Колин Маккалоу

Евангелие любви

© Colleen McCullough, 1985

© Перевод. А.А. Соколов, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

I

Даже для января в Холломене, штат Коннектикут, ветер казался необыкновенно пронизывающим. Когда доктор Джошуа Кристиан свернул с Кедровой на улицу Вязов, порыв ветра со всей силой ударил навстречу – настоящий арктический вихрь с ледяными клыками и когтями. Он вгрызался в кожу и царапал ее там, где лицо пришлось оставить неприкрытым, чтобы видеть, куда идти. О, Кристиан знал, куда идет, и хотел одного – не видеть этой дороги.

Как все казалось непохоже на прежние времена, когда улица Вязов была главной в черном гетто. Гордые люди в ярких, пестрых одеждах, повсюду смех, из дверей вылетает ребятня на скейтбордах и роликах… Такие красивые детишки – ухоженные, искрящиеся весельем и всегда гурьбой, потому что улица – главное место, где можно играть и где происходят самые важные события.

Возможно, когда-нибудь в будущем Вашингтон и власти штата отыщут средства и решат, что делать с северными гетто, но пока находятся более важные приоритеты, чем сотня тысяч пустующих трехквартирных домов в тысяче северных городков и поселков. Поэтому гниют посеревшие от непогоды доски, которыми забиты окна и двери, лупится со стен серая краска, падает с крыш серая черепица, крошатся ступени, в сером сайдинге зияют широкие щели. Спасибо ветру – хотя бы он нарушал тишину. Гудел в проводах над головой, нудно, тоскливо подвывал в узких проломах, всхлипывал и снова набирал полный голос, что-то бормотал, шевеля замерзшие листья и сбивая в кучу пустые банки, а затем гулко ударял в порожний мусорный бак у давно закрытого винного магазина и бара на углу Кленовой улицы.

Доктор Джошуа Кристиан был местным – родился, вырос, учился и повзрослел в Холломене. Он не представлял, что можно жить где-нибудь еще, и никогда об этом не помышлял. Он любил это место. По-настоящему любил заброшенный, с выселенными жителями, никому не нужный город. Вопреки всему любил. Холломен был его домом. И каким-то невыразимым образом город слепил его таким, каким он стал, – вот почему он пережил здесь все последние стадии его гибели. И теперь брел по обескровленным руинам.

Серый свет дня и все вокруг серое. Серые ряды опустевших домов, серая кора на деревьях с облетевшими листьями, серое небо. Я потрудился над этим миром, и он будет серым. Цвет, лишенный цвета. Символ горя. Квинтэссенция опустошения. О Джошуа, даже в мыслях не надевай на себя серое!

Дальше было немного лучше. Он шел по улице Вязов, где иногда попадались обитаемые дома. В них неуловимо чувствовалось присутствие человека, хотя и брошенные жилища, и те, в которых еще оставались люди, выглядели одинаково. Оконные проемы забиты, как и выходящие на улицу двери, в щелях ни полоски света. Но ступени на крыльце выметены, трава примята и сайдинг из сверхтолстого алюминия выглядит новым.

Два дома доктора Кристиана были сразу за поворотом с улицы Вязов на Дубовую, неподалеку от большого перекрестка, где улица Вязов пересекалась с Семьдесят восьмой. Это примерно в двух милях он центрального городского почтамта, куда он этим серым днем ходил отправить письма и проверить свой почтовый ящик, поскольку почтальон больше не разносил корреспонденцию по домам.

Приближаясь с противоположной стороны к номерам 1045 и 1047 по Дубовой, главной городской артерии, названной так из-за восьмидесятилетних деревьев, чьи узловатые корни пронизали проезжую часть, доктор Джошуа машинально задержался и окинул взглядом свои владения. Отлично. Света не видно. Если бы свет пробивался наружу, это бы значило, что внутрь проникает воздух. Холодный воздух, который в доме совершенно не нужен. Вполне достаточно открыть и закрыть заднюю дверь и ведущую в неотапливаемый подвал бесполезную систему воздушного обогрева, чтобы проветрить, но в то же время не охладить помещение.

Два дома доктора Джошуа были такими же серыми, как почти все другие, и построены так же, как строили в конце двадцатого века – на три семьи. Но его два дома были связаны друг с другом на среднем уровне: их вторые этажи соединяла галерея. И их перестроили таким образом, чтобы они могли служить иным целям – в отличие от других трехквартирных жилищ. В 1045-м Джошуа принимал больных, а в 1047-м размещалась его семья.

Довольный, что все в порядке, доктор Джошуа, не потрудившись посмотреть по сторонам, перешел улицу. Машин в Холломене не было, а автобусные маршруты по Дубовой не проходили, и на всем пространстве улицы возвышались неровно смерзшиеся кучи снега высотой в три фута. Они лежали там, куда их набросали, когда чистили тротуары.

Вход в дома был со стороны двора. Доктор прошел под надземным переходом и повернул налево к номеру 1047. Никто из пациентов не записывался, и он не хотел испытывать судьбу и заходить в 1045-й. Небольшая терраска, которой оканчивалась задняя лестница, была давно забита досками, в нее вела крепкая дверь, отворявшаяся в сторону ступеней. Открыв ключом дверь, доктор Джошуа оказался в самодельном тамбуре, дающем такую необходимую защиту от сурового внешнего мира. Еще один ключ и еще одна дверь, которая вела в настоящий коридор. Там он снял отороченную мехом шапку, повесил на крюк пальто, поставил на полку ботинки и, сунув ноги в тапочки, вошел в третью дверь, которая, в отличие от двух прежних, была не заперта. Наконец он оказался у себя дома.

Кухня. Мама стоит у плиты – а где же ей еще быть? Учитывая особенности ее характера и род занятий, ей бы больше пристало быть эдакой ворчуньей – женщиной за шестьдесят с морщинистым лицом и толстыми лодыжками. Джошуа рассмеялся нелепости этой картины. Мать обернулась, улыбнулась и радостно протянула к нему руки:

– Что тебя так рассмешило, Джошуа?

– Просто играю.

Эта женщина была матерью нескольких психологов. И от того, что прекрасно знала это племя, временами казалась умнее и образованнее, чем была на самом деле. Как, например, сейчас, когда вместо того, чтобы удивиться: «Игра? Что еще за игра?», спросила: «Какая игра?».

Джошуа сел на угол кухонного стола, поджал ногу и копался в вазе с фруктами, которая всегда стояла на этом месте, пока не выудил из нее сладкое, крепкое яблоко.

– Я вообразил, – ответил он, хрустя яблоком, – вообразил, что твоя внешность соответствует твоей нелегкой жизни. – Он улыбнулся своим словам, шутливо щурясь. – Представил, что ты старая и некрасивая, отмеченная печатью тяжелого труда.

Она оценила шутку и улыбнулась. Лицо ее расцвело, а на шелковистых щеках – там, где румянец над скулами переходит в молочную бледность, появились ямочки. Не знавшие косметики алые губы приоткрылись, демонстрируя великолепные зубы, огромные близоруко-туманные голубые глаза светились под длинными черными ресницами живым здоровьем, в собранных в узел на затылке великолепных, золотистых, как спелая пшеница, волнистых, густых волосах не было видно ни пряди седины.

У Джошуа от удивления перехватило дыхание: он не переставал удивляться – ведь это же его мать – его мать! – и она самая красивая женщина из всех, которых ему доводилось видеть в жизни. Но сама она своей красоты не сознавала, нежно размышлял он. Удивительно, но в ней нет ни капли тщеславия. Хотя ему было тридцать два года, ей оставалось еще четыре месяца до сорок восьмого дня рождения. Она вышла замуж очень рано: до безумия влюбилась в его отца, который был намного старше, и специально устроила так, чтобы забеременеть не хотела, чтобы его терзали сомнения, можно ли жениться на столь юной красавице. Джошуа радовала мысль, что его отец не устоял перед соблазном обольщения.

Сам Джошуа помнил отца смутно – тот умер, когда ему едва исполнилось четыре года, и теперь он не мог с уверенностью сказать, были ли это его собственные воспоминания или отражение того, что он слышал от матери. Если, как говорят, он был копией отца, то вот уж бедняге не повезло. Что в отце было такого, чтобы в него влюбилась мать? Очень высокий, худой мужчина с черными волосами, карими глазами, землистой кожей, словно сдавленным к центру лицом и большим, узким, похожим на орлиный клюв носом.

Джошуа опомнился, почувствовав на себе любящий взгляд матери. Ее любовь была простой и чистой. Настолько ничем незапятнанной, что он не ощущал ее как бремя, а принимал без страха и чувства вины.

– Где все? – спросил он, подходя к плите, чтобы матери было удобнее с ним разговаривать.

– Еще не вернулись из клиники.

– Тебе в самом деле надо переложить некоторые домашние обязанност на девочек.

– В этом нет никакой необходимости. – Эта тема постоянно возникала в их разговорах. – У них хватает забот в сорок пятом.

– Дом слишком велик, чтобы управляться в нем одной.

– Трудно управляться, Джошуа, когда есть дети, а здесь детей нет. – В ее голосе послышалась нотка печали, но вместе с тем в нем не было никакого упрека. Она сделала над собой усилие и, взбодрившись, весело продолжала: – Во всяком случае, не приходится вытирать пыль. Это, наверное, единственное преимущество нынешней зимы. Пыль просто не способна проникнуть в дом.

– Я рад, мама, что ты видишь во всем положительную сторону.

– Хорошим бы я была примером для твоих пациентов, если бы ныла и жаловалась. Когда-нибудь Джеймс и Эндрю заведут детей, и вот тогда я опять окажусь в своей стихии – ведь их матери будут нужны в сорок пятом. В конце концов, я одна из всех обладаю материнским опытом – принадлежу к прошлому счастливому поколению, когда можно было заводить столько детей, сколько хотелось. А мне хотелось – о! – десятки. За четыре года родила четверых и рожала бы еще, если бы твой отец не умер. Мне было даровано это счастье, и я никогда о нем не забываю.

Джошуа так и подмывало сказать: «Мама, какая же ты была эгоистка! Вы с отцом воспроизвели себя дважды в то время, как многие родители в Америке заводили по одному ребенку и все больше людей задавалось вопросом, нужны ли дети вообще. Теперь четверо твоих отпрысков должны расплачиваться за вашу безответственность. Вот что нас на самом деле гнетет. А не холод. Не отсутствие удобств и возможности уединиться, когда мы куда-то едем. И даже не строгие ограничения, так противные американской натуре. Дети. Вернее, то, что их нет.

Запищал вызов внутренней связи. Мать Джошуа ответила на вызов, некоторое время слушала, затем, поблагодарив, положила трубку.

– Джеймс просит, чтобы ты пришел к ним, если свободен. Там миссис Фейн, она привела с собой еще одну пат-патку.

Доктор Джошуа решил, что, прежде чем встретиться с Патти Фейн и ее пат-паткой, ему следует переговорить с братом, и, чтобы миновать приемную, поднялся на один этаж и перешел в соседний дом по галерее. Джеймс встретил его в конце коридора со стороны сорок пятого.

– Только не говори, что у нее срыв, все равно не поверю. – Они направились в глубь среднего этажа, где находился кабинет доктора Джошуа.

– Она прекрасно держится, – ответил брат.

– Тогда в чем проблема?

– Я приведу ее наверх – пусть лучше расскажет сама.

Доктор Кристиан встретил Джеймса и миссис Патти сидя, но не за огромным столом, занимавшим весь угол комнаты, а на своем любимом бугристом диване.

– Что случилось? – спросил он безо всяких предисловий.

– Катастрофа. – Миссис Фейн устроилась на другом конце дивана.

– В каком смысле?

– Началось все нормально. Девочки обрадовались, что я вернулась после четырехмесячного отсутствия. Их поразило, что я работаю с гобеленами. Милли Тринг, скажу я вам, просто онемела – не могла переварить новость, что я зарабатываю деньги, помогая реставраторам древних вещей.

– То есть причиной катастрофы стали вы?

– Нет, нет. Как я уже упоминала, все шло прекрасно даже тогда, когда я им сказала, что к срыву меня подтолкнуло письмо Бюро второго ребенка, в котором меня информировали, что в лотерее мне не повезло.

Джошуа пристально на нее посмотрел, но не уловил признаков страдания от такого горького разочарования. Хорошо. Очень даже хорошо!

– Вы признались, что пришли ко мне лечиться?

– Конечно. И как только эта новость всплыла, Сильвия Стрингман тут же вылезла со своими комментариями. Вы шарлатан, потому что самый великий в мире психиатр Мэтт Стрингман утверждает, что вы шарлатан. Наверное, я влюбилась, иначе бы видела вас насквозь. Честно вам скажу, доктор, не знаю, кто из них худшее зло: Сильвия или ее муженек.

Джошуа сдержал улыбку и продолжал внимательно наблюдать за пациенткой. В этот день состоялось ее первое настоящее испытание: она впервые после срыва почувствовала себя достаточно сильной, чтобы пойти на собрание пат-паток.

Она была избрана старейшиной их сообщества, если можно так назвать семь женщин примерно одного возраста. Все они получили при крещении имя Патриция и дружили с тех пор, как судьба соединила их в одном классе холломенской школы. В результате все так слилось и перепуталось, что только старшей по возрасту Патти Фейн (или Патти Дрю, как ее звали в девичестве) разрешалось сохранить уменьшительное имя от «Патриции». Хотя пат-патки отличались по характеру, внешности и этнической принадлежности, имена спаяли их в такой конгломерат, который ничто не могло разъединить. Все они поступили в Суортморский колледж, затем удачно вышли замуж за известных преподавателей или сотрудников Чаббского университета. Время шло, а они продолжали раз в месяц встречаться в доме одной из них. Их дружба была настолько крепка, что ее не могли поколебать ни мужья, ни дети, которые воспринимались сообществом как вспомогательные силы.

Патти Фейн (или, как доктор Джошуа Кристиан мысленно ее называл, пат-патка номер один) стала его пациенткой месяца три назад. Ее охватила жесточайшая депрессия после того, как она узнала о своей неудаче в отделе лотерей Бюро второго ребенка. Ей выпал синий шар. Катастрофа усугублялась тем, что ей шел тридцать четвертый год и она лишалась права состоять в списках матерей на рождение второго чада. К счастью, пробившись сквозь симптомы срыва, психиатр сумел увидеть в ней сердечную, здравомыслящую женщину, поддающуюся доводам рассудка, и направить ход ее мыслей в более положительное русло. Как случалось с большинством его пациентов, ее горести были не выдуманными, а реальными. Такие беды лечатся убеждением и укреплением душевных сил.

– Господи, я же открыла ящик Пандоры, когда сообщила им, отчего у меня нервный срыв! – продолжала миссис Патти Фейн. – Не понимаю, почему женщины скрывают, что подают в Бюро заявление на разрешение родить второго ребенка! Любая из пат-паток ежегодно пишет такую бумагу. Но разве хоть одна признается? Ни за что! И вот что удивительно: почему ни одной из нас так и не выпал красный шар?

– В этом как раз ничего удивительного нет, – мягко ответил доктор Кристиан. – Шансы в лотерее Бюро второго ребенка десять тысяч к одному, а вас, насколько мне известно, всего семь.

– Мы все обеспечены и с тех пор, как вышли замуж и родили первого ребенка, проходим проверку имущественного положения и медицинские осмотры. Плюс долгие годы попыток.

– Тем не менее шансы против вас.

– Были до сегодняшнего дня. – Патти Фейн слегка помрачнела. – Когда вошла Марг Келли, я заметила, что она страшно довольна собой. Но все главным образом интересовались, что приключилось со мной, как я себя чувствую, удивлялись моему душевному состоянию – этому новому согласию с собой и стойкости… – Патти улыбнулась и с теплой, искренней благодарностью посмотрела на доктора Кристиана. – Если бы я тогда не подслушала во Фриндли, как две женщины говорили о вас, не знаю, что бы с собой сделала.

– Вы упомянули Марг Келли, – напомнил Джошуа.

– Ей выпал красный шар.

Он вся понял. Он мог бы рассказать Патти, что за этим последовало, но только кивнул, поощряя пациентку изложить свою версию случившегося.

– Боже! Кто бы поверил, что женщина способна настолько быстро измениться! Мы сидели за столом, пили кофе и вели те же разговоры, что и много лет подряд, и вдруг Синтия Каваллери бросила взгляд на Марг и спросила, отчего она радуется, словно кошка, которая добралась до сметаны. Та ответила, что получила из Бюро письмо с разрешением завести второго ребенка. Она достала из сумочки стопку бумаг – каждая страничка, судя по всему, была нотариально заверена и скреплена большой официальной печатью. Думаю, Бюро приходится соблюдать осторожность, чтобы исключить подделку разрешений…

Патти Фейн замолчала и представила себе сцену, разыгравшуюся в гостиной Синтии Каваллери. Поежилась, избавляясь от воспоминаний.

– Все замерли. В комнате и без того было холодно. Но тут, готова поклясться, температура в долю секунды упала ниже ноля. Затем со стула вскочила Дафна Чорник. Никогда не видела, чтобы она двигалась с таким проворством. Только что сидела и вот стоит рядом с беднягой Марг и вырывает из ее рук документы. Ничего подобного я от Дафны не слышала. Она всегда была среди нас эдаким недоразумением – я имею в виду ее походы в церковь и призывы к добрым поступкам и делам. Приходилось следить за своим языком, если она была рядом. Теперь же она рвала в клочья бумаги Бюро и при этом обвиняла Натана Келли, что он все подстроил через Вашингтон, поскольку сам он президент Чабба, а его предки приплыли в Америку на «Мейфлауэр». Потом заявила, что разрешение должно было достаться ей – ведь она воспитает второго ребенка, как свою первую Стаси, в страхе Божьем и любви к Всевышнему, а у Марг и Натана вырастет безбожник. Сказала, мы живем как грешники и нечестивцы, не чтим законов Божьих и наша страна не имела права подписывать Делийский договор, а она не понимает, как Господь попустил, чтобы его духовные наставники поддержали эту сделку. Тут из нее посыпалась такая грязная брань – я даже не могла представить, что ей известны подобные слова. Обзывала Гуса Рома, папу Бенедикта, преподобного Ливона Нокса Блэка.

– Интересно, – проговорил доктор Кристиан, почувствовав, что пациентка ждет его реакции.

– Затем вскочила Кэнди Феллоуз и накинулась на Дафну: кто дал ей право критиковать Гуса Рома, величайшего президента всех времен? Кричала, что презирает лицемеров, которые по воскресеньям распевают гимны, мусоля пальцем Библию, и, ползая по полу, протирают колени, но стоит им выйти из церкви, гнобят ближних, чтобы заработать лишний доллар или подняться на ступеньку вверх. Я уж подумала, что Дафна и Кэнди выцарапают друг другу глаза.

– Выцарапали?

– Нет! – Патти Фейн гордо распрямилась. – Я их остановила. Можете представить, доктор? Усадила их на стулья и заявила, что они ведут себя, как малые дети, что мне стыдно называться пат-паткой. Вот тут-то все и выплыло на свет: оказывается, каждая из нас ежегодно подавала заявление в Бюро второго ребенка. Я спросила их, что в этом такого постыдного и что такого постыдного, что им всегда отказывали? Спросила, какое они имели право вымещать свое разочарование на бедной Марг? Или на Августа Роме и религиозных лидерах. Сказала, чтобы они раз и навсегда выбросили из головы, что кто-то способен манипулировать Бюро. Напомнила, что сама Джулия Рис не может получить разрешения на рождение второго ребенка. Почему бы нам не порадоваться за Марг? А Марг успокоила, сказала, чтобы она не плакала, и попросила разрешения стать крестной ее ребенку.

Последние слова Патти произнесла с нескрываемым торжеством и сидела с таким видом, словно удивлялась, насколько сама довольна собой и своей проявленной во время размолвки твердостью.

– Вы вели себя великолепно, – похвалил ее доктор Кристиан. – И теперь у вас больше нет необходимости меня посещать. – Он говорил уверенно и с явной гордостью.

«Насколько этот человек выше всех остальных, – думала о нем Патти Фейн. – Сегодня я даже не пыталась объяснить пат-паткам, что он для меня сделал. Всякий раз, как только начинала говорить, выходило как-то не так. Бесполезно! Он заботлив. Вот что, наверное, важнее всего прочувствовать в человеке. Это невозможно увидеть, рассказать, объяснить тем, кто смотрит на него со стороны. Это надо открыть для себя. И почему психиатры вроде Мэтта Стрингмана считают неправильным, если врач советует больным опереться на Бога? Считают самих себя богами? Или им не нравятся мысли доктора Кристиана о Всевышнем?»

– Я привела с собой Марг Келли, – сказала она вслух.

– Зачем?

– Решила, что ей необходимо побеседовать – требуется хороший разговор, но не со стариной Натаном, упаси Боже, а с кем-то, кто увидит ее проблему со стороны. Сегодня она испытала страшное потрясение. Не думаю, что она вообще представляла, каковы могут быть последствия рождения второго ребенка. Ей, наверное, казалось, что мы все будем без ума от счастья за нее.

– В таком случае, Патти, она живет, зарывшись головой в песок.

– Так и есть. В этом ее главная проблема. Она жена президента Чабба. Живет в большом доме, имеет слуг, у них постоянно в распоряжении машина, на прошлой неделе она обедала в Белом доме, за неделю до этого – в особняке Грейси[1]. Все ее контакты с внешним миром происходят только через пат-паток, а мы, хоть и не в ее весовой финансовой категории, гораздо лучше остального мира. Поэтому я решила: Марг должна с вами поговорить – это может ей помочь.

Джошуа подался вперед:

– Патти, вы способны дать откровенный ответ на каверзный вопрос?

От серьезного тона психиатра ее эйфория поубавилась.

– Постараюсь.

– Если бы Марг Келли спросила у вас, должна ли она продолжить свою затею и зачать второго ребенка, на которого получила разрешение, что бы вы ей сказали?

Этот вопрос причинил ей боль, но время, когда Патти сидела в своей комнате, уставясь в стену, и размышляла, как бы вернее себя убить, осталось позади. И что самое важное, те дни больше никогда не вернутся.

– Я бы посоветовала ей рожать.

– Почему?

– Она хорошая мать Гомеру, и ее мир достаточно изолирован, чтобы в нем не накапливалось слишком много злобы.

– Допустим. А что, если бы на месте Марг оказалась Дафна Чорник?

Патти нахмурилась:

– Не знаю. Мне казалось, что Дафна была для меня открытой книгой, но сегодняшний день стал откровением. Поэтому я просто не могу дать вам ответ.

Джошуа кивнул:

– А что, если бы счастливицей оказались вы сами? Что бы вы решили после того, как перенесли срыв и стали свидетельницей сегодняшней реакции пат-паток?

– Знаете, мне кажется, я могла бы себе сказать: порви-ка ты эти бумаги. У меня все неплохо в жизни – хороший муж, сын прекрасно успевает в школе. И если честно, не представляю, как бы я перенесла ситуацию. Вокруг много людей вроде Дафны Чорник.

Психиатр вздохнул:

– Отведите меня к Маргарет.

– Но она уже здесь.

– Я имею в виду: пойдемте со мной в приемную и познакомьте меня с вашей подругой. Она знает вас, но не знает меня. Поэтому не может доверять мне, как доверяете вы. Станьте мостиком к нашему знакомству и доверию.

Мост оказался очень коротким. Взяв Патти за руку, Джошуа спустился в приемную и направился к поникшей в углу на стуле бледной красивой женщине.

– Дорогая, это доктор Кристиан, – представила его Патти Фейн.

Джошуа ничего не сказал, только протянул Марг Келли руки. Она машинально вложила свои руки в его и лишь после этого удивилась, что физическое прикосновение стало свершившимся фактом.

– Дорогая, – улыбнулся ей психиатр, – вам нет надобности ни с кем разговаривать. Возвращайтесь домой и заводите ребенка.

Марг поднялась, улыбнулась и ответила быстрым крепким пожатием:

– Хорошо.

– Вот и славно.

Джошуа выпустил ее руки и тут же ушел.

Патти Фейн и Марг Келли вышли через заднюю дверь и направились по улице Вязов к пересечению с Семьдесят восьмой, где ходили автобусы и трамваи. Автобус северного городского маршрута уже ушел, и им пришлось минут пять подождать – зимой интервалы свыше пяти минут были редкостью.

– Какой удивительный человек, – начала Марг Келли, когда они спрятались под защитой трехметровой стены из слежавшегося снега.

– Почувствовала? Ты в самом деле почувствовала?

– Словно удар электрического тока.

Покончив с делами в сорок седьмом, доктор Кристиан вернулся на кухню и разговаривал у плиты с матерью, когда вошли два его брата с женами и сестра.

Сестра Мэри по возрасту была ему ближе других. В тридцать один год все еще старая дева, она была похожа на мать, но при этом некрасива. Какой-то в ней изъян, подумал Джошуа. Всегда была с червоточинкой. Может быть, оттого, что рядом с ней такая красивая мать? Если посмотреть на маму, а затем перевести взгляд на Мэри, кажется, что видишь мать в слегка искривленном зеркале. В девушке ощущалась какая-то обманка, словно яйцо-болтун. Так было раньше и, наверное, останется навсегда. Но к больным (Мэри была в их клинике секретарем) она относилась с чуткостью и удивительной добротой, и ничто не могло вывести ее из равновесия.

Средним ребенком считался Джеймс – Мэри была единственной дочкой, и то, что она родилась девочкой, как бы освобождало ее от порядкового номера. Джеймс тоже был похож на мать, но, как и Мэри, казался каким-то невзрачным, неярким, невыразительным. Его рослая и бойкая жена Мириам отличалась здоровым энтузиазмом, из нее ключом била энергия и веселый жизненный прагматизм. Квалифицированный трудотерапевт, она, по всеобщему мнению, была опорой клиники и хорошей парой для Джеймса.

А вот Эндрю получился настоящим красавчиком – в младшем сыне воплотилось все лучшее, что было в матери. Он был ее копией, только в мужском обличье: прекрасный, как ангел, и твердый, как скала. Его жена Марта, техник отдела психологического тестирования клиники, была на семь лет моложе его и такой серой мышкой, что к ней прилипло прозвище Мышь. Мышиной масти, очень миленькая, робкая и нервная, как мышонок. Иногда на Джошуа накатывало странное настроение, и он воображал себя – нет, не кошкой – а огромной парой рук, которые вот-вот хлопнут в ладони, чтобы оглушенная до полусмерти девушка застыла на месте.

– Бараньи ножки, мама? Это просто супер! – Мириам была англичанкой и отличалась изысканностью речи и манер. В семье Кристиан она вызывала некоторый трепет не только тем, что была врачом с мировой славой, но и своими лингвистическими способностями. Она говорила по-французски, по-немецки, по-итальянски, по-русски и по-гречески. Но любимым ее трюком стало изображать американцев. Однако в семье ее настолько любили и ценили, что никто не решался сказать, что ее шутка уже никого не веселит.

Все это, конечно, заслуга мамы. Это она создала эффективное, самодостаточное сообщество, которое стало опорой ее первенцу – самому любимому сыну. Джошуа понимал: какое бы занятие он ни выбрал в жизни, мама направила бы по такому же пути Джеймса, Эндрю и Мэри, чтобы они ему помогали. Промывка мозгов младших сыновей была настолько успешной, что сказалась даже на их выборе жен. Они взяли в супруги женщин достаточно образованных, чтобы те могли поддержать семейное дело и стать членами команды. Клинике не хватало врача-трудотерапевта, и Джеймс женился на специалисте нужного профиля. Требовался ассистент психологического тестирования – им стала жена Эндрю. Обе женщины согласились играть вторые роли после свекрови и не возмущались тем, что их мужья также довольствуются вторыми ролями, уступив первенство Джошуа. Мэри тоже никогда не роптала, что ей приходится выполнять черновую работу – даже после того, как Джошуа как-то предложил ей устроить против матери бунт.

Заметь он признаки недовольства, ему пришлось бы жестко обойтись с матерью – ради тех, кого он считал скорее своими детьми, чем братьями и сестрами. Он знал недостатки матери: ей не хватало мудрости и дара предвидения. Но семья победила его без единого сражения: не было ни трений, ни раздоров, способных омрачить всеобщую неподдельную радость от работы и общения друг с другом. И смущенный, но благодарный Джошуа согласился с положением, которое отвела ему мать – главы семьи и руководителя семейного предприятия.

Они сели есть в гостиной – мама в конце овального лакированного стола и, соответственно, ближе всех к двери на кухню. Джошуа – во главе, откуда обозревал ее, Мэри, Джеймса и Мириам по одну сторону и Эндрю с Мартой – по другую. Мать давно установила правило: никаких деловых разговоров до того, как не съедено главное блюдо и не подан кофе с коньяком. Это правило скрупулезно соблюдалось, но в результате за столом возникали продолжительные паузы – ведь, за исключением матери, все работали рядом, буквально за стеной, и кроме этих двух домов – тысяча сорок пятого и сорок седьмого по Дубовой улице – больше почти ничего не видели. Позитивное отношение к жизни стало ключевым кодом их настроя, и поэтому почти всегда исключались любые споры на тему внешне– и внутриполитических событий, а также происшествий в городе. Новости были слишком депрессивными, если только не удавалось одолеть какую-нибудь веху на пути к гармонизации мировой энергетики человечества. Такое событие всегда встречалось радостными возгласами.

Кристианы ели с аппетитом – все, что стояло на столе, было очень вкусным. Мама была настоящим художником на кухне и изо всех сил стремилась угодить своему выводку. В этом смысле труднее всего ей приходилось с Джошуа. Старший сын разочаровывал своим безразличием к физическим потребностям, не говоря уже об удобствах и капризах. Нет, он не был ни мазохистом, ни монахом, просто не слишком обращал на это внимание.

Кофе и коньяк подали в гостиной – соседствующей со столовой просторной комнате, куда вел красивый широкий арочный проход. Они расположились вокруг бледно-розового лакированного стола, откуда можно было лучше всего оценить, что представляет собой первый этаж дома десять сорок семь по Дубовой улице.

Стены были атласно-белыми, без признаков оконных проемов, скрытых плотно пригнанными друг к другу древесными плитами, умело втиснутыми между обоев, словно крышки люков. Обналичка снята и больше не напоминала о том, что невидимо находилось внутри шесть месяцев в году. Пол из пластикокерамических плиток в том месте, где сидели люди, был покрыт белыми синтетическими ковриками, имитирующими овчину. Все соглашались, что настоящие шкуры были бы красивее, но при том, сколько воды расплескивалось здесь по воскресеньям, они быстро бы загнили. Розовые и бледно-зеленые чехлы на диванах и стульях отражались в лакированной поверхности столиков тех же цветов.

Повсюду были растения – в горшках, кадушках, корзинах – буйные, сочные растения, в основном зеленые, но также розовые, красные, бордовые. Они стояли на белых подставках разной высоты, свешивались вниз пенными каскадами, торчали вверх как штыки, деликатно простирали вокруг себя ветви. Каждый лист, отросток, былинка, цветик и усик переливались под струящимся сквозь плексигласовый потолок сияющим белым светом. Пальмы, папоротники, бромелиады, протеи, орхидеи, кустики, лоза, ползучие, луковичные, клубнелуковичные, растения со стелющимися корнями, карликовые деревья. Весной большинство растений буйно расцветали – длинные шипы цимбидиев перемежались с веретенцами гиацинтов, соцветиями нарциссов, двадцатью сортами украсившейся лепестками бегонии, цикламенами, глоксиниями, африканскими фиалками. Мимоза в кадке опушалась золотистыми шариками на всю трехметровую высоту ветвей. Дом наполнялся ароматом цветущих апельсиновых деревьев, лобулярии, стефанотиса, жасмина и гардении. Летом распускался гибискус и цвел всю осень до начала зимы. К нему присоединялась медно-розовая бугенвиллея, ползущая по решетке на стене гостиной. Цветение прекращалось лишь в разгар зимы, но листья оставались блестящими и зелеными на фоне разнообразных оттенков листвы нецветущих растений и, казалось, им больше не требовалось ничего иного.

В воздухе постоянно ощущался сладковатый аромат. Сад доктора Кристиана был составляющей дыхательного симбиоза, где второй составляющей был человек. Одни питались углекислотой, другие кислородом, и каждая сторона вдыхала то, что выдыхала другая. На первом этаже было всегда теплее, чем там, где размещались спальни – растения согревали атмосферу, как и на первый взгляд холодное, никогда не выключавшееся освещение. Этот этаж съедал почти всю драгоценную норму потребления электричества и всю крохотную норму потребления газа на отопление, который припасали на холодные периоды – только так можно было сохранить сад. На этом этаже семья проводила все часы бодрствования, а наверх поднимались только для сна.

Воскресенья посвящались уходу за растениями: их поливали, подкармливали, замазывали раны, избавляли от сухих веток и вредителей. Все искренне радовались смене обстановки и, видя вокруг результаты своего труда, не считали его обременительным. По воскресеньям же сюда возвращали те стойкие растения, которые провели неделю в соседнем доме, в клинике, а их место на временном дежурстве занимали другие.

Сегодня был самый нелюбимый для Джошуа день, потому что полагалось заполнять многочисленные формуляры, чтобы потом отправлять в Холломен, Хартфорд, Вашингтон. Бумаги, бумаги, все больше бумаг – приходилось удовлетворять все возрастающий аппетит чиновников. В этот день следовало расплатиться по счетам и привести в порядок документы. Обычно в День Искупления, как он его называл, доктор Джошуа в клинику не ходил, но сегодня удачно завершил кризис пат-паток, и он хотел выслушать, что о нем думают собравшиеся в гостиной.

Мать поставила перед ним чашку кофе, Джеймс передал бутылку бренди. Джошуа был равнодушен к еде, даже к той, что готовила мать. Но сейчас, закрыв глаза и вдыхая аромат «Наполеона», он подумал, что хороший кофе с коньяком способен прогреть человека от пупка до самой макушки. В нынешние времена это самая лучшая прелюдия к отходу ко сну, и, видимо, поэтому дижестив стал привычкой, а от аперитива постепенно отказались. Их прадед и дед с отцовской стороны были поставщиками французских вин и коньяков и большими любителями этих напитков. При них в подвале накопилась впечатляющая коллекция спиртного. Вина, конечно, пропали: в подвале не могли поддерживать необходимую постоянную температуру, а для вин пагубно и когда слишком холодно, и когда слишком жарко. Но коньяк сохранился. И хотя ледник надвигался на Канаду, Россию и Скандинавию с угрожающей быстротой, Франция все еще умудрялась производить коньяк, и коллекция Кристианов пополнялась. Вино теперь мало пили в семье, однако коньяк ценили высоко.

– Наша пат-патка Патти была на высоте, – сказал Джошуа.

– Еще на какой! – с гордостью подхватила Мириам.

– Я ее выписал из клиники.

– Правильно. Она тебе не сообщила, что они с мужем собираются подать заявление на переселение? Боба Фейна давно зовут в Техасский сельскохозяйственный и машинный колледж, но он прилип к Чаббу. Они никак не решались на это по вполне обывательским причинам: только крысы бегут с тонущего корабля, их пугал страх неизвестности. К тому же считается, что кто начинал в Чаббе, навсегда останется чаббцем: янки не доверяют ни одной области, кроме Новой Англии. И еще Патти страшилась стать первой пат-паткой, которая покинет Холломен и расколет компанию. – Эндрю произнес все это спокойным, размеренным тоном, совершенно не вязавшимся с его юной привлекательной внешностью.

– Пат-патки меня поражают, – заговорил Джеймс. – Редко, когда узы дружбы в группе женщин превалируют даже над их семейными узами. Слава богу, что одна из них сумела достаточно отстраниться и оценить, что собой представляет их компания. Переезд навсегда – это верный способ освобождения. Удивляюсь, что до сих пор никто из мужей не подумал, что переезд может решить проблему пат-паток.

– Переезд – решительный шаг, – веско заметила Мэри. – Не могу никого осуждать за то, что они колеблются. Прибавьте к этому, что все они чаббцы, связаны контрактами, привыкли к своей работе.

Доктор Кристиан не позволил увести себя от темы и ответил не им, а младшему брату:

– Нет, Дрю, она мне не говорила, что они подали заявление на переезд. Рад за нее – давно пора поставить нужды и интересы семьи выше своих отношений с пат-патками. Она признается, что ей страшно стать первой, кто разрушит их компанию?

– Да. Честно и открыто. Но за нее теперь нечего беспокоиться. Известие о том, что Маргарет Келли получила разрешение родить второго ребенка, сорвало кое с кого маски. Это помогло Патти решиться: она поняла, что лига пат-паток должна была естественно распасться после колледжа, если не после школы.

– Они всего лишь пытались продлить юность, – заявила Мэри. – В наше время быть взрослым не слишком приятно.

– Мне искренне нравится Патти Фейн, – внесла неожиданную лепту в разговор Марта.

Доктор Кристиан подался вперед и улыбнулся, глядя в ее большие серые глаза, приковывая к себе ее взгляд. Он с детства обладал способностью навязывать свою волю другим и заставлять ничего не подозревающих людей неотрывно смотреть на себя.

– А тебе, Мышонок, разве не нравятся все наши пациенты? – В его голосе прозвучал упрек.

Не в силах сопротивляться, Марта виновато покраснела.

– О да! Разумеется! – выдохнула она.

– Перестань дразнить Мышонка, Джош, – упрекнула брата Мэри, всегда готовая встать на защиту Марты.

– Надо же, – не переставал удивляться Джеймс, – ни одна из этих псевдосестер не признавалась другим, что каждый год подает заявление на разрешение родить второго ребенка. Это только лишний раз доказывает, насколько женщины скрытничают, если речь идет об их отношениях с Бюро.

– Да, Джеймс, стоит вспомнить о мизерных шансах на успех и о процедуре проверки нуждаемости, и Бюро начинает казаться воплощением вины.

Доктор Кристиан развил бы тему – не в первый раз, – но не успел: опередила мать, поспешившая высказать, что наболело у нее на душе. Ее связь с клиникой не ограничивалась выслушиванием вечерних разговоров. Доктор Джошуа приводил сюда на экскурсию пациентов – хотел, чтобы они увидели, во что можно превратить помещение, которое долгими зимними месяцами лишено естественного света, почти не отапливается и не проветривается.

– Это Бюро просто отвратительно. – Мать едва сдерживала слезы. – Разве эти бессердечные мужики из Вашингтона знают, что нужно женщинам?

– Мама, мама, почему ты упорно твердишь одно и то же? – раздраженно спросил Кристиан. – Должна знать, это их работа. И почему обязательно мужики? А если даже мужчины, разве мужчинам легче, чем женщинам, терпеть навязываемую бездетность? Разве пациенты моей клиники только женщины? Соотношение мужчин и женщин пятьдесят на пятьдесят. Бунтовать против судьбы – это не решение. Бюро второго ребенка – это подачка, которую нам бросили в обмен на то, что мы, не сопротивляясь, подписали Делийский договор, и, по-моему, самое худшее, что мы получили в этом жалком, унизительном десятилетии. Ты должна все помнить гораздо лучше меня – я был тогда ребенком, а ты взрослой женщиной.

– Август Ром нас предал. – Она стиснула зубы.

– О, мама! Мы сами себя предали. Послушать, что говорят люди твоего поколения, так все случилось, словно гром среди ясного неба. Ничего подобного! Мы пожинаем то, что было посеяно Гусом Ромом и Делийским договором. Девяносто лет назад наше население достигло ста пятидесяти миллионов человек, мы были на пике мощи и гордости. У нас было все. И как мы поступили? Мы расшвыривались деньгами так, словно это были вышедшие из моды вещи, а мир нас за это ненавидел. Предлагали людям на земле вести такой образ жизни, на какой у них не было ни средств, ни таланта, и они нас за это невзлюбили. Держали наши технологии на самом высоком уровне, и это тоже возмущало остальных. Вели войны за границей во имя свободы и справедливости, и за это нас тоже ненавидели – даже те, за кого мы сражались. Не скажу, что эти войны были всегда альтруистическими, но наши бездельники в это верили. И пока мы продолжали обманывать себя вышедшим из употребления образом мыслей – о войне и об альтруизме, – в то же время сделали все, чтобы перестать бороться за свою веру, чернили прошлое, сделали из религии посмешище, загоняли людей в цифровые дебри.

Джошуа понесло, и диван стал ему тесен. Он вскочил, неловко и все-таки с изяществом разминая свои длинные руки и ноги, и стал прохаживаться по помещению, вовсе для этого не предназначенному. И когда он проходил мимо, трепетали листья растений, дребезжали горшки, раскачивались подставки, а родные неподвижно слушали, завороженные его громовым голосом и блеском глаз. Сестра, оробев и стыдясь за себя, застыла, жены братьев внимали с восхищением, сами братья не находили сил возразить, а мать – ах! – мать смотрела на него, не в силах скрыть торжество. Когда ум и страсть в сыне прорывались одновременно и он начинал говорить, совершалось волшебство – он буквально гальванизировал слушателей. Даже в этом узком кругу близких, кто выслушивал его годами, он обладал властью приковывать к себе внимание.

– Не помню рассвета третьего тысячелетия, поскольку родился на его рубеже. Но что оно нам принесло? Были такие, кто пел хвалу Создателю, готовясь умереть в отсветах второго пришествия, другие распевали осанну технологическому совершенствованию вселенной. Но что мы получили на самом деле? Боль. Беспомощность. Упадок. Вот она, реальность! Она непереносимее всего, что случилось на нашей планете со времен Черной смерти. Земля быстро остывает, Бог знает почему. Кроме него это, похоже, не дано понять никому. Самое правдоподобное объяснение, которое предлагают лучшие умы планеты, – наступила мини-ледниковая эпоха. О, они рассуждают о морских течениях и атмосферных слоях, континентальных плитах и перемене магнитных полюсов, влиянии магнитных солнечных полей и углах земной оси, но все это только слова. Словоблудие – только словоблудие. Нас уверяют, что через несколько десятилетий – а может быть, столетий – наберется столько данных, что мы получим ответ: что и почему. А пока все в руках Божьих. Нас уверяют, что такое состояние долго не продлится, речь идет о тысячелетии или двух – пылинка в глазу вечности. Но то, что творится вокруг, переживет и нас, и многие последующие поколения. Подходящая для жизни территория быстро сокращается. Пригодная для питья вода все больше ограничивается запасами, хранящимися в полярных льдах, а мировое население все еще слишком велико. Мы пленники нового тысячелетия и, как бы ни старались, не можем изменить ситуацию.

Джошуа прервался секунд на десять, и, хотя он специально не рассчитывал паузу, она получилась именно такой, чтобы произвести наибольший эффект. А когда он продолжил, голос его стал глуше и тише, и эта смена настроения еще больше приковала внимание слушателей:

– Не то чтобы мы, американцы, были слишком встревожены. Знали, что мы самый развитой народ на земле и сумеем справиться. Считали, что пояса придется затянуть, но не больше, чем на пару дырочек. Но при этом забыли об остальном мире. А остальной мир сплотился против нас. Восстал, как стена. Позволить Соединенным Штатам расти и приумножать население в то время, как все главные страны были вынуждены принять программы его сокращения? Никогда! Предлагалось такое соглашение: в каждом государстве на четыре поколения вперед семьи только с одним ребенком, а в перспективе – с двумя детьми. Мы выступили против, но оказались в одиночестве. И в решающий момент обнаружили, что не можем противостоять объединившемуся против нас миру. Такую войну мы бы не выиграли даже на пике мощи, и надо посмотреть правде в глаза, в то время мы были уже не так сильны. Растранжирили многое из того, что до этого имели, и главное – дух и несгибаемость людей. Иссушили умы наркотиками, сердца – совокуплением без любви, души – всяким хламом.

Когда границы Евросоюза соединились с границами Арабосоюза, не оставалось ничего иного, как сесть за стол переговоров в Дели.

В голосе Джошуа зазвенели печальные нотки, все, что было в нем взрывного, исчезло. И не вернулось бы, если бы так пожелала мать – женщина, безошибочно знающая, как подхлестнуть сына.

– Никогда не соглашусь, что дилемма была такова: либо подписывать договор, либо погибать, – возразила она. – Старик Гус Ром продал нас за Нобелевскую премию мира.

– Мама, ты типичный представитель своего поколения. Почему ты не хочешь признать, что вам нанесли удар по самолюбию, вас унизили, вы потеряли лицо? Так было, было, было! Зато моему поколению выпало все собирать по кусочкам и свято хранить то, чем Америка была в прошлом и что поможет ей возродиться в будущем. Пострадала твоя гордость. А у меня гордости нет. Зачем же мне ломать голову, правильно ли поступил Гус Ром, подписав Делийский договор и не втянув нас в войну, которую мы не могли выиграть? Мне это совершенно ни к чему!

Мозг Джошуа готов был взорваться и вырваться из черепа. «Спокойней, спокойней, Кристиан!» Он сжал лицо прохладными ладонями и, раскачиваясь, потирал его до тех пор, пока не перестали бугриться под кожей на висках вены. Тогда, уронив руки, он снова принялся расхаживать по комнате, но не так порывисто, а его темные глаза сверкали в провалах глазниц.

Внезапно Джошуа остановился и повернулся ко все еще завороженным его словами родным.

– Почему это должен быть я?

Ему никто не ответил, и он сам не нашел ответа на свой вопрос. Этот вопрос он начал задавать совсем недавно – в последние недели, – и родные все еще не могли понять, что он имеет в виду. Но замечали, что с каждым вечером он все более отходит от абстрактного и сосредотачивается на личном.

– Почему же я? – вопрошал он. – Я живу в Холломене, но разве Холломен – это центр мироздания? Нет! Холломен такая же жалкая старая индустриальная дыра, как тысяча других, из которых сыплется песок и им одно место – в общей могиле, где их зароет бульдозер будущего и на их месте вырастут леса. Нам твердят, что у нас есть еще несколько столетий, прежде чем ледник сметет деревья с лица земли. Довольно времени для лесов. Но когда-то – ах это когда-то! – Холломен производил рубашки, давал миру ученых, выпускал пишущие машинки, оружие, скальпели и струнную проволоку. Поощрял знания, укрывал одеждой тела, распространял идеи, не чурался преступлений, боролся с раком, давал простор музыке. Холломен – средоточие всего, что достиг человек на рубеже третьего тысячелетия. И поэтому, не исключено, город подходит для того, чтобы был избран один из его жителей.

Никто не знал, что на это ответить, но трое все же попытались.

– Мы с тобой, Джош, – тихо проговорил Джеймс.

– На все сто, – добавил Эндрю.

– И да смилостивится над нами Господь, – заключила Мэри.

– Иногда мне кажется, что он вовсе не человек, – пробормотала Мириам, стуча зубами. Готовясь лечь в постель, она сняла с себя один за другим несколько слоев одежды и натянула теплый комбинезон.

Джеймс уже лежал в кровати, согревая ноги о бутылки с горячей водой.

– О, Мири, ты знаешь его много лет и можешь так говорить? Джошуа самый человечный из всех людей, кого я только встречал.

– Но уж как-то не по-человечески, – не отступала Мириам. А затем спокойно добавила: – Он изменился к худшему. Этой зимой в нем произошли перемены. И теперь он напрямую спрашивает, почему это должен быть он.

– Нисколько не к худшему, наоборот, становится лучше, – сонно возразил муж. – Мама утверждает, что он вступает в самую силу.

– Не знаю, кто меня больше пугает: Джошуа или мама. Поэтому повторю за Мэри: «Да сжалится над нами Господь!». Джимми, малыш, где ты? Обними меня, я так замерзла.

Мышка Марта пробралась на кухню, опасаясь, что может встретить там все еще властвующую мать. Она каждый вечер терпеливо ждала, пока не убеждалась, что та сложила скипетр и царственно поднялась по лестнице, и тогда совершала набег на кухню, где готовила горячий шоколад, который любил пить, забравшись в постель, Эндрю.

Сначала она решила, что тень на стене принадлежит свекрови, и ее сердце бешено заколотилось, затем замерло и куда-то провалилось.

Но тень оказалась Мэри, а сама она стояла у плиты с кастрюлькой молока.

– Не уходи, малышка, – нежно проговорила Мэри. – Побудь со мной, и я приготовлю тебе шоколад.

– Нет, нет, не беспокойся, я сама все сделаю – правда.

– Какое может быть беспокойство, если я все равно делаю для себя? А Дрю неплохо бы для разнообразия спускаться сюда самому. Пусть подождет, ему на пользу. Ты, Мышка, совершенно его избаловала, как и мать.

– Нет, нет, я сама вызвалась, правда!

– Послушай, дорогая, почему ты всегда такая напуганная? – Мэри улыбнулась булькающей кастрюльке, добавила шоколадного порошка, помешала шоколад и, выключив газ, продемонстрировала, что предвидела приход Марты и приготовила напитка не на одну, а на три кружки. – Ты такая прелесть. – Она поставила две кружки на маленький поднос. – Слишком для нас хороша. Тем более для Эндрю. А наш Джошуа в итоге сотрет тебя в порошок.

При упоминании волшебного имени маленькое, кроткое личико осветилось.

– О, Мэри, разве он не великолепен?

Как только эта восторженная похвала прозвучала, все воодушевление Мэри улетучилось.

– Да, конечно, он именно такой.

Тон, которым это было сказано, не ускользнул от Марты, и ее лицо затуманилось.

– Я часто задаю себе вопрос… – Она оробела и замолчала.

– Какой?

– Ты что, не любишь Джошуа?

Мэри вздрогнула и посуровела:

– Я его ненавижу.

Мать волновалась: этой зимой Джошуа стал другим. Более живым, увлеченным, уверенным в себе. Более мистическим. Зрелым. Должно быть, все дело в зрелости. Ему тридцать два года – он почти достиг возраста, когда мужчина или женщина сплетают последние нити, связывающие мозг и руки в единое целое. Джошуа, как и его отец, поздний цветок. «О, Джо, почему ты умер? Ты, наконец, стал самим собой и был готов на большие дела. Но как это характерно для тебя: тебе не хватило здравого смысла завернуть в придорожное кафе, чтобы не замерзнуть в пути».

Только с Джошуа подобного не случится. Потому что в нем было больше, чем в его отце. И взял он это не только от него, но и от нее, в чем было его огромное преимущество. И она еще достаточно молода, чтобы служить ему поддержкой. Впереди у нее еще годы и годы труда. А также не израсходованная сила духа.

Со своей постелью она управлялась не менее умело, чем с остальным домом. Самое первое дело – грелка с горячей водой, она заливала ее крутым кипятком, и пусть говорят, что пробка может потечь, она заворачивала ее как можно крепче, а затем продевала в петлю ручку от ложки и делала еще пол-оборота. Заворачивала грелки в толстое полотенце, в два слоя, и между кожей и обжигающей резиной получалась махровая прослойка, а для верности детские булавки скрепляли ткань. Грелка укладывалась ближе к изголовью, где находились плечи, и накрывалась подушкой, на которую натягивалось одеяло. Через пять минут грелка перемещалась ниже, а подушка оставалась на месте; и так каждые пять минут до тех пор, пока не оказывалась там, где будут находиться ноги. В этот момент она снимала шерстяную кофту, свитер, юбку, нижнюю юбку (брюки она терпеть не могла и носила только тогда, когда выходила из дома), майку, длинные шерстяные рейтузы, колготки и бюстгальтер и со сноровкой угря – в этом движении не было ничего от женщины среднего возраста – проскальзывала в ночную рубашку, которую надевала наперекор холоду. Байковый комбинезон она бы ни за что не надела – ужасная вещь, – так же как и теплые панталоны. Хотя даже самой себе она не хотела признаться, что просто теперь в холодную погоду ей все чаще требовалось в туалет. А ночной комбинезон можно запачкать, возясь с застежками.

Последней задачей было откинуть одеяло ровно настолько, чтобы юркнуть в постель и одновременно повернуть подушку теплой стороной вверх. И оказавшись в кровати, греться, греться, греться. Самая большая роскошь дня – соприкоснуться с осязаемым теплом. Она бездумно лежит на вершине блаженства, ощущая, как тепло просачивается сквозь кожу и проникает в плоть и кости, и при этом радуется, как девчонка, впервые попробовавшая мороженое. Затем одетой в вязаный носок ногой медленно подтягивает грелку вверх, пока она не оказывается у груди, лучистое тепло согревает тело, и она обнимает грелку до самого утра. Однако и проснувшись, находит ей применение: умывается чуть теплой водой.

Да, Джошуа наконец входит в силу; ее старший сын – великий человек. В тот самый момент, когда она почувствовала, что зачала его, поняла, что, сколько бы ни родила еще детей, он ее единственный. И поэтому подчинила и свою жизнь, и жизнь его братьев и сестры единственной цели – помочь ему осуществить свое предназначение.

После смерти Джо ей стало трудно. И не потому, что не хватало денег: у семьи мужа были деньги, и она получила свою долю. Но теперь ей пришлось играть роль и матери, и отца. Однако в итоге все разрешилось, и большая часть отцовских забот исчезла, когда она почти сразу переложила роль главы семьи на Джошуа. А тот, благодаря этому, быстро развивался, ощутив себя не мальчиком, а мужчиной. Ее первенец не отказывался от ответственности. И не жаловался на судьбу.

На втором этаже (который он делил с матерью и сестрой, предоставив верхний женатым братьям) Джошуа Кристиан готовился лечь в постель. Мать оставляла на кровати грелку с горячей водой, но он, забираясь под одеяло, равнодушный к теплу в ногах, сбрасывал ее на пол, хотя в тридцатиградусный мороз, просыпаясь, обнаруживал, что волосы примерзли к ткани подушки. Он надевал теплый комбинезон и носки ручной вязки, но к ночному колпаку так и не привык и спал настолько беспокойно, что матери пришлось соорудить из простыней что-то вроде спального мешка, ýже и теснее тех коконов с начесом, в которых спала их семья и вся остальная Америка.

Надо же было кому-то все объяснить – этим заблудшим, напуганным людям в новом трусливом мире. Если вам не дано растить детей, выращивайте зимой в горшках цветы, а летом овощи, находите занятие для рук и тренируйте мозги. И если бог вашей веры больше не соответствует вашему пониманию мира, найдите в себе силы отыскать собственного бога. Не тратьте время на горе. Не ругайте центральное правительство, у которого не было выбора, помните, что этот выбор был вынужденным. Вы можете выжить, а вместе с вами выживет вся Америка, если привьете детям будущего этику и мечту, им пригодную. Не желайте того, что матери и бабушки имели в достатке, а прабабушки в избытке. Один ребенок несказанно лучше, чем ни одного. На сто процентов лучше, чем никакого. В нем одном любовь, в нем одном красота. Один совершенный стоит сотни генетически ущербных. Один, один, один…

II

Снег потихоньку сыпал, но не настолько сильно, чтобы дороги стали скользкими и это помешало бы автобусному сообщению. Температура колебалась выше ноля – на улицу выходить не страшно.

Закутанная в меха доктор Джудит Кэрриол сидела в середине неотапливаемого автобуса. В мехах было жарко, но они служили защитой от мужчины, который крепко прижимался к ее бедру. Приближалась ее остановка. Она протянула руку, чтобы дернуть за шнурок звонка, и поднялась, собираясь дать незнакомцу решительный бой. Но тот не собирался так просто ее пропускать: его рука оказалась под ее меховым подолом, в то время как сам он невинно смотрел вперед. Автобус начал притормаживать. Джудит наткнулась ногой на его ногу и что было сил наступила высоким каблуком на носок его ботинка. Надо отдать мужчине должное: он оказался терпелив и не закричал, только отдернул ступню и отстранился сам. Она обернулась в проходе и насмешливо взглянула на него. Автобус, скрипя тормозами, подъезжал к остановке, и она пошла между сиденьями к выходу.

Ох уж эти автобусы! В них остаешься один на один с такими неприятными типами. Если в пустой салон входит мужчина и садится рядом с единственной пассажиркой, женщина немедленно понимает, что неприятная поездка – это самое малое, что ей предстоит. Жаловаться водителю бесполезно – шоферы предпочитают не замечать таких вещей.

Подозревая, что мужчина в последний момент выскочит из автобуса, Джудит, не двигаясь, с воинственным видом стояла на тротуаре, пока машина, скрипнув негнущейся гармошкой в середине салона, не отъехала от остановки. Незнакомец следил за ней сквозь грязное стекло, и она насмешливо махнула ему рукой. Все, безопасность!

Министерство окружающей среды занимало целый квартал. Автобус высадил Джудит на Норт-Капитол-стрит неподалеку от Эйч-стрит. Однако вход, которым она постоянно пользовалась, находился на Кей-стрит. Следовательно, чтобы добраться туда, требовалось пройти по Норт-Капитол-стрит мимо главного подъезда и повернуть на Кей-стрит.

У главного входа собралась небольшая толпа. Люди увлеченно разглядывали что-то, что лежало в середине, и не обратили на нее внимания – высокую, модную, элегантную. Джудит только покосилась на них, едва отметив про себя, что службе безопасности придется иметь дело с очередным самоубийством. Такие показные акты часто совершались поблизости от министерства окружающей среды: в затуманенном сознании несчастных оно и было виновником всех бед – так пусть тут видят, до чего довели людей. У доктора Кэрриол не было ни малейшего желания разбираться, как окончил жизнь этот человек: перерезал себе горло или вены, отравился ядом или наркотиками, пустил себе пулю в лоб или придумал что-то новое. Ее работа – а ее поручил ей сам президент – состояла в том, чтобы выяснять причины, почему люди приходят к этому приземистому, массивному зданию с целью положить предел своему существованию.

Там, где Джудит входила в министерство, не было многочисленных охранников в форме с множеством телефонов. Кодовый замок ее двери отпирался по голосовой команде – ежедневно меняющейся условленной фразой, которую сочинял один шутник на самом верху. Лично министр окружающей среды Гарольд Магнус. Больше нечем заняться, недовольно думала Джудит, хоть и понимала, что относится к нему с предубеждением. Как все сколько-нибудь значимые служащие их заведения, она считала их титулованного главу бременем на шее министерства. Он был не карьерным чиновником, а политическим назначенцем – пришел с новым президентом и предсказуемо менялся от состояния новой метлы к истрепанному венику – хотя до этого ему еще предстояло доработать. Но пока он неплохо тянул по одной причине: обладал здравым смыслом, чтобы не мешать профессионалам заниматься своим делом и не вставлять им палки в колеса.

– В глубь беспросветного моря, – проговорила Джудит в спрятанный в стене микрофон.

Замок щелкнул, и дверь отворилась. Идиотизм. Полная чушь. Ни один человек в мире не сумеет подделать ее голос так, чтобы этого не заметил электронный анализатор. Так какого дьявола менять пароль? Джудит было неприятно ощущать, что она марионетка, дергающаяся по малейшей прихоти Гарольда. Но именно поэтому он и настаивал на своем.

Министерство окружающей среды образовалось во второй половине прошлого столетия путем слияния более мелких учреждений, таких как министерство энергетики. Оно стало детищем наиболее выдающегося президента США Августа Рома, который так ловко управлялся с народом и обеими палатами, что четыре раза подряд получал мандат на руководство страной. Он возглавлял США в наиболее неприятные моменты истории: когда британцы вступили в Евросоюз, в период бескровных переворотов левого толка, после которых вся Азия оказалась под коммунистическим зонтиком, во время подписания Делийского договора и всего того, что затем последовало внутри страны. Были такие, кто утверждал, что он продал народ. Другие заявляли, что благодаря его действиям страна смогла сплотиться и сохранить влияние хотя бы в западном полушарии. В последние двадцать лет все государства в этом полушарии от полюса до полюса тянулись к Штатам, хотя злые языки говорили, что у них просто не было иного выхода. Нынешнее здание министерства было построено в 2012 году, после чего в него переехали разбросанные по всему городу службы. Оно стало самым большим из всех федеральных учреждений, и лишь в нем одном умели как следует сохранять энергию. Избыток тепла из набитого компьютерами подвала поступал в вентиляционную систему, которая стала предметом зависти других министерств, где, как ни бились, не могли приспособить не рассчитанные к такому обогреву старые здания.

Помещения министерства покрасили в белый цвет, дававший возможность снизить уровень освещения. Низкие потолки экономили пространство и тепло. Совершенная акустика уменьшала вероятность возникновения связанных с шумом неврозов, скучный интерьер напоминал работникам, что они в серьезном учреждении.

Четвертая секция занимала весь этаж по Кей-стрит, и здесь же находились службы самого министра. Джудит легко поднялась на семь пролетов холодной лестницы, миновала множество коридоров и оказалась у еще одной управляемой голосом двери.

– В глубь беспросветного моря.

Сезам открылся. Когда Джудит переступила порог, работа в Четвертой секции, как обычно, кипела. Сама доктор Кэрриол предпочитала заниматься делами по вечерам и редко появлялась до ленча. Ее приветствовали уважительно, но без панибратства. И это было понятно: Джудит не только занимала высокий пост в министерстве, она также возглавляла Четвертую секцию, а Четвертая секция являлась мозговым центром министерства. Таким образом, доктор Кэрриол считалась чрезвычайно влиятельной женщиной.

Ее личный секретарь, притча во языцех в министерстве, носил до нелепости неподходящее имя Джон Уэйн. Пять футов два дюйма ростом при весе восемьдесят фунтов, он был близорук и по причине половой неразвитости говорил фальцетом и не имел на подбородке растительности. Дни, когда его ужасно тяготило доставшееся ему имя, остались далеко позади, он давно перестал роптать на судьбу, которая распорядилась так, что настоящий Джон Уэйн пережил всех своих кинематографических современников и превратился в культовую фигуру. Этот Джон Уэйн жил работой и был фантастическим секретарем, хотя собственно секретарские обязанности выполнял редко – для этого имел собственный штат.

Он проводил доктора Кэрриол в кабинет и терпеливо ждал, пока та снимет с себя соболей, купленных в момент ее последнего повышения, но еще до того, как она перестала покупать одежду и начала копить на дом. Под мехами оказалось простое черное платье, без драгоценностей или каких-либо других украшений, но в нем она выглядела завораживающе. Не симпатичной. Не красивой. Не привлекательной в обычном смысле слова. Эта женщина излучала изысканную утонченность, спокойное изящество и казалась такой абсолютной недотрогой, что ее имя никак бы не могло появиться в министерском реестре сексапильных красоток. Следствием ее репутации недотроги было то, что она встречалась – впрочем, достаточно редко – только с чрезвычайно успешными мужчинами, чрезвычайно практичными и чрезвычайно уверенными в себе. Свои слегка волнистые черные волосы она носила наподобие Уоллис Уорфилд Симпсон[2] – на прямой пробор, забрав на затылке в мягкий узел. Большие глаза с тяжелыми веками отливали необычной тусклой зеленью, крупный рот, алые красивой формы губы, кожа матово-бледная без единого намека на румянец, такая непроницаемая, что не просвечивали даже прожилки. Пикантная бледность в сочетании с черными волосами, бровями и ресницами удачно выделяла Джудит среди других, это ей было прекрасно известно, и она этим пользовалась. Вытянутые, худые, бледные кисти рук с длинными, закругляющимися к кончикам пальцами, ногти короткие, не покрытые лаком. И эти пальцы шевелились, как ножки паука. Ее фигура с удлиненным торсом, узкобедрая и плоскогрудая, удивляла змеиной верткостью и неожиданной подвижностью, отчего министерские остряки и прозвали ее Змеей. Или, по крайней мере, отговаривались этим, когда их спрашивали, откуда взялось такое прозвище.

– На сегодня все сохраняется, Джон?

– Да, мэм.

– В оговоренное время?

– Да, мэм. В четыре часа в конференц-зале.

– Отлично. Хотя не исключаю, что он все переиграет в последнюю минуту, чтобы доказать, что он главнее.

– Он этого не сделает, мэм. Дело слишком важное, и босс держит его под контролем.

Джулия села за стол, развернула на пол-оборота вращающееся кресло и расстегнула молнию на черных лайковых сапогах. Она поменяла их на такие же черные туфли, тоже на высоких каблуках, которые ждали ее рядышком на дне просторного ящика стола. Доктор Кэрриол была сама аккуратность и деловитость.

– Кофе?

– М-м-м… Чертовски удачная мысль! Есть что-нибудь новое, что мне нужно узнать до совещания?

– Полагаю, что нет. Мистер Магнус хочет сначала переговорить с вами, но этого следовало ожидать. Вы должны быть очень довольны, что операция поиска наконец завершилась.

– Чрезвычайно довольна. Хотя не могу сказать, что работа была неинтересной. Пять лет труда! Джон, когда вы перешли ко мне из Госдепа?

– Постойте-ка… полтора года назад.

– Мы потратили бы меньше времени, если бы вы были у меня с самого начала. Отыскать вас было все равно что наткнуться на самородок посреди минного поля государственного департамента.

Секретарь слегка зарделся и, неловко наклонив голову, поспешил выскользнуть за дверь.

Джудит подняла зеленую трубку со стоящей на столе бежевой панели многоканальной связи:

– Говорит доктор Кэрриол. Миссис Тавернер, будьте добры, соедините меня с министром.

Ее соединили без всяких возражений – едва хватило времени дотянуться до кнопки телефонного шифровального устройства.

– Доктор Кэрриол, мистер Магнус на проводе.

– Я собираюсь к вам на совещание. – Голос прозвучал занудно, даже раздражительно.

– Господин министр, мои исследовательские группы и их руководители все еще под впечатлением, что Операция поиска – это чисто теоретическое занятие. Я хочу, чтобы они оставались в этом заблуждении, по крайней мере до того момента, пока им не станет очевидно, какие результаты получены прямо у них под носом. А до этого у нас есть еще несколько месяцев. Но если сегодня вы появитесь лично, люди могут почуять, что в деле попахивает здоровенной крысой, и заподозрить подвох. – Она задохнулась от собственной оговорки по Фрейду. Глупая, глупая Джудит.

Гарольд Магнус был не из тех, до кого долго доходил смысл сказанного. Но теперь его мысли крутились вокруг того, что ему отказывают в приглашении на совещание.

– Вы просто боитесь, что я порушу вашу аккуратно сложенную горку яблок на тележке и до того, как вы укажете мне нужное, выберу не то яблоко.

– Чепуха!

– Ха! Остается надеяться, что вторая фаза операции займет меньше времени, чем первая. Я бы хотел еще сидеть в этом кресле, чтобы познакомиться с результатами.

– Чтобы сметать стог сена, потребуется больше времени, чем чтобы нагрузить тележку яблок, мистер Магнус.

Он подавил смешок.

– Держите меня в курсе.

– Разумеется, господин министр, – любезно ответила Джудит и, улыбнувшись, положила трубку.

Но когда Джон Уэйн вернулся с кофе, она сидела, прикусив губу, и задумчиво смотрела на зеленый телефон.

В четыре часа дня доктор Джудит Кэрриол вошла в зал заседаний Четвертой секции в сопровождении личного секретаря. Ему предстояло по старинке вести стенографическую запись встречи. Они давно условились с Джудит не пользоваться ненадежным магнитофоном, если совещания носили совершенно секретный характер. Стенограмма – другое дело. Даже если злоумышленник раздобудет текст и сумеет расшифровать скоропись, ему еще потребуется разобрать непонятный почерк секретаря. Затем Джон лично напечатает протокол на допотопной, лишенной каких-либо блоков памяти пишущей машинке. Ее стук не воспримет ни один микрофон, в отличие от устройств, печатающих текст с голоса. Затем он уничтожит стенограмму и черновые записи, сам размножит документ и подошьет для рассылки в папки с грифом «Совершенно секретно».

Собрание было немноголюдным – всего пять человек, включая Джона Уэйна. Они сели по два с каждой стороны овального стола, а доктор Кэрриол устроилась во главе. Она сразу приступила к делу и, накрыв ладонью верхнюю в пачке лежащих перед ней папок, начала:

– Доктор Абрахам, доктор Хемингуэй, доктор Чейсен, вы готовы?

Все серьезно кивнули.

– Тогда начнем с вас, доктор Абрахам. Не возражаете, Сэм?

Для того чтобы читать, ему потребовались очки. Он надел их, и только легкая дрожь пальцев свидетельствовала о том, насколько ученый волнуется. Он восхищался Джудит, был ей чрезвычайно благодарен за то, что она привлекла его к участию в этой программе, и не хотел думать о том дне, когда ему придется вернуться к более прозаичным делам.

– Моя первоначальная группа включала тридцать три тысячи триста шестьдесят восемь человек, и далее я следовал указаниям отсеять всех, кроме троих избранных. Мой главный аналитик выбрал тех же троих совершенно независимо от меня. Я остановлюсь на каждом в равной мере, но в порядке моего предпочтения. – Доктор Абрахам прокашлялся и открыл верхнюю из трех папок, лежавших у его правой руки.

В зале послышался шелест: другие участники совещания открыли папки и следили за текстом, пока их коллега говорил.

– Мой первый избранник – маэстро Бенджамен Стейнфельд. Американец в четвертом поколении, из польских евреев со стороны и матери, и отца. Возраст – тридцать восемь лет. Женат. Имеет одного сына. Мальчику четырнадцать лет, учится в школе, круглый отличник. Брачное и отцовское положение кандидата оценивается в десять баллов по шкале из десяти. Женат второй раз. Первый брак заключен, когда кандидату было девятнадцать лет. Распался через два года. Развод инициирован бывшей женой. Учился в Джуллиардской музыкальной школе, в настоящее время дирижер Зимнего музыкального фестиваля в Тусоне, штат Аризона. Единоличный организатор концертов и музыкальных программ, которые последние три года транслирует в масштабах страны телеканал Си-би-эс, и аудитория этих передач постоянно растет. По воскресеньям, как вам, вероятно, известно, выступает ведущим телевизионных встреч на Си-би-эс, посвященных обсуждению современных проблем, но делает это сдержанно и с тактом, чтобы не причинить людям боль и не нагнетать эмоции. Его программа котируется в США на самом высоком уровне. Не сомневаюсь, вы время от времени ее смотрите, тем более что тематика имеет отношение к нашему заданию. Поэтому не буду входить в детали относительно личности маэстро Стейнфельда, его дара слова и харизмы.

Доктор Кэрриол слушала отчет и следила по тексту в папке. Затем, нахмурившись, поднесла к свету цветную фотографию размером восемь на десять и стала так внимательно ее изучать, словно до этого ни разу не видела, хотя изображенное на ней лицо, как заметил доктор Абрахам, было всем хорошо знакомо. Она подметила выразительные скулы, твердую линию красиво очерченного рта, глаза с искоркой, спускающуюся на высокий лоб непокорную челку светло-каштановых волос. Поистине лицо дирижера. Почему у них всегда такие копны волос?

– Какие будут возражения? – спросила Джудит, взглянув на доктора Хемингуэй и доктора Чейсена.

– Предыдущий брак, Сэм, – начала Хэмингуэй. – Вы узнали, по каким причинам бывшая жена маэстро Стейнфельда порвала с ним отношения? – Ее по-собачьи узкое личико светилось, словно она наслаждалась каждым мгновением этого долгожданного совещания.

Доктор Абрахам возмутился:

– Естественно. Между ними не было вражды, и их разрыв не оказал дурного влияния на маэстро. Бывшая жена Стейнфельда обнаружила, что предпочитает сексуальных партнерш своего пола. Она рассказала мужу о своих ощущениях, и он полностью ее понял. Даже всячески поддерживал в первые непростые годы ее лесбийских отношений. Потом он все-таки попросил развод, чтобы иметь возможность снова жениться, но позволил супруге начать бракоразводный процесс, поскольку в то время она оказалась в довольно щекотливой ситуации на работе.

– Спасибо, доктор Абрахам. Есть еще возражения? Нет? Хорошо. В таком случае переходите к вашему второму избраннику. – Доктор Кэрриол подколола фотографию с внутренней стороны обложки дела маэстро Стейнфельда, закрыла папку и, прежде чем открыть следующую, аккуратно отодвинула в сторону.

– Ширли Гроссман Шнайдер, восьмое поколение американцев различной еврейской, но главным образом германо-еврейской крови. Возраст тридцать семь лет. Замужем. Имеет одного ребенка – мальчика шести лет. Сын учится в школе, его способности оценивают очень высоко. По десятибалльной шкале у нее максимальный рейтинг в качестве жены и матери. Астронавт, до сих пор числящаяся в активе пилотов НАСА. Возглавляла серию экспедиций по программе «Феб», в рамках которой на орбите был построен пилотируемый солнечный генератор. Автор бестселлера «Укрощение Солнца». В настоящее время главный представитель НАСА, от чьего имени озвучивает обращения к нации. Является президентом Американского научного женского общества. Во время обучения в Массачусетском технологическом институте самая печатающаяся феминистка; именно она начала употреблять слова мужского рода в феминистском смысле – в ситуациях, где участвуют люди каждого или обоих полов. Вы, наверное, помните ее крылатую фразу: «Если я председательствую на собрании, будьте любезны называть меня председателем, а не председательницей». Ее публичные выступления превосходны, отличаются красноречием, остроумны, берут за живое. И как ни странно, откровенная, воинствующая феминистка, она пользуется популярностью как среди женщин, так и среди мужчин. Эта дама не только очаровательна, она обладает характером.

«Какое мужественно красивое лицо, – подумала доктор Кэрриол. – Этот подбородок свидетельствует, что астронавты в самом деле крепки и телом, и духом. Но широко открытые серые глаза выдавали в ней истинного мыслителя».

– Возражения?

Возражений ни у кого не возникло.

– Прошу вас, доктор Абрахам, ваш третий избранник.

– Персиваль Тейлор Смит. Со стороны отца продолжает американскую линию с 1683 года, с материнской – с 1671-го. Из белых англосаксонских протестантов. Сорока двух лет. Женат. Имеет одного ребенка – шестнадцатилетнюю дочь, круглую отличницу в школе. Как семьянину и отцу я бы поставил ему по десятке. Возглавляет местное Бюро социальной адаптации Палестрины, штат Техас, – одного из ключевых городов переселения группы Б с центром в Корпус-Кристи. Достиг беспрецедентных успехов. В Палестрине не только нулевой уровень самоубийств, в его психиатрической практике нет случаев неврозов на почве окружающей среды или переселения. Характер победителя, речь первоклассная. Он самый преданный делу человек из всей исследуемой мною группы. Его отношение к стоящим перед Америкой проблемам впечатляет.

Доктор Кэрриол вгляделась в фотографию Персиваля Тейлора Смита. Честное, открытое, улыбающееся, озабоченное лицо – фотограф застал человека врасплох, сняв в тот момент, как он что-то говорил. На носу и на щеках веснушки, забавная лопоухость, голубоглазый, рыжеватые волосы, милые морщинки от смеха и забот разбегаются вокруг глаз и рта.

– Возражения?

– Палестрина – город, принадлежащий группе Б, следовательно, тамошние переселенцы постоянные жители. Полагаю, задача господина Смита была проще, чем если бы он работал в городе группы В, – сказала доктор Хемингуэй.

– Принято. Ваше мнение, доктор Абрахам?

– Признаю. Но хотел бы отметить два факта. Первый: у Палестрины, что ни говори, безукоризненная репутация. Второй: человек масштаба мистера Смита способен на такой подход к любому делу, который принесет результаты в любой ситуации.

– Согласна, – кивнула доктор Кэрриол. – Большое спасибо, Сэм. Не вижу причин, почему бы нам не перейти к доктору Хемингуэй. Но прежде хочу задать вопрос: нет ли у кого-нибудь возражений против тех, кого предложил доктор Абрахам?

Доктор Хемингуэй подалась вперед, доктор Абрахам, нахмурившись, настолько же откинулся на спинку стула. Настойчивость этой миниатюрной женщины с хваткой бойцовского пса начинала его утомлять.

– Я заметила, что два ваших первых кандидата евреи. Вы сами еврей. И ваш старший ученый-исполнитель тоже еврей. Не повлияли ли эти обстоятельства на ваш выбор?

Доктор Абрахам сглотнул, поджал губы и что-то процедил, всем видом показывая, что он не собирается срываться, что бы еще ни преподнесла ему Хемингуэй.

– Я вас понимаю: вам кажется, что вы нащупали что-то существенное. И я отвечу, задав вопрос доктору Кэрриол. Сказалась ли семитская предвзятость в отборе руководителей групп нашей исследовательской программы? Я еврей. И доктор Чейсен еврей. Получается два к одному, Милли.

Джудит рассмеялась, и вслед за ней Хемингуэй.

– Исчерпывающий ответ, Сэм. Спасибо. Ваша очередь отвечать на вопросы, Милли. – Джудит отложила первые три папки в сторону и подвинула следующие три, чтобы было удобнее их брать.

– Готова. – Напористую пигалицу нисколько не выбила из колеи находчивость Абрахама. – Я и моя команда решили действовать по другому принципу, а именно: кандидаты отбирались путем общего голосования, а не только опираясь на мое мнение и мнение моего старшего ученого-исполнителя. Трое финалистов выбраны единодушным голосованием и в том порядке, в каком я сейчас их представлю.

Доктор Хемингуэй открыла папку.

– Первый кандидат – женщина, Кэтрин Прогуливающаяся Лошадь. Отец – стопроцентный сиу. Мать в пятом поколении американка из ирландских католиков. Одинокая, детей не имеет, замужем не была, но в интимных отношениях с партнерами твердо придерживается гетеросексуальной ориентации. Вы, безусловно, слышали о ней и слышали ее: она хорошо известная исполнительница индейских и других народных песен. Обаятельный, счастливый человек, с самым позитивным отношением к жизни из всех наших тридцати трех тысяч с чем-то респондентов. Она исключительно образованная женщина. Ее докторскую диссертацию по этологии, которую она защищала в Принстоне, этой осенью напечатало издательство «Аттик-пресс», оценив в качестве важнейшего вклада в эту область науки. Она прекрасный оратор, привлекательная личность. – Доктор Хемингуэй помолчала и добавила: – Чуточку ведьма, в ней есть что-то чарующее, она притягивает к себе людей. Поразительное свойство.

Фотограф заснял молодое, смуглое лицо с орлиным носом, губы растянуты в полуулыбке, взгляд прикован к чему-то, что доктор Кэрриол мысленно назвала «видением».

– Возражения?

– Двадцать семь лет, слишком молода, – энергично заявил Абрахам. – Женщину такого возраста даже не следовало включать в число испытуемых.

– Я того же мнения. – Хемингуэй реагировала на критику Абрахама не так болезненно, как он на ее. – Но компьютер выкинул ее имя, и мы после нескольких проверок, учитывая другие ее качества, несмотря на возраст, согласились с выбором машины. Затем она прочно заняла первое место, и я должна сказать, что возраст не помеха ее кандидатуре.

– Принимаю, – кивнула доктор Кэрриол. – Хотя в ее взгляде есть нечто такое, что меня тревожит. Когда дело дойдет до ее персонального изучения, я хочу знать, не наркоманка ли доктор Прогуливающаяся Лошадь и не страдает ли от психической нестабильности. – Ладонь Джудит легла на следующую папку. – Ваш второй кандидат, доктор Хемингуэй?

– Марк Хастингс, чернокожий, американец по крайней мере в восьмом поколении. Тридцати четырех лет. Женат. Имеет сына девяти лет, круглого отличника в школе и подающего надежды спортсмена. По десятке за отношения к семье и сыну. Четвертьзащитник «Лонгхорнов», держится на уровне на фоне подрастающей молодежи и, по оценкам, величайший игрок в истории американского футбола. Имеет диплом с отличием по философии Уэслианского методистского университета, защитил докторскую диссертацию в Гарварде. Активно работает с молодыми переселенцами в Техасе и Нью-Мексико, основатель и руководитель молодежных клубов, названных в честь его команды, первоклассный оратор, обаятельный человек, является председателем президентского Совета по делам с молодежью.

«А выглядит очень брутально, – подумала Джудит. – Насколько может быть обманчива внешность. Лицо – почти классический пример тупой, грубой силы: приплюснутый нос, вогнутая линия подбородка, сросшиеся брови. Какое же грубое обращение он, должно быть, терпел на футбольном поле! Но глаза всегда выдают душу, и эти глаза свидетельствовали, что у человека глубокая, красивая, застенчивая и, наверное, поэтическая душа».

– Возражения?

Все промолчали.

– Ваш последний избранник, доктор Хемингуэй?

– Уолтер Черновски. Американец в шестом поколении из выходцев из Польши. Сорока трех лет. Женат. Дочь двадцати лет учится на втором курсе Университета Брауна, изучает естественные науки, успевает превосходно. Все члены группы вместе со мной согласились, что Черновски заслуживает десять баллов за отношения с супругой и дочерью. Как вам, конечно, известно, в 2026 году он получил Нобелевскую премию за работу по проблемам получения в космосе энергии из солнечных лучей. В настоящее время научный руководитель проекта «Феб». Но главная причина, почему Черновски вошел в нашу тройку финалистов, это то, что он постоянный президент общества «Ученые за гуманизм» – первого и единственного объединения ученых, сумевшего преодолеть расовые, национальные, религиозные и идеологические барьеры и превратиться в открытое для всех подлинно интернациональное сообщество. Человек с харизмой. Оратор намного выше среднего уровня. Говорит на восьми языках. Мягкая, обаятельная натура.

Золотистые с темным отливом волосы, желтоватые глаза, хорошая, загорелая кожа, начинающая проступать сеточка морщинок на лице, которые только придавали ему очарования. Хотя доктор Кэрриол лично с ним не встречалась, мысленно она считала его самым сексуальным мужчиной из всех, кто был на виду.

– Возражения?

Доктору Абрахаму нетерпелось вступить в бой:

– Поправьте меня, Милли, если я ошибаюсь. Насколько помню, профессор Черновски был одним из тех, кто в 2019 году сформулировал и подписал петицию «Католики за свободную жизнь» с требованием к папе Иннокентию упразднить установления папы Бенедикта относительно контрацепции и контроля за численностью населения?

Доктор Кэрриол перевела взгляд с Милли на Сэма, затем обратно, но ничего не сказала.

– Да, Сэм, вы совершенно правы, – ответила Хемингуэй. – Но я не думала, что от нас ждали, чтобы мы раскрыли негативные стороны наших кандидатов в этом кратком устном докладе. Если вы заглянете в вашу копию дела, то найдете там всю соответствующую информацию. В поведении профессора Черновски после 2019 года ничто не указывает на то, что он принял ответ папы Иннокентия иначе как в духе подлинного примирения.

– Та петиция – темное пятно на нем. Я бы на вашем месте исключил Черновски из числа кандидатов, тем более что дело носило религиозный характер, – не унимался Абрахам.

– Я выполняю свою работу так, как считаю нужным. – По выражению глаз Милли было ясно, что она не простит Абрахаму сомнений в ее наивысшей компетенции. – Передо мной стояла задача изучить более тридцати трех тысяч предложенных компьютером кандидатов и с группой из шестерых исследователей отобрать тем или иным методом троих, которые по определенным параметрам и направлениям лучше всех остальных.

Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза и, с расстановкой называя пункты, стала загибать пальцы:

– Перечисляю. Первое: избранник должен иметь за собой, по крайней мере, четыре поколения американцев со стороны и матери, и отца. Второе: возраст между тридцатью и сорока пятью годами. Третье: может быть любого пола. Четвертое: если состоит в браке, отношения с партнером должны оцениваться в десять баллов. Если имеет ребенка, отношения с ним также должны оцениваться в десять баллов. И то, и другое по разработанной доктором Кэрриол десятибалльной шкале. Если кандидат не состоит в браке, его сексуальная ориентация не должна вызывать сомнений. Пятое: работа кандидата должна носить общественный характер. Шестое: эта работа должна постоянно приносить обществу (или его части) пользу и сводить к минимуму своекорыстие. Седьмое: человек должен быть исключительно уравновешенным и приятным. Восьмое: обладать ораторскими способностями. Девятое: насколько возможно – харизмой. И наконец, десятое: это то, что вы, дружище Сэм, выдвигаете против моего кандидата, – избранник должен быть лишен религиозных предпочтений. – Она в упор посмотрела на Абрахама. – Согласно этому перечню, я со своей работой справилась.

– Вы все справились с работой, – вступила в разговор доктор Кэрриол, прежде чем Сэм успел ответить. И паучьим движением проведя пальцем по папкам с делами, продолжила: – Мы не устраиваем соревнования, даже если наше занятие – всего лишь испытание способов отбора данных, эффективности компьютеров, методик и персонала. Когда пять лет назад вас привлекли к этому делу – и не только вас: компьютеры, деньги, людей, – вы могли подумать: зачем тратить чертовски много времени и столько государственных денег ради какого-то испытания сил? Но, уверена, не прошло и трех месяцев, как все поняли насущную необходимость этого дела. Благодаря первой фазе операции поиска разработаны методики сбора данных, составлены лучшие компьютерные программы, Четвертая секция обзавелась командой исследователей, какой нет ни у одного государственного органа.

– Разумеется, – буркнул Абрахам. Он почему-то почувствовал себя так, словно получил нагоняй.

– Хорошо. С доктором Хемингуэй покончили? Других возражений нет?

Никто не ответил.

– В таком случае, спасибо, Милли. И отдельное спасибо за прекрасное резюме критериев Операции поиска.

Доктор Хемингуэй поморщилась, но сдержалась и не произнесла то, что вертелось у нее на языке.

– Доктор Чейсен, будьте любезны, назовите своих кандидатов, – ровным голосом предложила Джудит.

Уязвленные чувства были моментально забыты. Стоило доктору Моше Чейсену собрать папки с делами, как в зале заседаний сгустилась атмосфера ожидания. Чейсен был мужчиной серьезным: крупным, несговорчивым, резких суждений. Он считался прекрасным аналитиком, и Джудит десять лет назад увела его из министерства образования, здравоохранения и социального обеспечения. Как и двум его коллегам, ему нравилось работать на доктора Кэрриол.

То, что он молчал во время представления первых шести кандидатов, могло показаться удивительным, но теперь коллеги решили, что поняли причину такого безразличия. Заветное имя не прозвучало среди предыдущих шести кандидатов, следовательно, оно возникнет теперь, и это, естественно, будет первый избранник Чейсена. То, что он выступал последним, в какой-то мере снижало эффект его слов, а он не любил, когда покушались на его славу. И теперь все с затаенным дыханием ждали, что же последует дальше. Нет, Моше Чейсен вовсе не выглядел обманутым, когда, грузно повернувшись на стуле, открыл первую папку.

– Первый кандидат был выявлен методом селекции. – Его низкий, ворчливый голос очень подходил его лицу. – Признаю, Милли, процедура не самая демократическая, но зато наиболее эффективная. Мы со старшим ученым-исполнителем принимали решения самостоятельно, но это, конечно, наш общий выбор.

– Конечно, – произнесла Джудит с едва заметной угрозой.

Чейсен поднял голову, покосился на босса и снова опустил глаза к папке.

– Наш первый кандидат и по всем параметрам выбор наивысшей категории – доктор Джошуа Кристиан. Американец в седьмом поколении. В нем течет скандинавская, кельтская, армянская и русская кровь. Не женат, детей не имеет, в браке не состоял. В двадцать лет добровольно подвергся вазэктомии[3]. По той информации, которой располагает компьютер, мы не смогли определить – а это важная характеристика любого гражданина страны, – каковы сексуальные предпочтения кандидата (если таковые имеются). Тем не менее он постоянно живет в семье, состоящей из матери (его отец умер), двух братьев, сестры и двух жен братьев. Он безусловный глава этой семьи – я бы назвал его прирожденным отцом. Окончил с отличием основной курс Чаббского университета, там же продолжал обучение в докторантуре в области философии; специализировался в психологии. Имеет частную клинику в Холломене, штат Коннектикут, где лечат то, что, по его терминологии, именуется неврозами тысячелетия. Достижения клиники феноменальны, а сам он обладает тем, что я за неимением более подходящего слова назову культом последователей, возникшим, вероятно, от того, что его терапия стимулирует пациентов искать утешение в Боге, хотя не обязательно в какой-либо формальной религии. Сильная личность, способен прекрасно выступать перед любой аудиторией. Но главная причина, почему я выбрал этого человека в качестве первого и, я бы сказал, единственного кандидата, – в его удивительной харизме. Вы говорили, что требуется это качество. Вот вам такой человек.

Речь Чейсена была встречена молчанием. Он назвал не то имя. Доктор Кэрриол пристально смотрела на него, но он только сильнее запрокинул голову и не отвел глаз.

– Я первой выскажу возражение, – сдержанным тоном проговорила она. – Я никогда не встречала термин «неврозы тысячелетия». И никогда не слышала ни о каком докторе Джошуа Кристиане. – Доктор Джудит Кэрриол была не только руководителем Четвертой секции министерства окружающей среды, но считалась одним из ведущих психиатров страны.

– Справедливо, мэм. Учитывая, что доктор Кристиан ни у кого не на слуху. После докторской диссертации он опубликовал всего одну работу. Я, разумеется, ее прочел и поручил прочитать экспертам в данной области. Работа почти полностью состоит из экспериментальных данных, сведенных в таблицы, графики и тому подобное и содержит на удивление мало самого текста. Но она, насколько мне позволяют судить мои познания в области неврозов, великолепна и способна послужить отправной точкой любому исследователю в этой области.

– Хорошо, пусть эта тема выходит за границы моей специализации, но я должна была хоть что-то о нем слышать. А я ничего не слышала, – возразила Джудит.

– Это неудивительно: похоже, у доктора Кристиана совершенно отсутствует тщеславие и желание прославиться. Единственное, что ему нужно, – управлять своей маленькой клиникой в Холломене. Среди коллег он либо объект насмешек, либо удивления и тем не менее делает большую работу.

– Почему же ничего не пишет? – спросила доктор Хемингуэй.

– Видимо, не способен изложить свои мысли на бумаге.

– До такой степени, что не может написать статью? – удивилась Милли. – И это в наши дни, когда к услугам не склонных к писательству людей столько технических средств?

– Да.

– В таком случае с ним что-то серьезно не так, – предположил доктор Абрахам.

– Разве в тех параметрах, которые так скрупулезно перечислила нам Милли, говорится, что наш кандидат должен быть совершенным в каких-либо других областях, кроме отношения к семье и детям? – возмутился Чейсен. – Сэм, вы намекаете, что у него не все в порядке с головой?

– Не исключено.

– Нет уж, будьте добры, конкретизируйте.

– Спокойнее, джентльмены, – резко осадила их Джудит. Она давно держала в руке фотографию из дела доктора Кристиана, но так и не взглянула на изображение – настолько увлеклась, слушая, как Чейсен представлял своего первого сенсационного кандидата. Теперь же, всмотревшись в карточку, начала понимать, почему Моше Чейсен предпочел этого человека другим, которых должен был бы выбрать. Лицо привлекательное, хотя немного истощенное. И отнюдь не красивое в традиционном смысле из-за носа с горбинкой – видимо, дань армянским предкам. Черные, сияющие, приковывающие взгляд глаза. В этом лице чувствовался аскетизм, которого были лишены предыдущие кандидаты. Да, лицо интригующее. Но… – Джудит пожала плечами.

– Кто ваш второй кандидат, доктор Чейсен?

Моше Чейсен криво усмехнулся:

– Я так и слышу, как вы задаете себе вопрос: кто из них спятил – он или его компьютер? Успокойтесь, с моим компьютером все в порядке. Он выдал мне это имя. Сенатор Дэвид Симс Хиллиер Седьмой. Что еще добавить? Нужны ли вам комментарии?

Как только прозвучало это имя, в комнате раздался общий вздох. Золотой мальчик! Вот он перед глазами Джудит на цветной фотографии восемь на десять. Самый любимый, самый обожаемый, самый уважаемый мужчина в Америке. Сенатор Дэвид Симс Хиллиер Седьмой. В свой тридцать один год слишком молод, чтобы стать президентом, но станет им прежде, чем ему исполнится сорок. Ростом шесть футов четыре дюйма, следовательно, наполеоновским комплексом не страдает. Прекрасно сложен, значит, не отягощен и атлантовым комплексом. Светлые, волнистые волосы, судя по всему, останутся густыми до преклонных лет. Глубоко посаженные, искрящиеся голубые глаза. Классические черты лица, которое никто бы не назвал смазливым – даже на фотографии заметно, как властно выступает вперед подбородок. Рот твердый, не чувственный, а волевой, глаза смотрят строго, в них светится ум, решительность и мудрость. И при всех этих качествах человек не себялюбивый, не мелочный, не жестокий, не безразличный к судьбам тех, кто родился не в таких выгодных, как он, обстоятельствах.

Доктор Кэрриол отложила фотографию.

– Возражения?

– Вы глубоко копнули, Моше? – спросила доктор Хемингуэй.

– Да. Где только можно. Если он и колосс на глиняных ногах, то я не обнаружил присутствия этого материала. Этот человек – само совершенство.

– В таком случае, – начал доктор Абрахам, но, поперхнувшись, сорвался на фальцет, – в таком случае, почему вы предпочли полусумасшедшего психиатра из занюханного Холломена в Коннектикуте лучшему человеку в Америке?

Доктор Чейсен выслушал вопрос коллеги с уважением и, как ни странно, не поспешил с резким ответом. Наоборот, выдержав паузу, признался, что сам не понимает, что им руководило. Никогда раньше он так не реагировал на скептицизм коллег.

– Не могу объяснить, – сказал он. – Но чувствую, что он единственный кандидат, кто отвечает всем требованиям нашей миссии, по крайней мере из числа тех, кого обследовал я. Это мое мнение. Помнится, пять лет назад в этой же комнате Джудит давала нам задание и вдалбливала, что в наших кандидатах должна чувствоваться харизма. Она подчеркивала, что именно это должно отличать наше задание от всего того, что было предпринято ранее. Потому что нам предстояло воспользоваться самыми совершенными средствами и методами, чтобы попытаться выявить нечто нематериальное. В случае успеха, говорила она, мы войдем в историю статистически-аналитической работы. А министерство окружающей среды в вопросе обработки данных вырвется вперед и обгонит даже таких королей в этом деле, как министерство юстиции и министерство финансов. Поэтому, настраивая компьютерные программы, я нацеливал их на фактор харизмы.

Чейсен провел рукой по волосам, все еще чувствуя себя не в своей тарелке. И задал риторический вопрос:

– Но что такое харизма? Изначально это слово употреблялось для обозначения божьего дара святых и праведников властвовать над душами людей, формируя их надлежащим образом. Но в последнюю половину прошлого столетия значение стало шире: под харизмой понимали влияние на людей поп-звезд, прожигателей жизни и политиков. Мы все прекрасно знаем Джудит – знали еще до того, как началась Операция поиска. И зная ее, я заключил, что в ее понимании харизма нечто более близкое к старому значению слова, чем к современному. Джудит не интересует легковесность.

Наконец Чейсену удалось захватить слушателей. Даже доктор Кэрриол выпрямилась на стуле и смотрела на него так, словно никогда до этого не видела.

– Во многих случаях – особенно с наступлением эпохи средств массовой информации – важны не только убеждения человека и то, как он ведет себя, сообразуясь с ними, но и то, как он их излагает. Бог в помощь автору, который, написав действительно полезную книгу, отметится в передаче Марлен Фельдман, потому что из нее рядовые американцы получают впечатление о хороших писателях. Вспомните, как часто кандидат в президенты брал верх в теледебатах над противниками, потому что лучше держался и излагал свои взгляды. Как вы думаете, почему Гус Ром мог заручиться поддержкой страны и контролировать обе палаты Конгресса? Благодаря задушевным обращениям к народу с телеэкрана – вот почему! Сидел в студии, не моргая, смотрел в телекамеру своими огромными, обворожительными глазами, вещал истины от имени то Белого дома, то городской площади, а зритель думал, что он от всего сердца говорит именно с ним. Он был сильным, неукротимым, предельно искренним человеком и умел себя подать. Знал, как мыслью и словом затронуть чувства.

Чейсен поморщился, словно ему стало противно от того, что он говорил, но в следующее мгновение взял себя в руки.

– Вам приходилось слушать речи Гитлера и видеть в старой кинохронике, как он умел заворожить толпу? Потеха, да и только! Позер, инфантильный, беснующийся коротышка. Множество других немцев пользовались такими же приемами, апеллируя к национальному чувству измученного народа, рассказывали о тех же бедах и жертвах, но не имели того, что было у Гитлера, – способности воодушевлять, насаждать мысли под видом эмоций. Он был воплощением зла, но обладал харизмой. Или взять его заклятого врага – Уинстона Черчилля. Большинство из того, что он говорил в своих речах, было либо позаимствовано у других, либо перефразировано. Своего почти ничего. Иногда он становился слезливым, использовал мелодраматический эффект. Но, подобно Гитлеру, знал свое дело – умел достучаться до людей тем, что говорил и как говорил. Он воодушевлял. И добивался этого благодаря своей харизме! Ни Черчилль, ни Гитлер не были ни привлекательными, ни сексуальными, ни обаятельными. Но когда требовалось, могли даже птицу заговорить так, что та слетала к ним с дерева. Харизмой славился Франциск Ассизский, который проповедовал птицам, и те покидали кроны и садились к нему на руки. Он стал своим парнем. Но Гитлер, Черчилль и наш Ром тоже. Ладно, обратимся к нашим дням. Возьмем певичку Игги-Пигги и плейбоя Рауля Делиса. Есть у них харизма? Нет! Они сексуальны, они обаятельны, перед ними преклоняются. Но когда обоих сметет ветер времени, никто даже не вспомнит их имен. Их харизма не подлинная. В них нет ничего такого, что бы повело народ к его звездному часу или к катастрофе. А как обстоят дела с сенатором Дэвидом Симсом Хиллиером Седьмым? Компьютер утверждает, что у него нет той харизмы, которая требуется Джудит. Мой старший ученый-исполнитель согласен с компьютером. А я согласен и с тем, и с другим. Зато имя доктора Кристиана всплывало с самого первого отбора. И как мы его ни топили, выскакивало на поверхность, словно пробка, в течение всей операции. Вот и все.

Джудит улыбнулась:

– Спасибо, Моше. Понимаю, после всего сказанного это может показаться снижением уровня, но все-таки назовите нам имя вашего третьего избранника.

Доктор Чейсен спустился с высот своих рассуждений и открыл последнюю папку.

– Доминик д’Эсте. Американец в восьмом поколении. На четверть черная кровь от стопроцентного черного прародителя. Тридцати шести лет. Женат. Имеет двоих детей. Второй ребенок одобрен Бюро актом под номером Ди-Экс-сорок два-шесть-ноль шестьдесят четыре. Старшей дочери одиннадцать лет, учится в школе, круглая отличница. Младшему сыну семь лет, его способности оцениваются чрезвычайно высоко. По шкале Кэрриол отношения кандидата к семье и детям оцениваются по десять баллов. – Последние слова сопровождал иронический кивок в сторону председательствующей за столом.

Джудит кивнула и посмотрела на красивое лицо на фотографии. В высшей степени красивое. Черная кровь не проявилась нигде, кроме глаз, которые были темнее ночи и с особенной, удивительной влажностью, присущей людям черного происхождения.

Доминик д’Эсте был астронавтом программы «Феб», специалистом по солнечной инженерии, но теперь работал мэром Детройта. Все свои силы и время он отдавал, чтобы сохранить город в качестве центра, где в течение трех кварталов – весны, зимы и лета – производятся трамваи, автобусы и другие продукты машиностроения. Когда в Вашингтоне намечалось заключение контрактов для программы «Феб», переселения или других сфер, связанных с металлоемкой или точной продукцией, он появлялся в столице и как бешеный продвигал Детройт. Получил Пулитцеровскую премию за книгу «Зимой даже солнце умирает», заседает в президентском Совете за сохранение городов. Ведет телевизионное шоу «Северный город», славится очень высокими воскресными рейтингами. И наконец, он считается лучшим оратором в стране после сенатора Хиллиера.

– Возражения?

– Уж слишком смазлив, – проворчала Хемингуэй.

Все заулыбались.

– Согласен, согласен! – воскликнул доктор Чейсен и всплеснул руками, словно оправдываясь.

– Вы, Моше, не упомянули одного факта, который мне случайно известен, поскольку я лично знаком с Домиником, – заметил Абрахам, сам некогда аналитик НАСА. – Мэр д’Эсте действующий пресвитер своей церкви.

– Я в курсе, – кивнул Чейсен. – Но, поразмыслив, мы – компьютер, мой старший ученый-исполнитель и я – пришли к выводу, что мэр д’Эсте не настолько обременен религиозными убеждениями и обязанностями, чтобы исключить его из конкурса. – Он хмыкнул. – И по этим причинам не допустить в финал.

Джудит положила последнюю папку наверх стопки и отодвинула в сторону. Ее руки легли на освободившееся пространство – одна чуть поверх другой, – и все заметили, как слегка шевелятся сплетенные пальцы.

– Благодарю вас за большую, трудную, прекрасно выполненную работу. Надеюсь, все вы вернули свои материалы в Федеральный банк человеческих ресурсов и уничтожили всякие следы своей работы в компьютерах?

Участники совещания кивнули.

– Разумеется, вы и в дальнейшем будете пользоваться программами, но таким образом, чтобы никто, кроме сидящих здесь, не знал, для чего они вам требовались ранее. Ни у кого не осталось неуничтоженных записей, магнитофонных пленок или других свидетельств проведения Операции поиска?

Все покачали головами.

– Отлично. О копиях всех находящихся здесь дел я сегодня позабочусь. А пока, прежде чем продолжить, может быть, попросим Джона организовать нам что-нибудь перекусить?

Джудит улыбнулась секретарю, чей карандаш с начала совещания без устали летал по бумаге. Тот отложил блокнот и тут же поднялся.

Она извинилась и вышла в соседний туалет. Остальные остались ждать. Но к тому времени, когда Джон Уэйн вкатил в зал тележку с кофе, чаем, вином, пивом, сандвичами и печеньем и с присущей ему энергией, нисколько не убавившейся после стенографического марафона, принялся раздавать закуски, доктор Кэрриол вернулась, и участники совещания обрели прежнюю живость.

– Виню себя, что не настроила программу больше на харизму, – призналась доктор Хемингуэй, откусывая от сандвича с копченой семгой.

– Видимо, Моше лучше других понял изначальный замысел нашей миссии, – согласился доктор Абрахам.

Все посмотрели на Джудит, но та только подняла брови и ничего не сказала.

– Интересная была работа, – вздохнул доктор Чейсен. – Надеюсь, вторая фаза будет не хуже. – Он закинул удочку, пытаясь выяснить, какое их ждет будущее, но Кэрриол опять промолчала.

Наконец она знаком показала убрать тележку с закусками, дождалась, пока Джон Уэйн займет свое место и возьмет карандаш, и вернулась к делу:

– Понимаю, вы все в неведении, что повлечет за собой вторая фаза Операции. До сих пор я это от вас скрывала, поскольку хотела, чтобы всю свою энергию вы направили на осуществление первой фазы и не рассчитывали, что во второй можно будет что-то исправить. – Джудит помолчала, затем посмотрела в упор на Чейсена: – Прежде чем перейти к обсуждению второй фазы, объявляю, что с сегодняшнего дня отстраняю доктора Чейсена от Операции поиска. Вы будете участвовать в другом проекте, Моше. Но не потому, что плохо справились с работой. Наоборот. – Ее голос немного потеплел, стал не таким строгим, официальным. – Вы прекрасно поработали и, признаюсь, удивили меня.

– Значит, нашу работу вы не оценили! – Лицо Хемингуэй болезненно сморщилось.

– Не волнуйтесь, Милли, все оценено по достоинству. Вольное обращение доктора Чейсена с данными никак не повлияет на общий результат. Не забывайте, что первая фаза операции предусматривала выявление тремя группами девяти непредсказуемых кандидатов. Я считала, что в ходе второй фазы мы отработаем этих девятерых до такой степени, чтобы можно было разобраться с нематериальной составляющей. Воспринимала первую фазу как способ исключить человеческий фактор и не внести ошибку в компьютерные данные. Надеялась, что кто-нибудь из вас придумает программу, способную обрабатывать большие пласты информации с учетом неосязаемого. Не исключено, что вторая фаза опровергнет открытия Моше. Что нисколько не умаляет его блестящий вклад в первую фазу, а лишь покажет, где он ошибался, и он больше не допустит ошибок. Учтите, что из девяти кандидатов, перекочевавших во вторую фазу, шесть не принадлежат доктору Чейсену. Моше отдал предпочтение одному из десяти параметров – неосязаемому. Но не исключено, что, поступив подобным образом, он слишком пренебрег остальными девятью.

– Никоим образом, – рявкнул доктор Чейсен.

Джудит улыбнулась:

– Ну, будет, будет. Однако вторая фаза операции спланирована таким образом, чтобы иметь дело с девятью кандидатами, а не только с вашими тремя.

– Может быть, стоит пропустить наших шестерых через программы Моше? – предложил Абрахам.

– Такое возможно, но я бы этого делать не стала. Тогда пришлось бы слишком во многом положиться на случай и, пожалуйста, без обид, на самого Моше.

– Я так понимаю, что вторая фаза – это исследование человеческими силами.

– Верно. Никому еще не удалось дать определение, что такое интуиция, но мне кажется, что это целиком иррациональная реакция человека на других людей в обыденной обстановке. Поэтому я всегда считала, что в нашем деле, где чувства имеют первостепенное значение, должен наступить такой момент, когда потребуются личные наблюдения, тесты и встречи с избранной группой кандидатов. Сегодня первое февраля. Я объявляю окончание первой фазы Операции поиска. Завтра – первый день второй фазы. У нас есть три месяца. К первому мая Операция поиска должна быть завершена.

Руки Джудит тихо шевелились на столе, что всегда производило неприятное впечатление на тех, кто в это время за ней наблюдал. Они будто жили собственной жизнью независимо от ее рассудка – выискивали добычу, плели паутину, видели.

– По поводу завтрашнего дня. Ваши группы распущены. Только присутствующие в этом зале будут знать о второй фазе. Поэтому вы сообщите своим людям, что Операция поиска достигла цели и вторая фаза не потребовалась. В течение следующих трех месяцев Милли, Сэм и я вместо Моше будем персонально заниматься девятью кандидатами. Каждый возьмет по три: Милли – кандидатов Сэма, Сэм – кандидатов Милли, я тех, что представил нам Моше. Таким образом, Сэму достанутся Прогуливающаяся Лошадь, доктор Хастингс и профессор Черновски. Милли – маэстро Стейнфельд, доктор Шнайдер и господин Смит. Я же займусь доктором Кристианом, сенатором Хиллиером и мэром д’Эсте. Вы опытные экспериментаторы, поэтому нет необходимости останавливаться на правилах проведения второй фазы. Завтра Джон даст вам ознакомиться с делами ваших кандидатов, но вы не получите права выносить их за пределы кабинета или делать записи. Во время второй фазы следует целиком полагаться на память. Хотя вы в любое время можете попросить снова показать вам дела. – Джудит посерьезнела. – Должна вам напомнить, что во второй фазе Операция поиска носит еще более секретный характер, чем в первой. Если кто-нибудь из кандидатов заподозрит, что является объектом изучения, нам не сдобровать. Они влиятельные люди сами по себе, а некоторые пользуются в этом городе огромной поддержкой. Поэтому действуйте с величайшей осторожностью. Это понятно?

– Мы же не дураки, Джудит, – обиженно ответила Хемингуэй.

– Не сомневаюсь. Но лучше рискну упасть в ваших глазах и предупредить, чем потом пожалеть, что ничего не сказала.

Доктор Абрахам продолжал хмуриться.

– Решение о расформировании наших групп слишком неожиданно. Что я завтра скажу своим людям – что со следующего дня они безработные? Мои сотрудники достаточно сообразительны, чтобы догадаться о второй фазе. И признаюсь, мне не приходило в голову, что настанет день и придется остаться без помощников. Я не подготовил людей к такому потрясению, а потрясение будет.

Кэрриол удивленно изогнула бровь:

– Безработные – слишком сильно сказано, Сэм. Все они квалифицированные работники в области статистики окружающей среды, и это никуда от них не денется. Теперь они поступают в распоряжение Моше и будут помогать ему с новым проектом. Если пожелают. В противном случае им предложат участие в какой-нибудь иной программе министерства. Вы удовлетворены?

Абрахам пожал плечами:

– Что касается меня, то да. Но я бы предпочел получить от вас письменный приказ.

Слова Сэма не понравились Джудит, но ее ответ прозвучал, как всегда, корректно:

– Поскольку письменные приказы соответствуют политике Четвертой секции, вы его, безусловно, получите.

Абрахаму показалось, что над его головой нависла тень от меча, и он поспешил реабилитироваться:

– Спасибо, Джудит, и прошу прощения, если обидел вас. Разволновался. Поймите, плох тот начальник, кто, отработав с людьми целых пять лет, не научился защищать их интересы.

– Согласна, но при условии сохранения определенной доли беспристрастности. Я так понимаю, что некоторые из ваших людей не захотят работать с Моше?

– Нет, нет, я не это имел в виду. – Абрахам казался подавленным. – Напротив, думаю, что все придут в восторг от такой перспективы.

– Тогда что вас тревожит?

– Ничего. – Он вздохнул, беспомощно развел руками и сгорбился. – Абсолютно ничего.

Доктор Кэрриол бросила на него холодный изучающий взгляд, но ограничилась кивком.

– Вот и славно. – Затем поднялась на ноги. – Еще раз благодарю всех за работу и желаю удачи. Моше, свяжитесь со мной завтра утром. Я введу вас в курс дела. И поверьте, новое задание потребует полного напряжения сил и от вас, и от вашей увеличившейся команды.

Доктор Чейсен промолчал, потому что знал главу Четвертой секции лучше, чем запутавшийся в словах бедолага Сэм. Во многих отношениях Джудит была замечательным начальником, но разумнее было бы ее не злить. Разум доктора Кэрриол настолько довлел над ее чувствами, что сердце иногда казалось безнадежно скованным голосом рассудка. Чейсен был горько разочарован отстранением от Операции поиска. Никакие новые проекты, сколь заманчивыми они ни казались, не могли избавить его от неудовлетворенности, которую испытал бы любой ученый, которому не дали довести до конца работу. Однако спорить было бесполезно, и он прекрасно это понимал.

Но в царившей в зале атмосфере чувствовалась горечь неудачи и обиды, и трое руководителей групп ушли к себе быстрее обычного, оставив Джудит наедине с ее секретарем. Доктор Кэрриол посмотрела на часы.

– Мистер Магнус еще наверняка в своем кабинете, так что я, пожалуй, к нему загляну. – Она вздохнула и посмотрела на толстую пачку исписанной Уэйном бумаги. – Бедняга Джон! Можете сразу начать расшифровывать?

– Никаких проблем. – Секретарь начал собирать папки, которыми на совещании пользовались руководители групп.

Кабинет министра окружающей среды находился на том же этаже, что и зал заседаний, которым он тоже пользовался, если возникала необходимость. В просторном вестибюле, служившем приемной и местом ожидания, никого не было. Незаметные двери в боковых стенах вели в машбюро, фотокопировальную, другие службы и туалет – всем этим Магнус пользовался единолично. Большая дверь с двойным стеклом открывалась в просторный кабинет личного секретаря министра. Когда Джутит Кэрриол вошла, Хелена Тавернер была еще на месте. Ее жизнь за стенами министерства вызывала немалое любопытство сотрудников и служила предметом пересудов. Все свое время она проводила здесь, преданно служа Гарольду Магнусу, хотя редко слышала слово благодарности. Одни утверждали, что она разведена, другие, что муж ее умер, третьи – что мистера Тавернера никогда не существовало.

– Здравстуйте, доктор Кэрриол. Рада вас видеть. Проходите прямо в кабинет. Он вас ждет. Организовать кофе?

– Если можно, миссис Тавернер.

Гарольд Магнус, повернув кожаное кресло от входа к окну, сидел за гигантским столом из древесины грецкого ореха, который был его личной собственностью. Из окна, если появлялось настроение, он мог наблюдать за скудным потоком транспорта по Кей-стрит. Так как уже стемнело, а дождя в этот день не было и мостовая не сверкала отблеском фонарей, разглядывать с таким усердием он мог только тусклое отражение собственного кабинета и самого себя. Когда дверь открылась, он повернулся в кресле и оказался лицом к лицу с Джудит.

– Ну, как все прошло?

– Погодите минуту. Все расскажу после того, как миссис Тавернер принесет кофе.

Министр насупился:

– Черт побери, женщина! Я сгораю от любопытства, мне так не терпится узнать, чем кончилось дело, что в рот не полезет ни еда, ни питье.

– Это вы сейчас так говорите, но стоит мне начать, и вы через две минуты меня прервете и скажете, что умрете, если немедленно не подкрепитесь. – Это было произнесено не мягким тоном слабо сопротивляющейся властной силе женщины, а сухо и прозаически. На самом деле все обстояло наоборот: властность была присуща именно ей, а министру – мягкость и склонность к политическому непостоянству. Джудит села в широкое кресло, стоявшее напротив стола, но не по центру, а немного сбоку.

– Когда мы только познакомились, я в вас сильно ошибся, – внезапно заявил Магнус. Это было вполне в его духе – ошарашивать сентенциями, не имеющими отношения к теме разговора.

Но сбить с толку Джудит ему не удалось. Она прекрасно знала: все, что говорил этот человек, было тщательно взвешено.

– В чем же, мистер Магнус? – спросила она.

– Я задавал себе вопрос: из чьей постели вы выскочили наверх?

На этот раз он ее удивил.

– Какие старомодные представления.

– Чепуха! – энергично возразил министр. – Времена меняются, но мы с вами прекрасно знаем, что женщины пользуются этим методом: чтобы добиться власти, перепрыгивают из постели в постель.

– Определенные женщины.

– Вот именно. Мне тогда показалось, что вы женщина такого сорта.

– Почему?

– Вы так выглядели. Многие привлекательные женщины не забираются к мужчинам в постель, стремясь подняться по служебной лестнице. Но я никогда не считал вас привлекательной. Я считал вас чарующей. И по своему опыту – а он у меня не маленький – знал, что чары – это то, что помогает продвигаться наверх окольными путями.

– Надеюсь, вы изменили обо мне свое мнение?

– Конечно. Если честно, после одного короткого разговора.

Джудит удобнее устроилась в кресле.

– Почему вы мне все это сейчас говорите?

Магнус насмешливо на нее посмотрел, но не ответил.

– Чтобы я знала свое место?

– Не исключено.

– В этом нет необходимости. Я свое место знаю.

– Вот и отлично.

Появилась миссис Тавернер с кофе и двумя графинами. В одном был коньяк, в другом – чистый шотландский виски прекрасного сорта.

– Солнце над нок-реей, мистер Магнус, можно выпить.

– Спасибо, Хелена. – Себе министр налил только кофе и кивнул в сторону подноса: – Угощайтесь, доктор Кэрриол.

Он был полным, хотя его тучность не производила впечатления чрезмерной: в ней ощущалась скорее властность, чем невоздержанность, даже притом что мистер Магнус любил себя побаловать. Полные губы прекрасно уравновешивали редкие брови, в густых соломенных волосах, несмотря на его шестьдесят с лишним лет, ни намека на седину. Руки и ноги миниатюрные, что часто бывает у людей подобной комплекции: кисти напоминали морские звезды, а ступни можно было принять за оторвавшиеся обшлага брюк. Голос сочный, громкий и округлый, как его брюшко, служил ему инструментом, и он им мастерски владел и умел пользоваться. До того как Тайбор Рис назначил его на этот самый важный министерский пост, Магнус служил адвокатом и, занимаясь делами, связанными с окружающей средой, одинаково убедительно отстаивал интересы тех, кто ее губил, и тех, кто защищал. Из-за этого в некоторых кругах сомневались в правильности выбора президента, но Рис сумел убедить оппозицию, что таким образом кандидат получает преимущество: благодаря прыжкам через забор он смог изучить, какая трава растет и по ту, и по другую сторону. На посту министра окружающей среды Магнус делал все, чтобы министерство следовало курсом политики хозяина Белого дома. И поскольку все усилия направлял в эту сторону, постоянные руководители департамента его охотно терпели. И если бы не его чудачества с секретными паролями, наверное, назвали бы лучшим руководителем за всю короткую историю министерства. Магнус сидел в этом кабинете семь лет – с тех пор, как Тайбора Риса избрали президентом США. Во властных кругах Вашингтона понимали: он останется на посту, пока не покинет Белый дом Рис. Внесенные во времена Августа Рома поправки в Конституцию никто не отменял, и на ноябрьских выборах у оппозиции шансов не было. Это означало, что Гарольд Магнус еще по крайней мере пять лет проведет в министерском кресле.

Магнус смотрел на Джудит Кэрриол, которая, как и он, предпочла не пить ничего крепче кофе, без всякой симпатии. Он ее ценил, но она ему не нравилась. У Магнуса не сложились отношения с матерью, а затем не сложились отношения с женой – отсюда его невысокое мнение о женщинах. Он больше не желал иметь дел с противоположным полом, обратив душевные наклонности к еде и вкусным напиткам. В том, что этот выбор подрывал его здоровье, он не хотел признаваться ни врачу, ни себе самому.

Джудит Кэрриол. Без сомнений, «серый кардинал» министерства окружающей среды. Когда пять лет назад она пришла к нему с обоснованными до мельчайших деталей планами проведения Операции поиска, он был достаточно о ней наслышан, чтобы стремиться, насколько возможно, держаться подальше. Она действовала ему на нервы. Блистательная, холодная, устрашающе результативная, не отягощенная душевными сомнениями, она не вписывалась в его представление о Женщине. Пусть оно было старомодным, ошибочным. Но все, что он знал о Джудит Кэрриол, не соответствовало образу этой чарующей, женственной особы. И это выводило Магнуса из себя. Сказать, что он ее боялся, было бы преувеличением. Он ее опасался. Так, по крайней мере, он говорил себе.

Когда Джудит представила ему план Операции поиска, он отнесся к нему неоднозначно и с осторожностью. Но ни одна администрация не прислушивалась к мнению народа так, как администрация Тайбора Риса. И ни одна не сталкивалась с такими последствиями национального унижения и деморализации страны. Даже его предшественник Август Ром. Старина Гус Ром сплотил народ силой своей личности, но сменившему его в Белом доме человеку в этом отношении не повезло.

Гарольд Магнус, подстраховываясь, доложил о проекте Операции поиска президенту. И тот, хотя и без восторга (Тайбор Рис был вообще человеком не восторженным), нашел его полезным и дал указание немедленно приступить к работе.

Джудит Кэрриол прекрасно знала, как к ней относится Гарольд Магнус, – он был не из тех людей, кто способен скрывать свои чувства. Ее устраивало работать на такого человека – не надо тратить силы и время на лесть, не надо лебезить, добиваясь согласия. Они прекрасно понимали друг друга. Оба были опытными бойцами и научились держаться вместе, чтобы зарабатывать очки.

– Конечно же, Хиллиер, – начал Магнус.

– Да. И еще восемь.

– Должен быть Хиллиер.

Джудит в упор посмотрела на собеседника:

– Господин министр, если бы все было так очевидно, не стоило бы тратить столько денег и времени на поведение Операции поиска. Имя Хиллиера было на слуху с самого начала, но тогда он казался слишком молодым. Операция поиска была задумана не для того, чтобы дать возможность сенатору выиграть время. Ее цель – выявить с максимальной точностью, насколько это позволяют человеческие возможности, того единственного, кто пригоден для дела. Дела, самого важного, какое может предложить наша или любая другая страна. Трудно представить, кто бы мог этому соответствовать.

– Хиллиер, – упрямо повторил Магнус.

– Мистер Магнус, будь моя воля, мы бы с самого начала исключили из списков всех политиков. По-моему, политики не пригодны для такого дела.

Министр понимал, что они никогда не придут к единому мнению по поводу Хиллиера, и, прервав спор, спросил:

– Как обстоят дела со второй фазой?

– Приступаем немедленно. Я дала кандидатов Абрахама доктору Хемингуэй и наоборот. А сама взяла троих доктора Чейсена.

Министр выпрямился в кресле.

– Что же случилось с вашим голубоглазым малышом Чейсеном?

– Ничего. Он отлично поработал. Но использовать его во второй фазе значило бы понапрасну тратить его силы. Кроме того, для общения с людьми он не так хорош, как двое других. Я поручу ему пересмотр методологии переселения.

– Черт возьми, там же работы непочатый край!

– Вот именно. Поэтому я даю ему людей Абрахама и Хемингуэй и разрешаю оставить своих. Нет смысла, обучив двенадцать человек, снова отправлять их заниматься всякой ерундой, например, заставлять считать, сколько потребуется денег, чтобы сбросить с вертолета еду для голодающих в национальных парках оленей. Переселение настолько грандиозная тема, что Моше с восемнадцатью помощниками не справится до пенсии.

– Вы пессимистка.

– Реалистка, сэр.

– Таким образом, во второй фазе операции участвуете только вы, Хемингуэй и Сэм Абрахам?

– Чем меньше вовлечено людей, тем лучше. Притом что вашингтонскую крепость обороняет Джон Уэйн, нам не требуется вся американская кавалерия. – Джудит усмехнулась.

– Что мне доложить президенту?

– О, что мы перешли от первой фазы ко второй точно в соответствии с планом и что первая фаза во многом оправдала наши ожидания.

– Послушайте, доктор Кэрриол, этого недостаточно. Мне нужно сказать ему что-то еще.

Джудит вздохнула:

– Хорошо, скажите, что, как и предполагалось, Хиллиер прошел в девятку финалистов. Что из девяти выбранных для второй стадии людей семеро мужчин и две женщины. У одного кандидата двое детей, второй ребенок рожден, разумеется, с санкции Бюро. Только два кандидата не состоят в браке: один мужчина и одна женщина. Трое из девяти непосредственно связаны с НАСА, конкретно с проектом «Феб», что свидетельствует, насколько стали популярны наши космические программы и известны участвующие в них люди. Еще скажите, что ни одна из кандидатур не встретила резкого отпора на состоявшемся сегодня совещании.

– Всплыли еще какие-нибудь известные в масштабе страны имена, кроме Хиллиера?

– Я бы отнесла к ним семерых, в том числе двух женщин. Еще двое мужчин неизвестны в общенациональном масштабе.

– Кому не удалось попасть на вершину пирамиды?

– Право, затрудняюсь сказать. Я сознательно отстранилась и не стала вмешиваться в отбор из ста тысяч кандидатов в последнем туре. Большинство не добралось и до этого. Я не знаю, кто отпал на пути от ста тысяч к девяти. А если бы знала, это противоречило бы принципам Операции поиска.

Министр кивнул и не очень вежливо повернулся к окну.

– Благодарю вас, доктор Кэрриол. Держите меня в курсе, – сказал он в тройную стеклянную панель, отгораживающую его от холодного, враждебного внешнего мира на Кей-стрит.

Домой Джудит отправилась не сразу. Четвертая секция давно опустела, и она никого не встретила, когда возвращалась в свой кабинет. В приемной Джон Уэйн поднял на нее глаза, оторвавшись от лежащих на столе бумаг. Славный Джон. Если хочешь, чтобы твой сын стал опорой всем вокруг, назови его этим именем. Но что такого есть в именах? Джудит знала об этом только из своего опыта. Она не встречала ни одной Пам, которая не оказалась бы секс-бомбой, или Джона, не помогавшего всем вокруг, или Мэри – не ходячую обыденность.

Джошуа Кристиан. В маленьком сейфе в нижней секции стола уже были сложены папки с делами, занимая все пространство до последнего сантиметра. Джудит достала их оттуда и, разложив на столе, задумалась, сколько копий материалов на каждого из девяти кандидатов оставить и сколько уничтожить. Джон Уэйн вошел в тот момент, когда ее рука легла на папку с делом Джошуа Кристиана.

– Присядьте, Джон. Что скажете?

Главным развлечением в Четвертой секции стало строить догадки, что за отношения связывают босса и ее странного на вид секретаря, однако вслух никто бы не осмелился произнести непристойность. Но когда из министерства все уходили и Джон Уэйн оставался с Джудит один на один, он заметно преображался – был уже не существом среднего рода, хотя и не перевоплощался в мужчину. Лишь они двое знали, что помимо Джудит только он, Уэйн, обладал высшим допуском к секретной информации, которого не было даже у Гарольда Магнуса.

– Думаю, все прошло хорошо, – ответил он. – Было несколько сюрпризов, один на самом деле неожиданный. Хотите посмотреть протокол?

– Уже готов?

– Пока только черновик.

– Спасибо, сейчас не надо. Я достаточно запомнила для первоочередных задач. Надо многое осмыслить. – Джудит вздохнула, потерла пальцами веки и вдруг, уронив руки, пристально посмотрела на Джона Уэйна. Это был один из ее любимых приемов и очень эффективный, хоть на ее секретаря он и не действовал. Да она на это и не рассчитывала – но срабатывала сила привычки.

– Старина Чейсен заткнул коллег за пояс. Согласны? Я знала, что делала, когда переманила его из министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения.

– Блестящий работник, – согласился Джон. – Вы, конечно, намерены поставить его на переселение?

– Конечно.

– А его кандидатами займетесь сами.

– Больше некому. – Джудит непроизвольно зевнула, закрыв рот рукой, на глазах выступили слезы. – Господи, как же я устала! Ничего, если я попрошу вас сделать мне кофе? Не хочу выносить из кабинета материалы, поэтому немного здесь задержусь.

– Может, заказать вам что-то вроде ужина?

– Слишком много хлопот. Будет вполне довольно, если найдется оставшийся после совещания сандвич.

– Кем вы намерены заняться в первую очередь, мэм? – Даже наедине Джон Уэйн не называл ее по имени, а она не предлагала. Обоих устраивали сложившиеся между ними отношения.

Джудит подняла веки и выразительно изогнула бровь.

– Как кем? Конечно, сенатором Дэвидом Симсом Хиллиером Седьмым. Он как раз в Вашингтоне. – Она поежилась от пришедшей в голову мысли. – Б-р-р… Представляете, ради двух других надо ехать в Коннектикут и Мичиган. Зимой!

Джон Уэйн криво усмехнулся. У него были хорошие зубы, но это была не та улыбка, когда их демонстрируют собеседнику.

– На Новую Аляску.

Джудит пожала плечами:

– Пусть на Новую Аляску. Но только не теперь.

В итоге она засиделась в кабинете до восхода солнца и к тому времени знала содержание всех папок и могла соотнести любые имена и лица с самыми незначительными событиями истории и гипотезами проявления силы и слабости. Двоих из кандидатов она мысленно забраковала – они не стоили того, чтобы, когда настанет момент истины, упоминать о них Тайбору Рису.

Джошуа в их число не входил. Прочитав толстую подшивку заметок и сообщений о нем, Джудит заинтересовалась. Этот человек произносил такое, что потом все повторяли. И его термин для обозначения начавшейся тридцать лет назад и ползущей по стране депрессии показался ей самым удачным. Невроз тысячелетия.

Но разобраться с ним будет не просто. Джудит выписала все негативное, что нашла в досье. В своей области он скорее индивидуалист, чем признанный, уважаемый коллегами профессионал, не всегда постоянен в подходах, сфера его деятельности настолько узка, что можно заподозрить узость мышления. Было много признаков и того, что он страдает диповым комплексом. Доктор Кэрриол невысоко ценила внутренний потенциал мужчин, в тридцать лет продолжавших жить с матерями и не искавшими свиданий с женщинами или мужчинами. Как весь остальной мир, она считала добровольное безбрачие более трудным для понимания, чем любое нетрадиционное сексуальное поведение, включая самые низменные извращения. Такие мысли посещали ее, несмотря на то что сама она была женщиной фригидной. Умение подавлять естественные потребности казалось ей более подозрительным, чем слабость и готовность им поддаться. Ведь глядевшие с фотографии глаза были отнюдь не холодными и бесчувственными…

Вряд ли получится свалиться к нему в клинику, как снег на голову. Из прочитанного в его досье Джудит заключила, что в таком случае он встретит ее подозрительно и с опаской. И слово «Вашингтон» произносить тоже не стоит. Отношение Кристиана к центральной власти было не то чтобы враждебным, но настороженным. Нежелательно также пытаться заполучить приглашение через знакомых в кругах психиатров Чаббского университета. Какой бы способ Джудит ни выбрала, он должен быть безукоризненным – и такой же безукоризненной он должен воспринять ее саму.

Пора домой. Миновать главный вход, возле которого ежедневно совершаются самоубийства, и ждать на остановке проклятого автобуса. Так будет продолжаться не вечно, успокаивала себя Джудит. Настанет день, и она попадет в число тех немногих в этой стране, кому для поездки на работу и с работы подают машину. Остальным гражданам машины полагались только на время отпуска – максимум на четыре недели в году. Этот драгоценный отрезок времени страстно ждали и с ним тяжело расставались. Ни одно правительство в истории США не было таким заботливым и предусмотрительным, как нынешнее. Но ни одно другое не придумывало столько действующих на психику ограничений. Поэтому и возникла необходимость в проведении Операции поиска.

Джорджтаун был ее домом, и домом прелестным. Пока зима не заморозила эту часть страны, Джудит решила повременить с дополнительными мерами по утеплению жилища и не забивать окна своего маленького кирпичного дома. Ей нравилось круглый год любоваться красивой трехполосной улицей и милыми старыми домами в ее конце.

Все ее свободные деньги, как и последующие заработки, два года назад были вложены в ипотеку для покупки этого дома, и она до сих пор продиралась сквозь дебри финансовых трудностей. Дай бог, чтобы главная ставка в ее профессиональной карьере принесла дивиденды ей и стране! Если бы все шло по воле Гарольда Магнуса, ей бы почти ничего не досталось. Но она сумела провести Операцию поиска так (и счастливый случай к этому не имеет никакого отношения), что ему будет очень трудно присвоить ее лавры себе.

В жизни Джудит не было мужчин, кроме нескольких случайных свиданий. Но она встречалась с ними не потому, что стремилась к близким отношениям, а чтобы окружающие видели, что за ней ухаживают. Ее не интересовал половой акт, и она равнодушно отдавалась, не придавая этому никакого значения, не возмущаясь и не думая теплее о тех, кто склонял ее к постели. Вашингтон такой город, где просто стать любовницей, но трудно найти мужа. Однако муж ей вовсе не требовался – все свое время и силы Джудит отдавала работе. Любовников считала обузой. А о том, чтобы не иметь детей, позаботилась в двадцать пять лет, подвергнув себя гистерэктомии. Не те времена, чтобы связывать надежды с семейным очагом и растрачивать на домашних душевный пыл. Джудит искренне любила свою работу и не представляла, что кто-то способен соперничать с предметом ее обожания.

Похолодало, и ей пришлось переодеться в облегающий, как перчатка, велюровый спортивный костюм, натянуть на ноги толстые шерстяные носки и сунуть ноги в вязаные сапожки. Пока варилась на плите картошка и разогревалось тушеное мясо (картошка свежая, а мясо из консервной банки), Джудит держала руки над зажженной конфоркой. Еда ее согреет. И затем, хотя солнце уже взошло, она, сытая, отправится поспать.

III

Когда в конце января землю окутывала мгла, в жизни многое замирало, но возникало что-то иное. Таинственный покров порождал тайну. Предметы проваливались в пустоту. Неизвестно откуда пугающе приглушенно слышались шаги. Два человека могли разойтись в ярде и не заметить друг друга. Вот поблизости послышались чьи-то вздохи, и снова тишина – будто привидение промелькнуло и пропало. Порождение бесконечного томления мглы, словно оно соткалось из воздуха, вырвалось из собственной плоти и, собрав силы, стало видимым глазу. Можно его вдыхать, можно в него погрузиться и умереть.

Один из тех, кто в нем утонул, был Гарри Бартоломью – он умер от огнестрельного ранения в грудь. Этот человек постоянно мерз, ему всегда было холодно. Наверное, он был чувствительнее других к холоду, а может быть, просто слабее. Была бы его воля, он бы уезжал на зиму погреться в Техас или Каролину. Но его жена никогда бы не оставила мать, а та никогда бы не покинула Коннектикут. Старуха твердила, что янки, если нет гражданской войны, не пересекают границу Пенсильвании. Поэтому Гарри с женой оставались в Коннектикуте, хотя его работа заканчивалась тридцатого ноября и возобновлялась только первого апреля. Вздорная, противная старуха высасывала из семьи Бартоломью последние остатки драгоценного тепла, жена тоже приложила к этому руку, но Гарри не сопротивлялся, поскольку все деньги были у тещи.

В результате Гарри превратился в преступника, притом самого злостного: он жег дерево. Его дом находился на отшибе в середине участка в шесть акров, и в ветреные ночи все выходило относительно легко. Зато как становилось хорошо, когда начинало идти тепло от восхитительной массы полыхающих углей!

Печь сделали в конце прошлого века, когда люди стали безудержно топить свои жилища дровами, пока местные власти, власти штата и федеральные власти не наложили строгий запрет на рубку деревьев. Леса быстро редели, а холодный, сырой воздух, соприкасаясь с раскаленными углями, образовывал неимоверной плотности туман. Туманы все больше сгущались, все больше людей согревались дровами. Все больше энергии добывалось сжиганием деревьев.

Поначалу бездымными зонами считались города и пригороды. Гарри жил в сельской местности в центре Коннектикута, где холмы округлы и покаты и много лесов. Затем древесина в качестве топлива попала под запрет – деревья требовалось сохранить для изготовления бумаги и строительства. Уголь же приберегали для электростанций, производства газа и синтетических материалов. Расход самого драгоценного продукта – бензина – резко ограничили. Разбросанные по стране бездымные зоны превратились в единую бездымную зону с севера до юга.

Люди еще отапливали жилища дровами, но все меньше и меньше. Развелось множество организаций защитников лесов, формирующих группы наблюдателей. И если нарушитель попадался, на него налагали колоссальные штрафы и лишали льгот и привилегий. Но, даже зная об этом, Гарри Бартоломью не бросал привычку – трясся, паниковал, не мог спокойно спать, однако разжигал печь.

Теперь туманы стояли не всю зиму, в отличие от последних лет перед тем, как дрова и уголь в домах и квартирах оказались вне закона. Но они появлялись, когда возникали подходящие атмосферные условия: электростанции, заводы и учреждения сжигали достаточно топлива и выбрасывали достаточно углекислоты. И когда туманы накрывали землю, это было Божьим даром для таких людей, как Гарри Бартоломью. Он разработал метод, как воровать древесину, и этот метод себя оправдывал.

От дома к восточной границе своих владений Гарри проложил тросик. Там невысокая каменная стена отделяла его участок от соседа Эдди Маркуса. У Эдди земли было гораздо больше, чем у него – шестнадцать акров, – и, поскольку Эдди не фермерствовал, на ней росли большие деревья. В то время, когда топить дровами было не так опасно, он потерял многие из них. Затем положение изменилось, а сам Эдди стал начальником группы наблюдателей (как и его отец, он состоял в организации «Зеленые борцы»); тогда многие грабители решили искать счастья в других местах. Но только не Гарри. Он протянул тросик к пограничной стене и прикрепил к катушке, которую спрятал в ямке. Катушку и тросик он замаскировал опавшей листвой.

Так они и лежали, пока все вокруг не погружалось во мглу. Тогда Гарри шел по тросику, перелезал через стену и тянул тросик за собой. Ради быстроты он решил пользоваться цепной пилой, а не ножовкой или топором, надеясь, что туман поглотит звуки. К тому же дом Эдди стоял далеко от границы, а окна были для тепла забиты досками. Но даже если бы сосед услышал шум и переполошился, Гарри сумел бы быстро убраться, вернувшись назад по тросику. Пилу он оборудовал дополнительным глушителем и во время работы заворачивал в одеяло. Хороший механик, он накопил в хозяйстве много запасных частей и усердно ремонтировал мотор, который перегревался и страдал от такой маскировки.

Пять лет ему сходило с рук воровство соседской древесины. Конечно, Эдди обнаруживал последствия его набегов, но винил в них человека, жившего с другой стороны, с которым враждовал больше двадцати лет. Гарри с ликованием наблюдал, как обострялись их отношения, и все увереннее валил у соседа деревья.

В конце января 2032 года сгустилась мгла необходимой консистенции, совпавшая с почти невиданной в середине зимы оттепелью, обещавшей редкую раннюю весну. А с весной придут частые туманы, радостно думал Гарри Бартоломью.

Он размотал тросик в новом направлении и, перебирая в руке навязанные на него узелки, уверенно отсчитывал расстояние до стены и дальше, в чащу соседского леса. Но на этот раз система Гарри не сработала – он слишком приблизился к дому Эдди Маркуса, и звук работающей цепной пилы проник в запечатанные окна.

Сдернув со стены над камином старый карабин «смит-энд-вессон», Эдди нырнул в туман. На суде он заявил, что хотел только попугать преступника. Приказал в туман невидимому вору оставаться на месте, пригрозив, что иначе будет стрелять. Ему показалось, что он услышал шорох слева, повернул ствол вправо и нажал на курок. Гарри умер мгновенно.

Это дело вызвало много споров в штате и получило огласку по всей стране. Двое защитников в суде прекрасно знали свое ремесло и были давнишними недругами. Судья славился остроумием. Присяжных набрали из «твердолобых» коннектикутских янки, отказывавшихся уезжать на зиму на юг. На скамьях для публики сидели люди, для которых этот процесс много значил. Коннектикутцы жили в своем штате круглый год, безропотно сносили холод, но не могли понять, почему правительство так упорно запрещает заготовку дров. И теперь в них непривычно шевельнулись старые, погребенные под спудом времени чувства.

– Собираюсь в Хартфорд поприсутствовать на суде над Магнусом, – объявил родным доктор Кристиан однажды вечером в конце февраля после ужина.

Джеймс, сразу все поняв, кивнул:

– Завидую. Это будет интересно.

– Джошуа, сейчас слишком холодно, и это место слишком далеко от нас, – заволновалась мать. Она не любила, когда сын покидал дом 1047 по Дубовой улице в Холломене. Ей не давали покоя воспоминания о судьбе Джо.

– Чепуха! – отмахнулся Кристиан, хотя знал, что именно ее так встревожило. Но он решил попасть в Хартфорд во что бы то ни стало. – Мне надо туда, мама. Холодно, это правда, но мы уже пережили одно серьезное потепление, и, по всем приметам, зима не затянется. Надеюсь, что не попаду в пургу.

– В Хартфорде обычно на десять градусов холоднее, чем в Холломене, – не сдавалась мать.

Джошуа вздохнул:

– Мне надо, мама. Ситуация там очень сильно накалилась. Когда еще представится возможность оценить, какая боль скрыта в душах людей? Процесс, связанный с убийством, когда бушуют страсти, – это всегда событие. А в этом соединилось все, что коренится в неврозах тысячелетия.

– Как бы я хотел поехать с тобой, – грустно протянул Джеймс.

– А почему бы и нет?

– В это время года не получится – в клинике много работы, двоим отлучаться нельзя. Кроме того, мы отдыхали позже, чем ты. Поезжай, потом нам все расскажешь.

– Хочешь попытаться поговорить с Маркусом? – спросил Эндрю.

– Конечно. Если разрешат и если пожелает он. Но думаю, что пожелает – сейчас он готов схватиться за любую соломинку.

– Ты думаешь, его осудят? – расстроилась Мириам.

– Скорее всего. Вопрос в том, насколько тяжелое он понесет наказание.

– Ты считаешь, он в самом деле намеревался убить?

– До того, как я с ним увижусь – если наша встреча состоится, – я бы предпочел не гадать. Все уверены, что совершено преднамеренное убийство, поскольку Маркус заявил, что метил в другого человека. Болтать-то каждый горазд. Но неизвестно, как он поведет себя в решающий момент. Я сомневаюсь, что тип вроде Маркуса пойдет на убийство, если только не ощущает моральную поддержку присутствующих рядом таких же, как он, наблюдателей. Выскочив в туман узнать, кто пилит его деревья, он был зол, это так. Но один, без поддержки. А туман – это такая субстанция, которая очень быстро охлаждает эмоции. Ничего не могу сказать, Мирри.

Мэри вздохнула и проворчала:

– Если не хочешь взять Джеймса, давай поеду я.

Джошуа энергично покачал головой:

– Поеду один.

Мэри сникла и еще больше насупилась. Никто из родных не догадывался, что ей безумно хотелось поехать – все равно куда! Что все ее мечты были связаны с тем, что она путешествует, перемещается в пространстве, и расстояния лечат ее от боли невостребованной любви и тирании этой удушающей, сплоченной семьи. Если бы она попросила получше, если бы запрыгала от радости и захлопала в ладоши, предвкушая поездку, Джошуа несомненно бы ее взял. Почему же она так себя повела? Не захотела поехать по-настоящему? Ни в коем случае. Просто окружающие оказались глупы, черствы, им было все равно, чем живет Мэри Кристиан, и никто не потрудился заглянуть за фасад и разобраться в том, что творится у нее внутри. Ну и черт с ними! С какой стати она будет им помогать? Но все же как было бы здорово освободиться! Стать свободной для любви и от этой ужасной циклопоподобной семьи…

Автобусу предстояло преодолеть отделяющие Холломен от Хартфорда сорок миль. Это было изнурительное путешествие, поскольку он то и дело съезжал с шоссе, чтобы высадить пассажиров и принять новых. Дороги между городами, кроме главных, зимой как следует не чистили, так же как и улицы, где не пролегали автобусные маршруты.

Если бы суд над Маркусом назначили на неделю раньше, поездка получилась бы намного легче. Но оттепель пришла и ушла, снова навалило снегу, и температура упала ниже нуля по Фаренгейту. Когда автобус прибыл в Мидлтаун, с неба посыпали хлопья. Снегопад не прекращался весь остаток пути, отчего они ехали дольше, чем предполагали, и сильно устали.

Благодаря своим документам Джошуа получил комнату в мотеле неподалеку от зала суда. Как все места общественного проживания, в мотеле можно было отапливать номера до шестидесяти градусов по Фаренгейту с шести утра до десяти вечера, а в столовой для постояльцев – жечь газовый камин, имитацию под настоящий. Спустившись на ужин в первый вечер, Джошуа с удивлением обнаружил, что в столовой почти не было мест. Но затем понял, что большинство постояльцев, как и он, приехали на процесс Маркуса. В большинстве своем это были журналисты. Он узнал одиноко сидящего за угловым столиком маэстро Бенджамена Стейнфельда. Неподалеку ужинал мэр Детройта Доминик д’Эсте в компании белокожей, темноволосой женщины, чье лицо показалось ему смутно знакомым. Проходя, Джошуа бросил на нее недоуменный взгляд, и она, к его удивлению, ему вежливо улыбнулась и хоть и холодно, но с готовностью кивнула. Лицо не из телевизора. Должно быть, они где-то встречались, но где?

Измученная хозяйка мотеля еле держалась на ногах – Джошуа почувствовал это по атмосфере вокруг нее. Он сел рядом со столиком д’Эсте и его спутницы и благодарно улыбнулся хозяйке. И женщина приняла его улыбку (с Джошуа это часто случалось, хотя он сам не понимал почему) так, словно он протянул ей чашу с живящим эликсиром. «Какая же это волшебная вещь, улыбка!» – подумал он. Почему же, если кто-то начинает проповедовать улыбку в качестве реального средства терапии, получается плоско и банально, словно плохая поздравительная открытка?

Меню оказалось совсем недурным – с широким набором традиционных блюд янки и Восточного побережья: от трех видов супа из моллюсков до тушеного мяса, свиного студня с кукурузной мукой и индейского пудинга. Как ни странно, несмотря на высочайший уровень маминой кулинарии, Джошуа больше интересовался едой, когда уезжал из дома, особенно если, как в этот раз, поездку не отягощали трудности очередной профессиональной конференции. Он выбрал суп из моллюсков Новой Англии, жаркое по-лондонски к салату с русской заправкой, а о десерте решил подумать позже. Заказывая еду, он улыбался официантке так же ласково, как до этого хозяйке мотеля.

Маэстро Стейнфельд поднялся из-за столика и на всем пути из зала царственно раскланивался со знакомыми. Затем он остановился переброситься парой слов с телевизионщиками из Детройта. Его представили сидевшей рядом с д’Эсте женщине. Музыкант наклонился, чтобы поцеловать ей руку, и от этого движения волосы упали ему на лоб, что позволило маэстро, выпрямившись, резким театральным движением закинуть непокорную прядь на место. Казалось, копна его волос была специально предназначена для такого представления.

Кристиан с любопытством наблюдал за ним боковым зрением, пока не принесли первое блюдо, после чего переключил свое внимание на большую миску с дымящимся сливочным супом. Он обнаружил на дне щедрый слой измельченных моллюсков и кубиков картофеля.

Все было такое сытное, свежее и вкусно приготовленное, что от десерта Джошуа отказался.

– Только кофе и двойной коньяк. Благодарю вас. – Он кивнул в сторону занятых столиков. – У вас сегодня много народу.

– Приехали на процесс Маркуса, – объяснила официантка, мысленно соглашаясь с тем, что ей шепнула хозяйка: она будет обслуживать самого привлекательного мужчину в зале. Да, маэстро Стейнфельд был очень эффектным, но чопорным, мэр д’Эсте настолько хорош собой, что казался вылепленным из воска. Зато доктор Кристиан был по-настоящему обаятельным. Его улыбка говорила, что собеседница ему интересна и нравится, но при этом было ясно, что он не из тех мужчин, кто ищет любовных приключений.

– Меня вызвали помочь, – продолжила она и, испугавшись, как бы клиент не подумал, что она не профессиональная официантка, добавила: – По вторникам я обычно выходная.

Девушка из центральных областей, решил Кристиан, бесхитростная и практичная.

– Не думал, что суд над Маркусом станет таким заметным событием.

– О нем напишут во всех газетах, – торжественно предрекла официантка. – Бедняга! Убитый всего-то и хотел немного дров.

– Он действовал противозаконно. – Джошуа произнес это вовсе не осуждающим тоном.

– Закон бессердечен, мистер.

– Истинная правда. – Он посмотрел на ее левую руку и, заметив кольцо, сказал: – Я вижу, вы замужем. И тем не менее работаете.

– Надо платить по счетам, мистер. Они сами себя не оплачивают.

– Ребенка еще нет? – Джошуа спросил потому, что обычно женщина, родив, бросает работу.

– Нет. Джонни – это мой муж – говорит, надо подождать, пока нас не переселят на постоянное место жительства на юг.

– Очень разумно. Когда вы рассчитываете переехать?

Официантка вздохнула:

– Не знаю, мистер. Джонни надо сначала найти работу там, где нам подыщут жилплощадь. Заявление мы подали. Теперь, наверное, остается ждать.

– Чем занимается ваш муж?

– Он водопроводчик в городском хозяйстве Хартфорда.

Доктор Кристиан откинул голову и рассмеялся:

– В таком случае не волнуйтесь: работу в месте, где теплее, он найдет. Даже машины, которые перевозят людей, не любят, когда в них появляется течь.

Официантка повеселела, приободрилась. Теперь несколько дней она будет рассказывать родным и знакомым, какого приятного мужчину обслуживала в столовой мотеля.

Кофе оказался вкусным, коньяк «Реми Мартен» отличным, а официантка не забывала вовремя наполнять и чашку, и рюмку. Согревшись и насытившись, Джошуа захотел выкурить сигару – верный признак того, что ужин доставил ему истинное удовольствие. Но курение в помещении строжайше запрещалось, а на улице было не лето. Поэтому он сказал себе: радуйся тому, что выдался случай вырваться из дома и из клиники. Обидно, что он получал так мало удовольствия от профессиональных конференций. Но кому понравится находиться в окружении тех, кто тебя презирает и над тобой смеется? Другое дело судебный процесс по делу об убийстве – как раз то, что нужно.

Джошуа не очень охотно поднялся, добавил к счету щедрые чаевые и направился к выходу, забыв бросить взгляд в сторону темноволосой женщины, которую он откуда-то знал.

За его спиной Джудит Кэрриол, сидя за столиком с мэром д’Эсте, размышляла о разговоре доктора Кристиана с официанткой, который бессовестно подслушала. Очень интересный разговор! Как ласково он обращался к девушке. Обычный набор любезностей, но каким смыслом он их наполнил! И официантка на глазах расцвела. Харизма? Так ли это? Есть ли в нем, как считает Моше Чейсен, харизма?

Джудит нахмурилась, но только внутренне. Мэр д’Эсте рассуждал по поводу государственной программы переселения и сыпал аргументами в защиту продолжающегося федерального финансирования исключительно зимних переездов. Джудит оставалось лишь время от времени одобрительно кивать, поэтому мозг ее был свободен размышлять, о чем ей хотелось. О харизме. У сидящего перед ней кандидата харизма явно отсутствовала. Сердечный, обворожительный, красивый, он в то же время производил впечатление ужасного зануды, стоило ему в разговоре оседлать своего любимого конька. Вот как сейчас. Скажи спасибо, усмехнулась про себя Джудит, что он, как некоторые, не требует, чтобы его слушали по-настоящему.

Сенатор Хиллиер был отработанным материалом. Благодаря положению Джудит ей не составило труда познакомиться с ним в Вашингтоне, и их встреча не вызвала недоумения. Он произвел на нее впечатление, но именно этого она и ожидала. Динамичный, умный, внимательный человек. Ему повезло родиться в сорочке, он воспитывался в богатой семье со старыми американскими традициями, где считалось, что служение обществу не должно приносить личную прибыль. Кэрриол провела с ним приятный день, и у нее сложилось твердое убеждение, что сенатор Дэвид Симс Хиллиер Седьмой беззаветно влюблен во власть. Вне всяких сомнений, ему не нужны были ни деньги, которые приносит власть, ни тем более социальное положение. Нет. Он жаждал власти ради самой власти, а это, по убеждению Джудит, было намного опаснее. И еще она соглашалась с Моше Чейсеном: у Хиллиера начисто отсутствовала харизма. Ему приходилось изрядно трудиться, чтобы завоевывать попадающих в его сферу людей – чувствовалось, как внутри его черепа беспрестанно вращаются колесики и шестеренки. Харизма же – нечто, дающееся безо всяких усилий.

Появившись в Хартфорде, Джудит одним выстрелом убивала двух зайцев, хотя мэр д’Эсте был не главной причиной ее поездки. К доктору Джошуа Кристиану оказалось нелегко подобраться, как она и предположила, прочитав его досье. Но тут Джону Уэйну пришла в голову мысль посадить ему на хвост частных детективов. Блестящая идея! Через десять минут, после того как объект заказал себе билет на автобус и номер в мотеле, Джудит уже ехала из Вашингтона в Хартфорд. И алле-гоп! – мэр д’Эсте тоже. Конечно, разве он мог пропустить суд над Маркусом? Хартфорд – северный город, и отснятые здесь кадры можно по-разному использовать в его программе «Северный город», не говоря уже о том, чтобы посвятить делу Маркуса передачу целиком. Сегодняшний день Джудит проводила с мэром, а познакомил их общий друг – доктор Сэмюэл Абрахам. Доминик д’Эсте был достаточно наслышан о ней, чтобы рассчитывать на ее помощь в Вашингтоне в получении заказов для Детройта. Поэтому Джудит не составило труда устроить так, чтобы их утреннее знакомство продолжилось днем, когда она наблюдала, как д’Эсте дает указание своей телевизионной группе, а затем и согласиться поужинать вдвоем.

Хорошо. С мэром она разобралась. Теперь до первого мая надо целиком и полностью сосредоточиться на докторе Джошуа Кристиане, который, по ее мнению, набирал все больше очков в качестве победителя гонки в Операции поиска.

На следующее утро Кристиан отправился в зал суда пораньше, а за ним из мотеля незаметно вышла Джудит. Она дождалась, пока он сядет в середине третьего ряда от конца, и выбрала место в этом же ряду, но у прохода. Старательно не смотрела в его сторону. По мере того как люди приходили и ряд заполнялся, она перемещалась к своему объекту. Джошуа завел разговор с двумя женщинами в ряду перед собой, и по их словам Джудит поняла, что это жена убитого и его теща. Лишь когда зал встал поприветствовать суд, они замолчали и обратили внимание на сцену. К этому времени Джудит уже сидела рядом с Кристианом.

Зал суда был небольшим и с хорошей акустикой, поскольку строили его давно не скупясь на украшения: лепнину, люстры, ниши, отделку стен. Тем более было обидно, что утреннее заседание получилось настолько скучным. В таком зале хотелось слышать искрометные речи. Присяжных выбрали, и они принесли присягу накануне; ни одна кандидатура возражений защиты не вызвала. Долго решали мелкие формальности, затем настала очередь длинного вступительного слова обвинения, которое произносил не прокурор, а его помощник. В относительно теплом помещении все задремали, но только не доктор Кристиан, который смотрел куда угодно, но не на сидящую рядом женщину, и жадно впитывал каждую грань нового опыта.

Когда настало время перерыва на ленч, Джудит с естественным видом повернулась к Кристиану, словно ждала, чтобы тот встал и вышел из ряда в противоположную от нее сторону, а она могла бы последовать за ним. И в этот момент изобразила удивление, издала звук, который можно было бы назвать восклицанием, и, как накануне вечером, испытующе вгляделась ему в лицо.

– Доктор… Кристиан?

– Да, это я.

– Вы меня не помните? Конечно, с какой стати. – Последние слова она произнесла сразу вслед за первыми, чтобы, не задерживая, позволить ему уйти.

Джошуа остановился и вежливо посмотрел на нее – его внимание привлекли глаза Джудит, они напомнили ему парк в западной части Холломена, где темная янтарная вода густо пестрела зелеными водорослями. Пленительные глаза, в которых могло скрываться что угодно – от крокодилов до затопленных руин. Понимая, что оказался в обществе коллеги, он настороженно ответил на ее улыбку.

– Я вас где-то видел.

– В Батон-Руж два года назад.

Его лицо прояснилось:

– Конечно! Вы же там делали доклад. Доктор… доктор Кэрриол?

– Совершенно верно.

– Помню, хороший доклад – «Особенности социальных проблем, присущих городам группы В». Я тогда решил, что вы превосходно владеете вопросами логистики, но недостаточно глубоко разобрались в психологических мотивах и не получили многих ответов.

Его прямота поразила Джудит, и она от неожиданности моргнула, но, умея собой владеть, больше ничем себя не выдала. Неудивительно, что коллеги Кристиана его недолюбливают. Но может ли настолько безапелляционный человек обладать харизмой?

– Не одна я не обладаю способностью проникать в суть вещей, – спокойно ответила она. – А у вас есть это качество?

– Думаю, что да. – Он произнес это отнюдь не с превосходством, а как само собой разумеющееся.

– В таком случае, как насчет того, чтобы пообедать со мной, а заодно просветить, что не так с городами группы В?

Они пообедали, и он ей все объяснил:

– Ситуация в городах группы В – всего один аспект того, что я называю неврозами тысячелетия, но, возможно, самый серьезный. Намного серьезнее, чем ситуация в городах группы Г: в них люди тоже каждую весну возвращаются с юга, но их поддерживает их любовь к земле и дело, которым они занимаются на своей территории. Не скажу вам ничего нового, если замечу, что переселенцы из городов группы В – это выходцы из беднейших индустриальных центров на севере и Среднем Западе страны. Не собираюсь никого учить, но учитывали ли вы скудость их внутренних ресурсов? Духовно они не настолько связаны со сменой времен года, как люди группы Г, и не настолько сплочены, как канадцы группы Д. Чем им заниматься в зимние месяцы, когда нечего делать? Только ходить на хоккей, футбол и участвовать в народных гуляниях на Марди Гра. Из четырех месяцев, которые они проводят на юге, машину им разрешается водить только месяц. Хлеб и зрелища в свое время развратили римлян. Так почему они должны оказывать благотворное влияние в наше время? Наши рабочие образованны гораздо лучше, чем когда-либо в истории, включая сегодняшнее время. Им нужна цель. Их нужно направлять. У них должна быть цель. Они должны ощущать себя востребованными. А они чувствуют, что никому не нужны. В городах группы В живут бедняки, это правда. Но большинство из них в душе не поборники уравниловки, а истинные сторонники американского элитизма. Я бы сказал, что их гордость и самолюбие пострадали сильнее всего, когда мы подписали Делийский договор. И им выпало испытать самые суровые житейские невзгоды. Безусловно, там, куда их перевозят на зиму, условия у них комфортнее, чем в собственных домах на севере и Среднем Западе, но мне кажется, у них ощущение, что от них откупились.

– Чего же не хватает? – спросила Джудит.

– Бога, – просто ответил он.

– Бога… – эхом повторила она.

– Рассмотрим их обстоятельства. – Джошуа энергично подался вперед. – В последние сто лет ощущение Бога у людей постоянно слабело. Все меньше людей становились священниками, все больше закрывалось церквей – народ терял связь с Богом, которая раньше у него была. Все основные западные религии прилагали массированные усилия, чтобы внутренне возродиться и сделать храмы привлекательнее для населения. Но добились прямо противоположного результата. Число прихожан продолжало сокращаться, так же как количество пастырей. Только в мелких и богатых общинах отмечались стойкие положительные сдвиги. Теперь во всем винят образование, улучшение условий жизни людей, телевидение, падение морали – можете сами продолжить список. Во всем этом есть доля правды. Но основная вина лежит на церквях, которым не хватает гибкости, и они, изменяясь внешне, не меняются внутренне. Или меняются, когда слишком поздно. Люди уверовали, что им присуща внутренняя добродетель – возможно, это следствие образования или расширения мировоззрения. Они не хотели больше слышать, какими были порочными, а их жизни не были настолько убийственно убогими, что только перспектива оказаться в раю держала их на этом свете. Люди многое приобрели, но хотели большего и считали, что у них есть на это право. В этой жизни! Но их все предавали. Церковь даже не пыталась проникнуть в их нужды. Правительства урезали свободы, сокращали их покупательную способность, подвергали жутким угрозам ядерной войны. И лишь когда атомный конфликт становился реальностью, наблюдались всплески посещения храмов. Но люди не должны обращаться к Богу только из страха. Их отношения с ним должны быть такими же естественными, как у ребенка с матерью.

Джошуа вздохнул.

– Делийский договор во многом всех уравнял, потому что планета, на которой мы живем, оказалась главным предателем. Угроза ядерной войны исчезла, и неразумные правительства тоже. То, что происходило между 2004 годом и нашим временем, представляется настолько новым, что никто не может это осознать, чтобы правильно действовать. Кошмары, преследовавшие человека с его появления на Земле, рассеялись и сделались почти нереальными: массовое уничтожение, захват территорий, даже голод. Люди хотят жить, а не умирать. Но это странная жизнь. И люди потеряли Бога. Мир третьего тысячелетия – это совершенно новый мир. По своей природе он не гедонистический для всех и каждого, но в то же время не нигилистический. Мы проделываем с людьми старый трюк – примеряем вчерашние принципы к завтрашним реалиям, творим вымысел завтрашнего дня из фактов вчерашнего. Цепляемся за прошлое, доктор Кэрриол.

– Вы сейчас говорите не о жителях городов группы В. Обо всех.

– Группа В повсюду.

– Я смотрю, вы не психолог – философ.

– И то и другое всего лишь ярлыки. Почему мы должны навешивать на все ярлыки, даже на Бога? Неврозы тысячелетия как раз и возникли оттого, что ярлыки больше не соответствуют предметам. Люди больше не понимают, куда идут и зачем это надо. Бредут в духовную пустыню без путеводной звезды Всевышнего.

Джудит ощутила, как стучит у нее сердце, внутри все дрожит и прилив жуткой радости, смывая все на своем пути, добирается до берегов рассудка. Это было необычное для нее ощущение, как физическое, так и ментальное. Вот что умеет проделывать этот человек с аудиторией слушателей. Но каким образом? Не одним же изложением мыслей, сколь бы интересными они ни казались. Что же в нем такого? Сила! Огромная! Какое слово для нее подобрать? И существует ли такое слово? Глаза? Голос? То, как он жестикулирует? Внутреннее напряжение? И… когда он говорит, ему веришь. Он заставляет себе поверить! Человек смотрит ему в лицо, глядит в глаза, слушает его слова и верит! Словно он повелевает Вселенной. Или мог бы повелевать, если бы захотел.

– Давайте вернемся к ситуации с городами группы В, – предложила Джудит ровным, холодным голосом. Какого же это ей стоило усилия! – Вы утверждаете, что нашли какие-то ответы. Мне хотелось бы их услышать. Я довольно активно задействована в деле переселения.

– Первым делом переселение необходимо реорганизовать.

Джудит рассмеялась:

– Об этом твердят много лет.

– И правильно. Проблема коренится в том, что большие, я бы сказал, огромные массы людей начали уезжать из северных и среднезападных районов страны задолго до того, как переселение начали планировать на официальном уровне. Процесс начался в семидесятых годах прошлого века, когда затраты на отопление зимой погнали производство в такие места, как Каролина и Джорджия. Возьмите мой город Холломен. Холломен не пал жертвой ширящегося оледенения, Делийского договора и переселения. Если не считать Чаббского университета. На рубеже третьего тысячелетия этот город был уже мертв. Все фабрики перебрались на юг. Деловой центр заколотили досками за десять лет до моего рождения. А я родился в двухтысячном году. Первыми город покинули обитатели гетто: черные и пуэрториканцы. За ними последовали белые рабочие и представители среднего класса – американцы итальянского, польского, ирландского и еврейского происхождения. Большинство старшего поколения растворилось во Флориде, классом выше – в Аризоне. Молодежь, среди которой встречались дипломированные ученые, не сумевшие получить работу даже кассиров в супермаркете, искали ее в других местах. А солнце, как обычно, вставало и заходило. Один из моих пациентов – старик из Восточного Холломена. Я называю его пациентом, но в наши дни он скорее непременный атрибут, чем просто пациент. Я терпеть не могу выписывать больных, если после лечения они все еще в нас нуждаются. Так вот, этот старик одинок, и мы заполнили в его жизни пустоту, поскольку больше ее заполнить было нечем. Пятое поколение его семьи жило и работало в Холломене. Он был одним из пятерых детей, родившихся в пятидесятые годы. К 1985 году его отец умер, мать уехала жить во Флориду, брат в Джорджии, одна из сестер в Калифорнии, вторая вышла замуж за южноафриканца и уехала с ним, третья поселилась в Австралии. Типичная, как он мне говорил, ситуация в их районе для последней четверти двадцатого века, и я ему верю.

– Не совсем понимаю, какое это имеет отношение к переселению жителей городов группы В? – Джудит улыбнулась, не желая, чтобы доктор Кристиан почувствовал колкость в ее вопросе.

– Я вот к чему клоню, – терпеливо продолжал он. – Для жителей этих городов официальное переселение не стало громом среди ясного неба. Они уже много лет переселялись самостоятельно. Разница в том, что когда это дело взяло в свои руки государство, люди потеряли право выбирать, куда ехать. Не было бы предыдущих лет переселения, сомневаюсь, чтобы они подчинились. Но похолодание и Делийский договор стали сахарной глазурью на торте, которым они так давно лакомились, что перестали ощущать вкус.

– Дело не в том, что мы не хотим предлагать им выбор, – возразила Джудит. – Задача слишком грандиозная. Может быть, позднее…

– Вы меня неправильно поняли. Я не обвиняю Вашингтон или кого-либо другого в бессердечии и прекрасно сознаю масштабы задачи. Переселение задумывалось из лучших побуждений, и все действия планировались гипотетически. Но размещать тех, кого переселяют на постоянное жительство, и тех, кто уезжает только на зимние месяцы, раздельно – неверный шаг. Понятно, почему так сделано: трудно возвращаться в апреле на север в то время, как твой сосед обосновался навсегда в новом южном месте обитания. Но основная проблема с жителями городов группы В – как раз их бездомность. Что есть твой дом? Где твой дом? То место, где ты проводишь время с ноября по апрель? Или там, где живешь с апреля по ноябрь? Могу сказать, что сам думаю по этому поводу. В северных и среднезападных районах стало слишком холодно, чтобы поддерживать промышленность без серьезного укрепления, и их необходимо закрыть. Детройт, Буффало, Чикаго, Бостон и другие. Центры переселения, возможно за исключением предназначенных для жителей аграрных городов группы Г, должны стать постоянными, чтобы люди там по-настоящему обосновывались и работали. Необходимо полное перемешивание: чтобы выходцы из зоны В интегрировались со всеми остальными – жили на одной улице, в одном новом поселении. Прежняя стратификация не нужна, и ее не надо сохранять. И тем более не надо изобретать новую. Все одинаково страдают от ограничений Бюро второго ребенка, от нехватки топлива на зиму, от отсутствия личного транспорта. У всех настолько схожие проблемы, что в наше время все могут поладить друг с другом.

Джудит улыбнулась:

– К концу все немного скомкано, но смысл я уловила.

Джошуа остался серьезным, и она, задав себе вопрос: «А есть ли у него чувство юмора?», заключила: наверное, нет.

– Теперь недостаточно жить для самого себя, в единоличном центре персональной вселенной. Если такое вообще было когда-нибудь возможно, – добавил он, словно размышляя вслух. – Духовно коммунисты состоятельнее, чем мы, потому что у них есть государство, которое они боготворят. Мы страстно любим Америку, но мы ее не боготворим. Наш народ должен снова обрести Бога, чтобы каждый научился жить в центре личной вселенной с Богом и собой. Только не старого иудейского бога, искромсанного очередным прилаживанием к новым обстоятельствам. Он много раз свергался и снова воздвигался на престол – Павлом, Августином, Лютером, Ноксом, Смитом, Уэсли и так до бесконечности. Это был привой, прививка иудейского кумира на древо пантеона римских богов. Он человеческое представление. Но Бог – не человек. Бог – это бог. Во веки веков. Я учу своих пациентов: верьте. Говорю: если не способны уверовать в существующую идею Бога, сотворите свою. Должна быть вера, потому что без веры вы никогда не будете цельными.

У Джудит перехватило дыхание: ее посетило озарение, и такое четкое и ясное, что она увидела, как перед ней разворачивается мир. Сам того не сознавая, Кристиан научил ее, что и как надо делать.

– Браво! – воскликнула она и невольно дотронулась до его руки. – Так давайте, доктор Кристиан, докажите, что ваша точка зрения справедлива.

Он моргнул, застигнутый врасплох пылкой реакцией этой женщины, которая долго слушала его бесстрастно (про себя он уже отметил, что не привык к холодному приему аудитории). Затем его взгляд упал на длинные белые пальцы, зловеще, по-паучьему обвившиеся вокруг его кисти. Он осторожно убрал их другой рукой и, запинаясь, поблагодарил:

– Спасибо.

Настроение его улетучилось. Ставни закрылись, свет был потушен даже для самого себя.

Джудит встала:

– Пора возвращаться.

Вечером доктор Кэрриол, не обращая внимания на холод, расхаживала по комнате. В десять часов отопление безжалостно отключили. Предполагалось, что все добропорядочные постояльцы уже забились под одеяла. Ну а если кто-то не лег в постель, пусть пеняет на себя.

Она совершила глупость, дотронувшись до него. Почувствовав прикосновение ее руки, Кристиан замкнулся, шарахнулся от нее, как от чумы. Не тот человек, с кем можно общаться посредством гормонов. Но каков – побудил ее, Джудит Кэрриол, на такой поступок!

Где-то между полуночью и восходом солнца все ее сомнения исчезли. Доктор Джошуа Кристиан, никому не известный, непроверенный, был именно тем, кто ей нужен! Если он произвел такой эффект на нее, то сумеет покорить миллионы. В этом нет никаких сомнений. Джудит наконец поняла, какими мучительно разветвленными были отростки от идеи главного ствола Операции поиска. Ее подсознание постоянно сомневалось и гадало, какой должна быть идеальная модель, но уровни мысли, которые поднимались выше того, что она называла активным разумом, так и не нащупали пути и коридоры, открывшиеся перед ней теперь. Да. Он был именно тем человеком, который ей нужен.

Далее вопрос был только в логистике – доставить этого человека к миллионам. Что-то в его мозгу уже шевелится, следовательно, он – теплый воск, из которого можно вылепить все, что угодно.

Однако кардинальная перестройка системы переселения – это не ответ. Решение в нем, и только в нем. В этом человеке люди найдут ответы на все свои вопросы и средство от всех своих недугов. И подарит им этого человека она. И никто другой.

Почему-то эта женщина испортила ему весь остаток дня, недоумевал Джошуа, лежа под несколькими слоями пуховых одеял. В последнее время ему стало непросто обуздывать бушевавшие в мозгу приливы и отливы, кружившие и подбрасывавшие хрупкий кораблик его души, словно он сам – живой человек и вместилище духа – больше ничего не значил в сравнении с обитавшей в нем ужасной силой. С тревогой и изумлением он допытывался: где кроется природа этой силы, в нем самом или вовне? Он ее порождает, или это сила незаметно, бездушно его подпитывает, чтобы впоследствии, когда его миссия будет выполнена, выкинуть на свалку?

Надо все выяснить. В течение этой долгой зимы Джошуа не переставал размышлять. Ему приходило в голову, что его время на исходе и необходимо что-то предпринять. Только что? Этого он не знал. В чем его миссия? Это ему тоже неизвестно. Джошуа понимал: долго ему не удастся сопротивляться себе. Сопротивляться чему? Тоже загадка. Он не ведал, что от него требуется и как это выполнить.

И какой смысл в появлении этой женщины? Необычной, загадочной Джудит Кэрриол. Ее глаза словно тускло мерцающие жемчужины – слой под тончайшим слоем, которые придется счищать целую вечность, чтобы добраться до сердцевины истины. Спокойная и легкая в движениях, изящная и чужая. Леонардо да Винчи выбрал бы ее вместо Джоконды, чтобы написать свое лучшее полотно. А ведь она сама писала себя – автопортрет. Вот какой вопрос нужно задать себе: насколько она искусный художник. Она была в фиолетовом – цвете, противоположном цвету ее глаз, оттеняющем ее белейшую кожу нежнейшим опаловым отливом и заставляющим отсвечивать синевой ее темные волосы.

Когда она коснулась его руки, у него появилось особое чувство: не трепет плоти, напротив – трепет бестелесного. И в тот же момент он понял, что у нее на него какие-то виды. Поэтому жутко испугался и отпрянул. Теперь он лежал без сна и думал обо всем, о чем вовсе не хотел бы вспоминать. Он обрел свою нишу, был доволен и счастлив. Почему она явилась именно этой зимой, когда он потерял покой, все больше ощущал одиночество, разлад в себе, ожесточился? Почему сейчас? Закономерность? Бог безусловно существует, иначе не могла бы крохотная крупинка с таким смыслом материализоваться из огромного хаоса.

Она не юна. По крайней мере, лет сорок. Джошуа умел определять возраст ухоженных женщин. Лучше была бы помоложе. Юную легче оттолкнуть, юность в себе не уверена, во всем винит себя и не задается вопросами, почему ее отвергают. Эта женщина опытна и проницательна. Не из тех, кем можно пренебречь без веской и разумной причины. Джошуа не понимал, почему в нем крепла уверенность, что от нее нужно держаться подальше – немедленно возвратиться в Холломен, к привычному кругу забот. Может ли мужчина прочитать свое будущее на лице женщины? Может ли его будущее быть настолько великим и настолько ужасным?

«Мама! Мне нужна моя мать! Мне нужна моя семья! Почему я не позволил Джеймсу поехать со мной? Даже с Мэри было бы легче, чем одному в этой оторванности. Почему я так радовался, сорвавшись с поводка их нежной любви?»

Ночь шла, и его веки тяжелели, опускались. «О сон, великий сон, облегчи мою боль! Дай мне покой». И сон пришел. Последней мыслью перед тем, как заснуть, и первой после пробуждения было твердое решение не дать этой женщине украсть его душу. Так он хотя бы останется самим собой.

Оба проспали дольше обычного и не пошли на процесс Эдди Маркуса. А встретились совершенно случайно на углу улицы неподалеку от мотеля, когда Джошуа возвращался с прогулки, а Джудит вышла погулять.

Они остановились и взглянули друг на друга. Ее глаза – страстные, сияющие, молодые. Его – все понимающие, усталые, старые.

А затем Джошуа повернулся и пошел рядом с ней.

– В Холломене вы только отчасти счастливы. – Когда Джудит говорила, у нее изо рта вырывался пар, такой же белый, как весь окружающий заснеженный мир.

Сердце Джошуа екнуло – он понял, что его предчувствие сбывается.

– В Холломене я совершенно счастлив, доктор Кэрриол.

– А по тому, что вы говорили мне вчера, я бы этого не сказала. По крайней мере, в глубине души вы так хотите, чтобы был счастлив весь мир, что, думаю, вам не место в вашем Холломене.

– У меня нет ни малейшего желания жить где-нибудь еще и заниматься чем-нибудь другим! – громко воскликнул Джошуа.

Джудит кивнула. Вчера в фиолетовом она казалась загадочной, а в это мучительно морозное утро в красном – торжествующей.

– Все, безусловно, так. И тем не менее я прошу вас отправиться со мной в Вашингтон. Сегодня же.

– В Вашингтон?

– Я работаю в Вашингтоне, Джошуа, возглавляю Четвертую секцию в министерстве окружающей среды. Хотя, полагаю, мои слова вам ничего не сказали.

– Нет.

– Четвертая секция – это мозговой центр министерства.

– В таком случае вы занимаете очень высокую должность. – Больше Джошуа не нашел что сказать.

– Так и есть. Я ответственно отношусь к своей работе. Настолько ответственно, что готова рискнуть получить отказ, а получив отказ, продолжать настаивать. Ведь вы собираетесь мне отказать, доктор Кристиан. – Джудит словно забыла, что минуту назад назвала собеседника Джошуа.

– Собираюсь.

– Я понимаю, что по характеру вы отшельник. Знаю, какой блестящей клиникой управляете в Холломене и всей душой преданы своему делу. Я не собираюсь отнимать вас у вашего занятия и предлагать работу в Вашингтоне, если это вас тревожит.

Джудит заговорила медленно, спокойно, в ее голосе зазвучали красивые, глубокие обертоны. Этот голос обволакивал, словно шелковый поток, и мог смягчить смысл сказанных слов. И смягчал. Джошуа начал расслабляться, страхи больше не казались болезненно гнетущими. Эта женщина не уговаривала его навсегда оставить Холломен.

– Я хочу, чтобы вы съездили со мной в Вашингтон и познакомились с одним из моих самых уважаемых коллег – Моше Чейсеном. Вы его имени не слышали, поскольку он работает не в нашей области. Четвертая секция взяла Чейсена исключительно в качестве аналитика обработки статистических данных. В области переселения. После нашего вчерашнего обеда я не могу думать ни о чем другом, кроме того, что вы мне сказали. И очень заинтересована, чтобы вы встретились с Моше, прежде чем он войдет в рабочий ритм. Видите ли, я поручила ему пересмотреть всю концепцию переселения, и сейчас он нащупывает путь, по которому должен пойти процесс. Поедемте со мной. Если вы с ним поговорите, это будет для него большой удачей.

Джошуа вздохнул:

– У меня очень много дел в Холломене.

– Не существует ничего такого, что бы не могло неделю подождать. И вы же собирались присутствовать на процессе Маркуса.

– Неделю?

– Всего неделю.

– Хорошо, доктор Кэрриол, я согласен на неделю, но ни минутой дольше.

– Спасибо. Кстати, если я вам раньше не сказала, мое имя Джудит. Пожалуйста, называйте меня Джудит. Потому что, Джошуа, я тоже собираюсь обращаться к вам по имени.

Они повернули к мотелю.

– Мне надо сначала заехать домой. – Джошуа подумал, что его слова заставят собеседницу дрогнуть, но она не собиралась позволять себе такой слабости.

– Договорились. Я тоже прокачусь с вами. – Она уютно взяла его под руку. – А из Холломена поедем прямо в Вашингтон на ночном поезде. Так что это будет даже не крюк.

– У меня нет абонемента на поезд.

– Ничего, – рассмеялась Джудит, – как-нибудь устроимся. У меня приоритетный статус.

У доктора Кристиана не оставалось иного выхода, кроме как сдаться.

Они впрыгнули в холломенский автобус за десять секунд до отправления. Доктор Кэрриол сидела, старательно пряча радость победы, а доктор Кристиан в душе недоумевал, зачем втравился в это дело.

Он не любил отлучаться из клиники, хотя не понимал, что его там настолько сильно держало, чтобы почти не уезжать из Холломена. К тому же эта Джудит совершенно права: он вполне может провести неделю в Вашингтоне, если до этого планировал провести неделю в зале суда. Как ей объяснить, что процесс Маркуса для него что-то вроде маленького отпуска, а экскурсия в федеральную столицу и серьезные дискуссии с государственным чиновником все что угодно, но только не отпуск и не отдых? Она настойчива и не намерена принимать отказ, если настроена на его согласие. В душе Джошуа был недоволен собой – нельзя позволять собой манипулировать. Но на поверхности не видел повода считать собеседницу настырной. Однако чутье – чувство, к которому он относился с уважением, – говорило, что нужно во что бы то ни стало отделаться от поездки в Вашингтон.

Джудит предпочла пройти милю от автобусной станции до дома 1047 на Дубовой улице пешком и отказалась отдать Джошуа чемодан.

– Я путешествую налегке, – объяснила она. – Чтобы не стоять и не ждать, пока какой-нибудь добрый мужчина меня выручит. Бессмысленная трата времени!

Подходя к дому, Джошуа оробел – типичный комплекс холостяка, страшащегося неизбежного материнского любопытства. Поэтому он пригласил свою спутницу в сорок пятый дом, где они оставили на черной лестнице чемоданы, после чего провел ее через внутреннюю дверь. В этом доме кухня была превращена в приемную. Слава богу, пусто! Они прошли через приемную в коридор.

И когда уже приближались к его кабинету, оттуда вышел Эндрю и в изумлении застыл.

– Так скоро вернулся? Что случилось? – Его глаза были прикованы к стоящей за спиной брата Джудит, слишком элегантной в красном платье, чтобы быть местной жительницей. Все в ее внешности говорило о большом, преуспевающем городе.

– Джудит, это мой младший брат Эндрю. Дрю, познакомься с доктором Джудит Кэрриол. Мы вместе оказались на процессе Маркуса, но доктор Кэрриол считает, что мне важнее поехать в Вашингтон, чем тратить время в Хартфорде. Она мне приготовила работу на неделю.

– Рад познакомиться, доктор Кэрриол. – Потрясающе красивый, нисколько не похожий на старшего брата молодой человек протянул руку. – Я, конечно, знаю, кто вы такая. Читал ваши работы. Джеймс! Джеймс! – позвал он.

И тут начались приветствия, собрались все члены семьи, о которых Джудит читала в составленном Чейсеном досье, где они значились под буквами X, Y и Z. Во многом они были именно такими, какими она их представляла. Но она сильно недооценила связь Джошуа с родными. Они его боготворили. Один взмах его руки – и все вставали по стойке «смирно». Как случилось, что в этом человеке нет ни намека на эгоцентризм? А ведь нет, ни капли. Поразмыслив, Джудит решила, что он просто ничего не замечает – для него поведение родных кажется совершенно естественным. Таков его мир и таким был всегда. Существующий порядок он не объясняет своей властью. Он просто играет роль, которую отвела ему мать после смерти его отца. Джудит не терпелось познакомиться с этой женщиной, о которой в досье Джошуа содержалось достаточно информации.

И она познакомилась с ней, но только через несколько часов – после встреч с больными, обсуждений и экскурсии по клинике от приемной внизу до лечебных палат на верхнем этаже. Какой сюрприз встретить Мириам Каррутерс! Вот, оказывается, куда она делась, когда внезапно бросила преподавательскую работу в Колумбийском университете.

Клиника, как решила Джудит, была самым четко организованным и самодостаточным предприятием подобного типа из всех, что ей приходилось видеть. Невозможно подорвать семейный бизнес, если родственникам нравится работать друг с другом и они безоговорочно признали лидером одного из своей среды. Понаблюдав, как Джошуа работает с очередным пациентом, Джудит согласилась, что в досье прекрасно отражены признаки культа этого человека. В нем начисто отсутствовала профессиональная манерность, поскольку, если других его собратьев по специальности приходилось обучать ремеслу, он все понимал чутьем. Неудивительно, что его прежние пациенты не теряли с ним связи и ощущали свою принадлежность к его святая святых. Превосходного клинического психиатра отличает от коллег сочетание сильного характера и чутья, позволяющего проникнуть в то, как работает его собственное сознание и сознание других. Доктор Кристиан понимал, что движет людьми, ощущал глубину их страданий и любил людей гораздо больше, чем они любили его. Любил сильнее, чем родных. Несчастная его семья. Он отдавал всего себя, но чужим.

Учитывая, каков теперь мир, размышляла Джудит, идя по переходу между зданиями, он его скрутит. Только бы не догадался, что этот мир ему дан. Пусть думает, что нашел его.

Мать заметно нервничала – говорила без умолку, притворно шутила. Час назад Мэри просветила ее насчет приезда доктора Кэрриол, не без удовольствия приукрасив действительность. И она вообразила, что сын привел в дом достойную себя избранницу – коллегу, умную, блестящую женщину. Джудит догадалась, почему хозяйка дома пришла в такое волнение. Во время затишья, наступившего после того, как она убедила сына и гостью остаться пообедать, Джудит перехватила ее взгляд – она смотрела на Мэри. Единственная сестра Джошуа стояла поодаль от всех и смотрела, как суетится мать. В ее суровых глазах Джудит прочитала то ли презрение, то ли стыд. Эта Мэри была светла лицом, но темна душой – не от злобы или порочности, а просто потому, что в ней никто никогда не разжигал света. В любой семье есть человек менее важный, чем остальные, и менее заметный. В семье Кристиана таким человеком была Мэри.

В досье Джошуа ничего не говорилось о поразительно красивых лицах его родных. Она отметила, что, вернувшись в министерство, выговорит аналитикам Четвертой секции: досье заводят на живых людей, поэтому любые физические характеристики на них не просто допустимы, но обязательны. Однако в следующую минуту увидела на лакированном консольном столике в гостиной портрет отца Джошуа в зеленой с золотыми блестками рамке из венецианского стекла, и ее невысказанные сомнения рассеялись. Джошуа был точной копией отца. В этой семье все отпрыски были слепки одного из родителей – сам по себе интересный факт.

А как красивы были его дома! Особенно сорок седьмой, где нижний этаж напоминал джунгли на картине Руссо. Такая же нереальная симметрия и совершенство листьев – ни бурой крапинки, ни загнутого края, ни мертвой сухой веточки. А если бы здесь вдруг появились тигры и львы, что было бы совсем не удивительно в таком месте, их наверняка отличала бы лунная округлость глаз. И какими бы острыми ни были их клыки, в этом Эдеме никто бы не усомнился в их кротости. В таком замечательном месте не может быть больных душой. Перед глазами Джудит разворачивались откровения будущего, и все они носили одно имя – Джошуа Кристиан. Образ жизни, идеал жизни, место жизни.

А его мать? Потрясающе! Джудит никогда бы не подумала, что мать Кристиана глупа. Но она оказалась действительно глупой женщиной. Сильной, как бык. Могучей. Не то чтобы полностью невежественной. Отнюдь не мягкотелой. Однако создавалось ощущение, что в какой-то степени осталась недозрелой, что объяснялось обстоятельствами ее раннего замужества, но не вязалось с ранним вдовством. Джудит начинала понимать, как воспитывался Джошуа и почему, несмотря на свою относительную молодость, он казался до мозга костей старшим в роду. Все, что делала его мать, ей подсказывала интуиция. Доктор Кэрриол ни на секунду не допускала, что она сознательно вылепила сына таким, каким он стал. Добилась всего, к чему стремилась, путем огромного желания и целеустремленности. Редкое достижение. Ставшее возможным лишь потому, что человеческая глина, порожденная ее утробой, случайно и по своей генетике наилучшим образом подходила выполнению такой задачи. У четырехлетнего мальчика оказались достаточно сильные плечи, чтобы принять на себя груз главы клана. Неудивительно, что младшие относятся к нему с почтением, а мать откровенно обожает. И так же неудивительно, что он похоронил свои сексуальные потребности и не испытывает полового влечения; не исключено, так он и проживет от колыбели до могилы. Впервые в жизни доктор Кэрриол испытала укол простой, но очень болезненной жалости. Бедный четырехлетний малыш!

Наконец Кристиану собрали другой чемодан, и они успели на вечерний вашингтонский поезд. Доктор Кэрриол, потрясая бумажкой со своими полномочиями, выбила им отдельное купе. И эта роскошь открыла Джошуа глаза на то, какое важное положение в министерстве окружающей среды занимает его спутница. Одно дело услышать название должности от человека, эту должность занимающего, и совсем иное – убедиться вот таким способом, насколько этот человек влиятелен. Проводник, не дожидаясь просьбы, принес им кофе и сандвичи, и Джошуа впервые в жизни ощутил всю прелесть путешествия.

Но в то же время и неодолимую, давящую тоску, которая обволакивающим серым покрывалом опустилась ему на плечи. Почему ни с того ни с сего у него возникло ощущение, что поездка в Вашингтон с этой женщиной навсегда изменит его жизнь? Обыкновенная командировка с целью переговорить с каким-то экспертом по статистике и попытаться донести до его сознания, что за цифрами, с которыми он развлекается на своем компьютере, стоят живые люди с душами, телами, чувствами и неповторимой индивидуальностью. Через неделю в это время он вернется в Холломен и будет заниматься привычными делами. Но он никак не мог себя заставить в это поверить. Было в сидевшей рядом с ним женщине нечто такое (а почему, собственно говоря, она села рядом, а не напротив, что было бы естественнее для человека знакомого, но не близкого), в чем она никогда бы не призналась, но что он чувствовал. Душевное беспокойство. Сильный внутренний импульс. И все было направлено на него. Но эти чувства были рождены не плотским влечением и даже не различием полов. О, Джудит Кэрриол и Джошуа Кристиан ясно сознавали друг в друге мужчину и женщину, но это ни на йоту не поколебало равновесия их рассудков. Они жили не ради телесных удовольствий, хотя нельзя сказать, чтобы относились к ним равнодушно. Джудит давно поняла, сколько энергии они отнимают, подсчитала ресурсы и сделала выбор в пользу рассудочного – работы. Джошуа не затронул ее душу.

Поезд замедлил ход и решительно въехал в кромешную тьму тоннелей под Манхэттеном. Только теперь доктор Кристиан обрел голос:

– Помню, я как-то читал рассказ о поезде, который в тоннелях под Нью-Йорком провалился в дыру во времени и был обречен вечно блуждать во мраке, переезжая из одного тоннеля в другой. И так до бесконечности. Здесь я в это могу поверить.

– Я тоже. – Голос Джудит сделался тусклым.

– Представьте хотя бы нас. Вот мы попали в такую ловушку, перед нами вечность, и мы приговорены здесь сидеть. Как мы себя поведем? Найдем тему для разговоров? Вы, наконец, станете откровенны со мной? Или скрытность так и останется для нас добродетелью?

– Не знаю. – Джудит вздохнула, пошевелилась и, подняв голову, взглянула на Джошуа, но тот в свете единственной качающейся над головой тусклой лампы показался ей таким худым и бледным, что она тут же отвернулась и перевела взгляд в пустоту перед собой. – Вообще-то не исключено, что было бы неплохо. Хотя не представляю, с кем могла бы провести вечность. Ничего пошлого я не имею в виду.

– Пошлого? – Джошуа словно размышлял над значением услышанного. – Почему вы употребили это слово?

Она пропустила его вопрос мимо ушей.

– Если бы мы очень захотели, то вытолкнули бы поезд из дыры в пространстве-времени. Я всегда подозревала, что истинное место бесконечности – в голове человека. Никаких границ, кроме тех, что возвели мы сами, но мы сами же можем их разрушить. – Слава богу, ей не надо было на него смотреть. Не только потому, что его взгляд тревожил. Джудит не знала, как много он способен прочитать в ее глазах. Она чуть приподняла голову, но продолжала смотреть прямо перед собой. – Вам это дано, Джошуа. Вы можете помочь людям найти выход из возведенных в собственных головах темниц и сокрушить стены.

– Я уже этим занимаюсь, – ответил он.

– С маленькой горсткой сподвижников. А как насчет всего человечества?

Кристиан замер.

– Мир за пределами Холломена мне неизвестен. И у меня нет никакого желания с ним знакомиться.

Они молча сидели и смотрели в окно, где бесконечно проплывала одна и та же чернота. Что есть вечность? Эта темнота? Или, наоборот, темнота и есть вечность? Тоска не отпускала, словно прилипчивый запах мускуса. И когда, наконец, поезд прибыл на тускло освещенный перрон станции Пенсильвания, Джошуа прищурился так, словно его осветили тысячеваттными прожекторами и пригвоздили миллионами нескромных, похотливых взглядов.

От станции Пенсильвания поезд шел с бесчисленными остановками, дергался, громыхал на стыках, но они все равно спали, неудобно пристроившись в разных углах длинного сиденья и положив ноги на сиденье напротив. И проснулись, только когда состав, скрипя, подъезжал к Вашингтону, и проводник, добавляя к общей какофонии новый звук, постучал в дверь купе.

Здесь была территория Джудит, и она повела своего спутника из массивного мавзолея Юнион-стейшн к нужной остановке автобуса. А доктор Кристиан, спотыкаясь, плелся за ней.

– Министерство окружающей среды недалеко отсюда, – объяснила она и махнула рукой в направлении, которое Джошуа определил приблизительно как север. – Но нам лучше сначала заехать домой подкрепиться.

Чудо из чудес: джорджтаунский автобус прибыл к поезду, хотя тот на час опоздал. День еще не вступил в свои права, а март только начинался, но было относительно тепло и солнечно. В этом году в стране ожидали раннюю весну. Но бутоны на вишне пока не набухли – пора цветения теперь наступала все позже и позже. «Небеса, вдохните в деревья жизнь!» – так, устав до смерти от зимы, молила про себя доктор Кэрриол. Дайте еще раз увидеть буйную пену цветения! Неужели я тоже жертва неврозов тысячелетия, о которых говорит Джошуа? Или я только его жертва?

Дом был ухоженным, здесь пахло свежестью. Уезжая, Джудит оставила приоткрытыми три окна – на фасаде, с противоположной стороны и в коридоре.

– Дом внутри еще не закончен, – извинилась она, проводя гостя через холл и показывая жестом, чтобы он пока не ставил чемодан. – Кончились деньги. Боюсь, мое убранство после ваших жилищ покажется скучным.

– Нет, нет, все прекрасно, – искренне одобрил Кристиан. В здешнем теплом климате ему понравилось легкое изящество мебели в стиле королевы Анны: парчовые стулья и диван, ковер, который выглядел так, будто на нем играли солнечные зайчики.

Они поднялись по лестнице цвета меда, миновали такого же цвета коридор и оказались у золотистой двери. За дверью открылась совершенно пустая, если не считать стоявшей у дальней стены широкой кровати, комната.

– Не знаю, будет ли вам здесь удобно? – с сомнением произнесла хозяйка. – Гости у меня останавливаются не часто, поэтому гостевая комната последняя в списке моих приоритетов. Может быть, лучше поселить вас в отеле? Конечно, за счет министерства окружающей среды.

– Здесь отлично. – Джошуа опустил чемодан на пол.

Джудит показала на дверь:

– Там ванная комната.

– Спасибо.

– Вы выглядите измученным. Хотите вздремнуть?

– Нет. Вот только приму душ и переоденусь.

– Хорошо. В таком случае позавтракаем в министерстве, а потом я познакомлю вас с Моше Чейсеном. Остаток дня проведете с ним, а вечером сходим куда-нибудь поужинать. – Она грустно улыбнулась. – Боюсь, повариха из меня неважная. – Джудит закрыла за собой дверь, оставив гостя одного.

IV

Мать доктора Кристиана и его братья горячо одобрили его знакомство с Джудит Кэрриол; остальные женщины в семье так же горячо высказались против.

С тех пор как Джошуа неожиданно отбыл в Вашингтон, накал страстей то усиливался, то ослабевал и достиг апогея в следующее воскресенье, когда семья собралась утром в доме сорок семь, чтобы начать день с ухода за растениями.

Вооруженные опрыскивателями, корзинами и маленькими секаторами, женщины распыляли, отщипывали, отстригали, в то время как мужчины разворачивали и подсоединяли к кранам полиэтиленовые шланги и приносили стремянки. Каждое растение поливали на ощупь. Это значило, что почву сначала пробовали рукой, чтобы оценить, насколько она сухая или влажная. Работали споро и слаженно, давно привыкнув друг к другу и зная каждый цветок, как родственника: сколько выпивает воды, какие на нем заводятся вредители, как отрастают веточки и побеги. Спор обычно возникал только по поводу наведения глянца на листья: Джошуа категорически возражал против этого, а мать была «за».

– Нет предела совершенству, – говорила она.

– Мама, мы таким образом закупориваем устьица, – невозмутимо возражал сын.

И вот теперь, когда он уехал из дома и она могла бы отполировать все листья, доказывая, что права насчет совершенства, ей стало не до растений – все ее помыслы были о том, как защитить сына от нападок.

– Предупреждаю вас, это начало конца, – мрачным голосом предвещала Мэри. – Он не подумает о нас, и никогда не думал.

– Чепуха! – Мать осторожно потянула с филодендрона наполовину увядший лист, пробуя, отвалится он сам или придется отрывать.

– Он сюда больше не вернется. Они с этой гадюкой Кэрриол организуют в Вашингтоне большую клинику. А нам останется довольствоваться статусом филиала. – В руке Мэри держала распылитель, из которого опрыскивала листья австралийской пальмы.

– Я тебе не верю, сестра! – возмутился Джеймс. Он стоял на высокой стремянке и занимался растущим в кадке бостонским папоротником. – Что ты на него напустилась? Когда это он о нас не думал?

– Никогда не думал, – упрямо прошептала Мэри.

– Так нехорошо и несправедливо говорить. Что он такого сделал? Поехал на неделю в Вашингтон поговорить с каким-то аналитиком. – Джеймс посмотрел на сестру с верхней ступени лестницы.

– Аналитик-наналитик, – фыркнула Мириам. Она, когда ей хотелось, свободно обращалась с американизмами. – Это был только предлог, чтобы его умыкнуть. Эта Кэрриол хочет, чтобы он на нее работал. А он, если честно, иногда бывает очень тупоголовым. Как и ты, Джимми.

Эндрю выходил за белыми пластиковыми крючками и аккумуляторной дрелью, но успел вернуться к началу перепалки.

– Джимми, помоги-ка мне с «Черным принцем». Здесь надо ввинтить еще один крюк и подвязать. – Он установил стремянку. – Если хотите знать мое мнение, вы, девушки, просто ревнуете, что у Джоша появилась подруга. Все последние годы он только и делал, что работал и ни на кого не глядел. И вот познакомился с женщиной. По-моему, это просто здорово.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда она приберет его к рукам, – буркнула с пола Мышь. Она стояла на четвереньках и вырывала из плоского горшка с кактусами ростки сорняков.

– Приберет к рукам?! – Мать настолько возмутилась, что перестала снимать с большой плетистой розы семенные коробочки, чтобы те не раскрылись и не осыпались на пол. – Ерунда!

– Яркое красное платье в ее-то возрасте! – презрительно усмехнулась Мириам. Ее руки так сильно дрожали, что она больше земли просыпала на пол, чем уложила в горшок несчастной бегонии.

– Охотница за мужчинами, – поддакнула Мэри. – А его она, вот увидите, погубит.

Мать спустилась с низенькой стремянки и передвинула ее к горшку с адиантумом двух футов в диаметре.

– Джошуа нужна жена, но ему подойдет только та женщина, которая сможет участвовать в его работе. Джудит Кэрриол подходит в любых отношениях.

– Она ему в матери годится, – пискнула Мышь. На этот раз ее возмущение взяло верх над робостью.

– Ради бога, женщины, успокойтесь! – прикрикнул на них Эндрю. – Джош взрослый человек, имеет право строить свою жизнь, принимать решения и отвечать за свои ошибки.

– Слушайте, чем ему может повредить доктор Кэрриол? – спросил его брат, стараясь разрядить ситуацию. – Ему давно пора расслабиться. Он этого себе никогда не позволял. Вот что должно вас, собственницы несчастные, волновать, а не то, что он уехал с Кэрриол в Вашингтон.

– Почему у Джошуа никогда не было девушки? – Мышь спрятала голову в цимбидий, сама ужаснувшись, что решилась задать вопрос о том, что ей так давно не терпелось узнать. Она понимала, что сегодня, когда в семье возникли трения, у нее единственный шанс удовлетворить любопытство, причем так, чтобы ее интерес не вызвал осуждающих взглядов.

– Только не подумай, Мышь, что ему не свойственно все человеческое, – медленно начал Джеймс. – И он не ханжа, это тебе хорошо известно. Но он чрезвычайно замкнут и не сделает первого шага. Делай выводы сама.

«Я люблю его, – сказала Мышь, но не вслух, а про себя. – Очень сильно. Вышла замуж за его брата, а потом обнаружила, что люблю его».

– По мне, так очень даже хорошо, если он женится на Джудит Кэрриол, – сказала мать.

– Только через мой труп! – отрезала Мириам.

– Мама, я тебе удивляюсь, – с насмешкой проговорила Мэри. – Ты вроде сначала все обдумываешь, а потом говоришь. Так почему сама хочешь вырыть себе могилу? Если Джошуа женится на такой женщине, как эта Кэрриол, ты мгновенно станешь не нужной.

– Это меня не пугает, – храбро ответила мать. – Счастье сына для меня все.

– Вот тут ты совершенно права, – хмыкнула Мэри.

– Заткнитесь! – внезапно прикрикнул на них Эндрю. – Ни слова больше о брате и его личных делах.

Остаток выходного семья работала в полном молчании.

Как и предполагала Джудит, Кристиан и Чейсен понравились друг другу.

Но первая встреча породила у Кристиана странные сомнения – или он принял за сомнения всколыхнувшуюся в нем тревогу? Или неясные страхи? Он не знал, как определить то, что чувствовал. Джудит проводила его по коридорам министерства в Четвертую секцию и дальше – в оклеенный бумажными обоями кабинет Моше Чейсена.

– Моше, вы где? – крикнула она, без предупреждения врываясь в комнату. – Моше, я вам кое-кого привела. Познакомилась в Хартфорде, и он за пять минут наговорил мне о переселении больше толковых вещей, чем я выслушала за несколько лет в министерстве. Поэтому я упросила его приехать со мной в Вашингтон и пообщаться с нами. Познакомьтесь, это доктор Джошуа Кристиан. Джошуа, это Моше Чейсен, который только-только приступает к грандиозной работе по пересмотру программы переселения.

Джошуа мог бы поклясться, что, едва аналитик взглянул на него, на его лице появилось странное выражение – словно он давно его знал. Это было совсем не похоже на реакцию Джудит в столовой хардфордского мотеля: «Мы, кажется, с вами где-то встречались». Что-то более глубокое. Так ведет себя человек, когда его случайно знакомят на улице с мужчиной, о котором ему известно, что тот любовник его жены. Но Чейсен так быстро справился с собой, что Джошуа засомневался, не обманула ли его интуиция. Едва Джудит закончила свою краткую речь, хозяин кабинета поднялся, вежливо, но с теплотой улыбнулся и подал руку, как обычно подают незнакомцу.

Чейсен сумел очень быстро овладеть собой и побороть удивление – ведь на умении держаться строилась вся его работа, нет, вся его карьера. Как это похоже на Кэрриол – весело впорхнуть в кабинет, волоча за собой чью-то судьбу, и при этом не делать поправок на человеческие слабости. Или приличия. Жаль, что он так сильно ее уважает. Для него на первом месте всегда стояло уважение, а симпатии – потом. И еще он подумал: если взглянуть на поступок Кэрриол под другим углом, ее неожиданное появление – это свидетельство ее уверенности в его умении притворяться.

С тех пор как Чейсена отстранили от Операции поиска, он переживал, нисколько не обманутый ласковыми словами и обещаниями. О, Моше, дорогой, вы слишком ценный сотрудник, чтобы задействовать вас во второй фазе! Мне нужно, чтобы вы пересмотрели, обновили и перестроили всю программу переселения. Словно такая огромная и всеобъемлющая работа не могла подождать еще несколько недель. Ни одному ученому не понравится, если его вырвут из проекта, которым он занимался и не довел до конца, – пусть даже в качестве утешительного приза поманят новым заданием. А ведь Кэрриол, хоть и бумажный червь и ей нет равных в бюрократии, не чужда науки и должна понимать, какую травму ему нанесла. Пять недель он пытался обрести необходимый энтузиазм и встряхнуться, чтобы с новыми силами приступить к такой огромной работе, как переселение. Сидел и старался привести себя в нужное состояние духа, в то время как в каждой клеточке его мозга бешено бился вопрос: «Что же предстоит там, во второй фазе?» И, борясь с собой, без устали пытался разгадать загадку, что же это за феномен Джудит Кэрриол.

И тут, черт возьми, открывается дверь, и он едва сумел сдержаться, чтобы никто по его лицу не понял, что для него значило увидеть на пороге Джошуа Кристиана во плоти. Не его досье в тридцать три тысячи страниц, а живого человека. Чейсен не сомневался – лицо его не подвело. Но вот глаза… По тому, как взглянул на него доктор Кристиан, Чейсен понял, что этот проницательный, чувствительный человек что-то уловил. Но, слава богу, не разобрался, что к чему, поскольку самомнение ему совершенно не присуще.

Был четверг. В порыве благодарности Чейсен понял, какой великой и незаметной была его награда за участие в первой фазе Операции поиска. Он стал свидетелем развертывания второй фазы. Мало того: шеф дала ему понять, что именно он вытащил кролика из шляпы, что сама операция была не просто отработкой навыков, что грядет еще третья фаза, и ему позволено наблюдать… Господи, что ему позволено наблюдать?

С четверга по воскресенье Чейсен работал над проблемой переселения намного плодотворнее, чем когда-либо с момента получения задания пять недель назад. Во-первых, он понял, что получил искреннее одобрение Джудит. И во-вторых, рядом с ним оказался доктор Кристиан, который с ним разговаривал, спорил, что-то критиковал, что-то отвергал. Победитель, занявший высшую ступень пьедестала. Вот только в каком соревновании?

Мужчины по-настоящему понравились друг другу. Поэтому их сотрудничество было плодотворным, и каждый, радуясь знакомству, узнавал много нового. Но если Джошуа просто наслаждался общением, Моше Чейсен вначале был заинтригован и лишь потом по-настоящему оценил гостя. Оценил и глубоко полюбил.

– Сам не знаю почему, – признался он Джудит в один из тех редких моментов, когда они могли поговорить наедине – без последнего участника их трио.

– Чепуха! – решительно возразила она. – Вы просто скрытничаете и сами это понимаете. Пожалуйста, объяснитесь.

Он перегнулся к ней через стол:

– Джудит, вы когда-нибудь кого-нибудь любили?

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Конечно.

– Это не просто слова? Мне кажется, вы говорите неправду.

– Моше, я лгу, только когда необходимо, – нисколько не смущаясь, призналась она. – В данном же случае нет никакой необходимости лгать. Не нужно от вас защищаться, поскольку вы не можете причинить мне вреда. Не надо прятать мотивы моих поступков, потому что, даже если бы вы о них догадались, все равно не способны повлиять на результат. Вы пытаетесь меня запутать, приятель, но меня вам с толку не сбить. Давайте, растолкуйте мне.

Чейсен с шумом вздохнул, всем видом показывая, что не признает поражения.

– Я и пытаюсь это сделать. Вам требуется человек, и человек особого сорта. Мужчина, способный без всяких усилий со своей стороны притягивать к себе людей. И при этом не представляющий угрозы нашей стране и нашему образу жизни. Харизма, помните? Пять недель назад я сказал, что он обладает этим качеством. Так откуда мне знать, почему я его полюбил? Он заставляет себя любить. Разве вы его не полюбили?

И лицо, и глаза Кэрриол остались спокойными.

– Нет.

– Да будет вам, Джудит. Вы говорите неправду.

– Ничего подобного. Я люблю возможность его существования, а не его самого.

– Господи помилуй! Вы железная женщина.

– Вы не ответили на мой вопрос, Моше. Почему вы его полюбили?

– По многим причинам. Для начала: он дал самый большой толчок моей карьере. Вам меня не обмануть – вы выбрали именно его. Хотя не знаю для чего. Как же я мог не полюбить человека, который доставил мне такую радость? Притом что этот человек выбран главным образом потому, что умеет заставить себя полюбить. Как я мог не полюбить того, кто так прекрасно все понимает? Как не полюбить человека, который источает любовь? Такого хорошего? Не просто хорошего парня или работника, а хорошего вообще. Раньше мне не приходилось встречать хороших людей. И всегда казалось, что если такой попадется, то окажется полным занудой и я его возненавижу. Но разве можно возненавидеть по-настоящему хорошего человека?

– Можно, если вы сами порочны.

– Что ж, в его присутствии я часто кажусь себе порочным, – с чувством произнес аналитик. – Начинаю говорить о какой-нибудь тенденции в одной из статистических групп, а он сидит, улыбается, качает головой и говорит: «Ах, Моше, Моше, те, о ком вы рассуждаете, живые люди». И я чувствую себя… нет, не злым, «злой» неверное слово, – пристыженным.

Внезапно Джудит почувствовала, что собеседник выводит ее из себя, но не стала задавать себе вопрос: «Почему?» Пробормотала «м-м-м» и поспешила как можно скорее от него избавиться. А потом села за стол и задумалась.

В понедельник была прекрасная погода, и Джудит предложила Кристиану не сразу ехать на работу на автобусе, а пройтись к министерству по потомакским паркам. День в самом деле стоял чудесный, теплый, с безоблачным небом, ароматным безветренным воздухом.

– Надеюсь, вы не считаете, что я напрасно потратила ваше время, притащив знакомиться с Моше? – спросила она, когда они шли по парку Уэст-Потомак?

– Нет, – без колебаний ответил Джошуа. – Мне понятны ваши причины, и я не просто оценил… нет… я очень благодарен за то, что вы уговорили меня приехать. Моше поистине замечательный ученый – выдающийся, оригинальный. Но, как все люди его склада, больше интересуется частями, чем целым. Как человек, он не такой уж выдающийся и оригинальный.

– Вы сумели изменить образ его мышления?

– Немного. Но как только я вернусь в Холломен, его память обо мне начнет меркнуть, и мысль покатится прежним путем.

– Не подозревала, что вы пораженец.

– Между пораженчеством и здравомыслием большая разница. Задача не в том, чтобы изменить образ мышления таких, как Моше Чейсен. Надо изменить людей, которые являются объектом его изучения.

– Как бы вы это сделали, Джошуа?

– Как бы я это сделал? – Кристиан замер на травянистом склоне, который круто уходил у него из-под ног. Джудит заметила, что в его позе не было неловкости, хотя многие на его месте, стараясь сохранить равновесие, выглядели бы неуклюже. Он же был неуклюж, когда отдыхал. Но стоило ему дать работу рукам и ногам, и он приобретал естественность.

– Да, как бы вы это сделали?

Кристиан еще немного постоял, а затем опустился на землю и положил руки на колени:

– Я бы сказал людям, что худшие потрясения позади. Что время самоотречения прошло. Посоветовал бы достать свою гордость из грязи и чувства из холодильника, принять судьбу и жить дальше. Да, зимой нам холодно и будет еще холоднее. Да, как и другим странам, по крайней мере в Северном полушарии, нам предстоит массовое переселение на юг. Мы ограничили рождаемость одним ребенком в семье. Нам надо прекратить вспоминать старые добрые деньки, жаловаться на судьбу и тупо сопротивляться неизбежному. Хватит тосковать по прошлому, потому что прошлое ушло и больше никогда не вернется.

Я бы сказал им, Джудит, чтобы они смотрели в завтрашний день! Что только сами люди могут избавиться от неврозов тысячелетия, начав думать и жить позитивно. Необходимо осознать, что с прошлым тысячелетием очень многое ушло, как ушло само тысячелетие. Сегодня приходится терпеть невзгоды, и ностальгия – наш общий враг. Я бы сказал людям, что жизнь наших потомков станет лучше, чем была во все времена с самого появления Человека, если мы начнем творить ее теперь. Единственное, что мы не вправе делать, – это воспитывать наших немногочисленных детей в неге, потворствуя их капризам. Наши дети и их дети и все последующие поколения должны быть сильными. Должны черпать гордость из собственных свершений и своего упорного труда, а не почивать на родительских лаврах. Еще бы я посоветовал каждому американцу cо стороны любого поколения, включая мое, не отдавать так просто то, что было завоевано с трудом. Это не принесет благодарности и хорошего отношения даже со стороны собственных детей.

– Что ж, прекрасно. Вы выступаете за труд, решение собственных проблем своими силами, позитивное отношение к будущему, – задумчиво проговорила Джудит. – Но до сих пор все, что вы говорили, не очень оригинально.

– Разумеется, нет, – обиженно буркнул Джошуа. – Здравый смысл не может быть оригинальным. Да и что привлекательного в оригинальности? Люди подчас не замечают известнейших и древнейших решений, потому что те, кто их направляет, стремятся во что бы то ни стало казаться оригинальными. Здравый смысл – это здравый смысл, и он в природе людей с тех пор, как они стали людьми.

– Хорошо. Отнеситесь ко мне с терпением, Джошуа. Я разыгрываю перед вами адвоката дьявола не ради потехи. Продолжайте. Что еще вы сказали бы людям?

Кристиан понизил голос, теперь он словно ласково ворковал:

– Я бы сказал, что они любимы. Теперь не принято говорить, что людей любят, и в этом значительная часть проблемы. Современные правительства отличаются эффективностью, они преданы гражданам и пекутся о населении. Но они забыли о любви. Точно так же слабый, неуверенный в себе мужчина не говорит жене или любовнице, что любит ее, потому что считает, что они должны знать об этом без слов. Но, Джудит, мы все нуждаемся в том, чтобы нам говорили, что нас любят. Такие фразы освещают жизнь человека. И я бы говорил им, что они любимы, не порочны, не обременены грехом, не презренны – они достойные личности, а не какое-то недоразумение. В них заложено все необходимое, чтобы спастись и сделать мир лучше.

– Чтобы они думали больше о мире сегодняшнем, чем о грядущем?

– Вот именно. Попытался бы им объяснить, что Бог поместил их в это время с определенной целью, и эта цель – что-то сотворить с этим миром. Бог не направлял их помыслы в те сферы, которые люди могут познать, лишь покинув наш мир, то есть после смерти. Очень многие слишком стараются заслужить спасение в следующей жизни и в результате губят эту.

– Вы отвлеклись от темы, – заметила Джудит главным образом для того, чтобы подразнить собеседника. Ей хотелось проверить его способность справиться с самым яростным и мелочным скептицизмом.

– Я двигаюсь ощупью. Я двигаюсь ощупью. Я двигаюсь ощупью. – Джошуа в такт словам трижды ударил себя кулаками по коленям. Затем глубоко вздохнул и как будто успокоился, а когда снова заговорил, его голос звучал строго: – Когда люди обращаются ко мне за помощью, я читаю в их глазах просьбу, и все очень просто. Когда же вы смотрите на меня, как на изучаемый под микроскопом объект, мне вообще не понятно, почему я вас терплю. Вам не интересны мои взгляды на Бога и Человека, вас интересует… что же вас на самом деле интересует? Почему вам интересен я – а это очевидно, – хотя ничего интересного для вас во мне быть не должно. У меня сложилось впечатление, что вы чертовски много обо мне знаете. Вы для меня загадка.

– Мой интерес в том, чтобы в мире все было правильно, – холодно ответила Джудит. – Ну, может быть, не во всем мире, а в одной его части – Америке.

– Я могу в это поверить, но это ничего не объясняет.

– Настанет время побеспокоиться и обо мне, но сейчас важна не я, а вы.

– Почему?

– Я скажу. Только сначала вы расскажите побольше о себе: кто вы такой, что думаете?

Джошуа язвительно усмехнулся:

– Если хотите дать мне определение, считайте мелиористом.

Джудит кольнуло, что она не знала слова, которое он только что произнес. Она могла бы пропустить незнакомый термин мимо ушей, а потом посмотреть в словаре, но любопытство пересилило гордость.

– Мелиорист? – переспросила она.

– Человек, который верит, что мир можно сделать несравненно лучше одними усилиями человека без посредничества Бога.

– Вы в этом убеждены?

– Конечно.

– И в то же время верите в Бога?

– О, я уверен, что Бог существует, – серьезно ответил он.

– Я заметила, что вы никогда не говорите о Боге в неопределенном смысле. Бог у вас всегда конкретен.

– Бог не может быть неопределенным. Бог – это Бог.

– К черту все это. Вы меня совершенно запутали. – Джудит вскочила и посмотрела на него сверху вниз, и от этого ее лицо показалось заостренным, а брови еще больше вразлет.

Джошуа весело рассмеялся:

– Потрясающе! Я, наконец, обнаружил в вашей защите брешь.

– Ничего подобного, – рассердилась она. – У меня нет никакой защиты. Хотите загадаю загадку?

– О чем?

– Найдете ответ, узнаете все, что только можно узнать о Джудит Кэрриол.

– Слушаю.

– Кружевное плетение слов

Вас подхватит и вьюгой закружит,

Если тот, кто сплетает слова,

С красотой и гармонией дружит.

Льется песня, и каждый ей рад,

Если славен умением бард.

Их слова и мелодии крылья

Обретают и ввысь улетают,

Даже если творцы их не вечны

И однажды в тиши умирают.

Джошуа выглядел озадаченным.

– Не знаете, что ответить?

– Вы мне мстите за то, что я произнес слово, которого вы не знали. – Кристиан шутил лишь отчасти.

– Ничего подобного. Так не можете разгадать?

– Я вам не Эдип. Стихи красивые, но непонятные.

– Хорошо, буду не столь загадочно-глубокомысленной. Только не по поводу себя, а по поводу вас. Объясню, почему вы меня так заинтересовали.

Джошуа моментально превратился в слух:

– Я весь внимание. Говорите.

– Вы человек идей. Важных и, я не побоюсь сказать, вечных. Я не такая. У меня есть кое-какие мысли, но главным образом о том, как применить свежие идеи других. Я хочу, чтобы вы написали книгу.

Ее слова поразили Кристиана. Он поднялся и, сделав шаг вниз по склону, остановился и посмотрел ей в глаза:

– Не могу, Джудит.

– Есть такое понятие – призраки. – Она начала осторожно спускаться по склону.

– Призраки? – Джошуа пошел за ней. Он понял ее в сверхъестественном смысле.

– О, Джошуа! Не привидения. Люди, которые пишут книги для других людей.

– Мерзкое название омерзительного занятия.

– Вам есть что предложить людям, и вы должны это предлагать более широкому кругу, чем пациенты вашей клиники. Если не чувствуете себя писателем, почему бы не заиметь того, кто будет излагать ваши мысли?

– Я могу многое дать другим, я знаю это. Но только при личном общении.

– Чепуха! Попробуйте рассуждать таким образом. Сейчас вы помогаете только небольшому числу нуждающихся в Холломене. Согласна, вы совершенно правы, что не расширяете клинику и не принимаете больше больных, чтобы каждого наблюдать самому. Ваша программа сугубо индивидуальна и больше основывается на вашей личности, чем на том, чему вы можете обучить других врачей. Ваших родных я в расчет не беру, поскольку они поистине ваш продукт. Но книга – не учебник для специалистов, а обычная книга – это способ донести ваше слово до тех, кто отчаянно в нем нуждается. Такая книга станет для них даром Божьим. В книге вы можете проявить себя, как ни в чем другом, кроме личного общения, ограниченность которого мы уже признали. Книга способна донести вашу мысль до миллионов людей. С ее помощью вы сможете лечить неврозы тысячелетия по всей стране. А может, и во всем мире, когда он созреет до того, чтобы вас услышать. Вы сказали, людям надо говорить, что их любят, но никто этого не делает. Так вот, говорите. В книге! Книга, Джошуа, – единственный выход.

– Признаю, идея интересная, но воплотить ее в жизнь невозможно. Я даже не знаю, с чего начать.

– Вот это я вам объясню, – продолжала убеждать Джудит. – А заодно могу подсказать, чем закончить. Нет, я не собираюсь за вас писать. Зато могу найти вам издателя, а тот отыщет нужного человека, с кем вы станете сотрудничать.

Разрываемый между желанием согласиться и опасениями, Кристиан прикусил губу. У него, наконец, появился шанс. И какой шанс! До скольких людей он сумел бы достучаться при помощи книги. Но если не получится, он только усугубит положение. Может, лучше продолжать помогать небольшой группе пациентов в Холломене, чем пытаться вмешиваться в жизнь многих тысяч, имен которых он даже не знает? Да, книга дойдет до человека, и от него зависит, что в ней сказать. Но общение будет совершенно не таким, к какому он привык в клинике.

– Я не хочу такого рода ответственности, – рассудительно ответил он.

– Неправда! И вы это понимаете. Вам нравится ответственность, вы расцветаете, когда вам есть за что отвечать. Будьте откровенны с собой, Джошуа! Вам потребуется физическая помощь, чтобы написать книгу, поэтому вы не уверены, что она получится вашей, и это вас останавливает. Вас можно понять – вы не только мыслитель, но и созидатель. Послушайте, я хочу получить от вас эту книгу, потому что ценю ваши мысли. И вы способны дать людям духовный заряд. Редкий дар в наши дни. Я согласна с вами: сейчас люди нуждаются в духовной помощи больше, чем в чем-либо ином. Я не осуждаю вас за то, что вам страшно. – Джудит серьезно посмотрела Кристиану в глаза. – Джошуа, вы обязаны написать такую книгу. Это начало того пути, которым можно прийти к людям.

Как вокруг красиво! Кристиан оглянулся, ища поддержки в окружающем его пейзаже. Вот тот мир, которому он хочет и будет помогать, чтобы когда-нибудь в будущем он снова стал раем красоты и комфорта, каким, наверное, был, пока его не разграбил человек. Человек должен извлечь урок. И он, Джошуа Кристиан, под спудом страхов и сомнений понимал, что обязан внести в это дело свой реальный, весомый вклад. Это сознание всегда в нем жило. В книгах о Наполеоне и Цезаре такое чувство называли «осознанием судьбы». Джошуа не хотел ощущать себя избранным, особенным, выше других. Боялся переоценить свои способности. Пагубно манипулировать жизнями людей, уверовав, что роль избранного позволяет… нет, требует этого от тебя. И все же… Что, если это единственный дарованный ему счастливый шанс, который больше никогда не представится? И он, отвергнув его, тем самым погубит страну? В то время как, может быть – пусть даже только может быть, он мог ее спасти.

Вправе ли он думать так о своем будущем? Но разве он не помышлял о подобной миссии в грезах, а в последнее время и наяву? Только считал свои мысли чем-то вроде детских фантазий о шоколадной фабрике, о том, чтобы на свете не было школы, и о щенке, которого не надо ни кормить, ни выгуливать. А не как о реальности! Не в смысле собственной эксклюзивности. Разве что где-то в глубине души, где каждое рожденное на свет существо – мужчина или женщина – считает себя эксклюзивным и бесценным.

Что, если он откажется от этой возможности и страна погибнет, потому что ее народ слишком долго брел впотьмах без учителя, в то время как он, Джошуа, мог бы – опять только мог бы – спасти и страну, и людей? Что, если он предтеча кого-то более сильного и совершенного, кто придет потом, но которому он должен проложить дорогу? «В любом случае, – думал он, покусывая губу и глядя на играющих в залитом солнцем парке собак и птиц, – что бы я ни сделал, мир не будет хуже того, чем он стал». Он не в силах что-то изменить. Надеяться на противное – всего лишь проявление самонадеянности. Одни только «может быть», «может быть» и «если»….

Неужели эта женщина послана к нему, чтобы потребовать выполнить предназначенное. Но кем? Богом? Нет, Бог так не поступает – не вмешивается в дела человеческие даже через посредников. В таком случае – дьяволом? Однако Джошуа, уверенный в существовании Бога, сомневался, что существует дьявол. Человеческой психике больше соответствует выдумать дьявола, чем Бога. Бог был. Бог есть. Бог будет. Дьявол же – это мальчик для битья. Зло существует лишь как чистый дух – не имеет ни формы, ни копыт, ни хвоста, ни рогов, ни человеческого сознания. Бог тоже чистый дух, но все понимающий, органичный и сознающий себя. В то время как зло – это только сила.

Была ли эта женщина чем-то большим, чем ей надлежало быть – ответственным федеральным чиновником США? Добрая она или злая? Непонятно. И это сильно беспокоило. Жизнь вообще один непредсказуемый, непостижимый знак вопроса. Хватаешь ее за макушку, но она выскальзывает; пытаешься подхватить снизу, но не можешь добраться доверху.

– Хорошо, я попробую. – Сжатые в кулаки руки Джошуа заметно дрожали.

Джудит сочла момент неподходящим для выражения восторга и ограничилась кивком.

– Прекрасно. – Она повернулась и быстро пошла в сторону Джорджтауна. – Поспешим, мой друг. Если не будем задерживаться, успеем на дневной нью-йоркский поезд.

– Нью-йоркский поезд? – удивился Джошуа, еще не оправившись от потрясения, вызванного собственным ответом.

– Конечно, нью-йоркский. Именно там находится издательство «Аттика пресс».

– Да, но…

– Никаких но! Я намерена начать немедленно. На этой неделе я могу отлучиться с работы, а что будет на следующей, неизвестно. – Улыбка Джудит была настолько обворожительной, что Кристиан не смог не ответить на нее. И сразу почувствовал себя свободнее, передав бразды правления женщине, которая многое знала о том, о чем он не имел представления. Например, о книгоиздателях. Джудит знала, за какие ниточки потянуть, Джошуа же искусством подобного рода никогда не владел. Этого оказалось достаточно, чтобы принять решение. Пусть руководит им, пока он не сумеет перевести дыхание. Кристиан не догадывался, что в планы Джутит это не входило – позволить ему перевести дыхание.

– Надо срочно повидать Элиота Маккензи, – сказала она.

– Кто это такой?

– Издатель в «Аттика пресс». К счастью, он мой давний хороший друг. Мы с его женой вместе учились в Принстонском университете.

Издательство «Аттика пресс» размещалось в семидесятиэтажном здании, где занимало двадцать нижних этажей и имело отдельный вход через пристройку с фасада. Когда на следующее утро Кристиан и Кэрриол вошли в вестибюль, их приветствовали, словно королевских особ. Красиво одетая служащая проводила их к одному из лифтов, при помощи ключа открыла кабину и без остановок доставила на семнадцатый этаж.

Элиот Маккензи встретил их у лифта и, сердечно обняв и поцеловав Джудит в щеку, провел в свой заставленный книжными стеллажами кабинет, где предложил гостям кофе. Свою сотрудницу он представил как Люси Греко. Оба выглядели потрясающе: Маккензи – высокий, элегантный, холеный красавец с рыжеватыми волосами, она – миловидная, средних лет, настоящий сгусток энергии.

– Должен сказать, когда Джудит поведала мне о своей идее опубликовать вашу книгу, я сразу загорелся, – пророкотал, растягивая слова, издатель. Его произношение слегка в нос и еле двигающиеся челюсти свидетельствовали о безупречном происхождении и круге общения.

Поведала… загорелся… У Кристиана все внутри сжалось, как у мальчишки, в первый раз вставшего на ролики.

– Предлагаю в редакторы Люси, – продолжал Маккензи. – У нее богатейший опыт работы с нелитераторами, которые хотят сказать людям нечто такое, что те обязательно должны прочитать. Ее работа будет заключаться в том, чтобы изложить ваши мысли на бумаге, и она в этом деле спец.

У Джошуа камень упал с души.

– Вот за это спасибо! У меня будет соавтор.

Маккензи нахмурился с царственным неудовольствием человека, который не только занимает кресло главного редактора, но еще и владеет издательством.

– Никакого соавтора у вас не будет, доктор Кристиан. Вы единственный автор. Книга будет состоять из ваших мыслей и слов, а Люси станет вашим персональным Босуэллом.

– Но Босуэлл был биографом, – неуверенно начал Джошуа. – Сэмюэль Джонсон писал свои книги сам, и никто бы не сумел это сделать лучше него.

– В таком случае будет вашим личным секретарем, – легко поправился издатель, ничем не показав, как ему не понравилось, что его поймали на ошибке.

– Но это нечестно, – нахмурился Кристиан.

– Все честно, – вмешалась Люси. – Считайте меня акушеркой, задача которой – изъять из вас красивый, здоровый литературный плод как можно безболезненнее и быстрее. Согласно правилам Бюро первого ребенка имя акушерки в регистрационных данных новорожденного не указывают. Уверяю вас, доктор Кристиан, моя помощь вам не заслуживает звания соавтора.

– В таком случае у вас ничего не получится. – У Джошуа внезапно пропало настроение.

Ему стало неуютно от того, что его подталкивали и торопили, поскольку поспешность противоречила его характеру. В этом состоянии он не обратил внимания на то, что сидевшие рядом с ним люди знали о его трудностях с изложением мыслей на бумаге больше, чем он рассказывал Кэрриол или Чейсену. Позже он об этом задумается, но Джудит не окажется рядом, чтобы все разъяснить. А потом все завертится с такой пугающей, пьянящей быстротой, что подобная мелочь не всплывет в сознании, озабоченном исключительно осмыслением собственной смертности и ничем иным.

Элиот Маккензи чутко улавливал нюансы и знал свое дело.

– Доктор Кристиан, – без нажима, но твердо заметил он, – вы не прирожденный писатель. Ситуация нам знакома, и, поверьте, с ней часто сталкивается любое издательство, особенно если речь идет о научной литературе. У автора есть мысли, которые нужно обнародовать, но у него или у нее нет или времени писать, или таланта. В таком случае книга – это всего лишь средство доставки идей к читателю, но сами идеи генерируете вы, и только вы. Если бы вы были прирожденным автором, то не пришли бы сюда без готовой рукописи, которую раньше нигде не публиковали. Но подготовка рукописи требует времени. Для этого необходимы особые способности. Нет смысла обсуждать преимущества того, что написано вами или тем, кто делает работу за вас. Доктор Кэрриол сообщила нам, что у вас есть что сказать миру, и сделать это надо по возможности скорее. От нас зависит, чтобы этот материал как можно раньше превратился в реальность. Поверьте, это увлекательный для нас процесс. В его конце на свет появится книга – хорошая книга. Книга, которая нужна.

– Не уверен! – с отчаянием воскликнул Джошуа.

– Зато я уверен! – авторитетно проговорил Элиот и покосился на свою подчиненную.

Люси Греко поняла сигнал и повернулась к Джошуа:

– Доктор Кристиан, давайте спустимся ко мне в кабинет. Мы будем работать независимо ни от кого. Поэтому нам нужно установить для себя правила.

Джошуа, не возражая, поднялся и последовал за ней.

– Ты уверена, что игра стоит свеч? – спросил Элиот Маккензи, когда они с Джудит остались одни.

– Да.

– Честно говоря, не понимаю, что тебя так воодушевило. По-моему, он не хочет писать никакой книги. Признаю, он представительный малый, немного смахивает на Линкольна, но я не заметил, чтобы индивидуальность била из него ключом.

– Прячет голову, как – бр-р-р… черепаха под панцирь. Чувствует опасность и то, что им пытаются управлять, и не без основания. Я бы предпочла поработать с ним подольше, чтобы он созрел и, проникнутый энтузиазмом, сам пришел к мысли, что нужно писать книгу. Но у меня есть веские основания полагать, что рукопись надо закончить к концу шестой недели.

– Нелегкая задача и недешевая. Так попробуй еще, заставь свою черепаху творить.

– Оставь его мне и Люси Греко. Что же до книги, какие могут быть сомнения, если заказ поступил от министерства окружающей среды? Когда тебе, мой дорогой Элиот, перепадала такая выгодная сделка?

– Хорошо, хорошо. – Он посмотрел на часы. – У меня сейчас назначена встреча. Твой протеже, судя по спешности заказа, некоторое время пробудет с Люси. Тебе есть чем пока заняться?

– Он все, чем я сейчас занимаюсь, – просто ответила Кэрриол. – Обо мне не беспокойся. Побуду здесь, попасусь в твоей замечательной библиотеке.

Однако Джудит не сразу поднялась со стула и подошла к заполненным томами полкам. Сначала она смотрела в огромное окно с тройным стеклопакетом, где панели разделялись от другой тремя дюймами воздушного пространства. В нью-йоркских небоскребах тоже пробовали забивать окна, но из этого ничего не вышло. Темные окна спровоцировали еще больше самоубийств и нервных заболеваний. В итоге от этого отказались – некоторые окна заложили кирпичами, в другие вставили такие же стеклопакеты, как в кабинете Маккензи.

В этом году сурок предсказал раннюю весну, и Нью-Йорк поверил. Нет, деревья стояли еще голыми и, какая бы ни была погода, останутся такими, по крайней мере до середины мая, но воздух потеплел, солнце сияло, отчего дома казались покрытыми блестками. Набежало облако, но Кэрриол смотрела не на него, а на его отражение в золотистом зеркале соседнего небоскреба.

«Не унывай, доктор Кристиан, – мысленно произнесла она, обращаясь к бездушному пейзажу за окном. – Все получится, все будет замечательно. Понимаю, что тащу тебя туда, куда тебе, наверное, вовсе не хочется, но делаю это ради нужной, благородной цели, которой ты бы не постеснялся, если бы узнал о ней. То, на что я тебя толкаю, тебе не навредит, а когда ты свыкнешься с этой мыслью, тебе даже понравится. Это я тебе обещаю. В тебе огромный потенциал добра, но ты не сдвинешь с места задницу, если тебя не подтолкнуть. Вот этим я и занимаюсь, и в итоге ты скажешь мне спасибо. Нет, я не жду благодарности, просто выполняю свою работу, которую умею делать лучше других. Мужчины тысячелетия твердят, что женщины им не конкуренты, потому что их чувства мешают делу. Это неправда, и я тому доказательство. Всем покажу, на что способны женщины. Может, меня никто и не заметит, но я-то знаю, какова моя роль, и только это имеет значение.»

Осталось семь недель. Можно успеть! Должны успеть! К первому мая у нее будут доказательства помимо личного убеждения, что Джошуа Кристиан тот человек, который нужен. Книга будет подтверждением. А также многочисленные отчеты, аудио– и видеозаписи того, на что способен этот человек. К тому времени, когда она встретится с президентом, все козыри должны находиться у нее на руках. Президенту на уши лапшу не навесишь. И Гарольд Магнум будет биться до конца за сенатора Хиллиера.

Джудит пододвинула стул к столу Маккензи и сняла трубку телефона частной линии связи.

Номер состоял из тридцати трех цифр, но ей не пришлось сверяться с записями, и набрала она его быстрее, чем многие другие смогли бы более короткие номера.

– Говорит доктор Кэрриол. Где мистер Уэйн?

Ей ответили, что секретаря нет на месте.

– Найдите! – коротко приказала она и, терпеливо ожидая, перечисляла в уме все необходимые источники доказательств.

– Джон? Это не скремблированный[4] телефон, а прямой – не через коммутатор издательства. Загляните в компьютер и убедитесь, что он не прослушивается. Номер пять-пять-пять-шесть-два-семь-три. Правительству до него нет дела. Но могут найтись люди, которым интересны планы конкурентов. Шпионаж в области книгоиздания существует с восемнадцатого века. Потом мне перезвоните.

Она ждала минут пять, прежде чем телефон зазвонил.

– Все чисто, – сказал Джон Уэйн.

– Отлично. Тогда слушайте. Мне нужно несколько видеокамер и много микрофонов, которые необходимо немедленно установить в домах десять-сорок пять и десять-сорок семь по Дубовой улице в Холломене, штат Коннектикут. Это клиника и дом Джошуа Кристиана. Чтобы просматривался и прослушивался каждый дюйм, и наблюдение велось круглосуточно. Оборудование разместить сегодня же и изъять в субботу вечером, потому что по воскресеньям вся семья Кристиан в полном составе ухаживает за цветами, и они могут обнаружить камеру. Понятно? Мне также требуется полный список пациентов – тех, что лечатся теперь и лечившихся раньше. Всех нужно опросить и записать на пленку, но, разумеется, так, чтобы они этого не заметили. То же самое проделайте с родными, друзьями и врагами. Опросы займут больше времени, чем наблюдение за домами, но записи должны быть отредактированы и готовы к первому мая. Ясно?

Джудит почувствовала, как разволновался секретарь.

– Будет сделано, доктор Кэрриол. – А потом он позволил себе задать непрофессиональный вопрос, с которым не решался обратиться, пока Джошуа Кристиан находился в Вашингтоне: – Он тот самый?

– Да, Джон, тот самый. Но мне придется побороться, и я не собираюсь проигрывать. Не могу позволить себе проиграть. Потому что он – тот самый!

Да, он был тем самым. Решение, которое она приняла в памятный вечер в Хартфорде, с каждым днем казалось все более правильным. Из девяти кандидатов лишь один Джошуа обладал тем, что требовалось для предстоящей работы. Теперь только от нее зависело, чтобы он сделал то, на что способен был он один. Задача требовала исполнителя, который не гонится за карьерной и политической выгодой, не печется о себе и не имеет определенной репутации.

Операция поиска стала детищем Джудит. Она ее придумала, и только она одна понимала, кого они искали. Познакомившись с Кристианом, она пришла к убеждению, что встретила нужного человека. Пять лет назад был выделен сенатор Хиллиер, и его стали готовить к финалу. Но сама Джудит не хотела включать его даже в те сто тысяч имен, которые просеяли ее аналитики, их группы и компьютеры. Тогда Тайбор Рис встал на сторону Гарольда Магнуса. Она же пять лет копила силы и не сомневалась, что следующего пятилетнего срока Магнусу не видать. Пять лет назад между ними произошла первая стычка. Тогда Джудит позволила Магнусу победить. Но не совершила ошибки – он не понял, каким будет генеральное сражение. Наверное, даже надеялся, что она не собирается давать ему генерального сражения. Если так, вскоре он очень пожалеет.

Джудит никогда не сомневалась, что предназначенный для дела человек должен быть мужчиной. Как ни странно, сама в душе феминистка, она никогда не думала, что это окажется женщина. Человек будет избран судьбой. Это его естественное, неотвратимое предназначение. Но миновали те времена, когда такой человек мог явиться из ниоткуда и начертать путь жизни. Шло третье тысячелетие, настолько засоренное людьми, что самые лучшие оставались в тени не по своей вине и не из-за недостатка усилий. Этими немногими научились ловко манипулировать: пожелают – уберут или возвысят. Наверное, третье тысячелетие мало чем отличается от двух предыдущих, но именно оно превратило в искусство слежку за безликими миллионами, и печать цинизма пронизала все сверху донизу. Оно заменило этику синтетикой, философию психологией, золото бумагой. Но Джудит не верила, что зловещие безмолвные глыбы льда, наползающие на континенты с полюсов, – кара человечеству, которая его уничтожит. Подобно Джошуа Кристиану, она считала, что в человеке достаточно внутренних сил, чтобы преодолеть все препятствия. Но вот что замечательно: имя Кристиана всплыло благодаря упрямству и уму одного человека. Случись Джошуа оказаться среди тех, кем занимались доктор Хемингуэй или доктор Абрахам, неизвестно, не отсеяли бы его с самого начала. Но он был среди подопечных Моше Чейсена. Вот на таких нюансах зиждется результат, каким бы совершенным ни был метод и как бы его ни защищали от неправильного использования. Когда все сказано и сделано, выбор тем не менее зависит от людей. От их капризов, характеров, генетической неповторимости. Приспособляемости. Одного из принципов Джошуа, о котором он говорил.

Джудит положила подбородок на сложенные руки и задумалась, сколько еще таких Кристианов не пробились сквозь сито Абрахама и Хемингуэй. Был ли Джошуа самым подходящим для предстоящей работы? Или в недрах Национального банка данных населения погребены более достойные? Этого не узнать, если не протестировать шестьдесят шесть тысяч кандидатов с помощью программы Моше Чейсена. В свете его метода все сто тысяч ранее отбракованных кандидатов могли бы принять участие в соревновании. Поздно рассуждать. Выявлено имя Джошуа Кристиана. И он, волей-неволей, станет тем, кто примется за работу.

После трех часов, проведенных с Люси Греко, Джошуа Кристиан приободрился и больше не тревожился о книге. Ему понравилось, как обращалась с ним редактор. И это, как ни странно, заставило его поверить в успех проекта. Не прошло и нескольких минут, как его косноязычие исчезло. К концу получаса, проведенного в кабинете Люси, он заговорил быстро, свободно и даже с жаром. Она знала, как расшевелить человека. Важное качество. Чего Джошуа не хватало, так это логической последовательности. Он успел уверить себя в собственных недостатках, особенно после знакомства с Джудит и Чейсеном и их безжалостной критики. А вот Люси Греко в полной мере обладала способностью мыслить логично. Но дело было не только в этом. Они прекрасно подошли друг другу. Джошуа обнаружил, что она умеет слушать: Люси сидела перед ним, словно птенец, готовый проглотить все, что попадает в его раскрытый клюв. Но время от времени она задавала очень точные вопросы, которые помогали ему разобраться в том, в чем он до сих пор путался.

– Вам следовало стать психологом, – сказал Джошуа, когда они возвращались в кабинет Элиота Маккензи.

– Я и есть психолог, – ответила Люси.

– Как же я не понял? – рассмеялся он.

– Доктор Кристиан… – Редактор замедлила шаг и остановилась. Пришлось остановиться и Джошуа. – С вашей книгой мне очень повезло. Никогда в моей практике мне не поручали такую важную работу. Поверьте, я говорю вполне серьезно.

– Но я не могу предложить читателям ответов, – беспомощно произнес он.

– Можете! На свете есть счастливые люди, способные жить без духовной поддержки. Есть и такие, у кого нет ни одного знакомого, который служил бы ему опорой. Но большинству требуется, чтобы их укрепляли. За последние часы я услышала от вас достаточно, чтобы понять, куда вы клоните и куда я должна вас подталкивать. Вы напуганы.

– Да. Очень.

– Не стоит. – Люси пошла дальше.

– Я всего лишь человек. Жалок тот, кто не испытывает страха. Страх – такой же показатель здравомыслия и чувствительности, как и неполноценности. Без страха человек – машина.

– Или супермен по Ницше?

Джошуа улыбнулся:

– Могу уверить вас в одном: вы имеете дело не с суперменом!

Они вошли в кабинет Маккензи. Хозяин давно вернулся с переговоров и поднял глаза, пытаясь понять, как Люси Греко восприняла новое задание.

Ее щеки порозовели, глаза блестели, словно она только что побывала в объятиях возлюбленного. Ожил и Джошуа Кристиан. Браво, Джудит! Он уже видел первый тираж. Люси Греко слыла в их издательстве чудом – прирожденным писателем, которому нечего сказать от себя. Но если клиент давал ей идею, из-под ее пера лилась музыка в прозе. Вот и сейчас слова начинали кружиться в ее мыслях. Книга непременно получится.

– Сегодня я с Джошуа еду в Холломен. – Люси была настолько взбудоражена, что не стала садиться.

Джудит поднялась и протянула Маккензи руку:

– Спасибо тебе, мой друг.

Выйдя из издательства, Люси Греко попрощалась с гостями и, договорившись о встрече через три часа на железнодорожном вокзале Грэнд-сентрал, пошла собирать вещи.

Джошуа и Джудит наконец остались одни.

– Поспешим. Нам надо выписаться из гостиницы и успеть на вокзал. Там посидим в кафе и дождемся Люси.

Кристиан вздохнул с облегчением:

– Слава богу! Мне почему-то показалось, что вы не собираетесь со мной в Холломен.

Кэрриол вскинула брови:

– Угадали. Не собираюсь. Посажу вас в холломенский поезд, а затем отправлюсь на станцию Пенсильвания, а оттуда в Вашингтон. Не расстраивайтесь. Меня ждет работа, и вам я теперь не нужна. У вас есть Люси – она знает толк в деле.

По спине Джошуа пробежал холодок.

– Хорошо, если так. Это ваша затея, сам я не уверен, что хочу писать эту книгу даже с помощью Люси.

Джудит не остановилась, даже не замедлила шаг.

– Послушайте, Джошуа, скажу вам прямо, без обиняков. Ладно? Вы мессия и знаете об этом лучше, чем я или кто-либо другой. А все ваши колебания только на поверхности. У вас не было времени во всем разобраться, а я, признаюсь, немилосердно вас тороплю. Не прошло и недели после нашего знакомства, как дело завертелось, и завертелось только потому, что я постоянно вас подталкивала. Если откровенно, вам нужно, чтобы вас подталкивали. Если бы вы были человеком религиозным, потребовались бы годы, чтобы вы подошли к этой точке. Будь вы проповедником, бросились бы в омут головой. Будущее покрыто тайной, а для вас настолько непроницаемой, что вы не видите завтрашнего дня, не говоря уж о следующей неделе или будущем годе. Но вы туда попадете, и я не поведу вас за руку.

Религиозный человек? Проповедник?

– Боже! – воскликнул Кристиан. – Вот как вы все это представляете, Джудит! Религиозным миссией?

– Да, признаю. Но не в традиционном смысле.

Все заволокли мучительные тени. Полумрак.

– Джудит, я только человек! Я не готов!

Почему он взялся обсуждать такие вещи на нью-йоркской улице, где и атмосфера, и простые физические усилия, которые они прилагали, чтобы шагать вперед, исключали какие-либо тонкости и нюансы? Как ей найти необходимые аргументы, если даже для нее события развиваются слишком стремительно? Она предвидела подвижки (хотя бы в сознании Джошуа), но медленные, подобно наползающему леднику. Не такую лавину! Она, сама не сознавая, должно быть, заключила, что предстоит работа с человеком вроде сенатора Хиллиера. Откровенным прагматиком, с которым можно строить планы, который ясно видит, куда его направляют, и сам спешит в ту же сторону. С человеком же типа Кристиана – а он, безусловно, принадлежал к особому типу людей – все обстояло иначе и больше напоминало прогулку по канату над Долиной Смерти.

– Забудьте, Джошуа, все, что я говорила. Не знаю, почему у меня это вырвалось. Пишите книгу и больше ни о чем не беспокойтесь.

Она, конечно, права, заключил Джошуа где-то в районе Бриджпорта в поезде, который не ехал, а тащился, останавливаясь у каждого столба. Люси Греко, почувствовав, что в те три часа, пока она собиралась в дорогу, что-то случилось, решила сидеть тихо, стараясь быть незаметной.

Он же не глупец. Не настолько обращен в себя, чтобы слепо не замечать, как ведут себя другие. Мелочи, вроде взглядов Моше Чейсена и Элиота Маккензи, а также невероятной осведомленности Люси Греко о его неспособности излагать мысли на бумаге и замечаний Джудит о том, чего она хочет от него добиться, добавляли несколько крупиц к выросшей с гору глыбе. Только он не мог рассмотреть эту гору, потому что она маячила в непроглядной дымке завтрашнего дня. Хотя ничего дурного он не ощущал. Будь же откровенен с собой, Джошуа. Ты вообще не ощущаешь ничего такого, что противоречило бы твоему стремлению помогать людям.

Джошуа не доверял Джудит Кэрриол. Он даже не был уверен, что она ему нравится. Однако с самого начала она служила катализатором, который требовался, чтобы его разжечь. Ужасная сила у него внутри подчинялась этой женщине, словно могучий зверь воле дрессировщика. И как тот покорно плелся, повинуясь чужой воле, так и его направляла Джудит Кэрриол.

Делай то, что от тебя требуется, а завтрашние заботы оставь на завтра. Тебе все равно не проникнуть в грядущее взглядом. Книга – это твой шанс.

Ему так много надо сказать! Но что самое главное? Как все вместить под обложку маленького томика? Нужен тщательный отбор. Нужно говорить проще, но доносить точный смысл сказанного. Важно объяснить читателям, откуда у них такие чувства: уныние, ощущение собственной бесполезности, невостребованности, старости. У Джошуа мелькнула догадка, почему Джудит Кэрриол употребила слова «религиозный» и «мессия». Книга должна быть немного мистической. Именно это она имела в виду.

Если люди приобретают духовную силу, у них появляется основа для создания чего-то более позитивного из той жизни, которой им выпало прожить. Ни намека на бунт, борьбу с доктринами, ностальгию, страх, склонность к разрушению. Им ни к чему подобные страсти при том будущем, которое им грозит: уменьшение запасов питьевой воды, жуткий холод, сокращение суши, враждебный, антиамериканский мир за пределами границ. Он, Джошуа, должен заставить их уверовать в будущее, до которого никто из них не доживет. Дать веру. Надежду. И главное – любовь.

Да! С умной, умелой помощью Люси Греко, которая оформит его мысли в нечто, что люди захотят прочитать, он справится. Сумеет справиться. А что еще имеет значение? Он сам? Нет! Джудит Кэрриол? Нет! Джошуа вдруг понял, что́ ему понравилось в Джудит: способность отойти в сторону. Такая же, как у него.

Когда он переступил порог кухни в компании еще одной женщины ученого вида, мать приросла к месту и, онемев, смотрела на них, не замечая, что с ложки на пол капает соус. Джошуа потянулся поцеловать ее в щеку.

– Мама, познакомься, это миссис Люси Греко. Она останется у нас на несколько недель. Так что будь добра, убери из свободной комнаты нафталиновые шарики и найди для нее грелку.

– Останется?

– Именно так. Она мой редактор. Мне поручили написать книгу для «Аттика пресс» и назначили срок. Люси сама психолог, поэтому лучше других поймет наше сумасшедшее хозяйство. А где остальные?

– Еще не пришли. Узнав, что ты приезжаешь, решили тебя дождаться и не есть в обычное время. – Мать вспомнила о гостье, которая стояла и вежливо улыбалась. – Прошу прощения, миссис Греко. Джошуа, присмотри за кастрюлями, я покажу миссис Греко ее комнату. И не беспокойтесь, дорогая, все, что Джошуа сказал о нафталиновых шариках, – это образец его своеобразного юмора. Там нет никаких шариков и никогда не требовалось, чтобы поддерживать свежесть.

Джошуа послушался и подошел к плите. Наверное, было невежливо не предупредить родных о приезде Люси. Тем более что о своем возвращении он дал им знать. Но иногда им требовалась встряска, и они ее получили, особенно мама. Когда она вскоре появилась и стало ясно, что ей едва ли хватило времени, чтобы соблюсти приличия и показать гостье комнату, он улыбнулся.

– Ванную ты ей, конечно, не показала.

– Взрослая, найдет сама. Что происходит, Джошуа? Ты никогда не проявлял интереса к женщинам, а теперь в течение недели привел в дом двух!

– Джудит моя коллега. Я выполнил для нее кое-какую работу. А миссис Греко именно то, что я тебе сказал, – мой редактор.

– Ты надо мной смеешься?

– Нет, мама.

– Ладно, – произнесла она с нажимом.

– Совсем закрутилась? А знаешь что? – спросил он, отошел от плиты и, улыбаясь ей, взял тряпку.

– Что?

– Ты очень хороший человек. – Джошуа наклонился и вытер с пола соус, опередив мать, пока та, летая туда-сюда по кухне, не поскользнулась. Мать, тут же воспользовавшись этим порывом откровенности, спросила:

– Неужели доктор Кэрриол тебе ни капли не нравится? Она бы тебе превосходно подошла, Джошуа.

– О, мама, раз и навсегда – нет! А теперь, ты разве не хочешь узнать о моей книге?

– Конечно, хочу. Но давай отложим и послушаем тебя после обеда, чтобы не пришлось повторяться. У меня есть кое-какие новости, о которых остальные знают. Поэтому введу тебя в курс дел до их прихода.

– Какие новости?

Она заглянула в духовку, закрыла дверцу и выпрямилась.

– Сегодня в два часа было объявлено чрезвычайное положение.

– Чрезвычайное положение? – Джошуа изумленно посмотрел на мать.

– Да. Эвакуировали весь Западный Холломен – не такое уж великое предприятие, учитывая, что теперь март и большинство домов стоят пустыми. Одна беда – пять футов смерзшегося снега на улицах. Было бы хуже, если бы не оттепель.

– Постой, мама, – нахмурился Кристиан. – Давай-ка поподробнее об этой тревоге.

– О! – с досадой отмахнулась она, но, помолчав, не смогла отказать себе в удовольствии рассказать о случившемся. – Как я уже сказала, эвакуировали весь Западный Холломен. Колотили в двери, вывели из домов, погрузили в автобус и вывезли на железнодорожную станцию. Знаешь, ту старую, где совсем не бывает людей, кроме бездомных, и с которой никто не знает, что делать. Накормили супом, показали премьерное кино и около пяти отпустили домой. Поэтому я задержалась с обедом. Ты позвонил буквально через минуту после того, как мы возвратились.

– Странно.

– Власти заподозрили, что наткнулись на захоронение радиоактивных отходов рядом со старым военным заводом. Ну, знаешь, там, где по плану началась расчистка района. У одного из рабочих стал зашкаливать счетчик Гейгера, и к нам тут же пожаловали и Национальная гвардия, и армия – важные полковники бегали, как рядовые. Забавно: я встретилась с людьми, с которыми не виделась несколько лет.

Опасения Джошуа, что его родных увозили куда-то с неизвестной и явно нехорошей целью, утихли.

– Мы всегда задавались вопросом, что происходит в этом исследовательском центре, который почему-то понадобилось обносить стеной в четыре фута толщиной и круглые сутки охранять. Вот теперь мы, пожалуй, знаем ответ.

– Нам сказали, что отходы вывезли в безопасное место и мы можем спокойно возвращаться домой.

– Остается надеяться, что мы не съедим их с выловленной в следующем году рыбой, – сухо заметил Кристиан.

– Успокойся: таких безобразий больше не делают – отходы складируют на обратной стороне Луны.

– Это нам так говорят.

– Кстати, симпатичный армейский полковник сказал, что вскоре нас снова могут эвакуировать. Они будут проверять все место – не осталось ли других захоронений, – а на это уйдет несколько дней.

Дверь открылась на кухню, и вошли другие члены семьи, радуясь тому, что блудный сын наконец вернулся.

– Вернулся, но не один, – загадочно объявила мать. – Приехал с подругой.

Мэри, Мириам и Мышь постарались изобразить радость, а вот мужчины обрадовались по-настоящему.

– И как долго будет гостить у нас доктор Кэрриол? – угрюмо спросила Мэри.

– Так это не доктор Кэрриол, – промурлыкала в ответ мать. – На этот раз вообще не доктор, а миссис. Зовут ее Люси Греко. Красиво? И сама она красивая.

Родные с удивлением уставились на Джошуа. Тот расхохотался.

– Если бы я знал, насколько забавно приводить в дом незнакомую женщину, то давным-давно бы этим занялся, – проговорил он, вытирая глаза. – Какие же вы болваны!

– А теперь долой все с кухни! – приказала мать. – Через пять минут подам еду. Так что будьте любезны, накройте на стол.

– Кто она такая? – спросила Мириам, раскладывая вилки.

– Все вопросы после обеда. – Джошуа отказался обсуждать гостью.

Когда она наконец появилась в гостиной, он представил ее родным, а ей бросил:

– Остальное потом.

«Потом» было в гостиной за кофе с коньяком. Он рассказал о проекте книги. Реакция была предсказуемой: родные удивлялись, радовались, поддерживали его.

– Грандиозная идея, Джош! – с энтузиазмом выразил общее мнение Джеймс.

– Надо благодарить доктора Кэрриол. Это была ее идея.

Узнав, кто на самом деле автор проекта, три младшие женщины немного насторожились, но, поразмыслив, пришли к выводу, что идея в самом деле замечательная.

– Я всегда считала, что тебе надо написать книгу, – заявила Мэри. – Но сомневалась, что тебе удастся справиться со своим комплексом, раз ты так и не смог преодолеть себя и пользоваться голосовым принтером «Ай-би-эм», который мы подарили тебе на Рождество.

– Поверь, я тоже так думал, – улыбнулся Джошуа. – Наверное, единственный способ для меня что-то написать – это иметь рядом человека, который переносил бы мои мысли на бумагу.

– Значит, вы редактор? – Эндрю был обворожителен и картинно красив.

– Да, – отвечая на вопрос, Люси подняла на него глаза. – Только особенный редактор. Я принимаю участие в написании книги, в то время как большинство редакторов этим не занимаются. В случае художественного произведения редакторы обычно подключаются, когда готов черновик рукописи, и часто выступают в роли критиков. Они не могут указывать писателю, что делать и как делать, но говорят ему о слабых местах и несоответствиях в сюжете и характерах и тому подобном. Я художественной литературой вообще не занимаюсь. Работаю с авторами, которые хотят сказать людям нечто важное, но у них нет дара оформить мысли на бумаге.

– По-вашему, авторы беллетристики ничего важного сообщить не способны? – возмутился Джеймс, большой любитель художественной литературы.

Миссис Греко пожала плечами:

– Зависит от точки зрения, а, как известно, двух одинаковых мнений быть не может. Спросите художественного редактора и получите ответ, что только этот жанр останется в веках. Я же лично не большой ценитель беллетристики.

– Всем хватит места, – успокоил спорящих Джошуа.

Разговор продолжался, и со множества выгодных точек каждое слово и каждое выражение лица записывали скрытые камеры. Их уберут к воскресенью, когда семья займется уходом за цветами. В субботу вечером будет объявлена новая тревога, жителей эвакуируют, и, пока хозяева будут отсутствовать, прослушку снимут.

Если бы не растения, можно было бы уловить легкий запах свежей краски. Но зеленые листья поглощают запахи не хуже углекислоты. Новое оборудование записывало картинку и звук такими сжатым блоками, что места на многоканальной пленке хватило бы на две недели работы – гораздо дольше, чем требовалось в данной ситуации. Электропитание тоже подводилось из источника за пределами домов, чтобы от четырехдневного наблюдения не осталось ни малейшего следа.

После того как Кристиан столь неожиданно покинул Вашингтон, Чейсен никак не мог сосредоточиться на проблеме переселения и работать столь же эффективно, как до появления своего протеже. В понедельник, придя на работу, он узнал, что его новый коллега вскоре уедет, но радовался, что еще некоторое время сможет побыть с ним рядом, видеть его долговязую фигуру и смуглое, худое лицо. Однако доктора Кристиана на работе не оказалось. Чейсен позвонил Джону Уэйну и попросил соединить его с Кэрриол. Но ему сообщили об их неожиданном отъезде.

– И, пожалуйста, не пытайтесь связаться с доктором Кристианом. – Джон Уэйн произнес это тоном, не оставляющим сомнений, что приказ исходит не от него, а от его начальницы.

– Он мне нужен! – воскликнул Чейсен.

– Прошу прощения, но ничего не могу поделать, – ответил секретарь.

Настаивать было бесполезно. Но в среду Джудит Кэрриол вошла в его кабинет.

– Черт возьми, Джудит! Вы хотя бы могли дать мне возможность попрощаться с ним? – воскликнул исследователь.

Она изогнула бровь.

– Простите, Моше, не подумала.

– Не говорите ерунды. Думать – ваше естественное состояние.

– Скучаете по нему?

– Да.

– Думаю, вам придется обходиться без него.

Чейсен снял очки для чтения и внимательно посмотрел на Джудит:

– Какова была цель Операции поиска?

– Найти единственного человека.

– Для чего?

– Настанет время, я все расскажу. Сейчас, извините, не могу.

– Не можете или не хотите?

– Понемногу того и другого.

– Джудит, оставьте его в покое! – Это был крик из самого сердца.

– Как вас понимать?

– Вы не человек – пиявка. Используете других ради собственных целей.

– В этом нет ничего уникального, все так поступают.

– Все да не все. Вы человек особой породы. Не знаю, может, это время вас породило. А может, такие, как вы, всегда жили среди нас. Но теперь получили возможность возвыситься и по-настоящему вредить.

– Пустая болтовня. – Скорчив презрительную гримасу, Джудит вышла из кабинета и осторожно закрыла за собой дверь, давая понять, что все эмоции Чейсена растрачены попусту.

Он немного посидел, держа дужку очков во рту, затем вздохнул и взял пачку компьютерных распечаток, но текста не различал – забыл надеть очки и слепо смотрел на него полными слез глазами.

V

В течение шести недель Джудит Кэрриол не связывалась с доктором Кристианом, но три недели из них изучала мельчайшие детали его поведения, часами вглядываясь в экран видеомонитора. А когда не смотрела на него, на его родных или всех вместе, слушала записи рассказов о нем его пациентов, бывших пациентов, родственников пациентов, родственников бывших пациентов, друзей и даже врагов. Самое главное, чувствовала Джудит, чтобы ни одно из сделанных ею открытий не повлияло на ее энтузиазм по отношению к Джошуа.

Даже после того, как Моше Чейсен открыто упрекнул ее в преследовании личных интересов, у Джудит не возникло сомнений, что служение личной цели не мешает служить ей цели Джошуа. Обе они слились для нее в одну – неразрывную и освящающую всякое тайное вмешательство в дела других и доказывающую, что ею руководит чистое, беззаветное горение. Если бы Джошуа узнал о ее методах и, подобно Моше, упрекнул, она бы и тогда не побоялась посмотреть ему в глаза и убедила бы от самого чистого сердца, что все ее поступки – ради него и ему во благо. И благо немалое. Джудит не была расчетливо злой, иначе Кристиан сразу бы это почувствовал. И совершенно бессердечной ее трудно было назвать. Самое большее, ее можно было бы обвинить в беспринципности и нечестности. Но что ей могли дать принципы и честь?

Ее трудное детство прошло на колесах – в бедноте и отсутствии ласки. Будь ситуация еще немного хуже, и государство поместило бы ее в приют. Немного лучше – и ей бы удалось сохранить в душе немного тепла, с которым рождается на свет каждый человеческий детеныш. На десять лет старше Джошуа Кристиана и сформировавшаяся в гораздо более суровых обстоятельствах, она была десятым ребенком в семье с тринадцатью детьми и появилась на свет в Питсбурге в год, когда сталелитейная промышленность окончательно впала в депрессию. Тогда ее фамилия звучала по-другому: не Кэрриол, а Кэрролл. Оглядываясь на те годы с высоты своих взрослых достижений, Джудит решила, что переизбыток деторождения в их доме (иного выражения для обозначения этого процесса она подобрать не могла) был результатом лени и алкоголизма, а не лицемерной приверженности католицизму. Естественно, атмосфера под их крышей больше отдавала запахом дешевого виски, чем благочестием. Но Джудит выжила – одна из тринадцати, хотя ни один ребенок физически не умер. Во всяком случае, в то время. А выжила она лишь потому, что не принимала в расчет ничьи обстоятельства, кроме собственных. В двенадцать лет Джудит начала искать почасовую работу и работала до окончания школы. Она всегда содержала себя в чистоте и целомудрии, следила за своим здоровьем и, поскольку умела заставить тело и ум трудиться, работала на одном месте столько, сколько хотела сама. К мольбам родных о подачках оставалась глуха, и те, в конце концов, поняли, что дочь даже под пыткой не скажет, где прячет деньги. В итоге они оставили ее в покое – относились с презрением, издевались, но одновременно побаивались. Заработав почти высший балл за стандартный тест для поступления в университет, она получила предложение стипендии в Гарварде, Принстоне и полудюжине других университетов Лиги плюща. Объявила дома, что едет в Гарвард, а сама отправилась в Принстон. Первым делом изменила фамилию. И с тех пор дала себе слово не интересоваться, что стало с ее родными в Питсбурге.

Делийский договор был подписан до того, как Джудит с отличием защитила диплом, но прошло еще недостаточно времени, чтобы связанные с ним потрясения стали вчерашним днем. Двойная специализации – в психологии и социологии – позволила ей победить в жестокой конкуренции и поступить на работу в новое министерство окружающей среды, где открывалась прямая дорога к почетному званию доктора. Еще она без устали работала на Августа Рома, участвуя в его новой программе, которую он разворачивал в масштабе страны. Никто не относился к большим семьям с бÓльшей опаской, чем Джудит Кэрриол. Пока президент Ром твердил народу, что нужно шагать в ногу с другими странами мира, следуя принципу одного ребенка в семье, она изучала чужой опыт. Съездила в Китай, который с 1978 года являлся пионером в искусстве ограничения численности населения, в Индию, где тоже достигли известных успехов, в Россию, в Евросоюз, Арабский союз и множество других мест. Добралась даже до Австралии и Новой Зеландии, которые также подписали Делийский договор, но на условиях (как Канада и США), что их оставят в покое и не станут пытаться захватывать ни военным путем, ни при помощи пассивной иммиграции. Ездила по миру с китайскими группами – наблюдала и прислушивалась к тому, чему они учили, демонстрировали и советовали.

Мозговой центр министерства окружающей среды стал ее домом с первого дня работы. Она постоянно находилась на передовой борьбы с противниками принципа одного ребенка в семье и перетягивала колеблющихся на свою сторону. В основу политики была положена китайская модель апеллирования к здравому смыслу, чувству патриотизма и кошельку, а не индийский принцип насильственной стерилизации. Программа действовала исключительно потому, что стране были нанесены еще более ощутимые удары, от которых она до сих пор оправлялась, в том числе благодаря усилиям президента Рома, который, по счастью, был главой семьи с одним ребенком. И еще она действовала, потому что ледниковый период быстро надвигался и ничто нельзя было откладывать до более благоприятных времен.

Невероятно успешная карьера не помогла Джудит выбраться из эмоциональной пустыни, в которой блуждала ее душа, поскольку взлет только укрепил ее убеждение в том, что она умнее и смелее большинства представителей человеческого рода. Поэтому она верила, что все делает правильно, и никому не удалось бы ее убедить в серьезных просчетах. Она не умела учитывать такие «пустяковые» факторы, как движения души, брожение ума, психологический надлом. Привыкла мыслить логически, и разум стал ее богом, а все, что грозило рассудку, предавалось анафеме.

Поэтому она оказалась в незавидном положении, когда ей пришлось иметь дело с человеком интуиции, а не логики – этим мистическим Джошуа Кристианом. Джудит этого не понимала, разве что в уголке сознания, где ругала его за упрямство. Неужели он не видит, что во всех отношениях соответствует служению намеченной ему цели? А когда увидит – а, в конце концов, он непременно увидит, – то просто не сможет не поблагодарить ее, не оценить, не полюбить.

И вот, затаившись в темноте, она, серый кардинал, отлившая себя по своей воле, наблюдала самые сокровенные мгновения личной жизни Кристиана и не сомневалась в своем праве на это. Джудит знала, что он ковыряет в носу, что не мастурбирует, знала, что он поет, хихикает и строит смешные рожи, когда по утрам опорожняет кишечник (даже знала, что у него нет склонности к запорам), ей было известно, что, оставшись один, он разговаривает сам с собой (иногда с большим жаром), что с трудом засыпает, зато встает легко, знала, что он искренне любит мать, братьев, сестру и жен братьев, что женщина по прозвищу Мышь глубоко и безнадежно в него влюблена, а сестра недолюбливает. Ее любопытство не ограничивалось им одним – она с таким же упорством следила за интимными подробностями жизни остальной семьи.

По окончании шести недель, как всегда с верным Джоном Уэйном, Джудит собрала доказательства, включая черновик рукописи «Бог проклинающий: новый подход к неврозам тысячелетия» доктора наук Джошуа Кристиана (Чаббский университет).

Затем она позвонила доктору Сэмюэлю Абрахаму и доктору Милисент Хемингуэй и потребовала отчеты об их кандидатах, которых они представили в качестве финалистов. Поблагодарила и поручила им разработку отдельных проблем переселения, которые Чейсен выделил в самостоятельные области исследования. Ни Абрахаму, ни Хемингуэй не пришло в голову, что Операция поиска подходит к финалу.

Джудит поставила в известность Гарольда Магнуса, что готова, а тот сообщил об этом президенту Тайбору Рису. Они собрались втроем в Белом доме. Служба безопасности Риса решила, что у двух сотрудников министерства окружающей среды, даже если один из них – глава ведомства, меньше шансов привлечь на улице внимание какого-нибудь свихнувшегося экстремиста, чем у президента США. Кэрриол это не понравилось. Она бы предпочла довериться своим проверенным людям, чем полагаться на охрану президента, к которой не испытывала доверия. Ей показалось, что Гарольд Магнус чувствовал то же, что и она. Бог знает, сколько камер и микрофонов навешано в залах заседания Белого дома – неизвестно кем и для чего. Она занималась Джошуа Кристианом из самых чистых побуждений, но что может быть на уме тех, кто бродит по коридорам госдепартамента, министерств юстиции и обороны?

Однако внешне все должно было выглядеть, как обыкновенная встреча главы государства с высокопоставленными министерскими чиновниками – бесполезная рутиной, которую президент предпочел бы поручить кому-нибудь еще, но считал себя обязанным иногда заниматься ею сам. Оставалось молиться, чтобы сторожевые псы в госдепе, бладхаунды в министерстве юстиции и мастифы в министерстве обороны спокойно дремали у своих очагов и не почуяли новых козней новоявленного предмета всеобщей ненависти – министерства окружающей среды.

Джудит не боялась. Даже не нервничала. Знала, что говорить, потому что хорошо изучила своих слушателей. Гарольд Магнус мог сколько угодно утверждать, что Операция поиска – его детище, но Джудит знала, что детище это ее. И не собиралась отдавать его в чужие руки, а уж тем более в руки своего начальства. Боссы еще не догадывались, что не они будут принимать решение. Ее планов никому не расстроить. Какое бы яблочко на тарелке она ни показала, везде будет имя Джошуа Кристиана. Конечно, все преимущества у нее. Она одна представляла, что стоит в повестке дня, могла спланировать, как повести наступление. А ее собеседники – нет.

Они считали, что сенатор Дэвид Симс Хиллиер Седьмой – единственный претендент на выполнение предстоящей работы. Магнус горячо отстаивал его кандидатуру. Что же до Риса – Джудит еще сомневалась. Когда дело касалось президента, на стороне доктора Кэрриол выступали два фактора. Первый: предстоящая работа наделяла ее исполнителя колоссальной властью, и если поручить ее сенатору, всеми силами стремящемуся пробиться наверх, это могло угрожать нынешнему хозяину Белого дома. Второй был интересен тем, что являлся чистейшим совпадением: между Рисом и Джошуа было странное сходство – оба высокие, худощавые, темноволосые, оба с бледными, как пергамент, лицами. Это сходство, конечно, можно было объяснить генетически, похожим происхождением: в Джошуа текла русская, армянская и скандинавско-кельтская кровь; в Рисе – мадьярская, русская, еврейская и кельтская.

Гарольд Магнус, естественно, знал о серьезных сомнениях президента относительно сенатора Хиллиера, поэтому тщательно разрабатывал свое наступление. Но и Тайбор Рис понимал, что министр в курсе его мыслей, и, несомненно, подготовил собственный план атаки. Если правильно представить дело, Рис предпочтет Кристиана Хиллиеру. Джудит важно дать президенту понять, что, сделав такой выбор, он не поставит собственные интересы выше интересов страны, на что Тайбор Рис никогда бы не согласился. В свой последний президентский срок Август Ром выбрал Риса своим преемником, а старине Гусу не было равных в проникновении в головы и сердца политиков. Поэтому сомневаться в честности Риса не приходилось.

Тепло поздоровавшись с министром и Джудит, Рис показал, какое значение придает итогам Операции поиска, объявив, что не ограничивает время их совещания. Джудит пришлось, прикусив язык и стиснув пальцы, подождать, пока завершится обычная прелюдия и Магнус и Рис расспросят друг друга о женах, детях, друзьях, врагах и насущных проблемах. Во времена, когда только родители решали, сколько иметь детей, Магнус обзавелся двумя сыновьями и двумя дочерьми. Рис же, которому было уже под пятьдесят, женился только в середине тридцатых годов, поэтому имел всего одного ребенка – дочь, которая оказалась умственно отсталой. Жена президента неустанно бомбардировала Бюро второго ребенка прошениями и делала это с такой неистовостью и так открыто, что стала мужу помехой. То, что ей постоянно отказывали, нисколько не зависело от случая. Ее муж тайно встретился с Гарольдом Магнусом и устроил так, чтобы жене постоянно не везло. Дело Джулии Рис было единственным, когда на Бюро сумели оказать давление: Джулию принесли в жертву во имя блага страны. Потому что, если бы ей выпал красный выигрышный шар, никто в стране не поверил бы, что ее счастье не подстроено. Тайбор Рис понимал, что ему нельзя рисковать. Но за это приходилось расплачиваться. Джулия не рехнулась окончательно, зато стала бросаться на всех мужчин, что было еще хуже ее бесконечных обращений в Бюро второго ребенка.

В этой прелюдии все опасные темы, разумеется, тщательно обходились, и вскоре она традиционно завершилась тем, что президент позвонил, и поднос с кофе мгновенно убрали. Доктор Кэрриол смогла наконец приступить к делу.

Они расположились в Овальном кабинете – любимом помещении хозяина Белого дома. Джудит попросила видеомагнитофон с ручным пультом, чтобы управлять им в ходе беседы. Так она сможет иллюстрировать свои аргументы без помощи техника. На боковом столике установили магнитофон, хотя Джудит надеялась, что использовать его не придется: выслушивать какие-то слова после того, как видел лица тех, кто их произносил, – не решающее условие для принятия окончательного решения. Но надо быть готовым ко всему.

Для начала Джудит остановилась на основных фактах биографии семи из девяти кандидатов. Рассказывая, она протягивала фотографии каждого президенту и продолжала говорить, не дожидаясь, пока тот передаст их Магнусу. Министр вполне способен был сам о себе позаботиться.

– А теперь мы подходим к нашей «темной лошадке». Сенатор Хиллиер был среди тех, кто достался в разработку доктору Моше Чейсену, но лидером не стал. Им оказался человек, обогнавший Хиллиера по всем важным позициям. Учитывая неожиданное развитие событий, я лично взялась за изучение трех кандидатов Чейсена и убедилась, что «темная лошадка» на самом деле всех обскакала, даже сенатора Хиллиера. – Джудит щелкнула кнопкой на пульте управления, и на противоположной стене ожил экран огромного монитора.

– Это доктор Джошуа Кристиан – практикующий психолог, имеющий частную клинику в Холломене, штат Коннектикут.

На экране появился высокий, живописно неуклюжий человек, вышагивающий среди джунглей растений в идиллически-красивой комнате. Звук, доносившийся из высококачественных стереофонических динамиков, сделался громче, и Овальный кабинет наполнил чистый, глубокий голос Кристиана:

– Мама, тебе очень повезло. Сегодня я понял, почему мне следует писать книгу. Ко мне пришел человек, которому я не сумел помочь, во всяком случае, в психологическом плане, потому что не имел возможности устранить причину его страданий. На прошлой неделе умер его ребенок. Вот. Единственный ребенок. Конечно, семья может подать заявление в Бюро первого ребенка и получить разрешение родить другого взамен умершего мальчика. Но его жена в истерике. Этот удар, как бы там ни сложилось, им не перенести. Мужчина еще просит о помощи, а его жена – нет.

Кристиан отвернулся. Последовал непрофессиональный монтаж изображения, затем его лицо появилось в объективе другой камеры.

– Разве ты не счастлива, мама? У тебя четверо детей. Да, я понимаю, утрата ребенка – потеря, от которой родители не в силах оправиться. Смягчить ее способны только другие дети. Тот же человек пережил классическую кошмарную ситуацию тех, у кого в семье один ребенок. И этот единственный ребенок умер. Со слезами на глазах он молил меня о помощи – не себе, жене. Словно ему кто-то сказал, что я способен помочь. А я не способен. И никто не способен. Но разве я мог его оттолкнуть? Я посоветовал ему обратиться к Богу. Не за помощью, за пониманием. Он ответил, что в Бога не верит. Не мог бы Бог, если бы он существовал, позволить умереть ребенку. Тем более его ребенку. Вот в чем вся суть, мама. Бог – понятие личное и соотносится с собственным я.

Последовал ближний план миловидного лица моложавой женщины среднего возраста с блестящими от слез глазами («Его мать», – приглушенно прокомментировала Джудит), затем камера снова обратилась к Джошуа.

– Я спросил у него, придерживается ли он каких-либо религиозных убеждений, и он ответил, что нет. Семья отвернулась от Бога три поколения назад, когда страны стали накапливать ядерное оружие. Но он много читал и перечислил большое количество войн, которые вели во Имя Божье с его адептами во главе. Он даже знает о войнах во имя Аллаха и во имя Иеговы. Швырнул мне в лицо миф об избранных – его возмущают дошедшие до наших дней религиозные учения, в которых утверждается, что спасутся только их приверженцы. «Спасутся от чего?» – спросил он. Заявил, что презирает Бога. Интересное противоречие, да? А потом признался, что я не первый, к кому он в отчаянии обратился за помощью. Сначала он пошел к духовнику жены, и тот с большим удовольствием сообщил ему, что ребенка у них забрали в наказание. Спрашивается, как мог человек, к которому другой человек обратился в горе, ответить на его откровение таким образом? Прежний мстительный Бог жив, и он среди нас. Как далеко мы ушли? Такой ответ мог получить верующий три тысячи лет назад, когда многое объяснялось людским невежеством. Казалось бы, в наше время можно ждать более глубокого понимания Бога, чем у этого так называемого христианского священника! Приписать такую злую, подлую, мелочную мстительность существу, возвышающемуся над нами настолько же, насколько мы сами возвышаемся над нашими лазавшими по деревьям предками! Я в отчаянии! Не от Бога, а от человека!

Пауза, в кадре чернота. А затем на экране появилось спокойное и красивое, как у матери, лицо, только мужское. («Брат Джошуа Эндрю», – вновь прозвучал голос Джудит.)

– Забудь об этом, Джош. Скажи лучше, что ты сделал, чтобы помочь?

Камера снова показала Кристиана.

– Я сидел с этим беднягой и говорил, говорил, говорил. Хотел, чтобы он познал истину в Боге, которого способен принять.

Картинка снова поменялась: появилось новое лицо. Мужчина походил на Эндрю, но не был таким эффектным. («Его брат Джеймс», – сообщила Джудит.)

– Ты чего-нибудь добился?

В кадре вновь оказался Джошуа.

– Немногого. Но мне не с чем было отправить его домой, кроме оставшихся в памяти моих слов. А память – предательская штука. Завтра собираюсь пойти к ним домой познакомиться с его женой. Но я не могу оставаться с ней двадцать четыре часа в сутки. Да они и не нуждаются в моих профессиональных услугах. В первые, самые страшные дни им требуется, чтобы рядом был сильный духом, все понимающий человек. В таких ситуациях моя книга окажется полезнее меня самого, потому что ни при каких условиях их не оставит. Будет рядом даже ночью, когда боль острее и одиночество просто невыносимо. Не утверждаю, что книга – ответ на все вопросы, но она написана для тех, кому придется пережить горе. И в ней сосредоточено важное, потому что я знаю многих, кому сумел помочь, общаясь с ними лично. – Джошуа внезапно рассмеялся, но его смех больше напоминал рыдания. – Книга чем-то похожа на тот хлеб, которым можно накормить толпу.

Джудит остановила запись, подвинула рукопись президенту и поднялась, чтобы передать второй экземпляр Магнусу.

– «Аттика пресс» напечатает ее осенью и организует автору рекламный тур с поддержкой средств массовой информации – радио, телевидения, газет и журналов. Сам автор выступит по стране с лекциями. Пока еще рано получать на рукопись читательские отклики. Она всего лишь черновик, и это было бы нечестно по отношению к автору. Но познакомиться стоит.

Гарольд Магнус возмущенно подался вперед. Он разозлился и все еще не мог поверить, что столкнулся с оппозицией там, где рассчитывал на абсолютную поддержку. Неужели он недостаточно ясно дал понять Джудит, какого мнения придерживается сам?

– Доктор Кэрриол, вы хотите сказать, что этот человек, Джошуа Кристиан, – ваш выбор для предстоящей работы?

– Именно, – спокойно ответила она и улыбнулась.

– Но это же смешно! Он никому не известен!

– Как Иисус Христос и Магомет, – веско возразила Джудит. – Христианам и мусульманам потребовалось несколько веков, чтобы их раскрутить. В наш век гораздо больше возможностей превратить неизвестного человека в известного. Пусть победитель Операции поиска сейчас не знаменит, мы можем сделать его знаменитым за одни сутки, и вы это прекрасно знаете.

Президент сидел с напряженным видом, прикрыв веками большие темные глаза.

– Доктор Кэрриол, пять лет назад я дал вам задание найти человека – не важно, мужчину или женщину, – который смог бы научить больную нацию, как себя исцелить. Человека, держащего руку на пульсе народа. Человека, который разжег бы воображение людей, на что сегодня не способен ни один религиозный лидер. И вот теперь вы сами проповедуете религию!

– Да, мистер президент.

– Что, черт возьми, происходит? – взревел Гарольд Магнус. – Никто ни слова не говорил о религии.

Джудит повернулась к нему:

– Да будет вам, сэр. Вы должны понимать, что единственный способ справиться с бедами нации – дать людям духовную, а не моральную поддержку. Человек, который нам нужен, должен обладать уникальной способностью влиять на настроение масс. Такое влияние можно назвать духовностью, религиозной мыслью, Богом, как угодно. Требуется американский подход, современный подход, кодекс жизни в современных условиях, преподнесенный людям человеком, которого американцы считали бы своим. Кто понимал бы их и обращался именно к ним, а не к ирландцам, немцам, евреям или другим группам, как бы давно они сюда ни приехали. Если бы наши задницы не приросли к этой земле, мы бы не сидели сейчас и не обсуждали результаты самого дорогостоящего в мире проекта. Но они к ней приросли!

Тайбор Рис задумчиво смотрел на нее. Он ни на секунду не забывал о насущных заботах дня, но одновременно удивлялся тому, какими оказались эти люди – Джудит Кэрриол и Гарольд Магнус. Человек может пообщаться с другим человеком и решить, что он его понимает, но ничто так не раскрывает истинную человеческую суть, как открытая перепалка. Представительница слабого пола нападала, как терьер, а Гарольд Магнус по большей части лишь тявкал в ответ.

– Взгляните на это. – Джудит прекратила стычку на самом интересном месте, нажав кнопку на дистанционном пульте, и серый экранный лик окрасился цветами и превратился в сидящего за столом Джошуа Кристиана. Лицо его было напряженным, в глазах тоска.

– Не понимаю, Люси, почему у меня такое ощущение. Мне вообще не следовало бы об этом говорить, но иногда мне кажется, что моя миссия выше, чем просто лечить моих несчастных больных. Уверяю вас, я борюсь с этим чувством. Оно слишком глубоко сидит во мне, слишком направлено на самого себя, чтобы казаться благим намерением. Но я знаю: мне поручена миссия. Я должен что-то сделать. Для миллионов, которые даже не подозревают о моем существовании. Мне хочется всех их обнять и любить. Показать, что на свете есть человек, которому они не безразличны. Любой человек, пусть даже я.

Кэрриол нажала кнопку выключения, и экран монитора погас.

– Этот человек, – Гарольд Магнус ткнул пальцем в сторону темного экрана, – либо революционер, либо маньяк.

– Нет, господин министр, – возразила Джудит. – Он ни по каким меркам не революционер. В душе он законопослушный гражданин и по своим принципам не разрушитель, а созидатель. В нем нет ненависти. В нем живет любовь. Он не пылает. Он кровоточит. И маньяком его тоже назвать нельзя. Его мыслительный процесс демонстрирует логику и определенный метод, и он обеими ногами стоит на земле. Признаю, он может быть подвержен депрессии, но если ему поручить дело, он увлечется и обретет силу.

– На экране он выглядит очень волевым, – задумчиво проговорил Тайбор Рис.

– Все дело в истинной харизме, господин президент. Именно благодаря харизме Моше Чейсен и его люди предпочли Кристиана Хиллиеру. Вступив с ним в личный контакт, я убедилась, что он единственный победитель и намного опередил своих конкурентов. Я могла бы до бесконечности демонстрировать отснятые с ним кадры, но не собираюсь этого делать. В двух показанных сюжетах раскрыт смысл Операции поиска и всего существования. Лучшее подтверждение тому – вот эта рукопись. Вы обязательно должны ее прочитать.

– Я вижу, у вас нет никаких сомнений по поводу доктора Кристиана? – спросил президент, внимательно посмотрев на Джудит.

– Ни малейших, сэр. Он один обладает всем необходимым, что требуется для правильного выполнения предстоящей работы.

– Хиллиер! Хиллиер! – прорычал Магнус.

– Ну и что с Хиллиером? – поинтересовался Рис, обращаясь не к министру, а к Джудит.

Кэрриол положила пульт управления на место и, стиснув руками колени, подалась вперед. И в такой позе, но подняв голову так, чтобы смотреть прямо на Тайбора Риса и Гарольда Магнуса, заговорила:

– Господин президент, господин министр, я буду с вами предельно откровенна. У меня нет веских доказательств, чтобы подтвердить мою точку зрения, поскольку она главным образом основана на наблюдении знакового поведения, которое может интерпретировать только человек с моей подготовкой и опытом. По моему твердому убеждению, сенатор Хиллиер не пригоден для предстоящей работы по одной причине, независимо от того, есть у него харизма или нет. Недавно я очень мило провела с ним день. И в итоге все мои сомнения развеялись: наш дорогой сенатор любит власть ради самой власти. Нельзя давать такую работу помешанному на власти человеку! Все очень просто.

– Интересно, – бросил президент. По его непроницаемому лицу невозможно было понять, о чем он думает.

– И еще: в сенаторе Хиллиере не чувствуется убеждения, что он избран, а в докторе Кристиане это есть. Вы сами слышали его слова. Мне кажется, это ощущение и есть главное. Мы условились, что не станем впутывать религию в данный вопрос по двум причинам. Во-первых, любое религиозное течение всем, кто не является его сторонником, будет казаться предрассудком. И во-вторых, мы являемся свидетелями заката религий, неспособных завоевать души и умы людей. Однако пригодный для предстоящей работы человек должен обладать религиозной аурой! В прежние времена – до машин, самолетов, компьютеров, массового образования, отсутствия бубонной чумы, удобных ванн и других достижений нашего времени – лишь религиозный деятель мог справиться с подобной задачей. Не мне судить и делать замечания относительно религии в наши дни. Я знаю, господа, что вы оба ходите в церковь, и таких, как вы, еще достаточно много. Но это число с каждым годом сокращается на миллионы. Небольшой подъем количества прихожан наблюдался в последнюю четверть прошлого века. Но это происходило, главным образом, благодаря политике тех, кто в то время стоял у руля и делал ставку на ядерное оружие. Как только угроза войны миновала, пошло на спад и количество прихожан. И с тех пор оно все уменьшается и уменьшается. Последние статистические данные демонстрируют, что лишь один из тысячи интересуется каким-либо религиозным течением, а храмы посещает только один из пятидесяти тысяч. Не хочу сказать, что предстоящая работа имеет целью вернуть людей к Богу, но в моем кандидате такой элемент присутствует. В Кристиане ощущается божественный след, убежденность в своей избранности, харизма. Но в то же время он обладает здравым смыслом в житейском понимании слова. Он не витает в заоблачной выси – вы поймете это, как только прочитаете его рукопись. В ней много не только метафизики, но и практических житейских советов: как сделать красивым заколоченный дом, как жить в холоде, как осуществлять переселение, как общаться с комиссиями, комитетами, бюро, советами и тому подобными организациями, чем заполнить периоды вынужденной праздности, как дорожить единственным ребенком и не испортить его – все очень и очень важно! Из книги вы также узнаете, как много в Кристиане любви ко всем людям мира и особенно братьям-американцам. Он до мозга костей патриот своей страны.

– Это важно, – заметил Гарольд Магнус, все еще обдумывая, что сказала Кэрриол о сенаторе Хиллиере. Умная женщина, эта Кэрриол. Сказала о характере его потенциального соперника именно то, что требовалось для ушей президента.

– Пять лет назад мы решили, что должны делать для народа больше, чем делаем, но не ценой миллионов, которых у нас нет. Мы были по уши втянуты в проект «Феб» и не могли отщипывать от него деньги, а свободными не располагали. Так почему бы не предложить людям человека, в которого они поверят! Не бога, не яркого политика, а просто хорошего, доброго и мудрого человека. Который любил бы людей. Ведь они так много потеряли из того, что некогда ценили: возможность иметь сколько угодно детей, постоянный дом, долгое теплое лето и короткую зиму. Все кануло в небытие. Что это: искупительные Содом и Гоморра за грехи прошлых поколений, как убеждают многие церковники? Такое объяснение больше не подходит. Большинство людей не верят в свою порочность и ведут пристойный образ жизни. И ждут за это награду. Они отказываются верить, что должны расплачиваться за грехи прошлых поколений только потому, что родились на рубеже тысячелетий. Не хотят верить в Бога, который, как им говорят, в наказание наслал на них ледник. Официальные религии – человеческие установления, и главное тому доказательство, что каждая называет себя единственно истинной и единственно направляемой Богом. Но люди в наше время – скептики; если они примут церковь, то на своих условиях, а не на ее.

– Я так понимаю, доктор Кэрриол, – сухо заметил президент, – что вы человек не религиозный.

Джудит сразу запнулась. Ее сердце бешено колотилось, пока она прикидывала в уме, сказала ли она слишком много, слишком мало или вообще сказала не то. Затем сделала глубокий вдох и решилась:

– Нет, господин президент, я не религиозный человек.

– Откровенный ответ.

Джудит посчитала его слова сигналом изменить курс и тут же подстроилась:

– Я хочу сказать вот что: никто, даже церковь как будто не говорит людям, что их еще любят. Государство о них заботится, но по определению любить не может. Дайте им человека, который не стремится к личной власти, собственному возвышению или финансовой выгоде. – Она разжала пальцы и закончила: – Это все, что, по-моему, нужно.

Тайбор Рис вздохнул:

– Спасибо, доктор Кэрриол. Я хочу пробежаться по тем семи кандидатам, которых вы назвали по фамилиям, и выслушать ваше мнение в нескольких словах. Теперь я понимаю смысл Операции поиска намного лучше, чем раньше, и рад об этом заявить. Но могу я задать вам вопрос?

Джудит вежливо улыбнулась:

– Конечно, сэр.

– Лично вы с самого начала так же хорошо понимали ее смысл?

Она подумала, прежде чем ответить:

– Полагаю, что да. Но с тех пор, как познакомилась с доктором Кристианом, мне стал яснее общий замысел.

– Хорошо. – Президент посмотрел на нее и, надев очки для чтения, взял первую папку. – Маэстро Бенджамен Стейнфельд.

– Его слишком долго обожала вся музыкальная интеллигенция, и это не могло не сказаться на его характере.

– Доктор Шнайдер?

– По-моему, он отдал слишком много сил НАСА и проекту «Феб», чтобы порвать с ними связь.

– Доктор Хастингс?

– Сомневаюсь, чтобы удалось в достаточной степени отделить его образ от футбольного поля. Что очень жаль, поскольку этот человек намного ценнее футбола.

– Профессор Черновски?

– В некоторых отношениях он личность свободомыслящая, но, на мой взгляд, еще слишком привержен традиционному католицизму, чтобы стать тем, кто нам нужен.

– Доктор Кристиан?

– По-моему, единственный, кто нам подходит.

– Сенатор Хиллиер?

– Помешан на власти.

– Доминик д’Эсте?

– Человек хороший, совершенно бескорыстный. Но слишком узких взглядов.

– Спасибо, доктор Кэрриол. – Президент повернулся к министру окружающей среды: – Гарольд, у вас есть замечания, кроме тех, что вы сделали в пользу сенатора Хиллиера?

– Нет, кроме одного: мне не нравится, что в наш проект просочилась религия. Щекотливая тема, очень щекотливая. Мы можем взвалить на плечи столько, что не сумеем поднять.

– Благодарю вас. – Президент кивнул обоим, давая понять, что совещание окончено. – О своем решении я сообщу вам примерно через неделю.

Только за пределами Белого дома Джудит поняла, какова степень ярости министра. Гарольд Магнус всегда догадывался, что Кэрриол не благоволит сенатору Хиллиеру. Но он и представить не мог, что она так решительно и прямо выскажется при президенте. И разумеется, совсем не предполагал, что у Джошуа Кристиана есть шансы нарушить его планы. Из министерства в Белый дом они ехали в большом, удобном «Кадиллаке» министра, и во время краткой поездки он старательно ввел ее в курс дела относительно предстоящей встречи.

Теперь Магнус продемонстрировал свою злость, забравшись в салон и приказав шоферу захлопнуть дверцу перед носом Джудит. Оставшись на тротуаре, она смотрела, как машина удаляется по Пенсильвания-авеню, поворачивает за угол и скрывается из виду. Что ж, легко нажито, легко и прожито. Придется добираться до министерства пешком.

Президент принял решение всего через четыре дня, и в министерство поступило распоряжение, чтобы ровно в два Магнус и Кэрриол прибыли в Белый дом для встречи с господином Рисом.

На этот раз Джудит пришлось идти туда пешком. Она не получила приглашения из секретариата министра поехать в машине вместе с боссом, а клянчить не собиралась. Хорошо, что день выдался теплым, солнечным – приятно было наблюдать наступление ранней весны! Но так горько сознавать, что теперь в этой части страны ранняя весна наступает в мае. Вишни уже отцвели, кизил зацветет только через две недели. Зато трава пестрела бледно-желтыми нарциссами, многие деревца стояли в цвету, что делало прогулку на редкость приятной и радостной.

Джудит подошла к Белому дому в тот самый момент, когда туда подкатил «Кадиллак» босса, и они, не сказав друг другу ни единого слова, вместе вошли. Когда министр еще вылезал из машины, она ему приветливо улыбнулась, но он в ответ только что-то буркнул. Интересно. Магнус совершенно очевидно думал, что проигрывает. Он знал Тайбора Риса намного лучше, чем она. Джудит встречалась с ним единственный раз – в феврале 2027 года. Тогда он находился у власти три года и рассчитывал, что в ноябре 2028 года его переизберут на новый срок. Его предшественник не ошибся, лично оказывая ему всяческую поддержку в качестве своего преемника в Белом доме. Учитывая все обстоятельства того времени, это был разумный, надежный выбор. Но Рис, в отличие от Гуса, слишком сдержан и строг, чтобы вызвать к себе любовь народа. Очень похож на Линкольна – так характеризовала его доброжелательная пресса, и это сравнение ему нравилось. Оно его нисколько не смущало, хотя, по правде сказать, Рис мало напоминал Линкольна – как характером, так и проводимой им политикой. И неудивительно. Эти два человека правили странами настолько разными, словно эти две Америки отстояли друг от друга даже не как полюса – как разные планеты. Между Линкольном и Рисом канул в вечность национальный облик американца: его идеалы, мечты, образ жизни, надежды.

Когда они вошли, президент разговаривал по телефону и жестом предложил им сесть, но разговора не прервал – любезность по отношению к ней, если не к Магнусу. Беседа шла о русских. Ничего нового. После подписания Делийского договора международных потрясений не случалось. Каждая страна занималась внутренними проблемами, и ни у кого не хватало ни времени, ни энергии (в буквальном и переносном смысле), ни денег на дорогостоящие бесполезные войны.

Речь шла о пшенице. Всего три государства на Земле продолжали экспортировать существенные объемы зерна: США, Аргентина и Австралия. Люди могли уезжать и возвращаться на родину, но пшеница исчезала навсегда. В Канаде пригодный для ее вызревания сезон резко сократился, но Соединенные Штаты по-прежнему умудрялись выращивать большие урожаи, а селекционеры без устали выводили сорта, устойчивые к холодной весне и лету. Главной проблемой было промерзание земли, но в будущем к ней присоединится недостаток влаги. Пока осадков хватало. Но уже больше двадцати лет их среднее количество за год все снижалось, и процесс этот заметно ускорялся. Две страны Южного полушария оказались в лучшем положении, но сколько оно продлится, никто не мог предсказать.

Президент кончил разговор и теперь мог заняться проблемами министерства окружающей среды.

– Вот что я вам скажу, Гарольд, ваше ведомство самое важное в стране. Не стану утверждать, что вам достались вообще все проблемы, но точно самые большие и трудные. Переселение, регулирование уровня рождаемости, сохранение наших убывающих ресурсов. В вашем распоряжении половина федерального бюджета. И, возможно, потому, что ваше министерство не связано с силовыми темами, вы не доставляете хлопот президенту. – Тайбор Рис усмехнулся. – Из-за вашего ведомства меня не мучает бессонница. Вы самоотверженные люди, верите в свои силы и поддерживаете железную дисциплину. У вас лучшие в мире компьютерные разработки и самые блестящие идеи. Поэтому я много думал об Операции поиска – следует ли воспользоваться ее результатами.

У Джудит упало сердце, у Гарольда Магнуса радостно встрепенулось. Никто из них не произнес ни слова – оба молча смотрели на президента.

– Проблема каждого высокопоставленного менеджера в том, что он отрезан от основного течения народной мысли и чувств требованиями и масштабом своей работы. Это все равно что рожденному и воспитанному на Манхэттене понять жизненный уклад и образ мысли крестьян. Или выросшему в богатстве почувствовать, что значит настоящая бедность. Разум замечательная штука. Но я бы хотел, чтобы однажды чувства стали больше ценить и меньше высмеивать. Главная причина, помимо прочего, почему я по-прежнему ценю и уважаю Августа Рома, – это потому, что он никогда не терял из виду простых людей. Он не был демагогом, ему этого не требовалось. Он сам был одним из них.

Слушая, Гарольд Магнус энергично кивал. Джудит прятала улыбку – она прекрасно знала, какого мнения был ее босс о Гусе Роме. Вот раздутая старая жаба!

– Как бы то ни было, – продолжал президент, – в последние четыре дня я всех бессовестно прослушивал. Заходил под любым предлогом на кухни. Смотрел, как убирают комнаты, болтал с садовниками, секретарями и горничными. Но в итоге больше всех мне помогла жена. – Он поджал губы и присвистнул – скорее огорченно, чем презрительно. – Я не собираюсь сейчас обсуждать мои отношения с женой, скажу одно: она несчастная женщина, поскольку живет в наше время. Я спросил, о чем она думает, когда остается наедине с собой, как переживает состояние дочери, когда меня нет рядом и я не вижу их обеих, как бы хотела устроить жизнь, когда мы уедем из Белого дома…

Рис помолчал, сохраняя непроницаемое выражение лица. Это был мучительный разговор для них обоих. Тем более что в повседневной жизни они не часто общались. Несмотря на скандальное поведение жены, Рис ее ни в чем не упрекал. Только следил, чтобы к ней не допускали корреспондентов, и обеспечил строгий надзор. Как мог он ее упрекать, если сам устроил так, чтобы у нее никогда не было второго ребенка? Их редкие ссоры случались из-за того, что она мало внимания уделяла дочери. Девочка взрослела, но умственная отсталость не позволяла ей даже догадываться, что дочь президента страны должна быть совсем другой. Тайбор Рис нежно любил дочь, но не мог уделять ей столько времени, сколько требовалось. А от матери не было никакого проку.

– Ладно, – сказал он Магнусу и Кэрриол, – не буду вас больше мучить. Я решил, что мы должны осуществить Операцию поиска и согласен с мнением доктора Кэрриол по поводу требований к личности исполнителя. Таким образом, Операция поиска вступает в третью фазу, и я опять согласен с доктором Кэрриол, что единственным подходящим кандидатом является Джошуа Кристиан.

Гарольд Магнус не осмелился протестовать, но поджал губы, отчего его круглое лицо с несколькими подбородками приняло выражение безжалостное и эгоистичное, но в то же время обиженное и капризное. Джудит же ничем не выдала своих чувств.

– Естественно, – продолжал Тайбор Рис, – вся логистика остается за министерством окружающей среды. Я не собираюсь вмешиваться в это дело. Но требую регулярных отчетов и надеюсь вскоре увидеть результат. Бюджет третьей фазы я пока не утвердил, однако предварительно сообщаю, что вы получите все необходимые деньги. А сейчас мне хотелось бы узнать вот что. – Он посмотрел на Джудит. – Доктор Кэрриол, как вы собираетесь строить отношения с Кристианом? Он должен знать об Операции поиска? Вы это продумывали?

Она кивнула:

– Да, господин президент, продумывала. Если бы был выбран сенатор Хиллиер, я бы посоветовала ему сказать. Но я категорически против, чтобы Кристиан каким-то образом догадался о роли и участии правительства. Он прирожденный кандидат на роль исполнителя, и ему не нужна поддержка ни в моральном плане, ни в плане поощрения верности долгу. Нет необходимости апеллировать к его патриотизму. По моему твердому убеждению, если Кристиан узнает об Операции поиска, мы его тут же потеряем, а вместе с ним все возможные выгоды.

Тайбор Рис улыбнулся.

– Я с вами согласен.

– Господин президент, – Магнус заговорил, проглатывая слова, настолько его обуревали чувства, – мы возлагаем столько веры – слепой веры – на человека, которого не сможем контролировать! Я глубоко сомневаюсь, что мы поступаем правильно. Никогда бы не подумал, что придется выбирать кандидата, которому нельзя сказать, что, как и почему. И такому человеку мы должны будем довериться! – Его буквально трясло от возмущения.

– У нас нет выбора, – возразил президент.

– Мистер Магнус, – спокойно начала Джудит, – довериться придется лишь до определенной степени. Доктор Кристиан будет находиться под постоянным наблюдением. Я установила с ним достаточно доверительные отношения и намерена оставаться в центре его жизни. Таким образом, доверять вы должны не ему, а мне. Я же уверяю вас, что если в какой-то момент Кристиан станет угрожать нашему проекту, я разберусь с ним прежде, чем он успеет нам навредить. Даю вам слово.

Сказанное ею оказалось неожиданностью для обоих мужчин. Тайбор Рис улыбнулся, Гарольд Магнус вздохнул с облегчением. Они, разумеется, решили, что Джудит завела с Кристианом интрижку. Пусть так и считают – это их успокоит.

– Мне полагалось бы знать, – проворчал министр.

– Что-нибудь еще, доктор Кэрриол, что вам требуется лично от меня? – спросил президент.

Джудит нахмурилась, размышляя:

– Считаю, что на этой стадии третья фаза не потребует много денег. Вопрос нескольких тысяч долларов, вот и все.

– Не разоримся, – усмехнулся Рис.

Джудит коротко улыбнулась и продолжила:

– Выбор Кристиана тем и удачен, что этот человек самоокупаем. Элиот Маккензи из издательства «Аттикус» утверждает, что его книга разойдется миллионными тиражами. А Маккензи совсем не дурак. Следовательно, министерству не придется компенсировать издательству возможные потери, как мы обещали. Наоборот, сделка превратит Кристиана в очень богатого человека. Помощь, которая мне потребуется от вас, господин президент, другого рода. Одобрение наших перемещений по стране с предоставлением приоритета получения комфортного жилья, машин, авиабилетов, вертолетов и прочего. – Джудит перевела спокойный взгляд на министра. – Мне потребуются средства для меня самой, коль скоро я собираюсь сопровождать Кристиана в его рекламной поездке.

– Получите все, что вам понадобится, – кивнул Тайбор Рис.

– Я по-прежнему не могу согласиться с вашим выбором, господин президент, – продолжал гнуть свое министр. – Но теперь, когда я узнал, что доктор Кэрриол будет рядом с исполнителем, мне стало намного спокойнее.

– Спасибо, сэр, – поблагодарила его Джудит.

Решив, что понял характер отношений Кэрриол и Кристиана, Рис заинтересовался ею как женщиной:

– Не возражаете, если я задам вам вопрос личного свойства?

– Отнюдь.

– Джошуа Кристиан что-нибудь значит для вас как мужчина? Как личность?

– Конечно.

– А если потребуется выбирать между мужчиной и благополучием проекта, в который мы его вовлекли? Каким будет ваше решение? И что вы при этом почувствуете?

– Чрезвычайно расстроюсь. Но сделаю все, чтобы сохранить проект независимо от того, какие чувства испытываю к мужчине.

– Такое сказать нелегко.

– Согласна. Но я потратила больше пяти лет, стремясь к единственной цели. И эта цель отнюдь не мелочь. Я не намерена ради чувств к мужчине выкидывать в мусорную корзину всю проделанную работу. Печально, если мои слова покажутся вам циничными, но это факт.

– Вы были бы счастливее, если бы были способны выкинуть свою работу в мусорную корзину? – спросил президент.

– Я вовсе не несчастна, сэр – твердо ответила Джудит.

– Понятно. – Рис положил большую, красивой формы руку на стопку видеозаписей и рукопись книги. – Операция поиска завершена. Для третьей фазы нужно новое название.

– У меня есть предложение. – Джудит произнесла это так поспешно, что стало ясно: новое название она придумала заранее.

– Вы нас все время опережаете. Хорошо, говорите.

Она торжествующе затаила дыхание.

– Операция «Мессия».

– Высокопарно, – заметил Рис, которому новое название не очень понравилось.

– Операция с самого начала была такой и никакой другой.

VI

Кристиан почти не скучал по Джудит, вернее, он о ней почти не думал – слишком был занят книгой и одновременно плановым приемом пациентов. Книга его воодушевляла и доставляла большое наслаждение. Сказочное удовольствие. Прекрасные флюиды точных до совершенства слов сливались вместе, образуя великолепные флюиды совершенных предложений. Текст звучал, как его собственная речь, и обладал тембром его голоса. Чудо!

Мать, Джеймс, Эндрю, Мэри, Мириам и Марта от всей души его поддерживали и постоянно помогали всем, чем могли: не задавали вопросов, терпели его приступы рассеянности, обустроили дом 1047 так, чтобы было удобно ему и его неутомимому личному секретарю, готовили, стирали, ухаживали вместо него за растениями, вовлекли в заговор его пациентов («Понимаете, он пишет книгу. Подумайте о тех, кто так же, как вы, нуждается в его помощи, но не может приехать сюда»). Они не жаловались, не критиковали, не ждали, чтобы он заметил их усилия, не говоря уж о том, чтобы он их оценил. А когда он все-таки замечал и благодарил, они лучились радостью и еще сильнее любили его. Все, кроме Мэри, которая работала, как все, не покладая рук и получала свою долю благодарности, но предпочла бы обойтись без нее.

Многие и многие часы, проведенные в беседах с Люси Греко, пропали впустую – Джошуа это сознавал. В такие часы его мысли беспорядочно метались, и он говорил о себе, хотя не он являлся главным предметом повествования. Но потраченные зря часы служили зернами, дававшими всходы в другое время, когда он мог, обуздывая энтузиазм, излагать свои теории в том виде, в каком они были бы понятны редактору. А потом, когда он принимал пациентов или уходил обдумать особенно запутанную концепцию, чтобы сделать ее доступной для разумения, Люси садилась в комнате, которую ей отвели под кабинет, и творила словесные чудеса, которые так его восхищали, когда он их читал. Пригодился голосовой принтер, которым Джошуа никогда не пользовался. А Люси решила, что эта техника еще не служила более достойной цели.

Однажды, заглянув в кабинет и взглянув на фабричное клеймо на корпусе аппарата, Джошуа вздохнул.

– В чем дело? – в недоумении спросила Люси.

– Сделано в Скарлатти, Южная Каролина, – печально сказал он. – Знаете, когда-то в Холломене производили большую долю изготовляемых в стране принтеров: от обычных пишущих машинок до… нет, не такого, как этот голосовой, но много других. Завод до сих пор стоит. Я иногда прохожу через его территорию. Его не только не охраняют, за ним вообще не смотрят. Какой смысл? Кто станет красть металлические платы, пробойники и прессы, которые невозможно приспособить для других целей? Там нет ни души, все ржавеет, на полу грязь, с балок свисают сосульки.

– Может, вам стоит съездить в Скарлатти? – все еще недоумевая, предложила Люси. – Там обосновалось с полдюжины компаний по производству принтеров. Уверена, у них все новое и все сверкает. Современное оборудование, хорошие условия труда.

– Нисколько не сомневаюсь, – обиженно буркнул Кристиан.

Люси вздохнула:

– Джош, дорогой, иногда вы мне сильно усложняете жизнь. Я приехала помогать писать вам книгу о позитивном, а что получаю? – Стараясь лучше сформулировать мысль, она, чтобы Кристиан не мешал ей думать, закрыла глаза. – Добрая часть наших бесед касается вашей мучительной, подтачивающей любви к миру, который, как вы без устали твердите своим читателям, ушел и больше не вернется. Подумайте о загубленных часах! Пустая трата времени! Раз решили издать книгу, нельзя поддаваться ностальгии. Вы же сами поставили перед собой задачу убедить людей, что они не могут позволить себе тосковать по прошлому. Если нельзя им, то нельзя и вам, Джош. Смиритесь с этим. Смысл не в том, чтобы сказать читателям: «Поступайте так, как я вам велю». Говорите им: «Поступайте так, как поступаю я». Иначе все рухнет.

Устал! На пределе! Обессилел! Совершенно выдохся!

– О боже! Вы совершенно правы! – воскликнул Джошуа и безвольной тряпичной куклой рухнул на стул. Но через мгновение расхохотался и вскочил, прошелся по комнате, запустив пальцы в свою жесткую черную шевелюру, пока волосы не встали дыбом, словно от бушующих в голове мыслей. – Правы! Правы! Правы! Вы мне очень нужны. Вы и Джудит Кэрриол. Чтобы вы, со своими свежими мыслями и душами, выслушивали мою болтовню, а не те подобострастные и узколобые, что находятся сейчас за дверью. Как я могу привести в порядок мысли, если они, источая любовь и не сомневаясь в моей непогрешимости, никогда не спорят? Спасибо вам. Еще раз спасибо.

Джошуа, неосознанным жестом сложив на животе руки, остановился.

– О как красивы и богаты чувства, если научиться выплывать, а не барахтаться в них, как естественно горе и каким великим другом может стать время. И еще: все, что случается, происходит с определенной целью. Новое рушится на старое, мужество и сила могут показаться такими же привлекательными, как слабость. – Внезапно замолчав, он в изумлении посмотрел на Люси. – Почему я не могу все это написать? Я же умею обращаться к аудитории – любой аудитории. Словно язык мой из серебра, голос из золота, а душа с крыльями. Но стоит мне посмотреть на чистый лист бумаги, или на магнитофон, или на этот новый диковинный голосовой принтер, и слова бегут от меня, будто хотят спрятаться, и я никакими силами не могу их поймать.

– Одно из двух: либо психологический, либо физиологический барьер. – Люси скорее пыталась его утешить, чем на самом деле заинтересовалась причиной.

– И тот и другой, – отозвался он. – Где-то в мозгу нарушена проводимость: тромб, бляшка или рубцевая ткань. И на фоне этого – ужасный гнойник выгребной ямы моего подсознания.

Люси не удержалась и рассмеялась:

– О, Джош, вы такой добрый, славный человек! Я не верю, что ваше подсознание может быть иным.

– Каким бы крепким ни был корабль и как бы за ним ни следили, в нем все равно собираются трюмные воды; самому опрятному дому требуется уборка. Так почему же человеческое сознание не должно подчиняться тому же закону?

– Это похоже на софистику.

Кристиан усмехнулся:

– Мышь заставила меня пройти кучу всяких тестов, и выяснилось, что у меня действительно дисграфия, если это может служить утешением.

– Как вы умеете уворачиваться, – рассмеялась Люси.

Элиот Маккензи прочитал черновик рукописи перед тем, как отдать единственный экземпляр Джудит Кэрриол. Он обещал ей, что ни одно слово из этого текста не останется в издательстве. Элиот не понимал таких фантазий, но не стал ломать голову и распростился с единственным экземпляром. Был еще один – у Люси в Холломене, но до него он тоже не мог добраться. Что, если драгоценная книга потеряется? Что, если министерство окружающей среды решит, что в ней содержится что-то вредное, и откажется от публикации? У них все права на книгу Кристиана, уж Джудит Кэрриол об этом позаботилась.

Люси Греко выкраивала время, чтобы связаться с ним, и горела таким энтузиазмом, какого Элиот в ней никогда не замечал. Вела себя как юная монахиня в приступе святой одержимости. Видимо, чувствовала себя драгоценным сосудом, наполненным квинтэссенцией Кристиана, и приходила в истинный экстаз, орошая ею страницу за страницей при помощи голосового принтера.

Элиот Маккензи запустил пробный шар, желая выяснить ее мнение: способен ли Кристиан озвучивать свои мысли перед камерами и микрофонами, если немеет даже от печатающего с голоса устройства.

– Он всех покорит, – последовал ответ Люси. – Пока перед ним есть хоть одно человеческое лицо и пара глаз, в которые он мог бы смотреть, Джошуа бесподобен.

В таком случае, если министерство окружающей среды откажется от публикации книги, какие должны быть действия «Аттики-пресс»?

Кэрриол позвонила Элиоту через две недели после того, как он отправил ей рукопись в Вашингтон.

– Дело на мази. Все препятствия сняты, – сообщила она. – Сколько времени потребуется Люси, чтобы подготовить рукопись к печати?

– Она считает, еще месяц. Проблема в том, что Кристиан продолжает выдавать материал, который она не решается исключить из текста. Однако для такого рода литературы существует определенный предельный читательский объем. Придется сокращать материал, чтобы книга в печатном виде не превышала двухсот пятидесяти шести страниц. Можно запланировать на будущий год второй том. Но это потребует дополнительного редакторского времени. Нужно выбрать из готовой рукописи, что попадет в первую книгу, что пока полежит, дожидаясь второй.

– Сколько дополнительного времени?

– Самое позднее, книга попадет на прилавки к концу сентября.

– Нас больше устроит конец октября, учитывая, что она сразу разойдется.

– Тогда вообще без проблем, – заверил издатель и не слукавил.

– Миллион экземпляров в твердой обложке и по крайней мере пять миллионов в мягкой. Получится?

Такие цифры было трудно осознать даже Элиоту Маккензи.

– Постой, постой! Минутку! Книги такой популярности выпускают в мягкой обложке только через год после того, как они выйдут в твердом переплете. Через год и ни днем раньше.

– Мне нужны издания в твердой и мягкой обложке одновременно.

– Нет. Извини, Джудит, не могу.

– Извини, Элиот, можешь. Ты не проиграешь.

– Вот что, моя девочка, изменить решение меня может заставить только указ президента США. Но даже с ним я буду спорить до последнего.

– Хорошо, если настаиваешь, получишь указ, самое позднее завтра. И не вздумай рыпаться, верх тебе все равно не взять.

Элиот, не в силах поверить ее словам, закрыл глаза руками. А верить приходилось: Джудит была не из тех, кто попусту блефует. Что же, черт побери, за история с этим Джошуа Кристианом?

– Будет тебе, Элиот. Твоему издательству досталась величайшая в истории книгопечатания книга. Какие могут быть убытки? Не жадничай. И помни: я вручила тебе эту книгу и могу легко отобрать. Права на нее не у тебя, а у министерства. – Джудит говорила так, словно подсмеивалась над Маккензи, но он не сомневался, что эта женщина способна выполнить угрозу.

– Хорошо, – сдался он. Помолчал и в сердцах добавил: – Черт бы тебя подрал!

– Вот и умница. С завтрашнего дня организуй утечку информации, но пока я не скажу, чтобы ни один экземпляр не попал ни к кому в руки. Если нужно усилить охрану, бесплатно пришлю людей. Повторяю, Элиот, смотри, чтобы ни одна книга не уплыла раньше времени. Чтобы на черном рынке не появились сигнальные экземпляры, переплетенные гранки или рукопись. Можешь грозить своим работникам расстрелом, мне все равно, но тираж должен лежать под спудом, пока я не дам добро.

– Сделаю.

– Отлично. Теперь вот что: я хочу продать на аукционе права на издание в мягкой обложке. Надо сделать так, чтобы журналисты заранее узнали об этом аукционе.

Откуда Джудит всего этого набралась? Элиот вздохнул:

– Давай так: я заключу с тобой предварительную сделку. Гарантирую предварительную рекламу, какая тебе даже не снилась. Только никакого аукциона. К черту аукцион. Я издатель. И мой инстинкт мне подсказывает, что эта книга станет многолетним бестселлером. Пусть права на мягкую обложку останутся в издательской группе. Обойдемся без аукциона. Тираж напечатает наше отделение «Скролл».

– Я настаиваю на аукционе, – заявила Кэрриол.

– Послушай, Джудит, мне показалось, ты не хочешь, чтобы упоминалось об участии в этом деле министерства окружающей среды. Вот что я тебе скажу: если я поступлю, как ты просишь, все как один в издательской индустрии почуют подвох. И нью-йоркские газетчики тоже. Потому что всем известно, что я человек разумный, а сделать по-твоему – это просто глупо.

Некоторое время в трубке было тихо.

– Твоя взяла, – наконец сказала Джудит. – Держи права на книгу в издательской группе «Аттика», но при условии, что оба тиража выйдут одновременно.

– Договорились.

– О’кей. Жду как можно скорее план мероприятий твоего рекламного отдела. Но не то, что они наметили для продвижения книги доктора Кристиана. Хочу получить от них не план, а голубую мечту рекламной кампании. Пусть телевизионные и радио ток-шоу дерутся насмерть, чтобы заполучить автора, пусть он будет нарасхват у редакций журналов и воскресных приложений. Кстати, что ты думаешь о названии? Оно хорошее, или твои маркетинговые аналитики советуют его изменить?

– Название хорошее. Мне нравится божественный аспект и намек на гнев Господень. Может заинтересовать в мире, где многие еще тянутся к Богу, но не могут его принять.

– Мистер Рис хотел узнать, откуда оно взялось. Кто придумал: Люси или Кристиан? Оно оригинальное или нет?

– Нет, не оригинальное, Люси с Кристианом отыскали, когда копались в словаре цитат Джона Бартлета. Строка из Элизабет Баретт Браунинг. «Бог проклинающий одаривает щедрее, чем человек благословляющий». – Маккензи помолчал. – Ты назвала фамилию Рис? Тайбор Рис как будто наш президент?

– Он самый. Господин Рис проявляет личный интерес к Кристиану и его книге, но эта информация, как ты понимаешь, только для твоих ушей.

Потрясение было слишком сильным.

– Он ее прочитал?

– Да, и под большим впечатлением.

– Джудит, что вообще происходит?

– Для разнообразия немного альтруизма, Элиот. Хочешь верь, хочешь нет, наше правительство заботится о нашем народе. И мы – то есть господин Рис, Магнус и я – считаем, что Кристиан и его книга окажут более заметное положительное влияние на моральный облик нации, чем что-либо другое за последние пятьдесят лет. – Ее тон изменился. – Ты же читал рукопись. Согласен?

– От всей души.

Возвратившись домой, он все рассказал жене, нисколько не сомневаясь в ее осмотрительности и порядочности. Ему никогда не приходило в голову, что от жены надо что-то таить. Салли не только не распускала слухов, но и относилась к ним весьма скептически. Много лет – столько, что не хотелось вспоминать, – разделяла его интересы и его мир, не окунаясь в него, а лишь слегка соприкасаясь с ним, общаясь с мужем у домашнего очага. Их единственный сын учился в колледже в Дартмуте. Начитанному, как родители, серьезному парню передалась деловая жилка отца, и это вселяло надежду, что «Аттикус» навсегда останется семейным бизнесом. Издательский дом основал прапрадед Элиота, с тех пор он постоянно креп и наполнял книжные полки американцев хорошей литературой, а семье Маккензи давал возможность жить намного лучше, чем их предки в горной Шотландии. Но нынешний закон об одном ребенке в семье ставил все под угрозу. Что, если с Аластэром что-нибудь случится? Нет, Элиот не хотел об этом даже думать. Однако боялся, что у сына может родиться неполноценный ребенок. Он утешал себя мыслью, что многие династические семьи рожали по дюжине детей и не получали достойного наследника. Все дело в счастливых генах.

Сегодня Элиот пришел домой и рассказал о событиях дня жене.

– Сгораю от любопытства. Мне надо скорее прочитать эту книгу! – воскликнула Салли.

– У меня нет копии, – признался муж.

– Боже, как странно, – удивилась она. – Элиот, ты вполне представляешь, что происходит? Сам президент США заинтересовался этой публикацией.

– Единственное, что я понимаю, это деловую сторону вопроса. Уверяю тебя, «Аттикус» получил заказ на величайшую книгу в истории книгопечатания.

– Включая Библию?

Элиот рассмеялся, пожал плечами и дерзко ответил:

– Как знать.

Все идет прекрасно, поздравила себя Джудит Кэрриол, выходя из маленького дозвукового вертолета, который меньше чем за час доставил ее из Вашингтона в Холломен – пронесся по пустому небу так, словно за ним гнались фурии. Вот это жизнь! На взлетной полосе заброшенного аэропорта среди высокой травы и продуваемых ветром куч непонятного мусора ее ждала единственная в городе государственная машина, и шофер в полной, вплоть до фуражки на голове, форме открыл перед ней дверцу заднего сиденья. Нет, Джудит не тешила себя иллюзиями по поводу собственной значимости. Как только операция «Мессия» завершится, ей снова придется ездить на автобусах и ходить пешком. Но пока она могла наслаждаться роскошью, доступной лишь высшим чиновникам, хотя каждую редкую свободную минуту уговаривала себя не слишком к ней привыкать, чтобы возвращение к обычной жизни не получилось слишком болезненным. Пусть это будет страница из книги Джошуа Кристиана. Наслаждайся, но когда все закончится, назад не оглядывайся. Иди дальше – вверх и вперед, в завтрашний день.

Странно. Она не видела Джошуа два месяца, но теперь, стоя на тротуаре Дубовой улицы между домами 1045 и 1047, не могла заставить себя войти в заднюю дверь клиники, где он в это время принимал пациентов.

Мать семейства обняла ее тепло и радушно, словно радуясь возвращению дочери.

– О, Джудит, как вас давно не было! – В глубине ее глаз светилась неподдельная любовь. – Машина! Я видела, как вы подъехали. Я во дворе развешивала белье. Правда, здорово, когда выстиранное белье можно развешивать на солнышке, а не в подвале?

Джудит испытала укол боли. Нет, только не это! Я не хочу страдать. Я не должна страдать. Я не в ответе за то, что тебе предстоит. Мама, мама, сможешь ли ты свыкнуться с тем, что твои мечты по поводу сына станут явью? Насколько велика душа в твоей прекрасной оболочке? Почему ты радуешься мне так, словно я его невеста, притом невеста, выбранная тобой? Я отправляю его туда, где на жену не останется времени; и сама окажусь там, где никаких мужей не бывает.

– Побоялась побеспокоить его и идти через клинику, поэтому зашла с этой стороны. – Джудит последовала за матерью на кухню. – Как он? – Она села и стала смотреть, как женщина варит кофе.

– Нормально. С ним все в порядке. Хотя, думаю, радуется, что работа с Люси закончилась. Книга потребовала от него очень много сил. Он писал, не прекращая работы в клинике, вот в чем проблема. А она, скажу вам, очень хорошая. Я имею в виду эту Люси Греко. Милая, добрая. Но он очень нуждался в вас. Я очень надеялась, что вы приедете. Хватит ему быть одному.

– Мама, это просто смешно. Вы видели меня всего раз и ничего обо мне не знаете. Считать меня средоточием эмоциональной жизни вашего сына нелепо! Я не его невеста. Он не влюблен в меня, я не влюблена в него. И пожалуйста, не настраивайтесь на наш брак, потому что его не будет.

– Глупая девчонка. – Голос матери семейства был тихим и ласковым. Она поставила чашки на стол, лучшие из ее парадной посуды, и наклонилась проверить, готов ли кофе. – Успокойся. Не надо все так огульно отрицать. Выпей со мной кофе и иди в гостиную, подожди его. Я ему позвоню, чтобы пришел, как только освободится.

Интересно, но немного выводит из себя. Такие мамаши исчезают в мире. Она из самых молодых, лет сорока восьми, может, на год меньше. Вымирающая порода – женщины, создающие вокруг себя атмосферу материнства, поскольку у них полный дом детей. Они израсходовали немыслимое количество энергии, которой Природа наделила их для этой цели. Некоторым, как вот этой женщине, повезло – они умеют восстанавливать энергию из внутренних ресурсов. Другие не могут. Или не хотят. Что ж, Джошуа Кристиан способен помочь тем, кто не может. А тем, кто не хочет? Наверное, им никто не сумеет помочь.

Окна волшебными прямоугольниками выделялись среди зелени, солнечный свет лился сквозь необрамленные стеклянные панели, и в ярких столбах плясали миллионы золотистых пылинок. Растения радовались весне и ослепляли цветами, матово блестели листвой, щетинились шипами, отсвечивали шелковистыми кронами. Розовые, кремовые, желтые, голубые, лиловые, оранжевые… И очень мало белых. Очень мудро, что Кристианы поставили в белое помещение так мало растений с белыми цветами. Сказочная картина! Как, должно быть, она поражает взгляд своей красотой, когда кто-нибудь из домашних вдруг по-настоящему вглядится в нее. Только как часто это случается?

Они красивые люди. Нужны красивые люди, чтобы создавать вокруг себя красоту в то время, когда намного проще мириться с серостью.

Когда мать позвонила и сообщила, что в гостиной его ждет Джудит Кэрриол, Джошуа слегка удивился. С тех пор как они расстались, столько всего произошло, что он почти забыл, что это именно она дала событиям первоначальный толчок. О да, Джудит Кэрриол! Джудит Кэрриол? Смутное воспоминание фиолетового и красного, человек, беседа с которым так оживляет и поддерживает, вневременной друг и вечный враг.

С тех пор он успел засадить поле мысли, взрастил, взлелеял и собрал урожай. И теперь, окидывая взглядом жнивье, мучительно решал, что посадить еще. Никаких помыслов, чтобы связать судьбу с мужчиной или женщиной. Всю зиму его не отпускало странное ощущение: может быть, он в самом деле предназначен для чего-то большего, чем лечить больных в Холломене?

«Почему мне так грустно? – спрашивал себя Джошуа, сворачивая из перехода между домами не на кухню к матери, а в гостиную. – Между нами ничего не было. Ничего, кроме ощущения совместимости и интеллектуальной поддержки. Я знаю, что эта женщина для меня важна, и, признаюсь, ее побаиваюсь. Но ничего больше. И не могло быть, учитывая, кто мы такие. Бесцельно прозябать в объятиях любимого человека – эгоцентризм, от которого мы оба много лет назад отказались. Она вторгается в мое настоящее не в подвенечной вуали прошлого. Так почему я так страшусь посмотреть ей в лицо? Почему я не хочу о ней вспоминать?»

Но все оказалось гораздо проще: Джудит тепло улыбнулась, и он не ощутил волнения чувств – эта женщина осталась для него только добрым другом.

– Заглянула на часок, – объяснила она, снова устраиваясь в кресле. – Хотела проведать вас и спросить, какие ощущения по поводу книги. Я прочитала ее, случайно, и думаю, что она великолепна. Хотела спросить, каковы ваши планы после того, как выйдет из печати. Вы об этом думали?

Джошуа удивленно поднял на нее глаза:

– Что? Из печати?

– Давайте все по порядку. Вы довольны книгой?

– О да. Конечно, доволен. И очень благодарен за то, что вы свели меня с издательством. Эта женщина, которую они направили, была, была… – Джошуа беспомощно поежился. – Не знаю, как это объяснить. Люси со мной работала так, словно была частицей меня, которой мне раньше недоставало. И вместе мы писали именно ту книгу, какую я всегда хотел написать. – Он рассмеялся, но смех получился немного грустным. – Выходит, будто я постоянно вынашивал планы стать писателем. Но это не так. Или так? Сейчас мне трудно заглянуть так далеко в прошлое. Столько всего произошло. – Джошуа смущенно нахмурился и поерзал в кресле. – Работать, чтобы добиться успеха, это одно, но эта книга, Джудит, вроде дара извне. Словно в подсознании возникла идея, и тут откуда-то явилась фея Джудит, и мечта стала былью.

Сколько же в этом человеке всего намешано: то он чрезвычайно проницателен, то прост и невинен до наивности. Удивительно: стоит погаснуть огоньку, и он превращается в олицетворение рассеянного профессора, которому надо прикалывать на грудь карточку с фамилией, телефоном и адресом на случай, если он вдруг забредет неизвестно куда и поминай как звали. Но затеплится огонек, и является полубог – живой, вдохновляющий, с железной логикой мышления. Ему невдомек, и не дай бог, чтобы он когда-нибудь догадался, что она намерена превратить его душу в электрическую дугу.

– Вам сказали, что от вас ждут, когда книга выйдет из печати?

Джошуа снова в недоумении взглянул на нее.

– Когда выйдет из печати? Кажется, Люси что-то такое говорила. Но при чем тут я? Я свою часть работы сделал.

– Думаю, от вас ждут гораздо больше, чем просто рукопись, – твердо заявила Джудит. – Ваша книга очень важная, и вы сами станете очень важным человеком. Вас попросят совершить рекламный тур – показаться перед людьми, выступить по радио, телевидению, прочитать лекции, присутствовать на обедах. Боюсь, также придется давать интервью газетам, журналам.

Кристиан заинтересовался:

– Это же замечательно! Хотя книга – это я, и вы представить себе не можете, как я рад, что у меня есть право так говорить, – мне больше по нраву рассказывать о моих идеях.

– Прекрасно, Джошуа! Я совершенно с вами согласна: лучший передатчик ваших идей – это вы сами. Поэтому воспринимайте рекламный тур, который вас попросят совершить, как возможность достучаться до гораздо большего числа людей, чем возможно в вашей клинике.

Кэрриол помолчала, и эта хрупкая пауза была наполнена неким смыслом. В пациенте он сразу бы распознал намерение вложить в его сознание под маской искренности нагромождение лжи. Но теперь ничего подобного не произошло. Потому что Джудит просто сказала:

– Я всегда считала книгу второстепенной целью. Поводом преподнести вас средствам массовой информации.

– Неужели? А я думал, вам нужна именно книга.

– Нет. Человек превыше книги.

Он не стал комментировать последнее замечание.

– Люси в самом деле что-то говорила о рекламном туре. Но когда и как ехать, не помню. Извините, Джудит, я тогда, должно быть, сильно устал. Плохо воспринимал. Последние недели дались мне с трудом. Работа с Люси, обычный прием больных. Я просто недосыпал.

– В вашем распоряжении целое лето – отдыхайте! – Джудит рассмеялась. – «Аттика» поднажмет и выпустит книгу осенью, как раз перед началом массового переселения и такой же массовой депрессии. Разумный момент для распространения книги. Люди будут готовы. Созреют.

– Н-да… м-м-м… Спасибо за разумные слова, Джудит. Я рад, что вы меня просветили. Похоже, мне в самом деле стоит все лето отдыхать.

Он явно разрывался на части: горел желанием общаться с массами, но опасался как средства доставки к желаемой цели, так и маневров своего возницы – Джудит Кэрриол. Да, с ним будет не просто! Он замкнулся от внешнего мира, не смотрел телевизора, не слушал радио, читал только «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», хорошие книги и профессиональную литературу, но знал горести людей лучше любых источников информации.

Джудит внимательно изучала его чуть прикрыв ресницы. В Джошуа появилось что-то новое, странное, что подтачивало корни ее уверенности в успехе. Одряхление? Увядание? Неужели это признаки саморазрушения? Чепуха, успокаивала она себя. Разыгралось воображение. Его напряжение после трудной работы наложилось на ее неуверенность в себе. Джошуа не слаб, он чуток. В нем нет недостатка силы, но отсутствует черствый эгоизм. И еще он способен на поступок – если потребует ситуация и если он понадобится людям, он отдаст все, что имеет, и сверх того.

Джудит все-таки осталась на обед и слегка удивилась, обнаружив, что младшие женщины семейства смотрят на нее не с такой подозрительностью, как в тот первый вечер, когда она появилась у них. Какими бы им ни виделись ее отношения с их любимым братцем, ни Мэри, ни Марта, ни Мириам больше не видели в ней угрозы. Что они чувствовали? Что чувствовали все, чего не чувствовала она? Или он тоже не чувствовал? Странно, ведь их отношения не осложнялись ничем личным. Джудит улетела в Вашингтон, так и не разгадав загадки.

– Джудит ввела меня в курс того, что произойдет, когда моя книга выйдет из печати, – сообщил родным Джошуа, когда вечером вся семья собралась в гостиной.

– Полагаю, тебя попросят совершить что-то вроде рекламной поездки, – предположил Эндрю, с тех пор как его брат стал писателем, интересовавшийся книгоизданием. Он стал смотреть кое-какие телепередачи, а когда не было пациентов и по-настоящему ответственной работы, включал в кабинете радио.

– Да. В одном смысле это меня вполне устраивает, но во всех остальных – пугает. Я взвалил на вас столько лишней работы весной, а теперь, оказывается, придется потратить время и осенью.

– Не перетрудимся, – улыбнулся Эндрю.

Мать была на вершине счастья: ее драгоценный Джошуа вернулся в лоно семьи после того, как два месяца всецело отдавал себя книге. Как славно смотреть, как он спокойно сидит, потягивая кофе с коньяком, а не выпрыгивает из-за стола, не проглотив последний кусок. У нее даже не возникало желания вовлекать его в дискуссию, чтобы он разразился речью.

– Хочешь, поеду с тобой, – предложила Мэри, которой не терпелось вырваться из дома. Провести столько лет в умирающем Холломене, когда в мире столько интересного! За ее пассивностью и сознанием, что она не такая умная, как Джошуа, не такая красивая, как мать, и не такая востребованная, как Джеймс, Эндрю, Мириам и Марта, скрывалась горечь, неудовлетворенность и мятежный дух. Ее одну из всей семьи обуревало желание путешествовать, познакомиться с новыми местами, испытать что-то новое. Но, по характеру инертная, она не умела встать и заявить о своих желаниях. Проживала в семье пустую жизнь и ждала, когда кто-нибудь из родных сам догадается, что ей надо. Но не могла понять одного: что из-за своей бездеятельности и неактивности стала для других невидимой и так глубоко запрятала свои помыслы, что родные не подозревали, что они вообще существуют.

Джошуа улыбнулся и энергично помотал головой:

– Конечно, не хочу. Управлюсь сам.

Мэри промолчала и ничем не выдала своих чувств.

– Надолго уедешь? – спросила Мышь, опустив глаза.

К ней, такой миниатюрной, милой и серой, он всегда испытывал особую нежность и теперь одарил предназначенной только для нее улыбкой.

– Не думаю, дорогая Мышка. На пару недель максимум.

От его ласковых слов большие, мечтательные глаза Мыши увлажнились.

– Устал, пора спать. – Эндрю тут же поднялся и, зевнув, добавил: – Извините, пойду.

Джеймс и Мириам тоже встали, радуясь, что отправиться в спальню предложил кто-то другой. Они были счастливы в браке: брак принес им неожиданную радость – освященную союзом постель, где кожа касается кожи и тело прижимается к телу. Лето было их временем – они могли часами наслаждаться друг другом в кровати, не стесненные одеждой и одеялами. В плане интеллекта Мириам, возможно, предпочла бы Джошуа мужу, но ни в каких иных отношениях.

– Ленивцы! – Джошуа тоже поднялся. – Я собираюсь прогуляться. Кто со мной?

Мать тут же вскочила и бросилась за подходящей обувью. А Мышь тихо и застенчиво сказала, что ей надо идти с Эндрю.

– Чепуха. – Джошуа повернулся к сестре. – Мэри, пойдешь с нами?

– Нет, спасибо. Надо убраться на кухне.

Несколько мгновений Марта, робея, в замешательстве переводила взгляд с Джошуа на Мэри.

– Не пойду, – наконец отказалась она. – Помогу Мэри, потом лягу спать.

Мэри мрачно покосилась на нее, а затем протянула руку и выдернула младшую представительницу семьи Кристиан из кресла. Не слишком вежливое обхождение, но когда сильные пальцы Мэри смыкались на запястье Мыши, та чувствовала, что ее спасают из пучины сомнений и увлекают в безопасное место.

– Спасибо, – поблагодарила она, когда они оказались в тихой кухонной гавани. – Совершенно не умею выкручиваться из трудных ситуаций. Я же видела, что мама хочет побыть с Джошуа одна.

– Ты совершенно права, – кивнула Мэри и снова протянула руку, на этот раз, чтобы заправить за ухо непокорный серовато-коричневый локон, очень похожий на мышиную шкурку. – Бедняжка Мышь! Приободрись! Ты не одна в западне.

В тот безмятежно-тихий вечер мать с Джошуа прогуливались под руку. Из-за разницы в росте сын держал ее не под локоть, а ближе к плечу.

– Я рада, что Люси уехала, а ты развязался с книгой, – начала она.

– Бог свидетель, я тоже, – с жаром ответил Джошуа.

– Ты счастлив, Джошуа?

Если кто-то другой задавал ему такой вопрос, он закрывался, но они с матерью уже около тридцати лет были единой главой семьи, и связь между ними все время крепла.

– И да, и нет. Передо мной открывается множество возможностей, и это радует. Но я также предвижу проблемы. Наверное, напуган. И поэтому несчастен.

– Все образуется.

– Не сомневаюсь.

– Ты ведь всегда этого хотел. О нет, не прославиться, написав книгу. Получить возможность помогать большому количеству людей. Джудит удивительная женщина. Мне бы не пришло в голову соблазнить тебя таким проектом, даже если бы я не знала о твоих трудностях с письменным словом.

– Мне бы тоже.

Джошуа перевел ее через 78-ю улицу ко входу в парк. У редких фонарей порхали огромные бабочки, листва деревьев вздыхала на легком ветерке, ноздри щекотал запах незнакомых цветов, и повсюду гуляли горожане, наслаждаясь коротким вечером короткого лета.

– Знаешь, мама, что пугает меня больше всего? – продолжал он. – Сегодня я подумал, что Джудит – это джинн, который явился по приказу моей личной лампы Аладдина. Стоит мне пожелать, и я, неизвестно откуда, получаю любые ответы.

– Нет! Не может быть! Все дело случая. Если бы ты не поехал в Хартфорд на суд над Маркусом, то не познакомился бы с Джудит. Но ты туда поехал и познакомился с ней. Она ужасно важная персона. Правда?

– Да.

– Вот видишь. Знает гораздо больше, чем мы в Холломене. И накоротке с нужными людьми.

– Это точно.

– Разве в этом нет смысла?

– Должен быть. Но нет. Что-то тут не так, мама. Стоит мне высказать какое-то желание, и она его тут же исполняет.

– В таком случае, если увидишь ее раньше меня, попроси исполнить одно мое желание. Обещай.

Джошуа остановился под фонарем и посмотрел на мать:

– Что ты хочешь такого, чего у тебя еще нет?

Ее красивое лицо осветила улыбка, и от этого оно стало еще прекраснее.

– Я хочу заполучить тебя вместе с Джудит.

– Не выйдет. – Он повернулся и пошел дальше. – Я ее уважаю. Иногда она мне даже нравится. Но полюбить я ее не могу. Понимаешь, ей любовь не нужна.

– Не согласна, – твердо возразила мать. – Некоторые люди очень глубоко прячут чувства. Джудит из таких. Не знаю, почему она так себя ведет, но мне понятно одно – эта женщина тебе подходит.

– Мама, взгляни, концерт на озере! – Джошуа ускорил шаг и стал спускаться с холма к берегу, где на воде стоял на якоре плот и на нем музыканты исполняли Моцарта.

Мать сдалась. Она понимала, что с Моцартом ей не стоит тягаться.

VII

Лето набирало силу, и, хотя в его томном расслабляющем воздухе теперь, когда люди знали о его краткости и скоротечности, ощущался привкус эфемерности, оно было жарким, очень жарким! Как получалось, что в месте, где так по-северному холодно зимой, летом так тепло и влажно? Еще до ледникового периода, начиная с семнадцатого века живущие в северных штатах американцы задавали этот вопрос. Лето третьего тысячелетия отличалось от лета второго только продолжительностью – теперь оно длилось всего четыре недели.

В эвакуированных городах Севера и Среднего Запада лето проходило незамеченным, зато те, кто в начале апреля спешил с Юга, наверстывали свое вынужденное зимнее безделье. Но таких становилось все меньше – все больше людей постоянно селились в городах группы А или Б к югу от границы Пенсильвании или к юго-западу от реки Арканзас.

Когда двадцать лет назад переселение только начиналось, никто из тех, кто имел работу на Севере, не хотел постоянно жить на Юге. Однако положение менялось, список тех, кто подавал заявления на постоянное местожительство на Юге, рос, и встревоженное и измотанное правительство было вынуждено увеличивать число принимающих мест.

Среди переселенцев были и такие, кто отвергал федеральную помощь, продавал свое жилье на Севере и приобретал пристанище на Юге. Но поскольку стоимость недвижимости на Севере и Среднем Западе упала почти до ноля, большинству приходилось ждать правительственных субсидий. Одни наживали новые состояния, другие беднели. Жирели южные строительные компании и торговцы землей, в то время как мелкие северные бизнесмены и специалисты разорялись до нитки. Самые теплые из южных штатов отчаянно сражались с разрастанием диких стоянок жилых автоприцепов и стихийно возникающих поселков из временных бараков. Жаловались на свои беды Вашингтону в левое ухо, а разваливающиеся северные штаты дудели о своих несчастьях в правое. В этих условиях программа семьи с одним ребенком стала ключевым фактором сохранения баланса. Как ни странно, большинство людей восставало против правительственной политики переселения, а не против указов о сокращении рождаемости.

После первого апреля Холломен оживал, за исключением районов, где раньше селились общины чернокожих и испаноязычных. Пустых домов было больше, чем жилых, но в каждом квартале находилось одно-два жилища со снятыми с окон досками и развевающимися, словно флаги, занавесками. На улицах появлялись пешеходы, на окраинах открывались магазины, увеличивалось число автобусов и сокращался интервал их движения. Несколько неэвакуированных предприятий производили продукцию семь дней в неделю. Отскребали зимнюю грязь, латали дыры, возобновляли работу кинотеатры, рестораны, закусочные и бары, на перекрестках возникали лотки с мороженым. На дороги выезжали немногочисленные электротакси на солнечных батареях и двигались замогильно тихо и неспешно, словно выползшая прогуляться в свое удовольствие улитка. Все, кто спешил или ехал с работы или с учебы, предпочитали автобусы. Электромобильчики возили людей в парк, в магазины, к врачу. Но еще больше горожан ходили пешком. Вялые и подавленные душевно, они были в прекрасной физической форме.

Но к концу сентября от разлившейся в воздухе летней эйфории не оставалось и следа. До окончания переселения еще два месяца, но солнце уже не греет. Два месяца на то, чтобы убрать ненужные на юге вещи, завершить дела, звонить по телефону и стоять в очередях, выясняя, как и когда будет совершаться зимний исход. Бабье лето с теплыми днями и холодными ночами начиналось теперь не в октябре, а в сентябре и разукрашивало кроны деревьев волшебными цветами: красным, желтым, оранжевым, медным, янтарным, пурпурным. Но в Холломене думали только о морозных ночах и отгораживались от пышного зрелища осени, забивая окна и двери. Вместе с первыми туманами на город опускалась беспросветная, унылая тоска, и люди начинали говорить, как бы поскорее отсюда убраться – лучше навсегда. Кому понравится такой образ жизни – все время сидеть на чемоданах? Кому вообще нужна такая жизнь? Наступал годовой пик числа самоубийств. В городских больницах не хватало мест, клинике Кристиана приходилось отказывать пациентам.

Из Вашингтона пришла единственная ободряющая новость: начиная с 2033 года переселение на временной основе будет больше соответствовать погодным условиям – жить на Севере людям придется всего шесть месяцев, с начала мая по конец октября. И шесть месяцев на Юге вместо прежних четырех. Однако не все переезжали в один день. Перемещение таких больших масс населения требовало нескольких недель, хотя с учетом экономии нефти, угля и дров проводилось с максимальной эффективностью и минимальной бюрократической волокитой. Ни одна страна мира не смогла бы выполнить такую большую работу так быстро. Но людей вроде мэра Детройта д’Эсте новость не обрадовала. Он правильно рассудил, что она возвещает о начале конца зимнего переселения и звучит похоронным звоном по северным и северо-западным городам. Ванкувер, Сиэтл и Портленд протянут дольше, поскольку на Западном побережье теплее, но в недалеком будущем и они перестанут существовать. Тех, кто не захочет покидать обреченные города зимой после того, как завершится зимнее переселение (что, по оценкам, произойдет через десять лет), не станут принуждать к переезду, как не будут заставлять делать аборт или стерилизацию женщин, не подчиняющихся политике сокращения рождаемости. Но их лишат материальной помощи, налоговых льгот и социальных благ.

– Не хочу ехать на Юг! – воскликнула мать, когда семья собралась, чтобы обсудить пришедшую из Вашингтона, как гром среди ясного неба, новость.

– Я тоже не хочу, – рассудительно ответил Джошуа и вздохнул. – Но придется, мама. Это неизбежно. Чаббский университет уже наметил место для переезда, который начнется в следующем году и завершится в две тысячи сороковом. Сегодня звонила Маргарет Келли и сообщила. Кстати, она беременна.

– Если переедет университет, – поежился Эндрю, – Холломену конец. Куда переезжает?

Джошуа беззвучно рассмеялся:

– Уж точно не туда, где все переполнено наглыми понаехавшими. Университет купил земли в окрестностях Чарльстона, и довольно много.

– У нас еще есть немного времени придумать, куда деваться, – заметил Джеймс. – Я скажу так, Джош: когда что-то случается, к этому как-то приспосабливаешься. А когда приспособишься, снова возвращается ощущение благополучия. Можно до посинения кричать, что это ложное чувство, что оно не смягчит удара, если настигнет новое потрясение.

– Не смягчит.

– Что послужило поводом для такого решения? – вступила в разговор Мириам.

– Вероятно, уровень рождаемости и численность населения падают быстрее, чем ожидалось, – предположил доктор Кристиан. – Кто знает? Или мой приятель Чейсен со своим компьютером решили, что пора основательно сократить потери. С феноменом переселения – если позволите называть его феноменом – приходится разбираться по ходу дела. Раньше такого явления не наблюдали, если не считать массовой миграции из Центральной Азии. Но она происходила более тысячи лет назад. Ясно одно: решение властей не может быть необоснованным. Поэтому мы едем.

– А как же наша прекрасная клиника? – вздохнула Мириам.

Мать расплакалась:

– Не хочу ехать! Не хочу! Джошуа, пожалуйста, неужели мы не можем остаться? Мы не бедняки, выживем.

Кристиан достал из кармана платок, протянул Джеймсу, тот передал его Эндрю, который, взяв мать за подбородок одной рукой, другой утер ей слезы.

– Мама, – терпеливо начал Джошуа, – мы решили остаться здесь, потому что понимали, что нужны горожанам – и тем, кто оставался на зиму, и тем, кто переезжал на Юг только на время. Теперь нам тоже надо за ними, потому что в первые несколько лет нового этапа жизни им там будет тяжелее, чем здесь.

Мать сгорбилась и зябко повела плечами:

– В какой-нибудь занюханный городишко в Техасе?

– Пока не знаю. Может быть, мой рекламный тур в ноябре даст на это ответ. Во всяком случае, самое время начинать выбирать. – Эндрю поцеловал мать в веки и посмотрел на нее с улыбкой, так похожей на ее собственную. – Ну, будет, будет, не надо слез. Выше голову!

– Ох! – воскликнула Марта, и так неожиданно, что все отвернулись от матери и посмотрели не нее.

– Что за ох? – нежно улыбнулся ей Джошуа.

Но Марта знала цену его нежности. Это была нежность отца к дочери, нежность брата к младшей сестре. Она ближе придвинулась к Мэри, которая сидела рядом с ней на диване. И когда та протянула ей руку, судорожно ее сжала.

– Миссис Келли! Как славно, что у нее будет ребенок!

– Да, очень славно! – Доктор Кристиан поднялся. – Мама, перестань скорбеть, как по покойнику. Мышь права, надо радоваться за живых.

Он открыл пока еще не забитую досками переднюю дверь, вышел на крыльцо и поспешно, чтобы никто не последовал за ним, затворил ее за собой – ясный знак другим, что он хочет побыть один.

На улице было очень тихо, очень холодно, но сухо. Слишком много перемен. Джошуа оперся ладонями о ледяные деревянные перила крыльца и смотрел, как пар белыми облачками, словно в комиксах, вырывался у него изо рта. В эти дни семья не часто занимала его мысли, но сегодня было исключение. Напоминание, что на нем лежит огромная ответственность не только за общество в целом, но и за эту маленькую группу любимых им людей. «Я отдаляюсь от них, – думал Джошуа. – Чем быстрее обращаюсь к безликому множеству, тем вернее отворачиваюсь от них. Почему мы не можем оставаться прежними? Зачем нужны перемены? Родные напуганы, родные несчастны. У них есть причины для страхов и горя. Но я не ощущаю в себе прежнюю силу любви к ним. Я слишком опустошен, чтобы обращаться с ними с прежней лаской».

Зверь, та тварь, что жила у него внутри, закусила и нещадно грызла удила. Джошуа отпустил перила и, засунув руки под свитер, водил ладонями по худой груди, словно мог нащупать и вырвать то, что его мучило. Хотел выплакаться, чтобы облегчить страдания. Но слез не было.

Книга «Бог проклинающий: новый подход к неврозам тысячелетия» увидела свет в конце сентября. Джошуа отправили пачку авторских экземпляров, как только в большой типографии в Атланте, штат Джорджия, был готов пилотный тираж. Еще у издательства была типография в Южной Калифорнии, которая снабжала печатной продукцией запад страны.

Кристиан обнаружил, что ему приятно держать в руках хорошо изданную книгу в красивом переплете и видеть на обложке свое имя. Никогда в жизни он не испытывал такого нереального чувства. Не восторга – восторг был бы реальным ощущением, а все, что имело отношение к этой книге, реальным он бы не назвал.

До рекламного тура у него, конечно, будет время привыкнуть к мысли, что книга существует – основной тираж наметили выпустить в конце октября. В ближайшие недели коммивояжеры будут предлагать издание книготорговцам (они уже полтора месяца работали с переплетенными гранками), после чего заказанное количество экземпляров поступит в магазины. Тем, кто будет писать отзывы для радио, телевидения, газет и журналов, разошлют бесплатные копии.

С тех пор как книга оказалась на Дубовой улице в Холломене, жизнь стала казаться Джошуа нереальной. На следующий день после того, как пришли сигнальные экземпляры, ему в кабинет позвонила сестра.

– Джошуа, не могу понять, тут в трубке то ли псих из наших пациентов, то ли это правда, – сообщила она странным голосом. – Давай разбирайся сам. Человек утверждает, что он президент США, но по интонации не скажешь, что он ненормальный.

Джошуа поднял трубку:

– Доктор Кристиан слушает. Чем могу помочь?

– Здравствуйте, – прозвучал низкий знакомый голос. – Меня зовут Тайбор Рис. Обычно мне нет необходимости объяснять, кто я такой и какое у меня дело, но теперь имеются веские причины обратиться лично.

– Слушаю, господин президент. – Что еще он мог ответить?

– Я прочитал вашу книгу, и она произвела на меня глубокое впечатление. Но я звоню вам не только для того, чтобы это сказать. Хочу попросить об одолжении.

– Конечно, господин президент.

– Вы не могли бы приехать на пару дней в Вашингтон?

– Могу, господин президент.

– Спасибо, доктор Кристиан. Мне совестно отрывать вас от работы. Боюсь, конфиденциальный характер моей просьбы не позволит мне организовать для вас транспорт и принять в качестве гостя в Белом доме. Но если вы сами доберетесь до Вашингтона, я закажу на ваше имя номер в отеле «Хей-Адамс». Там вполне удобно, и он недалеко от Белого дома. Вы простите меня за эти неудобства?

– Конечно, господин президент.

В трубке послышался облегченный вздох.

– Я свяжусь с вами в отеле «Хей-Адамс»… скажем, в субботу.

– В субботу вполне подойдет, господин президент.

Как надо говорить? Все время повторять «господин президент» или иногда вставлять «сэр»? Джошуа решил, что при встрече рискнет время от времени обращаться к главе государства «сэр», иначе их общение получится слишком натянутым.

– Спасибо, доктор Кристиан. Еще одна просьба, если можно.

– Конечно, сэр, – решился Джошуа.

– Я был бы чрезвычайно благодарен, если этот разговор останется между нами. Итак, до субботы?

– Да, господин президент. – Хватит испытывать судьбу с этим «сэр».

– Еще раз спасибо. До свидания.

Некоторое время Джошуа в недоумении смотрел на трубку, затем пожал плечами и положил ее на рычаг.

По внутренней связи позвонила Мэри:

– Джош, все в порядке?

– Все нормально. Не волнуйся.

– Кто это был?

– Ты одна, Мэри?

– Одна.

– Это и в самом деле был президент. Мне придется съездить в Вашингтон, но он не хочет, чтобы об этом стало известно. – Доктор Кристиан вздохнул. – Сегодня четверг. Он, как я понял, ждет меня в субботу. Но поскольку дело конфиденциальное, специального транспорта не будет. Сможешь взять мне билет на завтрашний поезд?

– Смогу. Хочешь, поеду с тобой?

– Господи, зачем? Управлюсь сам. Только вот незадача: остальным нашим я говорить не хочу, а как объясню, что внезапно сорвался в Вашингтон?

– Проще простого, – сухо ответила сестра. – Скажи, что поехал к Кэрриол.

– Как я сам не догадался? Умница!

– Это не я умница. Это ты, Джошуа Кристиан, иногда бываешь невероятно тупым.

Мэри так резко отсоединилась, что Джошуа это кольнуло.

– Что-то я делаю не так, вот только бы знать, что именно, – пробормотал он.

Конфиденциальный характер дела не позволил Рису пригласить Кристиана в Белый дом, но он постарался устроить гостя в столице как можно удобнее. Когда доктор Кристиан протянул свою кредитную карточку, от нее отказывались. От вокзала Юнион-стейшн до гостиницы он добрался с помощью карты города и остался ждать в номере Тайбора Риса.

Президент позвонил около двух часов, и по его голосу Джошуа понял, что это был не первый звонок. До чего неловко получилось! Но Рис его не упрекнул, наоборот, казался чрезвычайно довольным, что доктор Кристиан приехал.

– Я пошлю за вами машину к четырем. – Он так быстро повесил трубку, что Джошуа не успел сказать, что вполне может дойти пешком.

Осмотреть Белый дом ему не удалось – служитель быстро провел его по коридорам в личную гостиную. Вспоминая об этом впоследствии, Джошуа говорил, что испытал большое разочарование. Помещение никак не могло сравниться с европейскими дворцами или усадьбами, которые он школьником разглядывал на видео. Все оказалось довольно скромным и унылым. Может, отсутствие красоты и изящества было следствием частой смены хозяев и противоречивых оформительских запросов первых леди страны? Но по скромному разумению Джошуа, здешние апартаменты никак не могли конкурировать с домом 1047 по Дубовой улице.

Президент Тайбор Рис и доктор Джошуа Кристиан были очень похожи и поняли это, как только посмотрели друг на друга. Глаза у них оказались на одном уровне – случай довольно редкий и располагающий собеседников друг к другу. Они с удовольствием обменялись рукопожатием. Руки у них были с широкими ладонями, длинными пальцами, гладкой кожей, но при этом трудовые.

– Мы с вами как братья. – Рис указал на кресло напротив того, с которого только что поднялся, чтобы поприветствовать гостя. – Пожалуйста, садитесь, доктор.

Джошуа сел, решив, что ему не стоит комментировать замечание президента. Он отказался от спиртного, но согласился выпить кофе. И молчал, пока не принесли и не поставили перед ними чашки. Но неловкости не ощущал, и хозяин это с радостью почувствовал. Слишком часто президенту приходилось тратить драгоценные силы на то, чтобы успокоить собеседника и заставить его непринужденно общаться.

– Вы не пьете, доктор Кристиан?

– Только хороший коньяк после еды. Но я бы не назвал это привычкой пьющего. Мы так согреваемся дома перед сном.

Рис улыбнулся:

– Не надо оправдываться, доктор. Я бы назвал подобную привычку весьма изысканной.

За несколько минут между ними установились спокойные, уважительные отношения. Они глубже чувствовали друг друга во время пауз, чем произнося обычные для светской беседы слова.

Наконец, Рис со вздохом поставил чашку на стол.

– Перейдем к делу?

– Да, сэр.

Еще некоторое время президент молчал и хмурился, глядя на сцепленные пальцы рук. Затем повел плечами и быстро поднял глаза:

– Доктор Кристиан, у меня проблема личного свойства, и я надеюсь, вы мне поможете. А прочитав вашу книгу, я уверен, что поможете.

Кристиан молча кивнул.

– У моей жены не в порядке психика. Познакомившись с вашими теориями, я бы сказал, что у нее типичный случай невроза тысячелетия. Все ее проблемы порождены нашим временем.

– Если нарушения серьезные, сэр, возможно, мы имеем нечто более серьезное, чем невроз. Говорю это, чтобы вы не считали меня универсальным целителем. Я лишь человек.

– Принимаю к сведению.

Начав рассказ, президент больше ни разу не повторил, что их разговор конфиденциальный, хотя было заметно, как больно и унизительно ему говорить. И небезопасно, если он ошибся в собеседнике. Хотя судил он о нем не только по своим впечатлениям. Джудит Кэрриол хорошо изучила этого человека и не открыла ничего такого, что бы свидетельствовало о его беспринципности и склонности выдавать тайны своих пациентов.

Тайбор Рис был доведен до отчаяния. Он лишился семейного счастья и супружеской любви, его дочь была обделена такой необходимой ей заботой и нежностью. Жена все больше занималась только собственной особой. Рис так долго жил под угрозой публичного скандала, что теперь это тревожило его куда меньше личных проблем. Ему хотелось иметь здоровую, а не забитую и запуганную жену.

– Чего конкретно вы от меня ждете? – спросил доктор Кристиан, когда президент кончил рассказ.

– Не знаю. Честно скажу, не знаю. Для начала поужинайте сегодня с нами. По субботам и воскресеньям Джулия всегда дома. – Он горько улыбнулся. – Этот город живет с понедельника по пятницу. По выходным все разъезжаются, даже дружки Джулии.

– С удовольствием с вами поужинаю, – согласился Кристиан.

– Жена вами заинтересуется, доктор. Она реагирует на любое новое мужское лицо. А вы немного похожи на меня. – Рис фыркнул, как человек, давно разучившийся смеяться. – Конечно, может статься, что она вас невзлюбит с первого взгляда. Хотя сомневаюсь. Не в ее характере. Я устрою так, что к концу основного блюда меня куда-нибудь вызовут и вы сможете побыть с ней наедине. Я буду отсутствовать примерно полчаса. – Президент посмотрел на часы. – Боже правый! Шестой час. Мы с дочерью каждый день встречаемся здесь в половине шестого.

Не успел стихнуть его голос, как в гостиной, словно эхо, появилась девочка в сопровождении женщины в костюме британской няни. Няня не осталась в гостиной – поклонившись с достоинством Рису, она вышла, плотно закрыв за собой дверь. Девочка была слишком худа и долговяза и такая же носатая, с такими же впалыми щеками, как у отца, чтобы можно было назвать ее привлекательной, хотя не исключено, что систематические уроки балета или гимнастики в будущем исправят ее осанку и фигуру. Ее имя было тоже Джулия, но отец звал ее Жюли. В двенадцать или тринадцать лет она уже достигла половой зрелости и вытянулась футов в шесть ростом. Но вела себя как маленькая – года на два.

Отец за руку подвел ее к своему креслу и усадил к себе на колени. Она стала играть его галстуком и что-то монотонно напевать. Казалось, доктора Кристиана она вовсе не видела – не обращала на него никакого внимания, словно его и не было. Девочка ничего не говорила, однако исподтишка бросала на Джошуа оценивающие взгляды, и в ее глазах явно светился ум. Перехватив взгляд, Кристиан едва поверил тому, что увидел. Затем, чуть прикрыв глаза, стал наблюдать, притворяясь, что смотрит в другую сторону. И вскоре встретился с ней взглядом. Глаза Жюли тут же погасли. Джошуа играл в эту игру несколько минут, задавая себе вопрос: может быть, это пограничный случай аутизма? Она, конечно, скорее психически больная, чем умственно отсталая. Джошуа давно сделал вывод, что люди из богатых, известных, высокопоставленных семей реже обращаются к врачам, чем из менее благополучных. Исследовали ли когда-нибудь эту девочку, проводили ли тесты? Его так и подмывало отправить ее на пару дней к Мыши. Никто в мире не умеет тестировать лучше Мыши.

Понаблюдав за отцом и дочерью минут десять, он спросил:

– Господин президент, могу я осмотреть ваш дом? По дороге сюда я почти ничего не видел и боюсь, это моя единственная возможность. Не слишком ли много я доставлю хлопот, если кто-нибудь устроит мне экскурсию?

Рис посмотрел на него с благодарностью. Снял трубку с телефона у локтя, и через несколько минут Кристиана повели по президентскому жилищу, хотя в субботу вечером там не было никаких экскурсоводов.

– Пойдем помедленнее, – попросил Джошуа приставленную к нему домоправительницу. – Хочу все запомнить!

Время приближалось к семи, когда он вернулся в гостиную после того, как чуть не свел с ума женщину-гида, то останавливаясь, то увлекая ее вперед, заглядывая во все углы, задавая бесчисленное количество вопросов и громко ахая и восхищаясь, пока они переходили из комнаты в комнату.

Жюли в гостиной уже не было. Зато появилась Джулия.

Первую леди государства Кристиан узнал сразу, потому что часто встречал таких женщин и раньше. Усадив его на один конец дивана, она тут же устроилась на другом и повернулась к нему, поджав под себя ногу. Этой позой она не столько хотела продемонстрировать свои прелести, сколько вызвать раздражение у мужа, который со своего места не видел, как много она открыла на обозрение гостю. Что бы Кристиан ни говорил, она в ответ мурлыкала и, выражая восторг, то и дело подавалась вперед, чтобы через разделяющую их подушку коснуться его руки. В дни, когда люди курили, она бы обязательно устроила спектакль, попросив его зажечь сигарету, а потом жестами показывая, как он ей нравится. Кристиан, забавляясь, мысленно отметил, что с тех пор, как человечество отказалось от курения, обеднел и выразительный язык тела.

Джулия Рис была очень красивой женщиной. Блондинка с выразительными светло-голубыми глазами, нежной белой кожей и великолепной белоснежной грудью, щедро выставляемой напоказ, хотя и не до степени неприличия, что было бы непростительно для жены президента. Она также отличалась чрезмерным ростом, и генетически это означало, что дочери нечего рассчитывать на хорошую фигуру. Но у матери была тонкая талия, пышная грудь и бедра и изумительные длинные ноги. К тому же Джулия дорого и со вкусом одевалась и была лет на пятнадцать моложе мужа.

Если президент надеялся, что его гость во время обеда станет демонстрировать образцы красноречия, то его постигло разочарование. Хотя доктор Кристиан поддерживал разговор, он не сказал ничего такого, что даже самый благожелательный слушатель посчитал бы блестящим, остроумным, глубоким или оригинальным. Присутствие за столом такой неприятной и вызывающей раздражение особы, как Джулия Рис, его скорее опустошало, чем угнетало. У нее была неприятная манера говорить именно то, что заводило в тупик любой пристойный разговор. Бедняга Тайбор Рис! Он либо по-стариковски поддался очарованию рано созревшей девчонки, либо его поймали в сети, как ничего не подозревающую рыбу. Кристиан склонялся ко второму варианту: Джулия умела вести себя очень изобретательно.

Подали консоме, затем салат. Настала очередь жареных цыплят. Президента, как было условлено, вызвали, когда унесли остатки главного блюда. Рис встал, извинился и пообещал гостю, что вернется к кофе с коньяком.

Оставшись за столом наедине с миссис Рис, Кристиан сдержал удрученный вздох.

– Вы в самом деле хотите десерт, Джошуа? – Джулия стала называть его по имени сразу, как только их познакомили, хотя муж продолжал обращаться к нему официально – доктор Кристиан. Президенту хотелось сделать гостю приятное, и тот с благодарностью оценил его обходительность.

– Не хочу, – ответил Джошуа.

– Тогда давайте вернемся в гостиную. Тайбор больше не появится. Он если исчезает, то чаще всего окончательно. Но дадим ему для порядка час. – Последние слова она произнесла заговорщическим тоном.

– Вот именно, для порядка, – кивнул Кристиан.

Джулия покосилась на него, внезапно ощутив неуверенность. Но тут же, обретя равновесие, горделиво вскинула голову и повела гостя в гостиную, опередив на шаг, чтобы тот оценил, как соблазнительно покачиваются ее пышные бедра.

– Позвоню, чтобы принесли кофе. – Она устроилась на диване и кивнула, давая понять, чтобы Джошуа сел рядом.

Но он выбрал кресло и повернул его так, чтобы Джулия могла смотреть на него. Удобно поместил ногу на ногу, сложил домиком худые, длинные пальцы, как это делают напыщенные священники, и мрачно посмотрел на нее.

– Боже, какой вы холодный!

– Как и вы.

Джулия надула губы:

– Берете быка за рога!

– Я так и намеревался.

Она чуть склонила голову, прикрыла веки и посмотрела на Кристиана из-под ресниц.

– Что вы обо мне думаете, Джошуа?

– Мы не такие близкие друзья, чтобы я мог ответить на этот вопрос, миссис Рис.

Его реакция ее озадачила. Джулия чуть подумала и изменила тактику – насупилась, как обиженный ребенок, ее глаза наполнились слезами.

– Джошуа, я отчаянно нуждаюсь в друге. Будьте моим другом!

Кристиан от души рассмеялся:

– Нет!

Ее охватила злость, но она совершила еще одну попытку:

– Почему?

– Вы мне не нравитесь, миссис Рис.

На секунду ему показалось, что она даст ему пощечину, а затем разорвет на себе одежду и станет звать на помощь. Но что-то в его лице остановило ее. Джулия отвернулась и, рыдая, выбежала из комнаты.

Через двадцать минут вернулся Рис и нашел гостя одного.

– Где Джулия?

– Ушла.

Президент устало опустился на диван.

– Вы ей не понравились! – Он осмотрелся и не увидел подноса с чашками. – Вас даже не угостили кофе с коньяком.

– Я хотел подождать вас, сэр.

Тайбор Рис улыбнулся, и его лицо, словно осветившись, стало моложе и красивее.

– Спасибо. Вы поистине воспитанный человек. – Он вышел и окликнул кого-то про имени.

Коньяк оказался «Хеннесси», хотя и не «Парадиз» (как можно было бы подумать, учитывая, что хозяин – президент страны), но отменного качества. Его подали, как положено, в нагретых рюмках. И кофе был тоже отличным на вкус.

– Вы не можете мне помочь с женой? – грустно спросил Рис.

Джошуа вгляделся в золотистую жидкость в рюмке и немного помолчал.

– Господин президент, в данной ситуации вам не поможет ни один человек, кроме вас самого.

– Неужели с ней все настолько плохо?

– Наоборот, с ней все хорошо. Ваша жена – вовсе не такая, как вы подозреваете. Она не нимфоманка, и у нее нет никакого особенного нервного расстройства. Джулия – испорченная девчонка, которой в детстве следовало внушить, что она не центр мироздания. Теперь, конечно, слишком поздно. Не представляю, как вы можете исправить ситуацию и наладить отношения в семье. Дело в том, что она вас не уважает. – Он посмотрел на президента и, сжигая за собой корабли, добавил: – В этом нет ничьей вины, кроме вашей. Джулия обожает внимание, хочет быть в центре мира, в котором живет, и у нее полностью отсутствует чувство долга и ответственности. Она находит удовольствие в том, чтобы мешать вам работать, поскольку вообразила, что ваша работа – ее личный враг. Могу утешить вас одним: ее никто не обвинит в сексуальной распущенности – все это у нее показное.

Кому приятно, когда ему говорят, что вы своими руками создали в своей личной жизни кучу проблем, но Тайбор Рис был джентльменом и доброжелательным человеком и к словам Кристиана отнесся спокойно:

– Понимаю. Значит, вы считаете, что не поможет, даже если она прочтет вашу книгу?

Джошуа рассмеялся:

– У меня сильное подозрение, что, если вы предложите Джулии прочитать мою книгу, она швырнет вам ее в лицо. Скажу больше, в ваше отсутствие мы с ней поссорились. Я дал ей понять – в нескольких словах, но совершенно ясно, – что о ней думаю. И это ей не понравилось.

Рис вздохнул:

– Вот, значит, как… Следовательно, простого выхода не существует.

– Нет, – мягко ответил Кристиан.

– Я возлагал на вас все мои надежды.

– Сожалею. И очень вам сочувствую, сэр. Простите.

– Никакой вашей вины нет, доктор Кристиан! Теперь мне понятно, что во всем виноват я сам. Ничего страшного, как говорится, жизнь продолжается. Выпейте еще коньяку. Признайтесь, он очень недурен.

– Очень хороший. Спасибо.

Внезапно выражение лица президента изменилось, и он хитро посмотрел на Джошуа:

– В моей работе очень немного преимуществ, но одно есть: меня не особенно преследуют, если я решаюсь выкурить дома сигару. Не спрашиваю, против вы или нет, потому что мне на это наплевать. Но предлагаю: хотите присоединиться?

– Отвечу вам словами Киплинга, сэр. Кое-что я знаю из него наизусть. «Баба – только баба. С сигарой не сравнить».

Тайбор Рис расхохотался.

– Учитывая обстоятельства, очень актуальная цитата. – Он достал сигары.

После третьей рюмки «Хеннесси» они размякли, откинулись в креслах и с откровенным удовольствием пускали в потолок белые облачка дыма. Кристиан набрался смелости и сказал то, что до сих пор произнести не решался:

– Господин президент, насчет вашей дочери…

Рис неожиданно насторожился:

– Что о ней?

– Полагаю, что это не обычный случай простой умственной отсталости.

– Вот как?

– Она произвела на меня впечатление очень умного человека. Но глубоко травмированного или с биохимическим психическим расстройством. Трудно заключить после нескольких минут наблюдения.

– Что это значит? – спросил президент, и его голос дрогнул от волнения. – Отнимая одной рукой, вы одариваете другой? Я способен выслушать правду о жене, но не наносите мне рану с дочерью.

– Наоборот, я хочу вам помочь. Ее когда-нибудь осматривали? Кто заключил, что она умственно отсталая? Не было ли осложнений при родах? Не употребляла ли мать наркотики и не вызвали ли они преждевременных родов? Необходимо разобраться в наследственном анамнезе.

Рис не изменился в лице.

– Роды прошли нормально. Что же по поводу наследственности, то сомневаюсь, чтобы в семье Джулии были какие-то патологии. В моей тоже нет. Я все отдал на откуп жене. Она общалась с врачами и с первых дней утверждала, что с Жюли что-то не в порядке. Поэтому ей так хочется родить второго ребенка.

– Сэр, вы можете простить мне неудачу с вашей женой и оказать любезность?

– Какую?

– Разрешите обследовать Жюли.

– Конечно, я согласен. – Президент тяжело вздохнул. – Ведь терять мне нечего. Что вы предполагаете обнаружить?

– К сожалению, ничего утешительного. По-моему, ваша дочь страдает аутизмом. Если это так, легче вам не станет, во всяком случае, сразу. И подобный диагноз не исправит отношения к дочери вашей жены. Но, в отличие от умственной отсталости, долгосрочные прогнозы на лечение аутизма и психических расстройств в наши дни весьма благоприятны. Я хочу ее тщательно обследовать. Возможно, я ошибаюсь, и она действительно умственно отсталая. Тесты дадут нам точный ответ.

– Отправлю дочь к вам в клинику в любое время.

Джошуа энергично покачал головой:

– Нет, сэр. Если не возражаете, я бы предпочел прислать сюда на пару дней мою невестку Марту. Таким образом, об обследовании никто не узнает, и мое участие в этом деле останется в тайне. Я не желаю наживаться на болезни дочери президента. Более того, если выяснится, что лечение может принести пользу, я не возьмусь за него сам, а дам вам фамилии надежных врачей.

– Вы не хотите лечить мою дочь?

– Не могу, сэр. Я клинический психолог, а не психиатр. Да, в две тысячи тридцать третьем году от Рождества Христова в моей профессии много общего с профессией психиатра, но я специалист по неврозам, а невроза у вашей дочери точно нет.

Президент проводил Кристиана до машины и тепло пожал ему руку:

– Спасибо, что приехали.

– Извините, что не очень сумел вам помочь.

– Вы очень помогли. Я сейчас говорю не о дочери. Общение с добрым, разумным человеком, который не преследует корыстных целей, редкое в моей жизни событие. Так что сегодняшний вечер мне надолго запомнится. Желаю вам успеха с вашей книгой и искренне считаю ее великолепной.

Президент стоял на ступенях и смотрел вслед удаляющейся машине, пока ее красные габаритные огни не скрылись за поворотом. Вот, значит, каков суррогатный мессия, сотворенный Джудит Кэрриол для исцеления людей третьего тысячелетия. Положа руку на сердце, Рис не мог утверждать, что проникся к нему безграничной симпатией. Он даже не почувствовал в нем его хваленой харизмы. Но что-то в нем все-таки было: доброжелательность, теплота, неподдельный интерес к людям. Настоящий мужчина. С характером. Ей-богу, с характером. Рис ухмыльнулся, стараясь представить, что за сцена произошла между его женой и этим неспособным на компромисс человеком. Однако скоро любопытство прошло.

Как же все-таки поступить с Джулией? До выборов всего два месяца, так что пока ничего предпринимать нельзя. Рис знал, что в истории были разведенные президенты. Один в конце двадцатого века развелся, пока был в Белом доме, и тем не менее его избрали на новый срок. Старина Гус – вот тот не делал ошибок на семейном фронте. Шестьдесят лет безупречного брака! Рис улыбнулся, но улыбка тут же потухла. Ох уж этот старый лис! Явившись в Вашингтон лет в двадцать с небольшим, он был явным провинциалом, но заглядывался на здешних женщин. В итоге выбрал жену сенатора Блэка Оливию, которая понравилась ему своей красотой, умом, организационным гением и вкусом к жизни в обществе. Гус просто увел ее у сенатора. У них все отлично сложилось, хотя та женщина была старше его на тринадцать лет. Оливия стала величайшей первой леди страны. Но за кулисами… это был настоящий кремень! Однако Рис не мог припомнить, чтобы Гус жаловался. Лев на публике, дома он превращался в покорную мышку. Гус, сделай то, Гус, не делай этого! Смерть Оливии его подкосила – сразу после похорон жены он уехал из Вашингтона в свой дом в Айову и через два месяца умер.

Да, Джулия – не Оливия Ром. Наверное, он слишком засиделся в холостяках. Еще два срока, и его президентство закончится. Сам он не хотел бы оставаться у руля больше одного срока. Хотел бы вернуться в свой красивый дом, приютившийся на предательских скалах Биг-Сур, который видел теперь так редко, жить там спокойно с дочерью и держать ее подальше от безумной толпы. Немного рыбачить. Гулять по мшистым, усыпанным листьями и иголками тропинкам. Представлять нимф за скалами и дриад в чаще. Курить сигары, пока легкие не станут такими же черными, как асфальт шоссе. И никогда в жизни больше не видеть Джулии.

– Черт, черт, черт, – шипела Джудит Кэрриол, врываясь в заваленный бумагами кабинет Моше Чейсена.

Сказать, что Чейсен был озадачен, значило ничего не сказать. Он был буквально потрясен. За все годы совместной работы Моше ни разу не видел свою начальницу в такой дикой ярости. Неподдельной ярости. Глаза ее метали молнии, она вся дрожала.

Моше сразу подумал о Джошуа Кристиане и операции под новым названием «Мессия». Что еще могло так пронять эту женщину?

– Что случилось?

– Этот проклятый идиот! – Она была настолько возмущена, что не могла подобрать более сильного определения. – Знаете, что он мне сделал?

– Нет, – ответил Чейсен, естественно, подумав о Гарольде Магнусе.

– Принял приглашение Тайбора Риса осмотреть его полоумную жену! Как это пришло ему в голову? Не сказав мне! Как он осмелился?

– Джудит, кто и что осмелился, что вы так кричите?

– Кем он себя возомнил, что считает вправе свалить в Белый дом, даже не сказав: «Привет, я приехал»? Что он такого сделал? Чем, я вас спрашиваю, прославился? Пропади все пропадом!

До Моше стало доходить, о чем она говорит.

– Так вы не о Кубла-Хане? Вы о Джошуа?

– О Джошуа, о ком же еще? Кто еще может быть таким не от мира сего?

– Господи! – Воображение Чейсена снова повернуло не в ту сторону, и он представил, что Кристиан пал жертвой несомненных прелестей первой леди. Всему Вашингтону известно, что эта дамочка шаловлива, но кому до этого дело? У всех публичных людей имеется своя ахиллесова пята. Так почему бы этой пятой не быть жене – она ничем не хуже, чем какая-то неизвестная женщина или, скажем, мужчина. Или кто угодно.

– Джудит, ради бога, скажите, что случилось? Неужели Т.Р. застал Джоша со спущенными штанами в спальне первой леди?

Джудит начала приходить в себя и ограничилась тем, что смерила Чейсена испепеляюще презрительным взглядом.

– Моше, разве можно быть таким тупым? Т.Р. попросил Кристиана приехать в Вашингтон и сотворить чудо с его слоноподобной резвушкой Джулией. И он туда отправился! И, конечно, наломал дров. Поехал, не выслушав инструкций, не зная, в какое дерьмо может вляпаться. И, конечно, вляпался. Слониха в него и не вздумала втюриться. Наверное, потому, что он уж слишком похож на Т.Р. Все, что мне известно: она в корне изменила мнение президента о Кристиане и его книге, а сама вышла на тропу войны против Джоша!

– Да, неприятно, – проговорил Моше, но теперь его мозг включился в работу, и он спросил: – Откуда вы узнали?

– Пару недель назад я познакомилась с неким Гарри Мэннерингом, потому что мне стало известно, что он один из тех, кто путается со Слонихой. Зачем бы он мне еще понадобился – не человек, рвотный порошок! Ни черта не понимает, пока ему не разжуют и не положат в рот. Как все ловеласы. Мачо, все молекулы на месте, но интеллекта не больше, чем у биомассы. Зато родословная безукоризненна и денег полно.

Доктор Чейсен был озадачен – ему еще не приходилось выслушивать феминистские заявления Джудит. Сам не понимая почему, он чувствовал, что смущен. Может, оттого, что любой мужчина, имеющий женщину-начальника, предпочел бы, чтобы она всегда оставалась на мужской стороне. Но то, что происходило сейчас, он называл настроением дамской туалетной комнаты.

– Зачем понадобился этот Мэннеринг? Не лучше ли было привлечь какого-нибудь помощника или сотрудника администрации? Вам же нужны сведения о президенте, а не о его жене!

– Помощники и сотрудники сразу бы почувствовали подвох, если бы я начала задавать вопросы о президенте. Тем более что Джошуа – не такая острая тема, чтобы президент обсуждал его в рабочее время. Если он и говорит о нем, то походя, за обедом. Не тайна, что наш Джош написал книгу, и президент не скрывает, что ее прочитал. Вот я и решила, что разузнать о его мыслях лучше у какого-нибудь приятеля его жены. Все очень просто, Моше.

– О Джудит, какими окольными путями вы идете. Расскажите мне остальное.

– Пять минут назад этот Гарри Мэннеринг мне позвонил – рассказал о визите Джошуа и о том, как он подействовал на Джулию. Вот мне и пришлось бежать сюда выпустить пар, иначе взорвалось бы все здание. В коридоре рядом с кабинетом Магнуса слишком многолюдно.

– Может, этот парень преувеличивает? Видит все с одной стороны?

Джудит успела остыть.

– Не исключено, – проворчала она. – Будем надеяться! Но как он посмел, Моше? Как посмел совершить такое, ничего не сказав, не спросив моего совета?

Чейсен хитро на нее посмотрел:

– У меня ощущение, что я заметил капельку уязвленного самолюбия.

– К черту самолюбие. Дело в нем! Направлять его – все равно что удерживать смазанного салом поросенка. Господи, Моше, как мне управиться? Президент может прекратить операцию «Мессия» до того, как она даст первые ростки. Подождите минуту! – Она схватила телефон и набрала номер коммутатора Уэйна. – Джон, мистер Рис или мистер Магнус меня не искали? Если я понадоблюсь вам или кому-нибудь из них, я в кабинете доктора Чейсена. – Она повесила трубку. – Сверху ни гу-гу.

– Когда все произошло?

– В субботу.

– Сейчас вторая половина понедельника. Прошло достаточно времени, чтобы президент успел связаться с нашим Кубла-Ханом и прикончить любезную вашему сердцу «Мессию», если бы он того хотел.

– Нет, Моше, это не в его духе. Он слишком обстоятельный человек: сначала все обдумывает и только потом действует. Нам придется поволноваться еще несколько дней.

Чейсену пришла в голову новая мысль:

– А если напрямик спросить у Джошуа?

Джудит ответила ему свирепым взглядом:

– Нельзя. Может догадаться. В одних своих ипостасях он очень добр, мил, рассеян, такой неуклюжий дурачок. Но в других – проницателен и опасно догадлив. Не уверена, что достаточно его изучила, чтобы распознать, когда он переходит из одного состояния в другое. Черт! Черт! Черт!

Чейсена осенило:

– Боже, а я и не догадывался!

– О чем?

– Вы в него влюблены.

Джудит качнулась взад и вперед с быстротой атакующей кобры. Чейсена буквально сдуло со стула.

– Я не влюблена в Джошуа Кристиана, – проговорила она, обнажив зубы, словно для укуса. – Я влюблена в операцию «Мессия». – Потом резко повернулась и вышла из кабинета.

Моше Чейсен снял с телефона трубку и набрал номер коммутатора Джона Уэйна.

– Джон, я бы на вашем месте быстро вырыл нору и забился в нее. Шеф идет к вам, и она не в самом радужном настроении. – Он окинул взглядом компьютерные распечатки, но они его сейчас не занимали. Моше отъехал со стулом к окну и стал глядеть на улицу. Насколько же проще иметь дело с людьми, если они представлены безликими цифрами! Вопрос в том, уцелеет ли Джудит после первого столкновения со статистикой во плоти?

VIII

Книга Джошуа Кристиана «Бог проклинающий: новый подход к неврозам тысячелетия» вышла в свет 29 октября 2032 года. Издательство выпустило ее одновременно в твердой и мягкой обложках, но на экземплярах в мягком переплете стоял логотип «Скролл-букс».

К концу июня слухи в издательстве дошли до точки кипения и в июле из Нью-Йорка расползлись по всему миру, добравшись до Лондона, Парижа, Милана и Франкфурта. В августе беспрецедентный покров таинственности был сорван, и рекламный отдел издательства «Аттика пресс» представил главным книготорговым фирмам переплетенные гранки книги. Выпуск неправленых оттисков был ограничен двумя тысячами экземпляров, которые, разумеется, не предназначались для продажи. Но поскольку считалось, что в будущем они станут коллекционными раритетами, те, кто их получил, больше с ними не расставались, даже брали с собой в туалет.

Вся книжная индустрия гудела, имя Джошуа Кристиана было у каждого на устах. Информация стала просачиваться в газеты, начали появляться небольшие статьи. Лишь тяготы поездки сдерживали журналистов, и те пока не бросились совершать паломничества в Западный Холломен. Несколько отважных охотников за автором все же нагрянули в город, но их труды не окупились. Они наткнулись на мать семейства, которая не дала бы спуску ни одному журналисту и выглядела слишком моложаво для родительницы доктора философии. Сказать по правде, она наслаждалась первым вкусом славы и купалась в отпускаемых ей комплиментах.

После жарких дебатов в издательстве решили, что мир узнает о докторе Джошуа Кристиане только после того, как 29 октября он появится на пятничном ток-шоу Эн-би-си «Вечер с Бобом Смитом». Заведующая пресс-службой издательства ликовала, не в силах поверить, что ей выпала такая удача: впервые в истории передачи главным гостем программы был неизвестный автор. До этого авторов приглашали, только когда об их книгах начинала говорить вся страна. Но стоило заведующей пресс-службой поднять телефонную трубку и произнести обычную тираду «привет-ребята-как-у-вас-дела-у-меня-для-вас-хороший-гость», как все стало складываться, будто по мановению волшебной палочки из детской книжки. К немому изумлению заведующей пресс-службой, программы одна за другой с готовностью предоставляли эфир ее кандидату: конечно, конечно, пожалуйста, в любой день по вашему выбору, будьте добры, известите. И даже такая передача, как «Вечер с Бобом Смитом», которая никогда не выпускала в эфир непроверенных гостей без предварительных долгих бесед, отошла от собственных правил, чтобы заполучить Джошуа Кристиана. В одной редакции ее даже попытались умаслить, пообещав «эксклюзив». Невероятно! Здорово! Господи, что же такое творится?

Книге дали старт задолго до выхода в свет, и она оказалась в «Таймс» на первом месте в списке как изданий в твердом переплете, так и массовых бестселлеров в мягкой обложке. Все рецензии были хвалебными, некоторые даже восторженными. «Паблишерз уикли», «Киркус ревьюз» и «Таймс букс ревью» – все написали о «Боге проклинающем» и его авторе. Но самым ободряющим фактом был ответ торговых фирм: книготорговцы заказывали издание, как только знакомились с материалами, которые, невзирая на трудности дорог, им доставляли коммивояжеры «Аттикуса». Они не ахали, не восторгались – говорили о книге с глубоким уважением, но не хотели расставаться со своими экземплярами, хотя это были всего-навсего переплетенные гранки.

Никакими силами Эн-би-си не удалось убедить Боба Смита прочитать «Бога проклинающего». Он, как всегда, отказывался познакомиться с книгой человека, который будет гостем его программы. Боб Смит придерживался своей методики – ничего не знать об участнике своей программы, – и она прекрасно выдержала испытание временем.

Город Атланта, штат Джорджия, стал пристанищем всех национальных медиасетей страны. Они переехали из Нью-Йорка в восьмидесятых и девяностых годах прошлого столетия, а из Лос-Анджелеса – в начале тысячелетия. Оттуда их выгнала непомерная арендная плата, трудности с авиаперевозками, цены на газ и другие проблемы. Куда они направятся, если снова придется бежать, никто не знал, но они не сомневались, что их встретят с распростертыми объятиями, и, наверное, были правы.

Прежде чем уехать в Атланту и появиться в передаче «Вечер с Бобом Смитом», Джошуа Кристиану предстояли ужасы большой пресс-конференции с одними газетчиками. Журналы, воскресные приложения и другие печатные издания, так же как сетевое радиовещание, были включены в график пребывания доктора Кристиана в Атланте. Он справился со своей ролью на этой пресс-конференции на удивление хорошо и нисколько не смущался фотовспышек и вопросов людей, чьих лиц почти не видел. Но это был не тот случай, когда Кристиану требовалось выкладываться, – заведующая пресс-службой «Аттикуса» хотела, чтобы он сохранил силы для главного события – передачи Боба Смита. Однако к этому времени она уже достаточно его узнала, чтобы не совершить промашку и не сболтнуть ему об этом.

Этот человек был окутан тайной, недоступной ее пониманию. Например, каким образом «Аттикусу» удавалось получать вертолет всякий раз, когда Кристиан собирался куда-то лететь? Даже Тошио Йокинори, лауреат Нобелевской премии по литературе и к тому же кинозвезда, не мог на такое рассчитывать. Директор пресс-службы ехала с Джошуа на машине из издательства по Парк-авеню в старый вертолетный порт на Ист-ривер, трепетала, как курица над единственным цыпленком, сдувала пылинки с его старого твидового пиджака. Сердце у нее обливалось кровью из-за синеватого намека на небритость на его щеках. А его, дорогушу, ничего не трогало и не выводило из себя.

Его привезли из Нью-Йорка в Атланту на маленьком симпатичном вертолете, который, хоть Джошуа этого не знал, принадлежал воздушному флоту президента, но был перекрашен для такого случая. Аппарат мог перемещаться почти со скоростью звука и имел удобный салон. Джошуа, легко проникающий сознанием в беды и невзгоды людей, оказался достаточно наивным, чтобы заключить, что именно так путешествуют авторы «Аттикуса» (а руководитель пресс-службы держала язык за зубами). Кристиан представить себе не мог, что все расходы взяло на себя правительство США – от вертолета и машин до гостиниц.

Маленький летательный аппарат сделал по пути одну посадку – в Вашингтоне, чтобы забрать Джудит Кэрриол.

Джошуа был невероятно рад ее видеть. С ним хотела поехать мама, Джеймс тоже отважно предложил свою помощь. Но рекламный тур, как узнал потрясенный Кристиан, должен был растянуться на десять недель, а покинуть клинику так надолго ни один из них не мог. По тем же причинам он отказал мрачной, недовольной сестре. Джошуа надеялся, что с ним полетит Люси Греко – ну, если не она, то хотя бы Элиот Маккензи или директор по связям с прессой. Но, к его досаде, на борт вертолета ему пришлось подниматься одному.

Он никогда не летал по воздуху. К тому времени, когда он повзрослел, самолетов почти не осталось, кроме немногих рейсов для высокопоставленных особ, спешащих по неотложным делам. Обычные граждане ездили из города в город, из штата в штат или от границы к границе в переполненных поездах и автобусах.

– О, Джулия, как приятно! – Он пожал ей руку, и она устроилась рядом с ним на заднем сиденье.

– Я решила, что вам будет приятно видеть рядом дружеское лицо. Мне полагается отпуск, и Элиот любезно разрешил поработать вашей официальной сопровождающей и неофициальной приятельницей. Надеюсь, вы не возражаете против моей кандидатуры.

– Я в восторге.

– Боб Смит сегодня вечером?

– Да.

– Вы когда-нибудь видели его программу?

– Не приходилось. Хотел посмотреть вчера, но Эндрю отсоветовал. Он познакомился со всеми шоу, список которых прислал нам «Аттикус», и сказал, что будет лучше, если я просто приду и спокойно разберусь на месте.

– Вы всегда слушаетесь его советов?

– Если Дрю советует, что случается не часто, разумнее прислушаться.

– Волнуетесь?

– Нет. А надо?

– Не надо. Дело – пара пустяков.

– Меня волнует одно – достучаться до людей. Надеюсь, Боб Смит прочитал мою книгу.

– Надеюсь, что нет. – Джудит доподлинно знала, что ведущий шоу не открывал книги ее подопечного. – Вы ему сами расскажете о неврозах тысячелетия. Нет ничего утомительнее, чем слушать двух осведомленных людей, задающих друг другу профессиональные вопросы. Слишком многое только подразумевается, слишком многое недоговаривается.

– Вы правы. Я об этом не подумал.

– Теперь будете знать. – Джудит сплела свои пальцы с его, прижала ладонь к его ладони и улыбнулась. – О, Джошуа, как я рада вас видеть!

Он не ответил, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и отдался радостному ощущению летящего по воздуху снаряда.

Серьезные ток-шоу отошли в прошлое. Так же как и серьезные экранизации. В ходу были музыкальные программы, классика и развлекательные исторические передачи. Шекспир и Мольер были в моде. Даже хваленые шоу Бенджамена Стейнфельда и Доминика д’Эсте были серьезными лишь постольку, поскольку имели целью коснуться вопросов современности. Но строились они так, чтобы не огорчить и не вызвать раздражение зрителей. Все медийные средства были заточены на то, чтобы минимизировать травму и не ставить острых вопросов. Особенно в этом усердствовало телевидение, где в основном острили, шутили, пели и плясали.

Программа «Вечер с Бобом Смитом» начиналась в девять и продолжалась два часа, и несмотря на то что шла уже пятнадцать лет, по-прежнему собирала большую аудиторию. С момента, когда в объектив попадало свежее веснушчатое лицо Боба со светло-рыжими волосами и улыбкой от уха до уха, разворачивалось феерическое действо: розыгрыши, скетчи, яркие гости, песни, танцы и снова яркие гости.

Формат программы был придуман задолго до рождения Боба Смита. Непринужденно остроумный привлекательный ведущий и его неутомимый, многострадальный помощник, открывающий монолог, гость номер один, песни, танцы, гость номер два, юмористический скетч, гость номер три, песни, танцы и так далее.

Гостей получалось от четырех до восьми, в зависимости от того, как их принимал сам Боб Смит и публика в студии. Он был непревзойденным мастером, если требовалось прервать приглашенного, и умело мариновал последних страждущих в артистической уборной, так называемой зеленой комнате, потому что считал, что гость лучше дозревает, если все находятся вместе.

Ведущего по-настоящему звали не Бобом Смитом, а Гаем Пизано, и свое веснушчатое мальчишеское лицо он унаследовал от какого-то вестгота, который в девятнадцатом веке перешел перевал Бреннер и направился дальше, в Калабрию. Творческая группа канала окрестила его так, потому что Боб – самое распространенное имя, а Смит – самая распространенная фамилия. Новое имя не вызывало ассоциаций с какой-либо нацией или вероисповеданием и олицетворяло человека из толпы. Его подручным был Мэннинг Крофт (на самом деле Отис Грин). Изысканно одетый пикантный темнокожий, развязный, вечно хандрящий, он знал свое место в программе и никогда не выходил за рамки предписанного, хотя в душе надеялся, что однажды обзаведется собственным шоу.

Эндрю мудро поступил, посоветовав брату не смотреть передачу. Если бы Джошуа познакомился с шоу, он мог бы отменить рекламный тур, остался бы мирно заниматься своей клиникой в Холломене, предоставив написанным им и Люси Греко словам самим дойти до масс, которым он так жаждал помочь. Хотя все зависит от точки зрения, и в свете того, что случилось дальше, совет Эндрю мог оказаться отнюдь не мудрым. Джошуа ехал с Джудит Кэрриол с вертолетной площадки Атланты в большом черном автомобиле и не ведал, что ему уготовано. Их целью была студия Эн-би-си на Перчтри-стрит – многоэтажное здание из розового зеркального стекла, расположенное в грандиозном комплексе, где также располагались Си-би-эс, Эй-би-си, Метромедиа и Пи-би-си.

Программа «Вечер с Бобом Смитом» занимала в студии два этажа северного крыла. В вестибюле доктора Кристиана вежливо встретила небрежно одетая девушка, объяснившая, что она одна из пятнадцати ассистенток и помощниц продюсера шоу. Они поднялись на тринадцатый этаж и стали плутать по темным коридорам. Джошуа и Джудит послушно шли за провожатой и слышали, как она что-то говорила в планшет, который несла в руке.

Наконец немногим более чем за час до записи шоу Кристиан и Кэрриол оказались в зеленой комнате. Позже Джошуа станет знатоком таких помещений и будет вспоминать его как самое удобное и сделанное с самым большим вкусом. Большие удобные кресла мебельной фирмы «Виддикомб», повсюду расставлены кофейные столики, на них вазы с только что срезанными цветами. В комнате не меньше шести мониторов – чтобы с каждого кресла был виден экран. У одной стены небольшой бар с зеркалами, за стойкой смазливая девушка в униформе. Кристиан отказался от всего, кроме кофе, опустился в первое попавшееся кресло и обвел глазами помещение с интересом человека, занимающегося убранством и внутренним дизайном домов.

– Почему мне здесь хочется говорить шепотом? – спросил он Джудит с нескрываемым удивлением.

– Здесь святая святых, – ответила она с улыбкой.

– О да. – Он огляделся, но уже по-другому. – Здесь, кроме нас, никого нет.

– Потому что вы первый гость. Первого гостя заставляют ждать выхода не меньше часа. Наберитесь терпения, остальные подойдут.

И они подошли. Появление других гостей стало для Джошуа интереснейшим уроком. Все явились с сопровождающими, некоторые с целой свитой, и по тому, как среди присутствующих вдруг пробегала искра любопытства к вновь прибывающим, среди них были весьма знаменитые. Люди здесь знали себе цену, их окружал звездный ореол, в отличие от простых смертных, следящих за ними на экранах телевизоров у себя дома. Друг с другом не общались, разговаривали только с теми, с кем пришли. Но взгляды на других бросали и держали ушки на макушке, стараясь уловить обрывки фраз. Нервно жестикулировали, барабанили пальцами по столам, словно не знали, куда их деть. Во всех чувствовалось какое-то виноватое превосходство и легкая тень страха. Эти программы, заключил Кристиан, были для собравшихся чрезвычайно важны.

За полчаса до начала шоу появилась еще одна юная помощница продюсера и пригласила Кристиана, как она выразилась, на макияж. Он послушно отправился за ней, а Джудит при этом с победным видом обвела глазами остальных, отчего все почему-то почувствовали себя немного не в своей тарелке.

Сидя в зубоврачебном кресле, Джошуа ощутил себя бородавкой или жировиком, а пожилой гример в это время что-то бормотал себе под нос об угрях и крупных порах, продолжая покрывать позолотой эту отчаянно бесперспективную лилию.

– Имбирный пряник, – внезапно сказал Кристиан.

Руки гримера замерли; он посмотрел на него в зеркало, точно в первый раз признав в предмете своих стараний человека.

– Имбирный пряник? – эхом отозвался он.

– Я пытался представить себя лилией, – объяснил Джошуа, – но это слишком смешно. Лилией я никак не могу быть – слишком много приходится работать. А вот имбирным пряником пожалуй.

Гример пожал плечами, потерял интерес к сознанию, таящемуся под покровом обрабатываемого им лба, и постарался побыстрее закончить с чудаковатым гостем.

– Все, док! – Жестом фокусника он сдернул с Джошуа простыню.

Тот иронически посмотрел на себя в зеркало: на десять лет моложе, кожа намного глаже, мешков под глазами нет, сами глаза каким-то таинственным образом стали казаться больше.

– Тридцать лет вместо сорока. Спасибо, – поблагодарил он и с очередной, уже третьей провожатой углубился в сплетение коридоров. Вернувшись в зеленую комнату, опустился в кресло и повернулся к Джудит: – Много лет так не радовался себе.

Она одобрительно посмотрела на него.

– Теперь вы больше выглядите на свой возраст. Здорово.

На этом разговор закончился. Пока Джошуа отсутствовал, картинка на мониторах изменилась: в ранее пустой студии появились зрители. Мэннинг Крофт начал их разогревать, и они все чаще и естественнее смеялись.

Боба Смита Джошуа не увидел, потому что, как только прозвучали первые фанфары, возвещающие о начале шоу, и началась запись, за ним пришла четвертая помощница продюсера и увела из зеленой комнаты.

Со всех сторон обволакиваемый каким-то настойчивым шепотом, он стоял там, куда его поставили, за шоколадного цвета занавесом из такого плотного шелка, что материал красиво и убаюкивающе сонно висел без единой складки.

– Ждите, пока не подадим сигнал, и тогда выходите на сцену. Там остановитесь, повернитесь к зрителям и улыбнитесь – пожалуйста, как можно радостнее! Затем следуйте на подиум. Боб Смит поднимется, чтобы пожать вам руку, и вы сядете в кресло справа от него. Когда появится следующий гость, вы освободите стул и переместитесь на ближайший к вам край дивана. Когда войдет третий гость, передвинетесь на одно место и так далее. Понятно?

– Понятно, – ответил Джошуа слишком громко.

– Тс-с-с….

– Прошу прощения.

Закончился первый обмен шутками между Смитом и Крофтом, в зале послышался смех. Смит вышел на середину сверкающего пространства между тем местом, где за занавесом прятался Кристиан, и пока еще пустым подиумом, за которым размещался задник, изображающий мерцающий в свете ярких прожекторов студии закат солнца в Атланте.

Кристиан не расслышал вступительного монолога, потому что стоявший с ним рядом мужчина крепко схватил его за руку и представился продюсером шоу.

– Большая честь, доктор Кристиан, устроить такой эксклюзив, – зашептал он. – Вас раньше не снимали на телевидении?

Джошуа покачал головой, и на него немедленно посыпались приглушенные советы, как правильно себя вести:

– Все очень просто, если сосредоточиться на Бобе и не обращать внимания на камеры.

Монолог продолжался, публика пришла в неистовство. Подюсер все еще держал Кристиана за руку.

– Будьте занимательны, обаятельны, остроумны и старайтесь, чтобы Боб хорошо выглядел. – Продюсер разжал пальцы и вытолкнул Джошуа на ярко освещенную сцену.

Кристиан вспомнил, что через несколько шагов надо остановиться и улыбнуться зрителям, затем преодолеть пустое расстояние между занавесом и подиумом. Боб Смит уже успел устроиться за столом и теперь поднялся навстречу гостю, чтобы пожать ему руку и поприветствовать на своем шоу. Джошуа сел и бросил взгляд на веселые, любопытные лица зрителей слева от него, удивляясь, почему их не усадили так, чтобы они могли смотреть друг на друга. Ему казалось страшно неудобным изгибаться в такой неестественной позе.

Боб Смит взял экземпляр «Бога проклинающего». Художественный отдел издательства «Аттика пресс» придумал замечательную обложку. На белом поле красные буквы и зазубренная серебристая молния, бьющая сверху справа налево и пронзающая название и имя автора. Обложка заполнила все поле экранов – эффектная, выразительная.

Звезда шоу был не в настроении, но об этом никто бы не догадался, даже его гость, который и стал источником этого недовольства. Серьезный человек, с серьезной врачебной темой и серьезным содержательным разговором, и все это составляло первый сюжет программы. Не было случая, чтобы шефы канала отмахивались от его обоснованных возражений. Но на этот раз он протестовал впустую, заявляя, что доктор Кристиан не соответствует философии шоу. Что зрители, послушав этого человека пять минут, переключат телевизоры на другую программу и что ему, Бобу Смиту, и его шоу подкладывают самую большую свинью. Продюсер и босс продюсера только кивали, пока он метал громы и молнии, потом заявили, что Кристиан в любом случае появится в его передаче и ему надлежит обставить его выход самым наилучшим образом.

Деваться было некуда, и в конце вступительного слова Боб Смит объявил, что в начале передачи собирается представить новую книгу и ее автора. Признал, что это отход от обычного формата шоу, добавив, что, по его мнению, они настолько значительны, что он считает своим долгом рассказать о них зрителям всей страны. Закончив, он посмотрел прямо в объектив, призывая аудиторию к вниманию и всем своим видом выражая волнение и ожидание чего-то чрезвычайно важного. Согнав с лица обычную заразительную улыбку, Боб ждал, пока Кристиан разместит свою худощавую фигуру в слишком большом для него гостевом кресле. Затем показал книгу камере, повернулся к гостю и начал:

– Доктор Кристиан, так что такое неврозы тысячелетия? – При этом он чувствовал себя полным идиотом.

И этот Кристиан повел себя совсем не так, как ведут нормальные гости. Не улыбнулся, не попытался облегчить работу ведущего, сфокусировав на нем внимание зрителей. Вместо этого зачем-то остановил взгляд на такелаже сцены высоко над головой. Теперь его подбородок указывал в небо, а безвольно сцепленные руки лежали на коленях.

– Я родился буквально на заре тысячелетия, – скороговоркой заговорил он. – За несколько дней до наступления двухтысячного года. У отца и матери было четверо детей, я старший. Разница между нами не больше года. Когда самый младший брат Эндрю был еще младенцем, отец замерз в машине на скоростной дороге в штате Нью-Йорк. Он ехал проконсультировать больного. Он был психиатром, не совсем традиционного направления, но очень уважаемым. Он умер в январе 2004 года, но из-под снега его откопали только в апреле. В ту бурю, на том участке дороги погибли несколько человек. В тот год зима выдалась самой суровой за всю историю страны. Не хватало бензина, замерзали моря, у нас не было ледоколов, чтобы освободить бухты и фарватеры, не удавалось расчищать автомобильные и железные дороги, ураганы следовали один за другим, и самолеты все реже поднимались в небо. Все, что в Северной Америке находилось выше сороковой параллели, умирало. Зима две тысячи четвертого года была первым великим потрясением из череды обрушившихся на нас разрушительных бед.

Кристиан опустил голову и посмотрел прямо в красный глазок работающей камеры. Его движение было настолько естественным, что могло показаться заученно профессиональным, и у всех, кто в этот миг находился в аппаратной, подвешенной, словно гондола, этажом выше, побежали по спинам мурашки. С экранов лилась заключенная в этом человеке удивительная сила.

– Третье тысячелетие – не Армагеддон, – продолжал Кристиан. – Ничего из того, что предсказывали торговцы Судным днем, не сбылось. Не разразилась война, положившая конец всем войнам. Мы не погибли в пламени. Наоборот, на нас стал надвигаться ледник и погнал людей на юг. Туда, где еще грело солнце. Туда, где еще было тепло. Туда, где еще можно было пережить зиму. Во всем Северном полушарии началось переселение. Миграция по своим масштабам превзошла все другие, которые видела наша планета.

Пришлось принимать суровые решения. Люди лишились права иметь столько детей, сколько они хотят. Было введено строгое ограничение на ископаемое топливо. Любое расширение пресекалось и, наоборот, низводилось до уровня сокращения. Альтернативой ограничению рождаемости могла стать только атомная война, после которой установилось бы равновесие между численностью населения и сократившейся средой обитания. Если, конечно, можно назвать средой обитания то, что осталось бы после ядерного холокоста.

Нам хватило мудрости распознать послание Бога, но напуганных, невежественных людей ждал исход из земли обетованной в пустыню. Предстояло сделать очень многое, а информации недоставало. Зачастую власти сначала издавали законы и лишь потом разъясняли людям их смысл. Или разъясняли так, что лишь немногие могли их понять. Факты безответственно драматизировались, желтая пресса торговала жареным. И вот трагедия человечества третьего тысячелетия: очень часто чувства и внутренний импульс толкают нас туда, куда здравый смысл никогда бы не пустил.

Зрители в студии притихли. Ни один даже не кашлянул. Ничто из того, что сказал доктор Кристиан, не стало для них новостью, но он говорил с ними с такой искренностью и силой, что его слушали, как древние кельты прославленного барда. Магия его бардовской речи складывалась из слов, ритма, темпа, модуляции голоса – и все вместе это околдовывало очарованием его личности.

– Дети – вот что самое болезненное; дети – от этого мы страдаем больше всего. Но мы не одиноки. Люди всей планеты терпят ту же судьбу и так же горюют. Мужчина хочет сына, но в его семье родится дочь. А в его роду вереница сыновей до самой зари истории. Или супруги хотят сына и дочь. Женщина, преисполненная материнского инстинкта, стремится рожать и рожать. Даже те, кого сексуальные предпочтения влекут к себе подобным, хотели бы иметь потомство. В прошлом остался основной догмат человечества: размножайтесь, или вас ждет погибель. Отошел в прошлое религиозный принцип, что любое ограничение рождаемости противоречит Божьим наставлениям и есть не что иное, как верная дорога к вечному проклятию.

Джошуа больше не мог усидеть в этом смехотворном кресле и смотреть непонятно куда. Он встал и вышел на середину сцены, свет прожекторов остался за спиной, он, наконец, увидел людей. Невидимый объективу камеры Боб Смит отчаянно жестикулировал старшему распорядителю, чтобы тот подал стул. Получив стул, он вынес его в центральный проход и уселся там. Программу записывали между шестью и восемью по восточноевропейскому времени. Пройдет еще целых три часа, прежде чем вся страна увидит, как неприметный Боб Смит тащит себе стул и слушает гостя, словно новичок-первокурсник, впервые попавший на лекцию именитого профессора. Мэннинг Крофт, решив, по контрасту с ведущим шоу, сбросить с себя официальность, сел, скрестив ноги, перед первым рядом зрителей.

– В душе многих из нас живет сильная любовь к очагу, дому и детям, – говорил тем временем Кристиан мягким голосом. – И все три объекта любви неразделимы. Очаг – источник тепла и средоточие семьи, дом защищает и дает нам кров, а дети – естественная причина существования семьи. Человек по своей природе консерватор, и ему не нравится, если его вырывают с корнями, если только место, где он обитает, вдруг не становится непригодным для жилья или если его неудержимо не влекут другие края. Нашу страну создали иммигранты, стремившиеся к религиозной свободе, пространству для нового качества жизни, к удобству, богатству и избавлению от оков старых привычек. Но после того, как они здесь обосновались, к нам снова пришло чувство любви к очагу и дому. Возьмите, к примеру, меня. Мои предки – с острова Мэн и из Камберленда в Британии, из норвежских фьордов, горной Армении и юго-западных российских степей. В Америке их потомки процветали. США стали им домом – где еще могут взрасти семена такого хитросплетения национальностей, у которых нет ничего общего, кроме новой родины? – Кристиан помолчал и обвел зрителей взглядом, словно прикидывая, сколько здесь разных лиц, потом сам себе кивнул и внезапно впервые за передачу улыбнулся. И не обычной улыбкой, а любящей, успокаивающей, охватывающей всех, но обращенной к каждому.

– Я по-прежнему живу в Холломене, штат Коннектикут, в доме, где вырос, неподалеку от школы, куда ходил, и университета, в котором учился. Когда пришли холода, я взвесил все «за» и «против» и предпочел мерзнуть зимой. Если не считать недостатка тепла и ограничения в снабжении электричеством и газом, мой дом удобен и греет мне душу, чего я бы не получил, переселившись на Юг. Благодаря усилиям моих предков я унаследовал некоторую сумму денег, а мои личные потребности минимальны. Я могу осилить федеральные налоги, налоги штата и города, а также пошлины на товары, хотя они постоянно растут, а мой выбор остаться в Холломене не дает мне надежды на скидки. Я отказался от права иметь одного ребенка и подверг себя вазэктомии. И вот, через пятнадцать лет, после того как решение остаться на родине было принято, мы снова оказались перед фактом, что все-таки придется покинуть Холломен. Но про меня можно сказать: я счастлив!

В зеленой комнате тоже повисла тишина. Кэрриол исподтишка поглядывала на соседей: кто-то ерзал от нетерпения, кто-то думал, что разговорившегося Кристиана пора уводить со сцены. Но никто не пошевелился. Никому даже в голову не пришло спросить, почему запись шоу осуществляется без перерывов на рекламу. Все внимание было приковано к экранам.

– Большинство людей в наше время не ощущают себя счастливыми, – говорил Кристиан. – И это ощущение мучительного страдания, в котором они теперь пребывают, я называю неврозом тысячелетия. Вы знаете, что такое невроз? Я определяю это понятие как обратимое негативное психическое состояние или установку. Его причины могут быть несущественными или даже воображаемыми. В последнем случае они проистекают из чувства неполноценности и незащищенности индивида. Однако причины невроза могут быть реальными. Вескими. Неотвратимыми. Как это происходит при некоторых физических особенностях, болезнях или факторах, способных калечить и деформировать психику. Причины неврозов тысячелетия коренятся в реальности. Они не выдуманы! По своей сути объективны. И одному Богу известно, насколько серьезны. Мы твердим себе, что мы взрослые, зрелые, ответственные люди. Но в глубине каждого из нас живет маленький ребенок. Он плачет, когда не понимает, почему не в состоянии получить желаемое. Способен посеять смуту внутри своей взрослой оболочки. И зачастую это и делает. Кончиться может тем, что этот ребенок начнет управлять своим ничего не подозревающим взрослым хозяином.

Голос Джошуа изменился – лишился четкой определенности, стал громче, но нежнее, мощнее и вместе с тем был бесконечно любящим. Удивительный переход, та же разница, что между алмазом и сплавом меди с золотом. И так же как голос, изменился он сам.

– Что же вы оплакиваете? У меня никогда не было потребности плакать о самом себе; вы – единственная причина, по которой я могу пролить слезу. И я вам скажу: вы плачете по детям, которых не можете иметь. Оплакиваете временность ваших домов, невозможность поступать по собственному усмотрению. Вспоминаете более теплую, приветливую землю. Вы плачете, потому что больше не в состоянии принимать и понимать заложенное в вас понятие Бога и, следовательно, не можете получать утешение.

В это время передачу в стране не смотрел еще никто, кроме Белого дома, куда сигнал из Атланты поступал по специальной наземной линии (более надежной и исключающей помехи, чем спутниковый канал). Президент Тайбор Рис и министр окружающей среды Гарольд Магнус удобно устроились перед экраном в Овальном кабинете и наблюдали, как идет запись шоу «Вечер с Бобом Смитом». Они смотрели очень внимательно, стараясь не пропустить ни одной мелочи в словах и голосе Кристиана. Хотели понять, не разочарует ли их победитель Операции поиска. Пока, как бы то ни было, все шло хорошо.

– Естественные страдания, – говорил доктор Кристиан. – Они вызваны невосполнимой потерей человека или чем-то другим, что невозможно вернуть. Смерть. Невинность. Здоровье. Юность. Способность к воспроизведению потомства. Непосредственность. Когда условия жизни нормальны, мозг обладает механизмами, способными справиться с естественными страданиями. Никогда не забывайте, что страдание – естественное состояние. Время лучший лекарь, и если есть чем себя занять, оно летит незаметнее. Но мы оказались в ситуации, когда неврозы тысячелетия служат безжалостным катализатором горя. Время не имеет возможности нас исцелить. Многие из людей моего возраста и старше имеют братьев и сестер, и мы познали радости жизни в больших семьях. У нас есть двоюродные братья и сестры, у нас есть дяди и тети. У наших детей нет братьев и сестер, а у их детей не будет дядь и теть и двоюродных братьев и сестер. Многие из нас все еще разрываются между старыми и новыми домами или бросают старые, переселяясь в новые, хуже построенные, меньшие по размеру и не такие удобные, или меняют развалюху на Севере на халупу на Юге. Многие оказываются лишними, теряют работу и больше не находят утешения в осознании полезности своего труда. Однако никто не голодает и даже не страдает от слишком однообразного питания. Нам приходится совсем не так туго, как европейцам или жителям Средней Азии. Правительство заботится о народе. Законы страны безжалостно справедливы, жестоко беспристрастны, ни один человек не может избежать судьбы всех других граждан. Но ничто из того, что доставляет нам страдания, не воспламеняет чувств. Все наши горести их только тушат и притупляют. Это и есть невроз тысячелетия.

Джошуа замолчал, но не потому, что исчерпал тему или решал, как развивать ее дальше. Он сделал паузу, потому что был прирожденным оратором, и инстинкт подсказывал ему, что настал момент на мгновение прервать речь. Никто не пошевелился.

– Я оптимист, – продолжал он. – Верю в будущее Человека. И еще верю, что все, что происходило, происходит и будет происходить, – необходимая составляющая нашей грядущей эволюции и неизбежная часть пути, которую уготовил нам Бог. Человек, не верящий в будущее, наносит Богу невыносимую обиду.

Кристиан набрал в легкие воздух, и его следующие слова прозвучали так громоподобно, что в аппаратной резко подскочили вверх индикаторы уровня звука:

– Бог есть! Примите сначала это и только потом задавайтесь вопросом, кто он такой! Говорится, что человек по мере старения и приближения к могиле начинает верить в Бога, потому что боится смерти. Не согласен! Вера приходит на смену скептицизму, потому что мужчина или женщина, проживая жизнь, начинает постигать модель. Не ту модель, которой подчиняется человечество, а ту, что умещается в рамках скромной жизни одного человека, – случайности, совпадения, поистине поразительную взаимозависимость. Юность ничего этого не понимает, потому что слишком молода – недостаточно лет, недостаточно фактов.

Бог есть. По крайней мере, это мне известно. Не могу осуждать никаких форм религиозных верований или обрядов, но сам ни во что такое не верю. Говорю об этом прямо, чтобы у вас не было по поводу меня никакого недопонимания. Единственная причина, почему я здесь сейчас стою, проистекает из моего убеждения, что я могу помочь страдающим неврозом тысячелетия. Я уже помог многим, кто живет в моем городе Холломене, но я всего лишь человек, и я один. И чтобы дойти до каждого, мне пришлось написать книгу, в которой все сказано точно так же, как говорю я сам. Вот почему вам следует узнать, кто я такой и во что верю. Я человек не религиозный, если под этим понимать приверженность к одному из учений. Но я верю в Бога. Моего Бога и ничьего больше. Бог – соль моей жизни, мой врачеватель, моя книга. – Джошуа глубоко вздохнул. – Поэтому я стою здесь и говорю о Боге. В этом странном месте, – он обвел руками пространство, – людям, чьих лиц я не вижу и с кем никогда не познакомлюсь.

Джошуа уронил голову и уперся подбородком в грудь, его голос снова изменился: это был уже не рык льва, а сочувствие вечным несчастьям.

– Всем нам в жизни нужна защита от одиночества. Потому что жизнь и есть одиночество. Иногда невыносимое. Иногда настолько, что это невозможно выразить. Дух внутри каждого из нас одинок, абсолютно индивидуален и идеально создан, не важно, насколько несовершенны приютившие его тело и разум. Дух есть то единственное в мужчине и женщине, что Бог создал по своему образу и подобию, поскольку Бог и не мужчина, и не женщина. Он не человек и, возможно, обитает где-то еще, а не в нашем бесконечно малом участке неба. Не думаю, чтобы Он хотел или Ему требовалось, чтобы Его любили, умилостивляли или каким-то образом персонифицировали. Времена изменились, а человеческая природа – не знаю, хотя мне кажется, что тоже изменилась, и изменилась к лучшему. Мы больше не настолько черствы друг к другу, как раньше, не спешим обидеть ближнего. Но многие покинули Бога, считая, что Бог остался все тем же, что Бог со временем не изменился, что Бог не воздает нам по заслугам. Это абсолютно ложная посылка. Но изменился не Бог, а наше формализованное, узаконенное представление о Нем. Богу не требуется меняться, поскольку он не та сущность, к которой в нашем человеческом понимании применима абстракция «перемена». Третье тысячелетие продемонстрировало – особенно нам, американцам, – опасность неискушенности и пользу скептицизма. Но никогда, никогда не будьте скептиками по отношению к Богу! Будьте скептиками по отношению к тем людям, которые тщатся определить и описать Его. Они всего лишь люди, и у них нет доказательств, что они знают больше других, чтобы справиться с этой работой. То, что за последние полтора века так много людей отошли от Бога, от Него никак не зависело. Причина кроется в самих людях. Когда мне называют эти причины, я понимаю, что они отнюдь не в Боге, но в человеческих установлениях, догмах, правилах и тому подобном. Не отходите от Бога! Обратитесь к Богу! В Нем ваша защита от одиночества! Надо ощутить и почувствовать миропорядок. Осознать, что каждая отдельная жизнь – неотъемлемая его часть. Надо двигаться не к хаосу и случаю, а к следующей стадии развития человечества, к правде и добру, которые и есть Бог. А не к людской правде и не к людскому добру!

Джошуа начал расхаживать по сцене, что вызвало панику среди операторов и техников в аппаратной, неспособных предвидеть его передвижений. Он же их волнения даже не заметил.

– Мы не божьи дети, если не иметь в виду биологической стороны вопроса, поскольку принадлежим сами себе. И это наше право человеческих существ. Бог не навязывал нам своих законов, он наделил нас способностью создавать собственные. Если он чего-то от нас ждет, то единственно, чтобы мы преодолевали препятствия, которые не Он, а природа или мы сами ставим на нашем пути. Этот мир не Божий. Это наш мир! Он нам его подарил. Я не могу верить в Бога-собственника. Этот мир таким, каков он есть, сделали мы, а не Бог. За это Его нельзя ни винить, ни восхвалять. Мне хочется думать, что, когда мы умираем, лучшая часть каждого из нас возвращается к Богу. Не как личность целиком, а в виде той уже заключенной в нас божественной частицы, которая есть дух. Но я этого не знаю и не могу объяснить. Просто верю, что во мне есть частица Бога, благодаря которой я существую и действую. Зато доподлинно знаю, что мир, в котором я живу, создан мной, остальными людьми и всеми нашими предками. Я принимаю участие в его создании, а поэтому отвечаю за него вместе со всеми вами.

– Про книгу! – крикнул со стула Боб Смит. Его заворожила речь гостя, но он достаточно владел собой, чтобы испытывать недовольство оттого, что у него отняли его собственное шоу.

Кристиан перестал расхаживать по сцене и, обернувшись, с высоты своего роста посмотрел на него. Его вдохновенные глаза сверкали, ноздри раздувались, грим на его лице казался маской.

Слова Боба Смита вернули его на землю, и он вспомнил, зачем пришел в студию и что должен был делать.

– Ах да, книга. – Он произнес это таким тоном, будто хотел спросить: «Какая книга?» – Да-да, книга. Я назвал ее «Бог проклинающий», потому что мне понравились строки из стихотворения Элизабет Баретт Браунинг. В нем библейский смысл, поскольку речь идет о разрыве человека с Богом, когда человека изгоняют из Эдема и в его ушах гремит Божий гнев. Бог проклял человека, поставив перед выбором между добром и злом, заставил производить потомство в боли и муках, добывать пропитание трудом из земли и обрек на круговорот рождения и смерти. Стихотворение было задумано как гимн труду. «За работу… потому что Бог проклинающий одаривает щедрее, чем человек благословляющий».

По-моему, – продолжал он без намека на оправдание, – все мифы, легенды, древняя теология, включая Книгу Бытия, аллегоричны по своей сути и задумывались авторами именно так, чтобы их воспринимали аллегорически. На мой взгляд, Бог, проклиная, дарит нас нам самим. Вручает ответственность за нашу общую и личную судьбу. Как хороший родитель, выталкивает из гнезда, чтобы мы шли своей дорогой в этом бесконечно малом кусочке неба.

Заря человечества и способности человека к мышлению возникли очень давно, задолго до того, как появились письменные исторические свидетельства. Сменяли друг друга ледниковые периоды, бесконечной чередой проходили тысячелетия, нам же известно только о последних пяти. Мы стоим на рубеже нового тысячелетия. Перед нами те же старые проблемы, но также ряд новых проблем. Добро и зло существуют, они не могут измениться. Как и раньше, удел человека – труд, но он стал аристократической привилегией. Людям чаще платят за то, чтобы они не работали. Главная же боль – наши дети: мы вынуждены ограничивать наше стремление к бессмертию одним хрупким ребенком в семье, если не считать тех, кому повезло в лотерее Бюро второго ребенка. Но и им, бедолагам, приходится не сладко.

Зрители зашевелились, уловив в тоне Кристиана сочувствие к родителям с двумя детьми. Боб Смит, у которого было два ребенка, но который, знай он, какие будут последствия, остановился бы на одном, внезапно почувствовал симпатию к этому странному и пугающему человеку. Даже готов был простить ему «захват» его шоу.

– Неврозы тысячелетия – это потеря надежды на будущее и уверенности в настоящем. Это постоянное ощущение собственной бесполезности и отсутствия цели. Тупая и непродуктивная злость, обращенная на самого себя. Часто доводящая до самоубийства депрессия. Апатия. Отсутствие веры в Бога, в страну и в себя. Еще это танталовы муки: средний возраст ныне живущих американцев – больше сорока лет. Оглядываясь назад, мы вспоминаем более добрые дни, когда мы восставали и боролись против ограничений нашей свободы, несравненно более мягких, чем нынешние, и с радостью отдали бы руку или обе, чтобы вернуться в то время. Следовательно, неврозы тысячелетия – это не только потеря надежды на будущее и веры в настоящее – это еще любовь к прошлому. Ведь, положа руку на сердце, кому хочется жить в наше время?

– Но поскольку у нас нет выбора, док, может, дадите какие-нибудь советы? – крикнул из публики Мэннинг Крофт.

Кристиан твердо посмотрел в его сторону, довольный, что ему напомнили, где он и зачем сюда пришел. Его ответ прозвучал мягко, но в нем звучала уверенность:

– Прежде всего обратитесь к Богу. И запомните: чем упорнее человек перед лицом невзгод, тем богаче его жизнь, тем более счастливым он себя ощущает, тем сильнее становится его дух или частица Божья и тем легче ему встретить смерть. Научитесь занимать свои руки и голову, и горести отступят. Научитесь находить красоту в окружающем мире, в книгах, картинах, в доме, где живете, на улице, где стоит ваш дом, в городе, где находится ваша улица. Ухаживайте за всем живым – не для того, чтобы заменить детей, которых вы не можете иметь, но чтобы видеть, ощущать кожей и постигать разумом это великое таинство произрастания и жизни. Принимайте мир таким, каков он есть, но всеми силами старайтесь сделать его лучше. Не страшитесь холода! Человечество сильнее мороза. Люди будут жить здесь, когда солнце снова согреет землю.

– Доктор Кристиан, как вы считаете: то, что мы терпим сейчас, это на самом деле необходимо? – задал вопрос Боб Смит.

Сидящие перед телевизором в Белом доме двое мужчин напряглись, Джудит Кэрриол в зеленой комнате скрестила пальцы и, закрыв глаза, пожалела, что ей некому помолиться. Но разве можно молиться Богу Джошуа Кристиана?

– Да, необходимо, – ответил гость шоу Боба Смита. – Что лучше: иметь одного здорового ребенка или рожать сонмы генетически неполноценных детей, поскольку единственная альтернатива ограничению рождаемости – ядерная война? Что вам больше по душе: застрять на собственных колесах на дороге в одиночку, без бензина, в бурю или добраться до места в теплом, безопасном, хотя и переполненном поезде? Хотите рожать сколько угодно детей? Не боитесь, что города разрастутся до таких размеров, что не останется пахотной земли? Может быть, лучше ограничить рождаемость, а с ней и рост городов и промышленности и выжить в эпоху надвигающегося ледника? – Джошуа медленно осмотрелся, заметно ослабев.

И одновременно с ним зрители тоже почувствовали усталость. Но она исходила не от него, как и он не от них.

– Не забывайте, мы страдаем больше других, потому что помним иные времена. Что чуждо для нас, станет естественным для наших детей. Нельзя скучать по тому, чего не изведал, это можно лишь мысленно представлять. Невозможно оказать худшей услуги нашим бедным, одиноким детям, чем вдохнуть в них мечту о мире, которого они не знают и знать не могут. Вот это и есть невроз тысячелетия – принадлежность нашего поколения, поколения рубежа эпох. Он не на века, если мы найдем в себе силы дать ему умереть вместе с нами. Когда мы уйдем, он тоже должен уйти.

– Доктор Кристиан, вы утверждаете, что единственный способ избавления от неврозов тысячелетия – уход нашего поколения?

Вопрос был задан откуда-то из полумрака зала. Режиссер на сцене не стал разворачивать камеру в сторону зрителей, как просили из аппаратной, потому что Джошуа не колебался и уже отвечал в полутьму:

– Нет! Я не хочу сказать, что с уходом нашего поколения неврозы тысячелетия прекратятся. Моя мысль такова: наш долг перед детьми позволить неврозам уйти вместе с нами. Что же до более действенных способов борьбы, я перечислил их, отвечая на вопрос мистера Крофта, и не стану повторять. Но все это есть в моей книге и изложено лучше, потому что более логично. – Редкая мягкая улыбка была адресована сидевшей среди зрителей почти невидимой женщине. – Понимаете, меня заносит, и я забываю, как придерживаться логики. Я всего лишь человек, и, боюсь, не из самых совершенных. Вот попытался донести до вас несовершенные мысли несовершенного человека о том, что нас гнетет, о Боге и о нас самих. И сделал это только потому, что обнаружил: они помогали тем, кто обращался ко мне за помощью.

– Послушайте, док, – прозвучал голос из полумрака, – вы сказали, нам надо себя занимать. Но в наши дни это стоит денег.

– Не согласен, – возразил Кристиан. – Есть много способов себя занять и не потратить много денег. Все, что растет, обходится недорого, требует только ухода и времени. Некоторые увлечения, если все правильно организовать, могут приносить небольшой доход. Общественные проекты, муниципальные и федеральные гранты. Осмелюсь предположить, что в нашей стране нет ни одного города, не обеспеченного книгами – библиотечными книгами. Признаю, я говорю назидательно, но занятость – это привычка и, как все привычки, требует много усилий, чтобы укорениться в человеке. В моей семье мы сразу понимаем, когда наша мать чем-то расстроена или обеспокоена, потому что она в этом настроении опускается на колени и начинает скрести пол. Это ее способ себя занять. Позвольте заметить, что в особенно тревожных ситуациях нет лучшего лечения, чем это. Очень хорош спорт для тех, кто его любит. Тем более что спортивный инвентарь есть у нас повсюду. Занимайте себя. И учите детей не лодырничать. Самое пагубное для души – лежать и думать, если только мыслительный процесс не направлен на что-то полезное и позитивное. В противном случае все ограничится самокопанием, самолюбованием и саморазрушением. – Джошуа на мгновение прервался, затем спросил: – Какое ваше любимое, требующее много денег занятие?

– Мне нравится их считать. Когда-то работал банковским кассиром, пока банки не обзавелись банкоматами, а нас не выгнали.

Лицо Кристиана сморщилось от смеха.

– В таком случае предлагаю вам научиться играть в «Монополию». – Он открыл рот, собираясь порассуждать на тему об избытке рабочей силы, как перед ним вырос решительно настроенный Боб Смит.

– Что, если нам вернуться на место, доктор Кристиан? – Он обнял его как можно выше за покатые плечи, укрытые потрепанным серым твидовым пиджаком, и увлек к подиуму. – Многие, включая меня, хотели бы задать вам вопросы. Давайте оставим на них время.

Они вернулись на первоначальные места, Мэннинг Крофт устроился на ближайшем конце дивана. Джошуа чувствовал себя обессиленным, вспотел и дрожал от напряжения, которого потребовала от него страстная речь.

– Вы хотите основать новую религию? – серьезно спросил ведущий.

Кристиан энергично помотал головой:

– Нет! Конечно же нет! Всего лишь хочу предложить разуверившимся людям более зрелую и приемлемую идею Бога. Как я подчеркивал, это мое понимание Всевышнего, поэтому я не могу утверждать, плохо оно или хорошо. Я не теолог – ни по образованию, ни по склонности. Мне интересно не каков Бог, а каков человек. Для меня важно, чтобы люди вновь задумались о Боге и поверили в него. Потому что человек без Бога – бессмысленная крупинка протоплазмы, взявшаяся невесть откуда и подевавшаяся невесть куда, не отвечающая ни за себя, ни за мир. Он случайность, бородавка на коже вселенной и больше ничего. Поэтому считаю, если человек не в состоянии уверовать в готовый образ Бога, который ему предлагают разные мировые религии, он должен найти своего Бога и считать, что это Бог его и ничей больше.

– Не может быть Бога без церкви, – раздался со стороны зрителей чей-то бас.

– Почему? – поднял голову Джошуа. – Что для нас важнее: Бог или церковь? Человек, чтобы верить в Бога, не должен считать себя обязанным ходить в церковь! Слово «церковь» имеет два значения. Это дом, где совершаются обряды верующих. И это религиозный институт, определяющий способ почитания определенного бога. В последнем случае ему принадлежат земли, вложенные богатства и люди, следящие за соблюдением установлений. Мне лично не нравится церковь ни в том, ни в другом понимании, но это сугубо индивидуальное мнение – мое, и только мое. Самой большой ошибкой было бы изгнать Бога из сознания и души из-за того, что я не приемлю членства в церкви. Видите, насколько это депрессивно, когда люди автоматически отождествляют нежелание принадлежать к определенной официальной конфессии с неверием в Бога, с врожденной безнравственностью? Но я вновь спрашиваю: что важнее – Бог или церковь?

– Вы предлагаете нам оставить наши церкви? – настаивал Мэннинг Крофт.

– Ни в коем случае! Если человек находит Бога в какой-нибудь религии, это замечательно. Я говорю это не для того, чтобы развеять негативное впечатление от декларируемого мною нонконформизма, и не заискиваю перед убежденными прихожанами. Наоборот, искренне завидую их вере. Но не могу присоединиться к тому, во что не верю, и никогда не соглашусь, что это свидетельство моей порочности и отсутствия добродетели. Наоборот, если бы я присоединился, то стал бы самым презренным существом в глазах Бога и Человека – лицемером. Я здесь не для того, чтобы обращать кого-нибудь в свою веру, даже атеистов! Хочу одного – чтобы люди вернулись к Богу, потому что он существует и должен быть частью человечества до его последнего часа. Меня ужасает, что многие полагают, будто Бог только идея, о которой надо забыть, что человечество никогда не обретет зрелости, пока не расстанется с Ним. Я не могу расстаться с Богом! И не могу позволить это своим пациентам! Не хочу позволить вам! Потому что видел те модели – в мире, в других, в себе самом.

В зеленой комнате Джудит Кэрриол откинулась на спинку кресла и облегченно вздохнула. Она радовалась: ее кандидат блестяще выдержал испытание, все системы в порядке и ключ на старте. Он справится. Он даст каждому мужчине, каждой женщине, каждому ребенку в стране за что уцепиться! Укажет путь! О, счастье! Торжество! Не то чтобы она в нем сомневалась, просто вообще ко всему относится скептически. Включая Бога. Извини, Джошуа. Но это так. Все системы работают нормально. Ключ на старте. М-м-м… Ключ на старте. Какие интересные слова. Что-то из будущего. Нечто астрономическое по масштабам и космическое по своей идее и исполнению. «Вечер с Бобом Смитом» – не старт. Скорее проверка двигателя. Старт еще где-то впереди. А это только первый наскок. Тысячелетие! Нельзя, чтобы успех Кристиана растаял в блеске повторяющихся шоу: у Дэна Коннора, у Марлен Фельдман, в «Северном городе» и всех прочих. Да, придется пройти по этому пути. Но он должен превзойти свое первое потрясающее появление на публике, должен реализоваться в иных формах, а не в простом повторении достигнутого.

– Что ж, господин президент, вы выбрали правильного кандидата, – любезно заметил Гарольд Магнус.

– Что вы, Гарольд, разве я его выбрал? – возразил Тайбор Рис. – Воздадим по заслугам тому, кто этого заслуживает. Вы привели ее ко мне и обратили мое внимание на Операцию поиска. Вы дали ей денег, оборудование и людей, чтобы могла состояться операция «Мессия». Поэтому большая доли заслуги ваша. Но он – детище Кэрриол и никого больше.

– Да, – великодушно согласился министр окружающей среды. – Надо отдать ей должное – очень неглупая женщина. Но я ее побаиваюсь.

– Неужели? – повернулся к нему президент.

– До смерти. Она самая хладнокровная женщина в мире.

– Интересно. Теперь я нахожу ее не только исключительно привлекательной женщиной, но и обаятельным, заботливым человеком. – Президент выключил телевизор пультом управления и поднялся на ноги. – Я ужинаю один. Составите мне компанию?

При Тайборе и Джулии Рис в Белом доме кормили весьма посредственно, и Гарольд Магнус, гурман по натуре, предпочел бы поужинать «У Роже», в новом и самом лучшем из многочисленных французских ресторанов Вашингтона. Но амбиции велели пожертвовать лангустом и уткой в пользу ракушек и жаркого на ребрышках за столом босса.

– Джулия к нам не присоединится?

Как ни странно, президент при упоминании жены не застыл, словно робот в ливень, только покачал головой и продолжал идти по коридору.

– Нет. Она ужинает «У Роже».

Вот черт, повезло этой Джулии.

– Как поживает Жюли?

– Отлично. – Голос президента потеплел. – Ей скорректировали диагноз, и она сейчас в специальной школе. Скучаю по ней, но каждый раз, когда приезжаю ее навестить, вижу улучшение.

Они ужинали в личном кабинете Тайбора Риса за маленьким столом на двоих – ели, как и предполагалось, ракушек и ребрышки. Моллюски были слишком твердыми, мясо пережаренным, но Гарольд Магнус восхищался так, словно не ел ничего вкуснее. Когда перед ними поставили такой же предсказуемый десерт – слоеный торт с клубникой, – министр набрался смелости проглотить эту неперевариваемую массу и задать вопрос:

– Господин президент, вас не беспокоит тот чрезвычайный упор, который доктор Кристиан явно хочет сделать на Бога?

Тайбор Рис вытер губы салфеткой, положил ее рядом с пустой десертной тарелкой, откинулся на спинку стула, немного подумал и ответил:

– Да, этот разговор о Боге получился довольно революционным, и он явно не профессиональный теолог, но я согласен с Кэрриол. Если этот человек способен дать людям мистическую надежду, не призывая их вернуться в лоно официальной религии, куда они никак не хотят, не вижу в этом никакого вреда. Я сам человек богобоязненный. Родился в епископальной семье и рад признать, что до сих пор нахожу огромное утешение в церкви и вере. Бог так часто спасал мой рассудок, что мне не пристало думать о Нем легковесно. Вот все, что я могу вам сказать. Да, я в самом деле считаю, что доктор Кристиан с его «Богом проклинающим» будет полезен стране.

– Хотел бы проникнуться вашей уверенностью, сэр. Но не посеет ли он антагонизм между официальными церквями?

– Не исключено. Но каково сегодня их влияние, Гарольд? Черт возьми, они даже не в состоянии составить пристойного вашингтонского лобби.

Гарольд Магнус усмехнулся.

– Это говорит политик. – Он немного покашлял, чтобы протолкнуть ставший комом кусок клубничного торта. – Одно утешение: этот человек патриот.

– На этот счет беспокоиться нечего. – Смуглое, обычно угрюмое лицо президента осветилось улыбкой. – Гарольд, разве не в этом ответ? Бог определенно американец!

Шоу Боба Смита шло уже минут шесть, когда у доктора Милли Хемингуэй зазвонил телефон и не переставал звонить, пока она, ворча, не вышла из ванной, натягивая по дороге одежду.

– Милли, – раздался в трубке голос Сэмюэля Абрахама, – включи телевизор на канале Эн-би-си, посмотри Боба Смита. – Он повесил трубку.

Милли послушалась, и когда экран ожил, его заполнило живое, напряженное лицо Джошуа Кристиана.

– Боже мой! – Милли безвольно опустилась в кресло. – Глазам своим не верю! – Внизу картинки ползла бегущая строка, извещающая, что программа идет без рекламы и заставок телекомпании. Джошуа Кристиан был объектом повышенной секретности – принимались все возможные меры, чтобы никакие сведения о нем не просочились раньше времени из мозгового центра министерства, где, впрочем, были слишком заняты своими проектами и дрязгами, чтобы читать газеты и смотреть телевизор.

Однако вот он на экране – человек, которого вытащила из ниоткуда Операция поиска. Но им же постоянно твердили, что операция – это учебное мероприятие, тренировка!

Милли Хемингуэй пребывала в смятении, но с интересом досмотрела передачу до конца. Стоило ей выключить телевизор, как телефон опять зазвонил.

– Милли?

– Да, Сэм, слушаю.

– Что происходит?

Она пожала плечами, хотя задавший вопрос человек не мог ее видеть.

– Не знаю, Сэм.

– Это же была тренировка.

– Тренировка.

– И что мы видим?

– Не спеши с выводами. Если неожиданно всплывает один из финалистов, еще не значит, что это было что-то иное. Но можно также предположить, что мы проделали гораздо большую работу, чем предполагали. Во время Операции поиска мы искали людей, способных повлиять на массы в масштабе страны. Этот парень – кандидат Чейсена. Мы смеялись над Моше – думали, его выбор не лучший вариант. Но оказывается, что прав он, а мы ошибались.

– Не знаю, Милли… Я пытался дозвониться до Моше. Он не отвечает. Весь вечер не отвечает.

– Ложись спать, Сэм, и перестань ломать голову. – Милли Хемингуэй повесила трубку.

Случайность? Совпадение? Еще одно свидетельство гениальности Моше Чейсена? Вряд ли для этого требовались еще какие-то доказательства. Вот такова картина. Боже, а этот Кристиан обладает силой! Словно живой сходит к зрителям с экрана. Моше был прав. Все дело в харизме. В том, что он говорил, было очень много смысла. Хотя он, конечно, не мог знать, что сам является прекрасным примером собственных утверждений.

Доктор Чейсен смотрел шоу Боба Смита в своем кабинете, выключив телефон. Единственными словами, которые он произнес, были:

– Мой парень.

IX

В пятницу вечером 29 октября 2032 года доктор Джошуа Кристиан стал знаменит. Первый тираж его книги «Бог проклинающий: новый подход к неврозам тысячелетия» разлетелся за месяц. Продажи продолжались по сто тысяч экземпляров в день. Каждый спешил обзавестись белым томиком с красными буквами и серебристой молнией на обложке, и все действительно читали текст.

По многочисленным просьбам зрителей шоу Боба Смита, в котором впервые появился Джошуа, через неделю повторили, и его смотрела вся страна. На этот раз спонсоры передачи были представлены в трех больших рекламных паузах: в начале программы, между речью Кристиана и вопросами-ответами и в самом конце. Хотя даже на первом показе шоу не осталось в убытке, министерство окружающей среды взяло все расходы на себя.

Вскоре вытянутое лицо со впалыми щеками и пронзительными глазами смотрело с обложек всех журналов и периодических изданий. Портрет Джошуа напечатали на майках, затем выпустили плакат с единственным словом «Верьте!», который разошелся за один день.

В пятницу, когда показали шоу Боба Смита, Моше Чейсен сумел избежать разговоров с коллегами, но он понимал, что всего лишь отсрочил неизбежное столкновение. Придя на работу в понедельник, он обнаружил две записки на столе секретаря, вздохнул, почесал затылок и пригласил доктора Абрахама и доктора Хемингуэй на утренний кофе.

– Смотрели Боба Смита в прошлую пятницу? – спросил Абрахам, не успев усесться на стул.

– Собственно говоря, да. Джудит сообщила, что передача может заинтересовать меня.

– Вот как! – воскликнула Хэмингуэй. – Следовательно, она знала!

Моше Чейсен получил огромное удовольствие, когда, подражая высокомерной манере Кэрриол, откинулся в кресле, поднял брови чуть не до самых волос и медленно произнес:

– Милли, дорогуша, вам случалось быть свидетельницей того, чтобы наш уважаемый босс что-то проворонила?

Собеседники оказались в тупике – как было ответить на подобный вопрос?

– Дело в том, – продолжал Чейсен снисходительным тоном, – что Джудит в приятельских отношениях с хозяином «Аттики». Издательство заключило договор с Кристианом, а ее, вероятно, использовали как первого читателя, когда книга была еще на стадии рукописи.

– То есть тема пятничного шоу с Бобом Смитом не стала для нее сюрпризом? – все еще недоверчиво спросил Абрахам.

– Никаких сюрпризов.

– В таком случае, почему вы не предупредили нас? – поинтересовалась Хемингуэй.

Чейсен лукаво улыбнулся:

– Не смог удержаться, чтобы не сыграть с вами такую шутку. Меня удивляет другое: как вы проморгали, что в этом году Кристиан приезжал в министерство?

– Сюда?

Оба подались вперед.

– Именно. Прочитав книгу, Джудит пригласила его побеседовать со мной о проблемах переселения.

Заявление Моше поставило в тупик его собеседников. Они уставились на него, как дети, слишком поздно понявшие, что пропустили угощение.

– Не представлял, что вы настолько скрытны, – промямлил Абрахам.

«Скрытен, скрытен, Сэм, – подумал Чейсен. – И сейчас не сказал бы тебе о приезде Кристиана в министерство. Но не исключено, что кто-то его видел, и это может до тебя дойти. А так у тебя уже есть объяснение, которое ты хочешь не хочешь должен принять.

– Так это было упражнение или нет? – спросила Хемингуэй.

– Конечно, упражнение, Милли, – мягко ответил Моше.

Абрахам скептически покачал головой:

– Не знаю, не знаю… Что-то здесь не то.

Джошуа Кристиан провел в Атланте неделю, в основном перебираясь из здания в здание с зеркальными розовыми, голубыми, серыми, золотистыми и черными стенами, которые образовывали полукруг Медиа-Плаза. Он беседовал с Дэном Коннором, Марлен Фельдман, снова с Бобом Смитом, Домиником д’Эсте, Бенджаменом Стейнфельдом, Человеком-Волком Джеком Шестым, Реджинальдом Паркером и Мишей Бронским на радио. Давал пространные интервью всем главным газетам и журналам, несколько раз приходил подписывать свои книги в большие книжные магазины Атланты. Времена менялись. Атланта превратилась в самый влиятельный книжный город Америки и быстро обгоняла Нью-Йорк в качестве культурного центра страны. Отчасти это происходило потому, что население города превысило отметку в пять миллионов человек и приближалось к центрам переселения группы А и группы Б.

Влияние Кристиана продолжало расти. Джудит сама удивлялась, как мало сопротивления встречали его идеи. Видимо, потому, что он не отрицал Бога и в силу этого его нельзя было обвинить в греховности и испорченности – недовольны были только те, кто считал свой путь веры единственным угодным Всевышнему. Но в душе Джудит не сомневалась, что его моментальное благотворное воздействие на людей возможно лишь благодаря заключенной в этом человеке удивительной силе. Она ощущалась во время его выступлений на радио и на телевидении, устремлялась к слушателям, окутывала их, проникая глубоко внутрь. Он заставлял верить в то, что говорил, потому что понимал чувства и инстинкты людей, знал их горести и сопереживал ощущению одиночества. Джудит всегда интриговало и одновременно ставило в тупик понятие всеобщей истины. Джошуа воплощал его в себе, но она не могла определить его природы.

Атланта стала только отправной точкой рекламного тура Кристиана. И мозговой центр министерства окружающей среды в лице Джудит Кэрриол, и издательство «Аттика» в лице Элиота Маккензи считали, что его должно увидеть как можно больше людей. В то время как другие авторы обращались к читателям главным образом через средства массовой информации, поездку доктора Кристиана специально спланировали так, чтобы она включала крупные центры переселения, вновь учрежденные города и зоны, которые считались важными и влиятельными. После двух неприятных случаев в магазинах Атланты, где Джошуа подписывал свои книги, от этой практики решили отказаться. В магазины набивалось так много людей, что возникали хаос и давка, и его приходилось срочно увозить. Вместо этого объявлялись его лекции, на которые пускали только по билетам. Билеты раздавались бесплатно, но по предварительным заявкам.

Никто, и тем более Джудит Кэрриол, не знал, как долго Джошуа сможет выдерживать тяготы рекламной кампании, когда ему приестся новизна и все начнет раздражать. Но, решив подготовиться заранее, она поговорила с несколькими видными писателями, киноактерами и с тремя крупнейшими фирмами по связям с прессой и работе с заказчиками. Результаты получились почти одинаковые: рекламные туры звездам быстро надоедают, они приходят в бешенство от большого количества коротких встреч с огромным числом людей, которые задают им одни и те же вопросы. Иногда звезды доходят до того, что собирают чемоданы и, не предупредив и не извинившись, уезжают домой.

Но Джошуа пока не демонстрировал признаков скуки, опустошенности и разочарования. Продолжал беседовать со всеми, кто хотел с ним разговаривать. Более того, поощрял к общению, если его узнавали, подписывал книги всякий раз, когда ему совали их под нос, с чокнутыми и несогласными обходился с профессиональным тактом, с журналистами вел себя выше всяких похвал.

Самое неприятное было то, что рекламный тур все время растягивался. Книгу Кристиана читало все больше людей, и его имя было поистине у всех на устах. Город за городом слали в «Аттику пресс» приглашения для автора. Видя ненасытность публики, Элиот Маккензи отправлял письма в мусорную корзину, пока не получил из Вашингтона предписание обеспечить, насколько возможно, визиты Кристиана во все места, где его хотели видеть. Теперь Джудит Кэрриол не меньше двух раз в неделю приходили из издательства письма, в которых говорилось, что к их расписанию поездки добавлен еще один город.

Одна неделя превратилась в две, две в три, три в четыре – они были уже месяц в дороге, но вконец уставшая Джудит со страхом понимала, что ее спутник только креп и был готов ездить до бесконечности. Как только они покинули Атланту, началась их кочевая жизнь. По вечерам (а иногда и днем, если они посещали несколько небольших поселков) их подхватывал вертолет и переносил в новое место, где они спали урывками в незнакомых постелях. Наутро, самое позднее в восемь, начинался очередной раунд встреч – одна за другой, – пока за ними снова не прилетал вертолет.

За пределами главных городов общение в основном проходило в форме лекций, доставлявших Кристиану огромное удовольствие. Вначале он минут пятнадцать говорил, причем никогда не повторялся, а затем не меньше часа отводил на вопросы и ответы. Его интерес к людям вызывал у Джудит благоговейный страх – с этой стороны она его не знала, как, наверное, не знал никто. Джошуа не желал ограничиваться сессиями вопросов-ответов и никогда не избегал толпы, пришедшей его послушать. Однажды он даже сделал замечание местным властям, которые, решив дать ему передышку, приказали оттеснить людей. Не боясь за себя, не страшась никакого приема, он приходил на лекции и сразу погружался в человеческую массу, разговаривал, задавал вопросы, с удовольствием проводя время. Но как ему это удавалось? Сама она до смерти устала от необходимости постоянно любезничать с множеством незнакомцев, вести ничего не значащие разговоры, мечтала уединиться и спокойно отдохнуть. Джудит не понимала, как ее подопечному удается сохранять настроение, очень похожее на эйфорию. Интерес к ближнему не беспределен, но Джошуа Кристиан черпал его из бездонного колодца.

Не все его появления на публике проходили удачно и даже гладко. Кристиан не готовил выступления, считая, что, если речь не будет экспромтом, он потеряет влияние на слушателей. Это неизбежно вело к шероховатостям, возникавшим оттого, что он не всегда придерживался логики, случалось, не умел сдержать чувств, вырывавшихся из потаенных глубин его души. К счастью, телевидение и радио его отрезвляли – он хотя бы придерживался темы и четко отвечал на вопросы. «Довольствуйся и этой шалостью, – твердила себе Джудит. – Вот только бы найти в себе силы таскаться за ним по этой огромной стране». Пока Кристиан осваивал новые территории и завоевывал все большую популярность, его издатель решал, когда (если будет такая возможность) отправить его в Южную Америку и в Евросоюз. «Бог проклинающий» отлично продавался на обоих континентах, несмотря на неизбежные потери при переводе и разницу в идеологии. Русские сначала встали на дыбы, но в итоге нашли в себе силы сбавить тон и стали обсуждать, сколько экземпляров книги потребуется читателям на огромном пространстве советских республик. Эту огромную, северную, стоящую особняком от главных государств мира страну ледник затронул больше других, и здесь уже не отворачивались от идеи Бога, которая существовала наряду с доктриной марксизма.

Родственники Джошуа с большим вниманием следили за его успехами и за ним самим. Братья сначала старались казаться по-мужски равнодушными, но через неделю их охватила радость и гордость, которую женщины семейства источали каждой пÓрой.

– Он великолепен! – воскликнула Мышь, когда закончилось шоу Боба Смита.

– Как же иначе, – самодовольно согласилась мать.

– Он великолепен! – восторгалась Мышь во время передачи Бенджамена Стейфельда «Воскресный форум».

– Я всегда это знала, – гордо кивала головой мать.

Только Мэри хмурилась. Она не могла подобрать названия боли, терзавшей ей грудь. Нет, это была не ревность. Ей всегда казалось, что именно Джошуа мешает ее счастью. Но когда она, исполняя секретарские обязанности, открыла присланный «Аттикой» цилиндрический контейнер, внутри которого были плакат и майка с изображением брата, почувствовала, что это последняя капля. Мэри спрятала плакат и майку и, дождавшись окончания обеда, не говоря ни слова, швырнула их на кофейный столик и, дрожа, стала наблюдать за реакцией родных.

К чести семейства, сувениры никому, даже матери, не понравились. Джеймс был смущен, Эндрю откровенно недоволен.

– Наверное, это неизбежно, – сказал он, помолчав. – Интересно, что думает сам Джош?

– Зная его, я бы решила, что он вообще ничего не заметил, – предположила Мириам. – Даже если все вокруг облачатся в такие футболки, он все равно не обратит внимания. Ничего не видит, когда дело касается его самого. Занавесит глаза так, что отсекается все, что связано с ним.

– Ты совершенно права, – кивнул Джеймс. – Бедняга Джошуа.

– Это ему комплимент, – тихо проговорила мать.

Но не эти слова, а выражение лица Марты окончательно вывело из равновесия Мэри.

– Отвратительно! – прошипела она, вскакивая с кресла. – Глупцы! Идиоты! Его же просто используют! До него нет никому никакого дела. У них одна забота: сколько от него еще можно надоить. Ты права, Мири, он слеп! Ослик, который будет везти их повозку, пока перед носом болтается морковка. Неужели вы не понимаете, что им пользуются? Никто из вас? Когда им натешатся, – Мэри нетерпеливо смахнула слезы с лица, – его просто выбросят. Отвратительно! – Она повернулась к Марте, и та в страхе отпрянула. – Повзрослей, наконец, черт тебя возьми! Разве от любит тебя? Разве он кого-нибудь любит, кроме матери? Почему ты любишь тех, кто тебя не любит? Почему?!

Мэри потянулась, чтобы схватить плакат и разорвать его на куски. Но Марта ее опередила: скатала в трубку и почтительно подала матери.

– Иди спать, Мэри, – устало бросил Эндрю.

Сестра немного постояла, обвела всех взглядом и не спеша вышла. Не побежала – пусть не надеются.

– Почему она такая трудная девочка? – беспомощно спросила расстроенная мать. Она искренне не понимала, ни что происходит с ее дочерью, ни что с этим делать.

– Ревнует, – ответил Джеймс. – Всегда ревновала, бедняжка.

– Что ж, – мать засунула майку в скатанный в трубку плакат, – самое лучшее, что можно с этим сделать, – сжечь.

– Дайте мне! – встрепенулась Марта. – Я отнесу в мусоросжигательную печь.

Но Эндрю не позволил ей этого сделать и сам взял вещи у матери.

– Я пойду. А ты, мой Мышонок, приготовь мне пока кружку горячего шоколада. – Он насмешливо посмотрел на Джеймса и Мириам. – Надеюсь, растения не против принять немного тепла лично от Джошуа.

Это была, наверное, самая гнетущая реакция родных Джошуа в начале его неожиданной славы. Но вскоре уныние сменилось радостью. Ее вызвало появление на заднем крыльце дома 1047 Элиота Маккензи. Издатель приехал на Дубовую улицу с предложением.

Но выложил его не сразу: дождался, когда мать семейства накормит его отличным обедом, а тем временем изучал лица родных Кристиана и удивлялся, как их безмятежная красота может уживаться с темным неистовством Джошуа.

– Джошуа предстоит ездить по США месяцами, – сказал он за кофе. – Кроме того, у меня огромный рынок сбыта за границей: в Южной Америке, Англии, Италии, Германии, Нидерландах. И все эти страны требуют, чтобы автор нанес им визит. Так же как государства к югу от Панамы.

Семья, гордая, но слегка озадаченная, внимательно слушала.

– У меня появилась идея, которую я хочу представить на ваш суд, но не требую немедленного ответа, – продолжал издатель. – Вы всегда помогали Джошуа в клинике, у вас очень спаянная семья, и мне кажется, вы лучше чем кто-либо другой знаете и его самого, и его мысли. – Элиот помолчал, повернулся к Джеймсу и обратился к нему отдельно: – Джеймс, вы с Мириам не согласились бы совершить от имени Джошуа турне по Евросоюзу? Мне известно, что Мириам – настоящий полиглот, чего Джошуа как раз не хватает. Это дает вам большое преимущество. Вы, конечно, не он. Но, откровенно говоря, это не имеет значения. – Он повернулся к Эндрю: – Для вас, если заинтересуетесь, тоже найдется работа. Южная Америка. Возьметесь? Я знаю, что вы свободно говорите по-испански. Перед поездкой организуем интенсивные курсы бразильского португальского.

– Откуда вам известно, на каких мы говорим языках? – спросила Мэри и с такой мукой посмотрела на издателя, что он заерзал на бледно-розовом стуле.

– Джошуа рассказал, когда мы у меня обедали. Знаете, он вами всеми очень гордится. И, думаю, будет рад, если вы выполните за него работу за границей.

– Нам трудно принимать решение, – с расстановкой сказал Джеймс. – Обычно все решал Джошуа. Мы можем с ним связаться, хотя бы по телефону, если невозможно никак иначе, и выяснить, что он думает по этому поводу.

– Не хотел бы говорить за него, но у Джошуа сейчас столько дел, что не стоит его беспокоить, – осторожно отозвался Маккензи.

– Я поеду! – внезапно предложила Мэри.

Братья в изумлении посмотрели на нее.

– Ты? – не поверил Джеймс.

– Я. А почему бы нет? Почему вы?

– Потому что мы с Дрю женаты и жены нам всегда помогут. И еще потому, что мы говорим на нужных языках.

– Пожалуйста, разрешите мне поехать, – прошептала Мэри.

Эндрю расхохотался:

– Мы еще про себя не решили, поедем или нет, Мэри. Но Джимми, безусловно, прав: если кто-то и поедет, то только супружеская пара. Вы с мамой должны оставаться здесь и присматривать за всем. – Его взгляд остановился на Марте, смущенно опустившей глаза. Эндрю повернулся к издателю, и в улыбке на его лице были доброта и обаяние старшего брата. – Честно говоря, я бы согласился. Пара месяцев в Южной Америке могли бы принести моей жене огромную пользу.

А потом в Мобил, штат Алабама, к Джошуа примчалась его мать. В качестве причины своего внезапного появления она назвала хаос, который нарушил нормальную работу клиники. И причиной тому был головокружительный взлет славы ее главы.

– Ты представить не можешь, что это такое! – весело говорила она. – Повсюду люди. Они приходят не чтобы лечиться, а посмотреть на наши дома, выпить с нами чашку кофе, потому что мы твоя семья. Ощущение такое, словно хочешь пройти через комнату, где на полу миллион только что вылупившихся цыплят. Но это все ничего, дорогой! – Она посерьезнела. – Мы нашли другую работу. Мистер Маккензи посылает Джеймса и Мириам в Европу, потому что там выходит твоя книга и все хотят видеть тебя. Но ты ведь поехать не можешь – у тебя здесь много дел. И к тому же не говоришь на иностранных языках. А Эндрю так хорошо говорит по-испански, поэтому мистер Маккензи направляет его в Южную Америку. И вот я здесь – безработная. Джеймс с Мириам и Эндрю с Мартой уже в Нью-Йорке на собеседовании, консультациях или на чем-то еще. Они не вернутся. Поэтому я велела Мэри следить за домом и растениями, а сама собираюсь находиться с тобой.

– Но моя работа! – Сына прорвало. От его былого спокойствия не осталось и следа.

– Она от тебя никуда не уйдет, дорогой, – быстро заговорила мать. – Только теперь твое место не в клинике, а там, где ты нужен в нашей стране. И в других странах. Не сомневайся, Джеймс и Эндрю за границей для тебя постараются. Понимаешь, после того как Маккензи от нас уехал, мы собрались на совет и решили: самое лучшее, что мы можем для тебя сделать, – это всеми силами способствовать публикации твоей книги.

– Что я такого сделал? – спросил Джошуа, ни к кому не обращаясь.

Джудит поняла, что пора вмешаться и исправить ситуацию. Она собиралась до поры до времени хранить от Джошуа в тайне то, что только что беспечно выболтала мать. Джудит кипела от бешенства, но сдерживалась, пока мать не кончила. Теперь настала ее очередь.

– Вы делаете то, Джошуа, – успокаивающе проговорила она, – к чему всегда стремились: активно помогаете миллионам людей избавиться от депрессии нашего времени. В стране теперь совсем другой настрой, и все благодаря вам.

Лицо Кристиана потухло, он повернулся к ней и жалобно, с отчаянием в голосе спросил:

– Это правда?

Джудит взяла его руки в свои и крепко стиснула.

– Дорогой, я бы никогда не стала вас обманывать по поводу такого важного предмета. Вы трудитесь изо всех сил. Творите чудо.

– Я не творец чудес. Я человек, который делает все, что в его силах.

– Да, да, я знаю. Это я так, образно.

– Почему все так получилось?

Джудит устало, с легким оттенком недовольства вздохнула:

– Джошуа, вы за месяц прошли путь от полной безвестности к абсолютной славе. Разве кто-нибудь мог предсказать, как все получится? Даже я этого не знала. Понятия не имела, что может произойти в Холломене. Но, несмотря на закрытие клиники, вы продолжаете двигаться вперед семимильными шагами.

– Это и есть дело моей жизни? Нереально. Так не может продлиться долго. Не выйдет, не получится. А вот клиника… – Он настолько разволновался, что не мог продолжать.

– Джошуа, когда все кончится, вы сможете снова открыть клинику. Это же так просто. То, что произошло в Холломене, – не навсегда. Джеймс и Эндрю вернутся. Вы снова станете работать вместе, и ваша жизнь войдет в нормальное русло. Разумеется, отголосок «Бога проклинающего» останется, но вы сами не захотите расстаться с книгой. Все образуется, вы будете трудиться в Холломене. Слова матери кажутся вам катастрофой из-за нашего кочевого образа жизни. Вы подумали, что если бы находились в Холломене, то клиника бы не закрылась. Успокойтесь и рассуждайте здраво. Вы творите что-то нереальное: постоянно в пути, вокруг все время новые люди, вы отдаете себя без остатка. Но вы же никогда не рассчитывали, что будет легко. Потерпите. Останется позади теперешний переходный период, и вы перестроитесь. Вы же сами утверждаете в книге, что перемены – это реорганизация. А всякая реорганизация требует времени и терпения. Согласны?

Джошуа попытался рассмеяться, но только закашлялся.

– Я плохо прислушиваюсь к своим же доводам. Причем прислушиваюсь к ним мысленно. А голова меня теперь что-то подводит.

– Джошуа, уже поздно. – Голос Джудит упал на октаву, в нем послышались бессознательные заботливые нотки. – Нам в шесть вставать. Мобил затеял общественный завтрак. Ложитесь спать.

Кристиан послушался, но в этот вечер прежняя эйфория угасла. Впервые с начала рекламного тура Кэрриол увидела его подавленным. Черт бы побрал его мать! Почему некоторые женщины настолько проникнуты чувством материнства, что не видят дальше собственной утробы? Пока Джудит отчаянно пыталась исправить положение, мать с невинным видом переводила обожающий взгляд с нее на сына, словно не понимала, что происходит. Но как она могла не понимать?

И ведь, наверное, правда не понимала, потому что, когда он собрался уходить, потащилась следом – кудахтать над ним. Джудит довольно невежливо показала ей рукой, чтобы она осталась.

– Постойте, мне надо с вами поговорить. – Она с мрачным видом повела женщину из гостиной в противоположную от спальни Джошуа сторону. В свою комнату. Ведь мать даже не подумала, где устроиться. Решила, что разделит спальню с дражайшей Джудит? И как она добралась до Мобила? Как угодно, но только не с помощью издательства «Аттика пресс». Понимала же, что поступает неправильно, но все-таки притащилась.

– В чем дело, Джудит? – заволновалась мать. – Я что-то сделала не так?

– Самое последнее, что требовалось сейчас вашему сыну, так это выслушивать весь ваш вздор по поводу закрытия клиники и поездки братьев за границу.

– Но это правда. Почему ему нельзя знать правду? Я думала, он обрадуется, – монотонно бубнила она.

– Пусть бы узнал, вернувшись в Холломен после рекламного тура. Как вы думаете, мама, почему я ему не сказала? Он сейчас в страшном напряжении. Переезжает без передышки с места на место, недосыпает, расходует последние запасы энергии в бесконечных разговорах, обменивается рукопожатиями и той же рукой подписывает сотни книг. Зачем вы сюда приехали? Неужели не сознаете, что вы – еще одна ноша, которую ему придется принять на себя и нести?

Женщина всхлипнула, и ее красивая грудь содрогнулась.

– Я его мать! – Она ловила воздух ртом. – Я… я одна отвечала за него с тех пор, как ему исполнилось четыре года. Понимаю, в каком он напряжении, и поэтому приехала. Верьте мне, доктор Кэрриол, я буду ему помощницей, а не обузой.

– Послушайте, мама, бросьте говорить ерунду. – Джудит внезапно ощутила бесконечную усталость. – Я знаю, о чем говорю. И вы тоже это понимаете. Будьте откровенны. Вы остались в Холломене на бобах: клиники нет, сыновья разъехались в интересные места выполнять интересные задания. Вы почувствовали себя брошенной. Если бы вами руководила забота о сыне, вы бы отправили сюда Мэри, а сами бы хранили домашний очаг. Но нет, вы все, как обычно, взвалили на бедную девочку! Признайтесь, вы почувствовали себя вне игры и сгорали от любопытства: ваш зеница ока, ваш первенец стал знаменит. И вы, решив, что это ваша заслуга, захотели приобщиться к его славе. Вы очень красивая женщина, в самом соку, люди на вас засматриваются. Вами станут восхищаться. Поздравлять, что произвели на свет такого человека, как Джошуа. Вы обретете известность.

– Джудит!

– Только не стройте из себя обиженную мученицу – это меня нисколько не тронет. Мне одной выпало заботиться о нем, пока идут его сумасшедшие гастроли по нашей огромной стране, и ему вовсе ни к чему тревожиться не только о себе, но еще и о вас. А он о вас тревожится, хотя вы только тем и занимаетесь, что губите его работу, кудахча, какая радость иметь четверых детей, в то время как он всеми силами доказывает людям, что идеальное число – один ребенок в семье. Попробуйте-ка побыть в его шкуре. Только ведь вам скучно, вы чувствуете себя брошенной, о вас не пишут газеты. Вот такая правда, мама.

Единственным ответом могли быть только слезы, и она дала им волю – искренним слезам. Ведь она и правда не задавалась вопросом, какие были у нее мотивы приехать к сыну. Теперь же ей это с убийственной ясностью объяснил человек, которому она верила и которым восхищалась, – Джудит Кэрриол. И она не только почувствовала себя опустошенной – ей стало стыдно. Стыдно за то, что так обращалась с Мэри – с золушкой и старой девой, на которую никто не обращал внимания и которая не получала никаких наград.

– Утром я сразу же отправлюсь домой и пришлю к вам Мэри, – грустно пообещала она.

– Нет, слишком поздно, – оборвала ее Джудит. – Приехали, так уж оставайтесь. Только предупреждаю: будьте тише воды ниже травы и не открывайте рта. Но, держа его на замке, не напускайте на себя мученический вид! Довольствуйтесь образом прелестного падшего ангела и не предпринимайте ничего такого, что бы преумножило волнения сына.

– Не буду, Джудит, обещаю! – Мать с каждым мгновением приходила в себя. – Вот увидите, от меня будет польза. Стану его обстировать…

Кэрриол думала, что потеряла способность смеяться, но теперь не выдержала.

– Мама, у нас нет ни времени, ни возможностей стирать. Мы все время в пути, и в гостиничных ванных комнатах для стирки слишком холодно. Мы стиркой не занимаемся. Пилот, пока ждет нас, покупает нужные вещи. И поскольку вы присоединились к нашей компании, сообщите Билли размеры ваших трусов и лифчика, чтобы потом не ходить в грязном.

Мать вспыхнула, покраснела по-настоящему. Кэрриол сдалась:

– Селитесь у меня. – Она подхватила свой единственный, еще не распакованный чемодан. – Спущусь, выясню у портье, нет ли свободных номеров. Где ваш багаж?

– Внизу, – убито проговорила мать.

– Распоряжусь, чтобы принесли сюда. Спокойной ночи.

Когда чемодан принесли, мать легла в постель и безутешно плакала, пока не заснула.

Джошуа тоже лежал в постели, но ни слезы, ни сон не принесли ему утешения. Как быстро, как внезапно его покинула радость! Целый месяц он испытывал счастье – как хорошо встречаться с мучимыми горестями людьми, говорить с ними, вглядываться в их лица и сознавать, что его внутренние побуждения не ложны и он способен им помочь. Дни летели в радостной деятельности. Экономить энергию не приходилось – она струилась из него огненными потоками, которые не могли истощиться. Было настоящим приключением метаться из города в город, куда его доставлял вертолет с пилотом Билли, немногословным, сообразительным, услужливым, направляющим свой аппарат туда, куда ему говорили. Задавалось так много вопросов – люди жаждали все узнать, и он давал им эти знания и каким-то волшебным образом был способен помочь, правда, с помощью своей сказочной крестной феи Кэрриол. Все было просто. Заблудившийся на суше тюлень наконец нашел открытую воду. Он окунулся в родную стихию, такой счастливый, такой довольный. Люди его принимали, люди его не отталкивали.

Но в глубине его сознания всегда оставался Холломен и любимая клиника, работа, к которой он вскоре собирался вернуться, даже если им всем бы пришлось переехать в какой-нибудь бедствующий южный городок.

И вот все рухнуло. Превозмогая боль, он закрыл горящие глаза. «Думай, Джошуа Кристиан, думай!» Он говорил о переменах и миропорядке. Об основах основ, о жизнестойкости в будущем и неуверенности в настоящем, о тленности прошлого. Так разве эта неприятность не часть миропорядка, не способ указать ему, заблудшему, путь? Он переступил через себя, сознательно изменил жизнь, и с изменившимися условиями должно возникнуть что-то новое.

«Взбодрись! Будь оптимистом, Джошуа Кристиан!» Как хорошо, что его братья с женами были положительной составляющей этой новизны. Вписались в новую модель. Они всегда были рядом, плечом к плечу с ним. Так почему сейчас должно быть иначе? Не сомневайся, Джошуа Кристиан, – все к лучшему, так и должно быть. Все это часть нарождающегося миропорядка, пока еще такого неясного и загадочного, что он лишь мельком мог проникнуть в его природу. Но он овладеет этим знанием.

Он призывал сон. О, сон, закрой мои глаза! Исцели боль! Сон, докажи мне, что я смертен. Но сон был далеко, он кружил сознание тех, кому он помогал.

Из Мобила их увеличившаяся компания перелетела в Сент-Луис. Мать вела себя превосходно. Сразу подружилась с пилотом Билли, покорила его тем, что сообщила свои размеры не вслух, а написала на бумажке и робко подала в запечатанном конверте.

– Какой предпочитаете цвет? – шепотом спросил пилот.

Она одарила его ангельской улыбкой:

– Белый. Благодарю вас.

Внешне в Сент-Луисе все обстояло прекрасно, но именно там прозвучала одна из самых забавных притч, которыми Кристиан любил украшать свою речь. К счастью, она сохранилась для потомства на видеопленке, поскольку все случилось во время утреннего шоу местной телекомпании.

Небольшого роста ведущая оказалась чрезвычайно экспансивной. Очень светлая блондинка, очень симпатичная и весьма юная. Такого важного гостя, как Кристиан, ей еще не удавалось заполучить. Она сильно волновалась и от этого вела себя немного покровительственно. Но поскольку на интеллектуальном уровне не могла себе этого позволить, то сосредоточилась на его мужском естестве и бездетности.

– Доктор, меня интересует, как вы помогаете тем, кому повезло получить разрешение на второго ребенка. – Таким был ее открывающий гамбит. – Вам очень просто быть великодушным, правда? Я имею в виду то, что вы не женаты, у вас нет детей и вы… м-м-м… не способны испытывать материнских чувств. Вы в самом деле считаете, что вправе осуждать поведение несчастных женщин, которым не повезло с лотереей Бюро второго ребенка и они нападают на немногих счастливиц, вытянувших красный шар?

Джошуа улыбнулся, вздохнул, откинулся на спинку стула, на мгновение закрыл глаза, снова открыл и пронзил ведущую взглядом до самой души, скрывавшейся где-то совсем неглубоко.

– Самое неприятное с лотереей Бюро – это имущественный ценз участниц. Кто может определить, из какой группы получатся лучшие родители для второго ребенка? Да, определенная материальная обеспеченность – это хорошо. Особенно учитывая тот факт, насколько неподъемно велика плата за высшее образование. Однако нельзя развивать экономику в стране, где все сплошь выпускники университетов. Средний возраст людей физического труда у нас намного выше среднего возраста учителей и компьютерщиков. Необходимо, чтобы молодые люди становились водопроводчиками, электриками и плотниками, а не только социологами и хирургами.

Имущественный тест добавляет участницам лотереи Бюро ненужную озлобленность. Те, кому не повезло, всегда могут обвинить власти, пусть и необоснованно, в сговоре, коррупции, подкупах, в чем угодно. Ведь имущественный ценз отсекает тех, у кого нет ни властного, ни финансового влияния.

Ведущая уже досадовала на себя, и это было видно по ее чересчур блестящим глазам и скованным движениям. А когда Джошуа повысил голос, девушка смутилась еще сильнее.

– Но вы ведь меня спрашивали не об этом. Вы сомневались в моем праве осуждать отношение неудачниц к счастливицам, вытянувшим выигрышный билет, из чего я заключаю, что вы согласны с процедурой проверки на бедность. И одобряете отвратительное чувство злобы и желания мести.

Он подался вперед, опустил голову и, положив руки на колени, не сводил с них глаз. Теперь он говорил очень тихо, еле слышно:

– Так какие у меня есть основания судить? Да, по своей природе я не могу стать матерью. Но я хозяин двух кошек, максимального числа, которое разрешает закон. Оба животных были стерилизованы еще котятами, так как у меня не было намерения просить разрешения на право заводчика. Кота зовут Ганнибал, кошку – Дидо. Прелестные создания, очень меня любят. Но хотите скажу, как они проводят большую часть времени? Нет, не умываются, не охотятся на мышей и крыс. Даже не дремлют, поджав под себя лапы. Они постоянно ведут наблюдение. Кот мог бы написать что-нибудь вроде: «Утром папочка первым поставил ей миску. Когда пришел на обед, погладил ее четыре раза, а меня только три. Вечером перед ужином взял ее на руки, а меня нет. Положил спать к себе на кровать, а мне пришлось перебиваться на соседнем стуле». Записи Дидо за этот же день были бы такими: «Утром папочка положил в его миску больше еды, чем в мою. Уходя в клинику, погладил его шесть раз, а меня ни одного. После обеда посадил к себе на колени и продержал полчаса. А когда лег спать, уложил его на специальный стул, а мне пришлось довольствоваться кроватью». Да, мои кошки фиксируют каждый день жизни. Тратят время, наблюдая друг за другом – сколько кому перепадает внимания. Подмечают мельчайшую подробность. И каждую, реальную или выдуманную, заносят в гроссбух. Царапают, царапают, царапают…

Джошуа поднял голову и посмотрел прямо в камеру.

– Ладно, в кошках эту мелочность можно терпеть. Потому что они всего лишь кошки. Стоят на более низкой ступени развития, чем люди. Их манеры и этика зиждутся на инстинктах и чувстве самосохранения. В кошачьем мозгу мало места для чего-нибудь другого, кроме себя. И если дело касается любви, они начинают вести гроссбух.

Его голос, пробирая злополучную ведущую до самых костей, взлетел ввысь.

– Но мы не кошки. Мы существа более высокого порядка, чем они. У нас есть чувства, над которыми мы властны или которыми учимся владеть. Мы подчиняем логике низменные инстинкты и отказываемся от них. Наш мозг достаточно велик, чтобы вместить что-то еще помимо нас самих. И вот что я вам скажу: если наши души настолько убоги, что мы сводим любовь к тому, чтобы заносить ее по пунктам в гроссбух, мы не лучше кошек. Любовь между кем угодно – мужем и женой, родителями и детьми, соседями, товарищами, согражданами и просто людьми – обречена, если сводится к подсчетам, кто кому больше дал. Это образ мыслей животного. И, – Джошуа повернулся к ведущей так быстро, что та отпрянула, – по моему скромному и некомпетентному мнению, он недостоин мужчин и женщин. Сравнивать собственные беды с радостями ближнего и предавать его хуле за то, что он счастлив, а ты нет, – да будь оно проклято! Вы слышите, барышня? Проклято! Говорю всем, не только вам – выбросьте это из головы!

Эй-би-си купила фрагмент передачи у местной телекомпании и в тот же вечер показала в новостях по всей стране. Это имело двоякие последствия. Во-первых, президент и конгресс приняли совместную директиву, отменяющую имущественный тест Бюро второго ребенка. И во-вторых, Кристиану хлынул поток писем от кошатников, считавших, что их питомцы намного нежнее, намного преданнее и достойнее любого человека, включая самого доктора Кристиана. Были и два других последствия, несколько более отдаленных. В обществе стало осуждаться преследование родителей с двумя детьми. И маленькая притча о кошках вошла в число мифов о Кристиане, в то время как забывались гораздо более важные сказанные им вещи.

– Понятия не имела, Джошуа, что у вас есть кошки! – крикнула Джудит ему в вертолете, когда тот уносил их из Сент-Луиса в Канзас-Сити.

– У меня нет кошек, – усмехнулся Кристиан.

Его спутница помолчала.

– Неудивительно, что ваша мать была в шоке. Но должна сказать, она прекрасно собой владела. Мама, – крикнула Джудит, перегнувшись на переднее сиденье, – вы потрясающая актриса! Это же надо – начать рассказывать после эфира бедной, пришибленной девице про Ганнибала и Дидо. Один рыжий, другая в полоску. Это что-то.

– Я хотела сделать их сиамскими! – крикнула в ответ мать, поворачивая к сыну смеющееся лицо. – Но потом решила, что если он надумает завести кошек, то никогда не возьмет породистых. Только бездомных и бродячих, в этом весь Джошуа.

– Вам теперь будут часто задавать о них вопросы. Что вы станете отвечать?

– Буду отсылать к маме. С сегодняшнего дня назначаю ее экспертом по Ганнибалу и Дидо.

– Кошки, ведущие гроссбух! Где вы такое откопали?

– У друга, – ответил Джошуа и больше ничего не добавил.

Мобил и Сент-Луис знаменовали то, что позднее окрестили Третьей личностью в спектре трансформаций доктора Кристиана. Первая относилась ко времени в Холломене. Вторая, искрящаяся счастьем от возможности высказать свои мысли, – ко дням его бурной активности и жадного общения с людьми в первый месяц после выхода в свет «Бога проклинающего». Новая личность была в замешательстве и несколько растеряла былое красноречие, но все еще жила всплесками проявления Личности номер два. Эта Третья Личность была более закрытой, более ожесточенной, более мессианской. Однако сколько бы Кэрриол ни изучала три первые личности, четвертая – та, что брезжила где-то в холодном непроницаемом будущем, – стала для нее полной неожиданностью.

Джошуа ни разу не обсуждал с Кэрриол свое отношение к закрытию клиники в Холломене и отъезду братьев с женами за границу, чтобы помочь ему. Но, вспомнив его реакцию на услышанную из уст матери новость, она поняла, что эти события стали причиной формирования Третьей Личности. Джошуа был явно потрясен. В смятении. Убит горем? Джудит не могла разобраться. Наверное, он считал, что, когда все уляжется, ничто не помешает ему вернуться к прошлому – точке перед тем, как все началось. И кроме того, трезво себя оценивал и испытывал на свой счет здоровый скептицизм. Вдохновение вдохновением, думал он, но успех будет все-таки скромным, в лучшем случае короткой вспышкой: мол, вся эта слава на один день – всколыхнулось и успокоилось. Однако стать в один миг не только объектом преклонения, но и супергуру – это все-таки нечто совершенно иное.

Итак, было много оснований для возникновения Третьей Личности, которую Джудит называла супергуру. Но, оглядываясь назад, можно было обнаружить сколько угодно ростков Четвертой.

Кристиан больше не терзал себя самоанализом – он превратился в губку, обреченную впитывать любой нюанс оглушающих его со всех сторон чувств.

Первые несколько недель он хорошо справлялся – его самооценку укрепляла новизна ситуации, знакомство с новыми местами и людьми. Затем он как бы поглядел на себя со стороны – худой, некрасивый, жалкий, похожий на пугало, но вечно окруженный толпой. И, радуясь и ликуя, что его чаяния сбываются, ощутил грусть. Его, такого уродливого, объявили красавцем, каких свет не видывал, не ощущавшего в себе магнетизма – невероятно притягательным и полным харизмы, возбуждающим, держащим в напряжении, могущественным и т. д., и т. д., и т. д. Определения и метафоры сыпались, словно сверкающие блестки на конвейере фабрики елочных украшений.

Кто он такой, что чувствует и о чем думает, кем стал и к чему стремится, – все изобреталось без его участия. Он барахтался в волнах идолопоклонства – несчастный, снова оказавшийся не в своей среде, тюлень, которого бросало туда-сюда с такой силой, что не хватало энергии сопротивляться. Единственное, что ему оставалось, это пытаться удержаться на поверхности.

Второе и третье мероприятия в радиостудиях в Канзас-Сити проходили в зданиях неподалеку друг от друга. Когда закончилось первое, шофер подал машину прямо к подъезду. Куда бы Кристиан ни направлялся, эта машина была в его распоряжении – не лимузин, время лимузинов давно прошло, но достаточно удобный большой государственный автомобиль без всяких признаков того, кого он обслуживает в другое время.

Мать приучила себя устраиваться в машине за две-три минуты до того, как появлялся Джошуа, доверив Джудит вести сына сквозь толпу зевак. Та прекрасно справлялась со своей задачей: Джошуа оставалось улыбаться, махнуть рукой, прокричать что-нибудь приветственное, и вот он оказывался в автомобиле, дверца за ним закрывалась, и машина тотчас отъезжала.

Но на этот раз Кристиан заартачился. У входа в радиостудию собралось так много людей, что их вполне можно было назвать толпой. Расписание мероприятий гостя было опубликовано на первой странице местной газеты вместе со статьей о его визите в Канзас-Сити, и люди знали, куда прийти. Порядок наводили с полдюжины полицейских – они расчистили проход в толпе из трех или четырех сотен человек, иначе гость был бы отрезан от ждущей его машины. Температура опустилась ниже двадцати пяти градусов по Фаренгейту, дул пронизывающий ветер, но люди не расходились. Джудит посмотрела сквозь стекло вестибюля и крепко сжала руку Кристиана.

– Пойдемте, надо торопиться. – Она почти силой вытолкнула его из здания.

Когда Джошуа появился на улице, по толпе пронесся вздох. Некоторые стали выкрикивать его имя и потянулись к нему. Но Кристиан был не кинозвездой, люди это понимали и не напирали, никто не лез вперед и не толкался.

На полпути к машине Кристиан уперся и сердито вырвал руку у своей спутницы.

– Я должен поговорить с этими людьми. – Он повернулся влево, где толпа была плотнее всего.

Кэрриол опять схватила его, но он решительно стряхнул ее руку.

– Я буду с ними говорить.

– Джошуа, нельзя! – Джудит было все равно, сколько человек ее услышат. – У вас встреча через пять минут.

Он рассмеялся, подошел к полицейскому и почти ласково провел ладонью по его синей нейлоновой куртке.

– Офицер, вы не возражаете, если я поговорю с этими людьми? – И, обратившись к народу, спросил: – Где тут у вас еще радиостудия?

Ему ответили с дюжину голосов. Полицейский отошел в сторону.

Кристиан рассмеялся и раскинул руки:

– Тогда проводите меня туда!

Восторженные люди благоговейно сомкнулись вокруг него, но не давили, шли спокойно, следя, чтобы Кристиану было удобно. Полицейские, не зная, как себя вести, двинулись за ними.

Джудит Кэрриол осталась одна.

Мать опустила в автомобиле стекло и высунулась из окна:

– Джудит! Джудит! Что происходит?

Кэрриол повернула к машине, мотнула головой готовому выскочить шоферу и, сама открыв дверцу, упала на заднее сиденье.

– На радиостудию, – коротко отдав приказ, она повернулась к матери Джошуа. – Хотите верьте, хотите нет, решил идти пешком. В такую-то погоду. Приспичило поговорить с людьми. Теперь наверняка опоздаем. Черт!

Кристиан опоздал на полчаса, но он пользовался таким авторитетом, что ради него изменили сетку вещания. Следующей в расписании гостя стояла редакция газеты, но там решили пожертвовать формальным интервью ради репортажа об общении гостя со все возрастающей толпой по пути в ратушу, где ему предстояло произнести речь. По радио сообщили о необычном поведении Кристиана, и люди стали сбегаться со всех сторон.

Джудит больше не управляла событиями – на этот раз ее единственной слушательницей оказалась мать Джошуа, та теперь внимала лишь оглушающему молчанию. Ежилась она не только от холода.

Лишь оказавшись за закрытыми дверями гостиницы в Литл-Рок, Джудит получила возможность выразить неудовольствие. Поскольку в ходе рекламного тура к их расписанию добавлялись все новые города, они метались, словно огоньки на болоте: сегодня на север, завтра на юг, послезавтра снова на север, то на запад от Миссисипи, то на восток. Высказав все Джошуа, она позвонит Гарольду Магнусу и спустит на него всех собак: доктор Кристиан принимает на себя непосильную ношу, так что будьте любезны, прикажите лучшим умам Четвертой секции тщательнее продумывать маршрут. Такие места, как Сент-Луис и Канзас-Сити, слишком далеко на севере. Из Литл-Рок, чтобы не попасть в жуткую зиму, нужно двигаться на юг и запад.

Но сначала первоочередное. Прежде всего ей надо разобраться с Кристианом.

Им отвели номер «люкс» для Джошуа, две соседние комнаты для сопровождающих его женщин, а пилота Билли поместили отдельно на нижнем этаже.

Как только за носильщиком и матерью закрылась дверь гостиной, Джудит приготовилась к схватке:

– Ну и что, по-вашему, вы сегодня сделали, Джошуа?

Кристиан собирался в ванную, но по дороге удивленно остановился.

– Что такого я сделал?

– Это ваша выходка с пешей прогулкой. Забраться в середину толпы. Господи, вас могли раздавить!

– Ах, это… – Его лицо прояснилось. – Не понимаю, как я раньше не додумался.

– До чего?

– Окунаться в массы. Кляну себя за это. Я должен был знать, что, только непосредственно общаясь с людьми, я смогу лучше всего выполнять свою работу. Радио и телевидение по-своему тоже полезны, но в Атланте я исчерпал их возможности. Провинциальные теле– и радиостанции менее важны, чем сами провинциалы. Сегодня, общаясь с живыми людьми, я принес больше пользы, чем если бы участвовал в сотне региональных шоу.

Джудит была поражена и не нашла что ответить. Стояла и изумленно смотрела на Кристиана. Заметив выражение ее лица, Джошуа рассмеялся, подошел и крепко взял за задиристо вздернутый подбородок.

– Джудит, пожалуйста, не портите все, не устраивайте сцену. Я знаю, вы помешаны на пунктуальности, любите, чтобы были заранее расставлены все точки над i. Но если вы хотите, чтобы я продолжал этот тур, его характер должен измениться. Я понял это, как только вышел из здания радиостанции и увидел ждущих меня на жгучем морозе людей. Я совершаю эту поездку не для того, чтобы подскочили рейтинги средств массовой информации, а чтобы помочь людям. Как же я могу себя от них изолировать? Почему трачу время, глядя в объективы и говоря в микрофоны? Зачем передвигаюсь на машине? О, Джудит, неужели вы не понимаете? Люди пришли и ждали меня в жуткий холод. Надеялись, что я поступлю так, как должен поступить: одарю чем-то бо́льшим, чем царственной улыбкой и взмахом руки. Когда я пошел с ними, они расцвели, словно крокусы в оттепель. Сегодня я чувствую, что на самом деле совершил доброе дело. И не ощущал себя виноватым, забираясь в машину, в то время как ни у кого из них машин нет. Шел с людьми, был одним из них. Джудит, это было замечательно!

Кэрриол остыла. Разве можно сердиться, если приведены такие веские основания? Его лицо так далеко от нее. Но какое оно умиротворяющее – не красивое, не сексуальное – просто естественное.

– Да, – печально сказала она. – Я вас понимаю, Джошуа. Вы, конечно, правы.

Кристиана смутило, что он так легко одержал победу. Он настроился на серьезную борьбу и теперь не знал, что сказать. Вместо этого подхватил ее на руки и, громко смеясь, закружил по комнате, а она вырывалась и визжала.

На шум прибежала мать и чуть не зарыдала от счастья. Они не поругались, как хорошо! Джудит просто побурчала и успокоилась.

Вид матери отрезвил Кристиана. Он тут же поставил Джудит на пол и смущенно потер ладони.

– Я победил, – запинаясь, объяснил он. – Отныне буду гулять по всем городам, которые мы посещаем.

– Боже! – испугалась мать и буквально рухнула на стул.

– Не волнуйся, – успокоил ее сын. – Я не жду, что вы с Джудит станете ходить со мной, вы по-прежнему будете ездить на машине.

Кэрриол собрала остатки собственного достоинства и предприняла контратаку:

– Все это прекрасно, Джошуа, но не надо терять благоразумия. Ваши выступления на радио и телевидении никто не отменял. А главная беда маленьких городков в том, что студии в них далеко друг от друга. Предлагаю компромисс: гуляйте сколько хотите. Но если расстояние больше мили, будете ездить на машине.

– Нет, только пешком. Никаких машин.

– Джошуа, посмотрите на вещи трезво. Мы уже пять недель колесим по стране, и впереди еще не меньше десяти недель. С каждым днем, на который удлиняется тур, с каждым новым чертовым городом, куда нас посылают власти предержащие, мы теряем все больше энергии, и самое лучшее – закончить все как можно скорее, пока нас не оставили силы. Я и так уже проигрываю войну с Вашингтоном. – Джудит пришла в ужас от собственной несдержанности.

Но Кристиан даже не заметил ее замечания.

– Это не рекламный тур. Это дело всей моей жизни! Я для этого рожден! И для этого меня увезли из Холломена. Мне казалось, вы понимаете!

– Конечно, понимаю, – кивнула она. Однако она упустила из виду, как изменилось его мироощущение после Мобила и привезенной матерью новости. – Вы правы. Больше ни слова. – Она положила ладони ему на голову. А затем пододвинула стул и села. – Мне надо подумать. Вот что: мы сейчас в Литл-Роке. Севернее нельзя – зима вступает в свои права. Надо поворачивать на юг. Посетим точки переселения в Арканзасе, потом двинемся в Техас, затем в Нью-Мексико, Аризону и Калифорнию. Скажем, двенадцать недель максимум. Но вместо того, чтобы проводить в городе один день, будем оставаться на два, так что вы сможете ходить по городу, не изнуряя себя. А на север ни шагу.

Предложение Джудит ужаснуло Кристиана:

– Нет, так не пойдет! На Север нужно ехать именно зимой. Оставшиеся там люди нуждаются во мне больше, чем те, кто живет на Юге, будь то переселенцы или местные. Северные города пока не умерли. Но после решения Вашингтона продлить временное переселение с четырех месяцев до шести они начнут угасать. Это известие заставляет северян взглянуть в глаза правде, с которой они до сих пор не хотели мириться. Люди напуганы, подавлены, они чувствуют, что почва уходит у них из-под ног. Нет, никакого Юга! Или Север, или ничего! Рождество в Чикаго. Новый год… скажем… в Миннеаполисе или в Омахе.

– Джошуа Кристиан, вы сошли с ума! Туда нельзя соваться зимой. Можно замерзнуть насмерть!

Свою скромную лепту внесла и мать, слезно умоляя сына. Кэрриол надеялась на логику и силу убеждения, но Джошуа оставался глух к их словам, отгородив от них свое сердце. Он поедет на Север или никуда. И будет ходить пешком.

Поэтому из Литл-Рока они повернули на Север, все больше погружаясь в самую суровую зиму, какую видел мир. Снег уже шел даже на берегах Мексиканского залива, а в северных городах ноги утопали в нем и целую неделю мела пурга. Но Джошуа ходил пешком. В Цинциннати, Индианаполисе, Форт-Уэйне. Кристиан оказался прав: люди выходили ему навстречу и шли за ним.

Поначалу Кэрриол и мать мужественно старались держаться рядом, но ни у той, ни у другой не было его энергии, да они и не собирались воспламеняться и сжигать себя. Поэтому, если позволяли условия, следовали за ним на машине. Если нет, ждали в гостинице.

Новый распорядок отводил на каждый город три дня вместо одного, и вскоре Кэрриол и мать признали, что если не Джошуа, то им по крайней мере так легче. Они могли дольше спать, не прыгать постоянно из постели в постель. И Джудит не требовалось постоянно быть начеку из-за журналистов – общение с ними Кристиан свел почти на нет. Пилот Билли тоже вздохнул с облегчением, между полетами стало больше времени. Он копался в машине и не сомневался, что она может летать, как птица.

Так постепенно Кристиан добрался до южной оконечности озера Мичиган. Внешность его изменилась. Он был по-прежнему чисто выбрит и коротко подстрижен, но твидовый костюм, в котором он пришел на шоу Боба Смита, сменила куртка полярника. Он ходил очень быстро, преодолевая пять миль в час, если позволяли погодные условия. Не многие выдерживали такой темп. Как правило, его окружало человек двадцать, но и они шли с такой скоростью только ярдов двести, а затем отставали, и их сменяли другие, благо маршрут его походов был опубликован и заранее известен и подготовлен.

Благодаря стараниям местных властей, которые расчищали дороги, у Кристиана могло сложиться ложное представление об условиях на Севере, которое подкреплялось тем, что кончились продолжавшиеся все начало зимы снегопады. В Декейтере Джошуа объявил, что собирается распрощаться с вертолетом.

– Из города в город буду переходить пешком.

– Боже праведный, это невозможно! – испугалась Джудит. – Из Декейтера в Гэри на Рождество? Вы замерзнете. Но даже если выживете, на дорогу уйдут недели. А что, если попадете в пургу? Вы же знаете, здесь все приходится планировать с оглядкой на бураны – и походы, и полеты. И почему вы решили, что в нашем распоряжении внезапно появилось столько времени? Джошуа, пожалуйста, будьте благоразумны.

– Я пойду! – отрезал он.

– Не ходите!

Ее крик проник сквозь стену в комнату матери. Та, робея, пошла к сыну узнать, в чем дело. Она боялась правды, но решила, что еще тяжелее оставаться в неведении.

– Представляете, что задумал этот… этот идиот? – повернулась к ней Джудит. – Он хочет идти пешком из Декейтера в Гэри! А что, если попадет в буран? Что же, нам все это время болтаться над ним в вертолете на случай, если придется его спасать? У вашего сына есть хоть сколько-нибудь здравого смысла? Поговорите с ним. Я умываю руки.

Но мать потеряла дар речи. Перед ее глазами возникло прекрасно сохранившееся тело замерзшего мужа. Она увидела его так ясно, словно все случилось вчера, и вспомнила процедуру опознания, когда ее вызвали в Буффало и ей пришлось осмотреть множество других трупов прежде, чем она узнала Джо. Только теперь она представила себе не Джо, а Джошуа.

Память наваливалась, крушила, давила. Память о тысячах таких же, как она, переходящих от одного замерзшего тела к другому. Приглушенные рыдания и внезапная боль узнавания, а у других еще теплилась надежда: может быть – только может быть, – их близкий человек не здесь, а пережидает заносы где-нибудь на дальней ферме. И вот оно, то самое мгновение, когда видишь родное лицо!

С ней случилась истерика – она выла, визжала, кричала, билась о стены и мебель, как большая золотистая бабочка. Ни сын, ни Кэрриол не могли к ней подойти, стояли и беспомощно наблюдали, как она себя калечила, а затем, немного успокоившись, разрыдалась.

Это отрезвило Кристиана. Откуда-то из мрака всплыла давняя память об отце. Об отце, который… который замерз во время пурги?

– Будем перелетать из города в город на вертолете, – коротко сказал он Кэрриол и скрылся в спальне.

«Слава богу, – подумала Джудит и осталась, чтобы помочь несчастной женщине. – Как это поведение типично для мужчины, даже такого необычного, как Джошуа!»

Мать испытала настолько сильный приступ истерики, что, когда сын и Кэрриол грузили ее в вертолет, почти ни на что не реагировала. Получить медицинскую помощь в незнакомых городах в такую погоду нелегко, так что, может, было и к лучшему, что она физически испила горе до конца. Но когда в Гэри Билли помог выйти ей из кабины и передал сыну, она уже могла произносить слова и при этом не лить потоки слез.

– Дорогой Джошуа, – сказала она, когда сын вел ее по льду под крышу, – тебе не обмануть природу. Ты только человек из плоти, крови и костей. Поэтому действуй разумно, поскольку сверх этого ты сделать ничего не в силах.

– Но я не смогу охватить фермеров, – пожаловался он.

– Скольких-то сможешь. Трудно поверить, как много из них умудряются приезжать в города, которые ты посещаешь. И не забывай, у них есть твоя книга. Она поступила в такие места, куда ты никогда не попадешь, даже если проживешь до двухсот лет и все это время будешь ходить без остановки.

Пилот Билли крепко взял Джудит под локоть и поддерживал ее, чтобы она не упала. Они осторожно шли следом за матерью и сыном.

Он был с ними, но не одним из них. Все еще находился на службе в армии в чине старшины. Три года назад его зачислили в президентский вертолетный флот. И когда Кристиану потребовалось средство передвижения, его подчинили Кэрриол, потому что он был не только пилотом, но и инженером-механиком. Давно прошли те дни, когда запчасти к таким сложным механизмам, как вертолеты, имелись повсюду.

К своему удивлению, Билли обнаружил, что ему нравится возить эту ненормальную компанию. Вместо того чтобы спокойно кружить над Вашингтоном или доставлять высоких гостей президента на Юг, он в самом деле летал, словно птица. А также выполнял самые разные обязанности: покупал одежду и белье, был и за механика. Интересная жизнь! После того как к Кристиану присоединилась его мать, тот перебрался на свободное переднее сиденье, а женщины летали на заднем. Оказавшись рядом, мужчины, несмотря на разное воспитание и разные взгляды на жизнь, подружились.

На земле Билли держался особняком. Не сидел со своими пассажирами за одним столом, не ездил в одной машине, не останавливался в том же отеле, если в городе были другие. Все свободное время он проводил со своей прекрасной птицей. Он, разумеется, понял, что произошло нечто особенное, но спрашивать ему очень не хотелось. Однако, какой бы важной персоной ни была эта доктор Кэрриол, когда Билли повел ее по льду, он не выдержал и спросил:

– Что случилось, мэм?

Кэрриол не стала увиливать:

– С доктором Кристианом бывает непросто. – Как мягко это было сказано! – Он хотел идти из Декейтера в Гэри пешком.

– Шутите?!

– Если бы! Возможно, вы читали в газетах, что отец Кристиана замерз во время бурана на дороге. Так вот, когда он сообщил матери о своих планах на будущее – ходить из города в город пешком, у нее случился нервный срыв. И к лучшему: это вернуло ему здравый смысл. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Билли кивнул:

– Спасибо, мэм.

Они оказались у небольшого здания на краю вертолетной площадки. Пилот окинул взглядом неприветливое помещение.

– Ну вот, прибыли. – А про себя добавил: «Оказаться в сочельник в Гэри, штат Индиана. Ты, парень, наверное, тоже рехнулся».

X

Наступил январь 2033 года. Пока Кристиан терпел сорокаградусный мороз в Висконсине и Миннесоте, Кэрриол решила оставить его и улетела в Вашингтон. Настала пора лично убедиться, что думали о нем в коридорах власти. Кроме того, ей требовалась передышка, чтобы не сломаться. Билли высадил ее в Чикаго, откуда она спецрейсом вылетела в столицу. Спасибо Аляске! И канадцам! Благодаря их одежде и опыту удавалось выживать в любых условиях. Если только человек не попадал во время бури в снежную ловушку.

Моше Чейсен встретил ее в аэропорту. Здесь тоже лежал снег, но по сравнению с теми местами, откуда она прилетела, эти шесть дюймов можно было назвать легкой порошей. Да и температуру в двадцать градусов по Фаренгейту – жарой. Увидев старину Моше, его широкое, грубоватое лицо, Джудит чуть не расплакалась. Боже, что это с ней такое? Неужели дошла до точки?

Моше Чейсен, затаив дыхание, следил, как восходит звезда Кристиана, и внимательно изучал все, что сообщала ему Кэрриол. Он гордился Джошуа, словно тот был его сыном (настоящий сын Чейсена работал морским биологом и жил на Гаити). Моше упивался двойным чувством – собственной правоты и ценности его кандидата. Какой человек! Так чья харизма повлияла на выбор – его или Джошуа?

Однако, когда первый месяц рекламного тура перерос во второй, а затем стало понятно, что поездка будет очень долгой, после чего выяснилось, что Кристиан в разгар зимы повернул на Север, его одолели сомнения. А немного погодя охватило беспокойство. Что происходит с Джошуа? Зачем ему делать то, на что не способен ни один человек? Но Джошуа упорствовал. Куда смотрит Джудит? Почему она закрывает на все глаза?

– Шалом! Шалом! – воскликнул он, расцеловал ее в обе щеки и взял под руку.

– Не ожидала, что меня будут встречать, – сказала она, моргая.

– Что за чушь? Как это не встретить мою Джудит? У вас, наверное, совсем мозги замерзли!

– Что правда, то правда, замерзли.

Чейсен приехал на машине, что было свидетельством ее возрастающего влияния. Что ж, хоть это утешение.

До ее дома в Джорджтауне они ехали молча. Чейсен сидел рядом и довольствовался тем, что время от времени пожимал ей руку. Он почувствовал, что его босс упала духом, и это ее новое настроение его испугало. Джудит Кэрриол унывает? Моше представить себе не мог, что такое возможно.

Какое счастье оказаться в своем любимом доме, упасть в свое любимое кресло и смотреть на любимые картины на любимых стенах!

– Джудит, так что же происходит? – спросил Чейсен после того, как она приготовила им горячий пунш.

– Как я могу сказать, когда сама бросила задавать себе тот же вопрос?

– Чья это была идея путешествовать зимой на Севере?

– Конечно, его. Я не отличаюсь особенной гуманностью, но и у меня бы не хватило совести обречь на такую пытку другого человека.

– Конечно, не могли бы. Но я думал, что и он не способен. Он производил на меня впечатление более чуткого человека.

Джудит рассмеялась, но смех ее был невеселым.

– Скажете тоже – чуткого. Моше, ему даже неизвестно значение этого слова. Может, он и был чутким, но в другую эпоху – Дэ-Ка.

– Что такое Дэ-Ка?

– До книги.

Зазвонил телефон. Взвинченный Гарольд Магнус нетерпеливо сообщил, что вечером их обоих хочет видеть президент.

– Понятно. – Джудит прикидывала, спросить или нет, и решила спросить: – Он недоволен?

– Нет, почему? Джудит, разве для этого есть причины?

– Отнюдь. Я сейчас немного не в себе. Несколько недель в дороге, знаете ли, не могут не подействовать. Тем более когда не можешь повлиять на ситуацию.

– Висконсин и Миннесота в январе? Неудивительно. Джудит, хотите, мы устроим вам специальный тариф на отопление. Отогреетесь, придете в себя.

Этот человек впервые решил о ней позаботиться. И в первый раз назвал ее по имени. Вполне надежное свидетельство того, что президент может как угодно оценивать операцию «Мессия», но недовольства не испытывает.

– Хотите верьте, хотите нет, я привыкла к холоду. – Кэрриол рассмеялась, но опять невесело. – За предложение спасибо. Воспользуюсь им в июне. – Снова последовал смешок, и опять больше похожий на сухой кашель. – Мне потребуется немало времени, чтобы растаять изнутри, прежде чем я смогу ощутить тепло отопления.

– Встретимся здесь в половине шестого, – распорядился министр.

Джудит повесила трубку и повернулась к Моше Чейсену:

– Высочайшее повеление прибыть в Белый дом. Видимо, к шести.

Моше осушил стакан и поднялся.

– В таком случае, мне лучше ретироваться и не мешать. Вам надо принять ванну и переодеться.

– До завтра, Моше. Завтра поговорим подробнее. Возьмите машину и поезжайте домой. К тому времени, когда шофер вернется за мой, я буду готова.

– Уверены, что я вправе пользоваться вашей машиной?

– Никаких сомнений. Давайте, поезжайте.

Тайбор Рис улыбался от уха до уха.

– Дорогая доктор Кэрриол, рад отметить, что ваша операция «Мессия» вызвала в народе подъем.

– Спасибо, господин президент.

– Кто подал ему идею ходить пешком? Блестящая мысль!

– Сам додумался. Не постесняюсь утверждать, что я достаточно привержена делу, но там, куда мы попали, мне бы не пришло в голову месить ногами снег.

Гарольд Магнус сложил губы в трубочку и выдохнул, отчего они задрожали, и послышался неприятный звук. Ужасная привычка! Но об этом ему никто не решался сказать, кроме жены, но ее он ни во что не ставил и тем более не прислушивался ни к чему, что она говорила.

– Доктор Кэрриол, вы отдаете себе отчет в том, что только что сказали? – спросил он. – Ходить – безумие. У него что, непорядок с головой?

У Тайбора Риса была одна большая слабость: он мерил слова и поступки других по себе. Поскольку он не был альтруистом и обладал исключительной политической проницательностью, то редко попадал впросак, но все-таки и он не был застрахован от ошибок.

– Чепуха! – живо возразил он, прежде чем Джудит сумела сформулировать ответ. – Все было сделано правильно. В подобной ситуации я бы сам так поступил. – Он надел очки и повернулся к лежащей на столе пачке бумаг. – Долго вас не задержу, но хочу лично поблагодарить за операцию «Мессия». Считаю, что она проходит великолепно, и поздравляю вас обоих.

На этот раз и сегодня речи не было, чтобы доктор Кэрриол шла в министерство пешком. Сегодня у нее была личная машина с шофером, которая ждала ее, припаркованная за автомобилем министра.

– Хочу пообщаться с вами у себя в кабинете, – сказал Гарольд Магнус, когда они расставались на краю автостоянки.

– Взаимно, сэр.

Хелена Тавернер находилась на своем посту, когда Джудит появилась в приемной. Она улыбнулась секретарю и демонстративно посмотрела на часы:

– Вы когда-нибудь уходите домой?

Хелена рассмеялась и покраснела.

– Его появления здесь совершено непредсказуемы, доктор Кэрриол. Я живу далеко. Если он начинает копаться в делах без меня, то обязательно все перепутает. Пришлось поставить в мою комнату отдыха диванчик и спать на нем.

– Но разве это удобно? – бросила через плечо Джудит.

Гарольд Магнус сидел за столом и ждал.

– Давайте начистоту.

– Согласна.

– Вы недовольны ситуацией? Так?

– Недовольна.

– Почему? Какие-то веские причины, кроме пеших прогулок?

– Трудно ответить. В конце концов, я сама назвала операцию «Мессией». Так с чего бы мне вдруг волноваться, если у моего кандидата в самом деле начинают проявляться качества мессии?

– Проблема в этом?

Кэрриол вздохнула, откинулась на спинку стула и задумалась. Гарольд Магнус пристально за ней наблюдал, подмечая малейшие изменения. В ней уже не было столько змеиного, и она не так сильно вызывала чувство тревоги. Путешествия по Америке придали ей какую-то хрупкость.

– Я профессиональный психолог и профессиональный статистик, – начала она. – Еще социолог. Но не психиатр и никогда не изучала состояние сознания при общении один на один. Моя область – группы населения, и если требуется предсказание группового поведения в конкретной ситуации, мне нет равных в стране, а может быть, и за ее пределами. Но общение один на один выводит меня из равновесия. Поэтому, боюсь, я могу неправильно оценивать ход мыслей Кристиана. Но уверена, вы понимаете, почему я не хочу привлекать психиатра для оценки того, что творится с моим подопечным.

– Вполне, – энергично кивнул министр.

– Могу лишь рассказать о своих ощущениях. И мои ощущения таковы, что он становится не вполне стабильным. Хотя внешние проявления минимальны. Что это – мания? Духовное величие? Если даже так, то слабо выраженные. Бредовые идеи? Точно нет. Потеря связи с реальностью? М-м-м… Я бы опять ответила отрицательно. И тем не менее… тем не менее в нем чувствуются перемены. Учитывая события последних месяцев, это, вероятно, логичные перемены. Поведение этого человека может показаться странным, но его инстинкты нацелены в самую точку, и именно они в большой степени определяют его поведение. Вот мы и пришли к исходной черте. Он тот человек или не тот? Могу сказать одно: я задалась целью как следует его изучить. И у меня нехорошие мысли.

Такой ответ привел министра в панику:

– Боже, Джудит, неужели мы потерпим фиаско?

Опять он назвал ее по имени. Так, так…

– Нет, – отрезала она. – Я не позволю событиям дойти до такой стадии. Но тем не менее считаю, что нам – вам и мне – следует подготовить план на случай непредвиденных обстоятельств. И быть готовым и запустить его в действие, если это потребуется.

– Полностью согласен. Что вы предлагаете? Можете предсказать, куда его понесет, если он слетит с катушек?

– Нет.

– Что тогда?

– Мне потребуются с полдюжины… честно говоря, не знаю, как они называются… в кино о них говорят «крепкие парни». Так вот, нужно с полдюжины крепких парней, которые были бы поблизости и за пять минут выполнили приказ. Любой приказ, какой получат.

– Черт возьми, вы же не собираетесь его убивать?

– Конечно, нет. Все что угодно, только не убийство. Превратить Кристиана в мученика было бы катастрофой. Но надо быть готовыми, если понадобится, быстро убрать его с глаз долой и препроводить в соответствующее заведение. Вот и все. Это означает, что надо подбирать людей с навыками работы в психиатрических клиниках, где содержатся буйные и помешанные. Они должны быть строго засекречены и не являться поклонниками культа Кристиана. Только огласки нам не хватало. Они должны быть очень расторопными, чтобы по первому моему щелчку начать действовать так, чтобы никто из окружающих не успел понять, что происходит, а сам Кристиан не сумел бы поднять шум.

– Люди полетят с вами до Чикаго, но дальше им лучше воспользоваться своим вертолетом. Вам необходимо познакомиться с ними здесь, в Вашингтоне, и подробно проинструктировать. Не беспокойтесь, подыщу вам таких, какие требуются.

– Отлично.

– Это ближайшая перспектива. А что с долгосрочной?

– Я уверена, долгосрочной не существует. Причина в том, что Кристиан не выдержит дистанции турне, которую себе планирует. Она становится все длиннее и длиннее, и, должна заметить, не по милости нашего дражайшего господина Риса. Кстати, я часто задаю себе вопрос, какова была бы судьба операции «Мессия», если бы он не победил в ноябре. Я так замоталась, что о выборах даже не вспомнила. Тогда Белый дом все прибавлял и прибавлял нам города, но после того, как мы уехали из Чикаго, Кристиан стал поглядывать на карту. И теперь сам разрабатывает маршрут, подбрасывая город за городом.

– Дерьмо!

– Вот именно, господин министр, целая куча дерьма! Учитывая скорость, с которой мы движемся, и то, что до марта нас будут сдерживать снежные заносы, турне доктора Кристиана продлится не меньше года.

– Черт!

– Вы правы. Но вам-то хорошо сидеть в Вашингтоне, где выпали комфортные шесть дюймов снега. Я же там одна с этим Кристианом и, откровенно говоря, уверена, что еще на один год жизни на колесах меня не хватит. Утешает только то, что этого скорее всего не потребуется. Потому что он сам не выдержит. Я это чувствую. Разлетится на тысячу кусков. Молю об одном, чтобы это случилось в Каспере, штат Вайоминг, а не в Мэдисон-сквер-гарден… – Она замолчала. Внезапно ей пришла в голову мысль, от которой у нее перехватило дыхание.

– Что же нам делать?

– Вообще-то говоря, после Рождества, несмотря на стремление охватить как можно больше городов, его настроение стало лучше. По дороге из Декейтера в Гэри он объявил, что летать из города в город на вертолете неправильно – надо ходить пешком.

– Зимой?!

– Именно. Я стала протестовать, вернее, стала протестовать его мать. В тот вечер она отработала все, что проела, и я не жалею, что не поскупилась на расходы и возила ее с собой. Помните, отец Кристиана погиб в снежную бурю? Так вот, когда его мать узнала, что он собирается топать пешком из Декейтера в Гэри, у нее совсем поехала крыша. Вместе с головой. Шум устроила такой, что привела его в чувство. С тех пор его, слава богу, легче урезонить.

Гарольд Магнус, призывая прерваться, поднял руку и нажал кнопку внутренней связи:

– Хелена? Принесите нам, пожалуйста, кофе и сандвичи. И захватите свой блокнот. Я попрошу вас подыскать мне кое-каких людей.

Перерыв пришелся как нельзя кстати, и еда тоже. Уж если и приходилось есть бутерброды, то Гарольд Магнус не сомневался, что ему подадут самые лучшие. Поэтому Хелена Тавернер всегда держала на кухне рядом со своей комнатой отдыха хлеб и разнообразные пасты для сандвичей.

Однако не передышка, еда или кофе вызвали у Кэрриол ощущение полного умиротворения, а Вашингтон и ее родная стихия. Она вернулась на свое место. Мозг ее работал, как прежде, а моральная и физическая усталость ощущалась не так остро. Вернулось ощущение себя прежней. И она поняла, какой опасной и разрушительной для личности Джудит Кэрриол была личность Джошуа Кристиана. Все те недели, пока она была с ним рядом, его присутствие смещало центр ее существа, как гравитационное поле отклоняет луч света или даже бег звезды на небосклоне. Более того, ей стало ясно, насколько она ненавидит его влияние на нее и как ей неуютно и унизительно находиться в сфере его притяжения. Ее жизнь и работа были здесь, в Вашингтоне. В министерстве окружающей среды. Ей даже стало казаться, что Кристиан ей ненавистен. Если это чувство будет с каждым днем крепнуть, она не сможет его терпеть. Не сможет терпеть свою личную черную дыру.

Гарольд Магнус дал распоряжение секретарю начать переговоры с подразделениями психиатрической службы, чтобы там подобрали необходимых Кэрриол «крепких парней». И теперь был готов завершить беседу с боссом Четвертой секции:

– Так вы сказали, что у него нет шансов пройти всю дистанцию до конца? – Министр скользнул в кресло и посмотрел на Кэрриол поверх очков. Сандвичи он запил глотком старого доброго солодового виски.

– Да. Или, скажем так, у него все будет получаться, пока он на Севере. Меня тревожит то время, когда он снова соберется на Юг. При наших нынешних темпах он пересечет тридцать пятую параллель около первого мая. И повсюду его будут встречать гигантские толпы. Не знаю, какова будет его реакция на такое число людей, но, думаю, его мессианский запал получит сильный толчок. Если бы Кристиан был циником, или работал ради денег, или устроил представление, стремясь к власти, нам было бы намного проще. Беда в том, господин министр, что он абсолютно искренен! Считает, что на самом деле помогает. Разумеется, помогает. Безмерно! Но только представьте, что произойдет, когда он попадет в Лос-Анджелес. Он намерен ходить пешком, и миллионы людей кинутся на улицы составить ему компанию. – Джудит осеклась, у нее словно перехватило дыхание. – Боже мой! Боже мой!

– Что такое?

– Идея. Зреет в голове. Постойте, дайте сформировать. Это относится к тому, что я только что говорила. Май. Май – конечный срок. В мае мы должны положить конец публичным появлениям Кристиана. Возможно, после какого-нибудь продвинутого курса лечения он придет в себя. В таком случае возобновим тур в той точке, где он был прерван.

– Не понимаю, как мы должны поступить? Убрать его с глаз и объявить, что он заболел и ему требуется медицинская помощь?

– Эта мысль мне приходила в голову, но я ее отбросила. Мистер Магнус, что, если нам кончить дело на высокой ноте – громом, а не нытьем? Я вынашиваю эту идею с самого шоу Боба Смита. Я подумала, пусть это будет не бесконечный рекламный тур. Старт! Долгий обратный отсчет перед космическим стартом. Подумайте об этом, господин министр. Самое последнее появление на публике!

Гарольд Магнус улыбнулся:

– Дорогая Джудит, в вас пропадает великий интриган. В душе вы такая и есть, потому что совершенно правы. Кристиан должен уйти громко. Это должно стать космическим явлением.

– В Вашингтоне, – предложила Кэрриол.

– Нет. В Нью-Йорке.

– Нет, нет! Пеший поход, господин секретарь. Он мечтает о таком с Декейтера. Поход из города в город, и весь путь только пешком. Из Нью-Йорка в Вашингтон, в мае. Дело потребует определенных организационных усилий, но пусть его мечта осуществится. Пусть идет из Нью-Йорка в Вашингтон весной, когда на деревьях распускаются листья, люди возвращаются с Юга и принимаются за обычные дела. Прекрасное время для похода. На этот раз мы предоставим ему полную свободу. Пусть собирает народ от Бэттери на Манхэттене до берегов Потомака. Это будет марш тысячелетия. – Джудит напряглась и, словно превратившись в змею, отклонилась назад для рокового удара. Ее глаза сверкали. – О, конечно, мы так его и назовем: «Марш тысячелетия»! В конце можно обратиться к толпе со ступеней Мемориала Линкольна или в другом месте, где достаточно простора для тех, кто придет его послушать. Когда все завершится, он временно уйдет на покой, и мы поместим его в хороший, тихий санаторий.

– Господи! – Министр ощутил благоговейный трепет и одновременно испуг. – Марш такого масштаба! Как бы он не превратился в бунт.

– Не превратится, если мы правильно подготовимся. Конечно, потребуется серьезная помощь военных. На пути надо организовать приюты, пункты первой помощи, закусочные, комнаты отдыха и прочее. И поддерживать порядок. В нашей стране, мистер Магнус, люди любят парады, особенно если могут сами в них участвовать. Кристиан поведет народ в святая святых народа. Из того места, куда сотни лет назад приплыли первые иммигранты, в то, где они учредили правительство. С какой стати людям устраивать беспорядки? Атмосфера будет приподнято-карнавальная, а не бунтарская. Вы когда-нибудь следили за пешим или велосипедным марафоном в ясную погоду в выходные в Нью-Йорке? Тысячи и тысячи зрителей, и ни намека на беспорядки. Все радуются, все отдыхают – вышли на свежий воздух, а заботы вместе с бумажниками оставили дома. В течение многих лет эксперты утверждают, что ньюйоркцы так легко принимают похолодание, ограничение рождаемости, запрет на личный транспорт и прочее, потому что городские власти предлагают горожанам альтернативный стиль жизни. В нашем случае марш будет представлять космический марафон, во главе которого встанет Самый Главный Человек. Представьте: он вывел народ из дикости, боли и нищеты, дал ему веру, подходящую нашим временам и устраивающую людей. Так что пусть теперь возглавит их лично. А пока он идет из Нью-Йорка в Вашингтон, можно организовать дюжину других маршей по всей стране. Например, из Далласа в Форт-Уэрт. Из Гэри в Чикаго. Из Форт-Лодердейла в Майами. Мистер Маркус, вот это будет работа! Марш тысячелетия!

Джудит добилась невозможного – министр загорелся небывалой мечтой.

– Он согласится? – спросил Магнус, все еще испытывая сомнения.

– Попробуйте его остановить!

– Ваших людей – мозговой центр Четвертой секции – сразу определим на логистику. Я повидаюсь с президентом и озвучу ему идею. Если он даст добро, приступаем к делу. Хотя я не вижу причин, почему бы он забраковал наш план. С избранием на третий срок он воспрянул духом, наслаждается успехом и начинает подумывать, что история призывает его стать более великим президентом, чем Гус Ром. Может, помогло то, что он развелся с Джулией. Никогда бы не подумал, что он на это решится! Ладно, давайте попробуем. Марш тысячелетия. Вся страна всколыхнется в буквальном и переносном смысле, заявив остальному миру, что с депрессией покончено. Человек жив – как это прекрасно!

Кэрриол поморщилась и встала:

– Я планировала на пару дней остаться в Вашингтоне, но, подумав, решила, что мне лучше сразу вернуться к нему. Он находится в центре всей схемы, и это обязывает меня постоянно быть рядом, чтобы до мая он не разлетелся на части. Но я постараюсь, если вас устроит, каждую неделю прилетать в Вашингтон.

– Отличная мысль. При вас дела в Четвертой секции идут гораздо лучше, хотя должен отметить, что Джон Уэйн прекрасный заместитель. Ему бы еще ваши мозги, вообще бы цены не было.

– В таком случае я рада, что у него нет моих мозгов.

Министр состроил недоуменную мину, но тут же все понял и хмыкнул:

– Да, да. Надеюсь, Хелена сумеет подобрать вам сегодня вечером крепких парней.

– Уеду, как только их проинструктирую.

– Джудит?

– Да, мистер Магнус?

– Что, если он не продержится до мая?

– Даже в этом случае Марш тысячелетия состоится. С какой стати от него отказываться? Пусть он станет вотумом доверия к нему. Чем-то вроде гигантской открытки с пожеланием выздоровления.

Министр усмехнулся про себя. «Спи спокойно, мой друг!» Затем – такой уж он был человек – выполнил свой моральный долг и продемонстрировал показное отвращение:

– Какая же вы циничная стерва!

Браво, Джудит Кэрриол! Ты только что обеспечила себе будущее в министерстве. Теперь никто не свалит тебя с пьедестала! Твоя классификация за год возрастет не меньше, чем на два пункта, и этот жирный самодовольный, безжалостный обжора Магнус впервые за восемь лет назвал тебя по имени. Ты в полном порядке. Ты победила. Министр почти достиг того состояния, когда будет больше полагаться на тебя, чем на самого себя. В итоге тебя будут ценить не меньше твоего предшественника на посту главы Четвертой секции. Но тому не пришлось ничего завоевывать – он все получил автоматически, потому что он мужчина. Удивительно, что в наше время все еще продолжают принижать женщину. Но только не ее! Она лучше всего штата мужчин в этом городе, и недалек тот день, когда докажет это всем. В следующем году она получит машину, которая будет постоянно возить ее на работу и с работы. А к машине – и другие радости, и даже можно будет иногда посещать аукционы «Сотбиз»…

Джудит остановилась как вкопанная на тротуаре у входа в министерство. Ее машина осталась здесь, когда она вернулась из Белого дома. Должна была ждать, когда она выйдет, чтобы отвезти домой. Водитель получил четкие распоряжения. Время приближалось к девяти. Подморозило до десяти градусов. Начинался снег, усиливался ветер. На ней была одежда для поездки на машине, а не на автобусе. А этот старый подонок Магнус отослал ее автомобиль! Разумеется, нарочно – чтобы указать ей ее место. Я тебе это припомню. По дороге к автобусной остановке Джудит, почувствовав комизм ситуации, расхохоталась.

Когда Кэрриол присоединилась к Кристиану, тот был уже в Су-Сити, штат Айова. Ее пребывание в Вашингтоне затянулось. Подобрать крепких парней из психиатрической службы оказалось не так просто, а она не могла улететь, как следует их не проинструктировав. Затем из-за сильной снежной бури еще на день задержалась в Чикаго. Такой бури давно не видели даже в этом ледяном чистилище на Мичигане. К счастью, шестеро крепких ребят – и, кстати, отличных парней – успели улететь на вертолете за пять минут до начала катаклизма. А ей пришлось ждать Билли еще тридцать шесть часов.

Рабочий день Кристиана и его визит в Су-Сити заканчивался, и они договорились встретиться в аэропорту. Там они сядут в вертолет и полетят в Су-Фолс в Южной Дакоте.

Весь путь из Чикаго в Су-Сити Джудит боролась с плохим настроением – ей очень не хотелось возвращаться туда, где снова придется вести навязанный Кристианом образ жизни. Как же было хорошо в Вашингтоне, как уютно и приветливо в ее доме! Как было приятно общаться с людьми в министерстве – от Джона Уэйна до Моше Чейсена. Между шоу Боба Смита в Атланте и только что закончившимся слишком кратким визитом в Вашингтон прошло десять недель. Десять невероятных, опьяняющих и изматывающих недель. За десять недель она по горло насытилась Джошуа Кристианом.

Но почему ей так не терпится снова его увидеть? Почему волнует, что он ей скажет при встрече?

Когда они с Билли приземлились, Джошуа с матерью еще не приехали в аэропорт. И она, велев пилоту поставить машину под навес, пошла дожидаться их в тепле. Учитывая порывистость и непредсказуемость Кристиана, он мог задержаться на несколько часов. Падал легкий снег, когда они вошли в маленькое, негостеприимное здание аэровокзала – такие теперь были повсюду в городах вроде Су-Сити. Самолеты сюда больше не летали, и взлетную полосу оставили лишь в качестве составляющей системы национальной безопасности.

Кристиан опоздал на полчаса и появился в одежде полярника вместе с ворвавшимся вслед за ним снежным зарядом. Его сопровождало человек пятьдесят, которые, несмотря на непогоду, пришли вместе с ним. Значит, все по-старому. За ним будут таскаться в любую погоду, разве что разразится настоящий буран.

Кэрриол встала и помахала рукой. Но он не заметил ни ее, ни Билли – слишком был увлечен разговором со своими спутниками. Они окружили его, и он возвышался над ними на целую голову. Кто-то кудахтал, стряхивая с его рук и плеч белые тающие хлопья. Джудит заметила, как замечала не раз, что люди, хоть и толпились вокруг, не переходили определенной черты, оставляя пространство – крошечное свидетельство их уважения и почитания. Никто не наседал, никто не пытался что-нибудь оторвать от одежды, как это случалось со звездными актерами и певцами. Им достаточно было находиться рядом. Прикосновения казались излишними.

Кристиан отряхнул капюшон и закрывавший лицо шарф, стянул большие рукавицы, засунул их в карман куртки и стоял, царственно откинув назад голову. Перед ним опустилась на колени женщина, ее обращенное вверх лицо выражало нескрываемое, искреннее обожание. Джудит с интересом наблюдала, как Кристиан протянул свою длинную, чуткую руку и легонько, нежно приложил ее к макушке женщины. Пальцы его поползли вниз, по щеке, касаясь пылающей кожи. Затем рука замерла напротив лица и произвела пассы, очень напоминающие благословение. Кристиан источал огромную, безграничную любовь, и она окутывала его спутников. Его людей. Его учеников.

– Теперь идите, – сказал он. – Но помните, я всегда с вами, дети мои.

И они ушли, покорные как овцы, скрылись в снежной круговерти за дверями.

Во время краткого перелета в Су-Фолс Кэрриол сидела, вжавшись в сиденье и упрямо отвернувшись от матери Кристиана. Та в аэропорту налетела на нее и стала горячо приветствовать, но потом заметила в лице Джудит что-то пугающее. Теперь в салоне вертолета, поднимавшегося сквозь снег выше облаков, царило необычное молчание. Нащупывающий радиосигнал черный мокрый нос машины повернулся в сторону Су-Фолса с точностью в два ярда.

Билли был не расположен к разговорам. Хотя погодные условия были не из худших, он теперь не любил ночные полеты. Чем дальше на запад, тем выше поднимались горы. Приборы подвести не могли – высоту и контуры вершин он мог видеть на большом экране над свои правым коленом, альтиметр и другие инструменты были точно выверены. Билли понимал, что они в такой же безопасности, как на земле. Но все же был не в настроении болтать.

Кристиан был счастлив и тоже не хотел разговоров. Как радовались ему сегодня люди! Как радуются каждый день! Контуры того, что должно со временем определить его судьбу, росли и принимали форму. Еще неясная в целом картина начала обретать детали. Его ждали очень долго. Он тоже ждал долго. Но его ожидание несравненно короче их.

Мать молчала, потому что не могла понять, что случилось с Джудит. Почему у нее такой вид? Неужели неприятности? Как узнать какие? Куда бежать за помощью? В ее отсутствие они с Джошуа совершили какой-то страшный грех, и холодный светлый ум Джудит приговорил их без суда.

Холодный светлый ум Джудит меньше всего требовал разговоров. И был теперь не холодным и не светлым. Всепоглощающая ярость и гнев нагрели его до белого каления, устроили настоящий пожар. Думай! Надо все обдумать. Но мозг отказывался рождать толковые мысли. Поэтому Джудит отвернулась от других пассажиров в маленькой кабине – отвернулась не только разумом, но и сердцем.

Когда они оказались в мотеле, предлагавшем райский отдых завернувшим в это время года в город редким гостям, она затолкала мать Джошуа в ее комнату, словно загоняя на ночь скотину, и мрачно повернулась к Кристиану:

– Джошуа, зайдите, пожалуйста, ко мне. Мне надо с вами поговорить.

Когда они шли к ее номеру, она слышала за собой его усталые шаги. Когда дверь закрылась, отгораживая их от всех, он улыбнулся своей самой доброй, предназначенной ей одной улыбкой:

– Как я рад, что вы снова со мной, Джудит. Мне вас очень не хватало.

Не слушая его, она процедила сквозь зубы:

– В чем смысл этого вечернего спектакля в аэропорту Су-Сити?

– Спектакля? – Джошуа посмотрел на нее так, словно она улетала от него со скоростью света.

– Позволять людям вставать перед вами на колени! Прикасаться к той идиотке, словно у вас есть право и сила благословлять! Кем вы себя возомнили? Иисусом Христом? – Она сцепила руки и беспомощно сплела пальцы. Затем оперлась о стол, чтобы не упасть. Стол под ее рукой задрожал и зашатался. – Мне никогда не приходилось видеть такого откровенного, отвратительного проявления эгомании. Как вы посмели? Как вы посмели?

Джудит посерела, ее обветренные на морозе губы шевелились, то втягиваясь, то выпячиваясь, словно новый, сделанный не по размеру чехол для старых, высохших зубов.

– Все было не так. Она просила о помощи, потому и встала на колени. Чего-то от меня ждала, и Бог меня надоумил – каким образом, сам не знаю. Поэтому я ее коснулся – не знал, что еще могу для нее сделать.

– Чушь собачья! Хватит молоть ерунду. Это не случайный жест, Джошуа Иисус Кристиан Христос. Вы изображаете бога. Этому надо положить конец! Прекратить сию же минуту. Слышите меня? Только посмейте разрешать людям падать перед собой на колени! Только посмейте позволять им вас боготворить! Вы такой же человек, как все – никогда не забывайте об этом. Если есть причина, почему вы оказались в этом месте и стали таким, какой есть, то эта причина я! Это я вас создала и привела сюда. Но не для того, чтобы вы ломали комедию, изображая второе пришествие, играя на сходстве имен и убеждая людей, что вы не такой, как они, а божественная сущность. Реинкарнация Иисуса Христа в человеке третьего тысячелетия Джошуа Кристиане! Какая мерзкая дешевка морочить несчастных людей! Пользоваться их тяжелым положением и доверчивостью! Прекратите! Вы меня слышите? Прекратите немедленно!

На губах Джудит показалась пена, и она, почувствовав пузырьки в уголках рта, с шипением всосала их. А Джошуа застыл, словно она обнаружила у него на пятке волшебный выключатель и остановила поток, питавший его колоссальную волю, гнавшую его из города в город и освобождавшую от ощущения холода, усталости и отчаяния.

– Вы в самом деле так думаете? – прошептал он.

– Да! – Кэрриол не сумела себя сдержать и ответить что-то иное.

Он тихо покачал головой:

– Это неправда! Неправда! Неправда!

Она отвернулась к стене.

– Я слишком сердита, чтобы продолжать спор. Будьте любезны, ложитесь в постель. Устраивайтесь и спите. Спите, как всякий смертный, как человек, как мужчина!

Обычно, если объект ярости Джудит находился рядом и на него можно было спустить всех собак, разнос помогал ей успокоиться. Но тем вечером в Су-Фолсе этот трюк не удался. Когда Джошуа, спотыкаясь, вышел из ее комнаты, Джудит стало еще хуже. Злость ее росла. Она не подозревала, что способна на такие сильные чувства. Заснуть она даже не пыталась – она не могла не только лежать, но даже сидеть. Стояла, прижавшись лбом к промерзшей стене мотеля, и мечтала об одном – умереть.

А в комнате Кристиана было тепло. Хорошие, добрые люди каким-то образом умудрились дать ему то, в чем, по их разумению, он нуждался больше всего. Решили согреть. Но ему казалось, что он больше никогда не согреется. Неужели все, что говорила Джудит, правда? Не может быть! Лучше бы ему было не рождаться, чем выслушивать такое. Нет, все это неправда! Не может быть правдой!

Его ноги, привыкшие к нечеловеческой нагрузке и день за днем работавшие, словно поршни, внезапно ослабели. Он рухнул на пол и лежал, не испытывая ничего, кроме ужасного горя от понимания того, как жестоко просчитался.

Им не нужен Бог! Им нужен человек. Но как только божественное овладевает человеком, это уже не человек. Не важно, о чем говорится в книгах, пусть даже их считают священными, он, Джошуа Кристиан, не сомневается: бог не страдает, не испытывает боли, бог не ровня людям, для которых он бог. Только человек способен помочь другому человеку.

Сквозь плотную завесу тумана он пытался представить стоявшую перед ним на коленях женщину. И оглядываясь назад после того, что кричала ему Джудит Кэрриол, он думал, что, возможно, эта женщина его действительно боготворила. Более того, он и отвечал ей как бог. И считал, что имеет на это право. Любой человек со страхом и упреком отрекся бы от этого. Нет, нет, в тот момент он все воспринимал не так! Видел только сломленную болью женщину, которая не могла держаться на ногах. Это боль, а не любовь заставила ее опуститься на колени. Помогите мне! – безмолвно кричала она. Помоги мне, мой брат человек! И он протянул ей руки, полагая, что его прикосновение исцеляет и он способен облегчить ее участь.

Но если она опустилась перед ним на колени, потому что боготворила его, тогда все его усилия напрасны. Все его труды – богохульство. Если он не один из них, если не такой же человек, все его поступки бессмысленны. Если он не один из них и, следовательно, не с ними, то все, что он им предлагал, есть всего лишь прах. Если он не с ними, а над ними, значит, они его использовали, чтобы добраться до некой сути, на что сами больше не надеялись.

В таком случае они немногим лучше вампиров, а он – их желанная жертва.

Его тело вздрагивало, дергалось, сотрясалось. Он безутешно рыдал. Был раздавлен. Сломленный человек или поверженный идол? Какая разница? Он был расколот на куски, и некому было их собрать воедино. Ведь Джудит его оставила.

Наутро Джошуа проснулся совсем больным. Пораженная и смущенная взрывом собственной ярости, Джудит вспомнила, что как бы часто ни видела его до смерти уставшим, нездоровым – еще ни разу. Когда к середине ночи гнев ее утих, она поняла, что ею роковым образом овладели силы, которых она не понимала и которые ей не нравились. Иначе бы она так не разозлилась. Ей пришло в голову, что до такого состояния ее довело осознание того, что этот созданный ею кукольный король, плод ее воображения, забирает слишком много власти, чего она вовсе не планировала и не собиралась ему позволить.

Царящий в комнате холод проник в нее и потушил гнев, и тогда ей стала очевидна ее ошибка. Ее встревожило не то, что Джошуа стал отнимать у нее власть, которую она не хотела отдавать. Встревожило другое: ей стало казаться, будто она сама наделена властью, а он дал ей понять: все, что в нем заложено, отнюдь не ее заслуга. Та, кто привела короля на трон, им и уничтожена. Башни рухнули, крепости пали. В его сознании. В ее сознании.

Как исправить то, что она испортила? Джудит не знала, потому что даже не могла оценить урон. Да и предмет оказался не таков, какой она могла обсуждать с ним в безопасных рамках холодного здравого смысла и логики. У него не было ни того ни другого. Он даже не понял бы, почему она извиняется.

Впервые в жизни доктор Кэрриол испугалась, что ее ошибку не исправить, по крайней мере ей самой.

Мать Джошуа вползла на завтрак как-то бочком, словно робкий краб. Взглянула в лицо Кэрриол и охнула, посмотрела на сына, вздрогнула и запричитала. Кэрриол одним взглядом заставила ее замолчать и опустить глаза.

– Джошуа, вы сегодня неважно выглядите. – Голос Джудит звучал спокойно и решительно. – Вам лучше не ходить. Воспользуйтесь машиной.

– Пойду пешком. – Он говорил с таким трудом, будто не мог разлепить губ. – Пойду. Я должен ходить.

И пошел. Он выглядел настолько больным, что мать, садясь в машину, не пыталась сдержать слез, и они бежали по ее щекам. Джошуа разговаривал с людьми, советовал, выслушивал, успокаивал и шел дальше. В зале ратуши обсуждал со слушателями множество разных тем, но только не Бога, а когда его спрашивали, уклонялся от прямого ответа. Или говорил как можно короче, объясняя это тем, что ему еще надо во многом разобраться самому. Услышав это, Кэрриол вся сжалась – она изо всех сил, всем сердцем, всей душой пожалела, что не может перевести стрелки часов назад. Она кляла свою глупость и несдержанность – не ожидала от себя такой слабости характера. Нет, в Су-Фолсе перемены в Джошуа не заметили, ведь никто из здешних жителей его раньше не видел. А он, даже больной и раздавленный, обладал огромной непонятной силой духа. Те немногие, оставшиеся зимой 2032–2033 года в Су-Фолсе, не способны были понять, какая пропасть разделяет прежнего искрометного Кристиана и теперешнего, держащегося на одной железной воле.

Путешествие продолжалось: Северная Дакота, Небраска, Колорадо, Вайоминг, Монтана, Айдахо, Юта. Кристиан ходил по промерзшим насквозь городам, словно от этого зависела его жизнь.

Но духовная, живительная сила, таившаяся в самой глубине его сущности и дававшая ему тепло, иссякла, как только Джудит Кэрриол разомкнула его душу. А с этой новой неумолимо-заледеневшей душой стало распадаться и тело. Оно болело. Оно зудело. Потрескалось. Гноило. Кровоточило. С каждой неделей появлялись все новые внешние признаки внутреннего разлада. Он никому об этом не говорил и не требовал медицинской помощи. Вечером, как и днем, ел совсем немного, падал, как подкошенный, на кровать, закрывал глаза и убеждал себя, что спит.

В Шайенне Джошуа упал в обморок, и прошло немало времени, прежде чем он пришел в себя. Нет, нет, ничего серьезного не произошло – накатила временная слабость и все.

Но какая же тоска! Какая горечь на душе.

Ни Билли, ни Кэрриол, ни мать не могли умолить, уговорить, убедить или даже заставить его прекратить саморазрушение – он их не слышал. Отстранился от них и всех внешних признаков того, кто он и что он. Джудит догадывалась, что он даже не знал о предстоящем Марше тысячелетия, потому что никак не реагировал и не проявлял интереса, когда о нем говорили. Превратился в автомат, который ходит и говорит.

Теперь Джошуа постоянно вспоминал, что смертен. Все чаще твердил, что он всего лишь человек, отнюдь не лучший из рода людского, и ему тоже предстоит покинуть этот мир.

– Я человек! – кричал он каждому, кто был готов его слушать, и лихорадочно вглядывался в глаза собеседника: верят ли ему? А если подозревал, что на него смотрят как на Бога, обрушивал на них странные проповеди, в которых круг за кругом, сжимая кольцо натиска, убеждал, что он такой же человек, как они. Но те, кто его слушал, ничего не слышали. Им достаточно было на него смотреть.

Кристиан шел, и люди шли вместе с ним, не понимая, с каким трудом ему даются переходы. Не понимая, как тяжела ноша ответственности, которую они возложили на него. Как ему вбить в их головы, что он лишь человек и не может творить чудеса: исцелять от рака, воскрешать из мертвых? Не может ничего! Ничего! Ничего!

Так что иди, Джошуа Кристиан! Сдерживай слезы – пусть никто не догадается, что ты страдаешь. Пусть не знают, каково тебе. Разве это предел человеческого горя? Или до дна еще далеко? Вперед! Вперед! Им что-то нужно. И ты, несчастный человечишка – единственное, что они сумели найти. Ужасно! Неужели им не ясно, что ты такой же, как они? Человек! Пустышка, желе. Мелюзга. Забавно! Сколько еще найдется эпитетов? Сколько угодно!

Он ходил, чтобы хоть что-нибудь делать. Чтобы не сознавать боль. Чтобы боль перетекала из одной части тела в другую. Так было легче, намного легче, чем терпеть ее в одиночку в каком-нибудь темном, никуда не передвигающемся месте. Темном неподвижном вместилище его души. Но главной трагедией Джошуа Кристиана было то, что никто не замечал, насколько окрепла его человеческая природа, затмевая собой даже все усиливающееся безумие. Он все больше становился человеком, и только человеком.

XI

В Тусоне они оказались в начале мая, когда горы искрились снегом и воздух был еще свеж. Джудит Кэрриол попыталась поговорить с Кристианом о Марше тысячелетия.

Его настроение стало улучшаться после того, как они оказались в Аризоне, где было, конечно, намного холоднее, чем раньше, но все-таки настолько приятно, что все туже стягивающиеся путы его сознания не устояли. Кэрриол уговорила его прокатиться на машине и посмотреть парк, разбитый между городской окраиной и местом переселения группы А.

Парк был не слишком ухоженным, но со вкусом разбросанные тут и там рощицы серебристых берез, куртины цветущего миндаля, магнолий и азалий смотрелись очень красиво. Березы зеленели нежным бледным пушком, азалии захватили склоны японской мозаикой цветов, магнолии пестрели красным, белым и приглушенно лиловым, миндаль окутался шапками белых цветов, нарциссы устроили на земле такое самовлюбленное буйство, что посрамили бы сады Кембриджа.

– Посидите со мной. – Джудит похлопала по нагретой солнцем деревянной скамье.

Но Джошуа был слишком очарован, бродил туда-сюда, зажав меж ладоней цветок магнолии, восхищался тем, как засохшая береза приютила глицинию и гроздья лиловых соцветий слегка покачивались на ветру.

Но вскоре ему потребовалось разделить восторг с чутким, отзывчивым человеческим существом. Он подошел к скамье и, глубоко вздохнув, сел.

– Восхитительно! – Его раскинутые руки словно принимали в объятия все окружающее. – Джудит, как я скучал по Коннектикуту! По всем временам года, но особенно по весне. Коннектикут весной бесподобен. Кизил на холме Гринфилд под огромными золотистыми буками, плакучие вишни, сливы, яблони в цвету – да, в них чувствуется вечность. Гимн возвращению солнца, идеальная увертюра лету. Мне все это снится!

– Ну а почему бы не остаться здесь на это время?

Лицо Кристиана потухло.

– Надо идти.

– Президент предпочел бы, чтобы вы отдохнули до осени, Джошуа. Время отпускное, неподходящее для дел. Вы твердите, что вы только человек. Человек должен отдыхать. Вы же не отдыхали почти восемь месяцев.

– Так долго?

– Да, так долго.

– Когда отдыхать? Предстоит еще очень много сделать.

«Джудит, осторожнее, придержи коней. Сейчас необходимо подобрать нужные и точные слова. Но откуда в наши дни взять нужные и точные слова для Джошуа?»

– Джошуа, сам президент просит вас об этом. Он хочет, чтобы вы летом отдохнули. Но ему кажется, что люди ждут, чтобы ваш долгий тур кончился как-то по-особенному.

Кристиан кивнул, но Джудит не могла понять, слышал он что-нибудь или нет.

– Джошуа, вы согласитесь возглавить марш людей из Нью-Йорка в Вашингтон?

Эти слова до него дошли, и он повернулся к Джудит.

– Зима, наконец, подходит к концу и наступает весна – в тех районах страны, где она вообще теперь бывает. Президент считает, что даже при нынешних суровых зимах и коротком лете, когда у людей, несмотря на всю колоссальную работу, которую вы проделали, подавленное настроение… вы можете помочь создать у них летнее душевное состояние… не знаю, как точнее выразиться. Для этого надо собрать как можно больше желающих, и вы возглавите их паломничество в столицу. Еще президент уверен, что естественной отправной точкой должен послужить Нью-Йорк. Путь будет долгий и займет много дней. Но потом вы можете отдыхать все лето, сознавая… как бы получше сформулировать… что завершили свою долгую рекламную кампанию гигантским подъемом энтузиазма.

– Согласен! Согласен! – не раздумывая, ответил Джошуа. – Президент прав: на данном этапе народ ждет, чтобы я предпринял новое усилие – прежние хождения больше не эффективны. Я этим займусь.

– Вот и отлично.

– Когда? – Вопрос показал, что Кристиан услышал то, что она ему сказала.

– Через неделю.

– Так скоро?

– Чем скорее, тем лучше.

– Хорошо. – Он провел ладонью по волосам, теперь коротко подстриженным, чтобы не тратить по утрам время на их сушку. В том климате, где он жил, выходить на улицу с мокрыми волосами – безумие. Хотя Кэрриол подозревала, что новая прическа появилась не поэтому. Ей стало казаться, что Джошуа развил в себе стремление к самонаказанию, к демонстрации неприглядного в себе. Короткая стрижка ему совершенно не шла – подчеркивала его тюремную бледность и изнуренность. Голова, бросающаяся в глаза с прежней пышной шевелюрой, стала невыразительно-худосочной.

– Отправимся в Нью-Йорк сразу, как только закончим дела в Тусоне, – сказала Джудит.

– Как вам угодно. – Кристиан поднялся и направился к облюбованным пчелами миндальным деревьям.

Кэрриол не двинулась с места, удивляясь, что все прошло так легко. Да и вообще, если не считать его усиливающейся странности, все получалось до смешного просто. Книга Кристиана продавалась тиражами в сотни тысяч экземпляров. И те, кто ее купил, не только ее прочитали, но и хранили, как сокровище. Никто не устраивал хулиганских выходок. Никто не приставал к автору с глупыми разговорами. И если и существовали еще какие-нибудь чокнутые фанаты, хотя в этот век не осталось никого и ничего, что можно обожать, от Кристиана они бежали, как от чумы. Мерилом его величайшего успеха стало то, сколько людей приняли его концепцию Бога. Среди них мелькали такие звезды телевизионных высот, как Боб Смит и Бенджамен Стейнфельд и обитатели коридоров власти вроде Тайбора Риса и сенатора Хиллиера. Бюро второго ребенка отменило тест на бедность. Принципы переселения также претерпевали большие изменения. Было и кое-что еще, менее значительное. – Пришло письмо от Моше Чейсена, в котором он рассказывал о циркулирующих в Вашингтоне слухах: во-первых, что президент, поговорив с Кристианом, выгнал свою супругу. И второе: именно Кристиан предложил радикально изменить метод лечения президентской дочери и предложил свой, очевидно, весьма успешный.

Вот так-то! Джудит, словно сдаваясь, хлопнула себя ладонями по бедрам. Вероятно, никто не сумеет по достоинству оценить то, что возникло между Джошуа Кристианом и людьми, которым он решил служить. Даже в обозримом будущем. Он был самым ярким объектом на небосводе – кометой. А она – обыкновенной консервной банкой, привязанной к ее сияющему хвосту. Ей было доступно одно: лететь за ним в потоке остывающих, ослепительных искр.

Организацию Марша тысячелетия поручили Моше Чейсену. Не напрямую, а смоделировать на компьютере, с которым, по мнению его жены, он и должен был заключить законный брак. Сам же Чейсен испытывал все большую тревогу, но не по поводу Марша – организация этого дела представлялась ему с точки зрения логистики пустяковым вопросом, – а из-за того, что творилось с Джошуа Кристианом. И с Джудит Кэрриол тоже. Обещанная встреча в январе прошлого года, на следующий день после того, как он вез ее из аэропорта, не состоялась. Не было и еженедельных визитов в столицу, которые, по словам Джона Уэйна, она сначала планировала. Джудит ничего не писала, а когда звонила, не сообщала ничего существенного. Единственным пространным посланием стал шифрованный компьютерный телекс из Омахи, в котором Джудит детализировала формат Марша тысячелетия и давала своему подчиненному поручения. Четвертой секции приходилось без нее нелегко, потому что Джудит была уникальным руководителем, и теперь все это поняли. Джон Уэйн тянул организационную лямку, а Милли Хемингуэй посадили на разработку идей. Однако в отсутствие змеиного ума босса работа потеряла большую долю энергичного запала, блеска и остроты.

Разумеется, все знали, где находится Кэрриол, а также то, что она действует по поручению президента. Делалось много верных заключений после того, как из холломенской глуши возник Джошуа Кристиан и устроил в стране бурю. Особенно усердствовали те, кто участвовал в Операции поиска. Об операции «Мессия» помалкивали, и утечки информации, можно сказать, не было. Просачивались разве что обрывки сведений, которыми обменивались приятели из Четвертой секции. Милли Хемингуэй замолчала через неделю после начала рекламного тура Кристиана, а беднягу Сэма Абрахама отправили со специальной просветительской миссией в Каракас. Однако старшие сотрудники продолжали работать в министерстве под командой Моше Чейсена. Все они были надежными и проверенными, но люди есть люди.

Затем возникла идея Марша тысячелетия. Она не просто вызвала у Чейсена сомнения, она его ужаснула. Яркий пример вульгарного назойливого рекламного очковтирательства – вот как он ее воспринял. Рука потянулась скомкать компьютерный телекс в ярд длиной, составленный Кэрриол где-то в Омахе и поступивший прямо на его терминал. Но Моше передумал. Хитрющая чертовка! Реклама рекламой – именно это она имела в виду, – но в исполнении Джошуа Кристиана она обретет достоинство, значимость и захватывающий дух масштаб. Он подчинится приказам ради Джошуа, а не ради Джудит. Воплотит в жизнь мечту о беспроигрышном плане. Для Джошуа. Но не для Джудит. Джудит всегда ему нравилась как идеальный босс. Как друг – иногда. Как женщина – никогда. Еще он ее жалел и был человеком, которого жалость невыносимо трогала. Ради этой жалости он и станет ей помогать реализовывать ее геркулесовы планы. Ради жалости простит то, что любовь сочла бы непростительным. Правоверный еврей и вместе с тем добрый христианин, он грешил либо по недомыслию, либо по ошибке. Но в случае с Джудит Кэрриол чувствовал то, что другие не ощущали: оскудение духа, который, чтобы выжить, возвел собственное я в абсолют.

Однако все его тревоги не помешали Моше начать планировать Марш. Свои наработки он передавал Милли Хемингуэй, та сопровождала их комментариями, что-то добавляла и по секретному каналу передавала Джудит Кэрриол. Глава Четвертой секции наносила последние штрихи – она работала в машине или в гостинице, поджидая Джошуа, – и результат по своему охвату, видению и тщательности получился поистине грандиозный.

Честь объявить о Марше тысячелетия выпала Бобу Смиту, который в конце февраля 2033 года посвятил этой теме специальный юбилейный выпуск своего шоу. Кристиана он считал своим творением и каждую пятницу крутил ролики из мест, где находился Джошуа, которые завершались кратким интервью с теми, кто разговаривал с ним во время его прогулок. У подиума для гостей появился новый задник – светящаяся карта США. Маршруты Джошуа по юго-западным, центральным и северо-западным территориям отмечались зеленым светом, а города, где он останавливался, пылали ярко-красным. Штаты, которые он посетил, светились мерцающе-розовым, в то время как еще не охваченные – уныло-белым.

Весь март и апрель продолжалась рекламная кампания, тщательно координируемая мозговым центром министерства окружающей среды, купившим время на всех каналах сети национального вещания. Превозносился дух Марша, в мельчайших деталях приводились трудности предстоящего похода, объяснялось, что предусмотрено на пути для удобства паломников. Превосходно смонтированные минутные ролики представляли собой обучающие программы для будущих участников. Они содержали уроки по медитации, чтобы привести людей в нужное состояние духа, а также медицинские советы, которые помогали принять решение – идти или не идти. В супермаркеты и магазины поступили материалы для бесплатной раздачи: карты и транспортные схемы, чтобы участники знали, как добраться из дома до точки сбора, листовки с советами, что взять с собой, а что не брать, какую надеть обувь, одежду, головные уборы. Там же были напечатаны ноты мелодии размером в две четверти, названной просто – «Марш тысячелетия». Ее сочинили для Сальваторе д’Эстрагона – новоявленного оперного гения, заслуженно прозванного в Метрополитен-опера Пикантным Сэлом. «Фигляр, – пробормотал Моше, прослушав композицию, но не мог не признать, что это было самое патриотическое произведение со времен маршей Эдварда Элгара».

Джошуа Кристиана привезли в Нью-Йорк в середине мая, в пасмурные дни, когда на улицах все еще дул пронизывающий ветер и в навечно застывшей тени по-прежнему поблескивал лед – зима в том году выдалась особенно долгой. Джошуа отказывался от короткой поездки в Холломен, хотя мать постоянно его об этом упрашивала. И все, чем он занимался, приехав в Нью-Йорк, – это сидел у окна и с высоты своей комнаты считал дорожки в Центральном парке, а затем людей, гуляющих по этим дорожкам. И конечно, ходил. Свои прогулки он не бросил.

– Джудит, он очень болен, – заявила мать, когда ее сын отправился спать в первый вечер в Нью-Йорке. – Что нам делать?

– Ничего, мама, – ответила Кэрриол. – Мы ничем не можем ему помочь.

– Может, положить его в больницу? Там наверняка предложат какое-нибудь лечение. – В ее голосе звучала безнадежность.

– Мне кажется, слово «болен» к нему не подходит. Он просто от нас отдалился. Не знаю куда, хотя он, наверное, и сам этого не знает. Но разве можно назвать его состояние болезнью? Пусть даже душевной. Он не похож на душевнобольных, о которых я когда-либо слышала. Уверена в одном: чем бы он ни страдал, от этого не существует лекарств. Надеюсь, когда Марш завершится, он согласится куда-нибудь поехать и как следует отдохнуть. Ведь он уже восемь месяцев без отдыха.

Объясняя это встревоженной женщине, Джудит знала наверняка: после Марша Кристиану, хочет он того или нет, придется отдохнуть. Для него уже был приготовлен частный санаторий в Палм-Спрингс, разработаны диета и комплексы упражнений на релаксацию. За неделю до отъезда из Су-Фолс она отослала крепких ребят в Вашингтон, нисколько не сомневаясь, что теперь они не понадобятся. Джудит ругала себя за то, что сорвалась, но ее срыв, несомненно, помог одному – закупорить в Кристиане огненный поток, который до этого постоянно грозил извержением.

Братья с женами планировали вскоре приехать в Нью-Йорк, чтобы тоже участвовать в Марше тысячелетия, но первой с намерением пойти вместе со всеми примчалась из Холломена Мэри. Увидев единственную дочь, мать поразилась ее сходству с Джошуа: девушка изменилась до неузнаваемости – повзрослела и стала чужой, терзалась, но не прежними страстями.

Вслед за ней прибыли остальные. Младшие братья, впервые вырвавшись из семьи, от всемогущего Джошуа и давяще целеустремленной матери, воспряли, обрели уверенность в себе. Они хлебнули свободы, подстраивая идеи брата под свои, но все это осталось за границей, и они не боялись, что он осудит их вольности. О, мысли брата замечательные, но не всегда соответствуют менталитету иностранцев, так же как его выражения, которые нельзя передать на иностранных языках. Большая неуклюжая и умная Мириам действовала заодно с мужем, а Мышка-Марта так и осталась Мышкой-Мартой.

Когда родные вошли в гостиницу, брата, разумеется, не было – он где-то бродил. К тому времени, как он вернулся, их восторги по поводу воссоединения с матерью уже улеглись. Джудит тоже отсутствовала – ей меньше всего хотелось находиться дома, когда явится Кристиан и окажется в лоне семьи.

Поэтому мать могла немного передохнуть между приездом младших сыновей и приходом старшего. Передышка получилась не из приятных. Она невольно сравнивала, какой стала и какой была их семья два года назад. Задолго до того, как Джошуа выпала эта зима без отдыха, задолго до судебного процесса Маркуса, появления Джудит и книги. От этой книги все беды. «Бог проклинающий»! Невозможно придумать более точное название. Бог проклял семью Кристиан! Бог проклял ее! Но что она совершила, чтобы заслужить его гнев? Да, она не семи пядей во лбу, зануда, действует людям на нервы, но чем она провинилась, чтобы заслужить Его проклятие? Одна растила любимых детей, не сдавалась, не жаловалась, всегда смотрела в будущее, на себя внимания не обращала, не искала ни любовника, ни мужа, ни хобби, от трудностей и трудов не бегала. И вот – проклята! Остаток жизни придется провести в обществе единственной дочери, и это будет настоящим адом, потому что она ненавидит ее не меньше, чем Джошуа. И совершенно непонятно за что!

Вошел Кристиан и остановился перед группкой родственников, застывших на фоне неба в окне. Их фигуры окружал ореол, лица не были видны. Он ничего не сказал.

Разговоры сразу замерли. Головы повернулись в его сторону. Выражение лиц изменилось.

А затем, прежде чем кто-то успел поздороваться и обрадоваться, что все снова вместе, Марта лишилась чувств. Словно кто-то огромный хлопнул в ладоши, и она, как подкошенная, повалилась на пол. Без стона, крика, испарины или конвульсий – рухнула, как от удара.

Потребовалось несколько минут, чтобы она пришла в себя. К этому времени все успели взять себя в руки и скрыть смятение, которое испытали при первом взгляде на Джошуа, притворившись встревоженными за Марту. Теперь представшего перед ними узника концлагеря можно было поприветствовать как давно потерянного и пугающе знаменитого брата. Мать кудахтала и причитала над Мартой, пока ту не унесли и Мэри не захлопнула перед нею дверь спальни. Женщина осталась в гостиной с Джеймсом, Эндрю, Мириам и Джошуа. В поверженном мире ее семьи.

– Вы все пойдете со мной в Вашингтон? – спросил Кристиан, стаскивая с рук перчатки и расстегивая молнию на парке.

– Ну, тебе никакими силами не удержать нас от этого, – улыбнулся Джеймс и несколько раз моргнул. – Господи, как же я устал. Глаза ужасно слезятся.

Эндрю отвернулся, зевнул и провел рукой по лицу. А затем слишком громко воскликнул:

– Можете мне сказать, что я здесь делаю? Мне нужно быть рядом с Мартой! Прости, Джош, я скоро вернусь.

– Прощаю, – кивнул Кристиан и сел.

– Да, мы идем! – Мириам громко хлопнула любимого мужа по согнутой спине. – Джош, ты ходил по Айове и Дакоте, мы – по Франции и Германии. Ты по Вайомингу и Миннесоте, мы – по Скандинавии и Польше. Как же это здорово, дорогой наш Джошуа. Просто чудо!

Джошуа мрачно покосился на нее.

– Мириам, называть то, что мы делаем, чудом – богохульство.

Повисла тишина, никто не знал, что сказать, чтобы разрядить атмосферу.

И в этот момент открылась дверь и вошла Джудит Кэрриол. Не зная, чего ожидать, она была поражена обрушившимися на нее бурными приветствиями Мириам и обычно подчеркнуто сдержанного Джеймса. За их спинами безвольно сидящий Джошуа созерцал происходящее так, словно все происходит на старой, тусклой, немой кинопленке.

Мать заказала кофе и сандвичи, Эндрю вернулся, и все расселись, кроме Джошуа, который вдруг решил, что ему пора удалиться в свою комнату, хотя почему, не объяснил и больше не показался. Те, кто остался, Кэрриол о нем ничего не сказали. И все разговоры были только о Марше тысячелетия.

– Все под контролем, – заверила собравшихся Джудит. – Я всеми силами старалась убедить Джошуа до начала Марша отдохнуть, но он и слушать не захотел. Марш стартует послезавтра. Место сбора на Уолл-стрит. С Уолл-стрит участники пройдут на Пятую авеню, далее через Вестсайд и Двенадцатую улицу, через мост Джорджа Вашингтона в Джерси, по И-Девяносто пять, в Филадельфию, Уилмингтон, Балтимор и, наконец, в Вашингтон. Как только шествие окажется на И-Девяносто пять, Джошуа будет надежно отделен от толпы, хотя и останется в самой ее середине. Мы нашли способ, как это сделать: на разделительной полосе сооружен высокий дощатый настил, люди пойдут с обеих сторон от него, но ниже, по самой дороге. Обычный транспорт мы пустим по Нью-Джерсийской автостраде, поскольку И-Девяносто пять больше соответствует нашим задачам, так как проходит по населенным пунктам, а не в обход их.

– Как вы думаете, сколько времени займет марш? – спросил Джеймс.

– Трудно сказать. Джошуа ходит быстро, но не представляю, чтобы он мог заранее планировать, какое расстояние пройти. Он способен обогнать очень многих и, мне кажется, собирается это делать. Таким образом, с ним постоянно будут новые люди. Других деталей, честно, не знаю – подробностей своей методики ходьбы он со мной не обсуждал. За нами последует удобный передвижной кэмпинг. И как только станет ясно, где он намерен остановиться на ночлег, будем разбивать лагерь как можно ближе к этому месту. В парке или на другой общественной территории. Таких на пути много.

– А люди? – поинтересовался Эндрю.

– По нашим расчетам, большинство людей пожелают двигаться с колонной только в течение одного дня. Хотя наверняка образуется ядро из тех, кто дойдет с Джошуа до самого Вашингтона. На пути по И-Девяносто пять будут постоянно присоединяться новые участники. Необходимо устроить так, чтобы они прошли с Джошуа хотя бы милю, прежде чем он вырвется вперед. На каждом шагу на дороге будет стоять транспорт, чтобы те, кто решит закончить маршрут, могли спокойно добраться до дома. Национальная гвардия позаботится о еде, укрытиях и медицинской помощи. Военные будут отвечать за порядок во время движения. Мы понятия не имеем, сколько соберется народа, но рассчитываем на несколько миллионов. Не одновременно – в целом. Хотя в первый день должно быть не меньше двух миллионов человек, которые пройдут часть пути.

– Если Джошуа будет двигаться по эстакаде, не станет ли он легкой мишенью для террористов? – тихо спросила Мириам.

– Риск есть, но мы решили на него пойти, – веско ответила Кэрриол. – Джошуа отказывается идти между двух пуленепробиваемых плексигласовых экранов, что мы сначала планировали. Отказывается отменить Марш и отказывается от группы сопровождения. Настаивает на том, чтобы идти одному и без каких-либо средств защиты.

Мать тихо всхлипнула и протянула руку Мириам, та успокаивающе ее пожала.

– Я вас понимаю, мама, – кивнула Кэрриол. – Но скрывать от вас положение вещей бессмысленно, лучше ко всему подготовить. К тому же вы знаете Джошуа: если он что-то решил, его не переубедить. Не сумел бы даже президент.

– Джошуа слишком горд, – процедил сквозь зубы Эндрю.

Джудит изумленно изогнула бровь.

– Будь что будет, но у меня такое чувство, что на него нападать не станут. Где бы Джошуа ни появился, его присутствие оказывает умиротворяющее воздействие. Он и до этого безбоязненно и без всякой охраны ходил среди невероятного множества людей. И не было никаких признаков, что с ним хотели расправиться. Чокнутых тоже не было. Удивительно! Реакция общественности на Марш единодушно положительная. Он в духе прежних пасхальных фестивалей, хотя по времени для Пасхи слишком поздно. С другой стороны, зимы теперь длиннее. Раньше Пасха была началом года, встречей весны, возрождением жизни. Кто знает, может, со временем мы перенесем Пасху так, чтобы она совпадала с новым наступлением весны.

– Не исключено, – вздохнул Джеймс. – Мы живем в совершенно ином мире. Может быть, так и случится.

Вечером накануне начала Марша семья рано отправилась спать. Последней ушла мать, и гостиная в номере Кристиана оказалась в полном распоряжении Джудит. Она подошла к окну и посмотрела на Центральный парк, где ставили палатки первые участники Марша. Многие приехали из Коннектикута, штата Нью-Йорк и даже из более отдаленных мест. Среди них были актеры, менестрели, танцовщики, клоуны, кукловоды, уличные музыканты, оркестранты. Такого представительного собрания комедии дель арте мир еще не знал. Было холодно, но не сыро, и настроение у людей повышалось. Все свободно говорили друг с другом, делились какой-то утварью и снедью, много смеялись, без страха и подозрительности общались с незнакомцами. У этих людей не было ни денег, ни забот. Джудит два часа ходила среди них – смотрела, прислушивалась к разговорам, и у нее сложилось впечатление, что о Кристиане хотя и помнили, но никто в этом гигантском пункте сбора не помышлял реально встретить его. Если бы за ним хотели следить, остались бы дома и больше бы увидели по телевизору. Те, кто пришел в Центральный парк, хотели лично принять участие в Марше тысячелетия.

– Это моя затея! Я это все придумала! – хотела крикнуть им Кэрриол.

Она у многих спрашивала, как они намерены возвращаться домой, хотя лучше всех знала, что армии поручено организовать самую масштабную за всю историю страны перевозку людей. Просто хотела понять, насколько добровольцы усвоили то, что неделями разъяснялось в средствах массовой информации. Но настроение людей оказалось таким, словно никого не волновало, как он будет добираться в свой город. Никто не сомневался, что рано или поздно он туда попадет. Что теперь думать об этом? Никому не хотелось портить ненужными тревогами этот великий день.

Джошуа Кристиан, наверное, меньше всех представлял, что происходит – насколько грандиозен Марш, как колоссально мероприятие и какая грозит опасность, если что-то пойдет не так. Он собрался пройти от Нью-Йорка до Вашингтона и больше ни о чем не мог думать. И не хотел. Кэрриол сказала, что в конце пути ему нужно будет произнести речь на берегу Потомака. Нужно так нужно – его это нисколько не встревожило и не испугало. Слова, как и раньше, шли к нему легко. Если с ним хотят говорить, он будет говорить. Это такая малость. Но почему они считают эту малость такой важной? Идти пешком – это самое естественное из всех действий. Говорить… но это же так просто. Утешая, протягивать руки – вообще ничего не стоит. Он не способен дать истинного утешения. Люди должны искать его внутри себя, среди других людей. Но не этим ли они постоянно занимаются? Он лишь резонатор, катализатор общественного разума, направляющий душевных потоков.

В эти дни Джошуа постоянно чувствовал себя больным. Опустился в мрачнейший колодец физических и духовных страданий. Никому не говорил и не показывал, но сознавал, что просто распадается. Стали подводить кости ног, в последние месяцы измученные постоянным движением. Ходьбой без надлежащего ухода и без согревающего внутреннего тепла. Он научился засовывать руки в карманы парки, а первое время, когда ходил, держал их по швам, и они чуть не выворачивались из суставов. Голова ушла в плечи, грудь ввалилась, живот обвис, от веса согбенного туловища поскрипывали кости таза. Его пыл иссяк, когда кончилась жизненная сила, и он, перестав заботиться о себе, редко вспоминал, что пора поменять белье, хотя Билли исправно его покупал. Часто забывал надеть носки и не замечал, что термическая прокладка на его худых ногах сбилась и скаталась в бесполезные трубки.

Ему было все равно. Ничто не имело значения. Джошуа знал, что предстоящий грандиозный Марш станет для него последним. И он перестал ломать голову, чем займется, когда больше не сможет ходить. Будущее больше не имело будущего. Человеческие труды завершаются, когда человек сгорает дотла. Наступает мир, твердила ему душа. Мирный, самый долгий и крепкий сон. Такой прекрасный, такой желанный!

В последнюю ночь перед Маршем тысячелетия Джошуа лежал, вытянувшись на кровати; его мозг творил чудеса над его изнуренным телом, вспотевшим в полярных одеждах и словно превратившимся в кашу. «Но хватит жалоб. Кости, станьте бесчувственными; кожа, исчезни вместе с болью; спина, разогнись, пусть распустится узел жил. О, мои мускулы! Я буду лежать в сладком забвении, не испытывая боли, я – никакой, я – тьма кромешная, я – несуществующий. Свинцовый вес монет на моих веках – законная дань Харону – придавит мои ресницы. О, мои глаза, навечно закатитесь, чтобы больше не испытывать этой огненно-пульсирующей муки!»

Как только солнце поднялось в сладостной колыбели безоблачного неба, и небоскребы вокруг Уолл-стрит окрасились в золотистый, розовый и медный цвета, Джошуа Кристиан отправился в свой последний поход. С ним были его два брата и сестра, жены братьев и мать, которая прошла несколько кварталов, пока модные туфли не натерли ей ноги и она потихоньку не села в стоявший за углом автомобиль, которому предписывалось подвозить важных персон, если в том возникнет нужда. За этой машиной ехала «Скорая помощь» на случай, если важным людям сделается плохо.

Мэр Нью-Йорка Лайам О’Коннор рассчитывал пройти всю дистанцию до конца – в последнее время он много тренировался, а в юности считался хорошим спортсменом. Не желая ни в чем уступать, рядом шагал сенатор Симс Хиллиер Седьмой, тоже решивший добраться до Вашингтона. В колонне находились губернаторы Хаглингс Кэнфилд из Нью-Йорка, Уильям Грисуолд из Коннектикута и Пол Келли из Массачусетса, занимавшиеся тренировками с тех пор, как Боб Смит объявил о предстоящем Марше. Все они твердо решили продержаться до финиша. Отправились в путь все как один члены городского муниципалитета, начальники полиции и пожарной охраны, городской финансовый ревизор. Пожарные шли в форме, у отеля «Плаза» колонну поджидали решившие присоединиться к Маршу члены Американского легиона, Ученики Манхэттенской школы выставили танцевальную группу поддержки, весело топали студенты. Все, кто еще жил в Черном Гарлеме, назначили сбор на 125-й улице, пуэрториканцы из Вестсайда поджидали у входа на мост Джорджа Вашингтона.

Было довольно холодно, колонну трепал пронизывающий ветер, но Джошуа Кристиан отправился в дорогу с непокрытой головой и не надел на руки перчаток. Никаких церемоний на старте организовывать не стал – появился из дверей банка, где ждал участников Марша с темноты, вышел на середину улицы, словно никого не замечая, и двинулся в путь. За ним отдельной группой отправились родные, следом шли улыбающиеся, приветственно размахивающие руками городские сановники. Настроение поднимал школьный оркестр. А затем послушно, по знаку полиции, в путь двинулись обрадованные появлением Кристиана толпы.

Кристиан был спокоен и немного суров. Шагал, не глядя по сторонам и высоко держа голову, смотрел куда-то между камерами фургонов Си-би-эс и Эй-би-си, которые обогнали машину Эн-би-си, чтобы держаться впереди колонны. Корреспонденты получили строгое указание не стоять на пути Кристиана и не пытаться брать у него интервью. Никто не посмел нарушить запрет, тем более через четыре квартала после старта к этому времени шагающие журналисты успели настолько выдохнуться, что не смогли бы задавать вопросы. Кристиан шел так быстро, будто решил, что единственный способ добраться до Вашингтона – бурное начало, которое позволит ему впоследствии снизить темп.

Десять тысяч, двадцать тысяч, пятьдесят тысяч, девяносто тысяч… Толпа росла: из боковых улиц в колонну вливались все новые люди. Вдоль всего пути плечом к плечу стояли военные и полицейские, торжественно отдававшие честь Кристиану, когда он проходил мимо. Нескончаемая волна поднимающихся рук растянулась на мили. Блестящие значки, пряжки, пуговицы кокарды – оцепление стояло в свежевычищенной и отглаженной форме и выглядело и чувствовало себя великолепно.

Из Сохо и Гринич-Виллидж хлынул поток ярких, пестро одетых людей, приплясывающих под музыку самых невообразимых инструментов. Перья на шляпах, плывущие по ветру цветные шарфы, бусы, блестки, на одежде бахрома и яркая тесьма. Над южной границей Центрального парка, словно стрекозы, парили вертолеты, объективы камер были наведены на появляющегося из каньона Пятой авеню Джошуа Кристиана, за которым спешил миллион растекающихся по Мэдисон, Парковой, Шестой и Седьмой авеню людей. Но только сотни две успевали идти с ним в ногу, их глаза сияли, лица были подставлены весеннему манхэттенскому ветру.

Из Центрального парка с музыкой и песнями вслед за остальными выплеснулись приезжие, проболтавшие и просмеявишиеся всю ночь. Те, кто оказался рядом с джаз-оркестрами, пританцовывали и подпрыгивали, соседи менестрелей с гитарами и лютнями, стараясь подражать их ритму, то наклонялись, то разгибались – будто неуклюжие птицы исполняли ритуальный танец. Под аккомпанемент духовых оркестров шли по-военному строго: левой-правой, левой-правой, а под мелодии флейт и волынок – словно плыли. Кто-то взгромоздился на ходули, кто-то прыгал на шестах с пружинами. Были и такие, кто встал на руки. Но большинство просто шли и восхищались теми, кто предпочитал передвигаться таким необычным способом. В колонне были Арлекины и Пьеро, рыжие клоуны, Рональды Макдональды, Клеопатры, Марии-Антуанетты, Кинг-Конги, капитаны Хуки. Человек пятьсот оделись в римские тоги и несли на плечах кресло с полководцем-триумфатором при полных регалиях. Шли члены клубов боевых искусств в мешковатых балахонах с поясами разных цветов. Лошади и мотоциклы попали под запрет, но колясок было в изобилии – и на каждой самодельная мачта с лисьим хвостом, хромированные части обмотаны мишурой. Шел шарманщик с обезьяной на плече, обезьяна кривлялась и пронзительно визжала, шарманщик пел надтреснутым тенором. На одноколесных велосипедах прокатили три господина в длиннополых сюртуках и цилиндрах, украшенных поеденными молью павлиньими перьями. Никто не догадался поместить одноколесные велосипеды в раздел запрещенных, и они выиграли спор с полицейскими. На утыканной гвоздями доске проехал факир; его тянули закутанные в шафрановые одеяния обритые наголо ученики. На голом животе факира были нарисованы водяные лилии. Несколько китайских драконов длиной в сотню человек извивались и наскакивали друг на друга среди грома барабанов, цимбал и грохота петард. Чернокожий человек семи футов ростом в царственном наряде зулусского принца из перьев и бусин нес сквозь толпу боевое копье ассагай; на острие был надет предохранитель из пробки в виде разрисованного и украшенного перьями черепа поверженного в битве врага.

Вызванная болью кажущаяся безучастность Кристиана дала трещину у музея Метрополитен, где большая толпа поджидавших колонну людей стала забрасывать его цветами: желтыми нарциссами, гиацинтами, последними отцветающими крокусами, сорванными в траве, розами, цветками вишни, гардениями. Джошуа свернул с дороги и, перейдя широкую мостовую, подошел к тем, кто стоял за кордоном полицейских и солдат. Протянул к ним руки между одетыми в жесткие мундиры военными, смеясь их радости и рассовывая цветы, которые ему удалось поймать, по их карманам. Кто-то криво возложил ему на голову венок из крупных маргариток, на шею повесили гирлянду из бегоний. Джошуа сделал шаг к ступеням музея – почитаемый князь весны, весь в цветах своих обожателей. Их аромат бодрил мозг, и он, поднявшись по лестнице, раскрыл толпе руки. Его слова подхватили чуткие микрофоны, которые власти предусмотрительно разместили, чтобы люди слышали, что говорит их кумир. И они замерли, внимая.

– Жители моей страны, я люблю вас! – выкрикнул он сквозь слезы. – Идите со мной по этому прекрасному миру! Наши слезы превратят его в рай! Отбросьте горести, забудьте печали! Человечество переживет самый жуткий мороз. Идите со мной, взявшись за руки, братья и сестры! Зачем тужить, если у кого-то нет брата или сестры – ведь все люди братья и сестры. Идите со мной! Идите со мной в будущее!

Последние слова утонули в радостном реве, под ноги Джошуа падали цветы; их подбирали, чтобы потом засушивать между страницами его книги.

Нескладная фигура двигалась дальше и дальше, вся воля Кристиана была направлена на то, чтобы шаг за шагом ритмичной, покачивающейся походкой одолевать расстояние. Те, кто старался держаться наравне, были давно посрамлены.

Мост Джорджа Вашингтона он перешел в полдень. За ним следовали три миллиона человек – огромная поющая толпа, нашедшая собственный ритм движения. Она быстро ужалась и спокойно влилась в оба яруса моста. Люди следовали за крысоловом с дудочкой своей мечты, и им не о чем было тревожиться. Какой особенный день: все хорошо, не болит ни тело, ни душа. В Нью-Джерси стала очевидна мудрость верховного командования Марша тысячелетия. Как сказала Джудит, по магистрали И-Девяносто пять Джошуа шел по возведенному над разделительной полосой настилу, а толпы двигались справа и слева по проезжей части.

– Осанна! – кричали люди. – Аллилуйя! Да будут благословенны все твои дни за то, что ты нас любишь! Слава Богу, что ты у нас есть, Джошуа, Джошуа, Джошуа Кристиан!

Они медленно расползались по свалкам и пустошам умирающего Нью-Джерси, меж домами с забитыми окнами Ньюарка и Элизабет, по зеленым пастбищам и путаницам железнодорожных линий на станциях. Кристиан впереди над ними на настиле, и все их печали забыты. Люди заботились друг о друге. Обессиливших выводили из своих рядов очень осторожно. Одни замедляли шаг и сворачивали в сторону, но эстафету перехватывали другие и продолжали идти за ним.

В тот первый день в Марше участвовало пять миллионов человек – такого количества больше не набиралось. Люди шли радостные и свободные, кроткие и просветленные, счастливые и неразлучные.

Джудит Кэрриол на Марш не пошла – решила остаться в гостиничном номере и смотреть начало по телевизору. Сидела перед экраном и кусала губы, наблюдая, как ее цель ускользает от нее, словно песок сквозь пальцы. Когда колонна поравнялась с отелем, Джудит высунулась из окна и страдальчески смотрела вниз, не сводя глаз с темного ежика волос на голове Кристиана. От вида толпы у нее перехватило дыхание. Раньше она не сознавала, сколько в мире людей. Неспособная понять природу истинного страдания, она пыталась проникнуть в нее мыслью, подхлестываемая своим замешательством и испытывая от этого досаду. Однако склад ее ума не позволял оценить качество – мог постигнуть только количество.

А люди внизу все шли и шли: полдня, две трети дня, до тех пор, пока солнце не упало за горизонт и на город не обрушилась оглушающая тишина.

Когда улицы опустели, Джудит спустилась вниз, перешла Пятую авеню и оказалась в парке, где ее ждал вертолет, чтобы доставить в Нью-Джерси. Она воссоединится со своим подопечным в лагере, где он должен остановиться на ночлег.

В Белом доме день выдался беспокойным – президент был в растрепанных чувствах. Его преследовал кошмар: что-то может пойти не так, человеческое море придет в неистовство по причине, которую никто из руководителей проекта не мог предусмотреть, – что-нибудь вроде магнитной воронки, которая затянет в себя множество голов. Вспыхнет черная искра ненависти и пронесется по человеческим клеткам кровавой волной насилия. И вот он уже видел, как маньяк-одиночка наводит мушку винтовки на беззащитного Кристиана, который у всех на виду шествует по своему настилу.

Президент согласился с идеей Марша тысячелетия сразу, как только ее изложил ему Гарольд Магнус. Но по мере того, как идея стала претворяться в жизнь, им все больше овладевал страх, и он все чаще жалел, что одобрил эту затею. Когда в мае Магнус рассказал ему о своих опасениях, он закипел. Да, он в курсе, что Джошуа Кристиан отказался от защиты, и требует от министерства окружающей среды полных гарантий – пусть задействуют армию, национальную гвардию, все что угодно, и обеспечат тройную степень безопасности. Ему представили кучу свидетельств, что все предусмотрено, и лишь поэтому президент не изменил решения. Но осталось предчувствие надвигающейся катастрофы. Самым уязвимым звеном был Джошуа Кристиан, потому что именно его оказалось невозможно контролировать.

Поэтому в первый день Марша президент не находил себе места. Не мог собраться и взять себя в руки – все время вспоминал об опасности, о всемирной славе Кристиана и о том, каким удивительным успехом пользовалась его философия за границей. Впервые с момента подписания Делийского договора лидеры мировых держав собрались в Вашингтоне, впервые возникло ощущение, что Соединенные Штаты Америки могут установить с другими главными странами по-настоящему дружеские отношения. Вот какая ноша легла на худые широкие плечи человека, который сейчас быстро вышагивал на экране его монитора – час за часом, милю за милей, прекрасная мишень для потенциального убийцы. Президент понимал: если Кристиан упадет, обливаясь кровью, Америка получит еще более сокрушительный удар, чем Делийский договор. Ее народ и народы всего мира получат новое доказательство, насколько тщетны их усилия, ведь злая воля способна свести их на нет. Слишком многое было поставлено на карту.

Президент с самого рассвета никого к себе не допускал – сидел, запершись с Гарольдом Магнусом, охая и в панике принимаясь ругаться каждый раз, когда ему казалось, что объектив камеры нащупал в толпе источник потенциальной опасности. Он выбрал министра себе в компаньоны, потому что в случае непредвиденных обстоятельств мог с полным основанием наброситься на него и выпустить пар.

То, что он видел на экране, пугало. Вселяло ужас. Впервые в жизни Тайбор Рис осознал, что такое в реальности представлявшиеся до этого абстрактными миллионные массы. Вот они во плоти – эти миллионы, которые им повелевают и за которые он в ответе. Пять миллионов голов, бесконечно рассыпавшихся по просторам Нью-Джерси. Каждая голова хранит в себе мозг, который принимал решение: голосовать за него или против него. Как он осмелился предположить, что управляет ими? Как осмеливались делать это его предшественники? Откуда явилась мысль, что он способен управлять чем-то столь астрономическим? Хватит ли ему мужества впредь выполнять свои обязанности? Осталось единственное желание – убежать подальше и зарыться головой в песок, чтобы его никто никогда не нашел. Кто такой этот Джошуа Кристиан? Как получилось, что он появился из небытия и обрел абсолютную власть? Какое право имел компьютер определять судьбы живых людей? Неужели идущий по настилу человек настолько бескорыстен, что не сознает, какие небывалые возможности предлагает ему эта необъятная телесная масса? Я боюсь, ох, как я боюсь! Что мне делать?

Гарольд Магнус понимал, какие сомнения мучают Тайбора Риса. Но самого его ничто не тревожило. Вот это картина, думал он про себя. Настоящее чудо! И его триумф – руководить событием такого масштаба! Все в порядке, ничего катастрофического произойти не может, он в этом не сомневался. И жадно всматривался в экраны с картинкой из Нью-Йорка и девяти других мест, где также начались марши – короткие версии главного, рассчитанные на день-два: из Форт-Лодердейла в Майами, из Гэри в Чикаго, из Форт-Уэрта в Даллас, из Лонг-Бич в Лос-Анджелес, из Мейкона в Атланту, из Галвестона в Хьюстон, из Сан-Хосе в Сан-Франциско, из Пуэбла в Мехико, из Монтеррея в Ларедо. Он жадно впитывал вид миллионов шагающих людей, строил надежды и мечты, радовался успеху и наслаждался минутой – одинокий кит, бултыхающийся в море густого супа из человеческого планктона. Какой же я все-таки умный парень!

Моше Чейсен смотрел телевизор дома с женой Сильвией, и его чувства больше напоминали те, что обуревали президента, чем беспечную радость министра окружающей среды.

– Кто-нибудь его достанет, – бормотал он, глядя, как Кристиан взбирается на настил над дорогой и начинает путь по И-Девяносто пять.

– Ты прав, – кивнула жена, не сильно его этим утешив.

– Тебе вовсе не обязательно со мной соглашаться, – с мукой в голосе проворчал Моше.

– На то я и твоя жена, чтобы иногда немного поспорить. Но когда ты прав, я так и говорю: ты прав. А если это случается редко, то может свидетельствовать только об одном: ты очень редко бываешь прав.

– Прикуси язык, женщина! – Моше обхватил голову руками и стал раскачиваться взад и вперед. – Ой-ой-ой, что я наделал!

– Ты наделал? – Сильвия отвела взгляд от экрана и пристально посмотрела на мужа. – При чем тут ты?

– Я послал его на смерть. Вот при чем!

Первым импульсом Сильвии было посмеяться над словами Моше. Но затем она решила иначе:

– Будет тебе, Моше, не вешай носа. С ним все обойдется.

Но доктора Чейсена было не успокоить.

Через час после того, как наступила темнота, Кристиан остановился, спустился с настила и прошел сквозь ликующую толпу. Он шел больше двенадцати часов без передышки, без остановки на еду и на отдых, даже на то, чтобы сходить в туалет. Отказывался даже от питья. Плохо, подумала Кэрриол, поджидавшая его в огороженном палаточном лагере, где предполагали ночевать он сам, его родные и сопровождающие его высокопоставленные лица. Он превратился в законченного фанатика с нечеловеческой силой и выносливостью, которого не волнует состояние собственного тела. Он очень скоро сгорит. Но не раньше, чем дойдет до Вашингтона. Такие люди всегда добиваются цели и не сгорают раньше времени.

Все возможные и невозможные меры безопасности, чтобы защитить Джошуа, были, разумеется, приняты. Над его головой постоянно летало несколько вертолетов, которые никоим образом не были связаны со средствами массовой информации, хотя именно так о них и говорилось. Они осматривали толпу: не блеснет ли ствол винтовки, не взлетит ли ракета. Настил, несмотря на свою открытость, сам представлял собой защиту – он был достаточно поднят над дорогой и отделял Кристиана от людей. Потенциальный убийца, если он и находился в толпе, чтобы выстрелить, должен был поднять оружие и тем самым продемонстрировать окружающим свои намерения. Если же он поджидал жертву в каком-нибудь доме, то должен был подняться на верхний этаж, а все такие места на расстоянии полета пули от шоссе были под неусыпным контролем.

Как только Кристиан оказался в большой палатке, предназначенной для него и его родных, Джудит подошла, чтобы помочь ему снять парку. Он казался совсем обессиленным. Она предложила ему сходить в туалет. Джошуа отправился в указанном ею направлении, но не прошло и минуты, как вернулся.

– Мы устроили для вас вихревые ванны, – объявила она, ни к кому не обращаясь. – Ничто так не снимает спазмы, как эти ванны.

– Это было здорово, Джудит, – сообщил раскрасневшийся за день от ветра Эндрю.

– Не осталось никаких сил, но я до слез счастлив! – воскликнул, падая в кресло, Джеймс.

Но никто из них не шел с целеустремленностью старшего брата. Он один обходился без еды, питья и отдыха. Каждые два часа родных и официальных лиц на час уводили с дороги, а затем перебрасывали вперед, где они дожидались Кристиана.

– Ребята, дайте-ка я налью вам выпить, – предложила мать из-за накрытого стола.

Но вернувшийся из туалета Джошуа безучастно стоял – не шевелился, не говорил, только смотрел так, словно все, что находилось перед ним, было бесплотно и не нуждалось в плоти.

Мать, заметив такое необычное поведение сына, была готова поднять панику, но Кэрриол успела вмешаться. Взяла Кристиана за руку и тихо потянула.

– Джошуа, примите ванну.

Он послушно пошел за ней в конец палатки, где за перегородкой были установлены вихревые ванны. Но, оказавшись в самом большом, предназначенном для него отделении, снова замер.

– Вам помочь? – спросила Джудит, ощутив внезапно тревогу.

Он как будто ее не услышал.

Не говоря больше ни слова, она сняла с него одежду, Кристиан покорно стоял и не сопротивлялся. То, что она увидела, вызвало у нее острую боль, и эта боль заполнила в ней пустоту.

– Джошуа, об этом кто-нибудь знает? – Ей пришлось собрать все свое мужество, чтобы не упасть в обморок.

На этот раз ее слова достигли его сознания. Он поежился и покачал головой.

Не веря собственным глазам, Джудит окинула взглядом его тело. Ноги невероятно распухли, пальцы на ступнях были частично отморожены. Голени покрыты сеткой багровых трещин. Внутренняя часть бедер превратилась в кровоточащее мясо – кожа сползла вместе с волосами. Подмышки, промежность, пах и ягодицы загноились. Он был весь в синяках – старых, недавних и совсем свежих.

– Боже мой, как вы могли идти? – Джудит, защищаясь от охватившего ее сострадания, распаляла в себе злость. – Почему не попросили о помощи? Вы бы ее немедленно получили!

– Честно говоря, я ничего не чувствую.

– Это конец. Вы не способны продолжать Марш.

– Способен. И я пойду.

– Извините. Это невозможно.

Кристиан внезапно схватил ее и свирепо прижал к деревянной стенке ванны, в которой бурлили отвратительные пузыри, как в тех ваннах с кислотой из фильмов ужасов. Приблизил лицо к ее лицу, еще несколько раз встряхнул, больно ударяя о стенку.

– Не воображайте, что вправе мне указывать, что мне делать, а что нет. Я пойду, потому что должен идти. И вы не скажете никому ни единого слова!

– Марш нужно прекратить. Если вы не в силах это сделать, то сделаю я. – Джудит хрипела, не в силах освободиться.

– Марш прекратится только тогда, когда скажу я. Завтра я пойду. И послезавтра тоже. Пройду весь путь до Вашингтона, чтобы повидаться с моим приятелем Тайбором Рисом.

– Вы умрете задолго до того, как окажетесь там.

– Я осилю расстояние.

– Тогда позвольте, по крайней мере, позвать вам врача.

– Нет!

Джудит, отчаянно выкручиваясь и отпихиваясь, вырывалась из его рук.

– Я настаиваю!

Кристиан рассмеялся:

– Давно прошло то время, когда вы могли управлять мною. Неужели еще надеетесь? Не удастся! Вы потеряли надо мной власть после Канзас-Сити. С того момента, когда я пошел к своему народу, я стал слушаться только Бога и выполнять только Божью работу.

Джудит с возрастающим страхом вгляделась в его лицо и поняла: он в самом деле ненормальный. Возможно, всегда был таким, только умел скрывать это лучше других.

– Вы должны остановиться, Джошуа. Вам нужна помощь.

– Я не безумец, Джудит, – мягко ответил он. – У меня нет видений, нет связи с неземными силами, и я больше вписан в реальность, чем вы. Вы упорная, честолюбивая, целеустремленная женщина. Вы использовали меня в своих целях. Неужели считаете, что я этого не понимаю? – Он снова рассмеялся. – Я перевел стрелки на вас, мадам, и собираюсь устроить так, чтобы вы послужили моим целям! Ваш парад окончен и ваша власть тоже. Теперь вы будете поступать так, как вам скажут, и подчиняться мне. Не согласитесь, и я вас раздавлю. Мне это ничего не стоит, и я это сделаю! Не моя забота, если вы не понимаете, что я делаю и почему. Я осознал, в чем заключается труд моей жизни, и уверен, что мне надлежит его исполнить, а вы – мой помощник. Так что никаких докторов! Молчок! Никому ни слова!

У него глаза сумасшедшего. Он безумец! Что он может с ней сделать? Каким образом раздавить? Но потом она подумала: с какой стати я о нем беспокоюсь? Хочет себя убить на этом Марше? Воля его. Пусть только дотянет до Вашингтона – он не только чокнутый, но и неудержимо упорный, поэтому способен на это. Больше ей от него ничего не нужно. В любом случае она собиралась отправить его на свалку. И вообще она, наверное, принимает его слишком близко к сердцу. Ну да, ненормальный, устраивает самобичевание. Но сердце, кишки и глотка в порядке, искалечена только оболочка. Поваляется в больнице и останется жив. У нее просто шок – потрясение от того, что он по собственной воле с собой сделал. И дело не в ранах – всякий человек в своем уме придет в ужас при виде того, как ненормальный может надругаться над собой во имя своей цели, своего бога или какой-нибудь еще навязчивой идеи. Это одержимость. Хочет топать в Вашингтон? Пусть идет! Ее это вполне устраивает. Какого черта она вдруг начала упираться? Она отдала все силы этому предприятию – уехала из дома в добровольную ссылку, оставила на несколько месяцев работу. Нет, он ошибается – это она его использует, а не он ее!

– Хорошо, Джошуа, если вы этого хотите, пусть так и будет. Но позвольте хоть что-нибудь сделать для вас. Найти обезболивающую мазь. Ладно?

Он сразу ее отпустил, словно понял, какой она вела с собой спор. Словно с самого начала знал, что она не выдаст его тайну.

– Идите и принесите, если считаете нужным.

Джудит помогла ему подняться на несколько ступеней и перелезть через край ванны в ревущую глубину пузырьков. Но если честно, не заметила, что он страдает – Джошуа опустился в целебный раствор солей не со стоном боли, а со вздохом подлинного удовольствия, и его лицо не исказила гримаса страдания.

Стоило ей выйти за дверь, как к ней обратились взгляды всех его родных. Долю секунду ей казалось, что они слышали, что произошло внутри. Но затем она поняла, что пропускаемый под давлением через воду воздух заглушил слова. На лицах родных Кристиана была лишь тревога – естественная тревога.

– Отмокает, – беспечно проговорила она. – Остальным тоже неплохо последовать его примеру. А я ненадолго вас покину. Надо найти кое-что полезное для Джошуа.

– Что такое? – забеспокоилась мать. В ней взыграл материнский инстинкт.

– Если мне удастся достать шелковую пижаму, вы сумеете вшить пижамные штаны в брюки, которые он наденет завтра? Он немного натер бедра, а погода, слава богу, не настолько холодная, чтобы обязательно надевать термобелье. Одежда полярника тоже, пожалуй, жарковата, но она удобная и легкая. Заменим термическую ткань на шелк, и все будет хорошо.

– О, бедный Джошуа! Я смажу ему кожу мазью.

– Нет. Боюсь, он не в настроении принимать заботы. Пусть лучше вообще нас не замечает, будем все делать украдкой, как вот с этой шелковой пижамой. Вернусь, как только смогу. – Джудит закинула за плечо вместительную сумку и вышла из палатки.

За обеспечение палаточного лагеря отвечал майор Уитерс, которого Джудит представили в Нью-Йорке, и он знал, что в этой операции она его начальник. Джудит считала его тупоголовым служакой-буквоедом, но когда она попросила его раздобыть как можно больше шелковых пижам и хотя бы одну пару нынешним вечером, он не моргнув глазом кивнул и исчез.

В медицинской палатке она коротко попросила средства от натертостей и волдырей, но детали объяснить не решилась. Ей дали присыпку и мазь. Джудит положила все в сумку рядом с одеждой и вернулась в ванную к Кристиану. Он нисколько не страдал. Страдания кончились в тот момент, когда его начали забрасывать цветами. Он понял, что его любят и ему доверяют, и решил, что оправдает надежды миллионов тех, кто к нему пришел. Пусть это будет стоить ему здоровья и рассудка. Джудит по-настоящему никогда в него не верила – только в себя. А люди в него верят. Он же никогда ничего не делал для нее – все только для них. Идти ему не трудно – если цветы притупляют боль. После того, что он испытал зимой, утопая в глубоком снегу и обдирая ноги об острый как бритва лед, Марш тысячелетия больше напоминал вальс. Тем более на помосте, который возвели специально для него. Теперь от него требовалось одно: заставлять себя переставлять ноги по расстилающейся перед ним бесконечной приподнятой надо всеми дорожке. И это действие было само по себе наркотиком – не прекращающим своего действия и не имеющим ничего общего с тяготами Марша. Джошуа поглощал милю за милей и в этот первый день почувствовал себя так, словно мог идти вечно. За ним шли люди, свободные и счастливые.

То, какое впечатление произвел вид его тела на Джудит, Джошуа не тронуло – он перестал обращать на себя внимания, а боли больше не чувствовал. Даже не посмотрел на себя в зеркало и понятия не имел, как ужасно выглядит.

Беспокоиться не о чем. Джудит пришла, чтобы заставить его повиноваться, а он напомнил ей, насколько для нее полезно позволить ему завершить Марш. Джошуа прислонился головой к заднику ванны и полностью расслабился. Чудесно! Как приятно попасть в водоворот, который кружится еще сильнее, чем вихрь у него внутри.

Сначала Кэрриол подумала, что Джошуа умер: его голова откинулась назад под таким углом, что воздух никак не мог бы пройти в дыхательное горло. Она вскрикнула так громко, что звук ее голоса был слышен сквозь шум пенящихся пузырьков. Он поднял голову, открыл глаза и непонимающе посмотрел на нее.

– Давайте я помогу вам вылезти.

Вытирать полотенцем израненное тело было бы жестоко, и Джудит решила дать ему высохнуть в теплом воздухе хорошо проветриваемой ванной. Пара почти не было, поскольку пузырящаяся вода была едва теплой. Затем она уложила его на покрытую несколькими слоями простыней раскладушку. Поначалу Джудит планировала для него сеанс массажа, но теперь об этом, разумеется, не могло быть и речи. Однако раскладушка пригодилась. Она решила, что не стоит портить целительный эффект соляного раствора и последующего высыхания на воздухе, и не стала трогать трещины, ссадины и обморожения. Джудит принялась обрабатывать мазью со стероидами и антибиотиками только язвы (или это были карбункулы?). Но точно не фурункулы, потому что каждый был большого размера и имел несколько головок.

– Полежите. Принесу вам супа, – сказала она.

Когда Джудит вернулась в главное помещение палатки, мать Кристиана шила. Других родственников рядом не оказалось, может быть, они пошли принять ванну или вздремнуть перед ужином.

– Хорошо, что майор Уитерс догадался отдать пижаму прямо вам. Интересно, где он ее так быстро раздобыл?

– Это его собственная, – объяснила женщина, перекусывая мелкими белыми зубами нитку.

– Боже праведный! – рассмеялась Кэрриол. – Кто бы мог подумать?

– Как Джошуа? – поинтересовалась мать. По ее тону Джудит поняла: она подозревает, что сын при смерти.

– Немного устал. Я дам ему хорошую миску супа, больше ничего не нужно. Пусть спит там, где лежит сейчас. Ему там вполне удобно.

Джудит подошла к накрытому столу, взяла миску и половник.

– Мама?!

– Да?

– Сделайте мне одолжение, не ходите к нему.

Огромные голубые глаза женщины затуманились, но она мужественно перенесла разочарование.

– Конечно, если вы считаете, что так будет лучше.

– Да, я считаю, так будет лучше. У вас ранимая душа, мама, и вам теперь трудно. Но как только вашингтонская эпопея закончится, мы отправим его на длительный отдых, он будет в вашем полном распоряжении. Как насчет Палм-Спрингс?

Женщина печально улыбнулась, словно не поверила ни одному сказанному ей слову.

Когда Джудит с супом вернулась в ванную, Кристиан сидел, свесив ноги с раскладушки. Теперь он выглядел усталым, но не обессиленным. Тело скрывала намотанная наподобие саронга простыня, прятавшая самые ужасные раны – те, что были на груди, в подмышечных впадинах и ниже. Даже пальцы ног оказались под краем ткани – не иначе подготовился к приходу матери. Джудит молча протянула ему миску с супом и молча наблюдала, как он ел.

– Еще?

– Нет, спасибо.

– Вам лучше поспать здесь, Джошуа. Утром принесу чистую одежду. Все в порядке. Родные считают, что вы просто устали и немного не в духе. А мать занята – пришивает шелковую подкладку к брюкам, которые вы наденете завтра. Сейчас не так холодно. Шелк будет лучше термического белья.

– Вы способная медсестра, Джудит.

– Лишь до тех пор, пока можно руководствоваться здравым смыслом. В более трудных случаях я безнадежна. – С пустой миской в руке она посмотрела ему прямо в глаза. Это было нетрудно сделать, поскольку она стояла, а он сидел. – Джошуа, ответьте: почему?

– Что почему?

– Почему вы скрывали, в каком состоянии ваше тело?

– Считал несущественным.

– Вы действительно сумасшедший!

Он склонил голову набок, в его глазах искрилось веселье. Юродивый!

– Вы серьезно или разыгрываете меня?

Кристиан лег на свое узкое ложе и посмотрел в потолок.

– Я люблю вас, Джудит Кэрриол. Люблю сильнее, чем любого другого человека на свете.

Его слова потрясли ее больше, чем вид его тела, и она безвольно опустилась на стоявший подле кровати стул.

– Как вы можете говорить такое после того, что сказали не далее получаса назад?

Джошуа повернул голову на плоской подушке и посмотрел так печально, словно ее вопрос разочаровал его сильнее всего.

– Я люблю вас, потому что вы более, чем кто-либо другой на Земле, нуждаетесь в том, чтобы вас любили. И я люблю вас в полной мере, как вам это нужно.

– Как старую, страшную, никчемную инвалидку! Благодарю покорно!

Она вскочила со стула и выбежала из ванной. Семья успела вернуться в главное помещение палатки. Боже, храни меня от этих Кристианов! Почему она больше не может найти для него нужных слов? Но как он может рассчитывать на нужные слова, если огорошивает ее в такое время подобными заявлениями? Черт тебя побери, Джошуа Кристиан! Как ты смеешь разговаривать со мной таким покровительственным тоном?

Джудит круто повернулась и вернулась в ванную. Джошуа лежал на спине с закрытыми глазами. Она взяла его за подбородок и наклонилась. Их лица разделяли не больше шести дюймов. Джошуа открыл глаза. Черные, очень черные глаза, цвета ее настоящей любви.

– Пошли вы с вашей любовью! Засуньте ее себе в задницу!

Утром Кэрриол помогала Кристиану одеться, хотя, точнее, это он помогал ей себя одевать. За ночь его раны и трещины покрылись корочкой, но Джудит сомневалась, что это заживление надолго – предстоящий день сведет все лечение на нет. К следующей ночевке она подготовится лучше – прежде всего закажет в ванную другую кровать и систему вытяжной вентиляции, высасывающую из воздуха остатки пара. Джошуа молчал, пока она его одевала. Сидел, стоял, поворачивался и автоматически, по команде ее ладоней подставлял руки и ноги. Но как бы он ни отрицал, все же ему было больно. От неожиданного прикосновения он дергался, словно животное, а если боль пронзала невыносимо, сотрясался, как эпилептик.

– Джошуа?

– М-м-м… – Не слишком обнадеживающий ответ.

– Вы не считаете, что где-то на этом пути настает момент и каждому из нас приходится принимать окончательное решение относительно своей жизни? Я хочу сказать, задуматься о том, куда мы движемся. Настроить себя на малое или большее, личное или более величественное.

Кристиан ничего не ответил. Джудит не могла с уверенностью сказать, слышал он ее или нет, но упрямо гнула свое:

– В этом нет ничего личного. Просто я выполняю свою работу, которую, как выяснилось, умею хорошо делать, видимо, потому, что не позволяю никому и ничему встать на моем пути. Но я не ужасная личность. Поверьте! Вы никогда бы не вышли к людям, если бы я вам не помогла. Неужели непонятно? Я знаю, в чем нуждаются массы, но не могу сама им этого дать. Поэтому отыскала вас. Разве неясно? И вы были счастливы – поначалу, пока у вас в голове не развелись тараканы. Джошуа, вы не можете меня винить в том, что произошло! Не имеете права! – Последние слова прозвучали с невероятной мукой.

– Джудит, не теперь! – с отчаянием попросил он. – У меня на это нет времени. Все, чего я хочу, – дойти до Вашингтона.

– Вы не можете меня винить!

– Разве мне это надо?

– Думаю, не надо, – мрачно отозвалась она. – О, как бы я хотела быть другим человеком. А вы о таком не мечтали?

– Мечтаю каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Но модель должна обрести завершение, прежде чем я приду к концу.

– Что за модель?

Его глаза ожили, словно вспыхнул огонек в лампадке.

– Если бы я знал, Джудит, я бы не был тем, кто я есть. Я был бы больше, чем человеком. – С этими словами он отправился в путь.

Он шел вперед, и миллионы следовали за ним. В первый день он преодолел расстояние от Манхэттена до Нью-Брансуика. Но больше с такой скоростью не передвигался и не собирал так много людей. Миновал Филадельфию, Уилмингтон, Балтимор и на восьмой день оказался в предместьях Вашингтона. После того как основная масса ньюйоркцев вернулась домой, люди менялись чаще, но все же были энтузиасты, следовавшие за ним от самого старта. И не было случая, чтобы за ним шло меньше миллиона. Он шагал по настилу, над ним летели вертолеты, его сопровождали автомобили прессы, за ним следовали родственники и в авангарде толпы – небольшая группа до смерти уставших правительственных чиновников. В Нью-Брансуике к процессии присоединился губернатор Нью-Джерси; в Филадельфии – губернатор Пенсильвании. Там Кристиан произнес краткую речь. Пожилой и грузный губернатор Мэриленда предпочел войти в комитет по встрече в Вашингтоне. Зато, когда он шел среди амбициозных незаконченных строек в Балтиморе, навсегда брошенных на рубеже тысячелетий, к колонне присоединился председатель объединенного комитета начальников штабов, девятнадцать сенаторов, более сотни конгрессменов, полсотни генералов и адмиралов разных родов войск и астронавты.

Кэрриол не понимала, как он умудряется двигаться, но он шел. Она каждый вечер врачевала его разрушавшееся тело. А мать пришивала очередную шелковую пижамную подкладку к брюкам, которые он надевал на следующий день. Каждый вечер родственники старались сохранить бодрость, когда ревностная охранница их старшего брата уводила его от них. Если бы они знали, что все ее помыслы были только о том, чтобы они не догадались, в каком состоянии находился Джошуа!

Сам Кристиан после Нью-Брансуика ни о чем не думал. Боль прекратилась в Нью-Йорке, раздумья – в Нью-Брансуике. Движение закончится в Вашингтоне.

Что-то сломалось в его мозгу. Но осознание происходящего не ушло, ведь он прекрасно понимал, что оказался в предместье Вашингтона, носящем название «Зеленый пояс». Здесь он остановился на последний ночлег. И подвел свою охранницу – расслабился так, будто уже добрался до берегов Потомака. Он не пошел в закуток, где находилась его ванна с пузырьками и стояла кровать. Вместо этого расположился с родными в главном отделении палатки – разговаривал и смеялся, как прежде. Не ограничился миской супа, а хорошо поужинал в кругу семьи: ел тушеное мясо с картофельным пюре и фасолью и завершил трапезу кофе с коньяком.

Ему было отчаянно больно. Кэрриол приобрела достаточно опыта, чтобы не пропустить очевидные признаки его страданий: глаза смотрели не на лица, а куда-то между людьми и стеной, мускулы сводила судорога, когда он совершал неосторожные движения, кожа на щеках и на носу безжизненно поблекла, временами он заговаривался.

В конце концов Джудит пришлось попросить его принять ванну и лечь в постель, и он охотно согласился. Но как только она включила подачу воздуха в воду и плотно задернула шторку у входа, он бросился в туалет, который она устроила здесь после Нью-Брансуика. Его тошнило, пока не опустел желудок, и рвать было больше нечем. Тошнило болезненно, страшно, конвульсии, проходя по икрам согнутых в коленях ног, сотрясали все тело. Джошуа не тронулся с места, пока не убедился, что приступ прошел, и только после этого разрешил довести себя до кровати. Сел на край и, тяжело дыша, сгорбился; измученное, потухшее лицо приобрело оттенок черного перламутра.

Объяснения и упреки, обвинения и оправдания остались в прошлом – все это было забыто после Нью-Брансуика. С тех пор Кэрриол и Кристиан успели сблизиться, связанные узами боли и страданий и намерением сохранить его тайну от остального мира любой ценой. Джудит превратилась в его служанку, его сиделку. Была единственным свидетелем продолжения его борьбы и единственным человеком, кто понимал, насколько хрупко это существо по имени Джошуа Кристиан.

Она прижала его голову к своему животу, а он силился вобрать в легкие немного воздуха. А когда ему стало легче, протерла губкой лицо и руки и держала кружку и тазик, пока он полоскал рот. Все это происходило в молчании. В согласии друг с другом.

Лишь после того, как были смазаны раны и он облачился в чистую шелковую пижаму, Джошуа тихо, медленно, невнятно заговорил:

– Завтра я пойду. – Это все, что он сказал. Больше ничего не сумел добавить – слишком сильно дрожал. Губы его посинели.

– Сможете заснуть? – спросила Джудит.

На его лице мелькнуло подобие улыбки. Он кивнул и тотчас закрыл глаза. Кэрриол сидела рядом и не отводила от него взгляда до тех пор, пока не убедилась, что он на самом деле спит. Затем поднялась и на цыпочках вышла позвонить Гарольду Магнусу.

Тот, наконец, освободившись от ссылки в Белый дом, собирался сесть за долгожданный ужин, но тут зазвонил телефон.

– Мне надо срочно повидаться с вами, мистер Магнус, – потребовала Кэрриол. – Дело неотложное. Это очень серьезно.

Сказать, что он разозлился, значило ничего не сказать. Министр рвал и метал. Но он хорошо знал Джудит и решил не спорить. Его дом находился за рекой, в Арлингтоне, следовательно, министерство было гораздо ближе к тому месту, откуда сейчас говорила с ним Джудит. Кроме того, он терпеть не мог принимать сотрудников дома и еще больше – комкать ужин.

– В таком случае в моем кабинете, – коротко бросил он и повесил трубку.

На ужин предполагалась копченая лососина и петух в вине – пусть лучше подождут до его возвращения. Будь все проклято!

Министерство окружающей среды построили после того, как была введена жесткая экономия бензина, поэтому рядом не было вертолетной площадки, а крышей давно пожертвовали, чтобы устроить там хранилище все возрастающего архива документов. Поэтому Джудит решила воспользоваться машиной и приказала подать себе автомобиль из тех, что находились в резерве для нужд идущих с колонной особо важных персон. Расстояние было небольшим, но дорога заняла почти три часа. Вокруг Вашингтона собралась огромная толпа намеревавшихся присоединиться к Маршу на последнем отрезке. Люди были в приподнятом, праздничном настроении, рассыпались по всем дорогам, кое-где даже установили на пути палатки. Хотя в Вашингтоне машин было больше, чем в любом другом городе, о беспрепятственности проезда по мостовым перестали заботиться и здесь. Машина еле тащилась, беспрестанно гудела и объезжала расположившихся посреди улицы на ночевку приезжих. Кое-где их приходилось объезжать по тротуарам. Это раздражало Кэрриол, но не сильно тревожило: она понимала, что министру придется столкнуться с такими же трудностями. А путь ему предстоял более длинный. Какой смысл приезжать в министерство раньше него?

Но оказалось, что людей на виргинском берегу Потомака меньше и она неправильно оценила разницу в расстоянии до министерства от «Зеленого пояса» и Фолз-Черч. Гарольд Магнус добрался до работы за два часа и сидел чернее тучи, главным образом из-за оставленного дома ужина. Восемь дней он был привязан к Тайбору Рису и не имел возможности выбраться из Белого дома, что ему вовсе не нравилось. Президент был отнюдь не гурманом, а теперь стал еще холостяком – питался нерегулярно и однообразно, ограничиваясь одним блюдом, и на выбор ничего не предлагали. Даже ночью приходилось торчать в Белом доме. Президент хотел иметь под рукой мальчика для битья на случай, если с Джошуа Кристианом что-то пойдет не так. И Гарольд Магнус то и дело наведывался к автоматам сладостей в кафетерии для персонала и за восемь дней ссылки поглотил невероятное количество всяческих шоколадных плиток, тщетно пытаясь наполнить ими желудок и подсластить положение. Однако в этот последний вечер министр взбунтовался. Позвонил жене и заказал свой любимый ужин, а от кормежки в Белом доме отказался. И в девять под предлогом завтрашнего грандиозного приема отправился домой. Президенту он сказал, что должен позаботиться о костюме.

Когда вскоре после двух ночи Гарольд Магнус вошел в приемную своего кабинета, Хелена Тавернер расцвела. Во время заключения шефа у президента ей приходилось буквально во всем его замещать, и это ее удручало.

– Как я вам рада, сэр! – воскликнула секретарь. – Срочно требуются директивы, решения и ваши подписи.

Министр, не останавливаясь, кивком головы поманил ее за собой. Секретарь вздохнула, подхватила толстую пачку бумаг, взяла блокнот, карандаш и последовала за ним.

Они работали час. Гарольд Магнус не надел на руку часы и поглядывал на те, что висели перед ним на стене.

– Где она, черт побери? – воскликнул он, когда они кончили.

– Трудно проехать, сэр. Ее путь проходит по маршруту завтрашнего Марша. Очень много людей, – успокоила его секретарь.

Кэрриол появилась через пять минут, едва миссис Тавернер вернулась за свой стол, чтобы продолжить работу. Женщины понимающе переглянулись и улыбнулись друг другу.

– Настолько плохо? – спросила Джудит.

– Продержали восемь дней в Белом доме, а кормили совсем не так, как он любит. Но с тех пор, как он вернулся в свое кресло, его настроение улучшается.

– Бедный малыш!

Настроение министра в самом деле стало лучше. Ужин от него не убежит – рано или поздно он его съест. Хелена в его отсутствие почти не напортачила – надо не забыть сделать ей хороший подарок; ссылка в Белом доме закончилась. Мусоля во рту «Корону», он тепло поздоровался с Джудит; его брюшко весело перекатывалось под атласным зелено-красным жилетом.

– Так, так, Джудит, все идет как по маслу.

– Да, господин министр, – ответила она, снимая пальто.

– Ночью «Зеленый пояс», завтра утром – последний бросок к Потомаку. Там все устроено: надежная платформа из вермонтского мрамора, которая впоследствии послужит основанием для Мемориала тысячелетия, громкоговорители на каждом углу и во всех парках на мили вокруг и кое-какой комитет по встрече. Президент, вице-президент, Конгресс, все послы, премьер-министр Раджпани, премьер Хсайо, куча глав государств, кинозвезд, телезвезд, президентов колледжей и плюс ко всему – король Англии.

– Король Австралии и Новой Зеландии, – поправила Кэрриол.

– Пусть так, но он же все равно король Англии. Просто коммуняки не любят королей.

Министр позвонил и попросил миссис Тавернер принести кофе и поднос с напитками.

– Выпьете со мной коньяку? Я помню, Джудит, вы не любитель спиртного, но президент донес мне, что Кристиан обратил вас в свою веру и вы добавляете в кофе коньяк. Я и сам не откажусь.

Кэрриол не ответила, и он, приглядевшись к ней внимательнее, помахал рукой, прогоняя ароматный дым.

– Вас беспокоит моя сигара?

– Нет.

– Тогда в чем дело? Его речь не на должной высоте? Он не в курсе, что ему предстоит выступить?

Джудит тяжело вздохнула:

– Господин министр, он не будет завтра выступать.

– Как так?

– Он болен, – ответила Кэрриол, тщательно подбирая слова. – Точнее, болен смертельно.

– Черт! Но он же великолепно выглядит! Я смотрел весь этот трижды проклятый Марш вместе с президентом, который только и ждал, чтобы оторвать мне яйца, если его кто-нибудь ухлопает. И я следил за ним, как ястреб с небес. Парень в полном порядке. Болен? И при этом бежит как угорелый. Чушь! В чем все-таки дело?

– Мистер Магнус, поверьте мне, он безнадежно болен. Настолько серьезно, что я опасаюсь за его жизнь.

Министр, проникаясь сознанием чего-то нехорошего, встревожился, но все-таки предпринял еще одну попытку возразить:

– Ерунда!

– Это правда. Я знаю, ведь мне приходится возиться с ним каждый вечер и каждое утро. Хотите, скажу, как выглядит его тело под одеждой? Сплошь кровоточит. Он угробил себя, таскаясь по северу зимой. На нем не осталось кожи, и он теряет много крови. Боль настолько сильная, что сводит с ума. Потовые железы воспалились и там, где вскрылись, превратились в вонючие язвы, а где не вскрылись, доставляют массу страданий. Отмороженные пальцы на ногах отмирают. Раз, и нет пальца. Вы меня слышите?

Министр слегка позеленел, икнул и поспешно затушил сигару.

– Боже праведный!

– Кристиану конец, мистер Магнус. Не понимаю, как ему удалось сюда дойти, но это его лебединая песня. Если хотите, чтобы он выздоровел, а не умер, помогите мне запретить ему завтра идти к Потомаку.

– Какого черта вы хранили это в тайне? Почему не сообщили мне? – Министр вопил так громко, что не заметил, как секретарь приоткрыла дверь, но не вошла, а снова ее закрыла.

– У меня были на это свои причины, – нисколько не смутившись, объяснила Кэрриол. – Кристиан останется жив при условии, что его потихоньку эвакуируют в какое-нибудь уединенное место, где он получит квалифицированную медицинскую помощь. Но лишь в том случае, если мы будем действовать оперативно. – От этих слов Джудит стало намного легче. Как приятно чувствовать, что можешь властвовать над Гарольдом Магнусом!

Министр принял решение:

– Сегодня ночью?

– Да. Сегодня ночью.

– Хорошо. Чем скорее, тем лучше. Черт! Но что прикажете доложить президенту? Что подумает английский король? Вложить столько денег и все напрасно! Какой провал! – Министр подозрительно посмотрел на Кэрриол. – Вы уверены, что парень спекся?

– Не сомневаюсь, – ответила она. – Сэр, посмотрите на дело вот с какой стороны. – Слишком уставшей и подавленной Джудит стало наплевать, удалось ли ей избавиться от иронических ноток в голосе. – Остальные-то наши участники в прекрасной форме. И это вполне естественно. Они не таскались по морозу и всю зиму тренировались, не топали пешком весь путь до Вашингтона, как он. Сенатор Хиллиер, майор О’Коннор. Губернаторы Кэнфилд, Грисуолд, Стэнхоуп и де Маттео, генерал Пиккеринг и прочие. Все они в превосходной форме и жаждут внимания. Так пусть завтрашний день станет их днем. Джошуа Кристиан был движущей силой Марша тысячелетия, это так, но объективы камер и глаза людей во всем мире были прикованы к нему целых восемь дней. Все остальные, какой бы важный пост они ни занимали, понимали, что на фоне человека тысячелетия отошли на задний план. Посмотрим правде в глаза: Джошуа Кристиану наплевать на короля Англии, императора Сиама или на короля червей, как и королю Англии наплевать на Джошуа Кристиана. Так пусть завтрашний день принадлежит господину Рису, сенаторам, губернаторам и прочим. Пусть Тайбор Рис один взойдет на помост и обратится к толпе. Он обожает Кристиана и отдаст ему должное. Толпе же все равно, кто с ней говорит. Люди были участниками Марша тысячелетия, это все, что они хотят запомнить.

Мозг министра на этот раз его подвел – лишился обычной ясности и безукоризненного эгоизма. Он не высыпался восемь ночей, много часов ничего не ел, кроме конфет, – только конфеты, конфеты, конфеты. И его немного мутило.

– Пожалуй, вы правы. – Он моргнул и зевнул. – Должно сработать. Мне надо немедленно повидаться с президентом.

– Отлично. Но не стоит отправляться к нему без подготовки, надо все продумать и принять решение. Куда везти Кристиана? Палм-Спрингс исключается. Я наметила его, когда еще не знала, насколько он болен. К тому же это слишком далеко. Больше всего меня тревожит соблюдение секретности. Куда бы мы его ни повезли, надо исключить распространение слухов и сплетен. Меньше всего нам нужна утечка информации и разговоры, как жестоко он пострадал оттого, что ходил среди народа. Так он превратится в мученика. Пусть его лечит небольшая группа тщательно подобранных врачей и медсестер где-нибудь неподалеку от Вашингтона, но в таком месте, где бы его никто не обнаружил. Медицинские работники должны быть, разумеется, людьми с высшим допуском секретности.

– Правильно. Нельзя позволить сотворить из него мученика – из живого или мертвого. Через год продемонстрируем его людям в полном здравии и опять готовым на подвиги.

Кэрриол вопросительно посмотрела на министра.

– Итак?

– В смысле, куда мы его повезем? Ваши предложения?

– Ни одного, господин министр. Надеюсь, вы что-нибудь придумаете, поскольку сами из Виргинии. Только не очень далеко. Мы пока не знаем, с чем придется столкнуться врачам – могут потребоваться специалисты и оборудование из стационара. Думаю, врачей надо привлечь из Центрального военного госпиталя Уолтера Рида.

Гарольд Магнус кивнул.

– Место должно быть уединенным, – продолжала Джудит.

Он взял из пепельницы погасшую сигару, посмотрел на нее, а затем потянулся за новой к открыто стоящей на столе коробке.

– Самые лучшие сигары, – он пыхнул дымом, – катают на внутренней стороне женских бедер. Эти, – пых, пых, пых, – самые лучшие.

Кэрриол с тревогой подняла на него глаза.

– Мистер Магнус, с вами все в порядке?

– Разумеется, в порядке. Просто не могу думать без хорошей сигары. – Он откинулся на спинку стула, пыхнул еще несколько раз и сказал: – Есть одно подходящее место. Остров в заливе Памлико в Северной Каролине. Там сейчас пусто. Принадлежит семье табачного магната Бинкмана. Разумеется, семья сейчас испытывает большие трудности, но Бинкман единственный известный мне производитель табака, который не стал вкладывать деньги в другие предприятия.

Да поворачивайся же ты быстрее! Кэрриол хотелось заорать на министра. Но она сдержалась и продолжала терпеливо сидеть.

– Перед началом Марша кто-то из Управления парками и заповедниками сказал мне, что Бинкманы, если не сумеют продать остров, собираются подарить его государству. Там уже давно действует заповедник птиц и дикой природы, но у них больше нет денег его содержать и они спешат избавиться от острова, пока территория не пришла в запустение. На острове интересный старинный дом, который семья – черт возьми! – чуть ли не столетиями использовала в качестве летней резиденции. Его отремонтировали, поскольку думали, что продадут вместе с островом, но сделка пару недель назад сорвалась. Теперь им надо либо избавляться от собственности, либо платить колоссальные налоги. Вот они и предложили остров Управлению парками. Мне кажется, Бинкманы надеются, что государство купит остров, чтобы устроить на нем место отдыха президента. Расположение – лучше не бывает. Я замотался с Маршем и не доложил Рису. Человек из Управления парками утверждает, что ни в доме, ни на острове ни души, но все работает. Водопровод, канализация, пятидесятикиловаттный дизель для выработки электроэнергии. Подойдет для ваших целей?

Джудит потянулась и поежилась.

– У этого острова есть название?

– Покахонтас. Ближе к мысу Хаттерас со стороны полуострова Китти-Хок, примерно на середине залива. Всего милю длиной и полмили шириной. Видимо, это песчаная отмель, достаточно давно находящаяся над поверхностью воды, чтобы покрыться почвой и обрести растительность. Человек из Управления парками утверждает, что он есть на картах. – Министр позвонил: – Черт возьми, где мой кофе с коньяком?

И кофе, и коньяк появились немедленно, но когда секретарь хотела уйти, Гарольд Магнус ее задержал:

– Подождите. Доктор Кэрриол, вы достаточно подкованы в медицинской области, чтобы сказать Хелене, какие нам нужны врачи и оборудование?

– Да. Миссис Тавернер, нам нужен сосудистый хирург, пластический хирург, квалифицированный терапевт, специалист по антишоковой терапии, анестезиолог и две медсестры высшей категории. Все с высшим допуском секретности. Они должны располагать всем необходимым для лечения шока, истощения, влияния на организм неблагоприятных факторов, обморожений с осложнениями вплоть до гангрены и отмирания тканей, хронического истощения, нарушения функции почек. Они должны располагать всем спектром лекарственных средств, перевязочным материалом, хирургическими инструментами для борьбы с абсцессами и санации тканей. Да, и психиатр, пожалуй, тоже потребуется.

Министр покосился на Джудит, но ничего не сказал, только крякнул себе под нос. И перевел взгляд на секретаря:

– Все понятно? Вот и отлично. Я проинструктирую вас, как только уйдет доктор Кэрриол. А сейчас соедините меня с президентом.

Миссис Тевернер побледнела:

– Сэр, это обязательно? Сейчас почти четыре утра.

– Неужели? Очень плохо. Разбудите его.

– Что сказать дежурному помощнику?

– Что хотите. Мне безразлично. Выполняйте.

Секретарь исчезла. Джудит поднялась, налила кофе и коньяк и, прежде чем снова сесть, поставила их перед министром.

– Не думала, что сейчас так поздно. Мне надо возвращаться к нему. Черт бы побрал все эти толпы. Если не возражаете, закажу вертолет. Лучше всего сразу погрузить в него Кристиана – если удастся, до рассвета – и отправить на Покахонтас. Он привык летать с Билли, и это его не встревожит. Я, разумеется, буду его сопровождать. А врачи могут прибыть прямо на остров. Учитывая, сколько мне предстоит сделать, они прибудут туда раньше нас. Во всяком случае, должны, если вы будете пошевеливаться. – Последние слова она произнесла с угрозой.

– Предприму все возможное. Поверьте, в мои планы никак не входит ставить под угрозу жизнь Кристиана. – Министр взял коньячную рюмку и поморщился, заметив, как мало жидкости налила в нее Кэрриол. Выпил залпом и пододвинул к ней. – Мне нравится пить по-техасски. Если не затруднит, налейте как следует.

Пока Джудит возилась с графином, позвонила секретарь:

– Сэр, господина Риса сейчас будят. Он вам перезвонит.

– Отлично. Спасибо. – Магнус сделал несколько торопливых глотков из вновь наполненной рюмки. – Джудит, вам лучше поторопиться.

Она взглянула на часы, и ее лицо огорченно вытянулось:

– Черт! Даже на вертолете я не попаду туда раньше пяти. Только-только успею до рассвета. Не забудьте проинструктировать врачей и скажите им, что пациент ждет их на Покахонтасе. Да, еще нам понадобится человек, умеющий управляться с дизельным генератором.

– Проклятие! Вы хуже моей жены! Прекратите суетиться. На острове все будет в полном порядке. Черт возьми, ведь хозяева ждут, что сам президент прилетит его осматривать. Скорее бы уж закончился этот сумасшедший дом!

– Я тоже об этом мечтаю, мистер Магнус. Спасибо за все. Буду на связи.

Как только дверь за Джудит закрылась, Гарольд Магнус поднялся, чтобы налить себе третью рюмку коньяка, и собрался раскурить еще одну скатанную на женском бедре сигару.

Джудит задержалась в приемной – позвонить Билли и договориться, чтобы он забрал ее на вертолетной площадке у Капитолия.

– Почему рядом с нашим министерством нет вертолетной площадки? – Она пригляделась к миссис Тавернер. – Вы сильно осунулись.

– Еще бы. Не была дома с тех пор, как Кристиан начал Марш из Нью-Йорка.

– В самом деле?

– Да. Мистер Магнус все это время находился в Белом доме. Кому-то надо было следить за делами. Вы же его знаете: помощникам не доверяет и никого не наделяет полномочиями.

– Тяжело. Почему вы с ним не расстанетесь?

– Когда все гладко и спокойно, с ним совсем неплохо. А этот кабинет – одна из немногих высших секретарских должностей на федеральной службе.

– Зайдите к нему. Только после того, как он поговорит с президентом. Ладно?

– Хорошо. Спокойной ночи, доктор Кэрриол.

Четыре утра, подумал Гарольд Магнус, опрокидывая третью рюмку коньяку. Он зевнул. Глаза слипались, голова шла кругом. Черт! Коньяк никогда не ударял ему в голову. Бог ему в помощь, если что-то пойдет не так. Он не в лучшей форме, отнюдь не в лучшей. Переел сладостей, давно нормально не питался. Да пошли все эти доктора к черту – нет у него диабета! Как можно хорошо себя чувствовать в четыре утра? Без ужина! Будь проклята Джудит Кэрриол! Будь проклят Кристиан, врачи и все на свете! Он вспомнил, что нужно проинструктировать миссис Тавернер по поводу медицинской помощи Кристиану, и потянулся к звонку, но секретарь его опередила:

– Мистер Рис на проводе, сэр. Судя по голосу, он не очень доволен.

Да, президент отнюдь не был доволен.

– Какого дьявола вы меня будите? – В сонном голосе послышалось раздражение.

– Послушайте, господин президент, если я бодрствую и дела народные оторвали от ужина даже меня, почему должны спать вы? Ведь это ваш народ, а не мой. – Министр хихикнул.

– Гарольд, это вы?

– Я, я, я, – пропел Магнус. – Кто же еще? Четыре утра, и это я, любимый.

– Вы напились!

– Господи, точно! – Министр изо всех сил старался взять себя в руки. – Прошу прощения, господин президент. Я слишком долго не ел. А теперь еще этот коньяк. Мне искренне жаль, сэр.

– Вы разбудили меня, чтобы сказать, что проголодались и напились?

– Конечно, нет. У нас проблема.

– Какая?

– Кристиан дальше не пойдет. У меня была Кэрриол и сказала, что он смертельно болен. Похоже, Марш тысячелетия придется завершать в отсутствие его предводителя.

– Понятно.

– Зато остальные важные участники в отличной форме. Прошу вашего разрешения поручить им возглавить колонну. Разумеется, первыми пойдут родственники Кристиана. Но кому-то придется сказать вместо него речь. И по моему разумению, это должен быть не кто иной, как вы.

– Согласен. Приезжайте-ка немного попозже в Белый дом. Скажем, к восьми. А я позабочусь, чтобы сюда также доставили Кэрриол. Хочу точно выяснить, что приключилось с Кристианом. И пожалуйста, Гарольд, оторвитесь от бутылки. Нам предстоит великий день.

– Хорошо, сэр. Разумеется, сэр. Спасибо, сэр.

Министр окружающей среды с облегчением положил трубку. Голова не переставала кружиться. Он чувствовал себя настолько больным, уставшим и отупевшим от коньяка, что сомневался, что в состоянии подняться из-за стола. И сам не заметил, как его тяжелая, мутная, налитая просахаренной кровью голова склонилась, он уронил ее на стол и моментально заснул. Или, вернее, забылся, и это нарушение сознания свидетельствовало о страшной гипергликемии организма.

В приемной в это время никого не было. Секретарь воспользовалась тем, что шеф говорит с президентом, и решила зайти в свою комнату отдыха. А там, почувствовав, как от напряжения и усталости дрожат ноги, на мгновение присела на диван. Затем не удержалась и легла. И сразу погрузилась в сон без сновидений.

Накануне вечером Кристиан решил, что нужно сделать над собой усилие и провести немного времени в кругу любимой семьи. Он понимал, что с тех пор, как вышла в свет его книга «Бог проклинающий», почти не обращал внимания на родных. Не их, а его вина, что клиника в Холломене перестала существовать и они больше не лечили людей. Но он все-таки их винил. И чувствовал… нет, любить он их меньше не стал, но они ему все меньше нравились. Бедняги! Всецело от него зависят и изо всех сил стараются ему угодить, жалко брошенные им на произвол судьбы после того, как приехали в Нью-Йорк, чтобы его поддержать.

Поэтому он сделал над собой усилие, посидел с ними, поговорил, даже немного пошутил и посмеялся. Съел все, что положила ему мать, давал советы братьям и Мириам, ласково улыбался Мыши и даже пытался расположить к себе Мэри. Она одна из всех не любила его, хотя он не мог понять почему. Однако признавал: причин может быть много.

За время, которое он им подарил, пришлось расплачиваться. Одна ли только еда и несварение желудка стали причиной опустошительной рвоты? Или они тоже были в этом виноваты? Он долго и тягостно-мучительно об этом раздумывал. И, лежа в постели перед тем, как уснуть, задавался вопросами: разве можно любить своих палачей? Разве можно любить предателя? Размышления давались все труднее, и он привел себя в странное психическое состояние.

Сон не шел, пока Кэрриол не поднялась и не ушла. Он не мог спать, когда она на него смотрела, только притворялся. И лишь после ее ухода произошло чудо – он сумел призвать сон. И признал, что с тех пор, как она начала его опекать, ему стало удобнее и он легче справлялся со все усиливающимися ночными болями.

Он проспал до четырех утра крепко и безмятежно, словно в последний раз – без сновидений и кошмаров, не издавая никаких звуков. Но за несколько минут до четырех повернулся, прижал к боку правую руку и ощутил под мышкой сгусток омертвевшей ткани размером с теннисный мяч. Опухоль, тщетно пытаясь прорваться из-под кожи, сдавила артерию, питающую кровью правую руку и нервы, обеспечивающие чувствительность и функцию движения. Тело в агонии завопило.

Джошуа порывисто сел в кровати и, подавив готовый вырваться изо рта крик, стал качаться взад и вперед, вспотев от страха. Он так сильно страдал, что минут десять размышлял, может ли человеческая жизнь прерваться от одной боли.

– Боже мой, Боже, избавь меня от этого! – стонал он, продолжая раскачиваться. – Неужели я недостаточно страдал? Неужели не понимаю, что я всего лишь смертный?

Но боль накатывала и накатывала, и, обезумев, он вскочил с кровати, однако ноги с обмороженными, нагноившимися пальцами плохо слушались. Он так боялся закричать, что решил: надо идти туда, где его никто не услышит.

Как тень, он скользнул из палатки и скрылся в ночи. Спотыкался, ковылял, с трудом делая несколько мучительных шагов, потом останавливался, пытаясь убаюкать боль, как младенца.

На пути попалось дерево, Джошуа ухватился за него, сполз по стволу и, скрючившись в траве и ухватив голову руками, раскачивался, тяжело дыша, и просил:

– Господи, даруй мне завтрашний день. Мой час еще не пришел. Один только завтрашний день. Господи, не оставляй меня! Не покидай меня!

Однако если боль и не убивает, то свести с ума может. Распростершись у корней дерева, Джошуа Кристиан прощался со своим сознанием. С радостью, благодарно, легко. У него больше не осталось сил бороться. Он потерял рассудок. Сошел с ума в полном смысле этого слова. Наконец освободился от оков логического мышления, избавился от пут сознательной воли, воспарил в блистательную обитель безумия и, не в силах больше выносить боль, превратился в свернувшееся на ласковой, как мать, теплой земле существо без разума.

Налеталась на вертолетах на всю жизнь, думала Джудит, когда под ними показалась временная площадка, обозначенная на траве в парке, где остановились Кристианы и другие важные участники Марша.

Натренировавшись во время многочисленных полетов, она, как только колеса машины коснулись твердой опоры, спрыгнула из прозрачной кабины на землю и побежала к палатке. Но внутри сообразила, что не сумеет найти выключатель света. И выскочив наружу, повернула к окружавшему парку забору и крикнула:

– Часовой!

Периметр охраняла сотня человек.

– Мэм? – из темноты появился полицейский.

– Мне нужен фонарь.

– Сейчас.

Он исчез, но через полминуты Джудит увидела луч фонаря, который прыгал по земле в такт его широким шагам. Отдав честь, полицейский почтительно протянул ей фонарь и вернулся туда, где тусклая лужица света на траве обозначала его пост.

Направив луч на деревянный пол, Джудит неслышно прошла через палатку и откинула клапан перегородки личного отсека Кристиана. В кружке света возникали и тут же пропадали предметы мебели – их снова окутывала темнота. Луч нерешительно подобрался к кровати, поднялся по ножке, пробежал по скомканной груде одеял. Кристиана не было. Он исчез.

Мгновение она стояла в нерешительности, не зная, что лучше – включить в палатке общий свет и разбудить всех или незаметно продолжать тщательные поиски. Решение пришло через несколько секунд, выверенное и расчетливое. Если он сломался, надо увезти его отсюда, пока никто не понял, что происходит. Его мать тоже очень близка к срыву. Близится финал – рисковать нельзя.

Джудит, крадучись, в полной тишине, дюйм за дюймом обыскала с фонарем палатку, заглянула во все щели, под столы, за стулья. И не нашла Джошуа. Внутри его не было.

– Часовой!

– Слушаю, мэм.

– Будьте добры, найдите мне начальника караула.

Начальник появился через пять минут, в течение которых Джудит боролась с нарастающей паникой, силой воли заставляя себя оставаться на месте.

– Мэм? – Он подошел ближе. – Ах, это вы, доктор Кэрриол.

Майор Уитерс собственной персоной. Это была удача.

– Слава богу, знакомое лицо, – выговорила она. – Вы в курсе, что я уполномочена президентом?

– Да, мэм.

– Доктора Кристиана нет ни в его постели, ни в палатке его семьи. Можете мне поверить. Нельзя поднимать шума, нельзя давать повод, чтобы кто-нибудь на территории догадался, что у нас проблемы. Но Кристиана надо найти. Быстро и незаметно. И минимум света. Когда найдем, надо устроить так, чтобы к нему никто не приближался. Кто бы его ни нашел, пусть немедленно докладывает непосредственно мне. Только мне! Я останусь на этом месте, и меня нетрудно будет найти. Ясно?

– Так точно, мэм.

Снова ожидание. Мучительно долгое ожидание, а драгоценные секунды стремительно убегают, приближая рассвет. Джудит посветила фонарем на часы – скоро шесть. «Господь на небесах, сделай так, чтобы они его нашли! Хоть бы он не оказался по другую сторону забора среди толпы! Его надо увезти до того, как проснутся люди на территории лагеря. До того, как проснутся люди снаружи. Прилет и отлет вертолетов могут заметить, это плохо. Спасибо, что в век дефицита энергии приходится экономить на освещении – ограничивать его использование двумя часами. Еще есть время, пока окончательно не рассвело». Перед ней в плотной темноте деревьев и кустарников двигались десятки людей, тут и там мелькали на траве быстрые и юркие проблески света.

– Мэм?

Джудит подпрыгнула.

– Да?

– Мы его нашли.

– Слава богу!

Она пошла за майором, и ее туфли ритмично и четко шелестели в траве: шик, шик, шик. Молодец, девочка. Ты спокойна. Так и держись, что бы они ни обнаружили.

Майор показал в самый темный участок кустарника.

Джудит приближалась медленно, не зажигая фонаря, чтобы свет не испугал Кристиана.

Вот он! Скрючился у ствола большой березы и обхватил голову руками. Не шевелится. Джудит опустилась подле него на колени.

– Джошуа, с вами все в порядке?

Он остался неподвижен.

– Это я, Джудит. В чем дело? Что с вами?

Теперь он ее услышал. Услышал знакомый человеческий голос и понял, что еще не умер. И эта юдоль печали принадлежит ему. Но нужна ли она ему? Нет! Он незаметно для других улыбнулся в свои руки. И по-детски пожаловался:

– Больно.

– Знаю. Пойдем.

Джудит подхватила его под левый локоть, и они довольно легко поднялись на ноги.

– Джудит? Кто это Джудит? – спросил Джошуа, глядя на нее. Затем перевел взгляд на смутные силуэты дюжины мужчин, маячившие на фоне еще темного, но уже набирающего силу первых лучей солнца неба.

– Пора идти. – Это единственное, что он помнил и взял из сознательного мира в бессознательный.

– Нет, Джошуа, не сегодня. Марш тысячелетия кончился. Мы в Вашингтоне. Настала пора вам отдохнуть и подлечиться.

– Нет! – произнес он тверже. – Идти! Идти!

– На улицах слишком много людей. Это невозможно. – Джудит не знала, что сказать. Она его не понимала.

Джошуа упрямо продолжал стоять.

– Я иду!

– А мне с вами можно? Только до забора. Потом пойдете сами.

Он улыбнулся, начал соглашаться, но, почувствовав ее страх, уперся:

– Нет! Ты меня обманешь.

– Никогда! Джошуа, я не могу вас обмануть. Это же я – ваша Джудит.

– Джудит? – Его голос стремительно взлетел. – Никакая ты не Джудит. Ты Иуда. Иуда пришел меня предать. – Кристиан рассмеялся. – Иуда, любимый ученик. Поцелуй меня, покажи, что все кончено. – Он заплакал. – Иуда, Иуда, я хочу, чтобы все кончилось. Поцелуй меня. Я больше не могу выносить эту боль. Это ожидание.

Джудит подалась вперед и встала на цыпочки. Ее лицо оказалось в дюйме от его щеки. Она вдыхала запах его кожи, несвежий, неприятный. Ее губы коснулись его искусанных в клочья губ.

– Вот, Джошуа, все кончилось.

И все было кончено. Один-единственный поцелуй. Раньше он не просил его поцеловать. Что могло бы случиться с Джудит Кэрриол и Джошуа Кристианом, если бы тогда, давно, он захотел ее поцеловать? Наверное, ничего особенного. Но сейчас был конец. Он протянул руки к солдатам.

– Я предан. Мой любимый ученик предал меня смерти.

Люди подошли и окружили его. Джошуа шагнул к ним, но обернулся к Кэрриол:

– Сколько нужно тебе заплатить в наши дни и наше время?

Кончено. Кончено. Кончено.

– Должность. Машина. Независимость. Власть, – отозвалась она.

– Ничего этого я не мог тебе предложить.

– О, все это у меня будет благодаря тебе.

Теперь через кусты, за забор, к безвольно вращающему на холостом ходу лопастями вертолету. Кто-то из мужчин первым запрыгнул в кабину и подал руки Кристиану. Он стиснул их и легко – с его длинными ногами это было нетрудно – поднялся в вертолет. Мужчина склонился над ним и надежно пристегнул к заднему сиденью его плечи и бедра – не ремни безопасности, а настоящая смирительная сбруя. Двигатель вертолета продолжал работать на малых оборотах; Билли решил, что наделает гораздо больше шума, если заглушит его, а затем примется снова заводить.

Кэрриол дождалась, пока возившийся у заднего сиденья человек спрыгнет на землю, и уже готовилась сама подняться в кабину. Но передумала и жестом приказала солдату вернуться в вертолет.

– Рядовой, вы мне можете понадобиться. Пристегнитесь рядом с Кристианом. А я сяду впереди с Билли.

Через лужайку, расталкивая солдат, бежал капитан.

– Доктор Кэрриол!

Она нетерпеливо – хотелось как можно быстрее улететь – свесилась из кабины.

– В чем дело?

– Сообщение из Белого дома. Поступило некоторое время назад. Президент требует вас к себе ровно в восемь.

Черт! Что делать? На ее часах половина седьмого. Уже рассвело, и толпа, которую специально держали на некотором расстоянии от лагеря, разбуженная гулом вертолета, заволновалась. Джудит повернулась к пилоту:

– Билли, сколько времени займет путь туда, куда мы летим?

Пилот запасся на базе необходимыми картами, и их курс был уже проложен.

– Сначала придется заправиться. Извините, я бы сделал это раньше, но думал, что вы появитесь с минуты на минуты. Поэтому… что-то около часа. Полчаса назад плюс время, которые вы проведете на земле.

Еще по крайней мере десять минут на острове Покахонтас, а скорее всего больше. Что делать? Как поступить?

Победило честолюбие. Джудит вздохнула, расстегнула пряжку ремня и свесила ноги из кабины.

– Билли, сами отвезете Кристиана, а затем вернетесь за мной.

Нахмурившись, она обернулась к заднему сиденью. Кристиан безвольно осел на подушках, глаза закрыты; в вертикальном положении его удерживали только ремни безопасности. Солдат устроился рядом. «Можно ли на него положиться? Как поведет себя Кристиан: спокойно или снова станет рваться идти? Не сделается ли буйным? Не лучше ли послать с ним майора Уитерса? – Джудит опустила глаза и, найдя майора в маленькой группе мужчин, всмотрелась в его лицо так же внимательно, как только что изучала Кристиана. Что-то в нем ей не понравилось. – Тогда капитан? Нет, нет! Джудит опять повернулась к уже пристегнутому ремнями рядовому. Крепкий парень, тренированный. В его возрасте отобран для службы в подразделении, охраняющем особо важных персон. Спокойное, невозмутимое лицо. Но что у него внутри? Умеет ли хранить тайну? Ради бога, Джудит, решай быстрее! Врачи уже, конечно, на острове. Это хорошо. Теперь бы ему только долететь. Все будет хорошо».

– Билли, полетите без меня. Я не могу рисковать опоздать к президенту. Доставите Кристиана на место как можно быстрее. Там посадите свою птичку поближе к дому, о котором я вам говорила. – Она повернулась к солдату: – Рядовой, я могу вам доверять?

– Да, мэм. – Он посмотрел на нее широко открытыми серыми глазами.

– Хорошо. Доктор Кристиан заболел, мы отправляем его в специальное место для лечения. Его недуг физический, а не душевный, но он испытывает такую сильную боль, что у него немного помутилось сознание. Только временно, запомните это. Присмотрите за ним во время полета. А когда Билли приземлится, отведите в дом. Не задерживайтесь, не шныряйте по округе – чем меньше вы увидите, тем будет лучше для вас. Доктора Кристиана будут ждать врачи и медсестры. Вы передадите его им и как можно быстрее оттуда сматывайтесь. Понятно?

У солдата было такое выражение лица, словно он был готов умереть, только бы с честью выполнить это самое важное в его жизни задание. Или просто радовался случаю полетать на вертолете.

– Так точно, мэм. Я присмотрю за доктором Кристианом во время полета, а затем отведу в дом. Не задерживаться. Не смотреть по сторонам. Сразу возвращаться к птичке.

– Прекрасно. Никому ни слова, даже своим командирам. Это приказ президента.

– Так точно, мэм.

Джудит тепло похлопала пилота по руке и вылезла из кабины. Но вернулась к вертолету и коснулась колена Кристиана.

– Джошуа?

Он открыл глаза и посмотрел на нее. В его глазах мелькнуло что-то осознанно-грустное и тут же пропало.

– Все будет хорошо, дорогой. Поверьте, вы поправитесь. Если можете, поспите. А когда проснетесь, все пройдет. Начнется новая жизнь. Старая, противная Иуда Кэрриол навсегда уйдет из вашей жизни.

Кристиан не ответил, похоже, даже не сознавал, что она рядом. Джудит отошла из-под винта и, остановившись среди солдат, наблюдала, как вертолет вяло, расчетливо медленно оторвался от земли, не спеша поднялся на двести метров, и лишь когда стало ясно, что вблизи нет препятствий, его турбины взвыли, и он рванулся вперед.

Она вдруг поняла, что стоит в кругу мужчин и те едят ее глазами с тем деревянным выражением на лицах, какое принимают вымуштрованные военные в присутствии высших командиров. Джудит поджала губы.

– Сегодня утром здесь ничего не случилось. Подчеркиваю, вообще ничего. Вы ничего не видели и ничего не слышали. Этот приказ будет изменен только в том случае, если от президента будет получен новый. Ясно?

– Так точно, мэм, – ответил за всех майор Уитерс.

Пилот Билли взглянул на указатель топлива, быстро сделал подсчеты и кивнул. Ему нравился доктор Кристиан. Пока он возил его по стране, его уважение к этому приятному и удивительному человеку только крепло. Никто не понимал, как трудно бедняге скакать без передышки из одного места в другое. Теперь у него будет передышка, но слишком поздно – он не в силах закончить то, что затеял. Билли окажет ему последнюю услугу, прежде чем их пути разойдутся. На военной базе на мысе Гаттерас есть топливо. Он полетит прямо на остров Покахонтас и сдаст доктора Кристиана врачам, чтобы у бедняги поскорее начался долгожданный отдых. А баки зальет на обратном пути, вместо того чтобы сейчас заполнять бесконечные формы на одной из заправок по дороге. Билли повернулся к заднему сиденью:

– Держитесь, док. Глазом не успеете моргнуть, как будем на месте.

Кэрриол шла по траве к палатке Кристианов, и ноги ее прекрасно слушались. Удивительные у нее ноги! Переставлялись одна за другой, пока она не оказалась у клапана входа. Внесли внутрь, где ее ждали родственники Джошуа.

Мать, вся дрожа, первой кинулась к ней:

– Джудит, Джошуа пропал! Начал Марш без нас!

Кэрриол плюхнулась на первый попавшийся стул и откинулась на спинку. Лицо изможденное, глаза от усталости остекленели – в это утро она выглядела на свой возраст.

– Марта, дорогая, не найдется ли горячего кофе? Мне нужно выпить чего-нибудь стимулирующего, иначе я сойду с дистанции.

Марта подошла к столу, где пыхал паром кофейник, налила полную кружку и подала Джудит. Просьбу она выполнила, но нехотя, с мрачным лицом. С тех пор как они присоединились к Джошуа в Нью-Йорке, Марта изменилась – с ненавистью смотрела на самозванку, полностью завладевшую Кристианом и отодвинувшую в сторону родных.

– Мама, сядьте, – мягко попросила Кэрриол. Сделала глоток из чашки и поморщилась. – О, горячо. – Безвольно подалась вперед. – Боюсь, все как раз наоборот: не Джошуа стартовал без вас, а вам придется стартовать без него. С ним все в порядке, но он заболел. Я узнала о его недуге еще в Нью-Брансуике, но он ни к чему не хотел прислушиваться, а я не могла его предать. – Она осеклась, ее кольнула знакомая боль. Предать! Джошуа назвал ее Иудой! Пусть он безумен, но все равно обидно. Предать! Она что, все эти месяцы его предавала? И еще раньше, в скованном морозом Хартфорде? Она попробовала снова произнести вероломное слово – вот уж поистине точное определение – и споткнулась. Предать его. Нет, она не расплачется. Никогда не заплачет. – Он хотел идти, и я согласилась. А вы знаете Джошуа – его не отговорить. Он мне слова бы не дал сказать. Но сегодня утром – другое дело: у него не осталось сил идти. Поэтому президент создал для него одного специальный госпиталь, где он сможет спокойно лечиться вдали от посторонних глаз. Я только что отправила его туда на вертолете.

Мать, конечно, заплакала. Она постоянно плакала с тех пор, как приехала в Мобил разделить триумф сына. Лучше бы осталась в Холломене. Не пришлось бы так бессмысленно и жестоко страдать Мэри. От цветущей красоты матери постепенно ничего не осталось, и она превратилась в женщину среднего возраста со следами былой привлекательности. Неужели всего год назад она казалась ослепительно молодой? Только год?

– Почему вы нам не сказали? – спросила сквозь слезы мать.

– Поверьте, я хотела. Я не держала Джошуа при себе ради собственной забавы или каких-то своих планов. Это он всегда диктовал, как нам себя вести, в том числе и мне. Старался скрыть от меня, что болен. Знаю одно: он больше всего хотел, чтобы вы вместо него закончили Марш. Справитесь?

– Конечно, – мягко ответил Джеймс.

Ах ты, славный, кроткий Джеймс!

– Само собой разумеется, – сухо добавил Эндрю.

Зато Марта превратилась в настоящую тигрицу:

– Я хочу поехать к нему. Требую, чтобы меня пустили к нему.

– Это невозможно, – ответила Кэрриол. – Джошуа находится в специальном госпитале под защитой президента. Прошу прощения, Марта, правила для всех одинаковые: что для мамы, что для вас.

– Это заговор! – яростно закричала молодая женщина. – Я не верю ни одному вашему слову! Где он? Что вы с ним сделали?

Эндрю поспешно поднялся со стула.

– Марта, перестань глупить. Сейчас же иди со мной!

Она заплакала, но на мужа ее слезы не подействовали. Он схватил ее за руку и увел в их отсек, где она, к всеобщей неловкости, продолжала рыдать и все более безнадежно упрашивать пустить ее к Джошуа. Эндрю вышел через несколько минут.

– Прошу прощения. – Он посмотрел на сестру. – Ты тоже утихомирься. Будет! Ни слова! Если хочешь, поди поплачь на плече Марты, только не гляди умирающей уткой в ливень.

Мэри отвернулась и тут же ушла. Вскоре бурные рыдания Марты поутихли, а два голоса – один всхлипывающий от слез, другой нежный, успокаивающий – перемешались и стали неразличимыми.

Кэрриол, несмотря на неимоверную усталость, заинтересовалась происходящим и слипающимися глазами смотрела на окружающих.

– Все в порядке, Джудит. – Эндрю сел рядом с матерью и взял ее за руку. – Марта всегда была неравнодушна к Джошуа и от этого иногда ведет себя глупо. Что же до Мэри… Мэри – она и есть Мэри.

– Меня это не касается, – тихо проговорила Джудит и снова пригубила кофе. Оказалось, что он достаточно остыл, и его можно пить. – Я рада, что вы нормально все приняли. Это касается также и Марты. Я ее не виню. Вполне могло показаться, что в общении с Джошуа я узурпировала семейные права.

– Чепуха! – возразил Джеймс, обнимая за плечи Мириам. Та в последнее время как-то притихла и почти ничего не говорила. – Просто мы рассчитывали, что, когда все это останется позади, вы с Джошуа поженитесь. Что само по себе дает вам очень много прав.

Разубеждать их не стоило, и Джудит только благодарно улыбнулась и кивнула.

– А как быть со мной? – спросила мать семейства. – Идти я не способна. И мне кажется, будет неправильно в последний день крадучись ехать к финишу на машине.

– Что, если я организую вам место в одном из телевизионных фургонов? – предложила Кэрриол. – Таким образом, вы первой окажетесь на платформе для ораторов. Сумеете занять место рядом с королем Австралии и Новой Зеландии и посмотреть ему в глаза.

Предложение ей понравилось, но не утешило.

– О, Джудит, почему я не могу поехать к Джошуа? Обещаю, не буду мешать. Я же хорошо себя вела все эти месяцы, вы мне сами сказали. Ну, пожалуйста!

– Как только он почувствует себя настолько лучше, что сможет переехать в место не такое секретное, как то, где он сейчас находится, вы с ним увидитесь и сможете быть рядом. Я вам обещаю. Потерпите, мама. Понимаю, вы очень беспокоитесь, но скажу вам честно: никто не поможет ему лучше, чем те, кто теперь с ним.

От продолжения разговора с матерью семейства Джудит спас майор Уитерс. Он просунул голову под клапан входа в палатку и объявил:

– Доктор Кэрриол, вертолет вас ждет.

Она с трудом поднялась на ноги, испытывая при этом страстное желание оказаться в любом другом месте, только бы поскорее расстаться с Кристианами.

– Мне пора. Срочно вызывает президент.

От того, какой эффект ее слова произвели на семейство, она испытала прилив гордости – вот чего ей удалось добиться. Но оставалась одна деталь. Джудит посмотрела не на Джеймса, а на Эндрю, который как будто понял, какую роль должна сыграть семья Кристианов теперь, когда Джошуа вышел из строя.

– Мне надо сказать главным лицам, что сегодня Джошуа колонну не поведет. Эндрю, пойдемте со мной. Вы тоже поговорите с ними.

Он сразу сделал к ней шаг, но обернулся на Джеймса, Мириам и мать.

– Думаю, что Марте лучше в Марше не участвовать. Пусть они с Мэри садятся в поезд и возвращаются в Холломен, – решительно сказал он.

Джеймс печально кивнул.

– Если они подождут пару часов, я скорее всего сумею организовать для них вертолет, – предложила Кэрриол, стремясь, чем сможет, исправить положение.

Но Эндрю энергично помотал головой:

– Спасибо, Джудит. Пусть едут на поезде. Самое последнее, что я желал бы для жены, – сидеть полдня и думать о своих обидах. То же могу сказать о сестре. Поездка на поезде их займет и остудит. Единственное, о чем попрошу: нельзя ли раздобыть машину, чтобы отвезти их на станцию?

Это Джудит было несложно.

XII

Доктор Кэрриол зря тревожилась: опутанный на заднем сиденье ремнями пассажир вертолета не доставлял хлопот ни своему восхищенному сопровождающему, ни пилоту Билли. Он тихо сидел, свесив голову и закрыв глаза, хотя скорее не спал, а терпеливо ждал чего-то, что еще должно наступить.

Мили улетали назад, и с обновленного жемчужного неба земля стала обретать черты: проплывали городки, деревни, поля, пустые дороги. Постепенно в картину начали закрадываться соленые болота и топи, серебрящиеся блестками света, и прямые, как стрелы, приливные протоки среди темной грязи. То и дело попадались лежащие набоку, напоминавшие павших лошадей рыбацкие лодки, придававшие пейзажу вид брошенной земли, где было все, кроме людей.

Они пролетели над песчаной косой Кити-Хок, где авиаторы братья Райт совершили свой первый полет. Прожужжали над заливом Албемарл, над полоской песчаной отмели, сдерживающей напор Атлантики, над широко раскинувшимся соленым болотом и, наконец, приблизились к водам залива Памлико. К югу от Орегонской бухты стала видна цель их полета – заросший кипарисами ромбовидный остров.

Билли сверился с лежащей на коленях картой, чтобы убедиться, что он нужного размера и формы, затем облетел, пытаясь обнаружить дом. Дом стоял на северной оконечности в центре большой поляны. Яркая зеленая трава, ухоженные деревья, желтые нарциссы, которые кто-то посадил в пору их буйного цветения в апреле, и массивное серое строение.

«Интересный дом, – лениво подумал пилот. – Из какого-то серого камня с серой шиферной крышей. Перед ним – большой серый двор, обнесенный высокой стеной из серого камня, которая соединялась со стенами здания. Интересно, из чего этот узор на земле – елочка крест-накрест? Для плитки слишком крупные элементы. Ладно, солдат ему потом расскажет». Он осторожно посадил вертолет в пятнадцати футах от единственного входа – деревянных ворот, разрезавших ограду точно посередине. Такое впечатление, что в старину это здание строили как крепость, способную выдержать осаду.

– Прилетели! – крикнул Билли на заднее сиденье. – Только, боец, давай поворачивайся – у меня горючее на исходе.

Рядовой отстегнул ремни и, наклонившись над Джошуа, дотронулся до него.

– Сэр! Доктор Кристиан, мы на месте! Если я освобожу вас от этой сбруи, вы справитесь?

Джошуа открыл глаза, повернулся к солдату и мрачно кивнул. Когда его ноги коснулись земли, он споткнулся и упал. Но сопровождающий был рядом и успел подхватить Кристиана, прежде чем его тело коснулось травы.

– Осторожнее, сэр. Привалитесь к нашей птичке, пока я открою ворота.

Он подошел к деревянной створке, попробовал плечом и довольно крякнул, почувствовав, что она легко поддается. Вернувшись к вертолету, взял Кристиана за руку и, потянув вниз, чтобы его долговязое тело не попало под вращающийся винт, повел своего подопечного к воротам.

– Пошевеливайся! – крикнул ему вслед Билли. – Я не решусь выключать эту чертову штуковину, а нам еще надо долететь до Хаттераса.

Солдат ускорил шаг, Кристиан послушно следовал за ним. На пути возникла арка высотой двенадцать футов с широким, коротким проходом, который явно вел в дом. Солдат, не задерживаясь, поднялся на единственную ступеньку и постучал в дверь.

– Эй, есть там кто-нибудь? – Он взялся за массивную медную ручку с левой стороны и потянул ее вниз. Створка бесшумно открылась, пропуская их в длинный, широкий коридор, очень белый, совершенно пустой и ничем не украшенный, за исключением черных и белых мраморных плит на полу – ромбической формы, с красной инкрустацией. Пустовато у них тут, подумал солдат. Ему была не знакома классическая простота.

– Всего наилучшего, док! – сказал он Джошуа и, дружески похлопав его по спине, подтолкнул вверх по ступеньке в коридор, где тот и остался стоять, не оборачиваясь на солдата, лишь с удивлением озирая помещение. – Не робейте, док, вас там ждут.

Солдат повернулся и во весь дух бросился через двор назад. Человек аккуратный и дисциплинированный, он задержался у ворот и плотно прикрыл створку. Затем прыгнул в вертолет. Билли сразу поднял машину в воздух, как только убедился, что его единственный пассажир уже в кабине и не вывалится наружу.

– Все в порядке? – крикнул он, но солдат его не слышал. Он устраивался на переднем сиденье, готовясь насладиться своим первым и последним в жизни полетом на вертолете. Обычно его подразделение передвигалось на грузовиках.

– В порядке, – наконец ответил он. – Я никого не видел, но мне было приказано там не болтаться.

– Послушай, боец, чем там замощен двор? – гаркнул ему в ухо Билли. – Что за плитка?

Солдат уставился на него и расхохотался.

– Ты что, приятель? Я так спешил! Когда мне было смотреть под ноги?

На высоте сто метров вертолет повернул на юго-юго-восток, к мысу Хаттерас, находящемуся в нескольких милях от них. Внизу сверкали прозрачные воды залива Памлико, волны беспрестанно перекатывались и меняли форму.

– Смотри! – закричал солдат, высовываясь из кабины. Его лицо восторженно светилось. – Мать честная! Ты видел таких рыб?

Под водой стремительно неслась стая больших черных теней. Не так быстро, как летающая штуковина над ними, но тоже с большой скоростью. Они словно услышали в своем подводном мире вертолет и испугались, что это – хищный птеродактиль, нацеливающийся нырнуть с высоты и сожрать их.

Билли с солдатом так увлеклись созерцанием морских тварей, пытаясь разгадать, кто они такие: акулы, дельфины или маленькие киты, что не заметили, как от винта оторвалась лопасть и, со свистом улетев и от них, и от рыб, по смертельной дуге упала в море. Пузырек в небе накренился, содрогнулся и устремился вниз. Высота была не больше двухсот метров. Первой коснулась воды лопасть винта, отчего вертолет перевернулся и начал прыгать по поверхности, словно брошенный камень. Но даже подпрыгнув в последний раз, не закончил движения – теперь оно было направлено в глубину. Машина скрылась под водой и, пропахав дно, замерла в облаке грязи, песка и водорослей, больше невидимая для пытливых глаз. Ни один из мужчин не выплыл на поверхность. Ветерок, облизываясь, как довольный кот, подернул рябью поверхность моря, похоронив на глубине тайну.

Коридор был очень холодным и ослепительно-белым, так что Кристиан на мгновение зажмурился, прежде чем поднять голову и посмотреть наверх. Над ним простирался не потолок, а выгнутая крыша из матового стекла, пропускающая бледный свет и нарушающая идеальную геометрию пола темными полосками тени от металлической обрешетки. Никаких лестниц, только по четыре арки в каждой длинной стене, закрытые массивными деревянными дверями, кажущимися черными от времени. В конце коридора белый арочный альков с двухметровой бронзовой статуей – поздневикторианской копией творения Праксителя «Гермес с маленьким Дионисом». Бог смотрел в никуда, потому что никто не нарисовал ему глаз, и держал на согнутой руке милого, пухлого, трогательного и тоже слепого ребенка. Перед статуей в маленьком четырехугольном бассейне голубела вода, в которой плавала великолепная темно-синяя лилия с желтым зевом и три прозрачных зеленых листа.

– Пилат! – воскликнул Кристиан, и его голос прокатился по коридору эхом. – Пилат, я здесь!

Но никто не пришел. Никто не ответил. Черные двери оставались закрытыми. Мужчина-бог и ребенок-бог невидяще смотрели бронзовыми глазницами, а лилия чуть подрагивала от колебаний воздуха.

– Пилат! – проревел Джошуа, и крик вернулся к нему отголосками – лат… лат… лат… – Почему ты умываешь руки у меня за спиной? – грустно спросил он у статуи, повернулся и пошел к все еще открытой входной двери. В арочном проходе ошарашенно оглянулся, рассчитывая увидеть стражу в броне, сандалиях, шлемах и с пиками на изготовку. Но и они не появились. – Прячетесь? Выходите! – нараспев произнес он, как-то странно подпрыгнул и хихикнул.

Трусливые легионеры! Понимают, что грядет, поэтому и скрылись с глаз. Никто не хочет принять вину: ни иудеи, ни римляне. В этом вся проблема, и всегда была таковой. Кому хочется брать на себя вину? И в итоге, как обычно, все достанется ему. Он обязан принять на себя все – взвалить мир на спину и нести к кресту. И там погибнуть под его страшным весом.

Джошуа перестал приплясывать и подпрыгивать и неверной походкой вышел в голый, аскетичный, тускло-серый двор. Серые стены, серый пол, серое небо над головой. Различные оттенки серого. Но таков мир. Он стоял в самом центре мира, и он был сер в конце, как был сер в начале. Серый цвет – отсутствие цвета, палитра горя, цвет разорения, цвет всего мира.

– Я сер! – провозгласил он серости.

Но серость не ответила. Серость безгласна.

– Где вы, мои палачи?

Никто не отозвался, не вышел к нему.

Джошуа дрожал в тонкой шелковой пижаме – в Вашингтоне никто не догадался надеть на него пальто. Ткань стерла корку запекшейся крови на бедрах, и ноги снова стали кровоточить. Голые ступни оставляли на серых плитах бурые следы. Сначала они вели к одной стене, затем к другой, к дому и опять во двор, отмечая бессмысленное блуждание, которое никуда не выводило, лишь замыкало круги в сером пространстве его поврежденного сознания.

– Я человек! – воскликнул он и безутешно заплакал. – Почему мне никто не верит? Я только человек!

Он ходил туда-сюда. И с каждым шагом кричал все громче:

– Я человек!

Но ему никто не отвечал и никто не приходил.

– Боже мой, Боже мой, почему… – Он пытался вспомнить, как там дальше, но не сумел, и решил ограничиться простым вопросом – первым вопросом, последним вопросом, единственным вопросом: «Почему?»

Но и на него никто не ответил.

У одной стены, там, где она примыкала к дому, стоял небольшой каменный сарай; его дверь была закрыта. Внезапно Джошуа осенило: вот там-то все и прячутся. Иудеи, римляне, римляне, иудеи. Стараясь не шуметь и не привлекать к себе внимания, он потащился к нему, открыл задвижку и с победным криком распахнул дверь:

– Я вас поймал! Я вас поймал!

Но внутри никто не прятался. Сарай был почти пуст, только на стеллажах лежали инструменты, на вид почти все новые: несколько молотков, большая кувалда, набор стамесок, две пилы, сложенная вдвое тяжелая цепь, топор, какие-то длинные металлические штыри, гвозди, моток крепкой веревки, небрежно оставленный открытым большой карманный нож, еще один моток веревки, но тоньше, скорее шпагат. Были также садовые инструменты, но не такие новые, как столярные, – из тех времен, когда этот дом слышал смех множества детей. Прислоненные к дальней стене стояли шесть или семь брусьев. Все одинакового размера и формы: примерно восемь футов в длину, фут в ширину и шесть дюймов в толщину.

Джошуа набрел на место, где в былые дни садовник хранил свои сокровища, а хозяева сложили несколько лишних деревянных брусьев на случай, если понадобится отремонтировать оригинальное покрытие здешнего двора. Потому что двор этот был вымощен старыми деревянными железнодорожными шпалами, которые были уложены елочкой узкой стороной вниз. Замечательное мощение, ведь на шпалы шло особенно твердое дерево, которое не гнило и долго служило на насыпи. Даже в самый сильный шторм, когда вода заливала остров – а такое хотя бы раз случалось в течение жизни человека, – покрытие выдерживало натиск моря. Соль проникала в поры дерева и превращала его в камень, поэтому за время существования дома запасных шпал не потребовалось. Они лет двести лежали под крышей и сохранились хуже, чем те, во дворе – дерево стало мягче и в конце концов загнило.

Кристиан посмотрел на них и все понял. Не для него бальзам дружеского общения, не для него крепко и мастерски сработанный римский крест и рука в помощь, чтобы взойти на него. Он обречен, чтобы все совершить в одиночку. Молчаливое отсутствие осуждающей толпы – это приговор: он должен распять себя сам.

Шпалы оказались ужасно тяжелыми, но Кристиану удалось сдвинуть их с места. Он стал по одной перетаскивать их во двор и в форме буквы Т укладывать на сделанный из таких же шпал настил. Вернувшись в сарай, взял штыри, кувалду, молотки, стамеску и две пилы. План был таков: Т-образно скрепить шпалы, забивая в них под углом штыри. Не получилось. Как только он приставил штырь и ударил кувалдой, от силы отдачи шпалы разошлись.

Через пять минут он бросил попытки – стоял, плакал и подвывал, теребя пальцами колючий ежик волос, уши, хлюпающий нос и разинутый рот.

Затем принялся уменьшать с одного конца толщину шпалы с шести дюймов до трех, чтобы получился паз. Большой пилой сделал узкий пропил на глубину три дюйма, взял молоток и стамеску и стал снимать древесину от конца шпалы до пропила. Это хоть и получалось – от шпалы отлетали щепки, – но работа продвигалась медленно и причиняла боль. Топором можно было справиться быстрее. Джошуа размахнулся, но топор тут же отлетел от топорища и, с громким звоном упав на землю, остался лежать, словно насмехаясь над ним ощерившимся отверстием для ручки. Легких путей для него не существовало, приходилось идти трудными. Джошуа снова взялся за молоток и стамеску и, колотя по деревянной ручке, отщипывал тонкие длинные щепки. В итоге в шпале получился паз в фут длиной и в три дюйма глубиной.

Со второй шпалой пришлось повозиться подольше. Выемку в фут длиной следовало вырубить на середине длины, чтобы соединить с первой выемкой. А боль все усиливалась. Вспыхивала огнем в паху и под мышками всякий раз, как он бил молотком по стамеске. Пот заливал глаза, жег и щипал кожу, несчастные разбитые пальцы кровоточили, окрашивая свежие срезы на дереве в красный цвет. Он стоял на коленях, и пальцы ног упирались в землю. Джошуа знал: если посмотрит на них, увидит кости. Но смотреть не стал. Не хотел.

Но с работой всегда так – она величайший лекарь и панацея от всех бед. Работа отвлекает сознание от эфемерной боли, не дает погружаться в собственные увечья, помогает справиться с замешательством, вооружает целью. В работе обретают целостность. Работа – лучшее из благ.

Джошуа трудился – стонал, всхлипывал и погружался в океан боли.

Но в итоге получил два бруса: с пазом до половины толщины в конце у одного и в середине у другого. Он соединил их, вставив пазом в паз, и скрепил двумя штырями. Хотя махать кувалдой было не просто: каждый взмах причинял боль, которая словно уносила в вечность.

Он старался изо всех сил и молотил по шляпкам штырей с таким упорством и усердием, что, когда закончил, обнаружил, что прибил свой крест к настилу. Заплакав, стал раскачиваться, стоя на коленях, но вскоре успокоился и собрал в кулак волю против этой новой напасти, как собирал, когда боролся с зимними морозами. Потом сунул в щель между крестом и полом топор и стал бить по обуху кувалдой. Крест освободился, отъехав от ударов в сторону на несколько дюймов.

Но, сделав крест, Джошуа обнаружил, что установить его негде. Ни одной удобной ямы в земле, выкопанной лопатой легионера. Ни одного надежного места, где можно прислонить его к стене и не бояться, что он опрокинется под его весом. Где же? Где? Если он сделал себе крест – а он сделал себе крест, – то должен найти место, где его воздвигнуть.

Решение нашлось у входа в арочный тоннель, который вел в дом. В верхней части дуги Джошуа заметил торчащий из камня крюк. Возможно, в былые безмятежные дни табака и табачных королей на него вешали жаровню или маяк.

Джошуа вернулся к кресту, подобрал топор и глубоко вогнал лезвие в соединение брусьев между скрепляющих их штырей. Один удар кувалдой – и топор вошел так глубоко, что мог выдержать и его вес, и вес дерева.

Складным ножом он отрезал кусок от толстой веревки, сделал петлю и пропустил в отверстие для топорища. Для надежности несколько раз завязал и, взявшись за свободные десять футов, потащил крест к арке. Перекладина била в плечо, словно тупое лезвие, спина гнулась, ноги от бедер до пальцев толкали, толкали, толкали.

Теперь нужен стул. Без стула ничего не выйдет. Нужно идти в дом, в черную дверь. Он оказался в столовой с черным столом, похожим на те, что стоят в монастырских трапезных. С каждой стороны – по лавке без спинок. Слишком тяжелые и слишком длинные; в одиночку ему не вытащить такую из двери и не развернуть в коридоре. Только не теперь, когда его миссия подходит к концу и иссякает источник прежде бьющей ключом энергии.

Он нашел то, что ему требовалось, в пятой комнате – низкий громоздкий табурет с квадратным сиденьем дюймов пятнадцать высотой. Удобная высота, чтобы сидеть, но неудобная, если надо дотянуться до того железного крюка. Вытащить табурет во двор было очень трудно и заняло много времени, даже по сравнению с тем, сколько он провозился с изготовлением креста. Силы кончались, но теперь он не мог позволить себе потерпеть поражение. Что-то бормоча и качаясь, он собирал их последние остатки, в душевной муке колотя себя кулаками по худым бокам и глотая слезы вперемешку с потом.

Наконец ему удалось установить табурет в арочном проходе. И, забравшись за него, он перекинул веревку через крюк.

Джошуа потянул за конец – крест на земле шевельнулся. Веревка была прикреплена к нему в месте соединения двух шпал, а сидящий в дереве топор держался намертво. Он перестал тянуть, когда крест встал под углом, сделал узел, чтобы зафиксировать его в таком положении, и слез с табурета. Упал, хватаясь за вертикальную перекладину креста, и глядя вверх, неловко извивался и раздраженно повторял: «Я человек!», пока не удалось подняться.

Вернувшись в сарай, он взял моток шпагата, несколько гвоздей и все еще открытый складной нож. Назад к кресту. Он забил по два гвоздя в концы горизонтальной шпалы с таким расчетом, чтобы они оказались на уровне его запястий, загнул и пропустил в ушки петлю шпагата.

Последнее усилие, и все будет готово. Надо воспользоваться примером, как все было устроено в действительности почти день в день две тысячи лет назад. Гвозди не способны выдержать вес мужчины – мелкие кости и плоть разорвутся. Римляне таких непростительных ошибок не совершали. Если забивали гвоздь, то лишь для того, чтобы просто обездвижить приговоренного, но в то же время привязывали его веревками к кресту. И он тоже так поступит.

Джошуа снял пижаму и, что-то напевая себе под нос, радовался, что побеждает боль – пусть невидимые зрители знают: человек способен на невозможное. Он всем им покажет: Пилату с его крошечной командой расчетливых римских чиновников, высшим священникам и синоду, всему народу. Пусть видят, как идет на смерть человек, в котором божественного не больше, чем в остальных людях!

Стоя на земле, Джошуа подтягивал веревку, пока крест не встал прямо и его вертикальный брус не уперся нижним концом в деревянные шпалы настила. С веревкой в руках он забрался на табурет. Все его мускулы отозвались на это движение мучительным стоном. Крест был надежно уравновешен – его даже не пришлось поправлять. Концы перекладины точно доходили до стен прохода. А ведь ему не пришло в голову заранее измерить поперечину и, окажись она длиннее, крест не вписался бы в проем. Вот подтверждение совершенства предначертанности. Туго натягивая веревку, он сделал на ней петлю палача и завязал затяжной узел. Свисавший с крюка другой конец веревки обрезать не стал.

Следующей задачей было поставить табурет поближе к вертикальному брусу. Стоя лицом к кресту, он протащил веревку под левой перекладиной, не натягивая, протянул под правой и привязал слева. Теперь с передней стороны, прямо под соединением брусьев, свободно свисал кусок веревки.

Джошуа развернулся и, прижавшись спиной к дереву, окинул глазами двор. Затем присел и, просунув голову в петлю, подтянул веревку, надежно устроил ее под подбородком и встал в полный рост. Раскинул руки и продел их в петли по сторонам горизонтальной перекладины. Петли были слишком свободными, чтобы выдержать его вес. Но в своем расчетливом безумии он учел и это. Нащупал пальцами концы и затягивал петли до тех пор, пока шпагат не впился в кожу, надежно закрепляя запястья.

– В руки Твои предаю дух свой! – крикнул он громким пронзительным голосом и выбил табурет из-под ног.

Вес тела моментально натянул три веревки: под горлом и на запястьях, и Джошуа повис на кресте. А боль не такая уж сильная! Не сильнее, чем от гнойников под мышками. Не хуже поцелуя Иуды Кэрриол. Или бесконечных миль беспрестанного хождения. И определенно милосерднее боли от его ноши, от груза его призвания и от мучительного осознания собственной смертности. Эту боль терпеть намного легче.

– Я человек! – хотел сказать он, но веревка пропускала в разрывающиеся легкие лишь тоненькую струйку воздуха.

В его болезненном сознании двор наполнился людьми. Мать, очень красивая, застыла на коленях мраморным изваянием всепоглощающей скорби. Джеймс и Эндрю, Мириам и Марта. Мэри, бедная Мэри. Тайбор Рис и толстяк, которого, как он помнил, зовут Гарольд Магнус. Сенатор Хиллиер и мэр О’Коннор, губернаторы. Улыбающаяся Джудит Кэрриол перебирала в змеиных руках серебристые четки человеческих должностей и благ. Со стуком, подобным грому, перед ним распахнулись ворота. За ними стояли мужчины, женщины и жалкая горстка детей. Они простирали к нему руки и молили спасти.

– Я не могу вас спасти, – прохрипел он, но не вслух, а в погружающемся в серость сознании. – Вас никто не спасет. А я – лишь один из вас. Я человек. Только человек. Спасайтесь сами. Сделайте усилие и останетесь в живых. Постарайтесь, и человечество будет жить вечно! – «Вечно» стало его последним словом.

Кристиан умер не от сдавившей его горло веревки, а от веса собственного тела, которое, по мере того как он отдалялся от сознания собственных тягот к смерти, тянуло вниз все сильнее, и грудной клетке больше не хватало сил вытолкнуть из легких спертый воздух. Он тихо заснул – серый человек на сером кресте в маленьком сером уголке огромного серого мира.

Моросил серый дождь, смывая потеки крови, и его бесцветная серая кожа приобретала блеск.

Он пробыл на этом острове ровно три часа.

XIII

В пятницу, прекрасным майским утром начался последний этап Марша тысячелетия. Его возглавили Джеймс и Эндрю, между которыми шла Мириам. Сразу за ними следовала компания улыбающихся и приветственно машущих руками правительственных чиновников и военачальников. Никого особенно не трогало, что лавры последнего дня не достанутся отсутствующему Джошуа. Об этом можно было судить по радостно улыбающемуся лицу сенатора Дэвида Симса Хиллиера Седьмого, который как-то умудрился в одиночку пробраться вперед и теперь шел за оставшимися в строю представителями семейства Кристиан, на несколько шагов опережая остальных участников.

Люди по пути ожидали колонну, пропускали ее и становились в хвост, то ли вздыхая, то ли охая. Ведь Кристиана среди лидеров процессии не было. И пусть этот день был кульминацией Марша, без него он все же многое терял.

Впоследствии в самые светлые моменты своей жизни мать семейства твердо стояла на том, что именно она возглавляла Марш в последний день – ведь она была старшей из Кристианов и первой прибыла на Потомак в машине телевизионщиков, снимавших лица и ноги передового отряда.

Ровно в восемь в Белый дом прибыла Джудит Кэрриол, и ее тут же провели в Овальный кабинет, где ее принял Тайбор Рис, который был уже там и следил за Маршем при помощи мониторов. Участники должны были подойти к специально устроенной мраморной платформе ровно в полдень, и у него еще было несколько часов в запасе. Президент сидел в кабинете один.

– Прошу прощения, господин президент, я, должно быть, рано. – Джудит поискала глазами министра окружающей среды.

– Нет, доктор Кэрриол, вы, как всегда, пунктуальны. Могу я называть вас Джудит?

Кэрриол порозовела и сделала умоляющий жест рукой, очень изящный, выразительный и на этот раз нисколько не напоминающий движение змеи или паука.

– Сочту за честь, господин президент.

– Гарольд опаздывает. Наверняка из-за Марша. Мне докладывают, что проехать почти нигде невозможно, на улицах повсюду толпы людей. – Такое похожее на Кристиана хмуро-скорбное лицо главы государства осветилось удивлением. – Но я не думаю, чтобы Гарольд Магнус шел среди участников.

– Я тоже. – Мысли Джудит о состоянии Кристиана отошли на второй план. Она упивалась удачей. «Спасибо тебе, Гарольд, что опоздал! Когда бы я еще могла поговорить с президентом с глазу на глаз. Этот человек мне нравится. Джошуа не хватает его беспристрастности и здравого смысла. Они очень похожи лицом и фигурой, но Тайбор Рис не сумел добиться такого единения с народом, как Кристиан. Впрочем, сравнивать их бессмысленно и глупо».

– Какое событие! – с чувством заметил президент. – Самое главное в моей жизни. И я очень рад, что оно произошло во время моего президентского срока. – Когда Тайбор Рис волновался, речь выдавала в нем уроженца Луизианы. Калифорнийскому выговору он учился специально, чтобы собрать побольше голосов. – У американского президента мало возможностей отблагодарить своих верных помощников. Я не могу даровать вам титул, как это бы сделали в Австралии. Не могу подарить дачу и обеспечить отдых в лучших санаториях, как принято у русских. Даже не могу нарушить железные правила федеральной службы и повысить в должности сразу на несколько ступеней. Но искренне благодарю и надеюсь, что моей благодарности достаточно. – Его глаза, такие же темные и глубоко посаженные, как у Джошуа, нежно смотрели на нее.

– Я просто выполняю свою работу, господин президент. Она мне нравится, и мне за нее хорошо платят. – «Боже, какие пошлости несет мой язык! И куда, черт побери, подевался Гарольд Магнус?»

– Садитесь, садитесь, моя дорогая девочка. У вас усталый вид. – Президент Соединенных Штатов Америки, подвинув кресло, галантно ее усадил. – Хотите кофе?

– Сэр, чашке кофе я буду рада больше, чем титулу.

Он сам принес кофе на серебряном подносе, где рядом с большой полной фарфоровой чашкой стояли сахарница и сливочник.

Джудит выпила кофе до дна и не отказалась бы от добавки, но не решилась попросить.

– Мне очень нравится доктор Кристиан, – продолжал Тайбор Рис. – Расскажите мне о его болезни.

Джудит рассказала только то, что считала нужным, и была отнюдь не так откровенна, как с Гарольдом Магнусом. Но и это встревожило президента – больше, как человека, чем как государственного деятеля. Это подтверждали его слова, когда она закончила рассказ.

– Он приехал по моему приглашению до того, как вышла из печати его книга, и я не помню, чтобы проводил с кем-нибудь более приятный вечер. Настоящий человек! В то время мне предстояло принять несколько решений, касающихся моей личной жизни, и он мне сильно помог, хотя в одном случае отказался что-либо посоветовать. Очень умно с его стороны. То решение никто не мог принять за меня. А вот в случае с дочерью он связал меня с людьми, которые ей реально помогли и изменили ее жизнь. Сейчас ей на тысячу процентов лучше, чем раньше.

– Вот, значит, как!

Интересно… А она тогда спустила на Моше Чейсена всех собак. И за что? И еще эта глупая возня с Гарри Мэннерингом. Будет тебе урок, Джудит Кэрриол. А вслух она сказала:

– Да, в этом весь Джошуа Кристиан.

– Помнится, когда его имя всплыло в качестве исполнителя операции «Мессия» – и это было ваше пророческое предложение, – вы сказали, что установили с ним близкие отношения. Мне жаль, что наряду с организацией Марша тысячелетия вам приходится взваливать на себя груз забот о его здоровье. Почему вы не сказали мне, что планировали сопровождать его к месту лечения? Я бы все понял.

– Сейчас это мне ясно, сэр. Но тогда все вышло очень сумбурно, и я не сумела принять правильного решения – столько всего навалилось! Но он в надежных руках, и я отсюда вылечу прямо к нему. – Джудит позволила себе надолго задержать взгляд своих больших удивительных глаз на лице президента.

Он кашлянул и повернул стул, чтобы было удобнее следить за экранами. Джудит последовала его примеру, и они вместе смотрели, как участники Марша идут по празднично украшенному, залитому солнцем Вашингтону. И тщетно ждали Гарольда Магнуса.

Он не появился и к девяти. Что-то определенно случилось. Кэрриол поднялась, президент оглянулся и вопросительно поднял брови.

– Господин президент, думаю, мне следует съездить в министерство. На мистера Магнуса не похоже так опаздывать без предупреждения. Вы позволите?

– Я сейчас позвоню. – Рис не хотел говорить, что в четыре утра его министр окружающей среды был в стельку пьян.

– Нет, сэр, продолжайте смотреть, а я съезжу. – Теперь ей было ясно, что что-то не так. Произошло что-то очень серьезное. И ей надо присутствовать там самой.

Вокруг Белого дома, ожидая появления президента, повсюду толпились люди. На вертолетной площадке Джудит попросила пилота доставить ее в министерство окружающей среды и сесть желательно ближе вертолетодрома Капитолия. Пилот почесал затылок и решил, что приземлится на улице перед входом, но станет снижаться очень медленно, чтобы дать возможность людям разбежаться.

В стране отмечали величайший в истории народный праздник, и все учреждения были закрыты, но, поднявшись в Четвертую секцию, Кэрриол обнаружила коротышку Джона Уэйна, корпящего за своим столом.

– Джон, – позвала она, сбрасывая пальто, – вы не видели мистера Магнуса?

Секретарь поднял голову и без всякого выражения посмотрел на нее.

– Нет.

– Его ждали в Белом доме больше часа назад, но он так и не появился.

В приемной министра никого не оказалось. На секретарском коммутаторе телефонной связи мигали все огоньки. Гарольд Магнус не любил звонков, и здесь ограничивались световой сигнализацией. Его явно разыскивали из Белого дома.

– Найдите миссис Тавернер, – коротко приказала Джудит секретарю. – В ее комнате отдыха есть диван. Наплюйте на свою застенчивость и посмотрите сначала там.

Сама она пошла в кабинет министра.

В какой-то момент, еще в состоянии между сном и комой, Гарольд Магнус сумел перевалиться из-за стола на большой, удобный диван у дальней стены. И там лежал, свесив ногу – храпящий, слюнявый ребенок со старческим лицом.

– Мистер Магнус! – Джудит наклонилась и встряхнула его. – Мистер Магнус!

Уровень сахара в его крови с тех пор, как она разговаривала с ним в прошлый раз, медленно снижался, но потребовалось не меньше двух минут, чтобы привести его в чувство.

Наконец его веки дрогнули, затрепетали и открылись, и на нее вытаращились глаза, похожие на две ошпаренные белесо-серо-зеленые ягоды крыжовника.

– Мистер Магнус, проснитесь! – попросила Джудит в двадцатый раз.

Его остекленевшие глаза стали оживать. Сначала он ее не узнал. И вдруг завопил, силясь сесть:

– Проклятие! О, как же мне паршиво! Сколько времени?

– Половина десятого, сэр. Он вызвал вас к восьми. Пока еще ждет, но долго это продолжаться не может. Через пару часов Марш кончается, и он в соответствии с планом уедет из Белого дома.

– Черт! Черт! Черт! – Министр застонал и заскрипел зубами. – Раздобудьте мне кофе. Где Хелена?

– Не знаю.

В этот момент позвонил Джон Уэйн и сообщил, где и в каком состоянии обнаружил миссис Тавернер.

– Будьте добры, принесите мистеру Магнусу кофе. – Джудит оперлась о край стола, сложила на груди руки, скрестила ноги и насмешливо смотрела, как ее шеф, сидя на диване, впился пальцами в щеки и погрузил их так глубоко, что кончики совершенно исчезли.

– Мне плохо, – бормотал он. – Совершенно вырубился. Никогда такого не бывало даже после десяти рюмок.

– У вас здесь есть во что переодеться? Во что-нибудь подобающее для главной церемонии столетия?

– Наверное. – Министр зевнул так широко, что из глаз у него выступили слезы. – Надо подумать. Надо подумать.

Джон принес кофе.

– Как там миссис Тавернер?

– С ней все в порядке. Собирается наложить на себя руки. Твердит, что раньше ей не случалось засыпать на работе.

– Скажите, что я ей сочувствую и целиком на ее стороне. Никакая работа и никакой босс не стоят того, чтобы лишать себя жизни. Отправьте-ка ее домой.

Когда секретарь исчез, Кэрриол подала сидящему на диване министру кружку. И тот, обжигая губы, выпил кофе залпом, без сливок и без сахара.

– Еще.

Она налила ему и себе. На этот раз Магнус пил маленькими глотками.

– Что за день! Но я еще на сто процентов не оправился.

– Бедняга. – Кэрриол покачала головой без всякого сочувствия. – Полагаю, вы не в курсе, что миссис Тавернер тоже отключилась. И могу добавить, что у нее на это было больше оснований. Вы до смерти замучили преданную вам, несчастную женщину.

В это время, и, наверное, очень кстати, раздался стук в дверь, и в кабинет вошла одетая с иголочки миссис Тавернер. Десять последних минут она потратила с большой пользой.

– Спасибо, доктор Кэрриол. Я пойду домой, но только в том случае, если мне разрешит мистер Магнус. Один вопрос, мэм: что вы собираетесь делать с тем списком медицинских работников и оборудования, который я получила накануне вечером?

Обычно и без того бледное лицо Джудит полностью лишилось красок, и секретарь министра испугалась, что шефа Четвертой секции хватил эпилептический удар: она замерла, поджала губы и закатила глаза. В ее горле что-то странно забулькало. А затем она так быстро метнулась к дивану, что Тавернер не заметила движения: вот она только что была у стола, а вот уже у дивана. Дернула министра вверх, помогла себе другой рукой и сильно встряхнула.

– Остров Покахонтас! Медицинская команда!

Ее слова заглушил вопль министра.

– О боже, Джудит! Я ничего не сделал!

Кэрриол повернулась к миссис Тавернер:

– Возьмите себе в помощь Джона. Домой вам уйти не удастся – у нас появилась работа.

Она отмахнулась от министра, как от надоедливого насекомого, и, вернувшись к столу, подняла телефонную трубку. Но прежде чем миссис Тавернер успела покинуть кабинет, позвала ее обратно:

– Хелена, мне нужен дежурный администратор военного госпиталя Уолтера Рида.

Телефон президентской вертолетной эскадрильи Джудит знала наизусть.

– Это доктор Кэрриол. Где Билли?

– Еще не объявлялся, мэм. И не радировал. Мы не можем с ним связаться.

В голове у нее пульсировало. Или, может быть, туда каким-то образом перепрыгнуло сердце и там по ошибке билось?

– В половине седьмого утра он вылетел по моему приказу на специальное задание и должен был, самое позднее, до половины девятого вернуться в Вашингтон. Правда, он мне говорил, что ему нужно заправиться.

– Мы знаем, мэм. Мы понимаем, что место назначения было засекречено, но он затребовал карты и возможные пункты заправки между Вашингтоном, Хаттерасом и Роли. Мы проверили весь маршрут – он не отметился ни на одной заправке. Нигде не получали сигнала бедствия, включая радиолюбителей. Так что мы предполагаем, что он сел в пункте назначения с пустым баком и сломанным радио.

– Возможно. Похоже, он сначала решил выполнить мое задание, а потом заправиться. Если бы у него по дороге кончилось горючее, были шансы безопасно приземлиться? Помню, нечто подобное случилось несколько месяцев назад в Вайоминге, когда он летел за нами.

– Конечно, – тепло ответили в трубке. – Этим славятся наши птички: они могут сесть где угодно. И приборы заранее предупредят, что пора вниз.

– Следовательно, можно предположить, что он скорее застрял в пункте назначения, чем где-нибудь по дороге? Там, куда он полетел, нет ни людей, ни телефонов. И если радио вышло из строя, у него нет возможности с нами связаться. – Джудит недовольно покосилась на Гарольда Магнуса. – Спасибо. Если что-нибудь узнаете, немедленно мне сообщите. Я в кабинете министра окружающей среды. Постойте, не разъединяйтесь. Мне нужен вертолет, способный нести восемь-десять человек и медицинское оборудование весом несколько сотен фунтов. Зарезервируйте его для меня и держите до особого распоряжения.

– Невозможно, мэм, – расстроились на другом конце провода. – Все наличные машины откомандированы президентом для доставки важных лиц на место проведения церемонии на Потомаке.

– К черту церемонию! И к черту важных лиц! – гаркнула Джудит. – Мне необходим вертолет.

– Для этого мне нужен приказ президента, – отрезали в трубке.

– Получите. Так что давайте пошевеливайтесь.

– Хорошо, мэм.

Заморгала лампочка вызова по другой линии.

– Слушаю.

– Дежурный администратор госпиталя Уолтера Рида.

Джудит протянула трубку Гарольду Магнусу.

– Займитесь. Вы напортачили, вам и разгребать.

Пока министр разговаривал с врачом, вместе с Уэйном и Тавернер уткнувшись в список, который она накануне ему продиктовала, Джудит вышла в приемную и попросила соединить ее лично с президентом.

– Неприятности, Джудит? – спросил Рис.

– Еще какие, господин президент! Чрезвычайная ситуация. Доктор Кристиан оказался на острове Покахонтас в заливе Памлико без врачей, которые должны были туда прибыть несколько часов назад. Ваша вертолетная эскадрилья не дает мне без вашего распоряжения машину, чтобы доставить к нему медицинскую бригаду. Все вертолеты задействованы на церемонии. Прошу вас, свяжитесь со штабом и подтвердите приоритет моей очереди.

– Не вешайте трубку.

Джудит слышала, как президент отдавал кому-то распоряжения. Затем в телефоне снова появился его голос:

– Что случилось?

– У мистера Магнуса произошел сердечный приступ сразу после того, как рано утром я ушла от него, согласовав мероприятия по лечению Кристиана. Боюсь, он не успел ничего организовать и не отправил на остров врачей. Все ясно, как божий день, но надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. Я немедленно вылетаю с врачами на Покахонтас. Там явно какие-то проблемы, поскольку пилот Кристиана не выходил на связь с тех пор, как в половине седьмого утра вылетел из Вашингтона.

– Значит, у Гарольда был сердечный приступ? Гм.

Джудит показалось, что она слышит в голосе Риса иронические нотки.

– Ему стало плохо в кабинете, сэр. Сейчас к нему едет «Скорая помощь» из госпиталя Уолтера Рида.

– Бедняга Гарольд! – На этот раз ошибки быть не могло – президент иронизировал. – Держите меня в курсе дел. Приятно слышать, что в вашем министерстве работает хоть один рассудительный человек.

Получил, Гарольд?

– Спасибо, господин президент.

Вернувшись в кабинет министра, Джудит ждала, пока ее шеф утрясет дела с военным госпиталем.

– Все в порядке! – воскликнул Магнус, слегка оживившись: он почувствовал, что к нему возвращаются бразды правления. – Теперь я препоручу все это вам. А мне надо переодеться для церемонии.

– Не получится, – с ледяным спокойствием возразила Кэрриол. – Я только что прикрыла вашу толстую голую задницу перед президентом: сказала, что нынешним утром у вас случился сердечный приступ, разумеется, не тяжелый. Теперь вам придется притвориться очень больным и отправиться на «Скорой помощи» в госпиталь Уолтера Рида, как только я найду человека, который все это организует.

Министр позеленел, вид у него стал совершенно больной.

– Но я не встречусь с английским королем. – Он вдруг пришел в бешенство. – Что вы наплели президенту?

– У меня не было выбора. Мне не давали вертолет, чтобы отправить медицинскую бригаду на Покахонтас, пришлось звонить на самый верх, чтобы получить разрешение. Таким образом, президенту стало известно о проколе. Прошу прощения, мистер Магнус, но это не мой прокол. Ваш! Поэтому никакой церемонии – считайте это наказанием.

«Никогда в жизни… – подумала она, выходя из кабинета и чувствуя на себе взгляды разинувших от удивления рты миссис Тавернер и Джона Уэйна, – никогда в жизни Магнус больше не отошлет мою машину и не оставит меня дрожать на снегу в ожидании автобуса».

Вскоре с посадочной площадки армейского госпиталя в воздух поднялся большой военный вертолет с Джудит Кэрриол на борту. С ней летели сосудистый хирург Чарльз Миллер, пластический хирург Игнатиус О’Брайан, терапевт Сэмюэл Фейнстайн, специалист по антишоковой терапии Марк Эмплфорт, психиатр Хорас Перси, анестезиолог Барни Уильямс и медсестры Эмилия Массимо и Ларлин Браун. Была половина двенадцатого. Все врачи были высшей квалификации и имели высший допуск секретности.

Перед взлетом Кэрриол проинструктировала медиков, поблагодарила их за то, что они нашли время отправиться в командировку, и заверила, что, хотя Джошуа Кристиан тяжело болен, лишь двоим или троим из врачей понадобится остаться с ним дольше, чем на сутки. Для тех, кому придется провести на Покахонтасе больше времени, продолжала она с улыбкой, будет организован рейс в Палм-Спрингс и несколько недель отдыха на южном калифорнийском солнце. Поскольку местный персонал задействовать нельзя, еду и все необходимое будет доставлять на остров президентский вертолет. А военный пилот, который повезет их сейчас, сумеет запустить дизельный электрогенератор. С собой они взяли дневной рацион питания и напитков, много медикаментов в термических контейнерах, больничную кровать и несколько канистр с дизельным топливом на случай, если его окажется мало на месте.

Они летели по тому же маршруту, по которому несколько часов назад летел Билли. Пилот и Кэрриол внимательно всматривались в землю – не мелькнут ли внизу следы авиакатастрофы. По мере удаления от Вашингтона небо все сильнее затягивалось облаками, но это были слоистые облака, не опасные на обычной для вертолетов высоте. К тому времени, как вдали показался Покахонтас, они не сомневались, что найдут Билли и его птичку на острове.

А затем не осталось никаких надежд. Они облетели крошечную частицу суши и не заметили признаков вертолета. Пилот пожал плечами:

– Сдается мне, мэм, что они сюда не долетели.

Он снижался точно над тем местом, где раньше приземлился Билли.

– Садимся. Надо осмотреться.

Время близилось к часу – большой военный вертолет летел медленнее новой птички Билли.

– Готов поспорить, генератор вон в том сарае на краю леса. – Пилот указал на строение в четырехстах ярдах от дома. – Такие генераторы производят много шума, особенно в безветренную погоду или если ветер дует в вашу сторону. Пойду посмотрю, но прежде попрошу всех выйти – почва вязкая, а поплавков у меня нет.

– Спасибо, что решились нарушить инструкции о перевозке пассажиров и дизельного топлива.

– Президент попросил, вот я и нарушил.

Врачи спустились на землю, захватив с собой инструменты, а пилот, подняв машину на несколько футов, направился осмотреть генератор.

Все повернулись к Кэрриол, ожидая ее указаний. Она повернула к двойным воротам в стене двора, отодвинула засов и толкнула обе створки. Они без скрипа подались, пока не наткнулись на торчащие из земли ограничители.

– В прежние времена здесь наверняка свирепствовала малярия, – предположил Эмплфорт. – С какой стати здесь построили дом?

– Насколько помню, все восточное побережье вплоть до Массачусетса страдало от малярии, – подтвердила Кэрриол. – Как-то приспособились. Зато как приятно – выстроили дом и все вокруг ваше.

Она вошла во двор. В нем все казалось нормальным, за исключением разве что серого человека, висевшего на сером кресте в густой полуденной тени у прохода в дом.

Порывистыми шагами Джудит пересекла двор. Медики кучкой неуверенно шли за ней, им казалось странным их неожиданное задание.

На полпути к дому Джудит вдруг поняла, кого она только что увидела в арке прохода, и остановилась как вкопанная.

– Боже! – вырвалось у кого-то.

Джудит снова двинулась вперед. Ноги ее подгибались, отталкиваясь от уложенных елочкой шпал, веером разбегавшихся от стены к стене.

Еще восемь футов, и она опять замерла и раскинула руки, призывая следовавших за ней медиков не двигаться.

– Оставайтесь, пожалуйста, на месте.

Джошуа висел так, что кости его изъеденных морозом пальцев ног почти упирались в настил, вес тела тянул к земле. И только веревка на шее, впившаяся под подбородком в кожу, и петли на запястьях из шпагата, который он все еще сжимал в руках, не давали телу покориться притяжению. Голова его свесилась вперед, а веревка, помогая телу приблизиться к земле, так глубоко ушла в шею, что оказалась на одном уровне с ушами. Из-под полуприкрытых век он смотрел не вверх, не вперед – только вниз. Веревка под подбородком совершила свою страшную работу уже после того, как Джошуа умер – лицо его не почернело, язык остался во рту, приоткрытые губы не распухли, глаза не выкатились из орбит. Петля вызвала остановку дыхания, и он скончался от того, что тканям не хватало кислорода, в результате чего кожа приобрела цвет старого дерева. Теперь синяки на ней были едва видны.

Пройдет много недель, прежде чем Джудит Кэрриол сумеет оценить вызванные этим зрелищем чувства и попытаться в них разобраться. А тогда, глядя на него, она, как ни странно, почувствовала, что все свершилось как надо, подчиняясь безжалостной неизбежности. Образ был создан, за исключением нескольких последних, но совсем необязательных штрихов.

– Отлично сработано, Джошуа, – улыбнулась она. – Красиво и со знанием дела. О таком блестящем финале операции «Мессия» я не могла и мечтать.

Белая медсестра плакала, чернокожая стояла на коленях и тоненько, жалобно причитала. Врачи не могли прийти в себя и молчали.

Джудит была единственная, кто еще владел голосом.

– Иуда! – удивленно проговорила она и покатала произнесенное слово на языке. – Да, некоторые вещи остаются неизменными. Это я обрекла тебя на распятие.

В Вашингтоне события тоже подошли к финалу. Марш тысячелетия закончился, когда на Покахонтасе вершилась трагедия. Два миллиона человек рассыпались по улицам и паркам Вашингтона и Арлингтона, держались за руки, касались друг друга, плакали, пели, танцевали, целовались.

На берегах Потомака президент приветствовал семью Кристиан, американских сенаторов, мэра Нью-Йорка, губернаторов, высших чиновников и народ. Он говорил с высокого мраморного помоста, где должен был стоять Джошуа. Потом выступили король Австралии и Новой Зеландии, премьер-министр Индии, премьер Китая и десяток других глав государств. Их речи были краткими – всего несколько красивых слов, чтобы никого не утомить, и тщательно выверенных оборотов, чтобы никого не обидеть. Они поблагодарили Джошуа Кристиана за то, что тот дал народам мира новую надежду, восхитились человеческим духом, поднявшим людей на Марш тысячелетия, отдали должное богам различных религий и друг другу.

Примерно в час, когда все важные лица государства, политики, кинозвезды и другие знаменитости собрались подкрепиться в специально воздвигнутом шатре неподалеку от Мемориала Линкольна, прежде чем отправиться отдохнуть перед Балом тысячелетия, к президенту подошел помощник, отвел его в сторону от короля и что-то прошептал на ухо. Стоявшие неподалеку заметили, как изменилось лицо Тайбора Риса, он пошевелил губами, что-то хотел сказать помощнику, но передумал и поблагодарил кивком. После чего вернулся к разговору с его величеством, но как только представилась возможность, извинился и тихо выскользнул из шатра. Он вернулся в Белый дом и стал ждать Джудит Кэрриол.

Она прилетела незадолго до двух часов на самом быстром из президентских вертолетов. Его послал за ней на Покахонтос Тайбор Рис, как только помощник передал ее известие.

Когда Джудит вошла в Овальный кабинет, первым впечатлением президента было, что она, учитывая масштаб катастрофы, держится удивительно спокойно. Но впоследствии, узнавая ее ближе, он решил, что она самая замечательная из женщин – не поддается панике, эмоциональным срывам, сердечная, но не экспансивная и помимо всего прочего ценит свой интеллект выше своей внешности. Она нравилась ему все больше, и он чаще, чем сознавал, сравнивал ее с такой непохожей от нее Джулией.

– Садитесь, Джудит. Не могу поверить! Неужели это правда? Он в самом деле умер?

Кэрриол провела дрожащей рукой по лицу.

– Да, господин президент.

– Но что случилось?

– Из-за болезни мистера Магнуса медиков на Покахонтас не отправили. По нашим догадкам, те, кто доставил Кристиана рано утром на остров, не подозревали, что там его никто не ждал. Затем, надо думать, вертолет взлетел, потому что на острове его нет. Машина, Билли и солдат, служивший Кристиану сопровождающим, буквально исчезли с лица земли. Береговая охрана, флот и авиация ищут их уже два часа, но пока никаких следов. Словно ветром сдуло. – Джудит нервно поежилась, и президент впервые увидел, что она не в состоянии держать себя в руках.

– Возможно, упал в море, – успокаивающе проговорил он.

– Если бы упал, на поверхности осталось бы масляное пятно. Путь пролегал над малыми глубинами, его бы заметили на дне. В том квадрате погода стояла облачная, но по всему маршруту с хорошей видимостью. Вертолеты летают по наземным ориентирам, так что нет оснований предполагать, что Билли сбился с курса и заблудился, как мог бы высотный самолет. Перед тем как лететь за мной, Билли получил на базе все необходимые карты. Вы его знаете, сэр. Отличный пилот.

– Согласен.

– Уверяю вас, вертолет пропал.

Рис решил, что лучше всего увести мысли Кэрриол от исчезнувшего вертолета. И еще он хотел проверить свои предположения.

– Так, значит, доктор Кристиан остался без помощи и погиб из-за болезни Гарольда Магнуса?

Джудит посмотрела на него в упор, и ее странные зеленые глаза блеснули, но не от слез – они полыхнули демоническим огнем.

– Доктор Джошуа Кристиан, – с нажимом проговорила она, – был распят.

– Распят?

– Точнее, он сам себя распял.

Кровь отлила от лица президента, его губы беззвучно шевелились, в мозгу возникало так много вопросов, что речевой аппарат не успевал превращать их в слова. Наконец ему удалось сформулировать и произнести один простой вопрос:

– Как ему это удалось?

Кэрриол пожала плечами:

– Он повредился рассудком. Я поняла это утром, когда пришла за ним в лагерь, чтобы отправить на Покахонтас. А нарастающие симптомы наблюдала уже через месяц после выхода в свет его книги. Однако сегодня им должны были заняться врачи и медсестры, и у меня не было оснований подозревать, что этого не произойдет. Не буду утверждать, что его безумие носило постоянный характер. Расстройства начались на фоне сильных перегрузок, а затем физических страданий. Обморожения, опрелости, абсцессы и тому подобное. В нормальных условиях его бы вылечили от того и другого. Я не сомневалась, что после летнего отдыха он сможет вернуться к нормальной жизни.

– Ради бога, что произошло?

– Судя по всему, он оказался на острове совершенно один. Соорудил крест из двух старых железнодорожных шпал. Инструменты, которыми он работал, мы нашли в примыкающем к дому дворе. Хочу объяснить, что этот двор вымощен такими же шпалами, как те, из которых он сделал крест. Там повсюду разбросаны щепки – он вырубал пазы, чтобы соединить шпалы. Прибить гвоздями он себя, конечно, не мог, поэтому привязал. Влез на крест со стула, который затем оттолкнул ногой. Его держали три прикрепленные к перекладинам петли: две за запястья и одна за шею. Кристиан умер от остановки дыхания – причина, по которой погибало большинство тех, кого в старину вешали на крестах.

Президент был потрясен. Нарисованный Кэрриол образ никак не вязался с человеком, с которым он провел вечер в Белом доме. С тем, кто пил с ним коньяк, цитировал Киплинга, выкурил сигару и вел себя очень по-человечески.

– Это же богохульство!

– Будем справедливы к Джошуа Кристиану – нет. Богохульство предполагает такое состояние ума, когда человек сознательно насмехается над святынями. Кристиан же лишился ясности мышления. Иллюзия, что человек и есть Иисус Христос, характерно для органически поврежденного сознания. Прибавим сюда созвучие имен и всеобщее поклонение, граничащее с обожанием. Память и опыт слились в его мозгу, и по мере того как болезнь прогрессировала и он терял связь с действительностью, для него стало вполне логично представить себя Христом. Но никогда бы не поверила, что ему удастся себя распять. Физически он был очень болен – почти инвалид. Все эти хождения на лютом морозе… Он ходил среди людей, как Иисус Христос, господин президент. И, как Иисус Христос, был хорошим человеком.

Смысл того, что говорила Кэрриол, начал доходить до сознания Тайбора Риса. Весь покрывшись потом, он выпрямился и неотрывно смотрел на нее.

– Как вы поступили с телом?

– Сразу же отвязали и опустили на землю.

– А с крестом, который он сделал?

– Положили в маленький каменный сарай в углу двора. Как я уже упоминала, двор вымощен старыми железнодорожными шпалами, и хозяин дома держал в сарае пять или шесть запасных, чтобы в случае необходимости заменить пришедшую в негодность. Кристиан их нашел и две использовал в качестве перекладин креста. Мы их вернули туда, откуда он их взял.

– Где теперь тело?

– Я приказала медикам забрать его с собой и тайно поместить в морг госпиталя Уолтера Рида. Доктор Эмплфорт, назначенный старшим группы, ждет ваших личных указаний.

– Сколько людей видели его… в таком состоянии? – На лице президента мелькнуло отвращение, но он тут же справился с собой и стер его с лица – из уважения и добрых чувств к покойному. Рис не сомневался, что несчастный в самом деле сошел с ума. Но никакая сила в мире не заставила бы его спросить: «Сколько людей видели его на кресте?»

– Только медики и я, господин президент. Вышло очень удачно: я послала пилота завести дизельный электрогенератор. А после того, как мы обнаружили Кристиана, а это произошло сразу же, больше не подпускала его к этому месту. Ему известно, что Джошуа Кристиан умер, но он считает, что причиной смерти стала его болезнь.

– Где теперь медики и кто они такие?

– Вернулись в свой госпиталь. Они из разных отделений, все врачи высшей квалификации и все с допуском к секретной работе. Я поставила такие условия перед тем, как отправиться на Покахонтас.

Что делать? Что делать? Джудит Кэрриол безучастно наблюдала, как Тайбор Рис перебирал все возможности, оценивал, прикидывал все «за» и «против». Он не станет отдавать приказ устранить медиков, в этом она не сомневалась. Такое, может, было бы возможно в отношении людей никому не известных, никак не связанных между собой или хотя бы не такой большой группы. Но даже президенту США не удастся закатать в бетон восемь высших офицеров собственной армии. Как бы чисто ни проделали работу, шумок по округу Колумбия и окрестностям все равно пойдет. К тому же долгая карьера Джудит в коридорах власти научила ее скептически относиться к сенсационным расследованиям убийств в высших сферах. Она в такое не верила. Осторожные политики не стали бы подставлять головы и так рисковать. Потому что убийство – это всегда риск.

Нет, мысли Тайбора Риса шли в другом направлении, она угадала совершенно правильно: нельзя ли как-нибудь замять жуткую историю смерти Кристиана? А если нельзя, как поступить в этом случае?

Президент решил, что нужно подпустить «дымовую завесу». Наблюдавшая за ним Джудит внутренне улыбнулась. Отлично. Мудрый, осторожный план. Тайбор Рис пригласит медиков в Белый дом якобы поговорить об их несостоявшейся, но героической миссии по спасению Кристиана. И пока они будут здесь, попросит лично каждого держать язык за зубами по поводу того, что они видели на Покахонтасе. Разумеется, все пообещают молчать. Но президент должен понимать, какой неумолимый противник время. Или не понимает? Рис пришел в ужас и испытал отвращение от ее сухого, ничем не приукрашенного рассказа. Что же должны чувствовать те, кто видел все воочию? Страх рассеется. Ужас пройдет. Но никто из тех, кто видел висящего на кресте Джошуа, не забудет этого зрелища. Оно до конца жизни будет преследовать всех восьмерых. К тому времени, когда президент соберет их у себя и попросит хранить тайну, они уже заговорят. Не повсюду, не со своими начальниками и коллегами. Откроют душу тем, кого любят.

Президент разобрался со своими чувствами, вызванными ужасной трагедией. Теперь он начнет размышлять, как отзовется она на стране, на мире, на его правительстве.

– В одном мы совершенно согласны, – мрачно проговорил он. – Нам ни к чему мученик.

– Господин президент, смерть Джошуа последовала в результате цепочки космических событий, которые нам не подвластны. Он же человек из ряда вон выходящий, иначе бы не справился с тем, на что мы его направили. При чем тут мученик. Мучеников творят – они жертвы гонений. Джошуа Кристиана никто никогда не преследовал! Правительство страны сотрудничало с ним по всем вопросам: от предоставления транспорта для его путешествий до организации Марша тысячелетия. Факты, о которых можно говорить открыто и с гордостью: власть ценила и ценит Кристиана. Прошу вас, сэр, рассматривайте его смерть, помня об этих фактах. Мученичество – вовсе не то, о чем вам следует тревожиться.

Рис оперся подбородком на руки, пожевал губами и покосился на нее:

– Мученики делятся на два типа: одних преследуют, другие добровольно создают себя сами. Вы должны признать, что на свете есть такие существа. Возьмите половину матерей в мире.

– В таком случае необходимо добиться, чтобы он не вызывал подобных ассоциаций. – Джудит поднялась на ноги. – С вашего позволения, поеду в госпиталь Уолтера Рида. Надо повидать мистера Магнуса.

Президент удивленно моргнул – он явно забыл о существовании министра окружающей среды.

– Конечно. Спасибо за все, Джудит. Передайте ему мои лучшие пожелания и скажите, что завтра утром я его навещу. – Его глаза угрожающе блеснули.

Джудит не могла понять, каким образом Рис догадался, что Гарольд Магнус лишь притворялся больным.

Вечером, когда уставший, но довольный народ готовился вернуться к изнурительной рутине повседневной жизни, президент распорядился радио– и телестанциям организовать специальный эфир. Намеченный на восемь часов Бал тысячелетия, разумеется, пришлось отменить.

Уютно устроившись в своей гостиной, сбросив туфли и закутавшись в легкий, пушистый, невесомый плед, Джудит Кэрриол включила маленький телевизор. Кончался самый длинный день в ее жизни.

Каким бы рациональным человеком она ни была, грубый разрыв связи – порой удушающей, связи, за месяцы соединившей рассудочное и чувственное в неразрывный круг, связи, принесшей ей многое из того, что она хотела, и при этом немало страданий, – этот разрыв причинил сильную боль. Был ли Джошуа Кристиан ее злым гением или, наоборот, она была его злым гением? Наверное, и то и другое. Обращение Тайбора Риса к народу символизировало окончание главы ее жизни под названием «Джошуа Кристиан».

Когда она покинула Белый дом, чтобы навестить Гарольда Магнуса на больничной койке, страхи прошедшего дня все так же держали ее в цепких когтях. Пробравшись в госпиталь Уолтера Рида сквозь наполнявшие Вашингтон безумные толпы, она обнаружила, что министр окружающей среды отказывается принимать посетителей. Ему опять повезло – болезнь оказалась настоящей. И после того, как она ушла из его кабинета, с ним, видимо, в самом деле случился приступ. Все это сообщат президенту, и министр будет прощен. Обидно! Но, оказавшись в госпитале, Джудит воспользовалась случаем перемолвиться несколькими словами с доктором Эмплфортом и обнаружила, что Рис уже выходил с ним на связь и просил сохранить в тайне обстоятельства смерти Кристиана.

На пути домой в машине ей передали просьбу президента сообщить о смерти Джошуа его родственникам. Он хотел, чтобы Джудит сделала это немедленно – до того, как об этом объявят официально. В семь он собирался прислать за ними машину, чтобы в Белом доме лично выразить соболезнование.

Сделав над собой усилие, Кэрриол с большой неохотой повернула к отелю «Хей-Адамс», где остановились родственники Джошуа. Они были сбиты с толку: после приема в шатре им никак не удавалось выяснить, как дела у Джошуа. Да, прием и церемония по случаю окончания Марша тысячелетия произвели на них впечатление, но не давала покоя мысль, что Джошуа не с ними. Интересно было поболтать с самим королем Австралии и Новой Зеландии, который оказался милейшим человеком с превосходными манерами и говорил одни любезности. Конечно, приятно обмениваться ничего не значащими фразами, кивками, улыбками и поклонами с премьер-министрами, президентами, послами, губернаторами, сенаторами и конгрессменами. Но Джошуа с ними не было. Джошуа болел! И их единственным настоящим желанием было немедленно повидаться с ним. А остальные словно сговорились и не пускали их к нему.

И когда около шести в отеле появилась Джудит Кэрриол, ее встретили с бурной радостью. Женщина, которая, как они надеялись, выйдет замуж за Джошуа, осталась их единственным каналом общения с ним. За последние дни ряды Кристианов поредели: теперь их было не шестеро, а четверо. Восстание было подавлено, но тревога быстро перерастала в злость. Пусть Эндрю и осудил поведение жены в присутствии Джудит, но слова Марты запали в душу матери, и она хотела получить ответы на свои вопросы.

Говорил ли Иуда с Марией после смерти Христа, прежде чем сам повесился? Джудит. Иуда. Иуда. Но Иуда необходим. Иуды были всегда – без них человечеству бы не потребовалось спасение. Стихия Иуды – боль рождения и смерти и все страдания жизни. Он (будь он мужчиной или женщиной) – человек с большими амбициями, но, чтобы их осуществить, ему нужны таланты других. Он добивается успеха на плечах чужого гения. Иуда – это прибыль и убытки, душевный шантаж, махинации, отчаяние, уверенность в своей правоте, чистота намерений, гнуснейшие методы, реабилитация. Иуда – это не предательство. Многим иудам вообще не требовалось предавать. И Иуда – это не помрачение ума. Это ясность сознания.

– Джошуа мертв, – сказала Джудит, прежде чем Кристианы успели обрушить на нее свой гнев.

Они ведь этого ждали. Знали. Джеймс обнял Мириам. Эндрю – мать. И все молча смотрели на Иуду Кэрриол. Никто не рыдал, не плакал, не твердил, что не может поверить. Но их глаза! Ох уж эти глаза! Джудит зажмурилась – не могла вынести их взглядов.

– Он умер примерно в десять часов утра, – продолжала она ровным голосом. – Я думаю, что он почти не страдал или вообще не страдал. Не знаю, я там не присутствовала. Его тело сейчас находится в госпитале Уолтера Рида. Погребение через пять дней, если вы не возражаете, его похоронят на Арлингтонском национальном кладбище. Об организации позаботится Белый дом. Вскоре президент пришлет за вами машину, потому что хочет видеть вас лично.

Джудит искренне удивилась, обнаружив, что самое трудное, что ей выпало в жизни, – открыть сейчас глаза и взглянуть на тех, кто стоял перед ней. Но открыть глаза и взглянуть на них надо. Убедиться, что до них дошло ее совершенно бессодержательное сообщение. Может, они надеялись узнать больше от президента. Но Джудит понимала, что такого не случится. Никто не скажет им, как и почему погиб их брат.

Она открыла глаза и посмотрела на них в упор. Они глядели на нее, ни в чем не подозревая и ни в чем не виня.

– Спасибо, Джудит, – сказала мать.

– Спасибо, Джудит, – сказал Джеймс.

– Спасибо, Джудит, – сказал Эндрю.

– Спасибо, Джудит, – сказала Мириам.

Иуда Кэрриол грустно улыбнулась, поднялась и ушла. Больше она в своей жизни не увидит никого из Кристианов.

Оставшись наконец одна, она словно сбросила с лица маску и смотрела в мерцающий экран телевизора, где сначала светилось изображение Белого дома, которое, рассыпавшись, уступило место Овальному кабинету. Но и он исчез – президент предпочел сделать заявление из своей гостиной. Он сидел на краю небольшой банкетки, а по правую руку от него – глава семейства Кристиан. Необыкновенно изящная в белоснежном платье с небесно-голубой накидкой на плечах, безмятежная, она казалась душераздирающе красивой. Тут же, справа, расположились Джеймс и Мириам. Брат Джошуа стоял, положив руку на плечо сидящей на стуле жены. Левее, позади банкетки, на которой сидели президент США и мать, стоял в бросающемся в глаза одиночестве Эндрю. На всех троих мужчинах были темно-синие брюки и свитера. Расставивший участников действия режиссер знал толк в своей работе. Картина производила глубокое, неизгладимое впечатление.

Камера медленно наехала на лицо президента, усталое, серьезное, как у Авраама Линкольна. Хотя в данной ситуации лучше было бы сравнить его с Кристианом.

– Сегодня в десять утра, – начал Тайбор Рис, – умер Джошуа Кристиан. Он уже некоторое время страдал от серьезной болезни, но отказывался от лечения до окончания Марша тысячелетия. Принял твердое, сознательное решение, имея полное представление о своем состоянии.

Президент помолчал и продолжил:

– Позвольте мне напомнить несколько фраз из речи доктора Кристиана, которую он произнес во время Марша в Филадельфии. Это была его последняя и, на мой взгляд, лучшая речь.

Выражение проницательных глубоко посаженных глаз Риса внезапно изменилось. Джудит, прекрасно знавшая кухню таких выступлений, сразу поняла: он читает с бегущей строки на экране на уровне его головы.

– Будьте выдержаны. Будьте спокойны. Надейтесь на будущее, которое зиждется на уверенности, что вы не одиноки, а неотъемлемая частичка сообщества душ по имени Человечество и еще более неотъемлемая частичка сообщества душ по имени Америка. Эта надежда подкрепляется тем, что Бог поручил нам миссию хранить и украшать планету не именем Бога, а именем Человека! Надейтесь на завтрашний день, потому что он того заслуживает. Светоч Человечества не потухнет, если вы станете поддерживать огонь. Хотя он дарован нам Господом, хранить его следует нам. Не забывайте, что вы Человечество. А Человечество – это единение всех мужчин и женщин.

Предлагаю вам завет третьего тысячелетия. Завет столь же древний, как и само наше тысячелетие Всего три слова: вера, надежда, любовь. Верьте в себя! Верьте в свою силу и стойкость. Надейтесь на светлое, лучшее завтра. Надейтесь на детей, детей своих детей и их детей. А любовь? Ах, любовь! Что я могу сказать о любви, чего вы, люди, еще не знаете? Любите себя! Любите тех, кто вокруг вас! Любите даже тех, кого не знаете! Не тратьте вашу любовь на Бога, который ее не ждет и в ней не нуждается. Ведь если он вечен и совершенен, то не нуждается ни в чем. Вы люди и должны любить людей. Любовь гонит прочь одиночество. Любовь греет душу, даже если мерзнет тело. Любовь – светоч Человечества!

Тайбор Рис, не стесняясь, плакал, зато глаза окружающих его четверых Кристианов оставались сухими. Они держали себя в руках, но всякий, кто на них смотрел, не мог им не сочувствовать.

– Он умер, – продолжал президент сквозь слезы. – Но умер, сознавая, что жил лучше большинства из нас. Многие ли могут похвастаться, что они обладают таким же достоинством, как он? Я решил говорить с вами сегодня его словами, потому что не нахожу своих, чтобы сформулировать то, за что боролся Кристиан. Он был сама вера. Сама надежда. Сама любовь. Он предложил завет нашего тысячелетия – возрождение в людях неугасимого духа, завет непрерываемой позитивной философии жизни в наше трудное, холодное, ненадежное время. Помните его слова и храните память о нем. И тогда Кристиан – тот, кто неустанно утверждал, что он всего лишь человек, – никогда по-настоящему не умрет.

Президент закончил, и Джудит поспешила выключить телевизор, пока канал, на котором она смотрела репортаж из Белого дома, не запустил поспешно слепленную двухчасовую программу о жизни и трудах Джошуа Кристиана.

Джудит поднялась, прошла через кухню и открыла дверь черного хода. На улице висел прожектор – она редко им пользовалась, поскольку он расходовал слишком много электричества, но такая роскошь необходима одинокой женщине: когда его зажигали, он ослепительным светом заливал весь задний двор.

Джудит щелкнула выключателем и вышла из дома. Аккуратная картина. Высокая каменная стена вокруг двора и ведущие в боковой переулок ворота на висячем замке. Булыжник вместо травы, никаких клумб, зато много кустов и кустиков и три больших дерева. Плакучая вишня – буйство розовых цветов на ее поникших ветвях уже осталось в прошлом. Серебристая береза – желтовато-зеленые листья еще не до конца распустились, и от них веяло свежестью. И огромный, очень старый кизил в белых цветах, развесистые ветви которого своей живописностью не уступали японской композиции. В его призрачности, кружевной безмятежности, в белых цветах, обращенных к небу, чувствовалась рука скульптора, более умелого, чем смертный. По преданию, Иуда повесился вот на таком дереве. И оно, как сейчас, тоже было в цвету. Какой красивой была бы смерть среди такого совершенства!

В соседнем доме безутешно оплакивали Джошуа Кристиана, который пришел спасти человечество и умер, как умирали короли на заре человечества, чтобы умиротворить богов и сохранить людей.

– Напрасно манишь, Джошуа Кристиан, – сказала она скорее не себе, а дереву. – Мне еще долго жить.

Потом вернулась домой, погасила прожектор и заперла за собой дверь. Во дворе в лунном сиянии цветы кизилового дерева посылали свой свет распростертому над ними неподвижному, холодному серебристому куполу.

Из всех, кто слушал выступление президента, больше остальных, разумеется, горевал доктор Моше Чейсен. Как только прозвучали первые слова Тайбора Риса, его охватил приступ отчаяния – он рыдал, обливался слезами, причитал, рвал на себе одежду, и жена не могла его утешить.

– Это нечестно, – твердил он, когда его слушался язык. – Я не хотел причинить ему зло. Как так вышло? Почему так вышло? Я не хотел ему навредить! – И снова плакал.

Президент отправил Кристианов в Холломен на вертолете, пообещав, что вернет их в Вашингтон в среду, когда на Арлингтонском кладбище состоится прощание с Джошуа и его погребение. Из аэропорта в дом 1047 по Дубовой улице их доставила машина, и рано утром в субботу они уже были у себя. Джеймс открыл дверь, и они оказались в пространстве, залитом белым светом, который струился на весеннее буйство цветов в гостиной. В отсутствие Мэри растения не пострадали – о них вызвалась заботиться Маргарет Келли и сдержала слово. Неподвижный воздух был пронизан мягким ароматом.

– Мэри с Мартой, наверное, до завтра не появятся, – предположил Джеймс.

– Бедняжки, – всплеснула руками не пролившая ни слезинки мать. – Каково им было узнать о смерти Джошуа в то время, когда мы никак не могли их поддержать!

– Я заварю кофе, – предложила Мириам. Она не могла ни сидеть, ни думать, ни смотреть на лица родных.

– Что мы теперь будем делать? – спросила мать, обращаясь не к Джеймсу, а к Эндрю, который стоял рядом, положив руку ей на плечо.

– Будем продолжать. Работа не закончена. Это только начало. Нам надо продолжать.

– Ох, Дрю, – поежился Джеймс. – Без него нам придется трудно. Некому будет направлять.

– Будет легче, – возразил брат.

– Может быть, и так, – подумав, согласился Джеймс. – Будет легче.

Все трое – мать и два брата – хорошо понимали друг друга.

Новость о смерти Джошуа застала Марту и Мэри в поезде. Сначала Мэри обиделась на Эндрю за жестокость, с которой он обошелся с ней и Мартой, но пока отчаянно спешила на поезд и одновременно утешала его жену, успела остыть. А когда они оказались в вагоне, скорее благодарила его, чем ругала. Поезд тащился, как имеют обыкновение тащиться все поезда, и, поскольку Марш тысячелетия продолжался, был почти пустым. В девять вечера они прибыли в Филадельфию и снова встали у перрона. Пустая платформа поражала своей неухоженной унылостью – ни одного человека, зато повсюду следы его жизнедеятельности. На внешней стене зала ожидания красиво и витиевато выведен крик человеческой души, не дождавшейся помощи Джошуа: «Все достало!»

«И ты туда же, бедная смертная птичка!» – подумала Мэри, почувствовав, как у нее заныло сердце.

По вокзальной трансляции ясный и четкий голос делал объявление, но диктор говорил не из станционной студии, а из местного отделения Эн-би-си. В длинном пустом вагоне Мэри и Марта слушали, как он рассказывал о смерти Джошуа Кристиана.

Марта безвольно и грузно повалилась на Мэри, но чувств не лишилась. Мэри обняла ее за худенькие плечи и, ничему не удивляясь, слушала громкоговоритель. Но в это время поезд тронулся, словно машинист предпочел поскорее уехать, чтобы не слушать эту безжалостно-жестокую трансляцию.

Так я и знала, думала Мэри. Еще утром она почувствовала, что больше никогда его не увидит. И не хотела находиться рядом с ними, когда об этом объявят. Пусть мальчики и Мириам разбираются с мамой, а она отойдет в сторонку. Она больше так не может. Все, чего ей хотелось, – это путешествовать, но ей этого не позволяли. Он тоже не позволял. Единственного человека, которого она любила, он не любил и не мог полюбить. Заявлял на нее права, хотя его к ней совсем не тянуло.

– О Мэри, как мне теперь жить? – спросила Марта, спрятав лицо на ее по-девичьи плоской груди.

– Так же, как всем нам, – до конца дней в его тени.

В это время сосудистый хирург Чарльз Миллер говорил своей жене:

– Представляешь, он распял себя на кресте. И я постоянно задаю себе вопрос: это мы его до этого довели? Это из-за нас у него возникло ощущение, что он обязан за нас умереть? О боже!

Пластический хирург Игнатиус О’Брайан в маленькой квартире в Арлингтоне жаловался своему любовнику:

– У меня с тех пор постоянно мурашки бегают по коже. Сначала я решил, что он жив. В его глазах было столько боли и страдания и такая житейская мудрость, что, говорю тебе, я не поверил, что эти глаза умерли, даже если мертво тело.

Терапевт Сэмюэль Фейнстайн обращался к своей уже не юной секретарше:

– На этот раз, Ида, никому хотя бы не придет в голову свалить вину на евреев. Будь я христианином, наверное, знал бы, как назвать этого Джошуа: святотатцем или мучеником. Но стать христианином мне не грозит. Только вот что меня до смерти пугает: эта Кэрриол там стояла, улыбалась и бормотала себе под нос что-то вроде: «Отлично проделано, Дж. К. Я не могла придумать лучшего финала для операции «Мессия». Неужели он им был?»

Специалист по шоковой терапии Марк Эмплфорт обсуждал предстоящую свадьбу со своей восемнадцатилетней невестой и между прочим заметил:

– Знаешь, Сьюзи, когда я чем-то расстроен, то могу говорить во сне. Но это все чепуха, честно. Так что если что-нибудь услышишь, не верь ни единому слову. Ладно?

Психиатр Хорас Перси заглянул в кабинет к своему психоаналитику.

– Печально, Мартин. Этот святой из Холломена оказался дутым пузырем. Слышали сегодня хозяина Белого дома? Завет третьего тысячелетия! Очередной наркотик для народа!

Анестезиолог Барни Уильямс сел ужинать с женой.

– Бедняга! Один в этом ужасном месте и нашел в себе силы вот так умереть! Мучился никак не меньше часа. Ты бы видела его лицо!

Медсестра, капитан американской армии Эмилия Массимо была не расположена к любви и в оправдание жаловалась своему партнеру:

– Никогда в жизни, Чарли, я этого не забуду. Знаешь, есть такие картинки Иисуса – куда ни повесишь, его глаза следят за тобой. С его глазами то же самое. Когда мы вернулись, я его обряжала. Заходила с разных сторон, а он все равно глядел на меня.

Майор армии США, сестра интенсивной терапии Ларлин Браун говорила своему духовнику:

– О, преподобный Джоунс, было предначертано, чтобы я оказалась там. Я родом из тех мест и всякий раз, когда попадаю туда, со мной происходит нечто мистическое. Теперь я понимаю почему. Я сказала мужу и братьям, чтобы они поехали на тот остров и забрали его крест. Потому что это было новое пришествие Спасителя. Да святится имя его!

Прошло два дня, прежде чем замотавшийся и расстроенный Тайбор Рис спохватился, что он кое-что упустил, и отдал несколько приказов. В результате трое немолодых морпехов из группы вертолетной поддержки были отправлены на остров Покахонтас в заливе Памлико. Их инструкции были таковы: войти во двор единственного на острове дома, вытащить из расположенного там каменного сарая все брусья и балки, какие они обнаружат, отнести их на безопасное расстояние, чтобы не повредить жилище, облить бензином и дождаться, когда они сгорят дотла.

Причина не объяснялась. Морпехи приземлились. Обнаружили двор, затем сарай, из которого выволокли пять абсолютно идентичных железнодорожных шпал, сложили их на траве у стены, облили бензином и подожгли. Шпалы горели хорошо – старое, сухое дерево устало от жизни. Через полчаса от них не осталось ничего, кроме черного пятна на болотистой лужайке.

Морпехи погрузились в вертолет и взмыли в воздух. Прибыв в Квонтико, они отчитались перед командиром, что задание выполнено. Командир отрапортовал генералу, и тот сообщил в Белый дом: «Ваше задание выполнено, сэр». Поскольку ни командиры, ни тем более президент не интересовались, сколько сгорело шпал, и, давая задание, не упомянули, что среди прочих должны быть две шпалы, сколоченные в виде буквы «Т», никто не понял, что крест остался целым. Он не сгорел, потому что его вообще там не было.

На следующей неделе смущающийся наследник табачных магнатов Северной Каролины позвонил в министерство окружающей среды и смущенно сообщил своему приятелю из отдела парков и заповедников, что их семья отзывает предложение передать остров Покахонтас государству и, следовательно, у президента не будет возможности устроить в этом уединенном, но достаточно близком от столицы месте свою базу отдыха.

– Нам сделали предложение, от которого мы не можем отказаться: наличными, причем вдвое больше нашей первоначальной цены, – объяснил он. – Как ни странно, предложение поступило от большой и очень мощной религиозной организации чернокожих. Судя по всему, они собираются устроить в этом месте центр поклонения. И поскольку уверяют, что сохранят птичий заповедник, мы склонны согласиться с их предложением. Буду откровенен, Джордж, нам нужны деньги. Очень нужны деньги.

Сотрудник отдела парков министерства вздохнул, но не расстроился. Он считал, что перспектива сделать из острова базу отдыха для высших людей страны весьма неопределенна. А в остальных отношениях Покахонтас, с его точки зрения, особенного интереса не представлял.

Впрочем, он не успел доложить Гарольду Магнусу, что остров для министерства потерян, потому что, когда в очередной раз собрался на прием к министру, того на месте уже не было. Неожиданную отставку Гарольда Магнуса объясняли ухудшимся состоянием его здоровья. Но в министерстве судачили, что его уход связан с тем, что он каким-то образом повинен в смерти Джошуа Кристиана. Новый руководитель оказался из министерской среды, и коллектив был в восторге, что президент остановил свой выбор на профессионале – Джудит Кэрриол.

Поэтому, когда Джордж из отдела парков и заповедников пришел с докладом, чтобы среди прочего упомянуть о потере для министерства острова Покахонтас, он отчитывался уже перед Джудит.

Она замерла, только глаза, которые Джордж всегда находил тревожащими, продолжали жить. А потом откинула голову и рассмеялась. Хохотала до тех пор, пока не задохнулась, и сидела, хватая воздух ртом.

– Мы, конечно, можем настаивать, – в полной растерянности промямлил он. – Предложение было сделано устно, но у нас есть право подготовить протокол о намерениях.

Приступ прошел. Джудит достала из ящика стола платок, промокнула глаза и высморкалась.

– Настаивать я не собираюсь. – Ей пришлось сделать усилие, чтобы снова не расхохотаться. – Ни в коем случае. Наша цель – сохранить в том районе птичий заповедник. Но раз обстоятельства таковы, проблемы не существует. Скажу больше: для нас это благо – президент никогда бы не согласился приобретать за счет государства собственность для своего отдыха. А еще я случайно узнала, что ему не нравятся те места. Кроме того, покупателем острова выступает религиозная организация чернокожих, и со стороны министерства было бы неправильно применять силовые методы. Скажите приятелю, чтобы заключал сделку. И можете добавить, чтобы не волновался. Готова поклясться жизнью, что эта сделка не из тех, которые могут расстроиться в последнюю минуту. – Джудит снова расхохоталась и долго не могла успокоиться.

Через несколько дней за ленчем в кабинете нового министра Моше Чейсен спросил:

– Одного не могу понять, Джудит, зачем вам понадобилось соглашаться на эту должность? Нельзя служить двум господам. Теперь вы навечно связаны с Тайбором Рисом. Как только он покинет Белый дом – а это когда-нибудь произойдет, даже если он решится баллотироваться на четвертый срок, – вас могут попросить оставить это кресло и не предложат ваше старое место. Министр – должность не выборная, а сугубо политическая. Вы не сможете вернуться на работу в качестве постоянного сотрудника. Существует предубеждение против запачканных политикой государственных чиновников, и, на мой взгляд, это правильно. – Он пожал плечами. – Государственные служащие должны быть выше политики. Их выборные шефы приходят и уходят, а они должны пользоваться авторитетом, независимо от того, кто из начальства у власти.

– Не знала, что у вас по этому вопросу такие твердые убеждения. – В глазах Джудит сверкали веселые искорки.

Неизвестно, что собирался ответить на ее вызов Моше Чейсен, потому что в это время позвонила миссис Тавернер:

– Доктор Кэрриол?

– Слушаю, Хелена.

– Вам звонит президент.

– Скажите ему, пожалуйста, что я сейчас на совещании и перезвоню позже.

– Хорошо, доктор Кэрриол.

У Чейсена от удивления полезли глаза на лоб.

– Ушам своим не верю! Джудит, разве можно так отвечать президенту страны? Это все равно что послать его к черту.

– Чепуха, – спокойно ответила она. – Он звонит не по делу. Мы с ним сегодня вечером ужинаем.

– Невероятно!

– Почему? Он теперь свободный мужчина. Я, как всегда, свободная женщина. Вы мне только что объясняли, что моя карьера в качестве государственного служащего завершилась, что я политическая назначенка и навечно привязана к Белому дому. В таком случае, кто будет против, если два политика поужинают вместе?

Моше Чейсен решил, что береженого бог бережет, и сменил тему:

– Джудит, я вот о чем хотел вас спросить, потому что считаю, что после вашего взлета должен получить либо ваше согласие, либо отказ. Меня сильно тянет в Холломен навестить Кристианов, но если вы считаете, что это плохая идея, я не поеду.

Кэрриол нахмурилась, обдумывая его слова.

– Не могу сказать, что идея мне очень нравится, но и запрещать нет оснований. Я так понимаю, что это будет личный визит?

– Да. До похорон Кристиана я не встречался с его родственниками. А похороны, как вы понимаете, не лучшее место заводить дружбу. Но мне искренне понравилась его мать. Отважная душа. Хочу убедиться, что у нее все в порядке.

– Не дает покоя совесть, Моше?

– И да, и нет.

– Не вините себя. Это все он. Виноват один только он. Есть люди, не признающие умеренности. Вы же его знали! Самый неумеренный на свете человек. Превосходный мозг, а решения всегда принимал сердцем. Никогда не понимала этого расточительства.

– Каким бы он ни был, он был тем, кто требовался для ваших целей. Неужели вы не понимаете? И неужели вам его нисколько не жаль?

Джудит улыбнулась и покачала головой, но без злости:

– Оплакивать Джошуа Кристиана бессмысленно. Он никогда не умрет. Переживет ваших самых дальних потомков. Я в этом нисколько не сомневаюсь. – Она снова торжествующе улыбнулась.

Чейсен хлопнул себя ладонями по бедрам.

– Господи! Иногда мне кажется, что мир слишком велик для меня. – Он поднялся и посмотрел на часы. – Пора возвращаться в Четвертую секцию. У меня на сегодняшний день назначены два совещания. Но я предпочел бы закрутить любовь со своим компьютером.

– Полно, Моше, не кривите душой. Я же не под дулом пистолета заставила вас занять пост главы Четвертой секции.

– Знаю, знаю. – Чейсен выпрямился, и только тогда стало заметно, как он в последнее время похудел. – Но я еврей, люблю поныть. От этого мне становится лучше. Вы, Джудит, организовали Четвертую секцию с присущим вам гением. Меня поставили заниматься исследованиями, Джона Уэйна – административными вопросами. И все получилось.

Он уже шел к двери, когда Джудит остановила его вопросом:

– Моше, вы здоровы? У врачей проверялись?

– С моей женой попробуй не проверься.

– Ну и как, все в порядке?

– Все отлично, – ответил он и вышел из кабинета.

Кэрриол еще немного посидела, а затем подняла телефонную трубку. Звонок президента оказался кстати: ей не пришлось объяснять Чейсену, почему она оставила государственную службу и согласилась на политический пост. Ответ просился на язык и чуть не сорвался. Она едва не совершила большую ошибку. После смерти Кристиана Моше сильно изменился. Но даже он не знал, как умер Джошуа.

А ведь как замечательно быть первой леди!

«Ничего у тебя не выйдет, Джошуа Кристиан, где бы ты ни был! Не будет петли на кизиловом дереве! Ненависть к тебе прошла. Признаюсь, что некоторое время я испытывала это чувство. Даже позволила сделать так, чтобы я служила тебе, а не наоборот. Если бы ты вырос, как я, в Питсбурге, то тоже ничем бы не брезговал. А окажись я другой, до сих пор торчала бы в этом Питсбурге и спивалась, пока не умерла. Или кололась, если бы хватало ума добывать деньги на наркотики.

Тайбор Рис красивый мужчина. Я буду ему хорошей женой. Буду его любить. Сделаю его счастливым. Буду заботиться о его дочери. Уговорю его баллотироваться на четвертый срок. Сумею убедить, что он более великий президент, чем Август Ром. Не могу же я почивать на лаврах! А что мне делать после завершения операции «Мессия»? Только начать операцию «Император».

Чейсен переночевал в доме 1047 на Дубовой улице в Холломене. Кристианы оказали ему радушный прием и свободно говорили с ним о Джошуа. И, надо сказать, на глазах у них было меньше слез, чем у Моше. Они рассказывали, как намерены прожить оставшиеся годы, вспоминая старшего брата.

– Мы с Мириам вскоре уезжаем в Азию, – объявил Джеймс. – Там еще предстоит много работы, прежде чем люди осознают важность завета Джошуа.

– А я – опять в Южную Америку, – сказал Эндрю, но не добавил, что жена тоже поедет с ним.

Чейсену показалось, что бедная женщина не вполне в своем уме. Она бесцельно ходила по дому, что-то напевая себе под нос. Марта во всем полагалась на Мэри, которая заботилась о ней с величайшим терпением и нежностью.

Предполагалось, что они с Мартой останутся с матерью в Холломене, пока остальные будут путешествовать по миру, неся другим народам идеи покойного брата.

– Мне всегда казалось, – продолжала Мэри, ежась и бледнея, – что я засохну и умру, если сама не смогу путешествовать. Но знаете, Моше, оказалось, что Вашингтон очень далеко.

После приготовленного матерью семейства великолепного ужина они сидели в изысканной гостиной со множеством буйно цветущих растений и разговор опять вернулся к планам Кристианов.

– Понимаете, – объясняла мать, разливая кофе, – Джеймс, Мириам и Эндрю не могут пока уехать из Холломена. Еще не исполнилось сорок дней со смерти Джошуа.

– Сорок дней? – переспросил Моше, притворившись, что не понимает.

– Вот именно. Джошуа еще не явился к нам. Но он обязательно явится! Через сорок дней после смерти. По крайней мере, мы на это надеемся, хотя и не уверены. Может, он придет на третьи сороковины или на вторые – нам не дано знать. Миновало две тысячи лет, идет третье тысячелетие. Как мы можем судить? Если он не явится на сороковой день, братья и Мириам, конечно, уедут. Значит, им не суждено быть здесь, когда он придет. Я вообще думаю, что он покажется только женщинам – двум Мариям и Марте, хотя могу заблуждаться.

Она говорила уверенно, с радостью. И спокойно. И была в совершенно здравом уме. Моше оглянулся, стараясь понять, как относятся к теории матери остальные Кристианы, но не проник в их мысли за фасадом их светлых, безмятежных лиц.

– Дадите мне знать, когда он придет? – почтительно спросил он.

– Конечно, – тепло отозвалась мать. Остальные промолчали.

Внезапно Мэри подалась вперед. По ее полуоткрытым губам Чейсен решил, что она собирается сказать что-то важное.

– Я вас слушаю.

Мэри улыбнулась. За последние дни она стала очень похожа на мать.

– Пейте кофе, Моше. Остынет.

Примечания

1

С 30-х гг. XX в. служит резиденцией мэра Нью-Йорка. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Уоллис Симпсон, урожденная Уорфилд (1896–1986) – с 1937 г. супруга герцога Виндзорского, отрекшегося от престола короля Великобритании Эдуарда VIII.

3

Иссечение семявыводящего протока.

4

С к р е м б л и р о в а н и е – обработка и шифрование сигнала так, чтобы его принял и обработал приемник с соответствующим дешифратором.

Content

Колин Маккалоу
Евангелие любви

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Примечания