Ли Бенрт

Школьник Свен (из норвежской жизни)

ДЛЯ ДЕТЕЙ СРЕДНЕГО И СТАРШЕГО ВОЗРАСТА

ПРЕДИСЛОВИЕ С. АУСЛЕНДЕРА

ОБЛОЖКА Д. БАЖАНОВА

ИЗДАНИЕ ТРЕТЬЕ 16–25 ТЫСЯЧА

Д. 81. Гиз 127102 М. Ленинградский Областлит 13497. Тираж 10 000 7 л.

В СТАРОЙ ШКОЛЕ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Если вы любите иногда попутешествовать, водя пальцем по географической карте, разглядывать змейками бегущие речки и синеющие моря, читать мудреные названия далеких, незнакомых городов и ясно представлять, какие там дома, люди, деревья, — если вы проделываете все это, то почему бы вам когда-нибудь не заехать и в Норвегию?

Правда, если карта большая и висит на стене, то придется, пожалуй, залезть на стул: ведь Норвегия забралась туда на самый верх, чуть ли не к Северному полюсу.

Не знаю, как вас, но меня всегда особенно привлекало то, что подальше.

О Норвегии я много читал, много думал и однажды, правда не надолго, мне случилось проехать но ней.

Море и горы — вот что самое главное в этой холодной далекой стране.

Летом голубые фиорды (глубокие заливы в высоких каменных берегах), мало зелени, мало ярких красок, есть что-то суровое, но прекрасное.

Прибрежная жизнь, вся связанная с морем капризным, иногда ласковым и красивым, часто бурным и приносящим гибель. Рыбаки, охотники, моряки — все они с самого детства зависят от моря.

Море приносит им улов, удачу, море же каждый день, каждый час может принести им смерть.

Море накладывает свой отпечаток на всю жизнь. Все пропитано особым морским воздухом, соленым, влажным, бодрым, пахнет рыбой.

Люди, которым большую часть жизни приходится проводить на море, привыкают мало болтать, больше раздумывать про себя, привыкают быть ловкими, смелыми, сильными.

А дальше от моря в глубь страны — леса и горы. Недалеко от главного города Норвегии — Осло тянутся на десятки верст огромные леса, покрывающие горные скаты.

Ни селений, ни даже проезжих дорог нет.

Лес изрезан бесчисленным множеством тропинок, которые пересекаются, разветвляются и часто упираются в болото или кончаются узенькой тропочкой, протоптанной коровами.

Быстрые горные реки шумят среди лесной тишины, тихие светлые озера отражают прибрежные кусты и деревья,

На берегу этих озер виднеются там и сям красные домики рыбаков, лесных сторожей и прочих весьма немногочисленных обитателей.

Зимой компании лыжебежцев оглашают веселым смехом скаты и долины; летом над реками и озерами вырастает целый висячий лес удилищ; осенью охотники пробираются с ружьями по всем тропинкам.

Надо много упорства, труда и мужества, чтобы преодолевать и побеждать все природные суровые условия жизни.

Но недаром Норвегия родина неутомимого и смелого путешественника Нансена, о котором вы, наверно, слыша ли и как о неустрашимом исследователе северных стран и еще как о верном друге детей, который один из немногих пришел с широкой помощью детям Советской России в страшные годы недавнего голода.

В книге, которую вы сейчас будете читать, говорится о норвежской школе. Вы будете читать о школьниках, и, хотя вы сами школьники, многое вам покажется непонятным и незнакомым. И это не потому, что это норвежская школа, а потому, что это старая школа, гимназия, о которой вам, к счастью, приходится читать только в книгах, не испытав на себе все ее прелести. А ведь норвежская школа была гораздо лучше наших русских гимназий.

Хотя прошло уже очень немало лет, но часто утром я просыпаюсь с тяжелой мыслью — надо итти в гимназию.

О, что за скучная, тяжелая мысль, которая мучила меня (да и не меня одного, конечно, а всех гимназистов) целых восемь лет!

Мы шли туда не с радостным любопытством узнать сегодня еще что-нибудь новое, интересное, — шли отбывать скучную тяжелую повинность.

Наши учителя были тюремщиками, которые были обязаны зорко следить, чтобы ни одна свободная, смелая мысль не родилась в нашей голове.

Царское правительство и буржуазное общество больше всего боялись свободной, молодой мысли.

Поэтому-то нас глушили латинским и греческим языками, языками давно вымерших народов, которые должны были бы изучаться лишь немногим и специалистам и учеными.

Поэтому-!о в истории мы учили только про царей и очень мало о народах.

Поэтому-то на уроках „закона божьего" нам внушалась необходимость повиноваться царю и богу.

Мы должны были зазубривать страницу за страницей.

С нас не спрашивали, чтобы мы понимали, сознательно усвоили то, что написано в скучном казенном учебнике: мы должны были отвечать, как попугаи, а главное, — запрещалось мыслить своим умом и рассуждать.

Но, конечно, с самого первого класса мы понимали, что эта бессмысленная зубристика нам совсем не нужна, что если мы безропотно согласимся забивать себе голову, то из нас не получится ничего, кроме бессловесных тупиц (таких мечтали воспитать из нас царские министры „народного просвещения").

Все это мы понимали чуть ли не с первого дня поступления в гимназию. И мы начинали бороться.

Все восемь гимназических лет — это сплошная война.

Мы находили множество способов, чтобы обмануть, провести, сбить с толку наших врагов.

Все считалось дозволенным, все средства хороши во время беспощадной битвы.

Наши враги были сильны.

Они тоже напрягали все силы, главным образом, на то, чтобы поймать нас в наших преступлениях, уличить, наказать.

Конечно, не все учителя были плохими людьми, но ведь и между тюремщиками бывают иногда люди с добрым сердцем; все же, пока они тюремщики, они должны исполнять свои жестокие обязанности.

Иногда бывало нестерпимо стыдно и противно все свои мысли, всю свою энергию напрягать только на эту борьбу, на обман, на придумывание новых штук, чтобы избавиться от плохой отметки и наказания.

Бывало противно и стыдно, но ничего не поделаешь! Стать послушным, примерным зубрилкой, подчиниться безропотно всем казенным правилам? — Нет, нет, большинства из нас чувствовало, что это невозможно, тогда надо убить в себе все живое, свободное, смелое.

Вот о такой школе вы прочтете в книге „Школьник Свен“.

Хорошо, что вам приходится только читать об этом в книгах.

Сергей Аусдендер.

I

ХРИСТОФОР КОЛУМБ

Свен Бидевинд сидел всегда на одной из средних скамеек. Каждый месяц, когда выдавались отметки,[1] он подвигался то на одно место вниз, то на одно место вверх, не покидая середины класса.

Он поступил в гимназию два года тому назад в средний класс и ничем не отличался от остальных, кроме того, что говорил на несколько ином наречии, чем большинство в городе. Он был родом из южной провинции и очень твердо произносил букву „р“. Кроме того, у него была привычка, когда он сидел в классе и слушал, наклонять голову на один бок и смотреть на учителя одним только правым глазом, в то время как левый был устремлен прямо на кончик собственного носа.

— Что это ты всегда так ходишь в бидевинд,[2]Свен? — сказал однажды адъюнкт[3] Свеннингсен, передразнивая его. И с тех пор кличка Бидевинд осталась за Свеном.

Итак, повторяю, Свен Бидевинд был самый обыкновенный мальчик, сидевший в классе на средних скамьях.

На него обращали не больше внимания, чем на остальных, сидящих рядом с ним и находившихся как раз посредине между шестерками и розгами, с одной стороны, и единицами[4] и наградами — с другой. Но учителя недолюбливали Свена за то, что он был очень невнимателен и часто ленился. Способности у него были значительно выше средних; когда дело касалось сообразительности, Свен Бидевинд был всегда один из первых; но если нужно было что-нибудь твердо заучить, Свен был последним. На это он был совсем не мастер и уроки свои знал всегда приблизительно и наполовину.

— Ты бы перешел в штурманскую школу, Свен, — говорил ему адъюнкт Свеннингсен, — здесь в гимназии тебе, право, не место.

И Свен Бидевинд получал свою обычную отметку — два с половиной — и шел на свое место под сердитое ворчание Свеннингсена:

— Тебе, по совести говоря, следовало бы поставить шесть, потому что твои знания ровно ничего не стоят.

Больше всего Свен сердил учителей тем, что никогда не хотел сознаться в том, что он ничего не знает. Если не было другого выхода, то Свен выдвигал вперед одно оправдание за другим, как полководец свои полки, до самого последнего резервного батальона. То ему не так показали, что задано, то именно этого места недоставало в его книге, или у него было старое издание, где на этой странице было написано совсем другое, то у него была одна общая книга с сестрой, которая оставила ее в школе, и т. д.

— Если бы ты употреблял свою голову на то, чтобы учить уроки, а не на изобретения отговорок, ты бы далеко пошел, — говорил ему учитель Бугге.

Свен Бидевинд, попав впросак, всегда во что бы то ни стало старался доказать, что он знал урок, отлично знал его, — но почему-то вдруг забыл, сам не понимает почему. Словом, Свен говорил все, кроме того, что было на самом деле, то-есть что он вовсе не заглядывал в книгу.

Если во время урока он замечал, что учитель собирается его спросить, Свен нагромождал на пульт целые башни из книг, чтобы защититься от испытующих взглядов с кафедры, открывал учебник и начинал внимательно следить пальцем по книге, до каких пор дойдет спрошенный. Если учителю в это время приходило в голову встать и пройтись по классу и, следовательно, башни уже не могли защитить его, Свен улавливал момент и ловким движением запрятывал книгу иод куртку.

— Можно мне выйти из класса? — говорил он.

В этой просьбе было, конечно, трудно отказать, но если учитель все-таки отказывал, Свен некоторое время беспокойно ерзал по скамье, потом вставал и повторял свой вопрос умоляющим слабым голосом.

Учитель принужден был разрешить, а Свен эти пять-шесть минут отсутствия употреблял на то, чтобы прочесть урок. Но запомнить прочитанное ему не всегда удавалось, знание внезапно улетучивалось из его головы, и Свен пускался на хитрости. Он осторожно произносил первые слова и внимательно следил за выражением лица учителя, стараясь уловить на нем хоть тень одобрения, услышать поощрительное слово или подсказку, на которых можно было построить окончание фразы. II это ему часто удавалось, отгадывать он умел мастерски. Его внимательное ухо отлично улавливало малейший оттенок в голосе учителя, главное было — начать. Об исходе какой-нибудь битвы, о том, правилен или неправилен глагол, о том, следует ли на заданный вопрос ответить: да или пет, — обо всем этом можно было отлично догадаться по тону учителя и по форме вопроса! Но случалось и так, что Свен срывался.

Когда ему удавалось привлечь учителя на свою сторону, и тот принимался помогать ему и поощрять кивками головы и одобрительными—„да, да, Свен! Хорошо! Так! Ргаезепз рагЦ — рапюь ршт совершенно верно!" — у Свена вдруг срывалось неосторожное слово, он не так отгадывал то, что хотел сказать учитель, — и тогда на него обрушивался еще более сильный гнев обманутого педагога.

— Мне кажется, что ты просто отгадываешь, дерзкий мальчишка! Подожди, я тебя проучу! Если ты думаешь, что можешь обмануть меня, ты жестоко ошибаешься!

И Свен получал наказание линейкой, четверку и замечание в баллышке за то, что „бессовестный мальчишка" воображал, что уроки можно отгадывать.

А „бессовестный мальчишка" возвращался на свое место, и по лицу его бегала лукавая улыбка. Он думал о том, что уроки все-таки можно отгадывать и даже очень часто!

По в общем учителя или мало или вовсе не обращали внимания на Свена Бидевинда. Если за его ответ можно было поставить два с половиной, то его больше и не беспокоили. И Свен Бидевинд, отделавшись удовлетворительным баллом, в свою очередь, не обращал внимания на учителей.

Остальное время урока он спокойно сидел на своем месте, не подавая повода к замечаниям ни болтливостью, ни другими „нарушениями классного порядка“. Он смирно сидел на своем месте и постоянно царапал что-то на клочках бумаги.

— Ты опять ничего не слушаешь, Свен, — изредка говорил учитель. — Убери свои бумаги.

И Свен убирал свои клочки.

Один раз, углубившись в свое занятие, он не заметил, как учитель Бугге остановился за его спиной и смотрел на его работу.

— Что это ты делаешь, мальчик? Покажи, что ты написал!

Свен подскочил, как ужаленный, и. прежде чем учитель успел взять листок, он с быстротой молнии засунул его в рот и сжевал в комок.

В другой раз, когда Свен был дежурный и подал адъюнкту Свеннингсену свою немецкую хрестоматию, тот нашел в ней такой же клочок исписанной бумаги.

— Это что такое? Ненапечатанное произведение самого господина Свена, кажется?

Свен Бидсвинд покраснел, как мак, и встал с своего места. Но Свеннингсен высоко поднял бумагу над головой и наклонился над кафедрой.

— Это мы прочтем, господа!

— Нет, нет! — закричал Свен Бидевинд, подбежав к кафедре с протянутой вперед рукой. — Отдайте мне это!

— Отдайте мне это?! Что это за тон? Поди н сядь на свое место!

И адъюнкт прочел торжественным тоном стихотворение Свена. В нем говорилось о Колумбе, который, стоя на палубе своего гальота, смотрел вдаль, надеясь увидеть землю на горизонте. За ним роптала его недовольная команда. „Неужели, — думал Колумб, — за этой неподвижной гладью нет земли, неужели я найду здесь только могилу для себя и для того плана, который я задумал". А вооруженная команда надвигалась на него. „Вернись, Колумб, вернись, мы не хотим итти с тобой дальше, ты обманул нас, земли — нет. Опомнись, безумец!" Они толпились кругом него, угрожали ему копьями и кинжалами, кричали, подступали все ближе и ближе. Колумб стоял немой и бледный и попрежнему смотрел вдаль, как будто ничего не слышал. Потом улыбнулся, с немым презрением взглянул на своих людей, и дикий гнев их остыл. Они смотрели на своего вождя, стоявшего с протянутыми вперед руками, а перед ними, слабо блестя на солнце, лежала узкая полоса новой земли, новой части света…

— Скажите пожалуйста! Эпическое произведение! — насмешливо сказал Свеннингсен.

Все мальчики смотрели на Свена, большинство хихикало.

Свен сидел, закрыв лицо руками и уткнувшись головой в пульт.

— Замечательное стихотворение! — сказал адъюнкт.

— Только в двух или трех местах есть ошибки в размере, — заметил Симон Сельмер, зубрила, глядя на адъюнкта с своего первого места.

— Это нужно непременно сохранить, — продолжал адъюнкт тем же насмешливым тоном, складывая листок.

Свен Бидевинд поднял голову.

Адъюнкт положил листок в карман своего сюртука.

Свен Бидевинд вскочил и подошел к нему.

— Отдайте! Это мое!

— Это было твое, а теперь это стало мое, господин поэт!

— Отдайте, оттайте, я хочу, чтобы вы отдали мои стихи, — кричал Свен со слезами в голосе.

Адъюнкт Свеннингсен удивленно и строго посмотрел на Свена. Таким он еще ни разу нс видел миролюбивого ученика.

— Как ты смеешь так говорить? Хочу! Твое хочу лежит у меня в кармане, милый мой, и будет лежать там. Если ты занимаешься такими делами за уроком, — я ведь вижу, это написано школьными чернилами, — то я нросто-на-просто конфискую твои стихи. Вот и все!

Тут произошло нечто неслыханное. Свен Биде-винд стоял между двумя первыми скамьями, Симона Сельмера и Антона Беха.

Когда адъюнкт при последних словах похлопал по своему карману, Свен изо всей силы ударил кулаком по пульту Антона Веха и произнес дрожащим от слез голосом:

— Это безобразие!

Адъюнкт скатился с кафедры.

— Что ты сказал? Что ты сказал? — и адъюнкт схватил Свена за ухо.

— Безобразие! Безобразие! — кричал Свен вне себя от обиды и не в силах удержаться от слез.

Раздалась звонкая пощечина, другая, третья, сопровождаемые восклицаниями адъюнкта: — Что ты сказал? Что ты сказал?

А Свен Бидевинд все громче и исступленнее кричал: „Безобразие! Безобразие!"

Весь класс сидел, как окаменелый. Наконец, адъюнкт остановился, толкнул Свена на место и, глядя на него, проговорил:

— Ступай на место, ты достаточно наказан, дерзкий мальчишка!

Свен Бидевинд стоял бледный, как мертвец, обливаясь слезами и широко раскрыв остановившиеся глаза.

— Безобразие! — вопил он отчаянным голосом. Адъюнкт Свеннингсен опять повернулся. Но тогда Антон Бех поднялся с своего места. Это был самый сильный мальчик в классе, высокий и белокурый. Он спокойно сошел с своей скамьи и встал перед адъюнктом.

— Это было действительно гадко! — сказал он. Свеннннгсен сделал шаг назад и замолчал. Антон Бех спокойно смотрел ему прямо в глаза. За ним рыдал Свен Бидевннд. В классе не слышно было ни звука.

Адъюнкт повернулся и раза два прошел по классу. Потом, не сказав ни слова, сел на кафедру и стал спрашивать Симона Сельмера. Антон Бех сел, Свен Бидевннд вернулся на свое место.

Час прошел в совершенной тишине, урок отвечали вполголоса. Когда раздался звонок, Свенннгсен вышел из класса, не сказав ни слова и забыв задать урок к следующему разу.

Во время перемены Свен держался в стороне от других; он был красен, как пион, и сильно взволнован.

Впрочем, он и всегда держался отдельно. Он был в школе уже два года, но никто из товарищей близко не знал его. Вне школы он редко встречался с ними, он, по большей части, сидел у себя в огромном старом доме, похожем на загородную усадьбу.

Итак, Свен ходил во время перемены один вдоль дворовой ограды, а большинство стояло в кучке около гимнастики, говоря о нем и косясь на него.

— Ужасная дерзость!

— Так он стихи пишет, этот чудак!

— Но каково? — прямо в лицо Свеннингу! А?

— Возмутительно! — объявил Симон Сельмер. — Он так важничает своими стихами, как будто это на самом деле совершенство.

— Во всяком случае, лучше твоих, — неожиданно сказал Антон Вех, стоявший неподалеку и все время смотревший на Свена Бидевинда.

— А ты для чего вмешался — из благородства, конечно? — насмешливо спросил его Симон Сельмер.

— Для чего я вмешался, это мое дело, — а вот ты сунулся с своими замечаниями для того, чтобы подлизаться к Свеннингу, а это низко! Свеннинг вечно издевается над классом, а мы поддерживаем его и смеемся.

— Да разве я вмешался?

— А зачем ты выскочил с каким-то глупым замечанием насчет размера стихов? Можно подумать, что ты в этом что-нибудь понимаешь!

И положив руки в карманы, Антон Бех ме-дленно отошел к углу двора, где стоял Свен Бидевинд. Когда Антон был уже близко, Свен наполовину отвернулся и принялся ковырять заборный столб.

— Напрасно ты, Антон, вмешивался в дело. Пусть бы дрался, а теперь и тебе достанется из-за меня. К чему? Какой смысл?

— Какой смысл? Ты думаешь, что я должен был сидеть на месте и предоставить Свеннингу оскорблять честь класса? Разве он имеет право читать записки, которые находит в книгах, и которые его не касаются?.

— Да, но…

— Но ты ужасно хорошо поступил, Бидевинд, ужасно хорошо!

— Ну…

— А теперь придет ректор.[5] Свеннинг конечно, сейчас же пошел жаловаться.

— Да…

— Но я, знаешь ли, с своей стороны, расскажу ректору про все подлости Свеннинга. Можешь положиться на эго. Пусть он делает, что хочет.

— А ты думаешь, будет плохо?

— Не знаю, как тебе сказать. В прошлом году выключили Андерса Хольм.

Раздался звонок, перемена кончилась.

В классе было совершенно тихо против обыкновения. Это был урок самого ректора — история.

Ректор долго не приходил. Все понимали причину, — Свеннннг жаловался.

Наконец, дверь отворилась, — все вздрогнули. Ректор Хольсг, суровый и серьезный старик, взошел на кафедру, взял книгу от дежурного, Свена Бидевинда, и встал в свою обычную позу, слегка расставив ноги и сложив руки назади, под иолами сюртука.

Покачиваясь слегка из стороны в сторону, он обводил класс испытующим взглядом своих темных глаз, глубоко лежавших иод высоким чистым лбом. Прошло несколько минут.

— Свен, ты! — сказал он наконец.

Краска бросилась в лицо Свену, он поднялся, полный страха и ожидания.

— С какого события начинается отдел истории, который мы называем „новым временем"?

— С-с-с открытия Америки.

— В каком году?

— В 1492.

— Кем?

— Христофором, — громко и радостно произнес Свен, и потом упавшим голосом прибавил, — Колумбом.

По классу пронеслось легкое хихиканье, совсем, совсем тихое, — выражение лица ректора вовсе не располагало к веселью. Он стоял на кафедре строгий и серьезный, и продолжал тихо покачиваться. Сегодняшний урок касался войны между

северными и южными штатами в 1864 году. Если ректор начинал спрашивать о Колумбе и именно Свена, то это доказывало, что он не так уж серьезно посмотрел на жалобу Свеннинга.

— Кто он был родом? — продолжал ректор.

— Испанец.

— Вимсс…

— Нет, генуэзец!

— А испанцы?

— Снарядили его экспедицию.

— Расскажи мне вкратце историю Америки с ее открытия до 1860 года.

Глаза Свена блеснули. Здесь он был в своей сфере!

История и география были двумя единственными предметами, которые Свен знал, как следует. Не оттого, что он прилежно учил уроки, а потому, что все, что касалось этих предметов, легко и прочно укладывалось у него в голове и составляло огромный запас знаний, который всегда был у него под рукой. Стоило ему только закрыть глаза и заглянуть к себе в голову, перед ним сейчас же расстилалась вся карта земли с морями, государствами, городами, реками и горами, расами, квадратными милями, количеством жителей, ввозом и вывозом, промышленностью и т. д.

История, подобно живым картинам, двигалась над всеми государствами, он ясно и живо представлял себе их, каждое в отдельности, с изменчивыми очертаниями и границами.

Краткий обзор истории Америки! Это была обычная система ректора Хольста производить внезапные повторения разных отделов истории, а зоркий глаз его открыл, что это было настоящее поприще Свена Бидевинда. Как ни строг и ни неприступен казался ректор, продолжавший покачиваться на кафедре, как ни горд был его белоснежный лоб, Овен чувствовал себя перед ним спокойно и уверенно. То, что он именно теперь спрашивал его таким образом, заставляло Свена надеяться найти суд более справедливый, чем пощечины Свсннингсена.

И краткий обзор сошел благополучно. Ректор прерывал его своими обычными „Вимсс…“ не более двух раз, и Свен получил в журнале одну из крошечных тоненьких единиц ректора.

Урок проходил тихо и медленно; ученики вполголоса рассказывали об американской гражданской войне, а ректор от времени до времени делал свои обычные замечания.

Наконец, раздался звонок, и, задав урок к следующему разу, ректор громко сказал:

— Свен Бугге и Антон Бех, останьтесь в классе, остальные выходите!

Вот оно! Сердце Свена Бидевинда больно сжалось.

Класс опустел. Ректор попрежнему покачивался на кафедре.

— Подойдите сюда оба!

Антон Бех и Свен Бидевинд подошли к кафедре. Антон мрачно и упрямо смотрел перед собой на стену; взгляд Свена, полный страха и ожидания, был устремлен на ректора.

— Адъюнкт Свеннингсен жаловался мне на тебя, Свен! Он нашел вот эти стихи в твоей книге — и ректор вынул бумажку из своего кармана. — Вместо того, чтобы наказать тебя за то, что ты занимаешься посторонними делами во время урока, он одобряет твои стихи, прочитывает их твоим товарищам и хочет сохранить на память. За это ты должен был бы быть благодарным господину Свеннингсену и как его ученик и как поэт. А ты, напротив, ведешь себя по отношению к нему совершенно непростительно и получил за это заслуженное наказание. Вот тебе твои стихи; адъюнкт Свеннингсен все-таки не находит их достойными того, чтобы сохранить их. Возьми.

Ректор протянул бумажку вперед, и Свен красный, как рак, взял ее. Ректор некоторое время молча смотрел на Свена Бидевинда. Внимательный взгляд увидел бы на его тонком лице едва заметную улыбку. Потом он обратился к Антону Беху.

— Ну, Антон, что ты мне скажешь?

Антон Бех вопросительно взглянул на ректора.

— Я слышал, что ты выступал самозванным защитником класса. Ты, может быть, удовлетворишься тем, что я сказал Свену. В таком случае я счастливее господина Свеннингсена, которому ты выдал не особенно лестный аттестат. Благодарю тебя!

Ректор протянул руку. Антон Бех опустил глаза и не трогался с места.

— Дай мне твою руку, мой мальчик! — сказал ректор внезапно изменившимся тоном, так ласково и сердечно.

Антон Бех заставил себя протянуть руку, ректор слегка пожал ее.

— Ну, теперь можете итти оба.

Свен Бидевинд и Антон Бех быстро вышли из класса. Внизу на лестнице Антон остановился.

— Я на хожу, — сказал он Свену, — что твои стихи ужасно хороши, да!

И они пошли дальше к выходной двери. На школьном дворе было, как всегда, шумно и весело. Антон опять остановился.

— Слушай, Бидевинд, — сказал он, — мы ни слова не расскажем остальным из того, что говорил ректор.

— Конечно! — ответил Свен.

— Видишь ли, — сказал Антон, — эти болваны все равно не поймут, что ректор был с нами, собственно говоря, ужасно мил.

— Да, — сказал Свен Бидевинд задумчиво, — он был очень добр. ИI отдал мне стихи.

— И не исключил из гимназии.

И с этими словами оба вышли во двор.

II

ПЕРЕВОРОТ

На другой день и в следующие затем дни Свей был очень задумчив.

Он, очевидно, о чем-то размышлял. На третий день после описанного события был опять урок истории. Весь час Свен неподвижно просидел иа своем месте, нс сводя с ректора своего правого глаза и устремив левый на кончик своего собственного носа.

Ректор Хольст. как всегда, стоял, покачиваясь, на кафедре, но Свен в тот день находил в нем что-то особенное.

Когда урок был кончен, Свен в качестве дежурного привел все в порядок, открыл окна, вымыл классную доску, приготовил мел к уроку математики и намочил губку. Когда все было готово, он остановился и посмотрел на кафедру, потом кивнул головой и сказал самому себе:

— Да, ректор, в самом деле, удивительный человек.

По с тех пор гимназия изменилась для Свена. Не резко и не извне.

Прежде он сидел в классе безучастно, считая себя совершенно посторонним лицом и дожидаясь только окончания последнего урока, чтобы бежать домой. Теперь между ним и гимназией установилась прочная связь.

Одним звеном этой цепи был ректор, другим — Антон Бех.

Каждый урок истории с начала и до конца Свен не сводил глаз с сурового человека, который вдруг перестал быть для него начальством, главой гимназического неприятеля, и превратился в человека, который спокойно и дружелюбно относился к нему, захотел понять его, говорил и судил, как обыкновенные люди вне гимназии. И, глядя на него так внимательно из урока в урок, Свен все больше открывал новых хороших качеств в его лице, его голосе и манере держаться.

Высокий блестящий лоб пол совершенно черными волосами казался ему таким умным и чистым, в серьезных глазах его Свен то и дело видел тонкую дружескую улыбку. Голос его и привычка покачиваться казались Свену такими спокойными и достойными. Он никогда не раздражался, не возвышал голоса и не бил учеников.

Когда он произносил свое грозное „вимсс…" это действовало на учеников гораздо больше, чем насмешки и пощечины Свеннингсена или длинные нотации Бугге.

Но важнее всего было то, что перед ректором все мальчики были равны; у него не было улыбок и взглядов для первых учеников. „Вимсс" было одинаково страшно, как для Симона Сельмера, так и для маленького Серена Серенсена, величайшего глупца в классе, который никогда не покидал последней скамьи, и которого, бог весть почему, прозвали Мандрабером, то-есть душегубом.

Прежде Свену Бидевинду всегда казалось, что суровый ректор похож на картинку герцога Альбы[6] в одной из книг, которыми он зачитывался дома. Теперь, чем больше Свен смотрел на него, особенно в то время, когда он повторял классу пройденные отделы истории, Альба все больше и больше исчезал из его мысли, и наместо его постепенно появлялся Наполеон.

В самой глубине души Бидевинда постоянно таилось предчувствие, что в один день, ужасный день, над его грешной душой разразится гроза. Оглядываясь на свою гимназическую жизнь с самого ее начала, он не видел в ней ничего, кроме упущений, небрежности и путаницы. Он ничего не знал вполне, он ускользнул от всего, что было возможно, своим удачным отгадыванием. Так шло из месяца в месяц, из года в год.

Он чувствовал, что висит над пропастью, что настанет день расчета, и что этот расчет будет ужасен.

Свен всегда старался прогнать эти мысли. Когда они приходили ему в голову, где бы то ни было, в гимназии или дома, Свен содрогался. Страх его перед этим днем был безграничен; Свен чувствовал себя совершенно беспомощным.

С тех пор, как он „открыл" настоящего ректора, он увидел в нем свой якорь спасения. Он понял, что когда все будет кончено, когда откроются его грехи, вызовут отца в гимназию и расскажут ему обо всем, тогда, может быть, ректор не покинет его. Ему, конечно, будет и стыдно, и страшно, его накажут, но не убьют. Не выключат из гимназии, не махнут на него рукой и не отправят в море, словом, не поступят с ним так, как с мальчиком, который не может исправиться.

И вместе с тем этот день суда стал казаться Свену более реальным и более близким. Всякий раз во время урока истории эта мысль овладевала Свеном, бросала его в пот и жар и заставляла фантазировать, как дело произойдет. И он не сводил глаз с ректора.

Он начал серьезно учить уроки истории, и ректор был доволен им. Он не подозревал, какие мысли роились у этого мальчика в голове, постоянно наклоненной на один бок; Свен своим чудным боковым взглядом с обожанием смотрел на на него, видя в нем свое единственное спасение.

Другим звеном, связавшим Свена с гимназией, был, как уже сказано, Антон Бех.

С того самого дня, когда адъюнкт Свеннингеен прочел перед всем классом стихи Бидевинда, между Свеном и Антоном Бехом установилась тесная дружба… Сначала робкая и молчаливая, потом горячая и откровенная.

III

ПИСЬМО

„9-го апреля. Свен забыл сделать задачи, заданные на сегодня. Ланге".

„16-го апреля. Свен сегодня не принес домашних задач. Ланге".

„23-го апреля. Сегодняшние задачи Свена сделаны в высшей степени грязно и небрежно. Л.“

„30-го апреля. Свен оставлен в гимназии на час, чтобы переделать задачи. Л.“

Вот что было написано на широких полях балльника Свена Бидевинда за апрель месяц.

Отцу каждый раз приходилось ставить это Свену на вид, а мать все более и более опечаливалась.

Наконец, он и за порядок стал получать 4…

Свен один сидел в пустом классе. Внизу в коридоре пробило половина третьего. По опустелому гимназическому дому разнесся глухой печальный гул.

Свен был опять оставлен. Кандидат Ланге разобрал с ним все три задачи, объяснил каждое действие. Свену показалось, что он все запомнил, но…

В длинном коридоре вдруг послышались чьи-то шаги, и в класс вошел ректор.

Он шел из своей квартиры в другой флигель гимназического здания. Он был одет в домашний, довольно грязный и некрасивый сюртук, которого Свен никогда не видел на нем. Ректор в гимназии всегда был одет с иголочки. От него пахло жареной бараниной, и в руках была зубочистка.

— Ну. что, задачи готовы, Свен?

— Нет.

— Ты сделал только это? Половину первой задачи?! Что же ты делал все время?

Свен низко нагнулся над своей тетрадью.

— Я думал, — ответил он.

— И ничего не придумал кроме этого?

— Не-т.

— Ты не понимаешь этой задачи?

— Нет, — беспомощно ответил Свен.

— Так делай следующую!

— Я и следующей не понимаю, — сказал Свен со слезами на глазах.

— Так возьми третью!

Свен молчал.

— Ты, может быть, и ее не понимаешь?

— Не-т, — всхлипнул Свен.

Ректор несколько раз прошелся по классу.

„Скверно", пробормотал он про себя. Он остановился перед Свеном и посмотрел на него.

— Да! так попробуй подумать еще, — сказал он и вышел из класса.

Свен Бидевинд высморкался и вытер глаза. Он посмотрел на свой черновик с бесконечными вычислениями и числами, которые у него получались и которые все были неверны! Все, что он ни пробовал, выходило совсем не то, что у кандидата Ланге, когда он объяснял ему задачу на классной доске.

Он оглянулся. Опустелые скамьи точно дразнили его; стены были такие голые и холодные, а в углу чернела классная доска. Она была плохо вымыта, и на ней виднелись следы вычислений Ланге.

Но разобрать их было невозможно.

Куда бы ни упал взгляд Свена, помощи ждать неоткуда. Ни в классе, ни вне его.

Вне его были отец и мать, которые опять будут увещевать его. Теперь они сидели дома и обедали все вместе, так хорошо, уютно. Впрочем, вряд ли теперь там было уютно: они, верно, думали о том, что он опять оставлен.

О, эти письменные задачи! Тут нельзя было ни отгадать, ни отговориться. С них, вероятно, начнется в один прекрасный день его расчет с гимназией. Математика хуже всего.

Немецкие и латинские переводы можно было, в конце-концов, осилить; для этого существовали словари и грамматики; и там, в конце-концов, нужно было писать человеческие слова.

Математика была предметом совершенно чуждым уму Свена. Она висела в пространстве без всякой связи с какими бы то ни было другими предметами в мире.

(а + b)2 = а^2 + 2 аb

(а — Ь)2 = а^2 — 2b

Что такое эти а и b, а^2 и b^2, какое представление можно было связать с ними? Никакого!

Сначала все это было так легко, так просто, всякий ребенок понял бы; а потом вдруг стало так запутано и мудрено; он не обратил на это внимания, не учил уроков, не слушал внимательно, и внезапно очутился точно пред каменной неприступной стеной, за которой скрывался целый неведомый ему мир.

Да, конечно, это правда, он сам дал этой враждебной силе вырасти до таких огромных размеров, и она в один прекрасный день погубит его.

Может быть, скоро; может быть, после сегодняшнего сидения, за которое его будут бранить. Может быть, на этот раз родители придут в гимназию и будут допытываться, каким образом это вышло…

Он вздрогнул. Ректор опять вошел в класс.

— Отнеси это письмо своему отцу, Свен, — сказал он. — Тебе слышны отсюда часы?

— Да.

— Когда пробьет три часа, ты можешь итти домой.

Свен остался один. Белый конверт с четкой красивой надписью ректорской рукой лежал перед ним и уносил последние остатки его спокойствия.

Свен был так же бледен, как бумага конверта. Так вот он, расчет!

В письме, конечно, было безжалостно и ясно написано обо всем; о том, что он, Свен Бидевинд, приходил и уходил из гимназии, как совершенно посторонний человек; что он отгадывал и отвиливал от уроков в то время, как другие мальчики старательно учились; что отец его выбрасывал за окно те деньги, которые он платил за него в гимназию. Не потому, чтобы он был неспособным, как Серен Мандрабер, нет, — просто из лени, ужасно, ужасно!

Он он стил голову на руки, у него заболел живот. Может быть, в письме говорилось и о том, что он пишет стихи за уроком, вместо того, чтобы слушать.

Отец все это узнает. Он придет в школу и будет говорить с ректором.

И Свен увидел перед собой опечаленное лицо отца.

— „Что нам с тобой делать, Свен?“ — скажет отец. И пойдет говорить с матерью. Эго часто случалось по вечерам, когда дети уходили спать. А на другой день они объявят ему свое решение.

— „Придется взять тебя из гимназии, Свен, — скажет отец, — и найти для тебя другую дорогу

Мысли Свена перепутались. Его пошлют в море или отдадут в механическую мастерскую, или — о, ужас— к портному! Или в лавку, и он будет купцом!

Что было написано в письме ректора? Он посмотрел его на свет, но конверт был непрозрачный. Он положил его на стол, пригладил конверт, — ничего не видно. Отверстие тоже было слишком мало; может быть, клей был слабый? И он осторожно попробовал расклеить конверт перочинным ножом. Но клей был крепок, хорошо засох и мог разорвать бумагу. Он попробовал еще раз — и разорвал конверт! Дело было плохо. Отец непременно заметит, что он пробовал прочесть письмо. Теперь все равно!

С лихорадочной поспешностью, сжигая за собой корабли, Свен разорвал конверт, вынул письмо…

„Свен очень отстал по математике. Ему необходимо взять несколько частных уроков".

И все!

В первую минуту Свен вздохнул с облегчением. На этот раз дело обстояло не так плохо.

Но опомнившись, он прямо застыл от ужаса. Он вскрыл письмо ректора к отцу. Невозможно было класть его обратно в разорванный конверт! Положить его в новый конверт, — а надпись!

Весь покрытый холодным потом, Свен подошел к печке. Под пеплом еще тлел огонь. Осторожно раскопав угли, он положил на них письмо ректора, подул, письмо скрутилось, пламя охватило его и мгновенно превратило в пепел.

В ту же минуту часы в коридоре пробили три. Свен Бидевинд собрал книги и вышел в пустой коридор.

Домой он шел тихо. Он всю дорогу думал о том, что будет? Что выйдет из того, что он распутал свои дела тем, что сжег документы?

Отец увидит в балльнике замечание; потом третьяго дня у него было 4 за норвежский устный, что было очень стыдно; за латинский у него тоже было три с половиной и четыре.

Все это вместе с замечанием и тем, что его оставляли сегодня!..

Что если он „потеряет" балльник? Это была худшая провинность. Бальник считался чуть не священной книгой в гимназии. Как ему сказать, что он потерял ее?

Свен шел домой и рассчитывал. Если ему дадут теперь новый балльник, он начнется с 1-го мая. Апрель туда не будет записан, конечно. Все прошлое будет вычеркнуто, как несуществующее. Все. это вместе, в сравнении с тем, что признаться в потере балльника будет стыдно, все-таки было очень хорошо. Отделаться от необходимости показывать балльник отцу и объяснять ему, что случилось! Чтобы скинуть с души эту тяжесть, нужно было только бросить в печку неудобную книгу.

Свен Бидевинд дошел до своего дома и стал подниматься по лестнице. Все было тихо. Из кухни доносился плеск воды и стук перемываемой посуды.

Было уже поздно, все давно пообедали. В передней он встретил сестру Иоганну — это была его младшая сестра, — она посмотрела на Свена уничтожающим, презрительным взглядом.

— Тебя опять оставили?

— Это не твое дело. Вы пообедали?

— Давно.

— Где отец?

— Отдыхает.

— А мать?

— И она, конечно. Уж и достанется же тебе!

— Я хочу есть.

— Отец сказал, что ты не получишь.

Свен Бидевинд испытующе взглянул на сестру: врет она или серьезно?

— Тише вы

Из комнаты вышла старшая сестра Андреа.

— Вы не знаете, что папа и мама спят? Это ты, Свен?

— Да, я. Не беспокойся, пожалуйста, мы сидели всем классом за то, что отказались решать задачу у Ланге. Немыслимо, понимаешь. Не мог же я делать задачи, когда весь класс отказался.

— Ужасно глупо поступили, — строго, но с видимым облегчением сказала Андреа.

— Слушай, Андреа, отец очень сердится?

— Он думал, что тебя одного опять оставили.

— Это правда, что мне не дадут есть?

— Нет, я оставила тебе. Пойдем.

Свен и Андреа вышли в кухню, где старая Янна встретила их ворчанием.

— Постоянно отдельно подавать приходится, баловник этакий!

— Тссс… — перебила ее Андреа и открыла духовую печь, где стояло жаркое.

— Только одна рыба? — спросил Свен, голодный, как волк.

Сестра ничего не ответила, забрала блюдо и вышла в столовую. Свен последовал за ней. В столовой был накрыт один прибор. Как весело! И как вкусно пахло жаркое!

IV

БАЛЛЬНИК

На другое утро Свен отправился в школу с книгами подмышкой. Среди них недоставало одной — балльника. Это была самая маленькая и самая тоненькая книжечка и, несмотря на это, Свену казалось, что сверток стал чуть не вдвое легче обыкновенного.

Он целый час лежал накануне перед тем, как заснуть.

Необходимо было придумать что-нибудь особенное, против чего учитель не мог возражать. И он придумал.

Но идя по улице, он обливался потом, голос его дрожал, когда он про себя повторял то, что решил объяснить учителю.

Лучше всего было то, что к завтрашнему дню не было математики, и не нужно было разговаривать с Ланге.

Труднее всего было поймать Свеннингсена, своего классного наставника, одного, чтобы без свидетелей передать ему о случившейся потере.

Он вошел в коридор и прочел на стенном расписании, что Свеннингсен давал первый урок в III классе.

Мальчики приходили в класс то толпами, то поодиночке. Овен Бидевинд стал на углу коридора младших классов. Мимо него проходили большие и маленькие гимназисты; одни входили в классы, другие поднимались наверх в старшие классы; все исчезали постепенно за дверьми. Свен Бидевинд невольно вспомнил прошлое лето, которое он провел в деревне. По вечерам он всегда наблюдал, как скот возвращался домой и как каждый из них сам находил свое стойло.

Когда некоторые спрашивали его, зачем он стоит здесь, он отвечал наудачу, чтобы отделаться. Классы наполнялись, в них становилось все шумнее; в каждом классе был свой особенный шум.

Свен Бидевинд устал стоять. Вспоминая о том, что ему нужно сказать Свеннингсену, он то падал духом, то вновь обадривался.

Наконец, раздался звонок, и Свеннингсен вышел из учительской. Он шел вместе с учителем Семме. На углу двух перекрестных коридоров они остановились и стали говорить о чем-то. Свен Бидевинд стоял тут же рядом и так волновался, что у него схватывало живот.

Наконец учителя разошлись, рассмеявшись, и Свеннингсен направился к III классу.

— Виноват, господин Свеннингсен…

— Что скажете, господин Свен?

— Я только хотел… хотел сказать, что я… я нечаянно потерял свой балльник.

— Потерял балльник? Что за чепуха? Ты постараешься найти его — вот и все!

— Да, я… я мог бы найти его, но…

— Где ты потерял его— здесь или дома?

— Дома, но…

— Так поищи дома!

И Свеннингсен хотел итти.

— Нет, дело в том, что это невозможно!

— Что же ты с ним сделал, мальчик?

— Это очень неудобно сказать.

— Что за чепуха! Что ты сделал с ним?

— Я нечаянно уронил его в… в… ватер-клозет!

— !

Свен стоял с опущенными глазами. Свеннингсен хохотал.

— Ну, там его, конечно, искать нечего. Это ты правду говоришь? Придется купить новый!

— Можно мне пойти купить сейчас?

— Зачем же сейчас? Подожди до перемены.

— Мне ужасно неловко, мне не хочется, чтобы об этом знали в классе.

— Ну, так беги скорей!

Свен Бидевинд исчез.

Он несся по улице, как ураган; ему казалось, что солнце светило ярче, воздух стал легче. Ура! — самое трудное было позади!

С блестящим новеньким балльником в руках он вернулся в класс, запыхавшийся, но целая гора свалилась с его плеч. Он в глубине души обещал себе, что вместе с этим новым балльником он начнет и новую школьную жизнь.

Это, собственно говоря, было совсем нетрудно. Нужно было только прочитывать уроки дома.

В одну из перемен ректор подошел к Свену.

— Ну что же твой отец сказал на мое письмо. Свен? — спросил он.

Свен вспыхнул.

— Он сказал, что я буду брать частные уроки но математике.

— Отлично. Так докажи теперь, что ты можешь хорошо учиться.

Яркий свет, сиявший с утра в душе Свена, вдруг погас. Ректор похлопал Свена по плечу и прошел дальше.

Если бы он знал, что Свен сжег письмо и что отец даже и не видел его!

А вдруг он узнает это? Вдруг он встретит когда-нибудь отца на улице и случайно заговорит с ним о письме?

Ужасно!

Надо во что бы то ни стало зубрить математику так, чтобы все думали, что у него есть репетитор.

Или пойти к отцу и сказать, что ректор велел ему заниматься. Нет, нельзя. Отец захочет поговорить с ректором, и тогда, конечно, все выйдет наружу.

Нет, зубрить, зубрить и зубрить!

И в душе Свена стало опять немного светлее.

Ему, казалось, что сама судьба заставила его таким образом серьезно заняться математикой.

Но так легко на душе, как утром, ему всетаки не было. Он целый день чувствовал руку ректора на своем плече, видел его дружеский взгляд.

А Свен стоял перед ним и лгал!

V

СВЕН ЗАПУТЫВАЕТСЯ В СОБСТВЕННОЙ ПАУТИНЕ

— Если ты хочешь, ты отлично можешь учиться, голубчик Свен, — говорили один за другим учителя.

— Я всегда говорил, что ты можешь хорошо учиться, — говорил дома отец, когда Свен показывал ему свой балльник с единицами по всем предметам.

С новым балльником учение, действительно, пошло по-новому.

— Ты теперь берешь частные уроки? — спрашивал кандидат Ланге, стоя перед Свеном с тетрадкой в руках. Под всеми четырьмя заданными уравнениями стояло „верно", а внизу красовалась огромная единица.

— Да, — отвечал Свен, опуская глаза.

— С кем же ты занимаешься?

— С кандидатом Винтер.

— Хорошо. Продолжай учиться с ним. Дело наладится.

— Да.

Все дурное отошло в область прошлого вместе с старым балльником. Пришлось солгать только один раз — да и то Свеннингсену, — и все пошло хорошо.

Только „частные уроки математики" трудно давались Свену. С тех пор, как он сжег письмо ректора, Свен точно связался с какой-то злой силой, которая росла и опутывала его все сильнее. Одна ложь влекла за собой другую, он постоянно боялся, что его откроют. Все крепче и крепче держала его в руках эта сила, спасения больше не было.

Учить математику один он не мог. Сколько он ни старался, он ничего не мог понять. А нужно было во что бы то ни стало делать успехи! Ведь он же „брал частные уроки". И каждый день отец мог встретиться с ректором и узнать о письме. И потом этот кандидат Винтер! Если Ланге придет в голову поговорить с ним, спросить его об успехах. Это так легко может случиться! Свен даже раз встретил их вместе на улице; испугавшись до полусмерти, Свен спрятался в первые ворота, чтобы не быть замеченным. Если бы они увидели его, они, конечно, заговорили бы о его занятиях. С тех пор Свен дрожал каждый раз, когда нужно было завернуть за угол.

И все это из-за того, что он сжег письмо!

Если бы он не сделал этого! Но ведь он не знал, что там написано, он так боялся тогда.

Хуже всего было то, что домашние задачи должны были быть верными каждый раз. Ведь он же проходил их с кандидатом Винтер! В сравнении с этим классные уроки были безделицей.

Домашние задачи по математике сдавались по пятницам от 1–2 час. Кандидат Ланге брал тетради у мальчиков и оставлял их в классном шкафу до 12 часов субботы, когда у него был свободный час; он проверял их тогда в учительской. Он делал это для того, чтобы не носить с собой каждую неделю тяжелой пачки толстых тетрадей. Свен Бидевинд стал приходить в гимназию по субботам без двадцати минут восемь. В кармане у него был небольшой пузырек с домашними чернилами. Класный шкаф стоял всегда отпертым, и Свен вынимал из него тетрадь Антона Беха. С лихорадочной поспешностью списывал он его решение в свою тетрадь и в 8 часов убирал все обратно в шкаф.

Таким образом он справлялся с домашними задачами. Но это было ужасно тяжело. Он ждал субботы с замиранием сердца. В то время как он списывал задачи, в класс могли войти, и тогда!..

Кроме того, ему было очень стыдно признаться в этом Антону. Тот один раз пришел в гимназию так рано, что застал Свена за работой.

— Я думал, что Винтер тебе объясняет все это?

— Да, видишь ли, я все равно ничего не понимаю.

— Так бери мою тетрадь, я ничего не имею против.

Собственно говоря он мог бы рассказать все Антону. Ему даже хотелось этого; ему казалось, что Антон Вех помог бы ему выбраться из этой путаницы. Свену было бы легче просто оттого, что он высказал бы товарищу то, что мучило его.

Но он не решатся. В натуре Антона Веха было так много прямоты, благородства и настоящего мужества, что ему невозможно было рассказать эту жалкую историю лжи и постоянного страха наказания.

И он оставался один со своей мукой. Скверно было еще то, что отец был замешан в дело. Каждый вечер, когда отец с матерью возвращались со своей прогулки перед ужином, Свен со страхом и трепетом старался прочесть в глазах отца, не встретился ли он с ректором и не узнал ли про письмо.

Каждое утро он боялся нтти в гимназию, а в гимназии тоже дрожал все время. Если ректор входил в класс во время урока, Свен леденел от ужаса, — не его ли? Письмо, кандидат Винтер, тетрадь Антона Веха, и т. д. и т. д.

Уроки он учил усердно. Он чествовал, что ему необходимо было расположить их всех к себе на тот черный день, когда гроза разразится.

— Ты не замечаешь, что Свен с каждым днем бледнеет и худеет, — сказал однажды за обедом отец матери.

— Он много работает последнее время, — ответила мать. — Главным образом, математика, Свен, не правда ли?

— Да, — ответил Свен, — математика всего труднее.

— Старайся, старайся, мой мальчик, — ласково сказал ему отец. — Карабкайся наверх, там будет легче!

Отец и мать были удивительно ласковы с ним последнее время.

Глаза Свена вдруг наполнились слезами. Все волнения и тревоги последних недель тяжелой волной хлынули на его сердце. О, если бы он мог в эту минуту броситься на шею отца и признаться ему во всем!

— Но, милый мальчик, о чем же ты плачешь?

— Так, ничего!

И Свен вытер слезы.

VI

ГРОЗА

Таким образом прошло четыре недели. Была пятница. Возвращаясь по обыкновению вместе из школы, Антон Бех сказал Свену Бидевинду:

— Если тебе понадобится завтра утром, моя тетрадь, то знай, что в тетради списаны только задачи. Решение сделано на отдельном листке, я не успел еще переписать его. Завтра в 10 часов я буду свободен во время урока пения и тогда перепишу. Мне не хотелось оставлять тетрадь у себя, чтобы Ланге не подумал, что я не сделал задач. Ты спиши с листочка, но смотри— не потеряй его.

— Хорошо. Конечно!

На другое утро Свен один сидел в классе и переписывал черновик Антона Беха. Были заданы только две задачи, и дело шло быстро. Когда все было готово, он сложил свою тетрать и положил в шкаф.

Но в то время, как он хотел вложить черновой листок в тетрадь Антона, он нечаянно опрокинул свой пузырек с чернилами и так неудачно, что залил весь листок. Разобрать его было невозможно: он был написан карандашом.

С минуту Свен не знал, что ему делать. Он испортил черновик Антона, который как раз нужно было сберечь.

Оставалось только написать новый черновик и вложить его в тетрадь Беха вместо испорченного. Он нашел карандаш и клочек бумаги и полез в шкаф за своей тетрадью,

Когда он уже сел списывать, он заметил, что эта была тетрадь Симона Сельмера, которую он впопыхах взял вместо своей.

— Ну, это все равно, — подумал он. — Времени остается мало, у этого зубрилы, наверное, сделано правильно".

Он писал так быстро, как позволяла рука, и не успели часы пробить 8, как у него все было готово, листок положен в тетрадь Антона, и обе тетради убраны в шкаф.

В 10 часов был урок пения. Свен Бидевинд видел, как Антон Бех взял свою тетрадь и сел списывать.

Через час они вернулись в класс на урок норвежского языка. Свен немного волновался, но Антон ничего не сказал; он, наверное, даже не заметил, что черновик был не его.

Настал понедельник.

От 9 до 10 часов был урок математики, и кандидат Ланге вошел в класс.

Урок начинался всегда с раздачи тетрадей и разбора домашних задач. Когда дело обходилось без особых приключений, Свен облегченно вздыхал.

В то утро кандидат Ланге был необыкновенно серьезен. Мальчики любили его. Он был красив собой, молодой, прямой и веселый. Но в тот день с ним точно что-то случилось. Он не был похож на себя.

Он с минуту постоял молча перед высокой кучкой тетрадей па кафедре.

— Кто был дежурный на прошлой неделе? — спросил он потом.

С последней лавки медленно поднялся Серен Мандрабер.

— Я.

— Поди сюда, Серен.

Серен Мандрабер с трепетом подошел к кафедре. С ним всегда бывали всевозможные недоразумения; в классе уже привыкли к этому.

— Слушай, Серен, кто-нибудь рылся в этих тетрадях в субботу, ты не видел?

Класс насторожился. Многие из мальчиков пользовались тем, что тетради лежали незапертыми в шкафу целый день. На средних скамьях класса раздался едва слышный стон, на который, впрочем, никто не обратил внимания. Это был Свен Бидевинд, покрасневший, как рак, и поспешивший спрятать голову в пульт.

— Отвечай же, Серен.

— Н-нет, я не видел! — пробормотал Серен Мандрабер.

— Ты понимаешь, Серен, я спрашиваю это для того, что мне нужно узнать кое-что. Ты отвечаешь за тетради, как дежурный.

И говоря это, Ланге все время смотрел на Антона Беха.

Серен Мандрабер молчал и смотрел в пол. Потом медленно повернулся и посмотрел тоже на Антона Беха.

Антон Бех вдруг вскочил. Он мотнул головой. — у него была такая привычка, и сказал:

— Господин Ланге, это я ходил в шкаф в субботу в 10 часов.

Кандидат Ланге закусил губу.

— Я боялся этого, Антон, — сказал он. — Иди на свое место, Серен.

Серен поплелся на место. На него больше не обращали внимания. Весь класс не сводил глаз с Антона Беха.

— Что тебе нужно было в шкафу?

— Я не успел в пятницу списать в тетрадь решение. Я сделал это начерно и положил листок в тетрадь. Во время урока пения я переписал его, потому что я не пел, у меня болело горло.

Кандидат Ланге сурово смотрел на Антона Беха и молчал.

— Я простил бы тебе этот единственный обман, Антон, потому что ты прилежный ученик. Но я считал тебя настолько честным, что не допускал и мысли, что ты будешь отпираться и лгать.

— Это был не обман, — вспыхнув, сказал Антон.

Кандидат Ланге презрительно посмотрел на него, — выражение лица его было печально. Он вынул из пачки две тетради.

— Смотри сюда. Вот твоя тетрадь, а вот тетрадь Сельмера. Симон Сельмер неправильно писал одну из задач. Он написал 3-х вместо 5-х. Решение верно, но ответ не верен, потому что условия неверны. Та же самая задача у тебя, Антон, списана верно. Но решение и ответ у тебя такие же, как у Симона. Ты во всем решении писал 3-х, несмотря на то, что в задаче написано 5-х. Как это понять?

Антон не отвечал. Класс за ним сидел так тихо, что слышно было бы падение булавки. Они видели, как покраснела шея Антона под курчавыми волосами.

Кандидат Ланге продолжал:

— Ты сам говорил, что задачи ты списал раньше, а решение в субботу после того, как все тетради были убраны в шкаф. Ты списал свое решение раньше у Сельмера. Ты обманул меня, и напрасно отрекаешься. Вот твоя тетрадь. За обман ты получишь 6. Я поговорю об этом с ректором. Если бы ты не отпирался, ты отделался бы шестеркой.

Кандидат Ланге подал ему тетрадь. Антон не взял ее.

— Я не принимаю вашей шестерки! Я не обманывал и не списывал. Я, вероятно, по ошибке написал в решении 3-х.

— Чепуха, мальчик! — сказал Ланге и бросил ему тетрадь. — Садись!

— Я не лгу! — крикнул Антон Бех.

Тетрадь упала на пол.

Кандидат Ланге взял все тетради и спокойно сошел с кафедры. Остановившись перед Антоном Бехом, он сказал серьезно:

— Я долго не хотел верить этому. Мне жаль было, что ты списал у Симона Сельмера, но то, что ты отпираешься теперь, мне жаль еще больше. Садись!

После этого Ланге роздал тетради. Если в задачах были ошибки, он указывал на них каждому отдельно и объяснял. Он не обращал больше внимания на Антона Беха, который через несколько времени поднял свою тетрадь и начал рассматривать свое решение.

Голос кандидата Ланге разносился по классу то с одной стороны, то с другой. Но внимание всех было поглощено случившимся, и Ланге то и дело говорил:

— Да слушай же, что я объясняю.

Дойдя до середины класса, Ланге произнес:

— Между твоими домашними задачами, Свен, и классными — огромная разница. Домашние твои задачи хороши. Но ты не смущайся. Я ведь сказал тебе, что господин Винтер может проверять твои задачи. Я хочу только сказать, чтобы ты запоминал побольше и думал в классе. Ведь задачи все те же самые.

Свен Бидевинд не поднимал головы. Он дрожащими руками взял свою тетрадь у Ланге. В висках у него стучало.

— Да ты не смущайся, пожалуйста, я ведь не браню тебя. Ты одолеешь еще. Будь только внимательнее и прилежнее за уроками господина Винтера. Кланяйся ему от меня и скажи, что тебе необходимо повторить главным образом основные правила. Ты совсем не. уверен в них. Впрочем, при случае я сам могу сказать это ему. Я сегодня поставил тебе опять единицу, потому что я нахожу, что ты работаешь прилежно. Кандидат Ланге пошел дальше.

Свен Бидевинд сел. Он был бледен, как холст, и не сводил глаз с наклоненной головы Антона Беха.

Раздав все тетради, Ланге начал спрашивать. Первый, кого он вызвал, был Спмон Сельмер. В голосе и во всем существе Сельмера было что-то победное. Он то и дело отвертывался от доски и презрительно смотрел на Антона Беха.

Тот попрежнему сидел, опустив голову, тетрадь была закрыта. А за ним, попрежнему бледный, сидел Бидевинд, не сводя с него глаз.

Урок прошел удивительно тихо.

Когда раздался звонок, мальчики так же тихо вышли из класса.

Антон Бех вышел вместе с остальными, но его как будто сторонились. То же было и на дворе. Он старался держаться, как ни в чем не бывало, разговаривал и смеялся, но мальчики не поддерживали его.

Не то, чтобы они хотели выразить ему свое презрение, но все происшедшее слишком поразило их, было слишком неправдоподобно. Они смущались, не зная, что им думать.

Антон Бех остался один, а большинство класса обступило стоявшего на противоположном конце двора Симона Сельмера. Он что-то с жаром говорил, окружающие слушали.

Класс вообще уже давно был разделен на две партии; одна из них группировалась вокруг Антона Беха, другая — вокруг Симона Сельмера.

Партия Антона Беха была меньшей из двух, кроме того, была группа беспартийных.

Антон Бех был по натуре горд, его трудно было подговорить на шалости и обман.

Хотя Симон Сельмер зубрила и был меньше любим в классе, его партия была многочисленнее. Он помогал мальчикам, присылая за уроками математики записки с решением задач, писал сочинения и переводы, но ничего не делал даром. Серен Мандрабер платил ему за помощь изюмом, пряниками и тому подобным товаром: у отца Серена Мандрабера была колониальная лавочка. Отар Ингебрикстен воровал для него яблоки из отцовского сада; за латинский перевод, например, Симон Сельмер требовал два яблока. В классе рассказывали, что „зелот" — прозвище Сельмера, — получил однажды от Вильгельма Габриельсена десять ере (мелкая норвежская монета, ценою около 5 копеек) за алгебраическую задачу.

Антон Бех и Симон Сельмер постоянно боролись за первое место. Симон Сельмер чаще оставался победителем, и оба постоянно враждовали друг с другом.

И вот, стоя среди двора, окруженный своими приверженцами, Симон Сельмер распространялся о том, что Антон Бех списал у него задачу.

Антон Бех оглядел весь двор. В самом дальнем углу около гимнастики стоял Свен Бидевинд, тоже совершенно один.

— Свен! — крикнул Антон.

— Что?

— Господи, чего ты так испугался? Ты-то ведь знаешь, что я не списал у „зелота"!

— Нет, да ведь этому никто не верит!

— Отлично верят! Но я пойду к ректору. А что я тебя хотел спросить, Свен, ты брал мой черновик в субботу?

— Нет.

— Ага, мне это нужно знать.

Следующий урок был норвежский с учителем Сейме, за ним латинский с Бугге. Оба были во время урока как-то особенно торжественно настроены. Ни один из них не спрашивал Антона Беха, но оба часто взглядывали на него.

Над классом нависло томительное чувство ожидания. Все с нетерпением ждали ректора, и чувствовали, что с его приходом должно открыться то, что таилось под непонятной историей списывания одного первого ученика у другого.

Третий урок был немецкий. В класс вошел Свеннингсен. Усевшись на кафедру, он с нескрываемым презрением взглянул на Антона Веха, потом просмотрел журнал.

— Ланге поставил тебе шестерку за обман, Бех! Отчего ее нет в журнале?

— Ее там и не будет! — спокойно ответил Антон Вех.

— Как так?

— Потому что я не обманывал.

— Позволь тебе заметить, милый Антон, что ты очень дерзок. Ты, значит, полагаешь, что кандидат Ланге клевещет на тебя?

— Я полагаю, что это недоразумение.

— Ах так?! маленькое недоразумение! Когда ты обманываешь, это называется недоразумением! Да, да! У каждой вещи — две стороны. По такие „недоразумения" для всех одинаково оцениваются в гимназии шестерками.

И Свеннингсен вызвал Симона Сельмера и стал спрашивать его перевод. Он был особенно снисходителен к „зелоту".

И вдруг, среди торжественной тишины, послышался легкий стук в дверь, и в класс вошел ректор. Он был еще суровее и озабоченнее обыкновенного. Он медленно поднялся на кафедру, где Свеннингсен дал ему место. Он шепнул ему что-то, на что Свеннингсен также ответил «топотом, после чего оба взглянули на Антона Беха.

— Антон Бех! — громко сказал ректор.

Антон встал.

— Кандидат Ланге пожелал, чтобы я высказал тебе его и мое заключение о твоем поступке перед всем классом. Ты обманул его. За уроком пения в субботу, когда ты был свободен, ты без позволения открыл шкаф и списал задачу у товарища, чтобы не трудиться делать ее самому. За это ты получил заслуженную шестерку, как и всякий другой мальчик, который сделал бы то же самое. Нехорошо только, что ты оправдываешься и выдумываешь какую-то историю с черновиком. Кандидат Ланге и я решили не наказывать тебя больше за это. Все учителя были, как и я, неприятно поражены этой историей. Ты пользуешься у всех нас большой симпатией и уважением, и я, кажется, могу сказать, что и твои товарищи разделяют наши чувства. Тебе было поэтому труднее, чем кому бы то ни было другому, сознаться в этом глупом обмане. Но ты ошибаешься. Откровенное признание помогло бы тебе больше, чем упорная ложь. Но мы решили простить тебе ее; надеемся, что ты оценишь это прощение. Пойми, что наше снисхождение налагает на тебя некоторую ответственность.

Антон Бех стоял пород ректором и с трудом боролся с собой.

Когда тот кончил свою речь, Антон Бех с громким рыданием крикнул:

— Но я не списывал!

Ректор пытливо посмотрел на него.

— Разве ты сам не признавался, что вынимал в субботу свою тетрадь из классного шкафа, и переписывал задачу во время урока пения?

— Да, но…

— Вимсс… — сказал ректор коротко, и, кивнув Свеннингсену, вышел из класса.

Антон Бех скорей упал, чем сел на свое место; он положил голову на руки и застонал от отчаяния.

Свеннингсен стоял спиной к классу и смотрел в окно. Он несколько раз оборачивался на громко рыдавшего Антона. Класс сидел тихо.

— Если ты не можешь удержаться, Антон, — сказал, наконец, Свеннингсен, — то уйди, пожалуйста, из класса.

Антон встал и вышел.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Свеннингсен вернулся к. уроку.

Антон Бех не пришел больше в класс.

На следующем уроке его место также было пусто.

Он ушел домой.

VII

РАЗВЯЗКА

Когда уроки кончились, Свен Бидевинд собрал свои книги и тоже пошел домой. Он едва переставлял ноги, ему казалось, что он вот-вот упадет.

За обедом он рассказал об единице за математику. Кусок не шел ему в горло; он делал над собой усилия, чтобы глотать.

После обеда он сейчас же ушел к себе, запер дверь и бросился на постель лицом в подушку.

Ему ужасно хотелось плакать, но он не мог. В груди что-то ныло от боли, грызущей, сосущей боли…

Он пролежал неподвижно больше часа, потом медленно встал, оглянулся и тихо сел на край кровати. Ноги не держали. Прошел еще час.

Наконец он медленно и опустив голову вышел из комнаты, пошел в переднюю и взял фуражку. Около двери в кабинет он остановился и прислушался. Отец был там. Он взялся было за ручку двери, постоял минуту, потом раздумал, отпустил ее и вышел на улицу. Он шел медленно, мимо него с шумом проезжали экипажи, проходили люди, он точно не слышал и не видел ничего. Ему казалось, что он одет в мокрую, холодную как лед одежду.

Дойдя до дверей школы, он остановился и вытер платком лоб. Платок стал совершенно мокрый от холодного пота.

Взявшись за ручку тяжелой двери, он точно хотел подумать в последний раз, но поспешил открыть ее, точно боясь потерять мужество.

Пройдя по пустым темным коридорам, он остановился перед кабинетом ректора и тихо постучал в дверь.

Ответа не было.

Он постучал громче, но попрежнему никто не ответил.

Рядом с кабинетом была дверь в частную квартиру ректора. Свен ухватился за ручку звонка, но его вдруг взяло раздумье. Он долго стоял, не выпуская из рук звонка.

И вдруг за дверьми в передней послышались шаги. Свен сильно дернул звонок.

Дверь отворила жена ректора.

— Могу я поговорить с господином ректором?

— Можно, сейчас!

И она провела Свена через переднюю в кабинет ректора.

— Присядьте, пожалуйста, он сейчас придет.

И она подвинула Свену кресло с высокой спинкой и вышла.

Свен сел на жесткое кресло.

Кабинет ректора был длинный и узкий с одним окном в узкой стене. Вдоль стен, с полу до самого потолка, быти устроены полки, тесно заставленные книгами.

Свен сидел прямо, прислонившись к прямой высокой спинке кресла. Ноги его едва доставали до полу. Он упорно смотрел на плотные ряды книг, и ему казалось, что стены надвигаются на него и хотят задушить, раздавить его этими бесчисленными корешками книг.

Он соскользнул со стула, едва стоя на ногах от страха, и на цыпочках подошел к выходной двери. Она была заперта. А другая? Та вела в квартиру ректора.

В это время дверь вдруг отворилась, и Свен невольно вскрикнул, — перед ним стоял ректор.

Он был одет в тог же домашний сюртук, в котором Свен видел его в тот памятный день.

— Ну, милый Свен, ты хотел поговорить со мной?

— Да.

Ректор стоял перед ним, смотрел на него и ждал. Но дальше смущенного "да“ он ничего не слышал.

Свен Бидевинд широко раскрытыми глазами смотрел на ректора, пристально, беспомощно… и молчал.

— Ну, что же? — сказал, наконец, ректор, подходя к письменному столу. Он сел в свое кресло и указал Свену на другое, стоявшее рядом.

— Это я — я хотел сказать, что это я — обманул…

— Ты обманул, Свен?

— Да, я, а не Антон Бех.

— Объяснись хорошенько, мой мальчик.

И Свен рассказал о том, что произошло в субботу утром, что черновик лежал на отдельном листочке в тетради Антона, что он залил его чернилами и заменил другим, списанным с тетради Сельмера, потому что он был уверен в том, что у Сельмера решено верно, как всегда.

— Значит, Антон Бех решил сам свои задачи?

— Да, на листке. Он мне сказал накануне, что успел переписать одни только условия, а решения хотел переписать после.

Ректор долго сидел молча и смотрел в окно. Потом сказал, наконец:

— И не заметил, что черновик был не его а совсем другой?

— Нет. Я постарался сделать его точь в точь таким же.

Ректор опять замолчал и отвернулся.

— Значит, ты списывал? — сказал он, медленно оборачиваясь к Свену.

— Да.

— Но, милый Свен, ведь у тебя же есть кандидат Винтер?

Свен Бидевинд остановившимися глазами смотрел на ректора и отрицательно мотал головой.

— Разве он тебе не помогает готовить уроки, когда ты занимаешься с ним?

— Я совсем не занимаюсь с ним.

— А с кем же? Мне казалось, ты говорил…

— Я ни с кем не занимаюсь.

— Но ведь я писал твоему отцу…

— Я не отдал ему письма.

— Ты не отдал моего письма своему отцу?

Свен попрежнему сидел с остановившимися глазами и тряс головой. Ректор пытливо смотрел на него, потом отворачивался и смотрел в окно.

— Но как же ты мог тогда рассказывать, что берешь частные уроки?

Губы Свена задрожали все сильнее и сильнее, остановившиеся глаза наполнились слезами, он всхлипнул и произнес, наконец:

— Я открыл письмо и прочел его.

Ректор встал с своего места и стал ходить взад и вперед по комнате.

Он ходил долго; наконец, остановился перед Свеном и, пытливо глядя ему в глаза, сказал:

— Так вот ты какой?

— О нет, нет, я не такой, — воскликнул Свен, и клубок, сжимавший его горло, разжался, наконец, и он разрыдался.

Ректор дал ему выплакаться. Когда тяжелые рыдания Свена ослабли, он спросил его:

— Скажи мне, Свен, Антон Бех знает это?

— Нет еще, я пойду сейчас к нему.

— Да, это будет лучше всего.

Свен взял фуражку и вышел. Дойдя почти до двери, он вернулся назад к ректору и поклонился. Он был так занят своими мыслями, что позабыл сделать это раньше.

Он подошел к дому городского судьи Беха.

Когда он расскажет все Антону Веху, тогда все будет кончено наконец. Его, конечно, исключат из гимназии, и дома возобновятся разговоры о механической мастерской, лавке или море. По не нужно думать об этом сейчас, на это хватит времени после, когда он вернется от Антона. Он пошел быстрее, дорога вела мимо дома его отца, Свен бежал со всех ног.

Наступило молчание. Потом, не поднимая головы, Свен спросил:

— Ты очень сердишься на меня, Антон?

— Дурак! — ответил тот.

Свен Бидевинд заерзал на своем месте.

— Да, видишь ли, если ты не сердишься…

— Я нахожу, что ты поступил очень хорошо, что пошел прямо к ректору.

— Да, я сам рад этому. Остальное пусть будет, как будет. Только не думай обо мне дурно после, когда я уйду.

— Ты уйдешь?

— Мне больше ничего не остается. Я должен бежать.

— Бе… Бежать?!

— Да. Я убегу из дому. Я думаю, сегодня ночью.

— Ты с ума сошел.

— Я иначе не могу, Антон. Если меня выключат из школы, отец будет в отчаянии, это такой стыд. И он, и мать тоже. Им все равно придется придумать для меня что-нибудь, отослать меня куда-нибудь. Я уж лучше убегу сам. Заранее. Потому что я больше не могу выносить этого, Антон.

— Но как же ты убежишь?

— Как-нибудь. Скроюсь и буду сидеть где-нибудь, пока меня забудут. Буду итти до тех пор, пока не доберусь до какого-нибудь города на юге, оттуда сяду на пароход, который идет в Америку.

— Тебя поймают и больше ничего.

— Нет. Я буду итти по горам. От одного двора к другому, пока но дойду.

— А деньги?

— У меня есть собственных 20 крон (около десяти рублей).

— Ну, с ними, милый мой, не далеко уйдешь. Только с голоду умрешь!

— Ну, что-ж? Не все ли равно. Лишь бы уйти от всего этого.

Голос Свена начал дрожать от рыданий. Он встал.

— Если завтра меня не будет, ты, конечно, скажи, что ничего не знаешь.

— Нет, нет, но…

— А потом… пиши мне, я пришлю тебе адрес. Ты… ты — мой единственный друг, Антон. А теперь протай!

Антон Бех спрыгнул со стола.

— Ты серьезно хочешь удрать?

— Да ты же понимаешь, что мне больше ничего не остается. Куда же я денусь, когда меня выключат? Куда меня примут тогда?

— Слушай, Свен, это, конечно, ужасно хорошо, что ты хочешь бежать. Ужасно хорошо! Но если бы ты поговорил сначала с отцом… Просто для того, чтобы знать, как он отнесется к делу?

— Нет, я не могу этого, не могу, Антон…

Слезы душили Свена Бидевинда. Он стиснул зубы, чтобы не расплакаться.

— Прощай, Антон.

И он быстро вышел из комнаты.

Свен пошел домой. Мысль бежать из дому давным-давно сидела в его мозгу. После разговора с Антоном Бехом она созрела окончательно.

Сказать отцу просто для того, чтобы узнать, как он посмотрит на дело…

О, если бы у Свена хватило на это мужества!

Пойти к ректору Свен мог, — но отец!..

Свен ясно сознавал, что у него не хватит на это сил. Мать придет, сестры все узнают, нет, нет!..

Он уже подходил к дому, увидел его издали и вдруг остановился.

Перед ним шел какой-то господин.

Ректор!!

Свен, как прикованный, остановился на месте.

О, ужас! Ректор был у его отца. Он ходил жаловаться.

Свен тихо застонал от ужаса. Он повернул и пошел прочь от дома.

Он долго шел. Кровь бросилась ему в голову, он весь дрожал. Через несколько времени он вышел за город на большую дорогу. Пройдя довольно большое расстояние, он сел на землю отдохнуть.

Это облегчило его, но не надолго. Страх и отчаяние с новой силой овладели им. Он сидел и, глядя перед собой в одну точку, все время думал о том же.

Он был один из тех, о которых говорят. Сын честных родителей, осрамивший их и самого себя; „он плохо кончил“, — говорят о таких, сбился с пути и уехал в Америку. Один из тех, которые нередко кончают в тюрьме.

Свен беспомощно огляделся кругом, все было тихо. Он ушел от своего несчастия.

Он убежал, он был уже на дороге к новой жизни, он ушел от всего и больше не вернется.

Жаль, что он ничего не взял с собой. Пи двадцать крон, которые лежали дома в коробочке, ни ужин, который стоял теперь на столе в его комнате, и на который Свен очень рассчитывал. Придется поголодать.

И он решил итти и спрятаться на ночь в лесу. Это было не трудно. В лесу его, конечно, не найдут. Из первой деревни он напишет отцу и попросит, что бы тот не искал его и дал бы ему уехать. Что он хочет пробиться в жизни один и сам. Когда-нибудь, добившись своего, он вернется домой. Он напишет все это так серьезно и убедительно, что отец поймет его и согласится с ним.

Через несколько лет он вернется домой к отцу с матерью, к Андрее и Иоганне, уважаемым человеком.

— Да, надо итти дальше.

Он взглянул на небо, оно было чисто и ясно.

Солнце уже склонилось к вершинам гор. И ему стало казаться, что он не такой уже скверный погибший человек с тех пор, как он принял свое решение.

В половине девятого вечера отец Свена Бугге входил в дом городского судьи Беха.

— Не был ли Свен у вас сегодня вечером?

— Да, да. Около пяти часов. И через полчаса ушел. Он не вернулся домой?

— Нет. Его сегодня целый день не было дома.

И отец Свена ушел.

Дойдя до средины улицы, он услышал, что за ним бегут. Он обернулся.

— Это ты, Антон?

— Да, я хотел… я думаю… я должен сказать вам, что Свен был у меня сегодня.

— Да, мой мальчик, я знаю это, и знаю, зачем. Ректор был у меня и рассказал мне всю историю.

— Да? И Свен сказал, что… Он очень боялся..

— Он боялся?

— Да, ужасно. И он сказал, что не может вернуться домой. Он решил…

— Что он решил? Говори, говори скорей!

— Убежать из дому.

Вероятно, отец Свена думал о чем-то худшем, потому что он облегченно вздохну т.

— Ты знаешь, куда он пошел? Ты понимаешь ведь, милый Антон, что мне нужно знать это.

— Нет, я не знаю. Он сказал только, что пойдет пешком, пока не доберется до одного из городов на юге. Там он хотел сесть на американский пароход. Сказал, что пойдет по горам, от усадьбы к усадьбе.

Был светлый майский вечер. Отец Свена постоял некоторое время в раздумьи.

— Слушай, Антон, хочешь оказать мне великую услугу?

— О, да!

— Сбегай к каретнику Оле и вели подать мне два кабриолета, но чтобы лошадей дал получше. А я зайду домой сказать своим.

— Сейчас!

И Антон полетел стрелой.

Через четверть часа перед домом ландрата[7] стояли два легких кабриолета. В один из них ландрат сел сам, а в другой его старший конторщик.

— Поезжайте вы, Мольстад, по северной дороге и спрашивайте всех, кого встретите, и во всех дворах. Если до 12 часов вам не удастся напасть на след, возвращайтесь домой.

Мольстад уехал, а ландрат, простившись с женой и девочками, плакавшими на крыльце, сел в тележку и покатил на южную дорогу. Колеса так и застучали по мосту.

Через час с небольшим он встретил человека, который, кажется, видел на дороге мальчика. Потом он спросил о том же старуху.

Да, она видела мальчика, и не так давно.

Тележка покатила дальше.

Вдали виднелся воз с сеном, медленно подвигавшийся вперед. Крестьянин шел рядом с лошадью. Отец Свена догнал его.

— Не встречал ли ты, голубчик, по дороге мальчика, такого худенького…

— Видал, господин ландрат. Он тут, лежит у меня на возу. Он спит. Он шел по дороге и чуть не плакал, устал очень, говорит; так жалко! Это что же, ваш мальчик?

— Мой.

— А он говорил, что у него нет никого, у бедняги.

На верхушке воза спал крепким сном Свен Бидевинд.

— Он просил тебя отвезти его к тебе?

— Нет, он говорил, что ему нужно дальше. Он попросил только отдохнуть на сене, пока я стоял у кузнеца. Он говорил, что посторожит за это лошадь, пока я поем. Когда я вернулся, он так крепко спал, что мне стало жаль будить его. Я и оставил его.

IX

АНТОН БЕХ ОПРАВДАН

На другой день, во время урока математики, ректор вошел в класс. Кандидат Ланге улыбнулся и поклонился ему. Ректор тоже улыбнулся и вошел на кафедру.

— Я должен сказать тебе, Антон Бех, — начал он, — что мы вчера несправедливо осудили тебя. Твои товарищи должны знать, что ты не списывал и не обманывал, как мы это думали. Я, с своей стороны, очень рад, что могу попрежнему верить, что ты неспособен на такие низкие поступки. Подойди сюда, пожалуйста!

Антон Бех остановился перед кафедрой.

— Я прошу у тебя прощения за вчерашнюю несправедливость. Дай мне твою руку в знак того, что ты прощаешь.

Антон подал руку. Ректор пожал ее и погладил Антона по курчавым волосам.

— Да, дети, — сказал ректор, когда Антон Бех вернулся на место. — Я буду очень рад, если вы последуете примеру Антона и будете так же чисты сердцем, как он.

Дойдя до двери, ректор повернулся и сказал:

— Свен, а ты пойди ко мне на минутку!

Свен встал и вышел за ректором но коридорам, по лестнице вниз и в кабинет.

В узкой, длинной комнате Свен остановился и попрежнему стал смотреть на ряды книг на полках.

Ректор сел на свое место и смотрел на него.

Свен был бледен и худ.

— Слушай, Свен, — сказал ректор, — ты, должно быть, каждую субботу списывал задачи?

— Каждую субботу.

— Ну, конечно. Я просил кандидата Ланге давать тебе два частных урока математики в неделю. Воспользуйся ими хорошенько. Через месяц у нас экзамены.

— Да.

— И давай, Свен, решим с тобой не делать больше никаких фокусов!

— Да.

— Тебе не придется тогда переживать такие тяжелые дни, как вчера. Не так ли, — тебе, верно, и вспомнить страшно?

— Да.

— Я говорил с твоим отцом, мой мальчик. Мы оба надеемся, что из тебя выйдет хороший человек. Ну, до свиданья, милый.

Свен Бидевинд горько плакал. Ректор подошел к нему и погладил его по голове.

Свен всхлипывал, и ректор не уходил, видя, что тот хочет что-то сказать ему и не может.

Наконец, он справился с собой, низко поклонился ректору и протянул руку.

— Бла-агодарю, очень!

Дома за обедом был ростбиф, большой, красный, с соусом, жареным картофелем и брусничным салатом, несмотря на то, что был четверг и что по четвергам всегда бывала рыба.

X

БИТВА

— Я ничего не говорю. Я только не могу понять, отчего у тебя в тетради мое решение, если ты его не списывал?

Эти слова говорил Симон Сельмер в коридоре.

Анюн Бех вызывающе смотрел на него.

— Видишь ли, это тебя не касается, Симон.

— Конечно, так удобнее всего.

— А теперь я тебя спрашиваю, что ты подразумеваешь под этим „удобнее" всего.

Симоа Сельмер с улыбкой оглянулся на стоявшую за ним толпу. Весь класс обступил их.

— Я думаю, что лучше всего не говорить больше об этой истории.

— Ректор уже разобрал ее.

— Да я замечаю.

— Что ты замечаешь?

— Что ректор несправедлив.

— В чем это?

— Да если бы это был один из нас, а не его любимчик, так все было бы по-другому.

— То есть, как это по-другому?

— Ты слишком много спрашиваешь.

Антон Бех, спокойно и не оглядываясь, стоял с спрятанными в карман руками. Он посмотрел Симону Сельмеру прямо в лицо и сказал:

— Я буду спрашивать до чех пор, пока ты не ответишь, пока ты не посмеешь ответить прямо.

— Посмеешь — ха-ха!

— Да, посмеешь! Что было бы по-другому, отвечай!

— Я думаю то, что я думаю.

Антон Бех подошел к нему вплотную.

— Ну, хорошо, так я прямо спрошу тебя. Ты думаешь все-таки, что я списал?

— Я ничего не думаю. Я знаю только, что мое решение было у тебя в тетради.

— А если я говорю и ректор говорит, что это случайность?

— То я скажу, что это довольно странная случайность.

— Почему это странная?

— Потому что странная.

Вся толпа мальчиков рассмеялась. Антон Бех вынул один кулак из кармана.

— Ну, теперь говори прямо, что ты думаешь?

— Что это ты так интересуешься тем, что я думаю?

— Мне надоело, что ты вечно рассуждаешь о моих задачах: Если тебе недостаточно объяснения ректора, от меня ты другого не получишь. Но этой истории должен быть конец. Говори, что ты думаешь, и мы покончим дело.

— Ты хочешь драться, значит?

— Да, я хочу драться. Беру весь класс в свидетели, что если ты не признаешь сейчас же объяснение ректора удовлетворительным, мы встретимся сегодня на набережной в четыре часа.

— Я приду, я не боюсь.

— Отлично.

С этими словами Антон Бех повернулся и прошел в класс сквозь толпу мальчиков. Звонок давно уже был.

— Война, ребята.

— Да, и какая!

— В четыре часа на набережной.

— Но мы одни. Никто посторонних.

— Конечно.

Все с шумом входили в класс.

— Я думаю, что "зелоту “ достанется.

— Ну, не знаю.

— А ему не мешало бы, чего он суется все время.

— А все-таки, как хочешь, это странно,

— Неужели ты думаешь, что ректор стал бы извиняться, если бы он списал…

— Н-нет…

В классе уже сидел Свеннингсен, взбешенный тем, что мальчики опоздали. Во время урока ему не пришлось успокоиться. Класс был до крайности невнимателен, мальчики все время передавали друг другу записки.

В половине четвертого большая часть класса собралась на набережной, в большой крытой пристани Нагеля. Вдоль стен стояли пустые бочки, на которые уселись зрители, неистово барабаня в них каблуками. В конце пристани на цепях была привязана лестница; у края ее Серен Мандрабер и еще несколько мальчиков ловили крабов.

Пристани были самым удобным местом для сборищ школьников. В это время года они всегда стояли пустые. Особенно удобной считалась пристань Нагеля, потому что она лежала далеко за городом, и потому что сторож ее, Ганс Бенцен, был добрый малый.

Наконец, Симон Сельмер появился в сопровождении своего адъютанта, Отара Ингебрикстена. Он был немного бледен, но старался казаться спокойным, уселся на бочку, болтал и смеялся. Услышав, что Симон Сельмер пришел, Серен Мандрабер и остальные бросили крабов и подошли к бочкам.

Когда часы на церковной башне в городе пробили четыре, в дверях пристани появился Антон Бех. Свен Бидевинд шел вместе с ним.

— Эти двое что-то очень подружились за последнее время, — сказал Мартен Джонсгорд Вильгельму Габриельсену.

— А ты разве не знаешь? Антон Бех помогает ему. писать переводы.

— Ах так?!

Антон Бех прямо подошел к бочке, на которой сидел, болтая ногами, Симон Сельмер.

— Говори последний раз, — вызывающе сказал он, — берешь ты назад свои слова о том, что я списал у тебя задачу?

— Я ничего не говорил, и мне нечего брать назад.

— Нечего выворачиваться. Говори прямо! Я спрашиваю тебя еще раз…

— Ах! Надоел ты мне со своими спрашиваниями, — крикнул Симон Сельмер, соскакивая с бочки, и ударил Антона Беха в живот кулаком.

Антон Бех сделал шаг назад. Он скинул куртку и остался в сорочке. Мальчики спрыгнули с бочек и подошли ближе.

— Подходи! — сказал Антон Бех.

Но в ответ на это из толпы выступил Вильгельм Габриельсен и торжественно произнес:

— Установим сначала условия: не делать „подножку“.

— Да, — подтвердил Мартен Джонсгорд, становясь рядом с Габриельсеном, — и не хватать снизу подмышку, а крестом.

— Да! да! — подтвердили остальные. — Все по правилам!

— Начинайте! — крикнул Отар Ингебрпкстен. — Мы будем стоять и смотреть, плутовать воспрещается! Так. — Нет, разойдитесь подальше. Так. Ну! Я считаю! Раз, два…

— Стой, стой, — закричал Свен Бидевинд, — так нельзя, у Симона Сельмера камни в руках.

Покраснев, как рак, Симон Сельмер выбросил из рук камни.

— Раз, два, три!

Борцы налетели друг на друга. Симон Сельмер наклонил голову вперед и размахивал над ней руками; кулаки вертелись, как пароходное колесо.

А Антон Бех так и сыпал ударами снизу по опущенному лицу. На этот прием он был мастер. Оба были хорошие борцы, и битва разгоралась все жарче и жарче. Они наносили удары правой рукой и защищались левой, но оба не избегли хорошего удара по переносице. Они так и носились по кругу, зрителям то и дело приходилось отступать.

И вдруг Антон Бех споткнулся, Симон Сельмер в одно мгновение сел на него.

— Не считается! — крикнул голос из толпы.

Это был Свен Бидевинд, который выскочил из круга и хотел столкнуть Симона Сельмера. Но прежде чем он успел это сделать, к нему подскочил Отар Ингебрикстен и пернул его за куртку:

— Ты что, помогать хочешь, дурак?

— Не считается, не считается! — крикнул Свен Бидевинд, вырываясь и снова подбегая к борцам. — Он поскользнулся.

Ингебрнкстен и Габриельсен схватили его. Мартен Джонсгорд также вступился.

Симой Сельмер всего одну минуту удержался наверху Антон Бех вывернулся и сам сел верхом на него и не выпускал.

В одно мгновение вся толпа зрителей пришла в бешенство, поднялся крик, все сцепились, посыпались удары, некоторые дрались попарно, другие спорили, третьи разнимали. В самом жарком месте битвы валялись на земле Овен Бидевинд и маленький Серен Мандрабер; они хватали дравшихся за икры и изо всех сил старались подняться.

И покрывая весь остальной шум, из толпы раздался все тот же неистовый крик Вильгельма Габриельсена, который вцепился в Мартена Джонсгорда.

— По правилам, по правилам!!.

— Но, но, но, мальчуганы, это что за представление?

Сторож Ганс Бенцен бегом бежал к пристани.

Он попробовал пробраться сквозь толпу, просил, бранился, — ничего не помогало. Отчаявшись сладить с буянами, он выскочил на улицу и вернулся с тремя сторожами.

Драка разом утихла. Драчуны выпустили друг друга из рук и стояли запыхавшиеся, окровавленные, в синяках и шишках. Одни держались за носы, другие тихонько охали, третьи хватались за бок… Из-под ног их выкарабкались, наконец, Свен Бидевинд и Серен Мандрабер. Серен громко плакал, хватаясь за живот. Свен Бидевинд был весь в крови, над правым глазом красовалось огромное багровое пятно.

Один из людей, которых Ганс Бенцен привел с собой, был в фуражке с золотым кантом. Мальчуганы хорошо знали его.

Это был полицейский Лое.

— Дети почтенных родителей и устраиваете такое безобразие, — сказал он. — И зачем это вы ходите на пристань? Марш отсюда!

Окинув взглядом разгоряченных участников битвы, он вынул из кармана книжку и записал несколько имен.

— Вам нечего жаловаться ни на кого, кроме меня и Симона Сельмера, они не при чем, это мы дрались, — сказал, выступая вперед, Антон Бех.

— И ты тоже! сын городского судьи, туда же. Стыдись!

И полицейский покачал головой.

— Ну, пожалуйтесь на меня, а другие…

— Да, да, видел, все вы дрались. Пошли прочь отсюда и живо!

И полицейский Лое погнал гимназистов перед собой, как стадо баранов, на улицу.

На углу улицы навстречу показался адъюнкт Свеннингсен.

— Это что такое?

Мальчики, остановились и сняли фуражки, а полицейский Лое выступил вперед и объяснил:

— Очень рад сдать этих шалунов начальству по принадлежности, они дрались на пристани у Нагеля.

И Лое приложил руку к козырьку и ушел.

— Отлично, милый Лое, вы можете итти.

Когда Свен Бидевинд явился домой, родители и сестры пришли в ужас от его разбитого носа и синяка над глазом. Ему пришлось, в конце концов, рассказать всю историю. Мать нашла, что все это очень глупо и непорядочно, но отец рассмеялся:

— Да, мой мальчик, тебе, очевидно, самой судьбой суждено было быть побитым. Ты можешь принять наше прощение, и мое, и ректора, с спокойной совестью.

— Да, — торжественно произнес Свен Бидевинд и поглядел на отца большими, серьезными глазами, или, вернее сказать, одним большим, другим маленьким, — потому что правый сильно заплыл под ярким синяком.

XI

ЭКЗАМЕН

— Господа, через две недели экзамены. Помните это!

— Ой, ой, ой! Через две недели экзамены!

Был июнь. Стояли сильные жары, а при мысли

о надвигающихся экзаменах становилось как будто еще жарче. Некоторые предметы были сильно запущены, другие меньше. Только история была в точности окончена к 1-му июня, и последние часы могли пойти на повторение, да и то не спеша.

Хуже всего обстояло дело у Свеннингсена. Он последнее время был ужасно зол и совершенно измучил мальчиков огромными уроками но грамматике и переводам.

Немецкие уроки проходили, как гроза, под громы Свеннинга, слово „экзамены“, как молния, то и дело сверкало в воздухе, на скамьях всегда кто-нибудь проливал обильные потоки слез. Шестерки и пятерки так и сыпались.

Хуже всего приходилось в эти горячие дни бедному Мандраберу. Он и вообще-то знал немного, а теперь, при этой бешеной скачке через все области знания, он со страху забыл и то, что держалось в его слабой голове. Слово „экзамен" приводило его в трепет. А Свеннингсен не знал милосердия. Серей Маидрабер плакал в три ручья, а Свеннингсен объяснял ему, что от этого он не лучше выдержит экзамен, что ему лучше предложить свои услуги городскому водопроводу, который в эту жару ощущал недостаток в воде.

— Отвались лучше от экзамена и останься на второй год.

И Мандрабер изо всех сил старался удержать свои слезы, сморкался, всхлипывал и никак не мог съехать с четырех исключении, которые почему-то одни засели в его голове.

— Angst, Axt, Braut, Bank…

Во время перемен на дворе было тихо.

Только самые легкомысленные бегали и делали гимнастику.

— Вот еще! — говорил Мартен Джонсгорд, — подумаешь, что дело идет о жизни и смерти. Экзамены! вот новость. Как-нибудь пройдем.

— Конечно, — соглашался Поль Гундерсон, — это не аттестат зрелости и не государственный экзамен. Еще успеем подрожать, когда придет время!

И оба, весело свистя, бегали по двору.

Но Серен Мандрабер был неутешен. Он решил уж лучше утопиться в море и, наверное, сделал бы это, если бы Антон Вех не пообещал ему подсказать на устных экзаменах и присылать записки на письменных. Это была единственная надежда Серена.

Свен Бидевинд сам себе удивлялся все это время. Он совсем не боялся экзаменов. Он боялся сознаться в этом даже самому себе, он чуть ли не радовался им.

Провалиться он не мог. Кандидат Ланге так подогнал его по математике, что он понимал почти все. Остальные предметы уже давно шли у него настолько хорошо, что ему нечего было бояться. Он даже твердо решил, что получит единицу по истории.

С этими экзаменами окончится трудный, полный тяжелых воспоминаний год, за ним будут длинные летние каникулы, а потом новый учебный год, новый класс, новая жизнь. Все заботы и грехи прошедшего года будут забыты. Он получит, конечно, не совсем хороший балл за поведение, ну, с этим можно еще помириться. Зато скучный и однообразный школьный порядок дня нарушится; экзамены казались ему скорее интересными, чем страшными; по одному предмету в день — это похоже чуть ли не на самые каникулы.

Зубрение в классе было в полном разгаре. Каждое утро, собираясь в классе, мальчики обменивались новостями о том, кто и что успел сделать.

— Я повторил 30 страниц истории.

— Я вызубрил всю норвежскую грамматику.

— Я повторил все от человека до однокопытных и т. д.

Некоторые собирались группами на пристанях или за городом и повторяли вместе. Серен Мандрабер каждый день приходил на два часа к Антону Беху и проходил с ним немецкие переводы и математику.

Свен Бидевинд учился один. Он попробовал однажды примкнуть к группе, учившейся на пристани Нагеля, но мальчики только развлекали его. Он ушел в городской сад и сел один на скамью в самой глубине, куда никто не заходил. Дело пошло не лучше. Малейший ветерок, шелестевший в верхушках берез, шмели, птицы, — все отвлекало его от книги. Он ушел домой и заперся в своей комнате. Там ученье пошло на лад, там в голову не приходили мысли о каникулах, лете, свободе…

Он целые дни просиживал у себя в комнате и внимательно прочитывал один учебник за другим. Каждый день он отмечал, что было пройдено, рассчитывал сколько осталось и сознавал, что хоть с трудом, а заметно подвигался каждый день все ближе и ближе к цели. Иногда ему было очень трудно усидеть дома; усидчивый труд был ему слишком непривычен, а за окном светило солнце!..

Когда, наконец, ректор принес в класс расписание экзаменов и печатные программы по всем предметам, все, даже Серен Мандрабер, вздохнули с облегчением. Наконец-то можно было узнать, какие экзамены будут раньше, какие предметы зубрить вперед и какие можно отложить.

Экзамены настали наконец.

Норвежский и немецкий письменный были сданы. Темой норвежского сочинения было: „Веселый день". Сочинение было написано удовлетворительно даже Сереном Мандрабером, который долго сидел и плакал над своим веселым днем. В немецком переводе ему помог Антон Вех, которому удалось передать ему записку. Но это было так опасно: пока записку передавали из рук в руки, ее раза два чуть не заметили, и тогда дело погибло бы. Антон не решался возобновлять попытку. Перед приходом Ланге, которого ждали в класс с письменными задачами, Серен Мандрабер сидел сам не свой. Впрочем, в этот день волновался не один он: Свен Бидевинд тоже чувствовал схватки в животе.

— Не робей, Серен, я помогу тебе, я нашел одно средство, — утешал его Антон Бех.

Раздав задачи, Ланге вышел из класса. Старик Бугге, смотревший за мальчиками, ходил медленными шагами по классу, между широко раздвинутыми скамейками.

Все головы наклонились над задачами. Долгое время было так тихо, что не слышно было ничего, кроме шагов Бугге. Потом кто-то начал писать, скрипя пером; другой вздохнул, третий поднял голову и уставился в потолок. Через четверть часа весь класс скрипел перьями. Серен Мандрабер вздыхал, пыхтел, пробовал писать что-то, чесал в затылке и думал изо всех сил. Его глаза то и дело устремлялись на спину Антона Веха, склонившуюся над столом.

Прошло два часа. Антон Бех поднял голову, оглянулся и стал внимательно следить за Бугге. Потом вынул из кармана крошечный листок бумаги и стал писать на нем едва заметные мелкие цифры. Дело шло медленно. Каждый раз, как Бугге подходил к нему, Антон Бех прятал клочок в рукав. Когда листок был весь исписан, он удвоил осторожность. Посидев несколько времени смирно, он скатал клочок в трубочку, прижал ее, сложил, сделал из нее крошечный комочек и вложил в свою ручку. Когда все было готово, Антон Бех высморкался на весь класс.

Через несколько секунд на задней скамье послышался треск. Серен Мандрабер встал.

— Я сломал свою ручку, господин Бугге, — сказал он.

— Ну, вот! Неловкий какой!

И Бугге подошел к Серену, который держал в руке крошечный обломок ручки.

Антон Бех встал с своего места и с листом в руках направился к кафедре.

— Готово! — сказал он.

— А, уже готово? — сказал Бугге. — Отлично, положи на кафедру.

— Серен может взять мою ручку, — сказал Антон Бех.

— Да, правда, — сказал Бугге и сам передал ручку Серену.

— Благодарю, — сказал тот с большим чувством.

В час мальчики собрались на дворе школы и сравнили черновики. Каждый класс стоял отдельно: одни у ворот, другие на лужайке, третьи около школьных дверей.

Против школы, в кондитерской сидели семь выпускных с своими задачами. Они держали себя очень важно, ели пирожки, пили пиво и морс и, к величайшей зависти остальных „простых" гимназистов, курили папиросы! Если кто-нибудь из учителей проходил мимо, пиво мгновенно исчезало, а табачный дым уходил в отворявшуюся дверь кондитера Гансена.

Свен Бидевинд никогда не участвовал в этих послеэкзаменных собраниях. Окончив работу, он бежал прямо домой. Если его спрашивали, как сошел экзамен, он неизменно отвечал: — „кажется, ничего!" и никогда не показывал черновиков.

— Я его бросил, я написал совсем не так, и потом на нем все равно ничего нельзя было понять.

„Лучше не знать ничего пока", — думал он. Он знал, что шестерки не получит, не провалится, а сколько ему поставят, будет, в концекондов, известно. Когда он думал о задачах, его мутило, это мешало ему заниматься. А вдруг все было неверно!? Ему часто казалось, что он написал перевод или сочинение приблизительно на 2, и вдруг оказывалось, что ему поставили 4 или даже 5; так могло быть и на этот раз. И в глазах Свена темнело.

Так что лучше уж было не знать, хоть надеяться, пока не кончатся труды и волнения устных экзаменов.

Устные экзамены пришли, наконец, и Свен был доволен. Серен Мандрабер проскользнул через письменные вполне благополучно; он стал в это время общей заботой всего класса. Рядом с ним сидело несколько мальчиков, которые соперничали с ним в незнании, но даже и те с отеческой заботливостью интересовались делами Серена. Это были Иене Кох, Сиверт Смеркак и несколько других.

Они были большие, сильные мальчуганы, которые должны были сдать только этот экзамен и затем поступить на суда. Серен был в сравнении с ними совсем маленький, часто плакал и притом во что бы то ни стало должен был пройти гимназию и университет. Это было неизменной волей его отца.

Первым устным экзаменом была история. Серен Мандрабер был всецело предоставлен самому себе, при ректоре никто не решался подсказывать.

Серен был бледен до зелени.

Свен Бидевинд явился на экзамен в праздничном костюме, серых летних штанах с двумя блестящими пуговицами на коленях, тонких черных чулках и чистой куртке, новом галстуке, воротничке матери и отцовских манжетах, полтора раза обходивших вокруг его худенькой руки. Только что подстриженные и замасленные назад волосы стояли гребешком.

Он рано пришел и сел на свое место, наклонил голову на бок и все время смотрел косым взглядом на ректора, сидевшего за экзаменационным столом.

Перед ректором лежала история Севера, всемирная история и толстый словарь, в котором он во время репетиций отметил династии и все коалиционные войны против Франции от 1791 до 1815 года.

Экзамен ректора проходил ровно, без особых инцидентов. Каждые 20–30 минут стул скрипел, спрошенный уходил, новый занимал его место.

Когда сосед Свена, Поль Гундерсен, вышел к столу, ему показалось, что рядом с ним открылась глубокая пропасть.

Поль Гундерсен отвечал о Фридрихе III и введении единовластия.

Свен Бидевинд вздохнул с облегчением. Если его предшественнику досталась северная история, ему, конечно, достанется всеобщая. Свен Бидевинд хорошо знал историю Севера, но она казалась ему скучной, узкой, бесцветной и однообразной.

Поль Гундерсен отвечал удовлетворительно.

Нансен, Сване и Габель и 1660 год. Потом ректор вернулся назад к войне со шведами, Карлу X, миру в Роскильде, штурму Копенгагена. На этом Гундерсен осрамился. Чудак! Неужели он не читал „Вождя Гьенгов"? Он не помнил ни Кронборга, ни голландского флота, ни адмирала Опдам, ни ночи штурма, когда шведы надели белые рубашки сверх платьев, чтобы не быть заметными среди снега.

Не успел Свен Бидевинд опомниться, как раздалось краткое „довольно", и Поль Гундерсен отодвинул стул.

Свен Бидевинд подошел к столу и поклонился.

— Садись! — сказал ректор, не поднимая глаз с своих бумаг, и Свен сел. Ужасно странно было сидеть так близко к ректору, они сидели друг против друга по обе стороны узенького стола.

Кровь бросилась в голову Свена Бидевинда.

Во что бы то ни стало нужно было заслужить единицу. Минута пришла. Неужели он ответит плохо?

Ректор долго отмечал что-то в своих бумагах. Свен Бидевинд смотрел на лист, исписанный фамилиями учеников, перед каждой из них, вплоть до его фамилии, стоял значок. Это были отметки, написанные какими-то условными знаками.

Наконец ректор поднял голову.

— А это ты, Свен? Что с тобой? Ты не совсем здоров?

— Нет, ничего, благодарю.

— Выпей воды, тебе, кажется, нехорошо.

Смущенный окончательно, Свен выпил воды. которой ему совсем не хотелось. Но ему все-таки стало легче.

— Мы остановились на Карле X Густаве, — сказал ректор, — который умер в каком году?

— В 1660, — уныло ответил Свен, недовольный тем, что ему досталась история Севера.

— Кто ему наследовал?

— Регент Карла XI.

Сухие вопросы и сухие ответы шли один за другим, скучно и однообразно, как вся история Севера.

После битвы у Фербеллина горизонт начал проясняться, речь зашла о великом курфюрсте Бранденбургском, о Пруссии, Фридрихе I, о Фридрихе II. Свен Бидевинд отвечал толково, рассказал о Марии Терезии, Екатерине И, о Франции и Вольтере, Людовике XV и маршале Субиз, об Англии и великом Питте, обо всех разнообразных личностях, окружавших мощную фигуру Фридриха Второго. В больших внимательных глазах ректора светилось что-то в роде улыбки. Он с удовольствием слушал живую плавную речь Свена Бидевинда, который то и дело вставлял в рассказ черты и события, которых не было в учебнике.

— Откуда ты знаешь это? — перебил его ректор, — это не Маколей? [8]

— Да, — ответил Свен, опуская глаза.

Через три четверти часа ректор сказал, наконец: „довольно".

Единица за такой ответ не подлежала сомнению. Свен Бидевинд пришел домой в самом праздничном настроении. Он с таким аппетитом поел рыбного супа и вареной рыбы, как будто это были ростбив и сладкий суп, и много рассказывал об экзамене.

Устные экзамены следовали один за другим.

Серен Мандрабер печально начал на истории. Карл XII сражался у него под Полтавой с Наполеоном и т. д. Ректор не выдержал, громко рассмеялся и посадил его на место. На других экзаменах ему немилосердно подсказывали и спасли от окончательной гибели.

Свен Бидевинд держал экзамены с чувством эквилибриста, идущего по канату над Ниагарой. Под ногами его шумели грамматики, вокабулы, формулы и носились мрачные призраки пятерок и шестерок. Но он шел вперед, не смущаясь ими, и каждый раз благополучно достигал другого берега, попрежнему не оглядываясь назад и не задумываясь о том, какой балл он получил.

Несколько смельчаков предприняли однажды послеобеденную экспедицию в пустую учительскую, где лежали экзаменационные листы. Но им удалось увидеть только непонятные знаки, и Свен Бидевинд в душе порадовался их неудаче.

Все равно узнаем, только после, лучше после..

XII

ИТОГИ

Настало девятое июля. Утро встало ясное, жаркое. По дороге на холм, где стояла гимназия, двигалась одетая по-праздничному толпа людей.

Городской судья Бех с женой и Антоном вышли из дома и встретили на углу одной улицы лавочника Серенсена в широком черном сюртуке и блестящей плюшевой шляпе, который вел за руку маленького Серена Мандрабера. Впереди них шел казначей Ингребрикстен со своими пятью мальчуганами, женой и тремя дочерьми в длинных панталонах и круглых гребенках на голове. Казначей Ингебрикстен являлся всегда с полным эскортом, несмотря на то, что мальчики каждый раз слезно молили его не брать с собой „девчонок".

За ними шли дамы с зонтиками, в широких черных юбках, в накрахмаленных воротничках и кружевных шалях; два городских пастора в белых галстухах и блестящих шелковых шляпах, чиновники, купцы, моряки, сапожники, портные в полном параде, начищенных башмаках и шляпах.

В гимназии был акт, ректор должен был читать баллы и раздавать балльники.

Мальчики шли с родителями, тетками, дядями, бабушками и дедушками, гладенькие, нарядные, настроенные по-праздничному.

Свен Бидевинд шел с отцом и матерью. Утром он выдержал дома целую бурю; девочки выпроси и себе у матери позволение итти с Свеном на акт, но он воспротивился: его и без того постоянно дразнили в гимназии, что он играет с девочками.

Наверху у гимназии они встретили портного Джонсгорда с женой и Мартеном, у самых дверей стоял купец Сельмер с Симоном и двумя его младшими братьями. Симон был одет в бархатную курточку с блестящими пуговицами.

— Вам сегодня настоящий праздник, господин Сельмер, — сказал портной Джонсгорд. — Ваши все трое, наверное, первые ученики.

— Да, — сказал Сельмер, улыбаясь — в Симоне я вполне уверен, ну, а младшие еще иод сомнением.

— Так Симон такой молодец? — сказал, подходя, отец Свена.

— Да, господин ландраг, Симон почти все время идет первым в своем классе.

Свен Бидевинд сжал губы. Кто знает, может быть, первое место и не достанется Симону Сель-меру, может быть, Антон Бех и перебьет его у него.

— Это большое удовольствие, господин Сельмер, — сказал отец Свена.

— Да, да, — ответил тот и обратился к Свену, считая своим долгом сказать и ему что-нибудь, — ну, что, Свен, рад каникулам?

— Да, — ответил Свен.

— Чудесное время — школьные годы, — сказал опять господин Сельмер, — долгие каникулы для всех, хороших и плохих учеников.

— Да, — улыбнулся ландрат, — это как дождь, который одинаково идет для праведных и неправедных.

Свену так хотелось, чтобы Сельмер понял, что его отец смеется только над его важностью. О, как он желал, чтобы Антон Бех оказался первым учеником.

Наверху гимнастический зал был убран зелеными венками. Посредине длинной стены над кафедрой ректора висело школьное знамя. Гимнастические принадлежности были сдвинуты в угол. Посреди зала в два ряда с широким проходом посредине стояли школьные скамьи, которые начали наполняться. На передней скамье сидел уже казначей с женой и четырьмя детьми. Остальные скромно заняли задние скамейки.

Ландрат посадил жену и Свена на средних скамьях, а сам сел около кафедры, где были приготовлены места для городских властей и учителей. Городской судья Бех уже сидел там с Свеннингсеном, Бугге и Ланге.

Купец Сельмер с тремя своими толстяками прошел вперед и тоже уселся на первых скамьях, только по другую сторону. Зал наполнялся; люди входили, раскланивались с знакомыми, садились и смотрели по сторонам.

Мальчики сидели молча и видимо волновались. Им казалось, что привычный гимнастический зал преобразился в храм, настолько его теперешняя обстановка не походила на обычный шумный урок гимнастики с учителем Ольсеном. Разговоры взрослых между собой о предстоявших каникулах проходили мимо их ушей. Мысли всецело были прикованы к предстоящей раздаче балльников. Школа еще крепко держала их в своей власти.

Выпускные гимназисты вошли все вместе и приблизились к скамьям учителей, где все их поздравляли с окончанием курса. Родители их, сидевшие в разных местах зала, вставали, раскланивались и улыбались в ответ на такие же улыбки и поклоны учителей.

В зал, пыхтя, вошел толстый Виерс; он сразу нарушил всю торжественность своим громким разговором с кожевником Свенсом, который шел рядом с ним, сконфуженный всеобщими взглядами. Потом в зале на время стихло. И вдруг среди тишины раздался детский голос.

— Я хочу сесть там на ящике, — пищал маленький мальчик, одетый в белый костюм, указывая рукой на кафедру.

Ровно в половине одиннадцатого на кафедре появился ректор.

В зале наступила полная тишина. Педель [9]Ибенфельдт на цыпочках проводил на места нескольких опоздавших, топотом указывая им свободные места.

Ректор по обыкновению постоял немного, молча раскачиваясь на кафедре и устремив свой проницательный взгляд на слушателей, потом когда опоздавшие и педель Ибенфельдт успокоились и наступила абсолютная тишина, он начал свою речь.

Ректор никогда не говорил длинных речей. Он коротко, тихо и серьезно сказал несколько слов о школе вообще, и затем прибавил несколько слов исключительно выпускным, которые с сегодняшнего дня вступали в жизнь. Выпускные слушали, опустив голову.

Затем настала очередь следующего 7-го класса. Сказав несколько слов о его успехах вообще, он прочел все баллы и вызвал всех учеников по порядку. Мальчики один за другим подходили к кафедре и выслушивали свои баллы, — сначала средний, потом балл за порядок и балл за поведение.

Шестой средний класс получил также свои замечания и свои листки.

Свен Бидевинд чувствовал схватки в животе.

— Пятый средний класс! — провозгласил ректор.

Настала минутная тишина. Свен Бидевинд согнулся, ухватившись за живот, оставалось еще несколько минут. Ректор скажет свою обычную вступительную речь, потом вызовет Антона, Сель-мера и других.

Но что это? Свен вздрогнул…

Вместо обычных вступительных слов ректор просто произнес его имя.

Свен опомнился не сразу. Ему показалось, что ректор в присутствии всего зала хотел прочесть ему нотацию за все его проделки в этом году.

— Ну, Свен! — произнес опять ректор и оглянулся на скамьи. Ландрат поднялся со своего места и удивленно взглянул на сына.

С дрожащими коленями, побелевший от страха, Свен, качаясь, вышел в проход и направился к кафедре.

Ректор стоял с балльником в руках. Посмотрев с минуту на стоявшего перед ним Свена, он прочел:

— Средний балл — отлично — 1. Переводится в шестой класс первым учеником.

Ректор протянул балльник, — Свен не взял его.

— Вимсс… — сказал ректор. — Бери же свой балльник, Свен.

Бумага задрожала в руках Свена Бидевинда, он забыл поклониться, стоял перед ректором и смотрел на него во все глаза.

Но ректор спокойно читал дальше:

— Симон Сельмер!

Когда Свен Бидевинд повернулся, чтобы итти на свое место, он увидел кислую физиономию Симона Сельмера, и завистливый взгляд его отца с передней скамьи.

Тогда он понял наконец. Он был первым учеником.

И, весь сияя широкой радостной улыбкой, Свен Бидевинд пошел к матери.

Примечания

1

В Норвегии в школах каждый месяц выдают табели с отметками или баллами как за успехи по каждому предмету, так и за поведение; сообразно с общей суммой баллов делается список учеников, по которому они и размещаются в классе на местах (партах или пультах) — лучшие ближе к учителю, а худшие — в самый конец.

2

Когда ветер дует в косом направлении от носа корабля и надувает паруса на одной только стороне, противоположной ветру, и корабль имеет перекошенный однобокий вид, по-английски зто обозначается термином ходить в — by the wind — (бой дзи уинд) — норвежцы произносят — бидевинд, в переводе — „через — ветер".

3

Младший учитель.

4

Единица в Норвегии высший балл, а шесть — низший.

5

Ректор — заведующий школой.

6

Альба — жестокий угнетатель народа.

7

Отец Свена, правительственный чиновник по ведомству внутренних дел.

8

Английский историк.

9

Школьный надзиратель.

Content

Ли Бенрт Школьник Свен (из норвежской жизни)

В СТАРОЙ ШКОЛЕ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

I ХРИСТОФОР КОЛУМБ

II ПЕРЕВОРОТ

III ПИСЬМО

IV БАЛЛЬНИК

V СВЕН ЗАПУТЫВАЕТСЯ В СОБСТВЕННОЙ ПАУТИНЕ

VI ГРОЗА

VII РАЗВЯЗКА

IX АНТОН БЕХ ОПРАВДАН

X БИТВА

XI ЭКЗАМЕН

XII ИТОГИ

Примечания