Коренева Ольга

А! А! Мадагаскарка

Ольга Коренева

А! А! Мадагаскарка!

экспресс- роман

(Роман основан на реальных событиях, почти все имена изменены)

А-а-а!!!!! Ну почему, почему же?!! Это надо же!!!! Душа плачет!!! Орёт и рыдает!!! Сердце вопит!!! И бессонница, бессонница!!! А за окном – ветер, ночь, неуют, и всё это вползает в душу, рвущуюся от рыданий. Надрыв… Эмма отбросила одеяло, вытянула ногу, и принялась крутить стопой, узкой и маленькой. Вообще-то, её звали Эмилия, красивое имя, да и сама она была недурна собой. Отец - романтик. Был. Это он её так назвал. И вот сейчас он умер далеко от неё, в Таганроге, в одиночестве, беспомощный старик, ненужный и всеми забытый, а она тут, в Москве, погружённая в свою жизнь, так ни разу и не вырвалась к нему. Не смогла, всё оттягивала время, ну ведь морочно же это! Да и не сейчас, нет, не сейчас, а больше чем полгода назад. Соседка бывшая позвонила, накинулась тут, орала, что плохая дочь, жестокая и равнодушная, отца вот бросила, а она, Зоя, ухаживала за ним последние дни и лечила, и хоронила, все сама, и уже больше чем полгода прошло, и наследница она, Зоя, его по закону, он всё ей отписал. И что Эмма, вообще ни с кем из близких не поддерживает отношения, такая вот она дрянь. Ну и ладно. Эмма ответила извилисто, подколола соседку:

- А жизнь приветствует дымовые завесы в отношениях. В целях самосохранения вида. А все, кто путают эти две вещи, подлежат выбраковке - конфликтны, и вокруг них со временем образуется кислотная пустота.

Таганрог, город детства и юности, но она боялась этого тёплого городка на берегу Азовского моря. Моря мелкого, весёлого, в детстве она в нём плескалась целыми днями. Моря, цветущего летом, зеленоватого, а к концу августа подёрнутого нежным ковром из расцветших водорослей.

Но это – трагический город в её судьбе. Здесь умерла её любимая бабушка, потом – мама, молодая ещё, от внезапной остановки сердца. А отец замкнулся, ушёл в себя. Стал сторониться всех. Угрюмый, небритый, странный.

Люди здесь были самые разные, яркие, самобытные, и было в городе много пёстрых праздников. Эмма больше всего любила Праздник Национальных Культур, даже больше Нового Года. В такой вот веселый день она и повстречала Равиля, свою первую любовь. Карусель чувств и эмоций, неописуемое счастье, бурная радость, но всё кончилось плохо. Равиль не вернулся из армии. Отчаянье, ужас, бежать отсюда, бежать... А куда бежать? Куда все. В Москву. В город больших надежд. Так и поступила. На поезд, в Москву. И больше никогда, никогда назад, где всё так плохо, где тень прошлых несчастий, радостей, горя, щемящих сердце воспоминаний. Было очень много всякого, но думать о том не хотелось. Здесь, в столице, всё оказалось иначе, новая жизнь, другие люди, работа в магазине, потом – в салоне красоты. Калейдоскоп событий, поклонники, развлечения. Всё прежнее забылось, подёрнулось ряской, ушло. Был одно время друг бизнесмен, купил ей квартирку уютную в тихом районе. Но юность прошмыгнула, словно мышь, быстро и сноровисто. И что? Несколько приятельниц - нет, это не подруги, а так, нечто. Куколки, зацикленные на себе. И скучные мужички, пытающиеся затащить её в постель. Вот и вся такая жизнь. Работу она бросила – друг бывший хорошо обеспечил. Дни – вальяжные, неторопливые, как река с вялым течением. Но смерть отца взбудоражила душу. Забылась Эмилия лишь под утро. А во сне она никак не могла попасть домой – в квартире были заросли непонятного растения, оно пышно разрослось, раскинуло густые ветки с мелкими, странно и остро пахучими листочками, нежными и хрупкими, Эмма продиралась сквозь них, но они ломались, застревали в её волосах, налипали на лицо, опутывали шею, и не пускали… Какой странный запах. Проснувшись, Эмма всё ещё ощущала его. Неуютно было и тоскливо. Пряди её волос, шоколадно-золотистых, блестящих, шёлковых, запутались вокруг шеи. Она с трудом разлепила веки, распахнула глаза болотного цвета, потом сощурилась. Сквозь тонкие шторы в спальню проникал холодный дневной свет. Встать бы, но неохота. Задремала. Но в мозг вдруг ворвалась весёлая мелодия мобильника. В трубке раздался голос Аниты, приятельницы. Она возбуждённо заболтала о каком-то очередном своём шопинге, и принялась зазывать в гости. Анита была слегка под шафэ. Её чуть хмельной голосок радужно переливался. Ну, что ж, можно и заглянуть от нечего делать. Эмилия ещё немного повалялась в постели, и пошла в ванную. Она долго лежала в пышной розовой пене, потом нехотя вылезла из ванны, завернулась в оранжевый махровый халат, и принялась варить кофе. Всё было как обычно. Лишь горький осадок от мысли о смерти отца саднил душу. Но уже не так остро. Всё так, всё так…

В холёной квартире Аниты пахло ванилью. Мерцали арома-свечи. В гостиной - круглый стол с золотистой скатертью, вазы с фруктами, орешками, конфетами, вино. И словно часть интерьера – высокий молодой мужчина с кисточкой рыжих волос на макушке. Он кивнул Эмме, и продолжал рассуждать. Анита даже не познакомила их. Эмма окинула его быстрым взглядом – хорошо сложен, прекрасные пропорции, в меру привлекателен, в общем, ничего интересного. Из разговора поняла – Никита, любитель пофилософствовать. Что-то он тут такое вещает:

- В нашем российском государстве человек социально, морально и физически унижен. Человек бесправен и беззащитен перед государством, перед сильными мира сего, перед элементарной физической силой…

Нашёл, о чём говорить, подумала она. Ну и что теперь, вешаться?

- Потому что у нас нет гражданского общества, нет граждан. Человек в государстве бесправен, не имеет ни гордости, ни чести, ни собственного достоинства. Попросту бесправный плебей.

Нет уж, позвольте! Я – не плебей. Может, я – не человек уже? Или я – не в нашем обществе? А достоинства у меня хоть отбавляй. И это он-то бесправен? Или Анита? Что?

Никита взял со стола бокал, пригубил, покрутил его в руке, и продолжал:

- Поскольку это плебей, то есть человек без чести, то он отыгрывается по принципу того же государства, унижая и избивая людей слабее себя. Что отвратительно в семье.

Эмма села за стол, налила себе Божеле, выпила и закусила персиком. Ей неинтересен был этот Никита, эта Анита, и вообще вся эта фигня. Приятельница тоже вела себя индифферентно. Она плюхнулась на тахту и принялась обрабатывать пилочкой ногти на левой руке. Эмилия обратила внимание на её перстни – это были уже другие, новые. Яркие камушки в очень красивом обрамлении, и, наверняка, золото высокой пробы.

Никита на какое-то время замолк, глубоко вздохнул, и снова завёл свою шарманку:

- Это относится не только к низам общества, но и к верхам тоже. Начальствующий субъект унижает человека ниже себя по рангу, а он не может ответить. Так Путин при всех высказал Губернатору СПб Полтавченко: "Если не построишь стадион вовремя, я тебя убью". И Полтавченко проглотил это хамское оскорбление. В старые добрые времена он бы вызвал Путина на дуэль за оскорбление.

Эмма представила себе Путина в белых обтягивающих панталонах и в напудренном парике, целящимся из старинного пистолета в Полтавченко, и фыркнула.

- Я удивляюсь, - сказала она. – В нашей стране такие продвинутые бабульки, больше всего на свете они любят рассуждать о политике, и очень круто в этом секут.

Никита уставился на неё так, словно только что заметил и недоумевает, как она вообще здесь материализовалась?

Анита хмыкнула.

- Эм, глянь и зацени. Идём, похвалюсь.

Эмма прошла за ней в спальню. Анита вытащила из шкафа обновку – очередное вечернее платье, на сей раз ярко бирюзовое, под цвет перстня и колье. Шторы тоже были новые, а на подоконнике в изысканном кашпо – пышное растение с мелкими листочками, то самое, из сна! Из её кошмара!

- Что это? – она махнула рукой в сторону этого ужаса.

- А, это с Мадагаскара привезла, веточку, не знаю, что, разрослась. Зову её Мадагаскарка.

- Как это, что, зачем?

- А, сама не знаю. Сунула веточку в воду, пустила корни, я её – в горшок, ну и вот такое выросло. Красиво, правда?

Эмма не ответила. Снова подумала об отце. Никогда его не понимала. Анита крутилась перед ней уже в другом платье, что-то спрашивала. Эмма так ушла в свои мысли, что не слышала приятельницу. Надо было что-то ответить, и она сказала первое, что пришло в голову:

- Да, о, анекдот знаешь? Муж звонит жене: Ты где? — В норе… —

Где??? — Ну в норе, которую ты мне купил!!! — Дура, не в норе, а в рено….хорошо что я тебе пежо не купил…

- Ха-ха-ха!!! – залилась смехом Анита. Поджарая, тонконогая, плоскозадая. Чем-то похожа на гигантского кузнечика. Длинные черные волосы, карие глаза густо подведены, крупный рот. И очередная обновка – нечто затейливое, странное, зелёное. Прилетела, крыльями звеня, странная зелёная фигня.

Эмма усмехнулась. Теперь она думала о себе, о всех тех ужасах и трудностях, которые ей пришлось пережить, пока она не встретила своего Виктора - друга-бизнесмена. И жуть одиночества в незнакомом мегаполисе с амплуа бандитского и развратного города, и первые ночёвки на вокзале, и то, о чём вспоминать не хочется. И больница: она на больничной койке, обколотая анальгетиками и снотворными ядами до бесчувствия. Первый этаж, раскрытые окна – на одеяле её ноги сидит воробей. Она хочет, чтобы улетел и не сидел на ней, вроде как на тротуаре без хлебных крошек. Пытается пошевелится - не получается. Всё в тумане, и нет сил. И – ужас. И мысли плывут туманные… Птица – к смерти… Жуть…

Вся её теперешняя самодостаточная и вполне обеспеченная столичная жизнь – это медаль за её дерзкую смелость, сообразительность и труд, труд, труд… И вот теперь она обречена вечно кружить по ребру этой медали. Кружить, боясь сорваться в никуда… Что у неё есть? Квартира, машина, приобретённые амбиции, страхи, золотые бирюльки, дорогие шмотки, и прикольная штучка с затейливой историей – зонтовница, которую ей подарила пожилая соседка, нищая коренная москвичка с учёной степенью. Подарила она это, расчувствовавшись, когда Эмма принесла ей на Новый Год баночку красной икры, коробку конфет и шампанское. Зонтовница была весьма затейливая, латунная, в цвет самоварного золота, с львиными мордами. Соседка Наталья Семёновна так сказала:

- Это потрясающая, совершенно уникальная, жутко ценная вещь, хранила я её очень долго, всю жизнь! Винтажная подставка для зонтиков, латунная, мне её подарил знаменитый в то время поэт N в 1985 году. Вещь с детективной историей. Она сначала принадлежала советскому консулу в Стамбуле в 60-е годы Трухтанову, который бессменно работал там в течение 16 лет, т.к. был на самом деле нашим резидентом в Турции. Зонтовница стояла себе в углу, как бы между прочим, а на самом деле служила пунктом передачи через зонтики секретной информации. Впоследствии этот наш консул-резидент был разоблачён, вылетел в Москву, и вскоре был там убит. Сын консула, Толя, однажды подарил эту вещь поэту, а он потом передарил её мне, у нас в то время были романтические отношения. Пусть эта вещь будет у тебя, дорогая моя девочка. В моей обшарпанной квартирке она не смотрится, а у тебя зонтовнице будет комфортно и радостно в твоём шикарном интерьере.

Эмма поотказывалась сначала, но взяла. Напихала туда своих зонтов – они валялись в прихожей. Занятная штучка, да. И чего она вспомнил вдруг об этом?

Вечером они курили кальян в гостиной – Никита с рыжей кисточкой на макушке, Анита в зелёном одеянии, и она. Глаза увлажнились, зрачки расширились, пространство трансформировалось. Мысли стали нежными и зыбкими, и превратились в туман, который белой пеленой медленно оседал на ковёр…

Ночью под колёса её Рено попал мужик. Она плохо соображала, что делает. Втащила в машину и привезла домой. Это был бомж. Если бы она так не накальянилась… Но – что сделано, то сделано. Он отмылся в её ванне, отлежался в шоколадной пенке, напялил один из её махровых халатов – розовый. Почему розовый, а не лиловый, и не пёстрый? Их же тут несколько. В два часа ночи они ужинали. Эмма начала слегка приходить в себя. И почему ей на голову свалился этот странный бомж? Молчаливый и голодный. Его вонючую одежду она сразу же спустила в мусоропровод. Как его теперь выпроводить, босого и в халате? Вот хрень-то получилась! Что же делать? А бомж молчал. Безответный, угрюмый, странный. Среднего роста, тощий, длинноволосый, но … Это он у неё уже побрился, или такой и был? Она не помнит. Что-о, её бритвой?! Вот гадость-то! Надо срочно купить ему одежду и выпроводить, вытолкать взашей! Прямо сейчас же, ночью. Мчаться в ночной магазин! Эй, тпру! Надо остыть. Не пороть горячку. Как его звать-то, хоть?

- Эй, как тебя там? Ты кто?

- Паша, - пробубнил он.

Встал из-за стола, пошёл прямиком в гостиную, улёгся на пол, свернулся на ковре, и уснул.

Бомж на её ковре! Вот гадость! Правда, вымытый уже, не вонючий. Всё равно, противно.

Она в ярости выскочила в прихожую и споткнулась о зонтовницу, та звонко опрокинулась. Нет, всё, хватит! Завтра, всё завтра! Куплю ему одежду и вышвырну вон!

Она вымыла ванну, приняла душ… Спать не хотелось. Сварила кофе. После нескольких глотков начала успокаиваться. Ладно, сделала глупость. Но не могла же она оставить человека на дороге, сама же ведь сбила! Потерпеть до завтра, и всё! Завтра уже началось. Уже рассвет. Немножко поспать бы…

Она направилась в спальню. А вдруг он вор, или маньяк? Нет, не похож. В людях-то она разбирается, научилась. Работа обязывала. Да и жаль ей немножко этого Пашу. Сама ведь намыкалась без кола без двора, нахлебалась по полной. А мужик этот с виду из интеллигенции. Но – в полуступоре. Что-то с ним случилось.

Музыка мобильника прервала её размышления. Взяла трубку. Убитый дискант, ноющий. Со всхлипами:

- Мама-а, я человека сби-ил! Ма-ам, деньги нужны, скинь на номер…

Ну вот, её уже и в мамы записали! Телефонные мошенники. Она фыркнула и сказала:

- Идиот, срочно мочи свидетелей и сваливай!

В телефоне чем-то подавились. Эмма расхохоталась. Вернулась на кухню. Налила себе коктейль. Включила телик. Ночные новости. Диктор иронизировал:

- Египетские акулы видали многое, но толпу пьяных русских туристов, выкрикивающих: «Ну, ни фига себе! Дельфины!» - вспоминают и боятся до сих пор…

Уснула она под утро. Снился этот бомж Паша, он сидел на дороге, в пыли, отчаянно рыдал и кричал ей: «мама, я человека сбил», а она с удивлением понимала, что он – её сын почему-то, но почему? Они же, вроде бы, ровесники, по виду. И она никогда не рожала.

Проснулась от вкусных запахов. На кухне орудовал Паша. Был горячий кофе и тосты с сыром. Быстро же этот тип освоился в её квартире. Но всё же приятно, когда тебе готовят завтрак. Она приняла душ и выползла к столу. Кофе был сварен отлично. А бомж – неплохой бариста, оказывается. Может, он раньше работал в ресторане?

- Ну и как? Что всё это значит? – нарочито строго произнесла она.

Паша молча дёрнул уголком рта.

- Не думай поселиться у меня. Сейчас я поеду и куплю тебе одежду. Какой-нибудь спортивный костюмчик и кроссы. И ты уйдёшь.

Он снова дёрнул ртом, и резко направился к двери.

- Что, решил уйти в моём халате? – бросила она ему вслед.

В прихожей раздался металлический звяк, стук и вопли:

- Что это?! Откуда?! Это же наша вещь!

Эмма бросилась в прихожую. Странно, странно, странно!!!

На полу сидел Паша, глядел на перевёрнутую зонтичницу выпучив глаза, и вопил. Видимо, споткнулся о неё.

- В чём дело, эй? – спросила Эмма.

- Эта зонтница отцовская. Из нашего дома.

- А кто же у нас отец? – прищурилась Эмма.

- Известный поэт, - процедил бомж.

- Уж не тот ли самый, из советской эпохи… - она назвала громкое и уже почти забытое имя.

Ну, конечно. У него же был сын. Потом – трагедия, семья погибла в авиакатастрофе. Поэт с женой-переводчицей летел куда-то на форум. Да, слышала она про это когда-то в Новостях. Видимо, это ещё не всё. Что-то ещё случилось.И она даже догадывается, что. Про его сынка тоже СМИ трубили – бездельник, избаловыш, участник шумных тусовок и потасовок. Ну, всё ясно. Маменькин и папенькин сынуля. Не перенёс гибели родителей, запил, попался чёрным риелторам, отобравшим у него квартиру и всё, что было – дачу, машину, гараж. Впал в депресняк. Но, судя по всему, бомжевал он не очень долго, пару-тройку летних месяцев, не больше. Видок у него, конечно, тот ещё, но не жуткий. Хм, взрослый мужик, её ровесник, видимо, лет 38, а такой беспомощный. Ну и что с ним теперь делать? Не гнать же…

- Ну вот что, Паша, - деловито сказала она. – Чего расселся на полу, взрослый дядька такой, а скулишь. Давай, поднимайся, и марш на кухню. Кофе ещё есть, будем пить, закусывать, и смотреть телик. Понял? А зонтовницу твою я тебе дарю. Вместе с зонтами.

Она подтолкнула его ногой. Паша понуро встал и поплёлся вслед за ней на кухню.

- Подогрей кофе и наделай бутеров с икрой, - приказала она, села и включила телик. Там шло кулинарное шоу. Стол с белоснежной скатертью, яркие тарелки, яркие овощи, яркая брюнетка в красном платье вещала бодро и радостно:

- Это поистине волшебное варенье из тыквы: готовится оно без сахара и содержит, помимо тыквы, апельсин и лимон. Все три ингредиента каждый по-своему помогают организму не только избавиться от лишних килограммов, но и наладить работу ЖКТ, очиститься от шлаков и токсинов и значительно улучшить обмен веществ. А когда варенье чуть остынет, обязательно добавьте туда мёд!

Неинтересно, - подумала Эмма, и переключила канал. Там бежали и стреляли. Фу, стрелялка, - она снова переключила. Там дрались. На следующем канале кого-то пытали. Дальше, дальше, дальше – постельные сцены, сериал про ведьм, сериал про русалок, сериал про несчастную девушку, на которую сыплются жуткие беды, но с грядущим хэппи-эндом. Всё, как всегда. Ну что за гадость!

Паша поставил перед ней изящную кофейную чашечку с горячим капучино, фарфоровое блюда с бутербродами, и сел напротив.

- А себе чего не налил? Угощайся, - сказала она.И вдруг подумала: странно, мужик попал под машину, а на нём ни царапины, ни синяка. Как такое может быть? Он что, каскадёр?

Тут только она его рассмотрела: невысокий, коренастый. Халат на нём распахнулся, и она узрела крепкое накачанное тело,на широкой груди с выпуклыми мышами – крест на чёрном шнуре. Не похож на сынулю-размазню. Что-то здесь не то. Надо как-то исподволь выяснить. И она сказала, словно невзначай:

-У твоей семейной зонтницы детективная история, ты знаешь? Там в посольстве через зонтики инфу передавали.

Он откинул голову и расхохотался.

- Не поняла. Я что-то не то сказала?

- Не то, - произнёс он сквозь смех.

- Что не так?

- Я тебе сейчас поясню. Там сбоку напаяны львиные морды. Так вот между одной из них и стенкой зонтницы есть незаметное пространство, в которое помещается микроплёнка.

- А… А ты откуда знаешь? – удивилась Эмма.

- Просто знаю, и всё.

У него оказался приятный и какой-то завораживающий голос. Эмме вдруг захотелось слушать его, быть рядом, смотреть на этого человека с широким лицом, со светло русыми короткими волосами, глядеть в его серые с искорками глаза. Кто он? И тут она вспомнила: а ведь сына поэта звали вовсе не Паша. Кое-то другое имя, вроде бы. Но не Павел, нет. Надо глянуть в инет.

Кто же этот тип? Кто он на самом деле? Впрочем, надо сперва купить ему одежду. Мужик в розовом халате – это как-то стрёмно. Что, оставить его одного в квартире? Хотя, интуиция и знание людей подсказывали, что он – не вор, не бандит, и никуда он отсюда не денется. Сейчас спать завалится. Надо сгонять за одеждой.

Но ей, почему-то, не хотелось никуда ехать. Её стал завораживать голос этого мужчины, какие-то особые вибрации, появившиеся вдруг в его тоне, и сам тембр, сам звук, словно прекрасная музыка… Что это? Сначала же всё было не так. Он был другой, стрёмный бомж был, и вдруг – такое преображение?

Кто же он?

В голову лезли всякие мысли, догадки. Он, наверно, агент какой-то иностранной разведки, спасающийся от преследования в облике бомжа, а теперь вот решил скрыться у неё, нарочно сиганул под колёса, прикинулся тормозом, и сейчас применяет нейролингвистическое программирование. Программирует её по полной, и от этого вот ей так вдруг хорошо с ним стало, просто готова для него на всё.

А почему он именно её выбрал? Увидел обкуренную дуру на иномарке, и решил использовать? Или просто спасался? И тут подвернулась она? А может, хотел уйти из жизни?

Она так углубилась в свои мысли, что не слышала его слов.

- Эй, ау! Где ты? – вернул её назад его иронический, весёлый голос.

- Ой, о чём мы говорили? Чего-то я задремала. Со мной бывает.

- Да так, философствовали.

- Что ты говорил?

- О тебе. Как сказал один мудрый философ – «следуй своей дорогой, и пусть другие люди говорят что угодно». Тебе ведь туго приходилось в жизни, много пришлось перемучиться. Вспоминаешь, небось, думаешь о промахах, сожалеешь…

Он глядел на неё с ласковой, почти материнской, полуулыбкой. Да, он попал в точку. Так оно и было.

И тут в голосе его зазвучала арфа:

- Нельзя ни о чем жалеть в этой жизни. Случилось — сделала вывод и живи дальше.

- Да, стараюсь, иногда получается, - ответила она.

Ей вдруг захотелось прижаться к нему, закрыть глаза, и забыться. Его лицо, такое ласковое, лучистое, круглое, с крупным лбом, широким носом, решительным ртом, с солнечным взглядом, неожиданно стало для неё родным. Как, почему? И кто же он? Наверняка, никакой он не Паша.

- Как тебя звать на самом деле? Кто ты?

- Просто человек. Мужик. Бомж. – С его крупных губ не сходила ласковая полуулыбка.

- Ты что-то скрываешь. Что? – спросила она с напором.

- Возможно, своё будущее. Ну, хватит обо мне. Давай, лучше, продолжим о тебе, - сказал он.

А она и не заметила, что многое уже о себе рассказала. Странно. С ней такое случилось впервые. Какой удивительный человек этот Паша. Павел. Имя как у Апостола. Апостол Павел.

Ей расхотелось покупать ему одежду. Вдруг оденется и уйдёт? И станет так пусто… А с ним так уютно, так нежно…

Она достала бутылку мартини, высокие узкие бокалы на длинных витых ножках, вазочку со льдом…

- О! – сказал он. – Какой изыск!

- Знаешь, - сказала она, - я очень жалею, что не встретила тебя раньше. Вот если бы переместиться по шкале времени назад… Я читала, что такое возможно. И что время материально.

Она запустила пальцы в свои шоколадные волосы.

Он покачал головой, дёрнул уголком рта.

- А вот интересно, - сказала она, - если предположить, что время может двигаться вперед и назад, а возможно ли движение времени куда-нибудь вбок? Или вверх? В скольких измерениях может существовать время?

Он налил в бокалы вино, бросил туда несколько кусочков льда. Поднял свой бокал. Эмма с готовностью подняла свой. Хрустальные стенки сблизились и тоненько звякнули. Они выпили мартини, и заглянули друг другу в глаза. Паша ласково произнёс:

- Время - это не материальная субстанция, чтобы куда-то двигаться, это, скорее, нечто другое, скажем, энергетическое, влияющее на материальное. Я понял, о чём ты подумала. Но чем крепче гвоздик вбит, тем больнее его вынимать, а иногда он сам от влияния времени ломается. Знаешь, порой под тяжестью картины выпадает штырёк, на котором она висит.

Да, вот именно! – подумала Эмма. – Ну надо же, он мудрый!

Они проговорили допоздна. За окном повис бубен луны, и её чувства вдруг ударили в этот бубен, и она с удивлением услышала внутри себя музыку – неистовую, мощную, необычную, неземную! Она испугалась, вскочила, выбежала в прихожую, схватила зонтницу зачем-то, из неё гулко посыпались зонты. Она стала вертеть её – вот львиные морды, да, и одна из них слегка отпаялась, вот пространство, то самое, для микроплёнки. Он не придумал ради выпендрёжа, это есть, да!

Но откуда он знает? Кто же он?

Она вернулась за стол. Бокалы были вновь наполнены. Звонко чокнулись и выпили. И повторили. У неё сладко кружилась голова, внутренняя мелодия оглушала её, ей хотелось говорить, смеяться, танцевать! Она с улыбкой вспорхнула со стула и залилась смехом.

- Знаешь, видела недавно такую картину во дворе, - защебетала Эмма. – От подъезда разворачивалась иномарка, а тут шла бабка с веником, машина была на её пути, так бабка замахала на неё веником и закричала: «Кыш! Кыш! Пошла вон!», словно это была кошка. Веник был новый.

Паша хохотнул, и снова налил мартини в оба бокала, бросил туда голубоватые кубики льда.

- Вспомнил один курьёз в инете, - сказал он. – Набрал в командной строке: «Аналитический», а выскочило там вдруг: «Анал этический». - Ха-ха-ха! Да, такое бывает. Тут у меня, кстати,

есть французский коньяк, - сказала она. – Хочешь?

Спала крепко. Снилась что-то невесомое, лёгкое, вроде пронизанных солнцем облаков, и была нега и счастье, счастье, счастье!!!

Проснулась в полдень, отдохнувшая и радостная. На её одеяле лежал розовый халат. А Паша что же, голый? Она представила себе его сильное тело. Близости у них ещё не было, но, наверно, всё впереди! Она встал, прошлёпала босиком в гостиную. Его нет. В прихожую, в ванну, в кухню, даже в шкафы заглянула! Что, испарился, что ли? Где же, ну где? И куда он мог уйти голый?

На компьютере лежала записка: «Извини, я воспользовался твоим ноутбуком. Нужен был инет. Всё прекрасно, спасибо за приют, прощай».

Эмма упала в кресло с открытым ртом, тяжело дыша. Как? Куда он, голый и босой, как же это, что?

Она включила комп и нырнула в инет, посмотрела последние данные. Да, он входил на литературный сайт, на поэзию, писал какой-то загадочный коммент, не пойми что. Или это был шифр? Он кого-то о чём-то просил? Может, ночью ему принесли одежду, он открыл дверь, оделся, и ушёл? Только так можно объяснить его исчезновение. Или он вор? Нет, не похож. На всякий случай она проверила свои вещи – всё на месте.

Исчез! Ужас! Как же теперь без него? Только нашла своё счастье – и тут же потеряла! Облом!

Она рухнула на тахту, закрыла глаза. Ливень слёз хлынул из-под опущенных век. Стали всплывать картины их знакомства, и всего, что было. Тогда она ещё не пришла в себя от наплыва событий, почему-то она хотела мчаться в магазин за одеждой для него, странно, ведь проще было бы заказать по инету. Да и как вообще оставить дома одного совершенно незнакомого человека? Она была явно не в себе в те дни. Заказать по инету, и всё. Однажды она уже купила так себе спортивный костюм, и даже не примерила, спешила куда-то, бросила в шкаф, на дно, и забыла. Кстати, где он?

Она поднялась, подошла к шкафу, распахнула дверцу. Пошарила. Нашла пустой прозрачный пакет с этикеткой внутри и запиской: «Спасибо, я надел. Тебе он был не нужен, ошиблась с размером. Прощай».

Значит, ушёл не голый, да, она ему помогла, - вздохнула Эмма.

Все следующие дни она металась по Москве в поисках Павла. Она ездила в места обитания бомжей, рабочих, гасторбайтеров, останавливала машину возле офисов, возле полицейских участков, возле храмов. Вспомнила, что на его груди висел крест на чёрном шнуре.

Потом она просто бродила среди прохожих и высматривала похожих мужчин в лиловых спортивных костюмах. Яро искала и не находила. Всё было тщетно.

Домой брела измученная, поникшая, сразу падала на тахту, и отключалась. А утром – всё сначала. Её охватило отчаянье. Она не могла придумать, что ещё можно сделать? В полицию обращаться нет смысла – она не знала ни фамилии, ни места постоянного жительства, ни даты рождения Павла, вообще ничего. Эмма перестала отвечать на звонки мобильника, не подходила к домофону, не включала телевизор. В интернете она зашла на сайт «Большой вопрос» и описала эту свою ситуацию, прося совета. Но никто ничего путного ей ответить не смог. Ей лишь посочувствовали и посоветовали забыть Пашу. Но он не могла, не могла!!! Но он не могла, не могла!!! НЕ МОГЛА!

Что-то перещёлкнуло в мозгу. Ноги медленно направились к резному ореховому буфету. Распахнула дверцу, достала французский коньяк… Дальше провал. Лишь размытые картинки в памяти: руль, ветровое стекло в струях воды, мокрая дорога мчится с бешеной скоростью навстречу, удар, вой сирены… И слова словно сквозь ватный кокон:

- А сколько она уже в коме?

- Почти год. Она лежала в отделении интенсивной терапии, но сейчас ей уже не требуется аппаратная поддержка, прогноз благоприятный.

- А вот интересно, они там, в коме которые, что-нибудь слышат?

- Вам, практикантам, всё интересно. А вообще, когда как. Зависит от степени.

- Люсь, мест нет, переводим эту, коматозную, в седьмую палату.

- Это куда?

- Да к паломницам, на автобусе разбились, к этим.

Эмма чувствует, как её кладут на носилки, тащат, поднимают в лифте, тащат, тащат, тащат, она словно плывёт, вот поворот, ещё поворот, снова плывёт, и вплывает на плот. Нет, кровать. Это постель. А, так она в больнице. Она разбилась. А что с машиной? Наверно, нет её больше, нет серебристого Рено, оно теперь стало грудой искорёженного металла, её миленькая машинка… Но всё равно, всё равно, всё равно…

Опять голос, и другой, ещё один, видимо врач, и ещё медсестра, практиканты. Что-то о больных в палате. А, у кого-то сотрясение мозга, кто-то с переломами. Те, с мозгом, молчат. А переломанные говорят.

Вот медработники ушли. Больные отпускают шутки. Их слова затихают, гаснут, и Эмма проваливается в темноту. Приходит в себя от боли – уколы, капельница, ещё какие-то присоски.

Тишина. И голоса. Высокий, переливчатый:

- Надь, а у меня тоже такое было! Ещё похуже! Полный ужас! Мы тогда молоденькие были, баловались спиртным и всякой эзотерикой, модно это было. Так вот Лика, дочка атташе, вдруг говорит: «Я посредник Сатаны, и если вы подпишетесь кровью в верности ему, он исполнит любое ваше желание». Все засмеялись, а я испугалась почему-то, хотя в мистику не верила. И вот Сашка написал в своей записке, что хочет Нобелевскую Премию, Аня – что хочет огромную любовь, ну и кто-то ещё что-то. Порезали себе руки, расписались кровью. И свернули записки. Лика положила их под статуэтку металлического чёртика. А на следующий день Сашка звонит всем и говорит, что получил премию на заводе. Как же так, он же просил Нобеля? Мы все снова собрались у Лики, она раскрыла записку… А на слове «Нобелевскую» она склеилась кровавым пятном. Расклеили – там пусто. Вскоре Аня влюбилась со страшной силой и пошла жить к другу. Но друг над ней издевался, бил, ломал ей руки, резал, колол, и в конце концов убил. А у Сашки странным образом погибла вся семья – отца по пьяни убили на улице, мать после этого покончила с собой: наелась таблеток, завод – где они с братом работали – закрыли, оба парня запили, брат повесился, а сам Сашка попался чёрным риелторам, потерял квартиру и стал бомжом. Лика пьёт, мучается, попадает в странные ситуации, но живет. Денег у неё много. Но они не приносят ей счастья. Она не может пользоваться ими во благо себе, не получается у неё, тратит лишь на выпивку, сигареты, всякую ерунду. А я от всего этого ужаса спаслась, Бог меня уберёг! Я крестилась, стала ходить в храмы, ездить по монастырям – хорошо там, благостно!

- А меня тоже Господь спас однажды, - хрипловатый низкий голос. – Отмечали Новый Год на работе 30-го декабря. В ресторане. Я после работы успела заскочить домой переодеться, надо было ещё сынишку накормить, я поставила на плиту кашу, потом мне позвонили, говорила по телефону, и помчалась в ресторан. Там все уже сидела за столом, ждали фотографа. Ели, пили, и тут я вспомнила, что забыла выключить кашу. Помчалась к телефону, звоню, звоню , - сын не берёт трубку. Я в ужасе. Сказала: «Снимайтесь без меня, я позже подойду», выскочила на улицу, поймала такси, примчалась домой – точно, каша на плите на маленьком огне, но не подгорела. Сын мастерит что-то в комнате. Я ему: «Что ж ты, поросёнок такой, к телефону не подходишь?» - он мне: «Я занят, делаю самолёт». Я опять ловлю такси. Приезжаю. Все уже сфотографировались, танцуют. Потом на работе фотографии раздавали, меня там нет, весь наш отдел – шесть человек – запечатлён весёлый и нарядный. Давно это было, у меня есть это фото. Через год все стали умирать в том порядке, как запечатлены на фото. А меня Бог уберёг. Ведь я должна была быть первая на фото, как начальница отдела. А первым оказался Гриша, красавец и весельчак. Умер внезапно. Потом Зина – автокатастрофа. Потом Лена – инфаркт, хотя была самая здоровая, энергичная, молодая. И все, как были на фото, так последовательно и ушли в мир иной. А я вот до сих пор живу…

Значит, и Пашу Бог сберёг, - подумалось Эмме. – На нём даже ни синяка, ни царапины, чудеса!

И меня, ведь, тоже! – пришла неожиданно мысль. – Я ведь тоже крещёная! Меня бабушка в Таганроге крестила, давно, в детстве ещё! И в тот день, в тот последний мой день, ведь на мне был красивый золотой крестик на цепочке. Я думала о Паше, вспомнила о его кресте на мускулистой груди, и надела свой. Интересно, где он? На мне ли ещё, или сняли? В больницах ведь воруют. Я и в кольцах была, и в серёжках…

И снова провал. Потом был сон, странный, неприятный. Не сразу поняла, что во сне это. Вот стоит она на тёмной улице возле стеклянной двери, а за ней, за дверью этой – веселье, яркий свет, и тусуются там все приятельницы, и знакомые. Анита, Светка, Никита, и другие какие-то, и говорят они о ней:

- Слышь, куда-то Эмка пропала…

- Да, небось, мужика склеила, с ним где-то.

- А, ну её…

Эмма кричит им – я здесь, помогите, откройте дверь! Не слышат. Тогда она шагнула из темноты и холода, прошла сквозь дверь, и оказалась внутри здания. Но там вместо весёлой компании – густое пышное растение с мелкими листочками, оно опутывает её, душит, это мадагаскарка, понимает Эмма и кричит, бьётся, но звука нет, голос вязнет в мелкой густой зелени. Она задыхается, слабеет. Но тут ветки отпускают её, вянут, и она видит Пашу. Он протягивает к ней руки, подхватывает её, и выносит на большую солнечную поляну.

Эмма вздохнула и открыла глаза.

- Ну я же говорил, очнётся. Вот она, моя новая разработка, действует! – воскликнул мужчина в зеленоватом медицинском халате и шапочке.

- Она уже и так из комы почти вышла, и без этого, - сказала женщина в такой же форме.

У Эммы кружилась голова. Была жуткая слабость. Она с трудом перевалилась на бок и задремала.

Постепенно она приходила в себя. Она уже знала, что находится в экспериментальной палате, что на ней испытывает последние медицинские разработки. Она слышала разговоры врачей, которые периодически собирались на консилиум возле её койки. То, что она теперь инвалид, почему-то не ужасало её. К тому же, поняла она, внешне это будет почти не заметно.

Вскоре к ней стали пускать посетителей. Эмма очень обрадовалась, когда в палату вошла, сутулясь, в белом халате, накинутом на узкие плечики, её соседка Наталья Семёновна – та, которая подарила ей зонтовницу, у которой Эмма оставляла запасные ключи от своей квартиры, которую часто угощала.

- Эммочка, миленькая, я давно пыталась к тебе попасть, сразу же как узнала о несчастье, но не пускали! – запричитала она, разворачивая пакет с пирожками. Её узенькое, моложавое не по летам, личико жалостливо кривилось. – Я вот тебе напекла тут всего, - она развернула второй пакет с плюшками. – Ты так долго болеешь, полтора месяца уже, а я за твою квартиру платила, пришлось её сдать в аренду. Хороших жильцов пустила, аккуратных, узбекскую семью, такие милые, молоденькие, и уже четверо детишек, славные детки. Хорошая семья, славная, меня на плов приглашают. Прости, если что не так, миленькая, но я немножко денежек себе на лекарство потратила.

Лицо соседки скрючилось особо жалостливо.

- Очень хорошо, Наталья Семёновна, - слабо отозвалась Эмма. – Всё правильно, спасибо. Покупайте себе лекарства, и всё что нужно, покупайте.

- Ой, спасибо, деточка! – соседка повеселела, и принялась рассказывать последние новости.

После её ухода Эмма почувствовала сильную усталость. Ей ничего не хотелось знать. Было полное равнодушие и апатия.

Через неделю её навестили две женщины в чёрном, сверху были аккуратно надеты белые халаты. На посетительницах были чёрные платки. В руках – большие пакеты.

- Спаси Господи, Эмма! Мы за тебя молились.

Одна, с высоким переливчатым голосом, молоденькая – Вера, та ведь, соседка по прежней палате, а вторая, с низким тембром, лет пятидесяти – Надежда, да это же те самые, что разбились на паломническом автобусе! – догадалась Эмма.

- Вы кто такие, в чёрном? – вяло произнесла она.

- Мы послушницы из монастыря, - ответила Вера.

Послушницы принялись вытаскивать их пакетов коробки с соками, фрукты, бутерброды, печенье, шоколад, конфеты. Места на тумбочке не хватило.

Приходили они и в другие дни. Рассказывали о монастыре, о святых, всякие интересные притчи. Для Эммы это было необычно и ново. Она постепенно набиралась сил, восстанавливалась. И с нетерпеньем ждала прихода своих новых приятельниц – Веры и Надежды. Иногда её навещала соседка Наталья Семёновна с выпечкой и пловом в контейнере.

В палате Эмма пролежала ещё полгода. Она уже начала вставать, выходить в коридор, прогуливаться в больничном дворе.

На её тумбочке появились Библия и молитвослов. Она стала заглядывать в эти книги, понемножку читать. Ей было не очень понятно всё это. Сложно как-то. Но постепенно что-то стало проясняться. Появилось много вопросов, новые мысли роились в голове.

Однажды к ней в палату вошли сразу три врача. Эмма равнодушно глянула на них. Какие-то они невыразительные, стандартные, - мелькнула мысль.

- Как сегодня наше самочувствие? – бодро спросил один из них, и сам же ответил: - Прекрасно, прекрасно. А вот это Альберт Николаевич, психолог, - он кивнул на другого. - Альберт Николаевич, побеседуйте с нашей больной, какая-то она грустная всё время.

Психолог придвинул к Эмминой кровати стул, опустился на него как-то очень уж осторожно, озабоченно глянул ей в глаза и мягко спросил:

- Как вы сегодня спали, дорогая?

Ого, я уже подорожала! – мысленно усмехнулась Эмма, и ответила:

- Нормально.

- А что вам снилось?

- Мадагаскарка, - неохотно сказала она.

- Это что же за дама такая, мадагаскарская? – спросил психолог.

- Это растение.

- Да? – оживился психолог. – Вам снится растение? Красивое, наверно? И что вам слышится в этом слове: мадагаскарка?

- Ад, гарь, кара. А растение отвратительное.

Эмма зевнула. Психолог замолчал и переглянулся с врачами. Взгляд его упал на тумбочку с книгами.

- Что вы читаете? – спросил он.

- Библию, - ответила она.

- Да? И что там?

- Вначале было Слово.

- А что такое «слово», как вы думаете? – не отставал психолог.

- Слово, это такая штука, которая может убить, уничтожить, ранить, а может исцелить, воскресить, создать. Мощная такая штука, - с нервозно, с агрессией заговорила Эмма. – Словом можно запрограммировать людей и сподвигнуть на государственный переворот.

Врачи снова переглянулись. Один из них сказал:

- Всё-всё-всё. Наша больная устала.

- А когда вы меня выпишите? Я уже здесь почти прописалась, - воскликнула Эмма.

- Ну, вам ещё полежать надо, полечиться, - сказал один из них.

- Назначу ей антидепрессанты, - тихо сказал коллегам психолог.

Эмма снова потеряла счёт дням и неделям. Развлекала себя прогулками, часами стояла у зеркала в туалете – смотрела и не узнавала себя. С изумлением вглядывалась в отражающегося подростка с желтоватым прозрачным личиком, с огромными глазами – нет, разве это её глаза? У неё были болотного цвета, с поволокой, а у этой – ярко изумрудные! А волосы, где же её длинные кудри шоколадного цвета? Здесь лишь короткие пегие вихры! Её обкорнали, волосы потеряли цвет и перестали виться! Что это, она это или не она? Во, изменилась. И не только внешне. Эмма ощущала себя другой. Другие эмоции, мысли, всё не такое, как прежде. Она ли это, сорокалетняя женщина, видавшая виды?

Это же школота какая-то в зеркальном стекле зависла!

Однажды ей сказали, что будут готовить к выписке. Эмма растерялась. Она желала этого, но ей вдруг стало страшно. Ей не хотелось ничего прежнего. Да и одежды у неё не было – больничная пижама, тапочки. А на прогулки ей выдавали сапоги большого размера - дутики, и длинный пуховик с капюшоном. Во всём этом она вяло бродила по больничному двору, никого и ничего вокруг не замечая.

Свои страхи она попыталась утопить в чтении Библии и Евангелия. И в разговорах с Верой и Надей, которые трижды в неделю приходили.

- Куда я теперь, как, инвалид, у меня бывает слабость и обмороки, я не хочу, не могу, мне страшно!

- Ничего не бойся, - говорила молоденькая востроносая Вера. Её карие глаза в обрамлении густых тёмных ресниц весело искрились.

- Мы тебя возьмём с собой, - заверила Надя, сероглазая, с ямочками на щеках. Низкий её грудной голос успокаивал. Она была полная, мягкая, все линии её тела закруглялись, и было в ней что-то от свежеиспечённого большого пирога .

- Мы о тебе много рассказывали матушке, мы все за тебя молились, - сказала Вера. – Матушка София благословила нас пригласить тебя к нам в монастырь погостить.

- Ты поправишься, окрепнешь на парном козьем молоке и свежих яичках, - подхватила Надя.

И вот наступил этот день. Послушницы привезли ей одежду – длинную тёмно-зелёную юбку, зелёный платок, тёплые лосины и носки, полусапожки, дублёнку, варежки. Одежду с монастырского склада, пожертвованную прихожанами. Всё привезённое было подобрано по размеру Эммы. Прихожане часто жертвуют монастырям свои лишние вещи.

Она медленно переодевалась в палате. Одежда приятно пахла пижмой и апельсиновыми корками. А, это от моли, - поняла Эмма. Обе послушницы ждали её в приёмной с большими пакетами – там была верхняя одежда.

Вот такая знакомая лестница с перилами кофейного цвета. Кремовые стены. Она прощалась со всем этим, надоевшим и таким уже привычным. Жизнь здесь была как в аквариуме, устоявшаяся, сонная, и прозрачно-призрачная. И это – уже минувшее.

Они шли по тихим снежным переулкам, снег глушил звуки. Эмму с двух сторон держали под руки Надя и Вера. Эмма с удивлением смотрела на белоснежные газоны, на высокие дома с холодными стенами, на окутанные ватой снега деревья. Она раньше никогда ничего этого не замечала. Только давно-давным, в детстве, когда бабушка зимой повезла её к знакомому врачу на консультацию. Но и тогда она всё это видела не совсем так. Не так ярко и выпукло.

В метро была толкучка. Она уже давно не ездила в метро. Её начало подташнивать, закружилась голова, и Эмма чуть не упала. Спутницы подхватили её под руки. В вагоне было тесно, но вскоре народ стал выходить, и Эмма села. С трудом вздохнула.

Потом был автобус, электричка. Сошли с поезда, когда уже стало темнеть. Шли через лес. Высоченные сосны с белыми пушистыми заснеженными лапами, тишина, протоптанные в снегу дорожки. Эмма сильно устала. Но вскоре усталость прошла.

Вот уже вдали стал виднеться просвет. А это что такое, замаячило что-то кирпичное, какие-то здания. Каменная белёная стена, за ней – строения, трёхэтажный широкий дом, поодаль ещё домик, высокое что-то…

- Вон уже и монастырь виднеется, - весело сказала Вера. – Вон там наши кельи, а там – гостевой дом, а там вон – колокольня, а слева – наш храм, - размахивала она рукой в синей варежке.

- Всё, почти пришли, - произнесла Надя низким грудным голосом.

На какое-то время Эмма отключилась. Двигалась по инерции. Давали себя знать усталость, болезнь, непривычность. Пришла в себя уже в монастыре. В небольшой прихожей её спутницы снимали с неё дублёнку. Вошла женщина лет сорока в просторной чёрной одежде, в апостольнике и с большим крестом на груди. Бледное тонкое интеллигентное лицо, очки в тонкой металлической оправе, глубокие серые глаза.

- Благословите, матушка, - сказали обе послушницы. – Вот Эмма.

- Рада тебя видеть, деточка, - сказала матушка, подошла и обняла Эмму. – Я матушка София, игуменья нашего монастыря. Добро пожаловать.

Эмма смутилась. Видимо, матушка приняла её за подростка, за несчастное маленькое беспомощное существо. Они же ничего о ней не знают! Их ввёл в заблуждение её теперешний жалкий вид!

Ей стало стыдно.

- Голодная, наверно, деточка? Идём скорее в трапезную.

- Кто у нас сегодня трапезарь? – повернулась к матушке Надя.

- Лена, новенькая трудница, – ответила матушка. - Но она на коровнике. Ведь все уже поели.

- Да я сама накормлю, - сказала Вера, и помчалась на кухню.

В большой трапезной стояли длинные столы и два маленьких столика, один – с иконами. Светло, тепло, уютно. На стенах – обои цвета весенней травы с оранжевыми, словно солнечные зайчики, цветочками.

Вера принесла грибной суп, овощное рагу, и компот. Суп был сварен из сушёных белых. Это так отличалось от однообразной больничной пищи! Эмма сразу же набросилась на еду. Потом были творог, молоко, печенье, мармелад. После этого Эмму сморило, и Вера отвела её, полусонную и плохо уже соображающую, в келью. Эмма легла в постель и провалилась в глубокий сон.

Проснулась она утром и не сразу поняла, где находится. Длинная узкая комната с тремя кроватями. На одной из них лежит она, Эмма. Две другие заправлены. У кроватей низкие полированные деревянные спинки. Сверху – коричневые в клеточку шерстяные пледы. Стоят тумбочки, а на стенах – полки с иконами. Сбоку – встроенные шкафы.

Шторы раздвинуты, светит солнце в окно, видны ветви берёз. Эмма потянулась и сладко зажмурилась. Но вот солнце исчезло, набежали облака, и стало сумрачно. Вскоре за дверью кельи послышались слова молитвы. Эмма не знала, как положено отвечать, и громко чихнула. Вошла матушка и, лучезарно улыбаясь, спросила ласково:

- Ну, как ты, деточка? Как себя чувствуешь?

- Неплохо, - отозвалась Эмма. – Спасибо.

- Ну так вставай скорей и приходи в трапезную, - сказала игуменья и вышла.

В трапезной было полутемно, из окон падал полусонный свет и видно было, как густо валит снег. Эмма снова увидела длинные столы, ещё один небольшой стол – матушкин, и ещё совсем маленький столик, покрытый вышитой скатёркой, на котором стояли иконы и лежал крест, а над ним висела на цепочках и теплилась лампадка.

Вошла круглолицая румяная женщина в голубом платке и серой юбке, улыбнулась Эмме и сказала:

- Ну вот мы и проснулись, Спаси Господи! А я – Лена. Я здесь недавно, пока – в чине трудницы. Вот, я тебе яичницу пожарила. Все уже на послушаниях, - она поставила перед Эммой тарелку с глазуньей, тарелочку с ломтиками брынзы и мелкими красными помидорами, и блюдо с бутербродами.

- Монастырь у нас маленький, народу мало, поэтому работы очень много, - продолжала Лена.

- А что это за монастырь? – спросила Эмма.

- Женский ставропигиальный, - ответила Лена, и одёрнула кофту. – Здесь хорошо, спокойно. В маленьких монастырях всегда лучше, чем в больших. Все как-то ближе друг к другу, родней, как семья, и конфликтов меньше.

- А что, бывают конфликты? – удивилась Эмма.

- Бывают, увы, - вздохнула Лена.

Эмма с удовольствием поела, выпила кружку парного козьего молока, и решила помочь труднице.

- Я могу помыть посуду, - сказала она.

- Тогда благословись у матушки. Без благословения у нас ничего не делается, - ответила Лена.

И тут сама матушка вошла на кухню. Эмма увидела, что на ней вместо рясы и апостольника – простые чёрная юбка с кофтой и платок. Сегодня лицо её было розовое, бледность исчезла. Видимо, матушка занималась хозяйством.

- Мне бы водицы для аквариума, - сказала она.

- В аквариум, матушка, нужно вёдер шесть, - сказала Лена. – Я схожу за водой.

- Нет-нет, не надо, я сама, - быстро ответила матушка.

Эмма благословилась помогать на кухне. Тут вошла Надя, и они с настоятельницей отправились за водой.

Лена мыла посуду, а Эмма ополаскивала её и протирала.

Интересно, сколько же Лене лет? – гадала Эмма. Трудница была неопределённого возраста.

- Я в разных монастырях побывала, - принялась рассказывать Лена. – Много видела. Интересно. В некоторых есть чудотворные иконы. И здесь есть. Тут такое было: принесли прихожане две иконы старые, потемневшие совсем, прямо чёрные и ветхие. На сожжение. А у нас дел было по горло, сунули мы их на подоконник на втором этаже, иконы эти, и забыли. А потом вдруг смотрим – иконы сами обновились, стоят себе на подоконнике новенькие, яркие, чистые. Мы их в храм отнесли, они и замироточили. И стали перед этими иконами исцеления происходить: приехала издалека женщина, у которой сын парализованный лежит уже много лет. И вот молилась она перед ней, перед иконой этой, плакала. А домой вернулась – сын по комнате ходит. Позвонила она матушке нашей и так уж благодарила, а потом снова приехала, с сыном, и ходили с нами они крестным ходом. И много такого было. А на днях у нас в храме крест замироточил, распятие. Вот пойдём на службу, увидишь, - тараторила Лена. – Ой, что-то я болтаю много, а здесь, вообще в монастырях болтать не положено, грех. Буду каяться.

- А давно ты уже здесь? – поинтересовалась Эмма.

- Недавно, я новенькая тут. Всего полгода, - ответила трудница.

- А что тут вообще, какой распорядок? – не унималась Эмма.

- Ну, мы тут ежедневно ходим крестным ходом вокруг монастыря, всю окрестность крестим. А рядом тут есть монастырское кладбище. Ну, да сама увидишь, - сказала Лена. – Тебе понравится.

Постепенно Эмма привыкла к монастырской жизни. И ей действительно всё стало нравиться. Делами её особо не нагружали, так как не окрепла ещё. Время здесь шло стремительно. Всякие события, и молитвы – молитвы – молитвы, и разные послушания, праздники, гости, много работы, наезды паломников, и молитвы-молитвы, и снова паломники... Да Эмма и сама пока что была в статусе паломницы. Но ей очень хотелось стать трудницей. Нужны были документы. Но всё осталось дома. Эмме выдали мобильник. Она позвонила соседке Наталье Семёновне и попросила привезти. Сказала адрес. Соседка согласилась, и принялась рассказывать о жильцах в Эмминой квартире, какие они хорошие, как ухаживают за ней. Конечно, все Эммины документы, деньги и золотые украшения она переместила к себе на хранение, и конечно же все что надо сразу же привезёт.

Соседка приехала через неделю.

- Эммочка, это ты? Неужто? Как ты изменилась! – воскликнула Наталья Семёновна и обняла Эмму. – Помолодела, похорошела, совсем как девочка стала!

Матушке Эммина соседка понравилась. А Наталья Семёновна была в полном восторге от всего. Особенно её вдохновила трапеза. Она решила остаться в монастыре паломницей, пожить здесь, а свою квартиру пока сдать в аренду.

Утренняя служба была очень рано. Длилась она несколько часов. Эмма впервые в жизни исповедовалась молодому красивому батюшке Никодиму. До этого она боялась исповеди. А тут её вдруг как прорвало. Народу в храме в этот день было мало. Она подошла на исповедь последняя и сначала давилась словами. Батюшка погладил её по голове и сказал:

- Ну, что ты, что случилось-то?

И тут она заговорила. Она вспомнила всё-всё-всё, бабушку, маму и папу, свои детские обиды, свои взрослые несчастья, всё плохое и хорошее, что у неё было в жизни. Батюшка внимательно слушал и приговаривал:

- Ну-ну, прости их всех, ну уж, не надо так уж…

Потом он накрыл её епитрахилью и отпустил грехи. Эмме сразу стало легко и радостно.

После службы она пошла в трапезную. Сегодня ей дали послушание – помогать на кухне. В доме никого не было – все занимались своей работой в разных местах. Она стала читать молитву «перед началом всякого дела». И задумалась. А что она вообще-то делала в жизни? Всё лишь себе на пользу. Ну, помогала порой по мелочам, но только по собственной прихоти. А так, по полной, никогда…

Тут раздался стук в дверь. Она открыла. На пороге стоял тощий человек в обтрёпанной куртке.

- Дайте хлебушка и воды, умираю с голоду, - пробормотал он.

Эмма отдала ему всё, что было в кухне. Варёную картошку, рыбу, хлеб, молоко, пирожки с капустой. И очень радовалась, что сделала доброе дело.

Оказалось, она оставила без ужина сестёр и гостей, которые должны были прибыть.

Матушка грустно сказала ей:

- Вот видишь, когда ты хочешь сделать что-то по своему мирскому мудрованию, получается скорбь, которую я сейчас испытываю. Надо всегда благословляться, прежде чем что-то делать.

- Я забыла, - промямлила Эмма. - Простите, матушка.

- Бог простит, - сказала матушка, - надо было отдать только часть еды, понимаешь? - добавила она, и пошла на кухню готовить ужин.

В последнее время Эмма стала часто ходить на исповедь к батюшке Никодиму. Он был высокий, худощавый, с тёмными короткими волосами. Эмма уже знала о нём всё от болтушки Лены – что ему 29 лет, что он «белый батюшка» (это значит – не монах, а семейный), что его жене Лизе 25 лет, и у них две малышки: трёхлетняя Анечка и годовалая Ниночка.

Однажды после службы Эмма разговорилась с батюшкой во дворе, и рассказала, что часто думает о Паше.

- Ты с ним ещё встретишься, - ответил отец Никодим. – На всё воля Божья. Если забыть не можешь, и такие сны снятся, значит – увидишь его. Вообще-то, снам верить не стоит, они бывают и от лукавого, но не всегда.

Эмма обрадовалась и приободрилась. Назад она летела как на крыльях.

За трапезой матушка рассказывала про афонского старца Иоакима. Собрались все сёстры и гости – восемь паломников. На тарелках красовалась румяная жареная картошка и солёные рыжики. Были бутерброды с сыром. День был скоромный. История старца – о днях его молодости и удивительном случае – была такая интересная и необычная! Иоаким, будучи молоденьким священником в Штатах, очень переживал, что американские священнослужители гладко выбриты, нет у них бород. Он молился Богородице по этому поводу, и у него самого вдруг выросла роскошная густая длинная борода (видимо, до этого не росла такая). Она была до земли, и он носил её в мешочке на шее.

Вот это да! – подумала Эмма. – Борода в мешочке, надо же! Круто!

Дни летели стремительно. Она потеряла счёт времени. Когда всё время что-то делаешь, что-то новое узнаёшь, годы прошмыгивают быстро. Эмма уже была в статусе послушницы. Ей поручали серьёзные дела.

Как-то летом она шла через двор к храму, служба уже началась, и слышно было пение – на клиросе звучал голос Лизы, батюшкиной жены, и вдруг детский голосок крикнул: папа! Это Лиза держала на руках малышку. И тут маленькая девочка стала тоненько и звонко подпевать. Эмма улыбнулась и вошла в храм.

И вот наступила осень. Случилась беда. Батюшку Никодима отзывали из монастыря – его назначили настоятелем в храм Святителя Николая на Командорские острова, а именно – на один из четырёх, на остров Беринга, в село Никольское. Это в тех местах единственный населённый пункт, там живёт всего около 600 человек - алеуты, русские, и помеси.

Все были в ужасе. Батюшка ходил бледный, испуганный, в глазах стояли слёзы. Свою последнюю службу он вел с трудом, голос дрожал, он несколько раз сбивался.

В монастыре только об этом и судачили. Прихожане тоже были в курсе. Говорили: матушка лежит в обмороке. Говорили: там, в алеутском районе, на островах этих – страшный холод, жуткая сырость, люди живут в черных от сырости гниющих бараках, и там много пингвинов, которые очень вонючие и такие кусачие, как наши гуси – гонятся за человеком и клюют, клюют, больно так. Говорили: там люди дикие, поклоняются лодкам и рыболовным снастям, там из еды – только рыба, которую все ловят, больше там нечем заняться.

- Ну, не так уж всё ужасно, - успокаивал отца Никодима монастырский юрист Юра. – Глянь в интернет, есть и хорошее. На островах не только рыба, есть ещё и морские котики, и голубой песец. Там даже краеведческий музей есть.

- И что в этом музее, пингвины? – с горечью спросил батюшка.

- Нет, всё гораздо интереснее. Там есть один скелет морской коровы. Этих скелетов в мире осталось всего одиннадцать. Представляешь, эта дива морская обитала там до того момента, как Командоры стали местом для пополнения припасов: «коров» истребили очень быстро, буквально за 40 лет. Морские коровы не имели средств к борьбе за существование, оттого не сумели выжить. Представляешь, эти существа весили 200 пудов, а в длину были больше 9 метров!

- Ну и что? – горько усмехнулся отец Никодим. – Ладно, - обречённо вздохнул он, - будем налаживать там жизнь.

Прощание было грандиозным. Какой великолепный стол с пирогами, с ароматным чаем и с пирожными собственного приготовления! И компот такой наваристый! И варенье! В трапезную набились почти все прихожане. За столами сидели очень плотно. Эмма оказалась рядом с Юрой, молоденьким юристом. Все тихо переговаривались. Несчастный батюшка со своим поникшим семейством сидел во главе сестринского стола.

Эмма медленно жевала пирог с рыбой и думала: ну почему всё так случилось, за что всё это, ну за что?

Мысли перекидывались с одного события на другое. Снова вдруг вспомнила Пашу. Потом задумалась о себе. И почему-то – о Заповедях.

- Юр, вот скажи, а для чего надо соблюдать заповеди? – повернулась она к юристу.

Он проглотил еду и ответил:

- Да чтобы не навлечь на себя большие беды. Это – техника безопасности.

Просто и понятно, - подумала Эмма.

Она решила в последний раз поисповедоваться у батюшки Никодима. Он должен был провести ещё одну службу перед отбытием.

Вечером они с Леной и Надей мыли посуду. Это были горы тарелок, чашек, кастрюль, сковородок, ложек и вилок. Жуткая уйма! Мыли несколько часов подряд. На помощь пришли прихожанки. Справились наконец-то, уф!

Перед сном они всей кельей – Эмма, Надя и Вера – долго молились. Сначала – обычные вечерние молитвы, Апостол и Евангелие. Потом – за отца Никодима с семейством, клали за них поклоны.

Было уже очень поздно, когда легли спать. Эмма уснула мгновенно.

На следующий день она заболела. Жуткая головная боль, тошнота, слабость. Это дало себя знать переутомление и переживание.

Оклемалась она дня через два. И с утра пораньше помчалась в храм на исповедь.

Служба уже началась, тепло сияли свечи, густо благоухал ладан, Эмма нежно и радостно жмурилась. Она очень хотела поговорить с отцом Никодимом, рассказать ему о глубоком, важном, насущном.

Но что-то странный голос у батюшки Никодима, очень уж низкий, что это с ним? И тут она увидела его - невысокий, широкий в плечах, с русой бородкой, круглолицый… Да это же не он! Это же…Да это…

Это другой батюшка! Значит, отец Никодим уже отбыл. Ну да, конечно! Они же потом всем монастырём за него молились! Как она могла забыть!

Эмма расстроилась. Чуть не плача, она встала в правый придел храма.

Но голос какой-то очень уж знакомый. Да и фигура… И лицо… Не может быть! Но… Да, это он! Точно, он! Но как? Как?

- Кто этот батюшка? - тихо спросила она у прихожанки рядом.

- Это наш новый, отец Илларион, - шёпотом ответила та.

На исповедь она встала последней. И когда подошла к нему, убедилась окончательно, что это он! Паша! В рясе он казался выше и стройнее. Русая курчавая бородка очень шла ему.

- Я не буду исповедоваться у лгуна! – сказала она с вызовом, глядя ему в глаза. – Ты Паша, а не Илларион!

- Это моё имя в постриге. Я иеромонах, - ответил он спокойно.

- Ну, ладно, верю. Но в остальном ты мне всё врал! – резко сказала Эмма.

- Я был честен, - ответил он.

- Ты врал, что ты сын известного поэта, что та самая зонтница – твоя семейная, ты же всё врал, ну не было сына с именем Павел у поэта того знаменитого!

- Я говорил правду, - сурово ответил священник. – Моя мать была молоденькой журналисткой, когда её соблазнил тот любвеобильный рифмоплёт. Обрюхатил и бросил. Но она была гордая, скандалить не стала. А дед мой был атташе в Турции когда-то, и зонтницу ему в своё время, когда она, эта вещь, уже сделала своё дело, подарил ему консул. Было это в Стамбуле. Эту вещь я помню с детства, я туда прятал конфеты, которые таскал из вазы в гостиной. А потом она исчезла. Говорили, дед подарил её какой-то своей юной пассии, которая ему во внучки годилась.

- А как же ты стал бомжом? – не унималась Эмма.

- Я был честным следователем, выявил серьёзные преступления в верхних эшелонах власти, стал копать. Меня предупредили раз, два, но я продолжал, и напал на след. Тогда на меня напустили киллера. Хорошего такого киллера, умелого. Но он, как ни странно, промазал. И второй раз тоже я от него ушёл. Скрылся в облике бомжа. Отличная маскировка! Но потом вдруг попал под колёса выскочившей откуда ни возьмись тачке. Иномарка как из-под земли, мчалась на бешеной скорости. Мелькнуло в башке: ну, вот и всё! А оказалось – не всё. Чудо! И с убийцей чудо, и с машиной! После понял – Бог спас. Зачем он меня спас, почему? Наверно, чтобы я был с ним. И я ушел в монастырь. А костюмчик тот спортивный я тебе верну.

- Да ладно, - ответила Эмма. – ну его, костюмчик. Мне он уже не нужен.

- Ха, а ведь это ты меня исповедуешь, а не я тебя, - засмеялся священник.

Контакты

mailto: ok63@bk.ru

Тел.: 8 926 239 94 95

Content

Коренева Ольга А! А! Мадагаскарка