Эммануэль Арсан

Счастье

В любви нет страшнее катастрофы, чем смерть воображения.

Джордж Мередит

Они редко ходят в кино, потому что их раздражают приключения и чувства, совсем не похожие на их собственные. Но в этот вечер, после того как они посмотрели в кино новый фильм «Счастье», Дан спросил у Марион:

— А ты бы утопилась, если бы я объявил, что у меня есть любовница и что я люблю вас обеих?

— Конечно. Вернее, утопила бы тебя. Почему я должна наказывать себя за твои прегрешения?

— А ты уверена, что любить еще одну женщину и быть счастливым с обеими будет прегрешением? Куда подевалась твоя столь обнадеживающая аморальность?

— Не путай, речь идет не о морали, а о логике. Я разочаруюсь в тебе, если ты перестанешь рассуждать логически. Ты когда-то убедил меня, что я самая красивая женщина в мире. Если у тебя появится другая, значит она будет столь же красива — или красивее — и мне будет стыдно за себя. Либо ты свяжешься с кем-то, кого со мной и сравнить нельзя, тогда мне будет стыдно за тебя. Я не смогу больше любить тебя, ибо перестану тобой восхищаться.

Он рассмеялся, давно привыкнув к категорическим суждениям жены и считая их капризом. И все же каждое слово Марион трогает его, мгновенно меняет настроение.

— Твоя логика известна, — возражает он. — Это логика ревности. Смесь неуверенности, гордыни и неверного расчета.

— Почему неверного расчета?

— Потому что вместо того, чтобы сохранить самое дорогое, ты из-за ревности теряешь все. Ревность всегда вызывает раздражение. Причем у всех.

— Ты уверен, что мог бы любить двух женщин одновременно и чтобы ни одна из них не страдала из-за другой? Одна всегда окажется в проигравших. Здесь равенство невозможно.

— Я не буду любить другую женщину больше или меньше, я буду любить ее иначе. И она обогатит меня иным… Именно это пытался объяснить в фильме столяр своей жене-индюшке, но она не поняла его. По ее примитивной логике, любовница «отнимала» у нее ее мужчину. И ей ничего не оставалось, ибо она желала иметь все или ничего. Даже мысль о том, что можно разделить любовь с другой, как делятся другими радостями жизни, похоже, невозможна для женщины. А ведь когда в любви возникают дополнительные сложности, любовь становится слаще. Вряд ли Аньес Варда строит какие-либо иллюзии. В ее фильме нет ничего революционного — он сводится к простоте духа в так называемых любовных отношениях.

Марион не сильна в теории. А потому напоминает ему об их браке:

— Ты женился на мне, перепробовав сотни женщин.

— Ну уж.

— Ты сравнивал и искал полжизни, вырабатывая определенный идеал. И в результате выбор пал на меня — я была наилучшей со всех точек зрения: самые высокие скулы, самые длинные волосы, самые вкусные соски грудей, самый плоский живот, самые непристойные ножки, самый треугольный лобок, самый острый ум, самая соблазнительная юность для человека твоего возраста, самые сладострастные руки и губы. Согласился бы ты на более низкое качество?

— Нет.

— А теперь надеешься найти лучшее или такое же качество, зная, что целых двадцать лет терпел неудачу?

— Вряд ли мне найти такую же.

— Значит мы понапрасну теряем время на обсуждение глупой гипотезы.

* * *

Марион была влюблена в Дана и не уставала соблазнять его. Больше всего ей нравилось брать инициативу в свои руки. И притворно жаловаться, что каждый раз вынуждена «насиловать» его, но эти жеманные упреки лишь придавали очарование сладостной игре. Ему тоже больше нравилось быть объектом сладострастных атак.

Однако, он не знал, что творилось в голове жены, когда она, доведя его до пароксизма возбуждения, вдруг становилась пассивной, говоря ее же словами, «слезала с него», опрокидывалась на спину, раскидывала руки и ноги крестом, крепко зажмуриваясь, когда он начинал входить в нее. И когда веки ее опускались, человек, обладавший Марион, переставал быть ее мужем, а превращался в юного загорелого блондина, которого знала только она. Именно этот сидящий в ее мыслях блондин и доводил Марион до высшей точки страсти.

Дан, считавший, что эту волну сладострастия поднимал именно он, должен был бы вспомнить, что вначале жена его никогда не получала удовольствия. До встречи с ним она только целовалась. Но как? То были скупые товарищеские поцелуи с ребятами, загоравшимися от ее вызывающих взглядов, коротеньких мини-юбок, нагло торчащих грудей, обтянутых свитером, до которых она не позволяла никому дотрагиваться.

Не позволила этого даже Филиппу, хотя он был так красив, что у нее буквально перехватывало дыхание, когда они встречались взглядом. Она считала, что без ума от него, до того дня, как поняла простую истину — даже уверенная в себе шестнадцатилетняя девушка может покорить жизнь, только начав ее со «взрослым». Позже она частенько посмеивалась над своей страстью к девственнику-однолетке. Она излечилась от любви в несколько дней и с тех пор называла этот сентиментальный эпизод «своим ребячеством».

Уяснив все, что хотела, она защищалась от поползновений Дана ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы понять — он имеет дело с влюбленной девственницей. Уверившись, что вдолбила ему мысль о необходимом долготерпении ради обладания ее невинным пленительным телом, она в один прекрасный день сама заявилась к нему домой, разбросала по комнате нехитрые одежки — оранжевый свитерок из джерси, фиолетовую юбку, бюстгальтер и прозрачные трусишки — и бросилась ему на шею в чем мать родила.

В тот раз она ничего особенного не добилась, ибо не знала, как поступать дальше. Но вскоре научилась многому. После нескольких поверхностных уроков, Дан полностью положился на вдохновение Марион, и оно его всегда поражало.

Она не испытывала истинного наслаждения. Но оба не волновались, полагая, что чувственность проснется постепенно по мере постижения искусства любви. Когда им стало ясно, что нашли общий язык во всем, они поженились.

Однажды Марион столкнулась на улице с Филиппом. И в тот же вечер, когда Дан любил ее, лицо и тело юноши постепенно вытеснили из ее сознания лицо и тело мужа. Она зажмурилась еще крепче, чтобы получше слиться с призраком. Она обнимала Дана, ощущая ладонями спину Филиппа. Неведомая ей волна подхватила ее. Она вскрикнула, застонала, заплакала от невыносимого удовольствия и заснула умиротворенной.

С тех пор она не занималась любовью по-иному. Она уже сознательно вызывала в памяти образ Филиппа и испытывала острейшее наслаждение — этот ритуал стал естественной частью любовного акта. Он выполнялся сам собой в нужное мгновение, как неизбежное и сладостное преддверие оргазма.

Наслаждение было так полно, так гармонично и так правомерно, что ей не пришло в голову анализировать или подвергать сомнению условия его возникновения. Она не испытала никаких угрызений совести по этому поводу, считая, что необходимо закусывать губы или раздирать себе грудь, чтобы объятие мужа удовлетворило ее. Временная галлюцинация, которую она впускала в свою душу и в свои ощущения, относилась к явлениям того же порядка. Она считала, что результат оправдывает любые любовные ухищрения.

Кроме Филиппа в ее мечтах не являлся никто другой. Она и не пыталась произвести замену, более того, выскользнув из объятий мужа, напрочь забывала о Филиппе.

По своей природе она была верной натурой. Они с Даном настолько подходили друг к другу, что она даже не предполагала, что ее могут интересовать другие мужчины. Ее необычная внешность, молодость, которую возраст мужа делал чем-то постыдной, ее обнаженность, едва прикрытая коротенькими платьицами и почти расстегнутыми блузками, привлекали к ней целый рой воздыхателей. Она этим, конечно, гордилась. Но мысль уступить тому или иному ухажеру казалась ей столь же нереальной и абсурдной, как и занятия любовью с портнихами или спортсменками, хотя ей нравилось общаться с ними.

Ее неприступность была так очевидна, что соблазнители обычно теряли надежду на успех, даже не подвергнув Марион испытаниям. Мужчины понапористей или более слепые пытались завязать интрижку во время обеда, танца или поездки в машине, но ее снисходительный смешок охлаждал их пыл, и вскоре они создали ей репутацию динамистки. Через полгода после вступления в брак самая красивая женщина города утратила популярность среди мужчин, и Дан даже сожалел об этом, ибо ее добродетель привела к разрыву со многими из друзей.

* * *

Но этой ночью, проваливаясь в сон, Марион вдруг ощутила угрызения совести: она впервые задумалась о своей странной привычке. Сон тут же прошел.

Она заподозрила, что усилием воли подавляла в себе маниакальное желание отдаться Филиппу, и эта противоречивость поведения превратила ее в истеричку. Такая мысль вызывала раздражение. Логично ли она поступала, оставаясь физически верной мужу и изменяя ему мысленно, чтобы по-настоящему наслаждаться любовью?

Когда занялась заря, у нее уже был готов план действий.

* * *

Филипп робеет. Он не понимает, чего добивается от него Марион. Она уговорила его поехать с ней на пляж. И весь день нежно воркует с ним. Час за часом она все больше и больше обнажается. И когда они, наконец, оказываются в укромном уголке на ковре из теплых сосновых иголок, ему не надо делать усилие над собой, чтобы отведать эту вдруг ставшую бесстыжей плоть.

Ее удивляет, что Филипп в жизни еще желаннее, чем в мечтах. Она не отводит от него взгляда, гладит его широкую грудь и мускулистые ягодицы, любуется густыми короткими прядями волос, которые обрамляют лицо юного любовника. Он прекраснее всех, кого она когда-либо знала. Он более горяч и более предприимчив. Какая сказочная мужская сила кроется в этих опушенных золотистым волосом чреслах!

Он неутомим и наслаждается ею с вдохновением феникса. Дважды, трижды, в четвертый, в пятый раз. Она уже с тревогой спрашивает себя, а может ли он вообще насытиться.

И испытывает облегчение, когда он признает себя побежденным. У нее колет сердце и болит каждая частичка тела, которую он оцарапал или закусил в пароксизме страсти и которой он так или иначе обладал. Но больше всего ее раздражает то, что, занимаясь любовью со своим избранником, она испытывала всего навсего нежную симпатию к нему, эстетическое восхищение, удовлетворенное тщеславие и безобидное развлечение.

Ни страстная мощь этого парня, ни его неистощимая выдумка в ласках ни на йоту не приблизили Марион к истинному наслаждению. Как же это любовное приключение отличается от ночей, которые она проводит в постели с мужем!

* * *

Она солгала, чтобы оправдать позднее возвращение, ускользнула от объятий Дана, плохо спала, а наутро позвонила Филиппу и сообщила ему, что разочарована опытом и больше не желает его видеть.

После звонка она обрела спокойствие и даже повеселела. Отделавшись от призрака, она сможет принадлежать мужу душой и телом, не прибегая к умственным ухищрениям. Мысль о предстоящем празднике любви приводила ее в неистовое нетерпение.

* * *

Даже привыкший к ее зажигательным ласкам Дан удивлен, с какой яростью и сладострастием Марион «насилует» его. Вне всяких сомнений он сделал хорошее дело, женившись на ней, а она права, считая себя лучшей любовницей в мире!

Он отвечает на призыв, а она повторяет себе, что он сегодня любит ее лучше, чем когда-либо. Однако, несмотря на все его подвиги, она остается холодной. Ей вдруг расхотелось заниматься любовью.

— Что с тобой?

— Не знаю. Быть может, нездоровится.

Ее извинения трудно принять после более чем завлекающих ласк.

Они смущенно обмениваются незначащими репликами, как любые возлюбленные, чьи тела не настроились друг на друга. И надеются, что в следующий раз любовные игры приведут к успеху.

Этого не происходит ни в следующий, ни в последующие разы.

Марион пытается вернуть утерянное наслаждение, воображая, что отдается Филиппу. Но образ его — она ведь ощутила наяву его опаленную солнцем кожу, его мощные плечи и жесткую шевелюру — вызывает раздражение, почти тошноту. Ей настолько противно, что она не позволяет Дану завершить любовное объятие, отталкивает его, отодвигается, поворачивается к нему спиной, отгородившись молчанием и скорбью.

Он в ярости, он упрекает ее в холодности и произносит:

— Все ясно, ты разлюбила меня.

— Нет люблю! Тебе просто не понять…

— Ну объясни!

Она нервно всхлипывает. Но Дан не отстает:

— Полюбила другого? Ты же знаешь, можешь мне рассказать все. Мы живем не в Средневековье, и я не собираюсь надевать на тебя пояс целомудрия.

— Попал пальцем в небо! Если бы я могла полюбить другого, я бы не так страдала. Но дело в том…

Они пытаются успокоиться, рассуждают логически, по-научному. Они затрагивают вопросы физиологии, психологии… И только сильнее переживают.

Позже Дан поделился бедами с одним из приятелей, тот свел его с психоаналитиком — для последнего все просто: пришлите Марион, он обследует ее и найдет, где зарыта собака. Но Дан не решается предложить жене пойти к психоаналитику, заранее зная, что она не согласится на это.

Она изыщет лечение и примет решение сама. Однако, ее удивляет оборот собственных мыслей. Понимание того, что они с Даном должны честно признать крах их брака и найти достаточно здравого смысла, чтобы безболезненно расстаться, все же причиняет страдание. Когда она осознает это, она сжимает ладонями вдруг заболевшую грудь. Ее зеленые глаза наливаются ночной синевой. Но она не теряет мужества. Она доказывает себе, что страдание не может быть критерием добра и зла, справедливости и несправедливости, не может вынудить ее принять незрелое решение. Решение можно принять лишь с помощью разума.

Прежде всего следует признать, что она фригидна. Это доказано тем, что она месяцами испытывала наслаждение от ласк Дана. И не испытала его с Филиппом. Он слишком молод, не умеет заниматься любовью, он просто — полный сил мальчишка-неумеха. Женщина должна делить ложе с мужчиной, вдвое старше ее по возрасту.

И теперь ей надо найти кого-то, с кем она снова испытает наслаждение. Как с Даном, который умел ее доводить до высшей точки до того, как она изменила ему. Она уверена, что они теперь не находят согласия только потому, что в глубине души она упрекает себя за супружескую неверность, которая и стала барьером между ними. Ее нынешняя фригидность — заслуженная расплата за потерю совести, за неразделенную тайну.

Ночью Марион с тревожно бьющимся от неясного страха сердцем рассказывает Дану о том дне на пляже ради освобождения от подавленного желания насладиться близостью с Филиппом. Она сказала, что не может лицемерить и хранить тайну в себе, ибо оказалась права — искус прошел.

— Ты уверена? — недоверчиво спрашивает Дан. — Мне кажется, что этот мальчишка — серьезный соперник. Прежде всего он моложе…

— Конечно!

— И красивее.

— Несомненно.

— У него те достоинства, которых лишен я.

— А почему в мужья я выбрала тебя?

— Мне это тоже интересно.

Марион объясняет. Молодость и красота — это ее взнос в брак. Если это вносит мужчина, то какая роль остается ему? Дан считает, что Филипп умнее, тверже характером, больше знает, он творческая личность, наделенная юмором, предприимчивостью, мудростью. А что сделал в жизни он, Дан, чтобы заинтересовать женщину?

— Многое, — возражает Марион. — А Филиппу дадим время на возмужание. Когда-нибудь он станет столь же притягательным, что и ты. Но я для него уже не буду ничего значить. Ясно?

— Иными словами, у тебя нет иного выхода как остаться со мной.

«С тобой или с кем-нибудь другим, похожим на тебя», — подумала Марион. И решила отыскать этого другого, чтобы добиться успеха там, где потерпела крах с Даном.

Она словно забыла, зачем пошла на откровенность. Впрочем, если секрет перестал быть секретом, она снова может испытать наслаждение. Впрочем, особо в это не верит.

Тем не менее приступает к привычному эротическому ритуалу. Но ему не по себе, и он удерживает ее.

— Только не сегодня. Дай свыкнуться с этой мыслью.

Она удивлена. Итак, он ревнует! Ее охватывает возмущение, она протестует, оправдывается, ластится к нему. Дан отрицает, что его задела неверность жены, он просто несчастен и не в силах переломить себя. Поняв, что он не может ее простить, она в разочаровании отступается.

«Остается только развод», — считает она, но не произносит этих слов вслух. Он, похоже, не думает о таком исходе. Значит подготовкой развода займется она сама, укротив сердце и сдерживая подступающие к глазам слезы.

* * *

Внешне их жизнь не меняется. Они чаще ходят в гости, засиживаются с друзьями допоздна. Ничто не влечет их домой, они перестали заниматься любовью.

«Найти заместителя Дану будет нетрудно», — считает Марион и мысленно перебирает воздыхателей, которых еще не оттолкнула ее холодность или которые еще не столкнулись с ней. Она принимает их ухаживания, не протестует, когда их нетерпеливые руки бродят по ее телу, едва прикрытому легким платьицем. Но она опасается повторения неудачи — та сцена в сосновой роще преследует ее.

«На этот раз буду действовать наверняка, — обещает она сама себе. — И отдамся лишь тому, кто сможет заменить Дана».

Она пока не знает, выйдет замуж или нет за своего избранника. Но уверена в одном, обладать ею будет только он. Она не относится к тому разряду женщин, которые готовы сразу принадлежать двум или нескольким мужчинам.

Однажды вечером она вдруг делает выбор. Ему столько же лет, что и Дану. Он даже немного похож на ее мужа. Правда, не столь красив. Перебирая день за днем его достоинства и недостатки, она приходит к мысли, что претендент по всем статьям уступает Дану. Стоит ли бросать одного ради другого?

Но ничто не мешает течению событий: неужели она первая, кто разводится, чтобы выйти замуж за бледную копию первого мужа, — меланхолически рассуждает она. Ирония судьбы, но жизнь соткана именно из таких разочарований. «Если я отдаю себе отчет в поступках, не делая из них драмы, значит я подхожу к возрасту разума, и это очко в мою пользу».

Последняя ночь проходит без сна: Марион готовится соблазнить своего нового господина. Она мысленно прикидывает, как это произойдет.

В свое время она потребовала от мужа, чтобы он довел до конца ее любовное воспитание, и теперь знает все, что может происходить между мужчиной и женщиной (ей ни разу не пришла мысль, что любовью можно заниматься не только вдвоем, а Дан забыл сказать ей об этом). Она перебирает все возможности, которые может извлечь из своего тела, чтобы убедить своего нового партнера в том, что ему исключительно повезло.

Она начнет ласкать его руками, но не для того, чтобы возбудить, а чтобы полностью удовлетворить его. Потом докажет, что это удовольствие ничто по сравнению с тем удовольствием, которое она доставит ему губами. Затем она повторит весь путь, пользуясь животом, бедрами, ступнями, подмышками, волосами, носом, языком, грудями, ягодицами. Она завлечет его в себя каждой порой своей плоти и всеми познаниями в любовной науке. Она подчинит его своей воле совершенством сладострастной игры и привьет ему такую привычку к ее плоти, которая привяжет его сильнее любого порока. Она не даст ему возможности придумать какую-либо ласку — она сама подарит их все — с тем же талантом (она высоко себя ценит), что и проститутка высокого полета, и с большим вкусом и скромностью (она очень постарается), чем девственница ее возраста.

Воображение готовило ее к подвигу всю ночь. Она не единожды возвращалась к каждому жесту, представляла себе его воздействие, со знанием дела смаковала страстные судороги мужчины, поздравляла себя с собственным неоднократным наслаждением, с бесстыдством вслушивалась в похвалы, которые должна была заслужить.

Эта мысленная репетиция возбудила ее — она слишком долго держала на привязи свою страсть. Пальцы ее не ищут собственной груди и женского естества — она знает, что не умеет доводить себя до наслаждения.

Марион убеждена в правильности своего выбора: мужчина, на котором она остановила взгляд, именно тот любовник, что необходим ей. Он удовлетворит ее. И она спешит заняться любовью с ним, извлечь, наконец, конкретный опыт из всего, что подготовил разум.

В полусне она или нет? Стала ли ее мечта явью? Или она забыла о своей ссоре и гордыне? Она придвигается к спящему Дану, касается его своим обнаженным телом, нетерпеливым лобком, горячими бедрами, затвердевшими сосками грудей. Он просыпается, неуверенно дотрагивается до нее ладонью. Она ложится на него, ее губы бегают, по коже знакомого тела, подчиняют его своей прихоти, возвращают ему силу желания. Он молча вступает в привычную игру и, ощутив ее согласие, вонзается в нее, не заботясь о том, что чувствует она.

Марион, как припев, повторяет себе, что счастлива. Ее мозг и сердце удовлетворены. Стоит ли желать большего? Отныне ей достанет мужества признать, что физическое наслаждение не главное в супружеской жизни. Одной заботой станет меньше! Ее союз с Даном может обойтись и без этой материальной связи. Разве у них нет иных возможностей для взаимной любви? Как она смогла забыть о них? Какой смысл вновь проходить — наверняка с меньшими шансами на успех — через превратности любви с незнаемым человеком? С тем самым незнакомцем, за которого мгновением раньше собиралась замуж, а сейчас почти забыла!

Кстати, а как выглядит ее избранник? Пока она разрабатывала программу совместных удовольствий, она не заботилась о том, чтобы вызвать в памяти его лицо и облик. Она с запозданием пытается воссоздать их, вообразить, как бы действовал тот, окажись он на месте Дана, в положении Дана, двигаясь, как двигается Дан — скользя в нее, выскальзывая и снова проникая вглубь с требовательным упорством — твердая мощная плоть раздвигает тесное влажно-горячее, как бы живущее собственной жизнью естество Марион, ждущее излияния семени и сладкого наслаждения Дана.

За черной завесой век ей не сразу удается воссоздать черты нового любовника, выражение его лица. Вначале у нее в глазах пляшут разноцветные искры, играют сполохи. Она тщательно организует их, складывает в строгие линии, формы. И вскоре на мысленном экране возникает изображение. Любовник явился, он возник из хаоса, но его легко узнать. И ее плоть и душа немедленно начинают желать его. В ответ он силой сжимает в объятиях сказочно податливое тело.

Ее любит именно тот, кого она выбрала в заместители Дана. Но теперь, когда он обрел существование в ее грезах, Марион поняла, что он не будет ни наследником, ни заместителем ее мужа — он обязательный солюбовник Дана, его неизбежный двойник, и он обладает Марион совместно с мужем. Он в теле Дана всей тяжестью возлежит на ней. И каждый из них дает жизнь другому.

Марион уже не в силах отличить одного от другого. Невероятное счастье, которое она испытывает, представляя, как их слитые в одно животы прижимаются к ее животу, как их рты целуют ее, как их единая мужская плоть проникает в нее так глубоко, как не проникал ни Дан, ни Филипп, как их совместная судорога подхватывает ее, как ее наполняет пол у прелюбодейное семя, открывает ей истину — она никогда не получит удовлетворения, если любовь этих двоих будет раздельна.

В ней нарастает невыносимое ощущение конца, оно вздымается, охватывает все тело — сердце ее замирает, дыхание становится прерывистым, и из груди вырывается стон. В голове все взрывается, миллионы раскаленных добела частичек разлетаются в разные стороны.

Пораженный Дан с гордостью разглядывает жену, которая медленно приходит в себя.

— Я еще никогда не испытывала такого острого наслаждения, — с улыбкой воркует она.

И, обхватив шею Дана ослабевшими руками, покрывает поцелуями лицо вновь обретенного мужа.

— Представь себе, я чуть было не покинула тебя! Наверное, сошла с ума. Теперь все в прошлом. Я знаю, любовью я могу заниматься только с тобой. Только с тобой я испытываю наслаждение. И любить могу только тебя.

Content

Эммануэль Арсан

Счастье