ведь гораздо позднее, когда каким-то непонятным образом Синявский нашел бабки, он построил нынешний «Гелиос», а тогда у него не было денег даже на то, чтобы снять хоть какую-то халупу! Это я лично уговаривал ребят уйти из Мариинки, где их будущее было более или менее стабильным, в никуда с человеком, который продолжит угнетать их и измываться, словно они – не люди, а его куклы-марионетки! А Байрамова здесь вообще не было… Но твой папаша изволил сказать, что с удовольствием променял бы десяток таких, как я, на одного Байрамова и при этом считал бы, что дешево отделался!

– Так ты поэтому…

– А ты бы как поступила? И не говори, что тебе самой никогда не хотелось его убить – не поверю!

Самое интересное, что и тут он прав. Раньше Рита ни за что не осмелилась бы признаться в этом даже самой себе, но после смерти отца много думала об их отношениях. Она пришла к выводу, что они представляли собой смесь любви и ненависти, но в одном Митя точно ошибался: ни она, ни Игорь никогда не забылись бы настолько, чтобы отнять чью-то жизнь в порыве злости, ненависти и зависти!

– Он выставил меня из кабинета, как будто я был щенком бездомным! – продолжал бушевать Митя. – Да еще это дурацкое завещание, в котором все остается тебе!

– Так ты и об этом знаешь?! – изумилась Рита. – Откуда?

– Какая разница – знаю, и все! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, чем все закончится: Байрамов встанет во главе театра, а нам всем останется плясать под его дудку – не для этого я вкалывал как проклятый столько лет, мирился с «тараканами» твоего папеньки, ужом извивался, только бы порадовать его душеньку – тьфу, даже вспоминать противно!

В этот момент девушка услышала, как хлопнула входная дверь.

– Помогите! – закричала она во всю силу своих легких и снова закашлялась – действие хлороформа еще не закончилось. – Помогите, меня похитили!

Краем глаза она заметила, что Митя даже не шелохнулся – неужели он не боится, что кто-то придет к ней на помощь? В прихожей раздались быстрые шаги, и в гостиную вошел…

– Дядя Егор!

От облегчения Рита едва не разревелась.

– Какого черта здесь творится?! – пробормотал Квасницкий, переводя ошарашенный взгляд с нее на Дмитрия.

– Ну, – пожал плечами тот, – вы же хотели, чтобы проблема решилась – и вот, я ее решаю. Вернее, мы с вами ее решим, вдвоем.

Рита перестала понимать, что происходит.

– Ты с ума сошел! – воскликнул Квасницкий. – Развяжи ее немедленно!

– Да неужели? – неприятно ухмыльнулся Митя. – И что, вы думаете, она станет делать? Побежит в полицию, естественно, к своему приятелю, жаловаться! Нет, отпускать ее нельзя.

– Дядя Егор… – пробормотала Рита. – Что он такое болтает?!

– У вас есть знакомый нотариус? – игнорируя и ее слова, и замешательство нежданного гостя, спросил Митя у Квасницкого. – У таких, как вы, всегда имеется на примете парочка не слишком чистоплотных персон, к которым можно обратиться!

– Да ты о чем вообще?! – заорал Квасницкий. – Зачем ты ее похитил, ее же искать станут, неужели не понимаешь? Как теперь выпутываться из ситуации, в которую ты меня втянул?

– Я втянул?! Да я все предусмотрел! Вы добываете нотариуса и тащите сюда. Рита переписывает театр на вас – и дело в шляпе!

– Да кто тебя просил, идиота! – буквально взвыл Квасницкий. – Она бы и так согласилась, надо было немного подождать!

– Что, и тут решили без меня обойтись, да? – Митя вдруг расхохотался, запрокинув голову. Затем его смех резко оборвался. – Ну что за невезенье, что за судьба такая? Почему все пользуются мной, когда им выгодно, а потом выбрасывают на помойку?

– С чего ты взял?

– Рита никогда не подписала бы бумаги, если Байрамов не получит свою долю. Но вам, видимо, на это наплевать… А может, так даже лучше для вас? И вы – тоже выбрали Байрамова?

– Не неси чушь!

– Помните, что мне обещали? Что Байрамов вылетит из «Гелиоса», а я получу место художественного руководителя?

Рита могла только таращиться на этих двоих, которых еще недавно считала близкими друзьями. А что теперь? Они заставят ее передать театр Квасницкому, а потом – убьют? Это казалось невероятным, но иного выхода не видела даже она: живая девушка имела бы возможность заявить о том, что подпись ее вынудили поставить, кроме того, она была нежелательным свидетелем, от которого по-любому необходимо избавиться. Господи, так весь этот сыр-бор из-за «Гелиоса»?! Ей не нужен этот театр, она ведь совершенно не разбирается в отцовском деле! Неужели ей придется погибнуть из-за него?

– Я-то думал, мы похожи, – покачал головой Митя, снова обращаясь к Квасницкому. – Хотя бы в том, что касается баб!

– Замолчи! – приказал Егор Стефанович, но Митя, видя, что тому неприятен новый поворот разговора, решил надавить на больную мозоль.

– Синявский, может, и не считал меня своим другом, – сказал он, – но он многим со мной делился. И даже тем, что в молодости вы, Егор Стефанович, оказывается, являлись страстным поклонником Натальи Ильиничны!

– Мамы?! – пробормотала Рита, не веря своим ушам. Так вот почему ей всегда казалось, что в присутствии Егора Стефановича мать чувствует себя не в своей тарелке! Но отец ведь сам приводил его в дом, Квасницкий считался другом семьи!

– И Синявский, как и Байрамов, полагал, что можно увести у друга женщину и остаться в хороших отношениях – конечно, ведь таким, как эти двое, все прощается! – не умолкал Митя, медленно кружа по комнате, как боксер по рингу.

– Зря я с тобой связался, – сквозь зубы прошипел Квасницкий, снимая наконец перчатки и бросая их на пуфик у камина. – И что нам с ней делать? Ее же станут искать!

– Она «уехала» на собственной машине, – возразил Дмитрий. – Если ее и хватятся, то не раньше утра.

– Ну и что? Дальше – что?

– Вы у нас – мозг, вот и думайте! – пожал плечами Митя. – Я ее к вам привел, а дальше – не моя забота!

– Можно было предполагать такой исход, неуравновешенный идиот! Надо было сдать тебя в полицию сразу после убийства Григория!

– Вы знали? – спросила Рита.

Лицо Квасницкого вытянулось. Он медленно подошел и, глядя на нее сверху вниз, проговорил, как ей показалось, с сожалением:

– Прости, милая, теперь ничего не изменить. Клянусь, я этого не хотел… черт, я даже не предполагал, что Дмитрий на такое решится!

– Вы знали о том, что Митя убил папу, и не предполагали, что он способен сделать это вновь?!

– Знал? – встрял танцовщик и снова захихикал. – Да он же все и придумал! Это я пытался договориться с твоим папашей, чтобы не идти на крайние меры. Я даже рассказал ему о том, что надумал его дружок, но он стал орать на меня, назвал ненормальным, сказал, что…

– Ты и на четырех ногах не сделаешь того, что Байрамов сделает на одной!

Голос раздался так неожиданно, что все, находящиеся в комнате, одновременно вздрогнули. Рита не сразу поняла, что он исходит из прихожей – там были высокие потолки, а стены облицованы натуральным камнем, и звук сопровождало многократное эхо. Рите показалось, что она сходит с ума, что при данных обстоятельствах было бы неудивительно. Но еще большее впечатление эти слова, произнесенные голосом Григория Сергеевича, произвели на Квасницкого. Он подпрыгнул от неожиданности, словно его ужалил скорпион, и начал крутить головой во все стороны, пытаясь определить направление звука.

– Что за шутки? – пробормотал Митя, также озираясь.

– Скажи спасибо, что я вообще оставил тебя в шоу! – снова прогремел голос Григория Сергеевича. – Но это, уж поверь мне, твоя последняя премьера в этом театре. Потом можешь убираться на все четыре стороны!

– Кто здесь?! – заорал Митя. – Ты – не Синявский, он мертв!

– Верно, мертв. И в этом есть доля моей вины, чего я себе никогда не прощу!

Человек, произнесший эти слова, остановился на пороге гостиной. Тень скрывала его лицо, хотя Рита отлично видела одежду и ботинки. Она узнала их – точно так же, как узнала голос.

– Это еще кто? – удивленно спросил Митя. – Ваших рук дело, Квасницкий?

Но, судя по выражению лица, Егор Стефанович был ошарашен не меньше его. Более того, Рита видела в его глазах ужас, который он даже не пытался скрыть.

Говорящий сделал шаг к свету, и тут Рита увидела его лицо, хотя, собственно, в этом уже и не было необходимости – Владимир Соломонович Горенштейн, кредитор ее отца собственной персоной!

– Мы не знакомы, – сказал он спокойно, – но у меня есть доказательства того, что ты убил Синявского, а еще – Чернецова и Глафиру Субботину. Я передам их полиции, но ты, парень, можешь значительно смягчить свою участь.

– И каким же образом? – нервно облизнув губы, поинтересовался Митя. У Горенштейна не было оружия, но по его солидному виду и уверенному поведению танцовщик уяснил реальную расстановку сил и понял, что в сложившейся ситуации лучше сотрудничать. Квасницкий в этот момент попытался прокрасться к двери, но путь ему преградил здоровенный мужик – тот самый, которого Рита уже дважды видела в компании Владимира Соломоновича. В одной его руке она заметила магнитолу – вот, значит, как он транслировал отцовский голос! Жаль, никакой мистики… В другой громила сжимал маленький черный предмет, и, хотя рука была опущена, у девушки не возникло сомнений по поводу того, что это такое – по этой причине и Митя, и Квасницкий не делали попыток напасть на Владимира Соломоновича. С другой стороны, Рита с удовольствием посмотрела бы на любого, рискнувшего наброситься на человека-шкафа!

– Дав показания на твоего подельника Квасницкого, – ласково улыбнулся Горенштейн в ответ на Митин вопрос. – Если бы не его далеко идущие планы в отношении «Гелиоса», ничего бы не произошло, верно?

– У вас нет доказательств! – сказал Егор Стефанович, но его голос заметно дрожал.

– У нас есть свидетель, – возразил Владимир Соломонович. – Причем весьма авторитетный, ведь Маргарита Григорьевна – уважаемый адвокат, и в ее словах вряд ли усомнятся! Ну и, разумеется, Митяй: он же не станет брать вину на себя, дабы выгородить человека, который посулил ему золотые горы, но вовсе не собирался выполнять обещания?

– Почему же? – спросила Рита, совершенно забыв о том, что сидит связанная на полу.

– О, Марго, какой же я дурак! – удрученно хлопнул себя по лоснящемуся лбу Владимир Соломонович. – Сейчас, сейчас…

Он кряхтя опустился на колени и развязал сначала ее запястья, а потом лодыжки. Рита начала интенсивно растирать затекшие конечности, ощущая ни с чем не сравнимое блаженство: оказывается, как мало нужно человеку для полного счастья – всего-то снять путы!

– Как вы узнали, что…

– Иван приглядывал за вами, – не дослушав, ответил Горенштейн. – Так, на всякий пожарный. Ну, – поднимаясь с колен, сказал он Дмитрию, – как, будешь писать «чистуху»?

– А смысл? – возразил танцовщик. Лицо его при этом выражало напряженную работу мысли.

– Я тебе объясню: если позволит Маргарита Григорьевна, ты сможешь сказать, что не планировал убийство Григория Сергеевича, а напал на него в сердцах, не понимая, что делаешь. Как вы, Рита? Только вам решать, хотите ли вы, чтобы Митяя судили за предумышленное убийство вашего батюшки, или…

– Не думаю, что убийство можно назвать предумышленным, – прервала его девушка. – Митя не планировал убивать папу. Он разозлился, ведь папа пригрозил выгнать его из труппы!

– Ну вот видишь, тебе повезло, парень, – усмехнулся Владимир Соломонович. – Марго не жаждет твоей крови. Я на ее месте не был бы таким снисходительным!

В этот момент он поймал взгляд Квасницкого, устремленный на низко расположенное над уровнем земли окно.

– Фи, Егор Стефанович, только не в вашем возрасте! – поморщился он. – Кроме того, неужели вы полагаете, что нас всего двое? Снаружи мои ребята примут вас по всем правилам. Признайтесь, что проиграли. Игра была стоящей, и вы могли отлично поживиться, но, знаете ли, от выбора партнера многое зависит. А с партнером вы определенно промахнулись! Мне вот интересно, – снова повернулся он к Мите, – а как вы собирались поступить с Маргаритой Григорьевной? Задушить, застрелить, утопить в ванной? А потом – прикопать в подвале или захоронить в лесочке?

Рита ощутила, как по позвоночнику пробежал холодок: слова Горенштейна напомнили ей о том, кем в свое время являлся Владимир Соломонович. Хорошо все-таки, что он сейчас на ее стороне!

– Ванюша, – меж тем окликнул громилу Владимир Соломонович, – позови-ка пару ребят с улицы и свяжите этих деятелей во избежание эксцессов.

Потом он снова обратился к Рите:

– Теперь, дорогая, пришло время позвонить вашему приятелю и пригласить его сюда! Мне, как вы понимаете, ни к чему светиться, поэтому я, пожалуй, отчалю.

– Думаете, Женька поверит в то, что я в одиночку справилась с двумя мужчинами? – с сомнением спросила она, глядя, как двое крепких молодцев выполняют указание шефа.

– Да какая, в сущности, разница, во что он поверит? Скажете, что вам оказал помощь добрый самаритянин, или сосед, или… Не важно! – махнул он рукой. – Как бы то ни было, мне кажется, ваш друг не станет сильно на вас давить. Мне пора. Но вы не бойтесь: снаружи до приезда полиции останется мой человек и проследит, чтобы все прошло гладко!

В дверях Рита нагнала Горенштейна и, понизив голос до шепота, произнесла:

– Вы так и не объяснили, за что пострадали Чернецов и Глафира!

– Со временем все станет известно.

– А вдруг Митя откажется давать показания на Квасницкого?

– Не думаю. У него будет время все взвесить и прийти к выводу, что для него мой вариант – наилучший. Кроме того, Квасницкий в любом случае причастен к вашему похищению: хоть Дмитрий и не предупредил его о своих намерениях, мотив очевиден, да и сам Строганов вряд ли захочет отдуваться в одиночку!

И Горенштейн легонько, по-отечески, похлопал Риту по руке, улыбнувшись уголком рта.

Когда он вышел, девушка подошла к вычурному, под старину, телефону, стоявшему на журнальном столике, и сняла трубку.

Глава 18

Рита думала, что не сможет заснуть: она устала, голова гудела, но сна не было ни в одном глазу. Она лишь на минутку прикрыла глаза, а когда снова их открыла, часы показывали половину первого дня!

– Проснулась?

В дверях стоял Женька с чашкой в руке, от которой исходил восхитительный запах свежесваренного кофе.

– Где Байрамов? – спросила она вместо приветствия. Все случившееся вчера казалось сном, и она спешила удостовериться, что с ним все в порядке.

– Огурцом твой Байрамов! – рассмеялся Фисуненко. – В театр ускакал.

– Так рано?

– Ваш инвестор позвонил, этот, как его…

– Леон Серве?

– Точно. Кажется, кто-то жаждет вложить деньги в новые проекты. Так что, мать, готовься стать богатой и знаменитой – ох и тяжелая жизнь тебя ожидает!

Рита блаженно потянулась. Мышцы рук и ног еще болели, а в уголках рта ощущалось жжение от хлороформа. Она осторожно дотронулась до ожогов.

– Если бы ты не отключила сотовый, ничего бы не произошло! – заметив ее жест, сказал Женька.

– Я же была в театре, помнишь? Откуда мне было знать!

– Ладно, примирительно махнул он рукой, – иди-ка ты в душ. Приводи себя в порядок – и на кухню: Наталья Ильинична блинов напекла!

Блины! И нет отца, который непременно выразил бы свое недовольство тем, что женщины чревоугодничают. Рита так и слышала его слова: «Что позволено Юпитеру, не позволен быку! Женщина не должна распускаться, у нее совершенно иной, чем у нас, обмен веществ. Вы не смотрите на меня – мне можно мучное, а вот вам обеим стоит поостеречься, а то и так щеки из-за спины видны»! И это он говорил о матери, которая всю жизнь была стройной и воздушной, словно фея из сказки.

В ванной Рита убедилась в том, что выглядит примерно так же, как себя чувствует: вокруг рта красные пятна, под глазами синяки, кожа бледная – красотка, одним словом! Она, покряхтывая, залезла под душ и включила холодную воду. Взвыла от ощущения ледяных струй на теле, прибавила горячей. Потом вновь повернула холодный кран. Несмотря на мучительность процедуры, растираясь полотенцем, девушка чувствовала себя гораздо лучше.

Женька сидел на кухне и уплетал блины за обе щеки.

– Присаживайся, хозяйка, – с набитым ртом предложил он, косясь на соседний стул. – Здесь на роту хватит!

И правда, на глиняном блюде, некогда привезенном из Болгарии, высилась солидная горка тоненьких, поджаристых и аппетитно пахнущих блинчиков.

– А где мама?

– Ушла в магазин. Налетай!

Впервые избавленная от критики, Рита получила возможность насладиться домашней трапезой. Как и Женька, она сворачивала блин и смачно окунала его в блюдце со сметаной, а потом – в розетку с малиновым вареньем, и отправляла в рот без малейшего чувства вины. Женька с удовольствием глядел на нее поверх своей чашки, явно одобряя энтузиазм подруги.

Когда первый голод был утолен, девушка откинулась на спинку стула. Конечно, такую трапезу можно себе позволить не каждый день, но время от времени она просто необходима – как лекарство от стресса!

– Ну, хорошо ли тебе, девица? – спросил Фисуненко, с удовлетворением глядя на ее счастливое лицо. – Мы можем поболтать?

Рита оценила его прозорливость. Вчера Женька не стал пытаться тянуть из нее жилы, так как она едва держалась на ногах. Он пришел на следующий день, позволив ей отдохнуть и наесться, и только после этого приступил к допросу.

– Валяй! – вздохнула девушка. – Что ты хочешь знать?

– Я хочу знать, как тебе удалось завалить двух мужиков?

– Я не обязана отвечать на этот вопрос, верно?

– Ну, тебе виднее, ты же у нас адвокат, – пожал плечами Фисуненко. – Только ведь очевидно, что ты пришла в дом Строганова не по собственной воле – иначе откуда следы на твоих руках и ожоги?

Рита ничего не ответила, изучая свои ногти, изрядно пострадавшие во время вчерашнего происшествия. Надо будет сделать маникюр!

– Точно так же очевидно, – продолжал Женя, видя, что собеседница не желает включаться в обсуждение скользкого момента, – что ты не могла освободиться самостоятельно и, воспользовавшись знаниями, полученными в школе ниндзя, уложить и спеленать Квасницкого и Строганова! Скажи, имеет ли господин Горенштейн отношение к тому, что случилось?

– С чего ты взял?

– Я просто предположил. Из всех твоих знакомых только у него и у меня имеются соответствующие возможности. Я в деле не участвовал, хотя если бы ты сняла трубку…

– О чем ты хотел меня предупредить? – перебила Рита.

– О Горенштейне.

– Почему?

– Ну, я сразу заволновался, как только навел справки об этом кадре, но по-настоящему все началось с твоего визита в салон «Версаль», где работает Марина Субботина. Кстати, неужели ты думала, что мы ее не допрашивали? Правда, она не раскололась – все твердила, что не поддерживала с матерью отношения и ничего не слыхала ни про какую запись. Я ей, конечно же, не поверил, но что поделаешь? Проводить допрос с пристрастием мы не имеем права, к тому же Марина не подозревалась ни в чем противозаконном, а в худшем случае лишь препятствовала следствию сокрытием важных улик, причем доказать это было невозможно! Зато твоего приятеля Горенштейна ничто не сдерживало: он проследил за тобой и получил и информацию, и запись. Он и его громилы до смерти напугали Субботину. Как только бравые ребятишки Горенштейна ушли, она позвонила мне, в слезах и соплях, рассказала, что ей угрожали, чуть не избили и силой вырвали злополучную кассету. Только вот я никак не мог взять в толк, зачем ему записи Чернецова, поэтому, грешным делом, предположил, что убийца танцовщика – он. Но кое-что не вязалось. Во-первых, я знал, что Горенштейн давно отошел от криминала, и то, что он ввязался в историю с убийством, меня удивило. Кроме того, он почему-то принимал участие в твоей судьбе, и вот это вообще было непонятно! Да, ты говорила, что они с твоим отцом вроде бы приятельствовали, но, честно тебе признаюсь, Марго, я с трудом представляю себе дружбу двух столь разных людей! Ну и, наконец, в-третьих, Горенштейн никогда не занимался мокрухой – не его стиль. Его даже не подозревали ни в чем таком – так, отвезти в лесок, припугнуть, и только! Да, еще и четвертая неувязочка: если предположить, что преступник – Горенштейн, это полностью сводило на нет мою версию об убийце из труппы, а я, хоть убей, свято верил, что прав! Но я также понимал, что если пресловутая запись существует, пока мы не найдем ее и не прослушаем, у нас нет шансов выяснить личность убийцы. Но вышло, что запись попала к Горенштейну раньше, чем к нам.

– Хорошо, что он оказался таким предприимчивым, – заметила Рита. – Но я не говорю, что именно Горенштейн передал мне запись! – тут же быстро добавила она.

– Конечно, не говоришь, – усмехнулся Фисуненко. – В любом случае к нему у меня претензий нет, но он правильно сделал, что вовремя свалил: другие мои коллеги, особенно вышестоящие, могут оказаться не столь толерантными. Если верить тому, о чем ты мне не говоришь, Горенштейн спас тебе жизнь, и хотя бы за одно это я готов считать его приличным человеком! Я как раз ехал в «Гелиос», когда Байрамов позвонил мне, не обнаружив твоей машины у театра. Он был в панике, и я, как ты понимаешь, разделял его опасения. Когда я тебе звонил, то действительно желал предупредить, но я не сомневался, что в день премьеры опасность тебе не грозит – в конце концов, вокруг столько народу, да и раз уж премьера все равно состоялась… Просто, так сказать, перестраховаться хотел. Да и мои ребята в театре дежурили.

– Я их отпустила после спектакля, – призналась Рита. – Тоже решила, что теперь ничего плохого произойти не может!

– Зря ты это сделала. Однако когда они уходили, то заметили во внутреннем дворе подозрительную зеленую «Ниву». Они выучили все машины артистов и жителей домов вашего «колодца», поэтому поняли, что эта машина – чужая, ведь зрители паркуются снаружи. Они находились не при исполнении, поэтому не имели права проверить водителя, но обратили внимание на тонированные стекла и позвонили мне. Вот почему я тебе звонил, ведь ты упоминала зеленую «Ниву», которая тебя преследовала, верно?

Рита кивнула.

– Потому-то я и решил, что надо тебя перехватить. Но опоздал.

– «Нива» тут ни при чем, – сказала Рита. – Видимо, это была паранойя! Но я так и не знаю, что произошло. То есть Митя рассказал, что папа погиб в результате несчастного случая… Не думаю, что он решился бы убить его, как бы папа ни унижал и ни оскорблял – это просто случайность!

– Да, но, как ни крути, а она стоила человеку жизни. Ты сама адвокат и понимаешь, что все это квалифицируется не как несчастный случай, а как «убийство по неосторожности».

– А как же остальные убийства? Неужели Митя…

– Да-да, твой Митя оказался темной лошадкой, – перебил Фисуненко. – В жизни бы не подумал, что он способен поднять на кого-то руку – человек столь мирной профессии!

– Кому ты говоришь? – фыркнула Рита. – Я же планировала выйти за него замуж!

– Ну, считай, что тебе повезло – бог уберег от крайне неудачного брака. Представь, сколько лет напролет тебе пришлось бы носить своему благоверному передачки в колонию. Каждые выходные!

Рита скривилась, представив безрадостную перспективу.

– Но я все равно не понимаю, – добавила она, – за что Митя расправился с Ромкой и Глафирой? Может, он ненормальный?

– Ты прямо в корень глядишь, подруга – наш малыш, видать по совету адвоката, косит под душевнобольного. Однако у меня хватит доказательств, чтобы опровергнуть диагноз любого, даже самого маститого психиатра, которого вздумается притащить адвокату!

– То есть он…

– Абсолютно в здравом уме! Твоего папу Строганов и впрямь убил в сердцах – в ответ на его жестокие слова он замахнулся, ударил, но силу удара не рассчитал. Григорий Сергеевич, возможно, выжил бы, не ударься он об угол стола. Действия Строганова повлекли за собой смерть жертвы. Я прослушал запись, которую не передавал тебе Горенштейн: окажись на месте твоего Митьки, не знаю, как бы я среагировал! Твой папаша в выражениях не стеснялся, он сравнял строгановское самолюбие с землей, просто камня на камне не оставил! Вот Митя и ударил – заметь, рукой. Григорий Сергеевич был «под газом» и не удержался на ногах. Потому-то первоначально следователь по делу и предположил, что имел место несчастный случай и что никого другого в кабинете на момент гибели твоего отца не было.

– У папы на скуле был большой синяк, – заметила Рита. – Я его сразу заметила.

– Да, но ведь следователь выяснил, что Григорий Сергеевич подрался с Байрамовым, и вполне логично было предположить, что это – последствие той драки. Однако запись не оставляет места сомнениям. Дмитрий надеялся, что, выгнав Игоря, твой отец вернет ему роль Ланселота, а на Артура поставит паренька из второго состава, ведь, насколько я понимаю, его партия не такая сложная?

Рита согласно кивнула, и Женька продолжал:

– Строганов, дурачок, полагал, что главное препятствие в его карьере – Байрамов – устранено, но Синявский быстренько объяснил Дмитрию его место! Став причиной гибели твоего отца, парень так перепугался, что некоторое время, видимо, метался по кабинету, бормоча что-то бессвязное – все это есть на записи.

– В тот день, когда погиб папа, – медленно произнесла Рита, – я нашла Митю в баре. Он был сильно пьян. Я удивилась, так как никогда не видела, чтобы он напивался!

– А как ты думала – он же человека убил! И не просто человека, а того, кого считал своим учителем, бесконечно уважал… и боялся. Думаю, в тот момент он полагал, что его жизнь рухнула, и не понимал, что делать дальше.

– Но каким образом Ромке удалось записать то, что произошло в папином кабинете? – недоуменно спросила Рита. – Его же там не было!

– Ваш Ромка – выдающаяся в некотором роде личность. Судя по оценкам сведущих людей, танцевал он не лучшим образом, зато уж шантажистом стал по-настоящему профессиональным! Он знал обо всем, что происходит в труппе, даже о тайнах личной жизни своих коллег. Наверное, поначалу он интересовался просто из природного любопытства. Знаешь, есть такие люди типа хочу-все-знать, к ним относился и Роман Чернецов. А потом он решил, что пора поставить свои таланты на коммерческую основу. Он случайно видел, кто сидел за рулем в день аварии, в которой пострадал Игорь, и знал, что Строганов тоже в курсе, потому что выскочил на улицу сразу же вслед за ним. Также он был в курсе отношений Галины Сомовой с Синявским, хотя это, пожалуй, не такой уж секрет: многие в труппе догадывались, что он изменяет жене, хотя личность любовницы не являлась тайной только для одного Чернецова. Самое интересное, что именно Дмитрий впоследствии сообщил твоему отцу о том, что таинственным любовником, ради которого Сомова оставила его, был не кто иной, как Байрамов. Строганов пытался любыми способами устранить Игоря со своего пути, но, несмотря на все его старания поссорить твоего отца с его любимцем, каждый раз он терпел неудачу. Лишь однажды ему повезло – когда Игорь попал в аварию и серьезно повредил ногу. Много лет после этого Дмитрий жил спокойно, но внезапно твоему отцу, терзаемому чувством вины, пришла в голову идея задействовать Байрамова в новом проекте!

– Да, Митька рассказал мне о чувствах, которые им обуревали, когда Игорь вернулся, – вздохнула Рита. – Байрамову многие завидуют, но я и не подозревала, какая ненависть тлеет у Строганова внутри, ведь они считались друзьями!

– Точно. И он решил уделать соперника с другой стороны – подобравшись к тебе. Ты не обижайся – наверняка он испытывал к тебе симпатию, но, скорее всего, главным было не это, а нездоровое желание хоть в чем-то ущемить Байрамова, показать ему, что далеко не из всякой ситуации он может выйти победителем. И ведь он тебя заполучил, хоть и ненадолго!

Рита почувствовала, как щеки и шея наливаются кровью – она испытывала стыд. И вовсе не потому, что не раскусила Митькино нутро, а потому, что обманывала его, крутя с ним роман. Оправдывало ее лишь то, что она и сама тогда не знала, что обманывает.

– Как я уже сказал, – после короткой паузы возобновил разговор Фисуненко, – Строганов случайно убил Григория Сергеевича, но он не мог знать, что за несколько минут до этого у Синявского состоялся разговор с Чернецовым, который пришел за очередной порцией «денежного пособия». В тот день Синявский раз и навсегда отказался платить Роману за молчание и сказал ему, что отправил Игорю все его «подметные» письма с требованием денег, чтобы тот сам решил, что с этим делать, ведь проблема касалась и Байрамова…

– Погоди, – прервала приятеля Рита, – об этом я знаю, но как Ромке удалось записать разговор папы с Митькой?

– «Жучок». Маленькая такая штуковина…

– Я в курсе, что такое «жучок»! Где, черт подери, он его достал?

– Ой, Маргоша, в Интернете черта лысого можно купить, причем весьма недорого! Особенно если этот «черт» китайского производства. Зайди, скажем, на сайт «джеймсбонд. com», и ты удивишься богатству выбора! «Жучок» Чернецова был замаскирован под обычный тройник, и никто бы не догадался, что он собой представляет, если бы не знал, что искать. Высокочувствительный приемник закамуфлирован под китайский «Tecsun R909» и имеет выход на диктофон, наушники и подавитель шумов. Длительность действия – пятьсот метров. Следователи его не нашли, потому что сразу предположили, что твоего папу никто не убивал. Кроме того, как я уже сказал, у них не было наводки. Когда я узнал о существовании неких записей у Чернецова, то попросил у Байрамова ключ и сам все там обшарил. И нашел «жучок». Так вот после окончательного объяснения с Синявским Чернецов понял, что лишается постоянного источника дохода. Он даже не думал о том, чтобы пойти в полицию. Во-первых, это не принесло бы никаких денег – в лучшем случае моральное удовлетворение. Кроме того, без свидетельства Байрамова (а он своим многолетним молчанием ясно дал понять, что не станет ворошить прошлое и обвинять твоего папашу) показания Чернецова восприняли бы не иначе как поклеп. Что же касается романа Григория Сергеевича с Галиной Сомовой – Чернецов, конечно, мог рассказать обо всем Наталье Ильиничне (просто чтобы насолить Синявскому), но, опять же, особого смысла в этом не было, тем более что все закончилось много лет назад. То, что я тебе сейчас скажу, ничем не подтверждается, так как Строганов пока не колется, однако кое-какие свидетельства у меня все же есть. Но, прошу, воспринимай мои слова не как факты, а как возможную реконструкцию событий, ладно? Так вот, благодаря тому, что Чернецов не сразу отправился домой, он стал свидетелем того, как с черного хода к твоему отцу зашел Дмитрий. Роману, разумеется, стало интересно, зачем он явился, поэтому он не стал торопиться отъезжать, а включил свою шпионскую штуковину и стал слушать. Строганов не мог выбрать времени хуже для беседы о своем будущем: после визита Чернецова твой отец был вне себя от злости! А сам Роман, неожиданно для себя, нашел новый источник дохода: став свидетелем неосторожного убийства Григория Сергеевича, он понял, что теперь может шантажировать Строганова. Тот был в ужасе от первого письма Чернецова и даже не догадывался, кто его прислал. Он быстренько раздобыл требуемую сумму и оставил там, где требовал Роман, но потом, от тебя, он узнал, что кто-то шантажировал Синявского. Ему не составило труда догадаться, кто этим занимается, и он понял, что Чернецов не остановится и будет тянуть из него деньги всю оставшуюся жизнь! У Дмитрия и так хватало проблем: он уже убил твоего отца, пусть и непреднамеренно, а до этого пытался в очередной раз избавиться от Байрамова, подпилив кронштейн в театре…

– Так это – тоже Митька?!

– Ирония судьбы: чтобы проект состоялся, ему пришлось лично упрашивать Игоря принять в нем участие, но потом он пытался всячески выжить его из шоу, понимая, что все зашло слишком далеко, чтобы Синявский отказался от постановки. Он был в курсе денежных затруднений шефа. Вот тогда-то на сцене и появился Егор Стефанович Квасницкий!

– Я как раз хотела спросить тебя, как получилось, что эти двое встретились, – заметила Рита. – Просто не верится: ну, ладно, Митька – в конце концов, мы начали с ним близко общаться недавно, и я могла чего-то не почуять, но дядя Егор… Господи, да ведь они с папой всегда не-разлей-вода были!

– Боюсь, тут повторяется ваша с Дмитрием история, – криво усмехнулся Фисуненко. – Вернее, его история с Байрамовым. Жили-были два друга-приятеля, только у одного был талант, а у другого – деньги и огромное желание приобщиться к высокому искусству. Главным образом это желание было вызвано тем, что Квасницкий без памяти влюбился в Наталью Гурову – это, кажется, девичья фамилия твоей матери?

Рита кивнула.

– Митька сказал, что папа увел маму у Квасницкого. Это правда?

– Похоже на то. Ну, вернее, они встречались до того, как Наталья Ильинична познакомилась с твоим отцом. Мне неудобно спрашивать, ведь к делу это отношения не имеет – тебе лучше самой поговорить с ней.

– Я обязательно это сделаю!

– А потом обязательно расскажи мне, – добавил Женька. – Интересно же!

– Митька еще сказал, что папа… короче, он не считал, что сделал что-то плохое. Он полагал, что ему все дозволено и что никто не вправе обижаться!

– Что ж, похоже на твоего родителя, – пожал плечами Фисуненко. – Извини, но…

– Да ладно, чего уж там, – махнула рукой Рита. – Мне ли не знать!

– Несмотря на неблаговидный поступок Григория Сергеевича, Квасницкий не прервал с ним отношения: как я уже говорил, близость к артистическому, богемному кругу была для него важнее любимой женщины. Но обиду он затаил, хотя внешне все выглядело очень даже прилично – Квасницкий поддерживал твоего отца, иногда подбрасывал денег, помогал связями и так далее. Когда же твой отец решил порвать с Мариинкой и уйти в свободное плавание, Квасницкий поначалу испугался, что дружба с Синявским сделает его персоной нон-грата в том самом обществе, к которому он так хотел принадлежать. Однако дела у твоего отца через некоторое время пошли в гору, и наш Егор Стефанович поспешил возобновить прерванную дружбу. «Гелиос» стал для него вожделенной мечтой, призом, который он желал заполучить. Однако он понимал, что без Синявского, его имени и умения превращать любую постановку в сенсацию у него ничего не выйдет. Одно время Квасницкий рассчитывал, что Григорий Сергеевич возьмет его в партнеры, но тот свято оберегал свое единовластие и не желал попадать в кабалу, пусть даже и к приятелю. И правильно, скажу я тебе, делал! Потом стало модно играть на бирже, и твой отец тоже решил рискнуть. Как раз тогда «Гелиос» переживал не лучшие времена: две постановки подряд провалились, несколько хороших танцовщиков уволились со скандалом и ославили бывшего руководителя на центральных каналах и в печати.

– Я помню, как это происходило, – тихо сказала Рита. – Папа сам не свой ходил, с ним просто невозможно было иметь дело! Мне даже казалось, что они с мамой близки к разводу.

– Н-да… так вот, он начал играть и поначалу выигрывал. Первый успех воодушевил Синявского, и он принялся ставить по-крупному. Но он ничегошеньки не понимал в биржевых махинациях, положился на нечистоплотного брокера, и тот загнал его в такие дикие долги, из которых Григорий Сергеевич самостоятельно выбраться не смог. Квасницкий посоветовал другу обратиться к неким людям, у которых можно взять денег. Это оказались бандиты, и они составили грабительский контракт, по которому твой отец обязался выплачивать им огромные проценты. Когда об этом случайно узнал Горенштейн (ну, ты понимаешь – один маленький мирок бывших уголовников, а ныне почтенных и, я бы даже сказал, почетных граждан!), он указал Григорию на непомерные требования. Но было уже поздно, и твой отец вляпался в то, чего так долго и успешно избегал – в настоящую кабалу. Правда, ни Синявский, ни Горенштейн не знали, что долг перекупил Квасницкий, став его главным, но тайным кредитором. Григорий Сергеевич понимал, что, выплачивая одни только проценты, он никогда не выберется из зависимости, и тогда Квасницкий вновь предложил ему партнерство. Он не сказал твоему отцу, что теперь тот должен деньги ему, но обещал собрать половину суммы, если Григорий Сергеевич согласится поделить полномочия и передать ему часть «Гелиоса». Твой отец в очередной раз отказался и обратился к Горенштейну с просьбой собрать бабки, чтобы избавиться от зависимости. Деньги большие, и Горенштейну потребовалось время. А времени у Григория Сергеевича не оставалось: подчиненные Квасницкого, не называя имени главного кредитора, требовали возврата долга и недвусмысленно обещали проблемы в случае затягивания процесса.

– Ты так и не объяснил, как Митька связан с Квасницким!

– Ах да, конечно! Квасницкий сделал Строганова своим «засланным казачком». Он должен был шпионить за труппой и сообщать «хозяину» обо всем, что там происходит. При всякой возможности ему следовало вставлять Синявскому палки в колеса – отсюда и письма с угрозами артистам театра, которые, как предполагалось, до смерти перепугаются и откажутся от участия именно в тот момент, когда пойти на попятную уже нельзя. Премьера должна была провалиться, как и надежды, возлагаемые твоим отцом на «Камелот». Ему просто пришлось бы воспользоваться предложением Квасницкого.

Григорий Сергеевич должен был передать ему театр добровольно, так как Квасницкий не желал засветиться как человек, отобравший у гения театр! Даже больше, он надеялся, что твой отец останется в «Гелиосе» в качестве художественного руководителя и балетмейстера – так успех был бы гарантирован! Вот только об одном Квасницкий Строганову не сообщил.

– О чем же?

– О том, что хочет еще и Байрамова.

– Что? – не поняла Рита.

– Ну чего тут непонятного? – передернул плечами Женька. – Он хотел заполучить театр в собственность, но такие люди, как твой отец и Игорь, должны были продолжать работать в «Гелиосе». Сам Квасницкий вряд ли сумел бы успешно заниматься театральной частью, он – бизнесмен, а не творец! И, как бы ему ни хотелось думать иначе, он это сознавал. Интересы Строганова и Квасницкого неожиданно совпали: оба желали того, чтобы «Камелот» провалился, хотя и по разным причинам. Если Квасницкому требовалось поставить Григория Сергеевича в безвыходное финансовое положение, то Дмитрий, потерявший из-за Игоря привлекательную роль и боявшийся дальнейшего усиления конкурента в труппе, мечтал доказать твоему отцу свою лояльность и в трудный момент вновь «прийти на помощь». Когда Строганов уговаривал Игоря принять участие в шоу, он наделся на главную роль Ланселота – собственно, Синявский ее ему и обещал. Однако стоило Байрамову согласиться, как Григорий Сергеевич передумал…

– Отец с самого начала планировал эту рокировку, – покачала головой Рита. – Я понятия не имела, что Ланселота предлагали Митьке: придя к Игорю в первый раз, я от имени папы обещала ему именно эту роль. А Митька ни о чем не догадывался! Не знаю, как папа уладил с ним этот вопрос, но роль Артура поначалу тоже была большой. Уже в процессе репетиций он постепенно урезал партию, убирал интересные элементы, и в конечном итоге Артур сделался проходным персонажем, а на первый план вышли только Ланселот и Гвиневра!

– Что ни говори, а твоему папаше было виднее, кто справится с ролью лучше, – развел руками Фисуненко. – Хотя, конечно, вранье – не лучшая политика. Короче, Строганов и Квасницкий, как говорится, нашли друг друга. Квасницкий обещал ему главные партии во всех постановках, а о Байрамове речи не шло – Дмитрий полагал, что Квасницкий избавится от Игоря, как только заполучит театр. Но все с самого начала пошло не так. Строганов во время разборки случайно убил Григория Сергеевича, когда постановка была еще сырой, и растерялся. Зато Квасницкий почувствовал, что пробил его час: он считал, что иметь дело с семьей покойного гораздо проще, чем с самим Синявским, и рассчитывал, что вы, напуганные огромной суммой долга и понятия не имеющие о том, что покойный обращался за помощью к Горенштейну, согласитесь на продажу «Гелиоса». Так как все деньги должны были «пойти на оплату долга», это была бы вовсе не продажа, а простая передача театра из ваших рук в лапы Квасницкого, да он еще при этом выглядел бы героем, спасшим семейство от разорения! Возможно, он надеялся въехать в гостиную Натальи Ильиничны на белом коне в роли рыцаря-освободителя и получить свой приз… Он ведь так и не женился, верно?

Рита кивнула.

– Старая любовь не ржавеет! – хмыкнул Женька. – Может, все еще лелеял мечту завоевать твою маман?

– Не думаю, что у него бы получилось! Я удивлялась, отчего мама чувствует себя неудобно в его присутствии – теперь все становится на свои места.

– Когда Квасницкий узнал, что единственной наследницей отец назначил тебя, он праздновал победу. Однако Строганов перепугался: ты от него ушла, вновь сблизилась с Байрамовым, и Дмитрий прозорливо предположил, что ты, вместо продажи театра, поставишь Игоря во главе отцовского детища в надежде на будущие дивиденды. Это казалось логичным! Проблему с долгом в конечном итоге можно было решить, особенно если подключить связи Байрамова, и Квасницкий с подельником почуяли запах жареного. Не знаю, что намеревался делать наш Егор Стефанович в случае, если бы ты именно так и поступила, но Дмитрий его опередил и похитил тебя. Затем он вызвал Квасницкого, надеясь использовать обычный рейдерский трюк с насильственным подписанием акта передачи «Гелиоса» Квасницкому.

– Но что они сделали бы потом? – спросила Рита.

– Что бы это ни было, поверь, старуха, тебе бы это вряд ли понравилось!

– Но Глафира…

– Сейчас и про нее расскажу, – перебил Фисуненко. – Итак, узнав о том, кто его шантажирует, Строганов понял, что нужно избавляться от Чернецова. В свете желаний Квасницкого, такой исход представлялся удачным: угрозы показались бы артистам труппы реальными, если бы кто-то из них действительно погиб. Я пока не могу доказать, что Квасницкий знал о намерениях Строганова – он утверждает, что нет, и валит все на Дмитрия. Но мне почему-то кажется, что без поддержки влиятельного подельника Строганов вряд ли решился бы на такое! Итак, он написал письма с угрозами и рассовал их по почтовым ящикам членов труппы, чем вызвал панику. Кстати, ты едва не сорвала его план! Он подкинул письмо и в свой ящик с расчетом, чтобы вынула его именно ты, ведь вы тогда жили вместе. Он хотел, чтобы ты выложила записку перед всей труппой, как будто он вообще не в курсе дела, но ты решила это дело скрыть. Можешь себе представить, как он себя чувствовал, когда ребята предъявили свои письма, а он как бы ничего и не получал – единственный из всех! Если бы ты в итоге не показала письмо, подозрение пало бы на него, представляешь?

После этого он отправился в квартиру Чернецова и забрал диск с записью своего последнего разговора с Григорием Сергеевичем и, соответственно, его убийства. Он ведь далеко не дурак, наш Строганов! Чернецову пришлось сказать ему, что у записи имеется копия: чтобы обезопасить себя, он отнес ее Глафире Субботиной, которая специализировалась на громких и скандальных историях из жизни знаменитостей. Он не был уверен, что Строганов станет послушно платить дань, как платил много лет твой отец, поэтому сказал Субботиной, что ей следует ждать от него сигнала к действию. Но Чернецов, опасаясь, что Глафира в погоне за сенсацией напечает статью раньше, чем он примет решение, не назвал ей имя того, чей голос звучит на диске. Таким образом, у Субботиной не было имени убийцы, а лишь его голос и доказательство, что именно его обладатель и убил Синявского. Если бы она отнесла диск в полицию, мы установили бы личность убийцы, но Субботина преследовала лишь собственные цели. Она подготовила часть статьи и с нетерпением ожидала сигнала от Чернецова. Вместо этого из новостей она вдруг узнает о его убийстве! Глафира почувствовала, что ей тоже грозит опасность, поэтому сделала копию записи и отдала дочери, наказав никому не говорить о ее существовании: она надеялась, что наличие копии может спасти ей жизнь в случае чего. Но здесь Строганов просчитался. Ему не пришло в голову, что существует еще и третий диск, поэтому он не стал даже разговаривать с Глафирой. Она безбоязненно впустила его в квартиру, так как он сказал, что его прислал Байрамов, который собирался дать ей большое интервью и заказать несколько статей ко времени выхода «Камелота». Он понимал, что в этом случае не удастся представить убийство делом рук неизвестного маньяка, как он сделал в случае Чернецова, расписав зеркало: Глафира не имела отношения к труппе и не получала писем с угрозами. Оставалось представить это как самоубийство, что он и сделал. Придушил ее подушкой и сунул головой в духовку. К счастью, любовник Глафиры не пострадал. Почувствовав запах газа, он открыл окна и вызвал нас. Если бы дело было вечером, он сразу включил бы свет и – привет предкам!

Итак, Строганов был уверен, что больше ему ничего не грозит, однако в остальном дела шли отнюдь не блестяще. Байрамов не испугался угроз… вернее, ты не испугалась, понимая, что не можешь себе позволить срыва контракта с французами. Так что премьера должна была состояться. Кроме того, Строганов боялся, как бы Квасницкий не поступил с ним так же, как ранее твой папаша, и не обошел, отдав предпочтение Байрамову: после премьеры стало очевидно, что Игорь полностью восстановился после травмы. Ты читала рецензии?

– Разумеется! – улыбнулась Рита, вспоминая, какое удовольствие испытала, когда ей в руки попала первая же статья. Правда, поначалу гораздо большее внимание журналисты уделяли криминальной истории вокруг премьеры, но уже через несколько дней, когда шум поутих, во всех центральных изданиях печатали хвалебные отзывы критиков, лейтмотивом которых являлось: Байрамов не просто такой, как прежде – он стал лучше, хотя это и кажется невероятным!

– Ну вот, – продолжал Женька, – а Строганову, как ты понимаешь, не требовалось чужих отзывов, чтобы понять: Байрамов вновь на коне, и Квасницкий вряд ли откажется от такого танцовщика, если завладеет «Гелиосом». Более того, он мог пожелать избавиться от Дмитрия как от ненужного свидетеля его махинаций, и в одиночку пользоваться плодами совместных трудов. Поэтому он решил похитить тебя и поставить Квасницкого перед фактом. В случае если бы они оба приложили руку к твоему убийству, Строганов смог бы связать подельника общим преступлением. Он кое-чему научился у Чернецова, поэтому, спланировав все за сутки до происшествия, поставил в гостиной видеокамеру, чтобы Квасницкий впоследствии не пошел в отказ. Мы нашли ее совершенно случайно и даже не надеялись на такую потрясающую удачу! Именно поэтому Квасницкий, в надежде смягчить свою участь, заговорил, а вот Строганов, как я уже сказал, косит под слабоумного… Что ты теперь намерена делать?

– Я? Я сделаю все так, как предполагал Митька.

– То есть?

– «Гелиос» мой, верно? Хорошая новость состоит в том, что не нужно платить Квасницкому, ведь в тюрьме ему деньги не понадобятся! Другие проблемы покроют доходы от «Камелота» и сбережения Байрамова. В случае чего воспользуюсь помощью Горенштейна…

– Я бы тебе не советовал, – прервал ее Женька. – Он, конечно, теперь добропорядочный гражданин, но, скажу тебе по опыту, такие люди редко меняются. Стоит один раз о чем-то их попросить – попадешь в зависимость на всю оставшуюся жизнь!

Рита не стала спорить, хотя и не верила в то, что приятель прав.

– Хорошо, не буду, – пообещала она – просто для его успокоения. – Байрамов займется театром, а я…

– Вернешься на старую работу?

– Вот уж нет! – в ужасе замахала руками девушка. – Что угодно, только не это! Может, открою собственное дело?

– Адвокатскую контору?

– Почему именно адвокатскую?

– Ну, можно, конечно, и мясную лавку… Но что-то мне подсказывает, что торговка из тебя выйдет никакущая!

Глава 19

Рита ходила взад-вперед по аллее в скверике перед «Гелиосом». Она помнила, что раньше тут был пустырь, но отец позаботился о том, чтобы снаружи театр выглядел так же привлекательно, как и внутри: привез из питомника голубые ели, кусты барбариса и шиповника и даже поставил небольшой фонтанчик из гранита посередине, чтобы облагородить фасад. Сейчас, в разгар зимы, это чудо техники не работало, и большую коричневую чашу, такую красивую и блестящую в летние месяцы, покрывал слой снега. Она наблюдала за двумя голубями, расположившимися на ее загнутом наружу краю. Один, нахохлившись, сидел, поджав лапы, и, казалось, дремал. Второй, смешно переваливаясь с боку на бок, деловито бродил туда-сюда, время от времени клюя что-то, невидимое человеческому глазу.

– Простите, я вас заморозил! – услышала Рита и обернулась. Ей навстречу, улыбаясь, шел Владимир Соломонович Горенштейн. – Дела проклятые задержали! Пройдемся?

Они медленно двинулись дальше по аллее.

– Я так и не поблагодарила вас как следует, – сказала Рита. – Вы спасли мне жизнь! До сих пор вспоминаю эффект, произведенный записью папиного голоса – Квасницкий с Митькой чуть в обморок не грохнулись!

– Каюсь, я не чужд театральных эффектов – с кем поведешься, как говорится… Пригодилась запись, которую вы просили у дочери Глафиры Субботиной.

– Но ведь Марина Субботина сказала, что ничего о записи не знает!

– Это она вам сказала, – улыбнулся Горенштейн. – Ваня обладает потрясающим даром убеждения, можете мне поверить.

Рита нисколько не сомневалась: ей не хотелось бы встретиться с шофером Горенштейна ночью в темном переулке и испытать на себе его «силу убеждения»!

– Но как вы узнали, что я ходила к дочери Субботиной? – спросила она.

– Я приставил к вам хвост – просто на всякий случай, для безопасности, – ответил Владимир Соломонович. – Вы все время находились под защитой, Марго.

– Зеленая «Нива»! – воскликнула Рита. – Так это, значит, ваших рук дело? А я-то голову ломала!

На лице Горенштейна появилось выражение недовольства.

– Вот и поручай Ване следить незаметно! – процедил он сквозь зубы. – Как давно вы поняли, что за вами слежка?

– Почти сразу, как убили Чернецова, – ответила девушка. – Потом я несколько раз видела этот автомобиль. Сначала думала, что мне грозит опасность, но затем поняла, что за мной просто следят, хотя и не могла взять в толк, зачем.

– После убийства Чернецова и всех фактов, которые всплыли в связи с этим, – сказал Владимир Соломонович, – я решил, что вам небезопасно передвигаться по городу одной. Поэтому Ваня все время следовал за вами. Иногда его сменяли другие ребята, но по большей части это был он. Ваня рассказал мне, что вы посетили салон «Версаль». Я навел справки и выяснил, что там работает дочь Глафиры Субботиной. Оставалось сложить два и два. Она почти не ломалась и сразу выложила, что мать отдала ей на хранение копию какой-то записи. Сама она ее не слушала, потому что не хотела быть втянутой ни в какие неприятности, касающиеся матери, но спрятала пленку у себя дома. К сожалению, мы получили ее слишком поздно и не успели вас предупредить. Кроме того, я не знал, чей голос, помимо голоса вашего отца, звучит на кассете: Григорий Сергеевич ни разу не назвал Строганова по имени. Конечно, экспертиза докажет, что это его голос, но мы только поняли, что говорящий – один из членов труппы вашего отца, кто именно, оставалось лишь догадываться. Я не думал, что во время премьеры с вами может что-нибудь случиться, но снаружи театра все время дежурил Ваня, а внутри находились парни из полиции, которых, как я понимаю, «одолжил» вам капитан Фисуненко.

– Вы и это знаете! – восхитилась Рита.

– После премьеры Ваня доложил, что полицейские покинули театр, а вы с Байрамовым все еще внутри. Потом вы вышли и сели в машину. Иван, конечно, сплоховал и проморгал момент, когда Строганов залез в ваш автомобиль…

– Кстати, как ему это удалось? – перебила девушка. – Он ведь не профессиональный автомобильный вор!

– Ой, Маргарита Григорьевна, наивная вы душа! В наш электронный век существует масса способов взломать сигнализацию. Это говорит лишь о том, что ваш приятель все спланировал… Так вот, Ваня, оказывается, несколько раз ходил в туалет – мороз, сами понимаете. В один из таких моментов Строганов и очутился внутри. Сидя в машине, Ваня не видел, что происходит в салоне, однако решил последовать за вами.

– Почему вы все это сделали для меня? – спросила Рита. – Мы ведь почти не знакомы!

– Это долгая история, вам не интересно ее слушать, – покачал головой Владимир Соломонович, но девушка возразила:

– Напротив, мне чертовски любопытно!

– Ладно, раз вы настаиваете, – пожал плечами Горенштейн.

Семья Горенштейнов состоятельностью не отличалась, что являлось постоянным предметом жалоб тещи Соломона Абрамовича, которая, как водится в добропорядочных еврейских семьях, жила при своей дочери и ее муже. Они занимали две просторные комнаты в огромной коммунальной квартире, общее число жильцов в которой насчитывало двадцать пять человек. Семей было шесть, если можно считать семьей девяностолетнюю Ролану Сергеевну Петракову, проживающую в полном одиночестве. В семье Соломона Абрамовича рос всего один ребенок – Володя, тогда как, например, семейство Грызловых, чьи двери располагались напротив, состояло из матери и пятерых бойких девчушек, младшей из которых было два года. Несмотря на перенаселенность, жильцы коммуналки жили дружно, вместе готовя на общей кухне и обмениваясь рецептами. Особым успехом пользовались два – фаршированная рыба Риммы Видальевны, жены Соломона Абрамовича, и украинский борщ в исполнении Татьяны Сергеевны Лучко, одной из трех незамужних сестер, занимающих еще две комнаты в квартире. Официальные праздники, впрочем как и дни рождения, юбилеи и свадьбы, если таковые случались, принято было проводить вместе. В такие дни на кухне стоял дым коромыслом, женщины готовили, посылая мужчин и детей в магазин то за одним, то за другим. А вечером накрывался стол в гостиной сестер Лучко, так как она была самой большой – целых тридцать метров! – и начинался пир.

Поэтому у Володи Горенштейна сохранились приятные воспоминания о тех временах, несмотря на то что имелись в этом коллективном проживании и свои недостатки. Тому, кто не жил в коммунальной квартире, трудно представить, что для похода в ванную, например, существует строгая очередность, нарушить которую можно лишь по договоренности с другими жильцами. Существовало фиксированное расписание и для стирки, глажки и уборки мест общего пользования. Но, к счастью, народ подобрался приличный, поэтому у соседей практически не возникало трений на бытовой почве.

И только теща Соломона Абрамовича, Гедда Рафаиловна, ворчала по поводу сложившегося положения вещей.

– Ты – не еврей, Моня, – качая седой, аккуратно подстриженной головой, говаривала она. – Все твои родственники, все друзья прекрасно устроены: у них есть машины, дачи – в общем, все как у людей. И только моя бедная дочь вынуждена жить в коммунальной квартире на твою зарплату простого советского врача! Все бонусы твоей работы – звонки от пациентов в любое время суток, куча похвальных грамот и залежи шоколадных конфет. Скажи, Моня, кому нужны конфеты? У тебя диабет, у Володи – диатез, а нам с Риммой нельзя, ведь шоколадные конфеты портят фигуру!

Но Соломон Абрамович не унывал и не очень-то обращал внимание на капризы тещи: они с женой жили душа в душу и во всем соглашались друг с другом. Римма Видальевна работала в консерватории. Прекрасная аккомпаниаторша, она была нарасхват, когда в Питере давали концерты заезжие знаменитости. Это практически не приносило денег в семейный бюджет, хотя и доставляло удовлетворение не только самой Римме Видальевне, но и ее маме, которая беспредельно гордилась дочерью и считала, что, не выйди она так поспешно за Соломона Абрамовича, у нее могло бы быть выдающееся будущее. Зятя своего Гедда Рафаиловна любила, но считала рохлей и неудачником, хотя не могла не признавать, что человек он сказочного ума и порядочности – редкостное сочетание!

Гедда Рафаиловна свою молодость провела под Одессой, где ее отец, известный композитор, владел прекрасным особняком. Она ненавидела питерский климат и коммунальные удобства, что вполне объяснимо, учитывая положение ее семьи до революции и несколько лет после. Потом семейству пришлось съехать с насиженных мест, и волею судьбы они оказались в Москве. Там как-то не сложилось, и отец Гедды Рафаиловны перевез жену, мать и троих детей в Ленинград. В этом городе они и жили в роскошной трехкомнатной квартире долгое и счастливое время. Из этой квартиры ушел на фронт отец Гедды, там в блокаду умерли от голода младшие брат и сестра. Гедда с матерью остались одни. Матери удавалось длительное время скрывать смерть младших детей, что позволило увеличить пищевой паек Гедды. Они обе работали на заводе, где из мужчин был только начальник цеха Павел Петрович Гамаюн, одноногий бывший моряк. Всеми остальными рабочими являлись женщины и дети. Как-то раз, вернувшись со смены, мать и дочь обнаружили, что их дома больше нет: снаряд разрушил его до основания.

После этого Гедде Рафаиловне пришлось пережить много несчастий – смерть матери, гибель отца, неудачное замужество. Зато у нее была удивительно красивая дочь, на которую возлагались большие надежды. Но Римма не оправдала доверия матери и выскочила замуж на первом курсе консерватории за Соломона Горенштейна, студента третьего курса Первого медицинского института! Именно поэтому Гедда Рафаиловна не уставала напоминать зятю, что ему сказочно повезло, ведь ее глупая дочь вышла замуж за него, хотя могла бы найти гораздо более выгодную партию. Если Соломон Абрамович и был в чем-то согласен с тещей, так это в том, что ему и в самом деле посчастливилось жениться на талантливой, домовитой красавице, благодаря которой он каждый раз с удовольствием возвращался с работы домой, и радость его не портило даже присутствие Гедды Рафаиловны.

Володя рос в атмосфере дружелюбия и добрососедства. В школе он считался одним из лучших учеников, особенно ему удавались точные науки, в частности – алгебра и физика, и парнишке прочили лучезарное будущее. Правда, Соломон Абрамович лелеял мечту о том, что сын пойдет по его стопам, но Володя не испытывал тяги к медицине. К тому времени, как сын окончил десятый класс, всем стало ясно, что у него одна дорога – в «Бонч»[2]. Он поступил без малейшего усилия и, уж конечно, безо всякого блата – экзамены показались легкой разминкой. Начались веселые студенческие будни. На втором курсе семью Горенштейнов постигла невосполнимая утрата: ушел из жизни Соломон Абрамович. У него случился сердечный приступ прямо во время операции, и он умер до того, как его успели доставить в реанимацию его же больницы. Без зарплаты главы семьи было не прожить, но Римма Видальевна, сжав зубы, набрала частных учеников и принялась учить их игре на фортепиано под нескончаемые причитания Гедды Рафаиловны типа «за что нам все эти несчастья?!». Володе исполнилось девятнадцать, и он понимал, что в сложившихся обстоятельствах не может больше сидеть на шее у матери. Один парень, Коля Бубенцов, учился на два курса старше и слыл щеголем и мотом. Володю всегда интересовало, откуда у Бубенцова деньги, ведь отца у него нет, а мать моет полы в институте. Как-то раз, набравшись храбрости, Володя задал ему прямой вопрос. Вместо того чтобы отфутболить назойливого младшекурсника, Коля охотно объяснил ему, чем занимается. Более того, предложил взять его в долю! Оказалось, что у Бубенцова имелись связи в престижных гостиницах города. У приезжих иностранцев он добывал товар, который в те времена именовали словом «дефицит», после чего перепродавал его втридорога состоятельным приятелям и подружкам, которые хотели оставаться на пике моды. На языке уголовного кодекса того времени у этого занятия было пугающее название – спекуляция, но Володя почти не колебался: ему требовались деньги, а работа казалась не пыльной: принять у Бубенцова товар, отзвониться по телефонам, которые Коля ему продиктовал, и подвезти товар. Потом попытаться впарить его дороже назначенной Бубенцовым цены. Все, что сверху – Володино, плюс ежемесячное «пособие» от подельника. Так Володя занялся бизнесом. Дела быстро пошли в гору. Через пару месяцев ему удалось уговорить мать не ломаться на работе, и в двух комнатах Горенштейнов снова воцарились покой и тишина, чему в первую очередь радовалась Гедда Рафаиловна, которой постоянно звучащие над ухом гаммы мешали предаваться любимому занятию – раскладыванию пасьянса.

Вскоре у Риммы Видальевны появилось новенькое каракулевое пальто, потом и Володя приоделся: его кожаной «косухе» и ковбойским сапогам завидовал весь «Бонч». Пролетел год. Гедда Рафаиловна и Римма Видальевна пребывали в уверенности, что жизнь в стране пошла на лад, потому что в доме появились хорошие и качественные продукты. Правда, при виде пустых полок в универсаме Римму Рафаиловну посещали сомнения, но они улетучились, когда любимый сын объяснил, что получил хорошую работу на продовольственном складе, отсюда – и продукты, и деньги.

Вскоре Володя осознал, что больше не хочет быть на побегушках у Бубенцова. Он пошел на курсы английского и так рьяно взялся за дело, что за два семестра освоил то, на что другим требовались годы. Теперь он мог на равных вести дела с иностранцами. Дело было за малым – расчистить территорию, которую Коля Бубенцов считал по праву своей. Недолго думая, Володя отправился в спортивный клуб «Олимпийские резервы», где без особых проблем завербовал парочку боксеров, после чего заявил права на территорию. Коля немного поломался, но в конце концов согласился на справедливый раздел – пятьдесят на пятьдесят. Половина гостиниц доставалась Володе, вторая половина – Коле.

Вова успешно окончил учебу, защитил диплом и прямо после защиты, не выходя из конференц-зала, получил приглашение в аспирантуру от двух вузов, но отказался. Он понимал, что в данный момент в России нет для науки будущего, а ему хотелось хорошей жизни для себя и матери с бабушкой, которые нарадоваться не могли на своего умницу-кормильца. Володе пришла в голову идея сменить бизнес, тем более что доходы начали падать с приходом перестройки и внезапно хлынувшим в страну потоком турецкого и китайского барахла. Пусть оно было сомнительного качества, но зато по доступным ценам, в отличие от добротных, фирменных, но дорогих вещей, с которыми имели дело Володя и его приятель. Вова Горенштейн занялся ростовщичеством. Сначала давал деньги под проценты бывшим сокурсникам, которые шли к нему за помощью, зная, что Горенштейн всегда готов дать взаймы. Потом стали обращаться и более солидные люди. Бизнес приносил доход, но тут Володя столкнулся с проблемой: некоторые должники имели обыкновение отказываться от выплаты долга или оттягивали срок выплаты. Это было невыгодно, поэтому Володе пришлось увеличить штат своих спортсменов, после чего выплаты стали поступать своевременно. Если кто-то пытался обмануть Володю Горенштейна, его ребята брали дело в свои руки, и должник тут же возвращал требуемую сумму.

Володя начал подумывать о том, как бы поставить свой бизнес на легальные рельсы, тем более что новое правительство, кажется, поощряло развитие частного сектора. Но его арестовали раньше, чем он осуществил свою идею: один из клиентов, не желающий возвращать крупный долг, пожаловался в милицию на запугивания со стороны Горенштейна. У Володи был хороший адвокат, но тем не менее он загремел на нары. Римма Видальевна пребывала в глубоком шоке от того факта, что ее любимый сыночек-добытчик оказался преступником, а Гедда Рафаиловна кляла проклятый режим, который не дает порядочным людям заниматься порядочным бизнесом.

Володя Горенштейн видел бабушку в последний раз в зале суда: она умерла через полгода после оглашения приговора, и его мать осталась совершенно одна. Отношение соседей по коммуналке резко изменилось, и Римма Видальевна старалась двигаться по дому как можно незаметнее, потому что отныне за ней закрепился ярлык «матери осужденного».

Володя вышел раньше срока за хорошее поведение, и перед ним встала проблема: надо устраиваться на работу, чтобы не обвинили в тунеядстве, но никто не хотел брать к себе бывшего зэка. Кроме того, Володя не желал оставаться в квартире, где его считали преступником. Ему требовались трудоустройство и время для восстановления утерянных связей. Володя потратил на поиски месяц, но так ничего и не добился: ему предлагали временные заработки, но нигде не желали брать на постоянную работу. Кроме того, он ведь не собирался вкалывать до потери пульса где-нибудь на консервном заводе, ему нужна была какая-нибудь чистая, интеллигентная работа. Отчаявшись, он случайно прочел объявление на афише Мариинского театра о том, что требуется рабочий сцены. То, что нужно! Но Володя сомневался, что работа достанется ему. Тем не менее попытка – не пытка, и он зашел в театр. Его тут же отправили в отдел кадров. Симпатичный молодой человек приглянулся пожилой кадровичке, но стоило ей узнать о его феерическом прошлом, как ее отношение изменилось. Как Володя ни убеждал женщину, объясняя, что сидел вовсе не за кражу или убийство, она ни в какую не желала продолжать разговор. В конце концов даже пригрозила вызвать милицию, а это было совершенно не в Володиных интересах, поэтому он собрался ретироваться, но вдруг заметил человека, сидящего за столом у стены. До этого он разговаривал с другой сотрудницей отдела кадров, но зазвонил телефон. Ей пришлось снять трубку, а мужчина в то время, пока она говорила, внимательно прислушивался к Володиной беседе с кадровичкой, которая последние несколько минут шла на повышенных тонах. Наконец незнакомец встал и приблизился к спорящим.

– Что за шум, а драки нет? – спросил он у раскрасневшейся от возмущения кадровички.

По тому, как подобострастно она улыбнулась, Володя сообразил, что мужик, вероятно, важная птица.

– Да вот, Григорий Сергеевич, – начала она жалобно, – хочет устроиться на должность рабочего сцены, а у самого – срок тюремный!

– Неужто зарезал кого? – усмехнулся тот, кого назвали Григорием Сергеевичем, с интересом разглядывая тонкое лицо Володи.

Володя торопливо, не позволяя кадровичке вставить ни слова, обрисовал ситуацию.

– Что ж, возьми его, Сонечка, – сказал мужчина, выслушав молодого человека. – Даже если бы он сидел за кражу, честное слово, что рабочий сцены может вынести из театра – занавес? Пару прожекторов?

– Но как же, Григорий Сергеевич, – залепетала кадровичка, – ведь он сидел…

– А я вот лично знаю кучу народа, кто не сидел, а тюрьма по ним плачет! Возьми, Соня, под мою ответственность.

Так Володя Горенштейн оказался в театре. Ему нравилось быть хоть и маленькой, но все же частью большого искусства – сказывались материнские гены. Не то чтобы он был большим любителем оперы или балета, но процесс репетиций и отношения внутри труппы завораживали. Володя выяснил, что человека, которому он обязан своим долгожданным трудоустройством, звали Григорием Сергеевичем Синявским, и являлся он ни много ни мало главным балетмейстером-хореографом Мариинского театра. Несмотря на то что Синявский не замечал скромного рабочего сцены, хоть и поручился за него, Володя Горенштейн помнил добро. Он понимал, что для Синявского тот случай ничего не значил и что он, наверное, забыл о нем, едва выйдя из отдела кадров, это дела не меняло, и Володя ждал удобного случая оказать ответную услугу. Но так получилось, что он снова оказался обязан Григорию Сергеевичу. Володя с матерью давно хотели обменять свои две комнаты, чтобы не находиться в одной квартире с соседями, которые с подозрением относились к человеку, вернувшемуся из мест заключения. Володя чувствовал себя оскорбленным, ведь они знали его с пеленок! Горенштейны были согласны даже на худшие условия, но в другом районе. Устроить это оказалось трудно, так как для бывшего зэка в то время смена места жительства представлялась делом не из легких. Набравшись наглости, Володя обратился к Синявскому. Тот пообещал помочь. И помог. Володя с матерью переехали в спальный район – тоже в коммуналку, но там, по крайней мере, их никто не знал. Соседи считали, что в квартиру вселилась интеллигентная семья – мать-пианистка с сыном, работающим не где-нибудь, а в самом Мариинском театре!

Конечно же, Володя не собирался всю оставшуюся жизнь таскать декорации и монтировать прожекторы, но с тех пор он полюбил театр с его своеобразными запахами краски, пыли и дерева. Он провел в Мариинке около года. За это время Володя отыскал ребят-спортсменов, с которыми работал до ареста. Некоторые из них оказались недоступны по причине отматывания более или менее длительных сроков за рэкет или драки с нанесением тяжких телесных повреждений, но другие были свободны и готовы к действию.

– Не стану описывать процесс, как я снова встал на ноги, – улыбнулся Владимир Соломонович. – Это не имеет отношения к вашему папе. Как видите, он оказал мне большую услугу, даже две, когда я находился в трудных обстоятельствах. Владимир Горенштейн, прошу запомнить, добра не забывает. Я ничем не смог помочь Григорию Сергеевичу, кроме того, что всегда был готов дать ему беспроцентный заем, но я просто обязан был позаботиться о его дочери.

– Вы сделали гораздо больше, чем мог ожидать папа, – сказала Рита. – Я у вас в долгу!

– Ты оказываешь услугу, тебе оказывают ответную услугу, – кивнул Горенштейн. – Так устроен мир, но вы, моя дорогая, мне ничего не должны. Если возникнут проблемы, обращайтесь… Хотя я искренне надеюсь, что отныне ваша жизнь будет безоблачной!

И, попрощавшись, Горенштейн зашагал в обратную сторону. Он прошел мимо замерзшего фонтана, и девушка, глядя ему вслед, заметила маячащую за деревьями громадную фигуру. Ваня! Шофер-телохранитель все время следовал за ними, держась поодаль, дабы не привлекать внимания и не смущать Риту. Странная все-таки штука жизнь! Отец не задумываясь помог незнакомому молодому человеку, при этом услуга ему ничего не стоила. А молодой человек спустя много лет спас жизнь его дочери.

Эпилог

Рита посмотрелась в зеркало, наверное, уже в двадцатый раз, чтобы убедиться, что выглядит подобающим образом. На ней был потрясающей красоты сиреневый костюм, она сделала прическу в своем любимом салоне, а утром Байрамов подарил ей очень милый кулон с аметистом, зная, какого цвета наряд она планирует надеть на торжество.

Они собирались на вечеринку, которую устраивал Леон Серве. Доходы от премьеры и последующих месяцев беспрерывных представлений превзошли самые смелые ожидания, и спектакль уже ждали в большинстве европейских столиц. Народное любопытство подогревалось и криминальной историей, имевшей отношение к «Камелоту», поэтому даже те, кто терпеть не мог балет, считали своим долгом увидеть то, о чем так много писали все газеты и журналы.

Байрамов подписал контракт на три балета, предложенный Серве и его партнерами, и уже приступил к репетициям новой постановки под названием «Восход бога Ра». Сюжет базировался на древнеегипетской мифологии, и зрелище обещало быть не менее масштабным, чем «Камелот».

Рите не пришлось выплачивать долг Квасницкому, который отправился в тюрьму по нескольким статьям, главной из которых являлась часть четвертая тридцать третьей статьи УК РФ «за подстрекательство к убийству». Благодаря отличной работе Фисуненко и его команды, дело попало в суд быстро. Однако защищал Квасницкого один из лучших адвокатов города, поэтому он получил всего два года колонии общего режима, но Рита понимала, что для человека, подобного дяде Егору, это время покажется в десятки раз длиннее.

Глядя в зеркало, девушка думала о том, что она наконец может по-настоящему расслабиться и насладиться своим счастьем. Человек, с которым ее связывали долгие годы дружбы и любви, рядом и больше никуда не денется, а денежные проблемы театра практически улажены благодаря новым контрактам. Она еще не решила, чем именно хочет заниматься, но зато хотя бы успокоилась насчет судьбы «Гелиоса» – Игорь станет отличным руководителем, и она не сомневалась, что он будет исполнять свои обязанности не хуже, чем Григорий Сергеевич. Если не лучше.

– Красивая, красивая, – проворчал Игорь, входя в комнату. – Если по сто раз смотреться в зеркало, добиваясь совершенства, то мы опоздаем на вечеринку!

Рита видела их отражение в зеркале.

– Как думаешь, мы хорошая пара? – спросила она задумчиво.

Игорь мягко провел пальцами по ее шее – там, где висел подаренный им аметистовый кулон. Она на мгновение задохнулась от внезапно захлестнувшей ее жаркой волны, но постаралась сделать вид, что ничего не происходит.

– А ты, значит, все еще сомневаешься? – промурлыкал Байрамов, легонько касаясь губами ее виска.

Вместо ответа девушка повернулась и легонько поцеловала его. Так проще – поцелуй, и не нужно ничего объяснять. Игорь охотно позволил ей себя отвлечь и не стал требовать однозначного ответа. Когда они наконец оторвались друг от друга, Рита снова взглянула в зеркало и огорченно воскликнула:

– Черт, а продавщица в магазине говорила, что эта помада устойчива даже для поцелуев! Придется все смывать и снова краситься!

– А мне так даже больше нравится: что может быть лучше женщины с улыбкой клоуна?

– Да ну тебя, Байрамов…

И Рита отправилась в ванную. Игорь неотступно следовал за ней. Пока она, склонившись над раковиной, тщательно смывала остатки помады с губ, он спросил:

– Как дела у Митьки?

Надо же, несмотря на случившееся, Игорь интересуется судьбой бывшего приятеля. С другой стороны, их связывали годы дружбы и совместной работы, так чего тут удивляться?

– Очередное судебное заседание через месяц, ты же знаешь, – ответила она, выплевывая воду.

– Неправильно, что приходится так долго ждать, – покачал головой Игорь. – Мурыжат человека почем зря – все же ясно, Митька сознался!

– Не волнуйся, ему зачтут время, проведенное в тюрьме до вынесения приговора. Хотя это не слишком сократит срок.

– Сколько ему светит? Ты же юрист, так прикинь хотя бы!

– За три убийства? Пожизненное, думаю. Но с учетом того, что даже прокурор признает, что папу Дмитрий убил в состоянии аффекта… Может, отделается двадцатью пятью годами. Реально дадут, скорее всего, года двадцать два строгача.

Это означало, что он выйдет на волю пожилым человеком. Рита до сих пор не понимала, как Митя, талантливый танцовщик, пусть и не столь гениальный, как Байрамов, стал обыкновенным бандитом. В погоне за первенством, страстным желанием опередить Игоря, и благодаря постоянному ощущению неполноценности рядом со своим другом и коллегой, он, кажется, перестал понимать, что происходящее – вовсе не игра. Правда, Рита догадывалась, что большую роль в создавшейся ситуации сыграл ее отец, поэтому, несмотря ни на что, она не могла не испытывать жалости к Строганову. Это Синявский не уставал твердить, что Митя, как бы ни старался, никогда не сможет сравниться с Игорем. К Игорю, однако же, у Григория Сергеевича также имелись претензии. Таким образом, поддерживая атмосферу соперничества и напряжения в трупе, ему удавалось держать всех в кулаке и руководить людьми, находя больные места и надавливая на них при необходимости. Иногда такой необходимости не было, но, как и в собственной семье, Синявский нуждался в постоянных доказательствах своей незаменимости и требовал уважения и почитания, даже когда никто не пытался оспаривать его авторитет.

– Поверить не могу, что все из-за этого проклятого театра! – вздохнул Игорь. – Вернее, из-за денег…

– Как сказал Уинстон Черчилль, «о чем бы ни шла речь, речь все равно идет о деньгах»! – выходя из ванной, произнесла Рита.

– Кто-кто сказал?

– Черчилль, темнота ты дремучая! – рассмеялась она. – Английский премьер-министр времен Второй мировой!

– Знаешь, многие мужчины недооценивают прелести иметь рядом с собой умную женщину, – задумчиво заметил Игорь. – А зря!

– И в чем же прелесть? – поинтересовалась Рита.

– Ну, в этом случае все вокруг тебя тоже считают умным! Ведь не может же, рассуждают они, умная женщина любить идиота, в самом деле?

– Но они ведь не знают, Байрамов, что нас с тобой связывает исключительно секс, – притворно вздохнула девушка.

– Исключительный секс, – поправил ее Игорь и притянул к себе.

«Опять придется краситься!» – промелькнуло в ее голове, и это была последняя отчетливая мысль.

Примечания

1

Стрингер – душитель.

2

«Бонч» – просторечное название Ленинградского (ныне Санкт-Петербургского) государственного университета телекоммуникаций им. проф. М.А. Бонч-Бруевича.

Content

Ирина Градова
Танец над пропастью

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания