ГРЭМ ГРИН

Наемный убийца

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Убийство ничего не значило для Рэвена. Это была его работа. Просто надо быть осторожным. Надо шевелить мозгами. Ненависть тут ни при чем. Он видел министра только однажды: Рэвену показали его, когда тот шел по новому жилому району, украшенному маленькими рождественскими елками, старый, довольно неопрятный человек, у которого не было друзей, но про него говорили, что он любит человечество.

Холодный ветер резал лицо. Это был хороший предлог для того, чтобы поднять воротник пальто и прикрыть им рот. Заячья губа — серьезный недостаток в его профессии: ее плохо зашили в детстве, и с тех пор она изуродована шрамом. Когда у тебя на лице особая примета, приходится быть жестоким. Рэвен с первого раза был вынужден уничтожать все улики.

Он нес портфель и был похож на других молодых людей, возвращающихся домой со службы. Он спокойно шел по улице, как и сотни похожих на него людей. Проехал трамвай, окна его светились в ранних сумерках. Он на него не сел. Вы бы сказали про Рэвена — экономный молодой человек, бережет деньги для дома. Может быть, он идет на свидание. Но у Рэвена никогда не было девушки. В этом была виновата заячья губа. Еще в молодости он узнал, как отталкивающе она выглядит.

Рэвен вошел в один из высоких серых домов и поднялся по лестнице. На последнем этаже он поставил на пол портфель и надел перчатки. Потом вынул из кармана кусачки и перерезал телефонный провод над дверью. Потом позвонил.

Он надеялся, что министр один. Маленькая квартира была домом социалиста: он жил одиноко, бедно и пусто. Рэвену сказали, что его секретарша уходила в половине седьмого: министр был внимателен к своим подчиненным. Дверь открыла пожилая женщина в пенсне. Она была в шляпе, и пальто висело у нее через руку. Она собиралась уходить и не дала ему раскрыть рта, сказав по-немецки: «Министр занят».

Он не хотел ее убивать не потому, что убийство что-нибудь значило для него, а потому, что хозяева могли быть недовольны, если бы он сделал больше, чем приказано.

Он молча протянул рекомендательное письмо. До тех пор пока она не слышала его иностранного акцента или не видела заячьей губы, она была в безопасности. Она взяла письмо и поднесла к пенсне. «Хорошо, — подумал он, — она близорука».

— Стойте здесь, — сказала женщина и ушла назад по коридору.

Он слышал, как она говорила что-то тоном недовольной гувернантки, затем она снова показалась в коридоре, говоря:

— Министр примет вас. Следуйте за мной.

Он не знал языка, но понял все по ее поведению.

Его глаза, как маленькие потайные камеры, немедленно сфотографировали комнату: письменный стол, кресло, карту на стене, дверь в спальню, широкое окно, выходящее на яркую и холодную рождественскую улицу. Комната обогревалась маленькой керосиновой печкой, и сейчас министр кипятил на ней воду в кастрюльке. Кухонный будильник на письменном столе показывал семь.

— Эмма, положите еще одно яйцо в кастрюльку, — послышался голос.

Министр вышел из спальни. Он был стар, тщедушен и неопрятен. Секретарша вынула яйцо из ящика стола.

— И соль, не забудьте соль, — сказал министр и объяснил на плохом английском: — Тогда скорлупа не лопнет. Садитесь, мой друг. Чувствуйте себя как дома. Эмма, вы можете идти.

Рэвен сел, глядя на грудь министру. Он думал: я ей дам три минуты, чтобы она отошла подальше. Он продолжал смотреть на грудь министру: сюда я выстрелю. Он опустил воротник пальто и с горькой яростью увидел, как старик отвернулся.

— Он мне несколько лет не писал. Но я его не забыл. Нет, не забыл. Я могу показать вам его фотографию. Очень приятно, что он вспомнил о старом друге. Тем более он стал таким богатым и могущественным. Вы обязательно спросите его, когда вернетесь, помнит ли он то время, когда… — рассказывал министр.

Резко зазвенел звонок.

Рэвен подумал: «Телефон? Я перерезал провод». Его нервы напряглись. Но это был всего-навсего будильник. Министр выключил его.

— Одно яйцо сварилось, — сказал он и нагнулся над кастрюлькой.

Рэвен открыл портфель. В клапане был укреплен пистолет с глушителем.

— Прошу прощения за то, что будильник вас так испугал. Понимаете, я люблю, чтобы яйца варились ровно четыре минуты, — сказал министр.

В коридоре застучали шаги. Дверь открылась. Рэвен яростно обернулся. Его заячья губа покраснела. Это была секретарша. Он подумал: боже мой, что за дом; не дадут человеку сделать свое дело спокойно. Он забыл о своей губе, он был зол.

— Я уже уходила, когда услышала телефон, — сказала она.

Потом она слегка поморщилась и отвернулась, высказывая неловкую деликатность по отношению к его уродству. Этим она приговорила себя к смерти. Он выхватил пистолет из портфеля и дважды выстрелил в спину министра.

Министр упал на керосиновую печку. Кастрюлька опрокинулась, и яйца разбились об пол. Рэвен, перегнувшись через стол, выстрелил еще раз в голову для верности, загнав пулю в основание черепа, разламывая его как фарфоровую куклу. Затем он обернулся к секретарше. Она застонала, глядя на него; она ничего не могла сказать: старческий рот не мог удержать слюну. Он решил, что она молит о пощаде. Рэвен снова нажал курок, она пошатнулась, как будто ее толкнули в бок. Но он просчитался. Ее немодное платье, складки ненужного материала, в котором она скрывала свое тело, ввели его в заблуждение. И она была крепка, так крепка, что он глазам не поверил. Она была за дверью и захлопнула ее за собой раньше, чем он успел выстрелить снова.

Но она не смогла запереть ее. Ключ остался на его стороне. Он повернул ручку и нажал на дверь. Пожилая женщина оказалась удивительно сильной. Дверь поддалась только на два дюйма. Она начала кричать, повторяя какое-то слово.

Времени терять было нельзя. Он отступил от двери и выстрелил в деревянную панель. Он услышал, как упало и разбилось пенсне. Еще раз раздался высокий крик и все смолкло. Казалось, она всхлипывает. Это воздух выходил сквозь ее рану. Рэвен был удовлетворен. Он повернулся к министру.

Он должен был оставить одну улику, другую убрать. Рекомендательное письмо лежало на столе. Он положил его в карман и всунул между застывшими пальцами министра кусочек бумаги. Рэвен был нелюбопытен; он только взглянул на рекомендательное письмо, но подпись ничего ему не говорила. Он оглядел пустую комнату, чтобы проверить, не упустил ли чего-нибудь.

2

Они сидели рядом. Опускались сумерки. Светлая маленькая дымная клетка несла их над улицами. Автобус скатился к Хаммерсмиту. Окна магазинов поблескивали как льдинки.

— Погляди, — сказала она, — снег идет.

Когда они переезжали мост, несколько больших хлопьев проплыли за окном, падая как клочки бумаги в темную Темзу.

— Я счастлив, пока мы вместе, — сказал он.

— Мы завтра увидимся, Джимми. — Она всегда колебалась перед тем, как назвать его по имени. Это было глупое имя для человека такого размера и веса.

Она засмеялась, но немедленно посерьезнела.

— Я тоже счастлива.

Она всегда бережно относилась к счастью, она предпочитала смеяться, когда была несчастна. Она не могла не относиться серьезно к вещам, которые ее затрагивали, и счастье делало ее мрачной при мысли обо всем том, что может его разрушить.

— Как было бы ужасно, если бы сейчас была война, — произнесла она.

— Войны не будет.

— Прошлая началась с убийства.

— Там был эрцгерцог. А этот просто старый политик.

— Осторожнее. Ты сломаешь пластинку… Джимми.

— Черт с ней, с пластинкой.

Она начала напевать модную мелодию: «Для тебя это только Кай», — и большие хлопья падали за окном, тая на мостовой. — «Подснежник, привезенный из Гренландии».

— Это глупая песня, — сказал он.

— Это очень милая песня… Джимми, — возразила она. — Нет, я просто не могу называть тебя Джимми. Ты не Джимми. Ты куда больше размером. Сержант-детектив Матер. Из-за тебя люди шутят по поводу ботинок полисменов.

— Может быть, тогда «дорогой»?

— Дорогой, дорогой, — попробовала она кончиком языка между губ, как вишню. — О нет. Я буду так называть тебя, когда мы будем уже десять лет женаты.

— Ну, а «милый»?

— Милый, милый… Нет, мне не нравится. Как будто я тебя знаю уже давным-давно.

Автобус поднялся на холм. Еще две улицы, и у церкви, шпиль которой, взметнувшийся над крышами как ледяная игла, уже был виден, автобус повернет налево. Чем ближе они подъезжали к дому, тем несчастнее она себя чувствовала, и чем ближе к дому, тем веселее она болтала. Она старалась ни о чем не думать. Отстающие обои, холодный ужин с миссис Брюэр, завтрашний разговор с антрепренером и, возможно, снова работа в провинции, далеко от него.

Матер сказал тяжело:

— Ты меня не любишь так, как я тебя люблю. Я тебя увижу только через двадцать четыре часа.

— И, может, позже, если я найду работу.

— Ты меня не любишь, просто не любишь. Она схватила его за руку.

— Посмотри, посмотри на объявление.

Но оно исчезло раньше, чем он успел разглядеть его через запотевшее окно. «В Европе объявлена мобилизация», — легло камнем на ее сердце.

— Что там было?

— Снова об этом убийстве.

— Если бы это случилось здесь, мы бы его уже поймали.

— Интересно, почему он это сделал?

— Политика. Патриотизм.

— Ну вот мы и приехали. Не будь таким мрачным. Ты же говорил, что счастлив.

— Это было пять минут назад.

— О, — сказала она от всего своего легкого и тяжелого сердца, — в наши дни жизнь идет так быстро.

Они поцеловались под фонарем. Ей пришлось встать на цыпочки. Он внушал спокойствие, как большой пес, даже когда он был молчалив и туповат. Разве вы выгоните пса одного в такую темную и холодную ночь?

— Энн, — спросил он, — мы поженимся после рождества, правда?

— У нас ни пенни нету, — ответила она. — Ты же знаешь. Ни пенни… Джимми.

— Я получу повышение.

— Ты опоздаешь на дежурство.

— Черт с ним. Ты меня не любишь.

— Ни гроша, дорогой, — усмехнулась она и пошла по улице к дому № 54, молясь о том, чтобы достать денег. «Господи, пусть получится сейчас, на этот раз, быстро», — она совсем не верила в себя. Навстречу шел человек, ему было холодно и неуютно в черном пальто. У него была заячья губа. «Бедняга», — подумала она и забыла о нем, открыла дверь, поднялась к себе, поставила новую пластинку.

Человек с заячьей губой быстро шел по улице. Он не согревался от быстрой ходьбы. Как Кай в «Снежной королеве», он нес холод в себе. Хлопья продолжали падать, расплываясь в грязь на тротуаре, с освещенного окна на четвертом этаже падали слова песни. Человек не остановился. Он быстро шел по улице. Он чувствовал боль от кусочка льда в своей груди.

3

Рэвен сел за пустой столик в Корнер-хаузе. Он смотрел с отвращением на длинный список сладких холодных напитков, эскимо и ассорти, крем-брюле и шоколадного мороженого. Некто за соседним столом ел черный хлеб с маслом и запивал молоком. Он потупился под взглядом Рэвена и загородился газетой. Одно слово — «Ультиматум» — пересекало страницу.

Мистер Чолмонделей пробирался между столиками. Он был толст и носил изумрудное кольцо. Его широкое квадратное лицо опускалось складками на воротник. Он присел за столик Рэвена и сказал: «Добрый вечер».

— Я думал, вы никогда не придете, мистер Чол-мон-де-лей, — сказал Рэвен, раздельно произнося каждый слог.

— Чамбли, мой дорогой, Чамбли, — поправил его мистер Чолмонделей.

— Неважно как произносится. Я не думаю, что это ваше настоящее имя.

— В конце концов я его выбрал, — сказал мистер Чолмонделей и принялся листать меню, а его кольцо засверкало отражением перевернутых люстр. — Как насчет пломбира?

— Странно есть лед в такую погоду. Вышли бы на улицу, если жарко. Я не хочу терять времени понапрасну, мистер Чолмонделей. Принесли деньги? У меня ни гроша.

— Они здесь неплохо готовят «Девичью мечту», уже не говоря об «Альпийском блеске» или о «Славе Никербокера», — сказал мистер Чолмонделей.

— У меня во рту ничего не было с самого Кале.

— Дайте письмо, — потребовал мистер Чолмонделей. Он сказал официантке: — Принесите «Альпийский блеск» и стакан кюммеля.

— Деньги! — бросил Рэвен.

— В этом бумажнике.

— Они все по пять фунтов!

— Нельзя же заплатить две сотни мелочью. И кроме того, это меня не касается, — ответил мистер Чолмонделей. — Я только агент.

Его взгляд смягчился, когда он увидел малиновый пломбир на соседнем столике. Он с жаром признался Рэвену: «Я сладкоежка».

— Вы не хотите узнать, как все было? — спросил Рэвен. — Старуху…

— Нельзя же заплатить две сотни мелочью. И кроме того, это меня не касается, — ответил мистер Чолмонделей. — Я только агент.

— Что вы, что вы, — запротестовал Чолмонделей. — Я ничего не хочу слышать. Я только агент. Я не несу никакой ответственности. Мои клиенты…

— Неплохо вы их называете, — Рэвен презрительно сморщил заячью губу.

— Ну, скоро ли принесут мой пломбир? — пожаловался мистер Чолмонделей. — Мои клиенты замечательные люди. Это акты насилия… они рассматривают их как войну.

— А меня и старика… — начал Рэвен.

— В первой траншее, — он мягко засмеялся собственной шутке.

Большое белое лицо мистера Чолмонделея было похоже на экран, на котором можно показывать гротескные картины: кролика, человека с рогами. Маленькие глазки заблестели от удовольствия при виде мороженого, принесенного в высоком бокале.

— Вы очень хорошо поработали. Очень аккуратно. Они очень вами довольны. Теперь вы сможете как следует отдохнуть. — Он был толст, он был вульгарен, он был фальшив, но он производил впечатление большой силы. Мороженое капало у него изо рта. Он был олицетворением благополучия, он был одним из тех, кому принадлежат вещи, а Рэвену принадлежали только содержимое его бумажника, одежда, в которой он поднялся из-за стола, его заячья губа, его пистолет, который ему следовало бы оставить в том доме.

— Я пошел, — сказал Рэвен.

— Прощайте, мой дорогой, прощайте, — ответил мистер Чолмонделей, посасывая мороженое через соломинку.

Рэвен встал и вышел. Темный, тонкий, созданный для разрушения. Он чувствовал себя неловко среди маленьких столиков, среди ярких фруктовых напитков.

Он вышел на площадь и пошел по Шафтесбюри-авеню. Окна магазинов были украшены ветками и бутафорскими рождественскими вишнями. Он сжал кулаки в карманах. Его бесила их сентиментальность. Он прижал лицо к витрине магазина и молча глазел через стекло.

Что-то вроде затаенной жестокости завлекло его в магазин. Он открыл заячью губу, чтобы ее могла видеть девушка, подошедшая к нему. Он сделал это с таким же удовольствием, с каким разрядил бы пулемет в картинной галерее.

— Вот то платье на витрине. Сколько?

— Пять гиней, — ответила продавщица. Она не добавила «сэр». Его губа была клеймом класса. Губа говорила о бедности родителей, которые не смогли нанять хорошего хирурга.

— Платье ничего, а? — сказал он.

— Оно пользуется большим успехом, — прошелестела она изысканно.

— Мягкое, тонкое. О таком платье надо заботиться, правда? Сшито для какой-нибудь красивой и богатой?

— Это модель.

Она лгала без интереса. Она знала, как дешева и вульгарна эта лавка.

— В ней чувствуется класс, да?

— О да, — согласилась она.

— Хорошо, — сказал он. — Я дам вам за него пять фунтов.

Он вынул банкнот из бумажника мистера Чолмонделея.

— Завернуть?

— Нет, — сказал он и ухмыльнулся изуродованной губой. — За ним зайдет девушка. Понимаете, девушка — высший класс. Так это лучшее платье у вас?

И когда она кивнула, пряча деньги, он добавил:

— Тогда оно как раз для Элис.

И снова вышел на улицу, излив часть своего презрения, и завернул за угол в немецкое кафе, у хозяина которого снимал комнату. Здесь его ждал сюрприз — маленькая елочка в горшке, украшенная цветными стекляшками и блестками. Он спросил старика, хозяина кафе:

— Вы верите в это? В эту чепуху?

— Неужели снова война будет? — спросил старик. — Так ужасно читать об этом. Я видел одну войну.

— Ненавижу сантименты.

— Ну что же, — сказал старик, — это полезно для дела.

Он поднялся к себе в комнату. Ее не убирали. В тазу была грязная вода, и кувшин был пуст. Он вспомнил, как толстяк говорил; «Чамбли, мой дорогой, Чамбли». Надо произносить «Чамбли», и яростно закричал, перегнувшись через перила:

— Элис!

Она вышла из соседней комнаты — одно плечо выше другого, пряди светлых крашеных волос спадают на лицо.

— Кричать-то зачем? — спросила она.

— Здесь свинюшник, — разозлился он. — Нельзя ко мне так относиться. Пойди и все вычисти.

Он ударил ее по голове, и она отпрянула, не смея сказать ничего — кроме: «Ты за кого себя принимаешь?»

— Давай, давай, скотина горбатая. — И засмеялся, когда она склонилась над постелью: — Я купил тебе рождественское платье, Элис. Вот чек. Пойди и получи. Красивое платье. Оно тебе подойдет.

— Думаешь, смешно? — сказала она.

— Беги, Элис, а то лавка закроется.

Но она отыгралась, крикнув снизу:

— Я не хуже тебя с твоей рваной губой.

Все в доме могли ее слышать, и старик в кафе, и его жена в спальне, и клиенты у стойки. Он представил себе, как они ухмыляются: «Давай, Элис. Ну и парочка вы с ним». Он не то чтобы действительно страдал. Он впитывал в себя яд каплю за каплей, с самого детства, он вряд ли чувствовал его горечь сейчас.

Пора ужинать, сказал он себе. С его деньгами он мог пойти куда хотел. Он мог шикарно поесть с бизнесменами у Чимпсона.

Когда он спустился к автомату в темном углу под лестницей, он услышал свое имя.

Старик говорил:

— Он всегда живет здесь. Он уезжал.

— Ну-ка, — сказал незнакомый голос, — как тебя, Элис, покажи мне его комнату. Присматривай за дверью, Сондерс.

Рэвен опустился на колени в телефонной будке. Дверь была приоткрыта, потому что он не любил чувствовать себя запертым. Он не мог выглянуть, однако ему и не нужно было выглядывать, чтобы узнать обладателя голоса. Полиция, штатские из Скотланд-ярда. Человек прошел так близко, что дверь будки вибрировала от его шагов. Затем он снова спустился.

— Там никого нет. Он взял шляпу и пальто. Наверно, ушел.

— Должно быть, — согласился старик. — Он мягко ходит. Он увертливый.

— Какой он из себя? — спросил незнакомец.

Старик и девушка сказали одновременно:

— Заячья губа.

— Это полезно, — сказал детектив. — Ничего не трогайте у него в комнате. Я пришлю человека снять отпечатки пальцев. Как он себя вел?

Рэвену было слышно каждое слово. Он не мог представить, что им было нужно. Он знал, что не оставил никаких улик: он был не из тех, кто попусту утешает себя, он знал. Картина той комнаты и квартиры хранилась у него в мозгу и была такой ясной, будто он носил с собой фотографию. У них ничего против него не было. Правда, он вопреки приказу сохранил пистолет. Пистолет был при нем, он чувствовал его под мышкой. Если бы у них были улики, они взяли бы его еще в Дувре. Он прислушивался к голосам с тупой злостью, ему хотелось есть, он толком не ел уже целые сутки, а с двумя сотнями фунтов в кармане он мог купить все.

— Я бы его не стал держать в доме, — сказал старик. — Но он платит. Вы не можете выгнать того, кто платит. Особенно в наши дни.

— У него есть друзья?

— Не смешите меня, — ответила Элис. — У него — и друзья. А что он будет делать с друзьями?

— Ты зла на него? Что он такого тебе сделал? Он же собирался подарить тебе платье, не так ли?

— Это его грязная шутка.

— И все-таки ты хотела взять его.

— И не подумала. Неужели я от него взяла бы подарок? Я собиралась отдать платье обратно в магазин и деньги ему показать. То-то было бы смеху.

Он подумал с горьким интересом: «Они меня ненавидят. Если они откроют дверь, я всех перестреляю».

— Я поставлю человека на той стороне улицы, — послышался голос незнакомца, — подмигните ему, если этот парень придет.

Дверь в кафе закрылась.

— О, — сказал старик, — хотел бы я, чтобы моя жена все это слышала. Она бы и за десять шиллингов не отказалась от такого зрелища.

— Я позвоню ей, — предложила Элис. — Она у Мейсонов. Она сразу прибежит и приведет миссис Мейсон. Пусть тоже повеселятся. Еще на прошлой неделе миссис Мейсон говорила, что его морду видеть больше в своей лавке не хочет.

— Правильно, будь любезна, Элис, позвони ей.

Рэвен вытянул руку вверх и вывинтил лампочку из патрона. Встал и прижался к стене будки. Элис открыла дверь и захлопнула себя вместе с ним. Он закрыл ей ладонью рот, прежде чем она успела вскрикнуть.

— Не клади монету. Если положишь — застрелю, — сказал он. — Подними трубку. Притворись, будто ты разговариваешь со старухой. Давай. Мне плевать, если я тебя застрелю. Говори: «Добрый вечер, фрау Тренер».

— Добрый вечер, фрау Тренер.

— Теперь все по порядку.

— Они ищут Рэвена.

— Почему?

— За пять фунтов. Они ждут в лавке.

— Что это значит?

— У них номер записан. Эти деньги краденые.

Его обманули — мозг работал с механической аккуратностью, словно счетная машина. Ей только дай цифры, а она уж ответит. Он был во власти глубокого гнева. Если бы в будке с ним оказался мистер Чолмонделей, он бы его пристрелил, и плевать ему.

— Откуда украдены?

— Сам знаешь.

— Без лишних слов. Откуда?

Он даже не знал, кто нанял мистера Чолмонделея. Ясно, что случилось. Они ему не доверяли. Они так устроили, чтобы убрать его. По улице бежал газетчик и кричал: «Ультиматум! Ультиматум!» Его мозг зарегистрировал этот факт, но не больше.

Казалось, это не имело к нему никакого отношения. Он повторил:

— Откуда?

— Я не знаю. Я не помню.

Прижав пистолет к ее боку, он стал умолять ее:

— Вспомни, а? Это важно. Я этого не делал.

— Еще бы, не делал, — сказала она со злостью в молчащую трубку.

— Элис! — закричал старик из кафе. — Она придет?

— Я дам тебе десять фунтов.

— Твоих-то? Нет уж, спасибо, мистер Щедрый.

— Элис! — снова крикнул старик.

Они услышали, как он идет по коридору.

— Ради справедливости! — сказал он с отчаянием, вдавливая пистолет ей между ребер.

— Ты бы помолчал насчет справедливости, — ответила она. — Обращался со мной, как в тюрьме. Бил меня, когда хотел. Пепел по всему полу разбрасывал. С меня хватит. Помолчал бы насчет справедливости.

Он забыл о старике. Тот открыл дверь. Рэвен прошептал из темноты:

— Ни слова, или я тебя прикончу.

Теперь оба стояли перед ним.

Он сказал:

— Поймите. Они меня не поймают. Я в тюрьму не пойду. И мне плевать, если я кого-нибудь из вас пришью. Мне все равно, если меня повесят. Моего отца повесили… и ему неплохо… Идите вперед, в мою комнату! Кто-то за это окажется в аду.

Он поднялся с ними и запер дверь. Какой-то клиент звонил в дверь кафе. Он обернулся к ним.

— Мне есть за что вас пристрелить. Рассказали им о моей заячьей губе. Почему вы не могли играть честно?

Он подошел к окну. Он знал, что оттуда легко спуститься. Поэтому он и выбрал эту комнату.

— Мне есть за что вас пристрелить. Рассказали о моей заячьей губе. Почему вы не могли играть честно?

4

Энн Кроудер ходила по маленькой комнате, завернувшись в тяжелое пальто. Она не хотела тратить шиллинг на газовый счетчик, потому что до утра ей не истратить газа на шиллинг. Она говорила себе: мне повезло, что я достала эту работу, я счастлива, что уезжаю работать. Но она не могла себя убедить. Было восемь. У них останется четыре часа до полуночи. Ей придется обмануть его и сказать, что она едет с утренним, девятичасовым, иначе он отошлет ее спать пораньше. Он такой. Никакой романтики. Она улыбнулась нежно и подышала на пальцы.

Зазвенел телефон на первом этаже. Она подумала, что это дверной звонок, и побежала к зеркалу. Стеклянный мутный шар светил тускло, и она не была уверена, что ее косметика хороша для сияния танцевального зала «Астория». Она начала краситься снова: если она будет бледной, он заставит ее раньше вернуться домой.

Хозяйка просунула голову в дверь и сказала:

— Это ваш джентльмен. Звонит по телефону.

— Звонит по телефону?

— Да, — сказала хозяйка, настраиваясь на долгий разговор. — Он так спешит. Я бы сказала, он просто в нетерпении. Чуть не облаял меня, когда я пожелала ему доброго вечера.

— О, — сказала она в отчаянии, — он всегда так. Не обращайте на это внимания.

— Я полагаю, он хочет отменить свидание, — продолжала хозяйка. — Так всегда бывает. Вам, девушкам, которым приходится много ездить, никогда не везет.

Она бросилась вниз по ступенькам. Ей было все равно, если кто-нибудь увидит, как она спешит.

— Это ты, дорогой? — спросила она. Всегда что-нибудь случалось с их телефоном. Она услышала его голос, рычащий в самое ухо, так, что с трудом поняла, что это он.

— Тысячу лет не подходила. Это телефон-автомат. Я потратил все пенсы. Послушай, Энн, я не смогу приехать. Извини. Это работа. Мы ищем того человека, который ограбил сейф, помнишь, я тебе о нем говорил? Я буду всю ночь занят. Мы проследили один из банкнотов, — его голос возбужденно бился в трубке.

— Ничего, ничего, дорогой, — ответила она, но не смогла сдержаться и добавила: — Джимми, я тебя долго теперь не увижу. Несколько недель.

— Плохо дело. Дай подумаю… Послушай. Не езди ты к раннему поезду, какой смысл? А девятичасового нет. Я смотрел расписание, — сказал он.

— Я знаю. Я сказала…

— Лучше поезжай на ночь. Тогда сможешь отдохнуть перед репетицией. В полночь с Юстона.

— Но я еще не собралась.

Он не обратил внимания на ее слова. Он больше всего любил планировать и принимать решения.

— Если я окажусь рядом с вокзалом, я постараюсь… — продолжал он.

— Ваши две минуты истекли.

— Черт возьми, кончилась мелочь. Дорогая, я тебя люблю, — сказал он.

Она поднялась по лестнице. Она не плакала, ей казалось, будто кто-то умер и оставил ее одну, испуганную, боящуюся новых лиц, новой работы, грубых провинциальных шуток, парней, таких молодых, боящихся самих себя, боящихся того, что они не могут вспомнить, как это хорошо — быть любимым.

5

Часы на вокзале показывали без трех минут полночь.

Контролер у загородки сказал:

— Свободные места впереди.

— Меня провожает друг, — объясняла Энн Кроудер. — Можно мне сесть с этого конца, а когда мы поедем, я перейду вперед.

— Они заперли двери.

Она в отчаянии оглянулась. Выключали свет в буфете: с этой платформы больше не будет поездов.

— Поторопитесь, мисс.

Заголовок в вечерней газете не давал ей покоя. Она подумала, что война может начаться раньше, чем они встретятся снова. «Он пойдет на войну, он всегда делал все как другие», — сказала она себе в раздражении, но тут же подумала, что любила в нем именно эту надежность. Она хотела, чтобы ее мужчина был обыкновенным, она хотела знать заранее, что он скажет.

Она бежала мимо вереницы освещенных фонарями лиц. Поезд был полон, настолько полон, что в вагонах первого класса можно было увидеть робких, странных людей, которые чувствовали себя неловко в глубоких креслах, которые опасались, что контролер выгонит их. Она отказалась от мысли найти вагон третьего класса, открыла дверь, бросила «Женщину и красоту» на единственное свободное место и пробилась к окну, переступая через ноги и высовывающиеся из-под сидений чемоданы. Паровоз разводил пары, дым несся над платформой, и трудно было разглядеть что-нибудь за барьером.

Кто-то потянул ее за рукав.

— Простите, — сказал толстый человек. — Я хотел бы купить шоколаду.

— Одну минутку, пожалуйста. Меня провожают, — попросила она.

— Его нет. Уже поздно. Вы не имеете права монополизировать окно. Я хочу купить шоколаду. — Он оттолкнул ее и помахал рукой с изумрудным кольцом. Она старалась увидеть барьер через его плечо, но он заслонил почти все окно.

— Мальчик! Мальчик! — кричал он, размахивая изумрудным кольцом. — Какой у тебя шоколад? Что-нибудь послаще.

Вдруг в щель она увидела Матера. Он уже миновал барьер и шел вдоль поезда, разыскивая ее, заглядывая в вагоны третьего класса, пробегая мимо первого класса. Она взмолилась:

— Пожалуйста, пропустите меня. Я вижу друга.

— Один момент. Один момент. А у вас есть «Нестл»? Дайте мне плитку на шиллинг.

— Пожалуйста, пустите меня.

— У вас нет денег помельче, — спросил мальчик, — чем десять шиллингов?

Матер прошел мимо. Она стучала в окно, но он не услышал среди свистков, стука колес тележек, провозивших последние чемоданы и тюки в багажный вагон. Двери захлопнулись, раздался свисток, и поезд тронулся.

— Пожалуйста, пожалуйста…

— Должен же я получить сдачу, — протестовал толстяк. А мальчик бежал рядом с вагоном, считая шиллинги на ладони. Когда она пробилась к окну и высунулась наружу, поезд уже проехал платформу, и она разглядела маленькую фигурку на конце асфальтовой дорожки.

Пожилая женщина сказала:

— Нельзя так высовываться. Это опасно.

Она возвращалась на свое место на цыпочках, чувствуя общее недоброжелательство. Каждый думал: «Ей не место в этом вагоне. Какой смысл нам платить за первый класс…» Нет, она не заплачет, она чувствовала, что избитые поговорки, которые пришли в голову, — о том, что, снявши голову, по волосам не плачут, о том, что слезами горю не поможешь, все обойдется — не помогают. Все-таки она заметила с неприязнью, что на ярлычке, свисавшем с чемодана толстяка, было написано название того же города, куда ехала и она, — Ноттвич. Толстяк сидел напротив с «Ивнинг ньюс», «Пассинг Шоу», «Файненшиал таймс» на коленях и жевал сладкий молочный шоколад.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Рэвен шел по Оксфорд-стрит, прижимая ко рту носовой платок. Это было опасно, но не так опасно, как показывать заячью губу.

Он многого не понимал. Не понимал этой войны, о которой все они говорят, не понимал, почему его обманули. Он хотел найти Чолмонделея. Сам Чолмонделей ничего не значил, но он выполнял приказ, и, если найти Чолмонделея, можно выжать из него… Он был загнан, замучен, одинок, он нес в себе чувство большой несправедливости и странной гордости; спускаясь по Чаринг Кросс-роуд, мимо музыкальных магазинов, он переполнялся ею: в конце концов не всякий может, как он, заварить войну.

Он не знал, где живет Чолмонделей, и единственным ключом был явочный адрес. Ему пришло в голову, что если он проследит за лавчонкой, куда он посылал письма Чолмонделею, то сможет его увидеть. Очень малый шанс, но Чолмонделей, очевидно, захочет исчезнуть на время и потом зайдет проверить, нет ли ему писем. Все зависело от того, использовал ли он этот адрес для других писем или только для писем Рэвена.

Лавка стояла в переулке напротив театра. Она состояла из одной комнатушки. Там продавались открытки из Парижа в заклеенных конвертах, американские и французские журналы.

За лавкой было трудно следить. Женщина-полисмен стояла на углу и поглядывала на проституток, а напротив тянулась глухая стена театра с единственным входом на балкон.

«У стены ты был бы виден как муха на обоях, кроме того случая, — подумал он, ожидая, пока зажжется зеленый свет и можно будет перейти улицу, — кроме того случая, когда пьеса пользуется успехом».

И она пользовалась успехом. Несмотря на то, что дверь на балкон откроется только через час, у стены стояла длинная очередь. Рэвен собрал последнюю мелочь, арендовал складной стул и сел. Лавка была напротив. Рэвен следил, прижав носовой платок ко рту. Он видел, как парень остановился перед витриной, посмотрел с вожделением на «Соблазны Парижа» и поспешил дальше; видел, как старик зашел в лавку и вышел со свертком.

К углу подъехало такси, и из него вышел мужчина. Это был Чолмонделей. Он вошел в лавку. Рэвен пересчитал деньги. У него было два шиллинга и шесть пенсов и сто девяносто пять фунтов краденых денег, на которые он ничего не мог купить.

На другой стороне улицы была стоянка такси. Он ждал до тех пор, пока не вышел Чолмонделей.

— Следуйте за тем такси, — сказал он и откинулся на сиденье с чувством облегчения. Машина ехала по Чаринг Кросс-роуд, Тотенхэм Корт-роуд, Юстон-роуд, где была велосипедная стоянка и где торговцы подержанными автомобилями с того конца Грейт Портленд-стрит выпивали по маленькой, прежде чем разойтись по своим квартирам. Он не привык, чтобы за ним охотились. Так было лучше — охотиться самому.

Счетчик тоже его не подвел. У него еще оставался шиллинг, когда мистер Чолмонделей проследовал мимо Юстонского памятника жертвам войны к громадному дымному входу в вокзал. Рэвен быстро сунул шиллинг шоферу. У него ничего не было, кроме ста девяноста пяти фунтов, на которые он не мог купить даже сандвича. Мистер Чолмонделей прошел, сопровождаемый двумя носильщиками, к багажному отделению и сдал там три чемодана, портативную пишущую машинку, сумку с клюшками для гольфа, маленький портфель и шляпную коробку. Рэвен слышал, как он спросил, с какой платформы уходит двенадцатичасовой поезд.

Рэвен сел в громадном зале рядом с моделью «Ракеты» Стефенсона[1]. Ему надо было подумать. В полночь отходил только один поезд. Если Чолмонделей ехал, чтобы доложить, значит его хозяева находятся где-то на дымном промышленном севере, так как поезд шел без остановок до Ноттвича. Номера банкнотов были уже везде известны. Кассиры в билетных кассах наверняка их получили.

Понемногу, пока он сидел под «Ракетой» среди узлов и оберток от сандвичей, в голове Рэвена формировался план. Возможно, кондуктора на поездах не получили номеров. О них могли позабыть. Конечно, оставалась опасность, что банкнот укажет потом, что он был в поезде, уходящем на север. Последует погоня, но она задержится примерно на полдня, а за это время он сможет подобраться поближе к своей жертве. Рэвен никогда не мог понять других людей. Они, как ему казалось, жили совсем не так, как он. И несмотря на то, что он был зол на мистера Чолмонделея, ненавидел его достаточно, чтобы убить, он не мог представить себе его страхов и причин его поступков. Он был борзой, а мистер Чолмонделей только механическим зайцем; но в данном случае и за борзой охотился еще один механический заяц.

Он был голоден, но он не мог рисковать, разменивая банкнот. У него не было медяшки для того, чтобы пройти в уборную. Через некоторое время он поднялся и, чтобы согреться, пошел по вокзалу. В одиннадцать тридцать он увидел, как мистер Чолмонделей получил свой багаж, миновал барьер и пошел вдоль освещенного поезда.

Без двух минут двенадцать Рэвен побежал вперед. Паровозный дым мчался над платформой ему навстречу.

Без двух минут двенадцать Рэвен побежал вперед. Паровозный дым мчался над платформой ему навстречу. Он сказал контролеру у барьера:

— Я не успел купить билет. Заплачу в поезде. — И бросился к первому классу.

Вагоны были уже заперты и полны. Носильщик крикнул ему, чтобы он бежал дальше. И он побежал. Он успел только-только. Он не смог найти места и стоял в коридоре, прижав лицо к стеклу, чтобы скрыть заячью губу, глядя, как Лондон проплывает и исчезает из глаз. Зажженный семафор, освещенная будка стрелочника, длинная вереница черных домов на фоне усеянного холодными звездами неба… Он наблюдал, потому что ему больше ничего не оставалось делать, чтобы скрыть губу; наблюдал, как человек, который смотрит в последний раз на то, что он так любил.

2

Матер шел обратно по платформе. Он был расстроен, но в конце концов это не так важно: он увидит Энн через несколько недель. Это не значило, что его любовь была меньше ее любви, но просто его мозг стоял на более надежном якоре. Он на службе. Он трудится, чтобы избавить людей от преступлений. Его могут повысить, и они поженятся. И он перестал думать о девушке.

Сондерс ждал по другую сторону барьера. Матер сказал:

— Поехали.

Они поехали на юго-восток, к Кеннингтону.

Динамик в машине произнес:

«Полицейским машинам проследовать в район Кингз Кросс для интенсивных поисков. Рэвен отправился к вокзалу Юстон в семь вечера. Мог не уехать поездом».

Матер наклонился к шоферу:

— Поверните назад к Юстону.

Горел свет на башне Вестминстера. Парламент заседал всю ночь, и оппозиция проигрывала битву против мобилизации.

Было уже шесть утра, когда они повернули обратно. Сондерс спал. Ему снилось, что он имеет независимый доход, что он пьет шампанское с девушкой. Что все замечательно. Матер делал записи в книжке. Он сказал Сондерсу:

— Он наверняка сел в поезд. Могу поспорить…

Заметил что тот спит, накрыл его пледом и задумался.

Они повернули к воротам Скотланд-ярда.

Матер увидел свет в кабинете главного инспектора.

— Есть что доложить? — спросил Кьюсэк.

— Нечего. Он, должно быть, сел в поезд, сэр.

— У нас мало данных для такого предположения. Рэвен следовал за кем-то к Юстону. Мы стараемся найти водителя первой машины. Мы кое-что про Рэвена раскопали. Мальчишкой его отправили в ремесленную школу. Он сообразителен, и нам не попадался. Я не пойму, почему он так себя ведет. Неглупый парень. А оставляет такой след.

— Сколько у него денег, кроме этих банкнотов?

— Вряд ли много. Что-нибудь придумали, Матер?

Небо над городом светлело. Кьюсэк выключил настольную лампу, и комнату охватил полумрак.

— Я полагаю, — сказал Матер, — что во всех кассах есть номера банкнотов?

— Во всех без исключения.

— Мне кажется, — размышлял Матер, — что если у тебя ни копейки денег, кроме этих несчастных банкнотов, и ты хочешь сесть на экспресс…

— Почему вы решили, что экспресс?

— Не знаю, почему так сказал, сэр. Правда, если бы он сел на пассажирский, который останавливается на каждом углу, кто-нибудь обязательно сообщил бы нам…

— Может быть, вы и правы.

— Ну вот, если бы я хотел сесть на экспресс, я дождался бы последней минуты и купил бы билет в поезде. Я не думаю, чтобы у контролеров были номера.

— Ну что ж вы наверно, правы. Вы устали?

— Нет.

— Хорошо, а я устал. Не останетесь ли вы здесь и не обзвоните ли все вокзалы? Составьте список экспрессов, которые отошли после семи вечера. Скажите, чтобы позвонили на все станции, проверили, нет ли где человека, который покупал билет в поезде. Мы скоро узнаем, где он слез. Спокойной ночи, Матер.

— Доброго утра, сэр. — Он любил быть точным.

3

Рассвет не наступил в Ноттвиче. Туман лежал над городом, как беззвездное ночное небо. Воздух на улицах был чист. Надо было только поверить в то, что это ночь. Первый трамвай выбрался из депо и покатил по рельсам к рынку. Старый газетный лист распластался у двери театра Роял. По окраинной улице Ноттвича, откуда было недалеко до шахт, шел старик с шестом и стучал в окна. Семафор подмигнул зеленым глазом будущему дню. Освещенные вагоны медленно тянулись мимо кладбища, клеевой фабрики, через широкую, в аккуратных цементных берегах реку. Зазвонил колокол на католическом соборе. Раздался свисток.

Переполненный поезд медленно въезжал в новое утро. Все спали в одежде. Чолмонделей съел слишком много сладостей, ему хотелось вычистить зубы: дыхание было приторным и душным. Он высунул голову в коридор. Рэвен быстро отвернулся и принялся глядеть на запасные пути, на платформы, груженные местным углем. С клеевой фабрики доносилась вонь гнилой рыбы. Мистер Чолмонделей перебежал на другую сторону вагона, чтобы посмотреть, к какой платформе подойдет поезд. Он повторял «извините», наступая на ноги. Энн улыбнулась про себя и загородила ему дорогу. Мистер Чолмонделей кинул на нее возмущенный взгляд. Она сказала «прошу прощения» и начала приводить в порядок лицо.

— Пропустили бы меня, — сказал мистер Чолмонделей с яростью. — Я здесь схожу.

— Пропустили бы меня, — сказал мистер Чолмонделей с яростью. — Я здесь схожу.

Рэвен увидел в окне его отражение — мистер Чолмонделей спускался из вагона, — но не посмел сразу последовать за ним. Как будто донесшийся из многотуманных миль, через широкие поля охотничьих графств, через пригороды вилл, подползающих к городам, голос сказал ему: «Всякий, кто едет в поезде без билета…» Он задумался, сжимая в руке белый листок, выданный кондуктором. Он открыл дверь и следил за пассажирами, проходящими мимо него к барьеру. Ему была дорога каждая минута, и он понимал, что у него нет даже суток в запасе. Они зайдут в каждую гостиницу, в каждый дом Ноттвича, где сдаются комнаты. Ему негде было остановиться.

И тут в голову пришла мысль, которая заставила его вторгнуться в жизнь других людей, разрушить мир своего одиночества.

Большинство пассажиров ушло, но одна девушка задержалась, ожидая носильщика у двери в буфет.

Он подошел к ней и сказал:

— Разрешите помочь вам поднести чемоданы?

— О, если это вас не затруднит, — обрадовалась она.

Он стоял, слегка наклонив голову, чтобы она не увидела его заячьей губы.

— Как насчет сандвича? — спросил он. — Путешествие было нелегким.

— Разве уже открыто? — удивилась она. — Так рано?

Он попробовал дверь.

— Да, уже открыто.

— Это приглашение? — спросила она. — Вы хотите разориться?

Он взглянул на нее с легким удивлением. На ее улыбку, на маленькое чистое лицо, на глаза, расставленные чуть-чуть слишком широко. Он не привык к естественному дружелюбию. Он сказал: «Да-да, я плачу», — внес чемоданы и постучал по прилавку.

— Что будете есть? — спросил он.

Он стоял отвернувшись. Он не хотел пока ее пугать.

— Здесь богатый выбор, — сказала она. — Бобы во всех видах, прошлогодние бисквиты, сандвичи с ветчиной. Я остановлюсь на сандвиче с ветчиной и чашке кофе. Для вас это накладно? Если так, обойдемся без кофе.

Он дождался, пока буфетчица снова уйдет, пока девушка откусит большой кусок сандвича, так что если бы она захотела, то все равно не смогла бы закричать, и обернулся к ней. Он был озадачен: девушка не выразила отвращения, а улыбнулась настолько, насколько это можно было сделать с полным ртом…

— Мне нужен ваш билет. За мной гонится полиция. Я на все пойду, чтобы получить ваш билет.

Она проглотила хлеб и закашлялась. Сказала:

— Ради бога, стукните меня по спине.

Она сбивала его с толку. Он не привык к нормальным человеческим отношениям, и это действовало ему на нервы.

— У меня есть пистолет, — сказал он и добавил неуклюже: — Я дам вам вот это взамен.

Он положил листок на прилавок, и она прочла его с интересом, не переставая кашлять: «Первый класс. До самого…»

— Так я же могу за него еще деньги получить. Что ж, это неплохой обмен, но при чем здесь пистолет?

— Билет, — потребовал он.

— Пожалуйста.

— Со станции вы пойдете вместе со мной. Я не хочу рисковать.

— А почему бы не съесть сначала сандвич с ветчиной?

— Молчать. Мне некогда слушать ваши шуточки.

— Я люблю настоящих мужчин. Меня зовут Энн. А вас как?

Поезд снаружи засвистел, вагоны двинулись, как длинная полоса света в тумане, и пар помчался вдоль платформы. Рэвен на секунду отвернулся от нее; она подняла чашку и плеснула ему в лицо горячий кофе. Боль заставила его откинуться и прижать ладони к глазам, он зарычал, как зверь, — это была настоящая боль. То же чувствовал старый министр обороны, и женщина-секретарь, и его отец, когда скамейка ушла из-под ног и шея приняла груз тела. Его правая рука потянулась к пистолету, спиной он прижался к двери. Люди заставляли его терять голову. Он сдержался, с усилием победил боль ожога, мучения, толкавшие его к убийству.

— Ты под прицелом. Подними чемоданы. Иди впереди, — сказал Рэвен.

— Ты под прицелом. Подними чемоданы. Иди впереди с бумажкой.

Она подчинилась, сгибаясь под тяжестью чемоданов.

— Передумали? Могли бы доехать до Эдинбурга. Хотите сделать остановку? — спросил контролер.

— Да, — сказала она. — Да, именно так.

Он вынул карандаш и принялся писать что-то на листке. Энн хотелось, чтобы он запомнил ее и ее билет. Быть может, потом будут выяснять.

— Нет, — сказала она. — Я дальше не поеду.

И прошла за барьер, думая: «Он не забудет обо мне сразу».

Длинная улица бежала между маленькими пыльными домами.

— А теперь мне можно уйти? — спросила она.

— Ты что, думаешь, я дурак? — сказал он со злостью. — Иди дальше.

— Вы можете взять один из чемоданов.

Она бросила чемодан на мостовую и пошла дальше. Рэвену пришлось поднять его. Чемодан был тяжелым, Рэвен взял его в левую руку: в правой был пистолет.

— Так мы в Ноттвич не попадем. Нам нужно было повернуть направо за угол, — сказала она.

— Я знаю, куда идти.

— Хотела бы и я знать.

Маленькие дома бесконечно тянулись в тумане. Было еще очень рано. Женщина вышла из двери и забрала молоко. Энн увидела в окне бреющегося мужчину. Она хотела закричать, но тот был словно в другом мире. Она могла представить себе его тупой взгляд, медленную работу мозга, прежде чем он поймет — что-то не в порядке. Они шли дальше. Рэвен на шаг сзади. Она раздумывала, не обманывает ли он ее; должно быть, его ищут за что-то очень серьезное, если он в самом деле готов выстрелить.

Они шли дальше. Рэвен на шаг сзади. Она раздумывала, не обманывает ли он ее; должно быть, его ищут за что-то очень серьезное, если он в самом деле готов выстрелить.

Она высказала свои мысли вслух:

— Это что, убийство?

Шепоток страха донесся до Рэвена как что-то знакомое, дружеское. Он привык к страху. Страх жил в нем уже двадцать лет. Он ответил без напряжения:

— Нет, меня не за это ищут.

— Тогда вы не посмеете стрелять, — вызывающе бросила она.

Но у него был готов убедительный ответ, убедительный, потому что был правдой:

— Я в тюрьму не пойду. Пусть уж лучше повесят. У меня отца повесили.

— Куда мы идем? — снова заговорила она, все время настороже в ожидании своего шанса.

Он не ответил.

— Вы знаете эти места?..

Но он уже свое сказал.

И внезапно ей представился случай. У писчебумажной лавочки, глядя на витрину, заваленную дешевой бумагой, ручками и бутылками чернил, стоял полисмен. Она почувствовала, как приблизился Рэвен, все произошло слишком быстро, она не успела ничего решить, как они уже миновали полисмена. Было поздно кричать, полисмен был в двадцати ярдах, он уже не успеет на помощь. Она сказала вполголоса:

— Должно быть, это убийство.

Повторение заставило его заговорить:

— Вот она, ваша справедливость. Всегда думаете самое плохое. Они клеят мне грабеж, а я даже не знаю, откуда эти бумажки взялись. — Рэвен не мог переменить руку, боясь отпустить пистолет. — Если человек родился уродом, то у него нет шансов в жизни. Это еще со школы начинается. Даже раньше, — сказал он.

— А что такое у вас с лицом? — спросила она. Ей казалось, что, пока он говорит, остается надежда. Должно быть, труднее убить человека, с которым вас что-нибудь связывает.

— Губа моя, конечно, разумеется.

— А что у вас с губой?

— Ты что, хочешь сказать, что не заметила?

— А-а, — сказала Энн, — вы, наверно, имеете в виду вашу заячью губу. Я видела вещи и похуже.

Они миновали маленькие грязные дома. Она прочла название новой улицы: авеню Шекспира. Они теперь были на самой окраине Ноттвича. Здесь спекулянты строили дома для продажи в кредит. Энн подумала, что Рэвен привел ее, чтобы убить в поле за жилым районом, там, где трава была затоптана в глину и торчали пни вырубленного леса. Они прошли мимо дома с открытой дверью, куда в любое время дня можно было зайти и осмотреть его, от маленькой квадратной спальни до маленькой квадратной гостиной, ванной и туалета у лестницы. Большой плакат гласил: «Десять фунтов задатка — и дом ваш».

— Вы собрались купить дом? — спросила она с юмором отчаяния.

— У меня сто девяносто фунтов в кармане, а я на них и коробки спичек купить не могу. Я ж говорил, меня обманули. Я этих денег не крал. Мне их подонок один дал, — сказал он.

— Он был щедрым.

Рэвен приостановился перед домом, таким новым, что со стенок еще не слезла краска.

— Это были деньги за работу. Я работу сделал. Он и должен был мне заплатить по совести. Я за ним сюда и приехал. Этого подонка зовут Чолмонделей.

Он подтолкнул ее к воротам, они проследовали вокруг дома к задней двери и очутились на краю тумана, на рубеже дня и ночи. Туман уплывал клочьями к серому зимнему небу. Он нажал плечом на заднюю дверь, и замок кукольного домика сразу вылетел из дешевого гнилого дерева. Они вошли в кухню, где провода ждали ламп, трубы — газовой плиты.

— Иди к стене, — сказал он, — чтобы я тебя мог видеть.

Он сел на пол, не выпуская пистолета, и сказал:

— Я устал. Всю ночь простоял в поезде. Я даже думать толком не могу. Не знаю, что с тобой теперь делать.

— Я сюда на работу приехала. У меня ни гроша не будет, если я ее потеряю. Честное слово, я ничего не скажу, если вы меня отпустите, — сказала Энн и добавила безнадежно: — Вы мне все равно не поверите.

— Люди никогда не держат слова, которое мне дают. Я в безопасности, пока ты здесь тоже, — сказал Рэвен, прижал ладони к лицу и поморщился от боли ожога.

Энн пошевелилась.

— Не двигайся. Я пристрелю тебя, если будешь двигаться, — предупредил он.

— Можно мне сесть? — спросила она. — Я тоже устала. Мне придется весь день быть на ногах. — Она представила себя запихнутой в шкаф, всю в крови и добавила: — Разодетой, как конфетка. И петь.

Но он ее не слушал. Он строил планы в своей темноте.

— Отпустите меня, — попросила Энн. — Вы можете мне доверять. Я ни слова не скажу. Я даже не знаю, кто вы такой.

— Доверять тебе? Разумеется. Как только вернешься в город, увидишь в газетах, как меня зовут, и описание, и как я одет, и сколько мне лет. Я не крал этих денег, но я — то не могу напечатать описание человека, который мне нужен: имя Чол-мон-де-лей, профессия — обманщик, толстый, носит кольцо с изумрудом, — засмеялся он печально.

— Смотрите-ка, мне кажется, я ехала сюда с таким человеком. Никогда бы не подумала, что у него хватит духу…

— Он только агент, но дай мне только до него добраться, и я вытрясу из него…

— Почему бы вам не сдаться полиции? Не рассказать, что произошло?

— Чудесная идея! Сказать им, что друзья Чолмонделея приказали убить старого чеха. Сообразительная девочка.

— Старого чеха?! — воскликнула она.

В кухню проникало чуть больше света, туман поднимался над жилым районом, над израненными полями.

— Уж не хотите ли вы сказать, что об этом самом все газеты твердят? — спросила она.

— Об этом самом, — сказал он с мрачной гордостью.

— И вы знаете человека, который это сделал?

— Как себя самого.

— И Чолмонделей в этом замешан?.. Это значит, что все ошибаются?..

— Они в газетах ни капельки не знают об этом.

— А вы знаете и Чолмонделея?.. Тогда, если вы найдете Чолмонделея, войны не будет?

— А мне плевать, будет война или нет. Мне только нужно узнать, кто меня провел. Я хочу рассчитаться, — объяснил он, глядя на нее через комнату, держа руку у рта, чтобы скрыть губу, замечая, что она молода, раскраснелась и хороша собой, не питая к ней большего личного интереса, чем волк, глядящий из клетки на откормленную, ухоженную суку по другую сторону решетки. — Война людям не повредит, — продолжал он. — Она покажет им, что к чему, она их заставит попробовать своего собственного лекарства. Я знаю. Для меня всегда была война.

Он дотронулся до пистолета.

— Меня сейчас одно заботит, как заставить тебя молчать в ближайшие двадцать четыре часа.

— Ведь вы меня не убьете? — спросила она затаив дыхание.

— Если другого пути не будет… — сказал он. — Дай мне подумать немножко.

— Но ведь я буду на вашей стороне, — умоляла она его, оглядываясь в поисках чего-нибудь, что можно кинуть, разыскивая лазейку, ведущую к спасению.

— Никого нет на моей стороне, — возразил Рэвен. — Я это уже выучил… Понимаешь, я урод. Я и не притворяюсь, что я один из твоих красавчиков. Но я образованный. Я придумывал разные штуки… — Он добавил быстро: — Я трачу время зазря. Мне пора идти.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она, поднимаясь на ноги.

— Ну вот, — сказал он разочарованно. — Опять ты перепугалась.

Он глядел на нее с другой стороны кухни, направив ей в грудь пистолет. Он умолял ее: «Не нужно бояться. Эта губа…»

— Мне все равно, какая у вас губа, — сказала она в отчаянии. — Не такой уж вы урод. У вас должна быть девушка. Она заставит вас забыть о губе.

Он покачал головой.

— Ты так говоришь, потому что перепугалась. Меня этим не проведешь. Но тебе не повезло, не повезло, что я тебя выбрал. Ты не должна так бояться смерти. Нам всем придется помереть. Если будет война, ты все равно помрешь. Это сразу, и быстро, и не больно, — говорил он, вспоминая раздробленный череп старика — такой была смерть: не труднее, чем разбить яйцо.

— Вы хотите убить меня? — прошептала она.

— Да нет же, — сказал он, стараясь ее успокоить. — Повернись и иди к той двери. Мы найдем комнату, где я смогу запереть тебя на несколько часов.

Он смотрел на ее спину. Он хотел застрелить ее, но не хотел делать ей больно.

— Вы не такой плохой. Мы бы могли стать друзьями, если бы встретились не так. Если бы это была дверь на сцену. Вы встречали девушек у двери на сцену? — спросила она.

— Я? — удивился он. — Никогда. Они бы на меня и не взглянули.

— Вы не уродливый, — сказала она. — Уж лучше эта губа, чем уши, как цветная капуста, как у тех парней, которые думают, что они крепкие мужчины. Девушки с ума сходят по ним, когда они в трусах. Но в костюмах они выглядят глупо.

Рэвен думал: «Если я застрелю ее здесь, то кто-нибудь может увидеть ее через окно. Я застрелю ее наверху, в ванной».

— Давай двигайся, — сказал он.

— Отпустите меня к вечеру. Пожалуйста. Я потеряю работу, если не приду в театр, — попросила она.

Они вышли в маленькую чистенькую переднюю, которая пахла краской. Она сказала:

— Я достану вам билет на представление.

— Иди, — сказал он, — вверх по лестнице.

— Стоит сходить.

На лестничной площадке было три двери. Одна из них была застекленной.

— Открой дверь, — сказал он, — зайди внутрь.

Он решил выстрелить ей в спину, как только она переступит порог. Затем ему останется только закрыть дверь, и ее не будет видно.

Далекий голос зашептал за закрытой дверью его памяти. Воспоминания никогда его не мучили. Он не думал о смерти: глупо бояться смерти в этом пустом ветреном мире. Он спросил хрипло:

— Ты счастлива? Я имею в виду, ты довольна работой?

— Нет, не работой, — сказала она. — Работа — это не навсегда. Как вы думаете, кто-нибудь женится на мне? Я надеюсь.

Он прошептал: «Заходи. Посмотри в окно». Его палец дотронулся до курка.

Она послушно прошла вперед. Он поднял револьвер. Его рука не дрожала, он сказал себе, что она ничего не почувствует. Ей не стоило бояться смерти. Она подняла висящую на боку сумочку. Он обратил внимание на старую изысканную форму вензеля — кружок из гнутого стекла и внутри него инициалы «Э.К.»…

Дверь закрылась, и голос сказал:

— Извините, что я привез вас сюда так рано, но мне придется допоздна задержаться в конторе…

— Ничего, ничего, мистер Грейвс.

— Итак, вы называете это премилым домиком?..

Когда Энн обернулась, он опустил пистолет. Она прошептала беззвучно: «Быстро сюда». Он подчинился, но не понял и готов был выстрелить, если она закричит.

Она увидела пистолет и сказала:

— Уберите. С этой штукой вы только наживете неприятностей.

— Твои чемоданы в кухне, — напомнил Рэвен.

— Я знаю.

Они вошли через переднюю дверь.

— Газ и электричество, — послышался голос, — подведены. Десять фунтов сразу. Подпишитесь под пунктирной линией и ввозите мебель.

Четкий голос, который вязался с пенсне, высоким воротником и редкими прилизанными волосами, произнес:

— Мне надо будет обдумать.

— Пойдемте посмотрим верх, мистер Грейвс.

Они услышали, как те пересекли прихожую и поднялись по лестнице. Агент говорил не переставая.

— Я буду стрелять, если ты…

— Молчите, — сказала Энн, — ни слова. Послушайте, у вас эти деньги с собой? Дайте мне две пятерки.

Он заколебался, и она прошептала настойчиво:

— Нам придется рискнуть.

Агент и мистер Грейвс прошли в большую спальню.

— Вы только подумайте, — говорил агент, — ситцевые обои.

— Стены звуконепроницаемые?

— С помощью особого процесса. Закройте дверь.

Дверь закрылась, и голос агента продолжал приглушенно, но отчетливо:

— И в коридоре вы не услышали бы ни звука. Эти дома строились специально для семейных.

— А теперь, — произнес Грейвс, — я хочу посмотреть ванную.

— Не двигайся, — пригрозил Рэвен.

— Да уберите вы пистолет, — сказала Энн, — будьте самим собой.

Она закрыла дверь в ванную и подошла к двери в спальню. Дверь открылась, и агент сказал с немедленной галантностью человека, известного во всех барах Ноттвича:

— Так-так. И кого же мы видим?

— Я проходила мимо и увидела, что дверь открыта. Я собиралась как раз зайти к вам, но не думала, что вы встаете так рано.

— Всегда на месте для молодой леди, — ответил агент.

— Я хочу купить дом.

— Подождите, — возразил мистер Грейвс, молодой, в черном костюме, бледное лицо которого говорило о недосыпании, о детях в маленьких прокисших комнатах. — Вы не можете этого сделать. Я осматриваю дом.

— Мой муж прислал купить его.

— Я первым пришел сюда.

— Вы его купили?

— Я должен его осмотреть, не так ли?

— Вот, — сказала Энн, показывая две пятифунтовые бумажки. — И теперь я должна…

— Подписаться под пунктирной линией, — подсказал агент.

— Дайте мне подумать, — просил мистер Грейвс, — мне нравится вид отсюда.

Он подошел к окну, за которым лежало вытоптанное поле, простирающееся под тающим туманом к грудам мусора на горизонте.

— Тут как в деревне, — произнес мистер Грейвс, — полезно для детей и жены.

— Извините, — сказала Энн, — но вы же видите, что я готова заплатить и подписаться.

— Документы? — спросил агент.

— Я принесу во второй половине дня.

— Разрешите, я покажу вам другой дом, мистер Грейвс.

— Нет, — возразил мистер Грейвс, — если я не могу получить Этот дом, другой мне не нужен.

— Ну что ж, — сказал агент. — Этот вы получить не сможете. Кто первый пришел, тому и карты в руки.

— До свидания, — сказал мистер Грейвс и понес свою жалкую, узкогрудую гордость вниз по лестнице. По крайней мере он мог быть доволен, что никогда не соглашался на замены, хотя всегда опаздывал к тому, чего хотел в самом деле.

— Я пройду с вами в контору, — сказала Энн, — прямо сейчас.

Взяв агента под руку и повернувшись спиной к ванной, где стоял в ожидании темный, загнанный человек с пистолетом в руке, они спустились вниз, в холодный облачный день, который благоухал для нее, как летний, потому что она снова была в безопасности.

4

«Что сказал Аладдин.

Как приехал в Пекин?..»

Весь длинный ряд покорно, с утомленной живостью наклоняясь вперед, повторил: «Чин-чин». Они репетировали уже пять часов.

— Так не пойдет. Искры не вижу. Начинаем снова: «Что сказал Аладдин…»

— Скольких они уже прикончили? — спросила Энн соседку, переводя дыхание. — «Чин-чин».

— О, по крайней мере полдюжины.

— Я рада, что попала сюда в последнюю минуту. Две недели такого. Благодарю покорно.

— Да вдохните вы в это немного искусства! — умолял режиссер. — Есть у вас хоть какая-нибудь гордость? Это же не простая пантомима. «Что сказал Аладдин…»

— Вы выглядите вымотанными, — сказала Энн.

— О вас то же самое можно сказать. — Здесь все так быстро случается.

— Еще раз, девочки, и мы перейдем к сцене мисс Мейдью.

«Что сказал Аладдин.

Как приехал в Пекин?»

— Побудете здесь недельку — не так заговорите.

— Кто этот человек в заднем ряду! — прошептала Энн. Он был ей почти не виден.

— Не знаю. Раньше его здесь не было. Наверно, один из тех, кто вкладывал деньги. Пришел поглазеть.

Она принялась изображать его: «Не представите ли вы меня девушкам, мистер Колльер? Я хотел бы поблагодарить их за то, что они так самоотверженно трудятся для успеха представления. Как насчет пообедать вместе, девочки?»

— Никому не уходить из театра, — сказал мистер Колльер. Он нервно посмотрел через плечо на полного джентльмена, вышедшего на свет из задних рядов. Этот джентльмен был одним из колесиков, с помощью которых мистер Колльер оказался в Ноттвиче.

— Не представите ли вы меня девушкам, мистер Колльер? — спросил полный джентльмен. — Если вы уже заканчиваете, конечно. Я не хочу прерывать репетицию.

— О, разумеется, — сказал мистер Колльер. — Девушки, это мистер Дейвенент, один из тех, кто нас поддерживает.

— Дейвис, а не Дейвенент, — поправил толстяк. Он взмахнул рукой, и Энн заметила, как сверкнуло изумрудное кольцо на его пальце.

— Пока будет идти представление, я надеюсь пригласить пообедать каждую из девушек специально для того, чтобы выразить вам благодарность за ваш самоотверженный труд ради успеха представления. С кого мне начать? — продолжал он.

У него был вид отчаянного весельчака. Он был похож на человека, который вдруг обнаружил, что ему не о чем думать и он должен как-то заполнить вакуум.

Энн ушла со сцены. Она не хотела развлекать Дейвиса. Она отделалась от Рэвена, и дела Рэвена больше ее не занимали. Она его не собиралась выдавать, она еще не перешла на сторону права и порядка, но она и ему не будет помогать. Решив строго придерживаться нейтралитета, она вышла из театра прямо на Хай-стрит.

Но то, что она увидела, заставило ее остановиться. Улица была полна народу, люди протянулись по южной стороне мостовой до самого рынка. Они смотрели на электрические надписи над универмагом Уоллеса повествовавшие о ночных новостях. Она не видела ничего подобного с последних выборов, но это было совсем по-другому, потому что не было радостных криков. Люди читали о передвижениях войск в Европе и предосторожностях против газовых атак. Энн была слишком молода, чтобы помнить, как начиналась прошлая война, но она читала о толпах у дворца, об энтузиазме, об очередях на пункты добровольцев — так она представляла себе начало любой войны. Она боялась только за себя и Матера. Она думала о войне как о личной трагедии, разыгрывающейся на фоне флагов и радостных криков. Но все оказалось иным. Молчаливая толпа была не веселой, а испуганной. Белые лица были обращены к небу, словно в молитве. Но они не молились никакому богу, они просто хотели, чтобы электрические лампы рассказали им о чем-нибудь другом. Они были пойманы здесь, на пути с работы, с инструментами и портфелями в руках у рядов ламп, повествующих о сложностях, которых им просто не понять.

«Может ли быть правдой, что этот толстый дурак… что парень с заячьей губой знает… Так, — сказала она себе, — я верю в судьбу, я думаю, что не имею права забыть обо всем этом Я в этом запуталась по уши. Если бы Джимми был здесь! Но Джимми, — подумала она с болью, — был на другой стороне, среди тех, кто охотился за Рэвеном. А Рэвену надо дать шанс окончить ЕГО охоту».

И она вернулась в театр.

Мистер Дейвенент — Дейвис — Чолмонделей — как уж там его, в самом деле, звали? — что-то рассказывал. Большинство девушек ушло переодеваться. Мистер Колльер нервно наблюдал и слушал. Он старался припомнить, кто такой мистер Дейвис.

— Я подумала, что кто-то произнес слово «обед», — сказала Энн. — Я проголодалась.

— Кто первый пришел, тому и карты в руки, — весело сказал мистер Чолмонделей. — Девушки, я еще увижу вас. Куда же мы пойдем, мисс…

— Энн.

— Очень приятно, — сказал мистер Чолмонделей — Дейвис. — Я — Вилли.

— Могу поспорить, вы знаете город лучше меня, — сказала Энн. — Я здесь новенькая.

Она подошла к свету и сознательно показала себя. Она хотела выяснить, узнает ли он ее. Но мистер Дейвис никогда не смотрел в лицо. Он смотрел сквозь вас. Его большому квадратному лицу не было нужды показывать свою силу с глазу на глаз. Его мощь заключалась в самом его существовании. Вы не могли не задуматься, как при взгляде на громадного дога, сколько же пищи надо потратить ежедневно, чтобы его прокормить.

— О, разумеется, я знаю этот город. Можно сказать, что я сделал этот город, — сказал мистер Дейвис и добавил: — Выбор тут невелик. «Гранд» или «Метрополь». «Метрополь» уютнее.

— Пошли в «Метрополь».

— У них там, кстати, лучшие пломбиры в Ноттвиче.

Улица уже не была переполнена. Обычное количество народу, людей, возвращающихся домой, глядящих в витрины, идущих в кино «Империал». Энн подумала: «Где сейчас Рэвен? Как я его найду?»

— Нет смысла брать такси, — сказал мистер Дейвис, — «Метрополь» сразу за углом. Вам там понравится. Там уютнее, чем в «Гранде».

Но это оказался не тот тип отеля, который вы обычно связываете с понятием об уюте. Красное кирпичное здание, громадное, как железнодорожный вокзал, с круглыми часами в островерхой башне занимало одну из сторон рынка.

Он подтолкнул ее к вращающимся дверям, и Энн заметила, что швейцар узнал его. Она подумала, что мистера Дейвиса будет нетрудно отыскать в Ноттвиче; но как найти Рэвена?..

В ресторане было достаточно места для пассажиров океанского лайнера. Крыша держалась на полосатых, зеленых с золотом колоннах, синий купол потолка был усеян золотыми звездами, собранными в соответствующие созвездия.

— Это одна из достопримечательностей Ноттвича, — пояснил мистер Дейвис. — Я всегда сижу за столиком под Венерой.

Он нервно засмеялся, устраиваясь на стуле, и Энн заметила, что они сидят не под Венерой, а под Юпитером.

— Вам бы сидеть под Большой Медведицей, — сказала она.

— Ха-ха, хорошо сказано, — засмеялся мистер Дейвис. — Нужно запомнить. — Он склонился над списком вин. — Я знаю, леди всегда предпочитают сладкое вино, — и признался: — Я сладкоежка.

Он сидел, уставясь в меню, потерянный для всего, он не обращал на нее внимания, он интересовался в данный момент только серией различных вкусовых ощущений, начиная с омара, которого он заказал первым. Это был дом, выбранный им, — громадный душный дворец пищи, это было его представление об уюте — стол среди двухсот других столов.

Энн думала, что он привел ее сюда пофлиртовать. Ей казалось, что будет нетрудно справиться с мистером Дейвисом, несмотря на то, что ритуал немного пугал ее. Пять лет провинциальных театров не сделали ее знатоком по части того, насколько далеко она может зайти. Ее отступления всегда были неожиданны и опасны. Она думала о Матере, о безопасности, о любви к одному человеку. Потом дотронулась коленкой до мистера Дейвиса. Он не обратил на это внимания, вгрызаясь в клешню. С таким же успехом он мог быть и один. Невнимание смутило ее Она снова дотронулась до его колена.

— О чем-то задумался, Вилли?

Его глаза поднялись, как линзы мощного микроскопа:

— Что случилось? Омар в порядке, а?

Он глядел мимо нее.

— Официант, принесите вечернюю газету, — сказал он и снова принялся за клешню.

Принесли газету. Он сразу открыл ее на финансовой странице. Он казался удовлетворенным. То, что он читал, было сладко, как леденец.

— Извини, Вилли, — сказала Энн, вынула три монетки из сумки и пошла в женский туалет.

Она посмотрела на себя в зеркало над умывальником: все в порядке.

— Я нормально выгляжу, как вы думаете? — спросила она у пожилой женщины.

— Может быть, он не любит яркой помады? — усмехнулась женщина.

— Нет, — возразила Энн, — он из тех, кто любит губную помаду. Кто он такой?.. Он называет себя Дейвисом. Говорит, что он сделал этот город.

— Простите, дорогая, но у вас чулок побежал.

— Так кто же он?

— Никогда о нем не слыхала, дорогая. Спросите швейцара.

— Я так и сделаю.

Она подошла к входной двери.

— В ресторане так жарко. Вдохну свежего воздуха.

Это был мирный момент для швейцара «Метрополя». Никто не входил, никто не выходил.

— На улице холодно, — сказал он.

Человек без ноги стоял на обочине и продавал спички. Мимо проходили трамваи. Стояли маленькие освещенные дома, полные дыма, разговоров и дружелюбия. Часы пробили половину двенадцатого, и можно было услышать доносившиеся с улицы за площадью детские голоса, нестройно поющие хорал.

— Пора возвращаться к мистеру Дейвису, — произнесла Энн.

— У него всего до черта, — сказал швейцар.

— Он говорит, что сделал этот город.

— Хвастает, — сказал швейцар. — Город сделала компания «Мидлэнд Стил». Они и теперь правят городом. У них работало пятьдесят тысяч. А теперь и десяти тысяч нет Я там сторожем был. Они даже сторожей уволили.

— Это, должно быть, очень жестоко, — сказала Энн.

— Ему еще хуже пришлось, — сказал швейцар, кивая на одноногого за дверью. — Он у них двадцать лет проработал. Потом потерял ногу, и суд постановил, что во всем виновата его неосторожность. И они ему ни пенни не дали. Понимаете, они на нем сэкономили… Конечно, это была его неосторожность: он заснул. Так, если вас посадить за машину, которая делает одно и то же восемь часов подряд, и вы бы заснули.

— А мистер Дейвис?

— Я о нем ничего не знаю, об этом мистере Дейвисе. Он, наверное, с обувной фабрики. А может быть, один из директоров универмага Уоллеса. У них денег куры не клюют.

Энн вернулась. Но что-то произошло. Бутылка вина была почти пуста, газета лежала на полу у ног мистера Дейвиса. На столе стояли две порции пломбира, но мистер Дейвис даже не дотронулся до него. Это была не вежливость: что-то вывело его из себя. Он рявкнул на нее:

— Где ты была?

Она постаралась подглядеть, что он читал, — это уже была не финансовая страница.

— Не знаю, что у них здесь происходит. Они соль, что ли, кладут в пломбир? — Он повернул разъяренное лицо к проходившему официанту. — И это называется «Слава Никербокера»?

— Я принесу вам другой, сэр.

— Нет, не принесете. Счет.

— Итак, на этом попрощаемся? — спросила Энн.

— Нет, нет, — сказал он и взглянул на нее. — Я не это имел в виду. Вы не уйдете и не бросите меня?

— Ну, а что же вы тогда хотите делать? В кино пойдем?

— Я надеялся, что вы пойдете ко мне; послушали бы музыку, выпили бы чего-нибудь.

Он не смотрел на нее. Он вряд ли сознавал, о чем говорит. Он не казался опасным. Энн думала, что она знает этот тип мужчин и сможет отделаться от него одним-двумя поцелуями, а когда он выпьет, попотчевать его сентиментальной историей, так чтобы он начал думать, что она его сестра. Это в последний раз. Скоро она будет принадлежать Матеру и тогда будет в безопасности. Надо разузнать, где живет мистер Дейвис…

Когда они вышли на площадь, их окружили певцы, шесть маленьких мальчиков, не имеющих никакого представления о мелодии.

— Такси, сэр? — спросил швейцар.

— Нет, — и мистер Дейвис объяснил Энн: — Если мы возьмем машину со стоянки, то сэкономим три пенса.

Мальчики стояли у него на пути, протягивая шапки за деньгами.

— С дороги! — сказал мистер Дейвис.

Детской интуицией они разгадали его неуверенность и дразнили его, следуя по обочине и распевая. Прохожие оглядывались. Кто-то захлопал в ладоши. Мистер Дейвис неожиданно обернулся и схватил за волосы ближайшего мальчишку. Он тянул его за волосы, пока мальчик не закричал, тянул, пока клок волос не остался у него между пальцев. Он сказал:

— Это тебя научит, — и, опускаясь через минуту на сиденье такси, произнес с наслаждением: — Со мной они не поиграют.

Его рот раскрылся, и нижняя губа была мокрой от слюны. Он наслаждался своей победой так же, как недавно наслаждался омаром, он уже не казался Энн таким безобидным. Она напомнила себе, что он только агент. Он знает убийцу, говорил Рэвен. Но ведь он сам не совершал убийств.

— Что это за здание? — спросила она, увидев большой темный застекленный фасад, выделяющийся среди строгих викторианских контор.

— «Мидлэнд Стил», — сказал мистер Дейвис.

— Вы здесь работаете?

— Почему вы так думаете? — мистер Дейвис впервые взглянул на нее.

— Не знаю, — ответила Энн и почувствовала, что мистер Дейвис прост, только когда дует попутный ветер.

— Как вы думаете, мог бы я вам понравиться? — спросил мистер Дейвис, опустив пальцы ей на колено.

— Посмею сказать — может быть. Вы живете за городом?

— На краю, — ответил мистер Дейвис.

— Им надо было бы побольше тратить на освещение этих мест.

— Какая сообразительная девочка! — удивился мистер Дейвис. — Могу поспорить, ты знаешь, что к чему.

Такси повернуло налево. Энн прочла название улицы: Кайбер авеню — длинный ряд жалких коттеджей. Такси остановилось в конце дороги.

— Уж не хотите ли вы сказать, что здесь вы живете?

Мистер Дейвис расплачивался с шофером.

— Номер шестьдесят один, — сказал он, улыбнулся мягко и добавил: — Внутри, дорогая, просто замечательно.

Он сунул ключ в замочную скважину и уверенно подтолкнул ее в маленький, слабо освещенный холл. Он повесил шляпу и мягко, на цыпочках пошел к лестнице.

— Мы включим радио, — сказал мистер Дейвис, — и послушаем музыку.

Дверь в коридоре открылась, и женский голос произнес: «Кто там?»

— Всего-навсего мистер Чолмонделей.

— Не забудьте заплатить, прежде чем пойдете наверх.

— Второй этаж, — сказал мистер Дейвис, — комната прямо по коридору… Я буду через минутку.

Он ждал, когда она пройдет мимо.

В комнате и в самом деле оказался приемник. Он стоял на мраморном умывальнике, но места для танцев не оставалось, потому что всю комнату занимала двуспальная кровать. Ничто не указывало на то, что здесь когда-нибудь жили. Зеркало было покрыто пылью, и кувшин возле приемника был пуст. Энн выглянула из окна в маленький темный двор. Рука, прижатая к раме, вздрогнула. Она на такое не рассчитывала.

Мистер Дейвис открыл дверь. Она была сильно напугана. Это заставило ее перейти в наступление. Она сказала сразу:

— Итак, вас зовут мистер Чолмонделей?

Он моргнул, мягко закрывая за собою дверь.

— Ну и что?

— И вы сказали, что везете меня к себе домой. Мистер Дейвис сел на постель и снял ботинки.

— Нам нельзя шуметь, дорогая, — сказал он. — Старуха этого не любит.

Он открыл дверцу ящика под умывальником и вынул оттуда картонную коробку. Мелкий сахар, покрытый глазурью, просыпался из ее трещин на кровать и на пол:

— Попробуй турецких сладостей.

— Это не ваш дом, — настаивала она.

Пальцы мистера Дейвиса остановились на полпути ко рту.

— Конечно, нет, — ответил он. — Ты что, думаешь, я тебя домой повезу, что ли? Ты не такая невинная, чтобы не знать об этом. Я не собираюсь терять свою репутацию. — И добавил: — Что ж, включим сначала музыку?

Он начал крутить ручки приемника, выжимая из него хрипы и шумы.

— Атмосферные помехи, — сказал он, продолжая крутить ручки, пока не донесся издали звук оркестра: сонный ритм, прорывающийся сквозь скрежет. Можно было только угадать мелодию «Ночной свет, свет любви…».

— Это наша программа, из Ноттвича, — объяснил мистер Дейвис. — Лучше оркестра не найдешь во всем Мидлэнде. Из «Гранда». Потанцуем? — И, обхватив ее за талию, он начал трястись между кроватью и стеной.

Она заговорила быстро, о первом пришедшем ей в голову:

— Разве не ужасно, как они застрелили старую женщину?

Он посмотрел на нее, хотя она ничего не имела в виду.

— Чего это вы об этом вспомнили? — спросил он.

— Я об этом читала, — сказала Энн. — Наверно, тот человек чего только не натворил в квартире…

— Перестань, пожалуйста, хватит, — взмолился мистер Дейвис и объяснил, облокотившись о спинку кровати. — Я не выношу ужасов. У меня слабый желудок.

— Я люблю ужасы, — продолжала Энн. — Я еще вчера читала…

— У меня живое воображение, — сказал мистер Дейвис.

— Я, помню, как-то порезала палец…

— Не надо, пожалуйста, не надо.

Успех заставил ее забыть об осторожности:

— У меня тоже живое воображение. Мне показалось, что кто-то следит за этим домом.

— Что ты имеешь в виду? — спросил мистер Дейвис.

Он был явно напуган. Но она зашла слишком далеко:

— Темный такой парень следил за дверью. У него заячья губа.

Мистер Дейвис подошел к двери и запер ее.

— Здесь за двадцать ярдов ни одного фонаря. Тебе бы не разглядеть заячью губу, — произнес он.

— Я только подумала…

— Меня интересует, что он тебе успел рассказать, — сказал мистер Дейвис. Он сел на кровать и посмотрел на свои руки. — Ты хотела узнать, где я живу, где работаю… — Он оборвал фразу и в ужасе поглядел на нее. Но она уже поняла из его поведения, что он больше ее не боится, его пугало что-то другое.

— Они тебе никогда не поверят, — сказал он.

— Кто не поверит?

— Полиция. Слишком невероятно. К ее удивлению, он засопел, сидя на постели, разглядывая свои большие волосатые руки.

— Надо что-то придумать. Мне не хочется делать тебе больно. Я никому не хочу делать больно. У меня слабый желудок.

— Я ничего не знаю. Пожалуйста, откройте дверь.

— Молчи. Сама накликала, — произнес мистер Дейвис низким яростным голосом.

— Я ничего не знаю, — повторила она.

— Я только агент, я ни за что не отвечаю.

Он объяснил нежно, сидя на кровати в одних носках и глядя на нее полными слез, глубокими эгоистичными глазами:

— Это наша политика: никогда не рисковать. И не я виноват, что этот парень сбежал. Я все сделал. Но он меня на этот раз не простит.

— Я закричу, если вы не откроете дверь.

— Кричи, только старуху разозлишь.

— Что вы собираетесь делать?

— Дело идет о полмиллионе. Я должен быть на этот раз уверен, — он встал и подошел к ней, вытянув руки.

Она закричала, дернула дверь, но затем отбежала от нее, потому что никто не откликнулся, и побежала вокруг кровати. Он не мешал ей. Ей некуда было скрыться в маленькой, заставленной комнате Он стоял, бормоча про себя: «Ужасно, ужасно…» Она видела, что ему вот-вот станет плохо, но его гнал страх перед чем-то другим.

— Я пообещаю что хотите, — взмолилась Энн.

— Он меня никогда не простит, — покачал он головой, ринулся через кровать, схватил ее за кисть и сказал глухо: — Не сопротивляйся. Я не сделаю тебе больно, если не будешь сопротивляться.

Он потянул ее к себе через постель, шаря свободной рукой в поисках подушки. Она говорила себе в этот момент: «Это не меня, это других людей убивают. Меня нельзя убить». Жажда жизни, которая заставила ее не поверить в то, что это может быть концом всего для нее, для ее любвеобильного «Я», успокаивала даже тогда, когда на рот ей легла подушка, не давала ей осознать полностью весь ужас происходящего, пока она боролась с его руками — сильными, мягкими, липкими от сахара.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Поезд прибыл в одиннадцать вечера, и Матер вместе с Сондерсом добирался до полицейского участка по опустевшим улицам. Ноттвич укладывался спать рано: кинотеатры закрывались в половине одиннадцатого, а уже через четверть часа все разъезжались трамваями или автобусами из центра города. Единственная проститутка Ноттвича, замерзшая и посиневшая под своим зонтиком, бродила по базарной площади, да пара бизнесменов докуривали последние сигары в зале «Метрополя». Подходя к участку, Матер заметил афишу «Алладина» у театра «Роял». Он сказал Сондерсу: «Моя девушка здесь играет». Он был горд и счастлив.

Главный констебль пришел в полицейский участок, чтобы встретить Матера. Тот факт, что Рэвен был вооружен и готов на все, придавал делу серьезный характер. Главный констебль был толст и взволнован. Он нажил кучу денег на торговле, а во время войны был мобилизован и назначен председателем местного военного трибунала. Он гордился тем, что был грозой для пацифистов. Это не имело отношения к его семейной жизни и к жене, которая его презирала. Поэтому он приехал в участок, чтобы встретить Матера: этим можно будет похвалиться дома.

— Разумеется, сэр, мы не знаем, здесь ли он. Но ночью он был в поезде и его билет возвращен женщиной, — сказал Матер.

— Обзавелся сообщницей? — спросил главный констебль.

— Может быть. Найдем женщину, сможем найти и Рэвена.

— Как только мы получили сообщение из Скотленд-ярда, то разослали номера банкнотов по всем магазинам, отелям и меблированным комнатам, — заявил суперинтендант полиции.

— На этой карте, сэр, вы отмечаете обходы? — спросил Матер.

Они подошли к стене, и начальник показал карандашом основные пункты в Ноттвиче: вокзал, реку, полицейский участок.

— А театр «Роял» примерно здесь? — спросил Матер.

— Верно.

— Что привело Рэвена в Ноттвич? — спросил главный констебль.

— Мы сами хотели бы знать, сэр. А на этих улицах, у вокзала, есть гостиницы?

— Меблированные комнаты. Но самое плохое то, — сказал суперинтендант, рассеянно поворачиваясь спиной к главному констеблю, — что во многих из них живут случайные постояльцы.

— Лучше будет всех их обойти.

— Надо бы и по ним разослать номера.

— Кое-кто из них не обратит особого внимания на просьбу полиции. Дома свиданий, знаете? Десять минут, дверь всегда открыта.

— Чепуха, у нас ничего подобного в Ноттвиче нет, — возразил главный констебль.

— Если вы позволите посоветовать вам, сэр, неплохо бы сдублировать констеблей в этих обходах. Пошлите самого бойкого из ваших людей. Полагаю, у вас есть описание примет Рэвена из вечерних газет? Он, очевидно, умелый взломщик.

— Вряд ли сможем что-нибудь сегодня сделать, — сказал суперинтендант. — Если ему негде спать, можно только посочувствовать ему.

— У вас найдется бутылочка виски, супер? — спросил главный констебль. — Сделайте доброе дело, угостите нас. Я пива перепил. Виски куда лучше, но жена не переносит запаха.

Он откинулся в кресле, скрестив толстые ноги, и смотрел на инспектора с выражением детского блаженства, словно говорил: что за жизнь — можно снова выпить с парнями! И только суперинтендант знал, каким чертом становился главный констебль с теми, кто был слабее его.

Матер чувствовал себя не в своей тарелке. Правда, сделать ничего было нельзя. Но он ненавидел бездействие. Он стоял у карты. Небольшой городок этот Ноттвич. Рэвена нетрудно будет найти, но Матер был здесь чужим: не знал, куда ехать, в какие клубы и танцзалы.

— Он сюда приехал за кем-то. Я хотел бы, сэр, поговорить с контролером. Может, припомнит, сколько местных сошло с поезда. Если нам повезет, — сказал Матер.

— Вы знаете анекдот об архиепископе Йоркском? — спросил главный констебль. — Да, да, мы все сделаем. Но спешить некуда. Чувствуйте себя как дома, старина, выпейте виски. Вы теперь в Мидлэнде, в неспешном Мидлэнде. Мы не суетимся, но все равно успеваем.

Спешить было некуда, и никто ничего не мог сделать в этот час, но Матер все стоял перед картой, как будто кто-то звал его: «Спеши, спеши, ты можешь опоздать». Он вел пальцем по главным улицам. Он хотел изучить их так же хорошо, как центр Лондона.

— Что это за большое здание? — спросил он.

— Это Мидлэнд Стил, — ответил суперинтендант и повернулся к главному констеблю. — Нет, сэр, я этого анекдота не слышал.

— Хороший анекдот. Его мне мэр рассказал, — говорил главный констебль. — Он свой парень, старина Пайкер. Вы никогда не дадите ему больше сорока. Знаете, что он сказал на заседании комитета по проведению учебной газовой тревоги? Он сказал: «Они дадут нам шанс забраться в чужую постель». Он имел в виду, что женщина не сможет узнать мужа, если на всех мужчин надеть противогазы. Понимаете?

— Да, сэр, мистер Пайкер очень остроумный человек.

— Но я-то, супер, почище его отмочил. Я был тогда в ударе. Знаете, что я сказал?

— Нет, сэр.

— Я сказал: вы не сможете разыскать чужую постель, Пайкер. Понимаете? Ох уж он и скотина, этот Пайкер!

— А как вы собираетесь проводить газовую тревогу, сэр? — спросил Матер.

— Конечно, мы не можем надеяться, что люди купят себе противогазы по двадцать пять шиллингов за штуку, но послезавтра у нас будет учебный налет с дымовыми шашками, и, если кого найдут на улице без противогаза, отправят в центральный госпиталь. Так что если вы не можете отсидеться дома, покупайте противогаз. Мидлэнд Стил снабжает всех своих людей противогазами, там работа будет идти как обычно.

— Шантаж, другими словами, — сказал суперинтендант. — Сиди дома или покупай противогаз. Транспортные компании порядком потратились на них.

— И во сколько начало, сэр?

— Мы не объявляем. Сирены скажут. Знаете, какая у нас идея? Бойскауты на велосипедах. Мы выдали им противогазы. Но мы-то знаем, что к полудню все кончится.

Матер снова обернулся к карте.

— А эти угольные склады, — спросил он, — за вокзалом? Вы приняли их в расчет?

— Мы следим за ними, — сказал суперинтендант. — Я позаботился об этом, как только позвонили из Ярда.

— Молодцы, ребята, молодцы, — сказал главный констебль, проглатывая последний глоток виски. — Я пошел домой. Завтра всем нам предстоит трудный день. Вы, полагаю, хотели бы со мной посовещаться утречком, супер?

— О, не думаю, что нужно будет беспокоить вас так рано.

— Ну что ж, если вам понадобится мой совет, я всегда у телефона. Спокойной ночи, мальчики.

— Спокойной ночи, сэр, спокойной ночи.

— Старик прав в одном, — суперинтендант поставил виски в шкаф. — Сегодня нам делать нечего.

— Не буду вас задерживать, сэр, — сказал Матер. — Не подумайте, что я так назойлив. Сондерс может подтвердить, что я люблю поспать, как и любой другой, но что-то в этом деле… Странное дело. Смотрю я на эту карту, сэр, и думаю, где бы я спрятался?.. Что это за пунктирная линия на востоке?

— Новый жилой район. Я послал туда в специальный обход двоих людей.

— Вы обо всем позаботились, сэр. Мы вам в общем и не нужны. Что-то нелегко у меня на душе. Он за кем-то гонится. А ведь он неглупый парень. Мы никогда на него ничего не имели, и вдруг двадцать четыре часа подряд он ничего не делает, кроме ошибок. Шеф сказал, что он оставляет горячий след, и это правда. Я уверен: он идет на все, чтобы догнать кого-то.

Суперинтендант взглянул на часы.

— Я ухожу, сэр, — сказал Матер. — Увидимся утром. Спокойной ночи, Сондерс. Я хочу немного пройтись. Хочу познакомиться с городом.

На главной улице Ноттвича.

Матер вышел на главную улицу. Дождь перестал, и вода замерзла в канавах. Он поскользнулся, пришлось схватиться за фонарный столб: Ноттвич после одиннадцати освещали скупо. Через дорогу, ярдах в пятидесяти в сторону рынка, он увидел портик театра «Роял». Он поймал себя на том, что мурлычет «Но для меня это рай», и подумал: как хорошо любить, быть уверенным!

Он сделал самый необдуманный поступок за все время их знакомства. Он пошел взглянуть на дом, в котором она жила. У него был адрес.

Олл Сейнтс Роуд оказалась двумя рядами покрытых мелкой черепицей неоготических домиков, выстроенных аккуратно, как рота на параде. Он остановился у дома 14, подумал: спит ли она? Утром она удивится. Он отправил открытку с Юстона, в которой писал, что остановится в «Кроуне». На первом этаже горел свет. Хозяйка еще не спала. Он хотел бы послать весточку, которая пришла бы быстрее, чем открытка.

Ветер заморозил его, но он все бродил по другой стороне улицы, размышляя, достаточно ли одеял на ее постели и есть ли у нее шиллинги для газового счетчика. Он чуть было не позвонил, чтобы узнать у хозяйки, все ли есть у Энн, не нужно ли ей чего. Но вместо этого повернул к «Кроуну». Он не хотел выглядеть глупо. Он даже не скажет ей, что приходил сюда ночью, когда она спала.

2

Его разбудил стук в дверь. Еще не было семи. Женский голос сказал: «Вас к телефону». Он слушал, как женщина спускалась по лестнице, стуча ручкой щетки по перилам. День обещал быть счастливым.

Матер спустился к телефону, который висел за стойкой в пустом баре. Он сказал: «Матер у телефона. Кто говорит?» — и услышал голос сержанта полицейского участка: «У нас есть кое-какие новости. Он провел ночь в католическом соборе. Перед этим его видели у реки».

Пока он добрался до участка, поступили новые сведения. Агент прочел в местной газете о краденых деньгах и принес в участок две банкноты, полученные от девушки, которая заявила, что хочет купить дом. Ему показалось странным, что она не пришла оформить документы.

— Это, наверно, та самая, что сдала билет, — сказал суперинтендант, — они вместе работают.

— А в соборе?

— Одна женщина видела, как он выходил рано утром, и рассказала об этом дежурному констеблю. Надо будет распорядиться, чтобы запирали церкви.

— Нет, достаточно следить за ними, — сказал Матер. Он грел руки над железной печкой. — Я хотел бы поговорить с агентом.

Агент вбежал из соседней комнаты.

— Зовут Грином, — сказал он.

— Не могли бы вы, мистер Грин, описать девушку?

— Приятное созданьице, — сказал мистер Грин.

— Невысокая?

— Не сказал бы.

— Вы сказали «созданьице».

— К слову пришлось, — ответил мистер Грин. — С ней легко разговаривать.

— Блондинка, брюнетка?

— Не скажу. Не обратил внимания. Хорошие ноги.

— Что-нибудь странное в манерах?

— Нет, не сказал бы. Неплохо говорит. Понимает шутки.

— Вы, очевидно, не заметили и цвета ее глаз?

— Кстати, заметил. Всегда обращаю внимание на глаза девушек. Им это нравится. «Пью за ваше здоровье», понимаете? Чуть-чуть поэзии.

— Так какого цвета они были?

— Зеленые с золотыми точками.

— Во что она была одета? Не заметили?

— Разумеется, заметил, — сказал мистер Грин. Он очертил в воздухе руками. — Что-то темное и мягкое. Понимаете, что я имею в виду?

— Шляпа? Соломенная?

— Нет, не соломенная.

— Фетровая?

— Весьма возможно. Тоже темная, я обратил внимание.

— Вы бы ее узнали, если бы снова увидели?

— Конечно, узнал бы, — сказал мистер Грин. — Никогда не забываю лиц.

— Хорошо, — сказал Матер, — можете идти. Возможно, вы потом нам понадобитесь, чтобы опознать девушку. Банкноты мы оставим у себя.

— Однако, — сказал мистер Грин, — это настоящие деньги. И они принадлежат компании.

— Считайте, что дом все еще продается.

— Контролер пришел, — сказал суперинтендант. — Разумеется, ничего полезного для нас он не помнит. Если читать рассказы, то в них люди всегда что-то запоминают. Но в жизни говорят, что она была одета во что-то темное или во что-то светлое.

— Вы послали кого-нибудь осмотреть дом?.. Значит, она отправилась туда прямиком со станции. Почему?.. И зачем притворяться, что покупаешь дом, платить крадеными деньгами?

— Такое впечатление, что она очень хотела, чтобы дом не достался другому покупателю… Как будто у нее там было что-то спрятано.

— Пусть ваши люди обыщут дом, сэр. Разумеется, они многого не найдут. Если бы там что-нибудь оставалось, она бы вернулась подписать бумаги.

— Нет, она боялась, что мы узнаем номера ассигнаций — деньги-то краденые, — сказал суперинтендант.

— Знаете, — сказал Матер, — я этим делом не очень интересовался. Оно показалось мне мелким, Ловить какого-то воришку в то время, когда весь мир скоро будет драться из-за убийцы, которого не смогли поймать эти идиоты в Европе… Но теперь оно меня захватило. Что-то в нем есть странное. Я говорил вам, что мой шеф сказал о Рэвене? Будто он нарочно оставляет след. Но пока ему удается нас обгонять. Можно взглянуть на показания контролера?

— В них ничего нет.

— Я с вами не согласен, сэр, — сказал Матер, вытаскивая лист из папки на столе. — В книгах пишут правду. Люди обычно что-нибудь замечают. Если бы они ничего не замечали, это было бы странно. Только привидения не оставляют никаких следов. Вот и агент запомнил цвет ее глаз.

— И возможно, ошибся, — сказал суперинтендант. — Так вот, он помнит только, что она несла два чемодана. Правда, и это что-то, но немногого стоит.

— И все-таки на этой основе уже можно строить догадки, — сказал Матер, — не так ли? Разве вы так не думаете?

Он не хотел показаться слишком умным в глазах провинциальной полиции, ему нужна была их помощь.

— Она приехала надолго (женщина может уместить уйму вещей и в один чемодан), или она несла и его чемодан, это значит — он командовал, обращался с ней сурово, заставлял делать тяжелую работу. Это соответствует характеру Рэвена. А что касается девушки…

— В рассказах о гангстерах таких зовут «милками».

— Итак, эта «милка», — продолжал Матер, — из тех девушек, которые любят, чтобы с ними обращались грубо. Если бы она была посильнее духом, он бы сам нес один из чемоданов…

— Ну как, эти чемоданы вам о чем-нибудь говорят? Прочтите протокол и тогда, наверно, сможете дать мне ее фотографию. Вот. Но он о ней ничего не помнит, даже не помнит, как она была одета.

Матер прочел протокол. Он читал медленно. Он ничего не сказал, но что-то в его поведении передалось суперинтенданту. Тот сказал: «Что-нибудь случилось?»

— Вы хотели, чтобы я дал ее фотографию? — спросил Матер, извлекая фотокарточку из-под крышки своих часов… — Вот она, сэр. Разошлите ее по всем участкам, а также в газеты.

— Но в протоколе ничего нет, — сказал суперинтендант.

— Каждый человек что-нибудь да вспоминает. Вы бы там ничего не смогли заметить, но у меня есть кое-какая своя информация об этом преступлении, хотя я о ней до сих пор не думал.

— Но ведь он ничего не вспомнил, кроме чемоданов, — сказал суперинтендант.

— Слава богу, что хоть это вспомнил. Это может значить… Понимаете, он здесь пишет, что запомнил ее, потому что она была единственной женщиной, которая сошла с поезда в Ноттвиче. А я зною, что этим поездом в Ноттвич приехала эта девушка. У нее контракт с местным театром.

Суперинтендант спросил неосторожно:

— И она из того самого типа, о котором вы говорили? Падка на уродов?

— Я думал, что она любит обыкновенных, — сказал Матер, глядя сквозь окно на мир, который шел на работу в этот холодный ранний день.

— Но если бы у нее было побольше присутствия духа… — ухмыльнулся суперинтендант, он думал, что Матер растерян, потому что его догадка оказалась неправильной.

— Ей не надо занимать присутствия духа, — сказал Матер.

Он отвернулся от окна. Он забыл, что суперинтендант был старше его по чину, он забыл, что надо быть тактичным с этими провинциальными полицейскими.

— Черт возьми, неужели вы не понимаете? Он не тащил своего чемодана, потому что должен был держать ее под прицелом. Он заставил ее пойти в жилой район, — сказал он и добавил: — Мне надо ехать. Он собирался ее убить.

— Ну уж нет, — сказал суперинтендант. — Вы забыли, она заплатила Грину и ушла с ним из дома. Он вышел с участка вместе с ней.

— Но я могу поклясться, что она в этом не замешана. Это абсурд, — и добавил: — Мы с ней помолвлены.

— Вот это да! — сказал суперинтендант.

Он помолчал, подобрал горелую спичку и принялся чистить ею ногти, затем подвинул фотографию обратно.

— Заберите ее, — сказал он. — Мы придумаем что-нибудь другое.

— Нет, — сказал Матер. — Это дело поручено мне. Размножьте фотографию.

Он не хотел смотреть на нее.

— Ее трудно узнать, но я протелеграфирую домой, чтобы прислали фотографию получше.

— Извините, Матер, — сказал суперинтендант, — не лучше ли мне поговорить с Ярдом? Попросить их прислать другого человека?

— Лучше меня вам не найти, — ответил Матер. — Я ее знаю. И если можно найти, я ее найду. Я немедленно выезжаю туда. Ваши люди могли что-нибудь пропустить.

— Этому должно быть какое-нибудь объяснение, — сказал суперинтендант.

— Понимаете ли вы, что если есть какое-нибудь объяснение, значит она в опасности, что она, может быть, даже…

— Тогда бы мы нашли ее тело.

— Мы и живого человека пока не нашли, — ответил Матер. — Попросите, пожалуйста, Сондерса поехать со мной. Какой адрес? — он записал его аккуратно, он всегда записывал факты, он не доверял своей памяти в большем, нежели теории и догадки.

Путь к жилому массиву оказался долгим. У него было время обдумать различные возможности. Она могла проспать остановку и проехать до следующей станции. Она могла вообще не сесть в поезд… и в маленьком доме он не нашел ничего, что бы противоречило этому. Он обнаружил сотрудника в штатском в комнате, которая со временем станет гостиной.

— Ничего здесь нет, — сказал детектив. — Ровным счетом ничего. Конечно, понятно, что здесь кто-то был. По пыли видно. Но пыли недостаточно, чтобы отпечатались следы. Нет, тут мы ничего не найдем.

— Всегда что-нибудь можно найти, — сказал Матер. — Где вы нашли следы? Во всех комнатах?

— Нет, не во всех. Но это еще ничего не доказывает. Вот в этой, например, комнате ничего нет. Но пыли здесь было немного. Может быть, строители ее получше подмели. Нельзя сказать с уверенностью, что сюда никто не заходил.

— Как она проникла в дом?

— Замок на задней двери сорван.

— Смогла бы это сделать девушка?

— Кошка смогла бы. Кошка, знающая, что ей нужно.

— Грин говорит: он вошел с парадного. Открыл дверь в эту комнату, а затем провел клиента прямо наверх, в большую спальню. Девушка подошла к ним как раз тогда, когда они собрались осмотреть другие комнаты. Потом они вместе спустились вниз и вышли из дома. Только девушка зашла в кухню и взяла свои чемоданы. Передняя дверь была открыта, и он думал, что она прошла в дом следом за ними.

— Она была на кухне. И в ванной.

— Где это?

— Наверху налево.

Оба мужчины были велики ростом и полностью заполнили собой маленькую ванную.

— Похоже, что она услышала шаги, — сказал детектив, — и спряталась здесь.

— Что привело ее сюда? Если она была в кухне, ей ничего не стоило выскользнуть через заднюю дверь.

Матер стоял в маленькой комнате между ванной и унитазом и думал: «Она была здесь вчера. Это невероятно!» Это не вязалось ни с чем, что он о ней знал. Они помолвлены уже шесть месяцев, она не смогла бы так притворяться. И в автобусе в тот вечер, мурлыча песенку о снежинках. В тот вечер они просидели два сеанса в кино, потому что он уже истратил свое недельное жалованье и не смог поужинать с ней. Она была прямой, честной, верной, он мог поклясться в этом. Но если так, он просто не смел представить себе всю опасность. Рэвен — человек отчаявшийся… И он услышал, как сам говорит с твердым убеждением:

— Рэвен был здесь. Он привел ее под дулом пистолета. Он собирался запереть ее здесь и, может быть, застрелить. Тут он услышал голоса. Он дал ей деньги и велел отделаться от этих людей. Если бы она что-нибудь задумала, он бы застрелил ее. Черт возьми, разве не ясно?

Но детектив только повторил возражение суперинтенданта:

— Она вышла вместе с Грином. И ничто не мешало бы ей пойти в полицию.

— Может быть, он следил за ней на расстоянии?

— Мне кажется, что вы придерживаетесь самой невероятной версии.

Матер мог понять по его тону, что тот удивлен позицией человека из Ярда: эти лондонцы слишком большие фантазеры, а он верил в добрый, мидлэндский здравый смысл. Это задевало профессиональную гордость Матера, он даже почувствовал слабый холодок неприязни к Энн за то, что чувства влияли на его суждения.

— У нас нет доказательств, что она не пыталась обратиться в полицию, — сказал он и подумал: «Хочу ли я, чтобы она была мертва, но невиновна, или жива, но виновна?» Он принялся тщательно обследовать ванную. Он даже провел пальцем по трубам. Потом выпрямился и сказал раздраженно: «Здесь нет ничего». Он вспомнил, что ей предстояла репетиция.

— Я хочу позвонить по телефону, — сказал он.

— Дальше по улице, в конторе агента.

Матер позвонил в театр. Там никого не было, кроме сторожихи. Она сказала ему, что никто не пропустил репетицию: режиссер мистер Колльер всегда вывешивает имена прогульщиков у двери на сцену, он очень заботится о дисциплине, мистер Колльер. Она помнит, что была одна новенькая, она заметила, когда пришла убирать театр, как та выходила с каким-то мужчиной после репетиции. Мужчину она не знает. Может быть, это один из тех, кто финансирует представление.

— Одну минутку, одну минутку, — сказал Матер.

Ему надо было решить, что делать дальше, она была девушкой, которая дала агенту краденые деньги, ему надо было забыть, что она — та самая Энн, на которой он так надеялся жениться к рождеству, которая так ненавидела неразборчивость своей профессии, которая обещала ему в тот вечер, в автобусе, что ни за что не будет иметь ничего общего ни с богачами, которые финансируют постановки, ни с теми, кто крутится у дверей на сцену.

— А где я могу найти мистера Колльера? — спросил он.

— Он будет вечером в театре. В восемь репетиция.

— Мне он нужен сейчас.

— Ничего не получится. Он уехал в Йорк.

— Где я могу найти кого-нибудь из девушек, которые были на репетиции?

— Я не знаю. У меня нет адресов. Они живут по всему городу.

— Должен же быть кто-нибудь, кто прошлым вечером…

— Но вы, разумеется, можете найти мисс Мэйдью.

— Где?

— Я не знаю, где она остановилась. Вам достаточно взглянуть на объявления о базаре.

— О базаре? Что вы имеете в виду?

— Она открывает благотворительный базар в два часа.

Сквозь окно конторы Матер увидел Сондерса. Он повесил трубку и подошел к нему.

— Есть новости?

— Да, — сказал Сондерс.

Суперинтендант рассказал ему обо всем, и он был глубоко огорчен. Он любил Матера, который помог ему подняться по лесенке чинов в полиции и убедил начальство, что заика может быть таким же хорошим полисменом, как и победитель конкурса чтецов. Но он любил бы его и без этого, за душевные качества.

— Ну, выкладывайте.

— Это о вашей д-девушке. Она исчезла, — он выложил новости сразу, на одном дыхании. — Ее хозяйка позвонила в участок и сказала, что ее н-не было всю ночь и что она не вернулась утром.

— Сбежала, — сказал Матер.

— И не думайте, — сказал Сондерс. — Вы сами в-велели ей сесть на н-ночной поезд.

— Вы правы, — сказал Матер, — я об этом забыл. Значит, она его встретила случайно, Сондерс. Возможно, она уже мертва.

— З-зачем ему это? Мы его ловим только за кражу. Что вы сс-собираетесь делать дальше?

— Вернуться на станцию. А затем к двум часам, — улыбнулся он жалко, — на благотворительный базар.

3

Викарий был взволнован. Он не слышал Матера. У него своих забот хватало.

Сухая бойкая женщина с брошкой-камеей в волосах просунула голову в дверь.

— Генри, — сказала она, — комиссия чистит наши киоски. Неужели ты ничего не можешь поделать? Так к началу базара ничего не останется.

— Где Мандер? Это его дело, — ответил викарий.

— Мистер Мандер, разумеется, уехал за мисс Мэйдью, — бойкая женщина шмыгнула носом и с криком: «Констанция! Констанция!» — исчезла.

— С этим ничего не поделаешь, — сказал викарий. — Так каждый год. Эти добрые женщины добровольно жертвуют своим временем. Обществу Алтаря без них было бы плохо. И они надеются, что им будет предоставлена возможность первыми выбрать из того, что прислано на базар. Правда, главная трудность в том, что они назначают цены.

— Генри, — сказала бойкая женщина, снова появляясь в дверях, — ты должен вмешаться. Миссис Пении оценила шляпку, которую прислала леди Кандифер, в восемнадцать пенсов и сама ее купила.

— Дорогая, как я могу что-нибудь сказать? Они никогда больше не вызовутся помогать добровольно. Ты должна запомнить, что они отдают свое время и труд… — но он обращался уже к закрытой двери.

— Меня беспокоит, — сказал он Матеру, — что эта юная леди надеется на овации и не поймет, что всех интересует сам базар. В Лондоне все совсем по-другому.

— Она опаздывает, — заметил Матер.

— Они могут взять двери приступом, — сказал викарий, нервно взглянув через окно на растущую очередь. — Я должен сознаться в маленькой военной хитрости. В конце концов она наша гостья. Она жертвует временем и трудом.

Время и труд были дарами, к которым викарий был наиболее чувствителен. Ими жертвовали охотнее, чем медяками. Он продолжал:

— Вы не видите снаружи мальчиков?

— Только женщин, — ответил Матер.

— О ужас! Я же предупредил начальника отряда Лэнса. Понимаете, я думал, если один или два бойскаута, не в форме разумеется, принесут свои альбомы для автографов, это понравится мисс Мэйдью, она поймет, что мы ценим время и труд… — И добавил скорбно: — Но отряд святого Люка всегда был самым ненадежным…

Матер взглянул на часы.

— Я должен поговорить с мисс Мэйдью сразу, — сказал он.

Вбежал молодой человек. Он обратился к викарию:

— Простите меня, мистер Харрис, но я хотел узнать, будет ли мисс Мэйдью говорить речь?

— Надеюсь, что нет. Я глубоко надеюсь, что не будет, — ответил викарий. — Уж не знаю, как удержать женщин от киосков, пока я буду читать молитву. Где мой молитвенник? Кто видел мой молитвенник?

Матер хотел сказать: «Послушайте. Ваш чертов базар совсем неважен. Моя девушка в опасности. Может быть, она уже мертва».

Гулкий голос произнес:

— Поднимитесь сюда, поднимитесь сюда, мисс Мэйдью.

— Не могли бы вы уделить мне минутку для личного разговора, мисс Мэйдью? — сказал Матер.

Но викарий оттащил ее.

— Один момент, один момент. Сначала наша маленькая церемония. Констанция, Констанция!

И почти немедленно комната опустела.

Необычайный шум послышался из соседней комнаты. Казалось, большое стадо животных ворвалось туда. Топот внезапно прервался. В наступившей тишине можно было услышать, как викарий спешно кончает молитву, а чистый мальчишеский голос мисс Мэйдью произнес: «Я объявляю этот благотворительный база…» — и снова послышался топот. Она сказала не так, как положено. Но никто не заметил. Все почувствовали облегчение, потому что она не стала произносить речь. Матер подошел к двери. Полдюжины мальчиков стояли перед мисс Мэйдью с альбомами для автографов в руках. Отряд святого Люка все-таки не подвел викария. Представительная дама в тоге сказала Матеру: «Этот киоск заинтересует вас, это Мужской киоск». Матер взглянул на кучу грязноватых перочисток, вышитых от руки кисетов. Кто-то подарил набор старых трубок. Он быстро соврал: «Я не курю».

— Вы пришли сюда истратить деньги, чувствуя, что это — ваш долг. Вы можете взять что-нибудь, что вам пригодится. В других киосках вы ничего подобного не найдете, — сказала представительная дама, следя через плечи женщин за мисс Мэйдью.

Он видел ненужные вазы, подставки для фруктов, стопки пожелтевших пеленок.

— У меня есть несколько пар подтяжек. Вы можете взять пару подтяжек.

— Может быть, она уже мертва, — сказал Матер, к собственному удивлению и расстройству.

— Кто? — спросила женщина, протягивая пару лиловых подтяжек.

— Извините, — сказал Матер, — я не подумал.

Он ужаснулся тому, что потерял контроль над собой. Он подумал: «Надо было попросить, чтобы меня заменили, для меня это слишком», — и сказал: «Простите», увидев, что последний из бойскаутов закрыл свой альбомчик.

Он провел мисс Мэйдью в комнату викария.

— Я ищу девушку из вашей труппы, по имени Энн Кроудер.

— Я ее не знаю, — ответила мисс Мэйдью.

— Она приехала только вчера.

— Они все на одно лицо, — сказала мисс Мэйдью. — Я никогда не запоминаю, как их зовут.

— Она блондинка, с зелеными глазами. У нее хороший голос.

— Только не в этой труппе, — сказала мисс Мэйдью. — Только не в этой труппе. Я их слышать не могу. У меня от них зубы болят.

— Вы не помните, чтобы она уходила вчера вечером с мужчиной после репетиции?

— Зачем мне это? Не будьте таким гнусным.

— Он вас тоже приглашал?

— Толстый дурак, — сказала мисс Мэйдью.

— Кто он такой?

— Не знаю. По-моему, Колльер его называл Дейвенантом. Или Дейвисом. Никогда раньше его не видала. Наверно, это тот человек, с которым ссорился Коэн. Хотя кто-то говорил что-то насчет Каллитропа.

— Это очень важно, мисс Мэйдью. Та девушка исчезла.

— Так всегда случается в этих поездках. Когда ни зайдешь в их уборные, они всегда болтают о мужчинах. Как они надеются играть? Это же гнусно.

— Вы мне не сможете помочь? Вы не имеете представления, где мне найти этого Дейвенанта?

— Колльер должен знать. Он вернется вечером. А может быть, и нет.

Матер ушел подавленный. Инстинкт вел его туда, где были люди, потому что улики легче найти в толпе, нежели в пустой комнате или на пустынной улице. Вы бы никогда не подумали, глядя на этих женщин, что Англия находится на пороге войны. «Я сказала миссис Хопкинсон, если вы обращаетесь ко мне…», «Это будет Доре к лицу…» И чего этим людям думать о войне? Они передвигались от киоска к киоску в воздухе, густом от их собственных смертей, болезней и любви. Женщина с изможденным лицом дотронулась до руки Матера. Ей, должно быть, было лет шестьдесят. Когда она говорила, то втягивала голову в плечи, будто ожидая удара, но тут же голова высовывалась обратно с кислой, живучей угрозой. Он следил за ней, сам того не замечая, пока шел вдоль киосков. Она взглянула на него. Он подумал, что ее пальцы должны пахнуть рыбой.

— Достаньте мне эту, — попросила она. — У вас длинные руки. Нет, нет, не эту, розовую.

И начала искать деньги… в сумочке Энн.

4

Он думал: не к чему спешить, не к чему было казаться дураком перед этой женщиной с подтяжками. Энн мертва. Не к чему было так спешить.

Старуха сказала: «Спасибо, дорогой». У него не было и тени сомнения относительно сумки. Он сам ее подарил. Это была дорогая сумка, не из тех, что можно найти в Ноттвиче, а для полной уверенности достаточно было увидеть место, откуда — из кружка гнутого стекла — были вырваны инициалы. Все кончилось, и навсегда. Некуда было спешить.

Но тут он почувствовал совершенно холодное расчетливое удовлетворение. Теперь дьяволы были у него в руках. Кто-то за это умрет.

Старуха подняла маленький бюстгальтер и пробовала эластичность его со злобной усмешкой, потому что он предназначался для кого-то молодого и красивого, чьи груди стоили того, чтобы их беречь.

— Ну и глупые штуки они таскают, — сказала старуха.

Он мог бы ее сразу арестовать, но решил, что не будет этого делать. Дело было не только в старухе: он до всех до них доберется, и чем дольше будет погоня, тем лучше. Ему не надо будет думать о будущем, пока все это не кончится.

Теперь он был рад, что Рэвен вооружен, потому что в этом заключалось оправдание тому, что и он будет вынужден взять оружие, и кто скажет, помешают ли обстоятельства использовать его.

Матер поднял голову и увидел по другую сторону киоска темную злую фигуру человека, которого искал…

Матер поднял голову и увидел по другую сторону киоска темную злую фигуру человека, которого искал, чья заячья губа была слегка прикрыта щетиной, выросшей за несколько дней. Глаза его были прикованы к сумке Энн.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Рэвен все утро был на ногах. Ему приходилось двигаться, он не мог потратить на еду мелочь, которая у него оставалась, потому что не смел остановиться и дать кому-нибудь шанс рассмотреть его. Он купил газету у почтового отделения и увидел описание своих примет, напечатанное черным по белому, в рамке. Он разозлился, потому что оно было не на первой странице: первая страница была целиком посвящена положению в Европе. К полудню — все время на ногах, все время в поисках Чолмонделея — он устал как собака. Он остановился на минуту у окна парикмахерской и взглянул на свое отражение. Он не брился с самого бегства из кафе. Усы скроют губу, но он знал, что волосы будут расти пучками гуще на подбородке, редко на губе и совсем не будут на другой стороне шрама. Щетина на подбородке обращала на себя внимание, но он не посмел зайти в парикмахерскую побриться. Если бы не ненависть, он бы сдался полиции. Они не дадут ему больше пяти лет, но смерть министра лежала сейчас, когда он так устал, на его плечах. Трудно было поверить, что его ищут только за грабеж. Он миновал шоколадный автомат, для которого годились только шиллинги и шестипенсовики, у него их не было.

Пока Рэвен глядел в витрину, мимо, не взглянув на него, прошел полисмен. Он не знал, что известно полиции. Та девушка рассказала им? Он решил, что теперь уж наверно. Ее рассказ должен быть в газете. Он посмотрел. Но там об этом не было ни слова. Это потрясло его. Он ее чуть не убил, а она к ним не пошла. Значит, она ему поверила, но он подумал: «Никаких шансов. Я даже Чолмонделея найти не могу».

Он пошел дальше, увидел на обочине шестипенсовик, подобрал его и повернул назад, к шоколадному автомату. Автомат был рядом с кондитерским магазином, напротив церкви, у которой стояла очередь женщин, ожидающих какой-то распродажи. Они шумели и были нетерпеливы. Наверно, двери давно должны были открыться, и он подумал: какая здесь добыча для настоящего карманника. Женщины были так тесно прижаты друг к другу, что и не заметили бы прикосновения к замку сумки. В этой мысли не было ничего личного. Он никогда не опускался, как он полагал, так низко, чтобы залезать в сумки к женщинам. Но эта мысль заставила его обратить на них внимание, и он медленно пошел вдоль очереди. Такую же сумку, как ту, что держала пожилая и довольно неопрятная женщина, — новую, дорогую, изысканную — он уже видел. Он сразу вспомнил маленькую ванную, поднятый пистолет и пудреницу, которую Энн вынула из сумки.

Дверь открылась, женщины бросились внутрь. Он оказался сразу один на мостовой около автомата и объявления о благотворительном базаре: «Входная плата — 6 пенсов». «Это не ее сумка, — сказал он себе. — Таких сумок, наверное, сотни». Но все-таки он бросился за старухой. «И не введи нас во искушение», — говорил викарий с кафедры в дальнем конце зала, возвышаясь над старыми шляпами, вазами и грудами женского белья. Когда молитва была окончена, его прижало толпой к киоску, где лежали любительские акварели в рамках, изображавшие озерные пейзажи, сигаретницы, медные и бронзовые пепельницы и груды читаных романов. Он ничего не мог поделать. Он не смог бы никого найти в этой толпе, но это ровным счетом ничего не значило, потому что по другую сторону киоска стояла старуха. Он перегнулся через киоск и поглядел на сумку. Он помнил, как девушка сказала: «Меня зовут Энн», и увидел слегка выдавленную на коже букву «Э» там, где была снята хромированная монограмма. Он поднял глаза, но не заметил, что у киоска стоял еще один человек, глаза которого не отрывались от злого лица старухи.

Он был потрясен этим так же, как был потрясен предательством Чолмонделея. Он не чувствовал вины перед министром обороны — тот был из сильных мира сего, из тех, кто заседал и знал правильные слова. Но это было зло: люди одного и того же класса охотятся друг за другом. Он продвигался вдоль киоска, пока не оказался рядом со старухой. Он наклонился. Он прошептал: «Как вы достали эту сумку?» Но между ними просунулась голова другой женщины. Она даже не увидела, кто прошептал. Она подумала, что это одна из женщин, решившая, что сумка куплена в одном из киосков. Но все-таки вопрос испугал ее. Он увидел, как она пробивает локтями путь к двери, и стал проталкиваться за ней.

Когда он выбрался из зала, старуха уже сворачивала за угол. Он прибавил шагу, не замечая в спешке, что его самого преследует человек, одежду которого — мягкую шляпу и плащ, сидевший как форменный, — он бы сразу распознал. Скоро он начал узнавать путь, по которому шел, — он был здесь с девушкой. Это было все равно, что воссоздавать в памяти прошлое. Сейчас появится газетный киоск, там стоял полисмен, а он хотел убить ее, завести куда-нибудь за дом и застрелить безболезненно, в спину. Злобное лицо, которое он видел по ту сторону киоска, казалось, шептало ему: «Не волнуйся, мы все за тебя сделали».

Удивительно, как быстро семенила старуха. Она держала в одной руке сумку, а другой придерживала абсурдно длинную юбку. Она казалась Рип Ван Винклем[2] женского пола, проснувшимся в одежде пятидесятилетней давности. Он думал: «Они с ней что-то сделали, но кто «они»?» Девушка не была в полиции, она ему поверила. Значит, только Чолмонделею было нужно, чтобы она исчезла. Впервые с тех пор, как умерла его мать, он беспокоился за кого-то другого, беспокоился, потому что знал — Чолмонделей не остановится ни перед чем. На Кайбер Авеню, у дома 61, старуха остановилась и достала ключ. Это дало Рэвену возможность настичь ее. Он вставил ботинок в закрывающуюся дверь и сказал:

— Мне нужно кое-что спросить.

— Уйди, — сказала старуха. — Мы с такими, как ты, дела не имеем.

Он нажал на дверь.

— Послушай, тебе же лучше будет.

Она отступила в темноту маленькой прихожей.

— Где ты достала эту сумку? — спросил он и добавил: — Мне не доставит труда свернуть тебе шею.

— Эки! — закричала старуха. — Эки!

— Чем вы тут занимаетесь, а? — спросил Рэвен.

Он открыл наудачу одну из дверей и увидел дешевый диван с торчащими пружинами, большое зеркало в позолоченной раме, картинку, изображающую обнаженную девушку по колено в море. В комнате пахло духами и газом.

— Эки! — снова закричала старуха. — Эки!

— Так вот в чем дело, — сказал он. — Ты — старая сводня! — И вернулся в холл. Но старуха уже была не одна. С ней был Эки. Он пришел из глубины дома, беззвучно ступая резиновыми подошвами. Высокий и лысый, с бегающими глазками, он поглядел на Рэвена.

— Что тебе нужно, мой милый?

Он принадлежал совсем к другому классу: хорошая школа и богословский колледж сформировали его выговор, что-то еще сломало ему нос.

— Какие выражения! — сказала старуха, глядя на Рэвена из-под опекающей руки Эки.

— Я спешу. Я не хотел сюда врываться. Скажите мне только, где она достала эту сумку, — ответил Рэвен.

— Если вы имеете в виду ридикюль моей супруги, — сказал лысый, — он был подарен ей (разве не так, Тайни?) квартиранткой.

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Где она теперь?

— Она останавливалась только на одну ночь.

— Почему она отдала сумку?

— Мы в этом мире только раз, — сказал Эки, — а потому… вы помните эту цитату?

— Она была одна?

— Разумеется, она была не одна, — вставила старуха.

Эки кашлянул и мягко оттолкнул ее.

— С ней был ее возлюбленный, — он надвинулся на Рэвена. — Это лицо мне о чем-то говорит. Тайни, дорогая, принеси мне сегодняшнюю газету.

— Не трудитесь, это я, — сказал Рэвен и добавил: — Вы соврали насчет сумки. Если девушка была здесь, то она была вчера ночью. Я намерен обыскать этот бордель.

— Тайни, дорогая, — сказал лысый. — Выйди в заднюю дверь и позови полицию.

Рука Рэвена лежала на пистолете, он не вынимал его, но не спускал глаз со старухи, которая неуверенно затрусила к двери в кухню.

— Поскорее, Тайни, дорогая.

— Если бы я подумал, что она в самом деле пошла, я бы вас на месте пристрелил, но она ни в какую полицию не пойдет. Вы трусите больше меня. Она сейчас прячется в уголке, — сказал Рэвен.

— О нет, я уверяю вас, что она пошла в полицию. Я слышал, как хлопнула дверь, можете пойти и проверить, — сказал Эки. И когда Рэвен проходил мимо, он поднял руку и ударил его по виску кастетом.

Рэвен отдернул голову — он ожидал этого, — проскользнул в кухню, вынул пистолет.

— Стой, — сказал он. — Пистолет бесшумный. Я пришью тебя, как только двинешься.

Старуха была там, где он и ожидал ее увидеть, она скорчилась в углу между шкафом и дверью.

— О, Эки, чего ж ты его не ударил? — стонала она.

Эки начал ругаться. Грязная ругань текла из его рта без усилий, но ни тон, ни выговор не изменились. Это была все та же хорошая школа и богословский колледж. Многих латинских слов Рэвен не понимал. Он нетерпеливо сказал:

— Так где же девушка?

Но Эки просто не слышал его. Он стоял в нервном припадке, и глаза его закатились, можно было подумать, что он молится.

— Где девушка? — вновь повторил Рэвен.

— Оставьте его в покое, — сказала старуха, — он вас не слышит. Эки, — простонала она из угла, — все в порядке, Эки, ты дома, — она сказала яростно Рэвену: — Вот что вы с ним наделали!

Неожиданно ругань прервалась. Эки двинулся и закрыл дверь в кухню. Рука с кастетом схватилась за пиджак. Он сказал мягко:

— В конце концов, господин епископ, вы тоже, я уверен, в свое время среди стогов… — и захихикал.

— Велите ему уйти. Я обыщу дом, — сказал Рэвен.

Он не спускал с них глаз. Маленький душный дом действовал ему на нервы, сумасшествие и злоба кипели в кухне. Старуха с ненавистью следила за ним из угла.

— Господи, вы ее убили, — произнес Рэвен и добавил: — Знаете, что такое получить пулю в живот? Вы будете лежать здесь и истекать кровью.

Ему казалось: это все равно, что застрелить паука. Он вдруг закричал на ее мужа:

— С дороги!

Эки сказал:

— Даже святой Павел…

Он не сводил с Рэвена горящих глаз и не отходил от двери. Рэвен ударил его по лицу, а затем отскочил от его цепкой руки. Он поднял пистолет, и женщина закричала:

— Стойте, я уведу его! Не смейте трогать Эки. Они его уже достаточно побили в свое время.

Она не доставала ему до плеча, серая, земная и жалко-нежная.

— Эки, дорогой, пойдем баиньки. — Она потерлась морщинистым лицом о его рукав. — Эки, там письмо от епископа.

Его зрачки сместились вниз, как у куклы. Он почти пришел в себя.

— Так, так, я поддался, полагаю, вспышке гнева, — сказал он и взглянул на Рэвена, наполовину узнавая его. — А этот парень все еще здесь, Тайни?

— Идем в спальню, Эки, дорогой, мне надо с тобой поговорить.

Он дал увести себя из кухни, и Рэвен последовал за ними по лестнице. Он слышал, как они все время говорили, они о чем-то договаривались; как только он уйдет, они могут побежать в полицию: если девушки здесь не было или если они избавились от трупа, им нечего бояться полиции. На площадке стояло большое треснутое зеркало. Он поднимался по лестнице, глядя на свое отражение с небритым подбородком, с заячьей губой. Его сердце билось о ребра: если бы ему сейчас пришлось выстрелить — быстро, для того чтобы спасти свою жизнь, — рука и глаз подвели бы его. Он думал безнадежно: «Это конец, я теряю хватку, меня одолела юбка». Он открыл первую попавшуюся дверь и вошел в комнату, которая наверняка была лучшей спальней — с широкой двухспальной кроватью, с мебелью, фанерованной орехом, с маленьким вышитым мешком для гребенок.

Он открыл дверь большого шкафа, и оттуда вырвался запах старой одежды и нафталина. Он подошел к закрытому окну и выглянул на Кайбер Авеню, и все время, пока он глядел, ему был слышен шепот из спальни — Тайни и Эки что-то замышляли. Его глаз на мгновение отметил крупного, несколько неуклюжего мужчину в мягкой шляпе, разговаривающего с женщиной у дома напротив, к нему подошел другой человек, и они вместе ушли. Он сразу узнал — полиция. Они, конечно, могли и не видеть его здесь — занимались обычным обходом. Он быстро вышел на лестничную площадку и прислушался. Эки и Тайни замолчали. Сначала он подумал, что они покинули дом, но когда прислушался, уловил свистящее дыхание старухи, доносящееся из-под лестницы.

…Тайни и Эки что-то замышляли.

На площадке была еще одна дверь. Он попробовал ручку. Дверь была заперта. Он не намеревался терять время. Он выстрелил в замок и вышиб дверь. Но и там никого не было. Комната была пуста. Это была маленькая комната, почти заполненная двойной кроватью, с холодным камином, прикрытым закопченной медной решеткой. На умывальнике стоял приемник, кувшин для воды был пуст. Он выглянул из окна и ничего не увидал, кроме маленького каменного двора, мусорного ящика, высокой стены, ограждающей двор от соседей, и серого света тающего дня. Ясно было, для чего эта комната предназначалась.

Но что-то заставило его остаться. Он не мог уйти отсюда. Да и запертая дверь требовала объяснения. Зачем бы им запирать пустую комнату, если в ней не было каких-то улик, какой-то опасности для них? Он перевернул подушки на кровати и задумался, не выпуская из руки пистолета. Мозг его чувствовал агонию другого мозга. О, если бы знать! Он ощущал болезненную слабость человека, привыкшего всегда полагаться на пистолет. «Я же образованный, не так ли», — пришла ему в голову издевательская фраза, но он знал, что если в эту комнату попадут полицейские, они смогут найти в ней куда больше, чем он. Он встал на колени и заглянул под кровать. Ничего. Сама прибранность комнаты казалась неестественной, как будто ее убрали после того, как было совершено преступление. Даже коврик вытрясли.

Он спросил себя: не мерещится ли ему. Может быть, девушка и в самом деле подарила сумку старухе? Но не мог забыть, что они обманули его, сказав, что она была здесь раньше, чем на самом деле, что они отодрали от сумки инициалы девушки. И заперли эту дверь. Правда, люди запирают двери, чтобы не забрались грабители, но эти наверняка оставили бы ключ снаружи. Конечно, было объяснение всему, и он понимал это. Зачем оставлять на сумке чужие инициалы? А когда у вас много постояльцев, можно и забыть, в какую из ночей… На все были объяснения, и все-таки он не мог отделаться от мысли, что в этой комнате что-то случилось, а потом комнату прибрали. Он сожалел, что не сможет позвать полицию, чтобы она нашла эту девушку, — он был вне закона, и девушка тоже станет вне закона.

Он вышел на лестницу, но что-то тянуло его вернуться, как будто он покидал место, дорогое ему. Это чувство преследовало его, когда он поднялся на третий этаж и заглянул там в каждую комнату. В них ничего не было. Только кровати, шкафы, застоявшийся запах духов, пудры да сломанная трость в одном из шкафов. Все они были еще пыльнее, неприбранней и в то же время чаще посещались, чем комната, из которой он ушел. Он стоял в пустых комнатах, прислушивался, но не было слышно ни звука. Тайни и Эки примолкли, ожидая, когда он спустится к ним. Он подумал опять: не свалял ли дурака, рискуя всем? Но если им нечего прятать, почему они не позвали полицию? Он оставил их в одиночестве, и им нечего было бояться, пока он наверху. Что-то удерживало их в доме, так же как что-то притягивало его к комнате на втором этаже.

И заставило вернуться обратно. Он почувствовал себя лучше, когда закрыл за собой дверь и встал в узком пространстве между широкой большой кроватью и стеной. Он принялся осматривать комнату тщательно, дюйм за дюймом. Он даже подвинул радиоприемник на умывальнике. Тут он услышал, как скрипнула ступенька и кто-то, очевидно Эки, с неуклюжей осторожностью поднимался по лестнице. Вот он пересек лестничную площадку и остановился у двери, ожидая и прислушиваясь. Было невозможно поверить, что этим старикам нечего бояться. Рэвен прошел вдоль стен, ощупывая пальцами шелковистые цветастые обои, он слышал где-то, что раньше люди заклеивали обоями ниши в стенах. Он добрался до камина и отодвинул медную решетку.

Рэвен добрался до камина и отодвинул медную решетку. Внутри камина было тело женщины.

Внутри камина было тело женщины, ногами оно касалось решетки, а голова скрывалась в трубе. Он подумал: «Если это та девушка и она мертва, я застрелю их обоих, я застрелю их так, чтобы они умерли не сразу и помучились».

Затем он опустился на колени, пытаясь освободить тело. Руки и ноги были связаны, старый бумажный жилет был забит между зубами, как кляп, глаза закрыты. Он вынул кляп, но не мог понять: жива она или мертва. Он ругал ее: «Проснись, сука, проснись». Он наклонился над ней, умоляя: «Проснись». Он боялся оставить ее. В кувшине не было воды, он не мог ничего поделать. Когда он разрезал веревки, то просто сел на пол рядом с ней, не спуская глаз с двери и держа в одной руке пистолет. Когда он почувствовал, что она дышит, ему показалось, что сам он начал жить снова.

Она не знала, где находится, и сказала:

— Пожалуйста, уберите солнце, оно такое яркое.

В комнате не было солнца, скоро уже станет так темно, что нельзя будет читать. Он подумал: сколько же они продержали ее там, и прикрыл ей глаза ладонью, чтобы защитить их от слабого света раннего зимнего вечера.

— Теперь я могу заснуть. Здесь воздух, — сказала она устало.

— Нет, нет, — возразил Рэвен. — Нам надо отсюда выбраться.

Но он не был готов к простому вопросу: куда?

— Ты не помнишь, кто я такой? У меня нет ничего, но я найду для тебя безопасное место.

— Я кое-что выяснила…

Он подумал, что она говорит о жизни и смерти, но как только ее голос окреп, она объяснила:

— Это был человек, про которого вы мне говорили. Чолмонделей.

— Так, значит, ты меня узнала?

Она не обратила внимания на его слова.

— Я догадалась, где он работает. В одной компании. Это его напугало. Он, должно быть, там работает в самом деле. Я не помню, как она называется. Мне надо вспомнить.

— Не волнуйся, — сказал Рэвен. — Все в порядке. Ты вспомнишь. Но как ты не сошла с ума?.. О господи, ты молодец!

— Я все время помнила. Я услышала, как вы ищете меня в комнате, а потом вы ушли, и я все забыла.

— Ты сможешь сейчас идти?

— Конечно, смогу. Нам надо спешить.

— Куда?

— У меня все продумано. Я вспомню. У меня было много времени, чтобы все продумать.

— Ты говоришь, будто совсем не испугалась.

— Я знала, что меня обязательно найдут. Я спешила. У нас мало времени. Я все время думала о войне.

— Ты молодец! — снова сказал он.

Она начала двигать руками и ногами так методично, будто следовала программе, которую сама для себя выработала.

— Я много думала о войне. Я где-то читала, не помню где, что дети не могут носить противогазов, потому что им не хватает воздуха. Там было мало воздуха. И от этого все становилось таким четким. Мы должны это остановить. Это, наверно, покажется глупым, не правда ли, нас всего двое.

— А еще о чем ты думала?

— А еще я думала о вас. Я жалела, что мне пришлось уйти и оставить вас одного, — ответила она.

— Я думал, что ты пошла в полицию.

— Нет, я этого бы не сделала, — ей удалось встать, опираясь о его плечо. — Я на вашей стороне.

— Нам надо выбраться отсюда. Сможешь идти?

— Да.

— Тогда отпусти меня, Там кто-то стоит за дверью.

Он подошел к двери с пистолетом в руке и прислушался. У них, у тех двоих, было достаточно времени, чтобы что-нибудь придумать. Больше времени, чем у него. Он распахнул дверь. Было почти совсем темнр. Он никого не увидел на площадке и подумал: «Старый черт стоит в сторонке и ждет момента, чтобы пришибить меня кочергой. Я брошусь ему навстречу», — решил он и тут же упал, споткнувшись о веревку, натянутую поперек площадки. Его пистолет валялся на полу. Он не успел подняться, как удар Эки обрушился на его левое плечо. Удар оглушил его, он не мог двинуться, он только успел подумать: «Сейчас он ударит по голове, я распустился, я должен был догадаться о веревке». И тут послышался голос Энн:

— Бросьте кочергу!

Энн подхватила выпавший пистолет и держала Эки под прицелом.

— Здорово, — сказал Рэвен изумленно, с трудом поднимаясь на ноги.

— Где ты, Эки? — крикнула старуха снизу.

— Дай мне пистолет, спускайся по лестнице и не бойся этой старой суки, — он шел за ней, не опуская пистолета, но старики уже были ни на что не способны.

— Если бы он только двинулся, я бы всадил в него пулю, — произнес он с сожалением.

— Я бы не расстроилась, — ответила Энн. — Я бы сама это сделала.

— Ты молодец, — повторил он.

Рэвен почти совсем забыл о детективах, которых видел на улице, но, подойдя к входной двери, вспомнил о них:

— Быть может, придется бежать, если снаружи полиция. Я нашел укрытие на ночь. На товарном складе. Там есть сарай, который они не используют.

Он открыл дверь. На улице никого не, было.

— Вы заметили человека в подъезде напротив? — спросила Энн.

— Да, — ответил Рэвен, — я его видел.

— Я подумала, что он похож… но как это могло быть?..

— Там был другой, в конце улицы. Они из полиции, но меня не узнали. Если бы узнали, попытались бы взять.

— И вы бы стали стрелять?

— Да, конечно. Но они меня не узнали, — он засмеялся. — Я их здорово обманул.

В городе за железнодорожным мостом зажгли свет, но там, где были они, царили серые сумерки.

— Мне далеко не уйти, — сказала Энн, — извините. Боюсь, что после всего этого я себя не очень хорошо чувствую.

— Тут недалеко, — сказал Рэвен. — Здесь одна доска отстает. Я все приготовил для себя с утра. Тем даже мешки. Много мешков. Там будет как дома.

— Как дома? Немного голо для дома, — сказала Энн.

— Не бойся меня, — сказал Рэвен. — Присядь и расскажи, что с тобой Чолмонделей сделал, а потом можешь уйти, куда хочешь.

— Даже если бы вы мне заплатили, я все равно никуда больше и шагу ступить не могу.

Дрожа от холода, он из последних сил поддерживал ее, стараясь разглядеть в сумерках ее лицо.

— Ты отдохнешь в сарае. Там много мешков.

Он был горд, как человек, показывающий свой дом.

2

Матер отступил в темноту подъезда. Это было хуже, чем его худшие опасения. Ему стоило только выйти вперед и арестовать Рэвена или остановить его пулей при попытке к бегству, но он был полисменом и не мог стрелять первым. В конце улицы Сондерс ждал его знака. Дальше констебль в форме ждал знака Сондерса. Но Матер не двинулся. Он позволил им пройти по улице в уверенности, что за ними никто не следит. Затем присоединился к Сондерсу.

— Ч-чч-ерт, — сказал Сондерс.

— Нет, — ответил Матер, — это только Рэвен… и Энн.

Он зажег спичку и поднес ее к сигарете, которую держал в зубах уже минут двадцать. Он с трудом различал мужчину и женщину, уходящих по темной дороге к товарным складам.

— Они не уйдут, — сказал Матер. — Им теперь от нас не скрыться.

— Вв-ы б-б-б-удете брать их обоих?

— Мы не можем поднимать стрельбу, пока с ним женщина, — сказал Матер, — понимаете, какой шум поднимут газеты, если пострадает женщина? Ведь мы его не за убийство ловим.

— Нам надо быть осторожнее с вашей девушкой, — произнес Сондерс.

— Давайте пойдем следом, — предложил Матер, — нельзя терять их из виду. Я о ней больше не думаю. Все кончилось. Она меня как следует провела. Я просто думаю, как нам лучше взять Рэвена… и любого сообщника, который у него есть в Ноттвиче. Если придется стрелять — будем стрелять.

— Они остановились, — сказал Сондерс: он был зорче, чем Матер. — Он отодвинул доску забора.

— Не волнуйся, — сказал Матер, — я пойду за ними. Возьми еще троих и — поставь одного у лазейки. У всех ворот склада уже стоят люди. Остальных веди внутрь. Но тихо.

Он увидел их движущиеся тени, но тут паровоз выпустил клубы пара. Теплые грязные брызги оседали на лицо. Когда пар рассеялся, он никого уже не увидел. Везде стояли вагоны: можно забраться в один из них и лечь. Тут он совершенно явственно расслышал голос Энн: «Я больше не могу». Затем снова послышалось движение, тяжелые шаги, словно кто-то тащил тяжелый груз. Матер вскарабкался на платформу и всмотрелся в темный лабиринт рельсов и сараев, груд угля и кокса. Это было похоже на ничейную полосу, через которую пробирался солдат, неся на себе раненого товарища. Тонкая прихрамывающая тень стала человеческим существом, которое знало его любимую девушку. Он почувствовал какую-то связь между собой и тем человеком и подумал: «Сколько лет он получит за ограбление?» Ему уже не хотелось стрелять. Он подумал: «Бедняга дошел до ручки. Ищет место, где можно хотя бы присесть, и вот оно, это место, — маленький деревянный сарай между путями…»

«Матер вскочил на платформу и увидел удаляющиеся силуэты…»

Появился Сондерс, ожидающий приказаний.

— Они в сарае, — сказал Матер. — Расставьте людей. Если попытаются выйти, берите их сразу, если нет — ждите утра. Мы не хотим никаких несчастных случаев. Я буду ночью на участке. — Он добавил мягко: — И не думайте обо мне, Сондерс. Делайте свое дело. Думайте о себе. Оружие с вами?

— Конечно.

— Я подошлю еще людей. Будет довольно холодно, но нет смысла бросаться на этот сарай сейчас. Он сможет пробиться и уйти.

— Т-т-трудно вам приходится, — сказал Сондерс.

3

— Кто будет к обеду, дорогая? — спросил главный констебль, просовывая голову в дверь спальни.

— Не твое дело, — ответила миссис Калкин, — ты лучше переодевайся.

Он позвонил в полицейский участок.

— Есть новости? — спросил он безнадежно, зная, как мало надежды на то, что они попросят его совета.

— Мы знаем, где он. Мы его окружили. Ждем рассвета, — ответил голос инспектора.

— Я не нужен?.. Я могу приехать… посоветуемся.

— В этом нет никакой нужды, сэр.

Он положил трубку и пошел наверх. «Майор Калкин, майор Калкин, — размышлял он. — Моя беда, что я настоящий мужчина». Глядя из окна своей комнаты на огни Ноттвича, он вспомнил войну, трибунал, вспомнил, с каким удовольствием нагонял страху на пацифистов. Его мундир висел в шкафу. Легкий запах нафталина исходил от него. Его настроение внезапно поднялось. Он подумал: «Боже мой, может быть, через неделю все начнется снова! Покажем чертям, из чего мы сделаны. Интересно, впору ли мундир?» Он не смог удержаться, чтобы не примерить китель поверх вечерних брюк. Китель был узковат, он не мог этого отрицать, но он остался доволен своим отражением в зеркале. С его влиянием в графстве через две недели можно будет снова надеть мундир. Если повезет, то он будет в эту войну занят, как никогда.

— Джозеф, — спросила жена, — что ты делаешь?

Он увидел ее в зеркале: манекен, выставленный в витрине.

— Сними немедленно. От тебя нафталином будет вонять. Жена мэра уже здесь и каждую минуту может появиться сэр Маркус… — сказала она.

— Ты бы раньше сказала, — откликнулся главный констебль. — Если бы я знал, что сэр Маркус придет… Как ты его к нам затащила?

— Он сам напросился, — сказала с гордостью миссис Калкин. — Поэтому я и позвонила миссис Пайкер, жене мэра.

Главный констебль снял китель и аккуратно отложил его. Если война продлится год, его сделают полковником. У него были замечательные отношения со штабом, потому что он снабжал армейскую столовую бакалейными товарами только чуть выше себестоимости. В следующую войну он обязательно дослужится… Звук машины сэра Маркуса заставил его спуститься вниз.

Сэр Маркус вошел на цыпочках. Это был очень старый, больной человек с клочком седой бороды, напоминающей цыплячий пух. Он болтался в своем костюме, как зернышко в орешке.

— Я так благодарен вам, миссис Калкин, что вы предоставили мне возможность… — трудно было понять, что он говорит. Его водянистые глаза вобрали всех присутствующих. — Я всегда надеялся…

— Сэр Маркус, разрешите представить вам леди Пайкер.

— О, такое известное имя в Ноттвиче.

В голосе его не было сарказма или покровительственности. Просто он не брал на себя труда различать их.

— Я думал, что вы на Ривьере, сэр Маркус, — бодро произнес главный констебль. — Выпейте шерри.

— Боюсь, что я не пью, — прошептал сэр Маркус. У главного констебля вытянулось лицо. — Я вернулся два дня назад.

— Слухи о войне, а? Собаки лают…

— Да, да, — старые водянистые глаза блеснули, — слухи.

— Говорят, вы снова набираете рабочих у себя в Миддленд Стил, сэр Маркус?

— Мне так посоветовали, — прошептал сэр Маркус.

Горничная объявила, что обед подан.

Сэр Маркус не стал есть суп, он не стал есть и рыбу. Когда же подали жаркое, он прошептал: «Не могли бы вы мне принести сухой бисквит и немного горячей воды?»

— Мой доктор ничего больше мне не позволяет на ночь, — объяснил он.

— Да, нелегко, — сказал главный констебль.

Он уставился в свой пустой бокал: «Все отдал бы за шанс убежать, побыть среди парней, повеселиться и знать, что ты — настоящий мужчина».

— Как эти косточки понравились бы Чинки, — внезапно сказала леди Пайкер и поперхнулась.

— Кто такой Чинки? — прошептал сэр Маркус.

— У миссис Пайкер очаровательный котик, — быстро сказала миссис Калкин.

— Очень рад, что не собака, — прошептал сэр Маркус. — В собаках есть что-то… — старческая рука приподнялась, сжимая кусочек бисквита. — А из собак хуже всех болонки. — Он добавил неожиданно злобно: — Гав, гав-гав, — и отпил немного горячей воды. Он был человеком, почти не имевшим радостей, его основным чувством была злоба, его основной целью — защита: защита богатства, той искорки жизни, которую он добывал ежегодно под каннским солнцем. Он был вполне удовлетворен перспективой есть бисквиты до конца своих дней, если это могло продлить его дни.

Главный констебль встречал его несколько раз на приемах. После всеобщей забастовки сэр Маркус подарил полностью оборудованный спортивный зал местной полиции в знак признания ее трудов, но никогда сэр Маркус не появлялся у него дома.

Каждый много знал о сэре Маркусе, Но сведения эти противоречили друг другу. Имени его не было в «Кто есть кто», и предприимчивый журналист, который бы собрался написать его биографию, обнаружил бы в ней обширные пробелы. Существовал даже пробел в официальных документах города Марселя, с которым слухи связывали эпизод из юности сэра Маркуса, когда тот был задержан за кражу в публичном доме. Теперь он восседает здесь, стряхивая крошки бисквита с пиджака, один из богатейших людей в Европу.

Никто, кроме его дантиста, не знал, сколько ему на самом деле лет, — главный констебль полагал, что возраст человека определяется по его зубам. Но, наверное, в его возрасте и нет своих зубов: еще один пробел в документах.

— Ну что ж, не стоило бы оставлять вас наедине с напитками, — сказала миссис Калкин значительно, поднимаясь с места и вперив в супруга предупреждающий взгляд, — но я полагаю, что вам о многом надо переговорить.

— Вы не будете возражать, если я капну себе портвейна? — спросил главный констебль, когда дверь закрылась. — Я не сторонник выпивки в одиночку, но если вы действительно не желаете… хотите сигару?

— Нет, — прошептал сэр Маркус, — я не курю. — Он продолжал: — Я хотел поговорить с вами частным порядком, об этом парне, о Рэвене. Дейвис очень взволнован. Беда в том, что он видел этого человека. Совершенно случайно. Во время грабежа в конторе его друга. Дейвис теперь опасается, что этот взбесившийся парень захочет убрать его. Как свидетеля.

— Передайте ему, — сказал главный констебль с гордостью, наливая себе вторую рюмку портвейна, — что нет никаких оснований беспокоиться. Считайте, что этот Рэвен уже пойман. Мы знаем, где он скрывается в данный момент. Он окружен. Мы только ждем рассвета…

— Так зачем же ждать? — прошептал сэр Маркус.

— Понимаете, он вооружен. В темноте всякое может случиться. Он может открыть стрельбу и пробиться. И второе. Там с ним его девушка. Нас не устраивает, если он скроется или если девушка попадет под пулю.

Сэр Маркус кивнул старческой головой.

— Я хочу, чтобы вы поняли. В определенной степени мы за это отвечаем. Из-за Дейвиса. Если будут какие-нибудь неприятности — допустим, убьют эту девушку, — все наши деньги встанут на защиту полиции. Если же будет расследование, то лучший адвокат… у меня тоже есть друзья, как вы могли предположить… — мягко сказал он.

— И все-таки лучше подождать рассвета, сэр Маркус. Я знаю свое дело. Я был солдатом.

— Да, я вас понимаю, — сказал сэр Маркус.

— Вроде все идет к тому, что старому бульдогу придется снова обнажить клыки, а? Слава богу, что у нас правительство соображает что к чему.

— Да, да, — сказал сэр Маркус, — я бы сказал, что теперь почти наверняка. — Водянистые глаза обратились к графину. — Я не хотел бы, чтобы мое присутствие помешало вам выпить рюмку портвейна, майор.

— Ну что ж, если вы настаиваете, сэр Маркус, я налью себе еще на сон грядущий.

— Я очень рад, что вы сообщили мне такие приятные новости. Нехорошо, когда вооруженный грабитель бродит по улицам Ноттвича. Вы не должны рисковать жизнью ваших замечательных парней, — сказал сэр Маркус и внезапно откинулся в кресле, начал ловить ртом воздух.

— Таблетку, живо… пожалуйста, — сказал он.

Главный констебль выхватил золотую коробочку из его кармана, но сэр Маркус уже пришел в себя. Он сам вынул таблетку.

— Вызвать вашу машину, сэр Маркус?

— Нет, нет, — прошептал сэр Маркус, — это не опасно. Это только больно, — Он опустил глаза и посмотрел старческими, мутными глазами на складки своих брюк. — О чем мы говорили? Замечательные парни, да, и вы не имеете права рисковать их жизнями. Они еще понадобятся родине.

— Совершенно справедлива.

— Для меня этот преступник — предатель. В такое время, когда каждый человек на счету. Нет, я бы обращался с ним, как с предателем, — со злобой прошептал сэр Маркус.

— Конечно, можно и так посмотреть на дело.

— Выпейте еще портвейна, майор.

— Да, это не помешает.

— Подумайте, скольких людей отвлечет от службы стране этот человек, даже если никого не убьет. Тюремщики, полицейская стража. И будут его кормить и содержать за счет государства, тогда как другие…

— …будут умирать. Вы правы, сэр Маркус, — пафос его слов упал на благодатную почву. Он вспомнил о своем мундире: «Надо бы почистить пуговицы». Запах нафталина все еще окружал его.

— Значительно лучше будет, майор Калкин, если ваши люди не будут рисковать. Если они будут стрелять без предупреждения. Полоть надо с корнем.

— Да, так будет лучше.

— Вы же отец своим людям.

— То же самое мне как-то сказал Пайкер… Я хотел бы, чтобы вы выпили со мной, сэр Маркус. Вы меня отлично понимаете. Вы понимаете, как себя чувствует офицер. Я ведь в армии служил.

— Наверно, через неделю вернетесь туда.

— Вы понимаете чувства мужчины. Я не хотел бы, чтобы между нами хоть что-нибудь было не договорено, сэр Маркус. Я хотел бы вам сознаться в одной вещи, чтобы она не мучила мою совесть. Под диваном была собака.

— Собака?

— Болонка, по кличке Чинки.

— Она сказала, что это кот.

— Она не хотела, чтобы вы узнали об этом.

— Я не люблю, когда меня обманывают. На следующих выборах я займусь Пайкером, — сказал Маркус. Он устало вздохнул, будто говоря, что слишком многим ему приходится заниматься, слишком многое приходится устраивать, слишком многим приходится мстить… Он шепнул: — Так что вы позвоните сейчас в участок и прикажите им стрелять без предупреждения. А я уж о вас позабочусь.

— Я не совсем понимаю, как я…

Старческие руки нетерпеливо шевельнулись: сколько всего приходится устраивать!

— Послушайте. Я никогда не обещаю ничего, за что бы я не брал на себя ответственность. В десяти милях отсюда находится учебный лагерь. Я могу устроить так, что как только начнется война, вы будете назначены начальником лагеря в чине полковника.

— А полковник Бэнкс?

— Он будет переведен.

— Вы имеете в виду, если я позвоню?

— Нет, я имею в виду, если все получится.

— Если человек умрет?

— Он никому не нужен. Молодой негодяй. Нет причин колебаться. Выпейте еще портвейну.

Главный констебль протянул руку к графину. Он думал, но с меньшей сладостью, чем ожидал: «Полковник Калкин», — но он не мог не думать и о другом. Он был сентиментальным человеком средних лет. Он вспомнил, как добился назначения. Это было устроено, разумеется, так же, как будет устроено назначение в учебный лагерь, но он тут же вспомнил чувство гордости, овладевшее им оттого, что он возглавляет одно из лучших полицейских управлений в стране.

— Нет, уж лучше я не буду больше пить портвейна, — сказал он извиняющимся тоном. — Плохо пить перед сном, да и моя жена…

— Ну, полковник, — мигнув старческими глазами, сказал сэр Маркус, — вы можете на меня во всем рассчитывать.

— Хотел бы я… — сказал Калкин, — мне хотелось бы сделать вам приятное, сэр Маркус. Но я не вижу путей…

— Об этом никто не узнает.

— Я не думаю, что они послушаются меня.

— Вы хотите сказать, что, несмотря на ваше положение, вы не имеете никакой власти?

Он говорил с изумлением человека, который всегда заботился о том, чтобы иметь власть даже над самым младшим из своих подчиненных.

— Мне так хотелось бы сделать приятное для вас.

— Вот телефон, — сказал сэр Маркус. — В любом случае вы можете использовать ваше влияние. Я никогда не прошу от человека большего, чем он может сделать.

— Они хорошие парни. Я часто захожу вечерком на участок и пропускаю рюмочку. Они сообразительные. Сообразительнее не найдешь. Они его возьмут. Не бойтесь, сэр Маркус.

— Вы хотите сказать, мертвым?

— Живым или мертвым. Они не дадут ему убежать. Они хорошие парни.

— Но он должен быть мертв, — сказал сэр Маркус.

Он чихнул. Глубокий вдох совершенно истощил его. Он снова откинулся, часто дыша.

— Я не могу просить их, сэр Маркус, об этом, не могу. Ведь это же похоже на убийство.

— Чепуха.

— Эти вечера с парнями для меня много значат. А я не смогу больше к ним ходить после этого. Лучше уж я останусь, где я есть. Или меня назначат в трибунал. Пока есть войны, будут и дезертиры.

— Для вас не будет никакого назначения, — сказал сэр Маркус. — Я об этом позабочусь. Я могу устроить и так, что вы больше не будете главным констеблем. Позабочусь и о вас и о Пайкере.

Он странно присвистнул носом. Он был слишком стар, чтобы смеяться, чтобы использовать так непроизводительно свои легкие.

— Давайте выпейте еще рюмочку.

— Нет, я думаю, не стоит. Послушайте, сэр Маркус, я пришлю детективов к вам в контору. Они будут охранять мистера Дейвиса.

— Не подумайте, что я забочусь о мистере Дейвисе, — сказал сэр Маркус. — Вызовите моего шофера.

— Мне так хотелось помочь вам, сэр Маркус. Вы не желаете присоединиться к дамам?

— Нет, нет, — прошептал сэр Маркус, — только не с этой собакой. Если вы передумаете сегодня, можете мне позвонить. Я не собираюсь спать.

Пришлось помочь ему подняться и подать трость.

4

Сэр Маркус со своим лакеем, который был и опытным медицинским братом, жил на верхнем этаже большого здания Миддленд Стил. Это был его единственный дом. В Лондоне он останавливался в «Клэридже», в Каннах — в «Ритце». Лакей встретил его у порога здания с креслом на колесиках, вкатил его в лифт, а потом по коридору — в кабинет. Температура в комнате поддерживалась на нужном уровне, телетайп негромко потрескивал у письменного стола. Шторы не были опущены, через широкие двойные окна было видно ночное небо, раскинувшееся над Ноттвичем, исчерченное лучами прожекторов с аэродрома в Хэнлоу.

«Сэра Маркуса встретил лакей, он же фельдшер…»

— Можете ложиться, Моллисон. Я не буду спать. — Сэр Маркус мало спал. В недолгое время, которое ему осталось жить, нескольких часов сна было достаточно. Да ему и не требовался сон. Не было физического напряжения, вызывающего его. Он начал читать бумаги на столе, затем ленту телетайпа. Он прочел о приготовлениях к газовой тревоге. Все клерки, работающие внизу, которым придется выходить наружу, уже получили противогазы. Сирены должны завыть почти сразу после начала рабочего дня. Работники транспорта, водители грузовиков, курьеры наденут маски немедленно, как только приступят к работе.

Сэр Маркус читал телетайпную ленту. Акции оружейных компаний росли в цене, росла и сталь. То, что английское правительство закрыло экспортные лицензии, ровным счетом ничего не значило: страна сама поглощала больше оружия, чем когда бы то ни было. У сэра Маркуса было много друзей в разных странах, он виделся с ними регулярно в Каннах или на яхте у Родоса: он был близким другом миссис Кранбейм. Сейчас было невозможно экспортировать оружие, но можно экспортировать никель и другие металлы, необходимые вооружающимся странам. И даже когда война будет объявлена, английское правительство не запретит экспорт никеля в Швейцарию или другую нейтральную страну, если потребности Великобритании будут удовлетворены. Будущее представлялось в розовом свете, ибо вы полностью могли положиться на слова миссис Кранбейм. Ее сведения были из первых уст, если считать таковыми уста крупного государственного деятеля, чьим доверием она пользовалась.

Из телетайпных сообщений, которые читал сэр Маркус, совершенно явно следовало, что два правительства, которых это касалось в первую очередь, не намерены ни изменять, ни принимать условия ультиматума. Вернее всего, дней через пять по крайней мере четыре страны будут находиться в состоянии войны, и потребление боеприпасов поднимется до миллиона фунтов ежедневно.

И все-таки сэр Маркус не был полностью счастлив. Дейвис напорол лишку. Когда он предупреждал Дейвиса, что убийца не должен извлечь выгоды из преступления, он никак не ожидал этой идиотской выдумки с крадеными деньгами. Теперь придется всю ночь ждать, пока позвонит телефон. Старческое тело устроилось как можно удобнее на надутых подушках: сэр Маркус болезненно ощущал свои кости. Часы пробили полночь. Он прожил еще один полный день.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Рэвен шарил в темноте, пока не нашел мешки. Он свалил их в кучу, встряхивая, как встряхивают подушку.

— Ты здесь сможешь немножко отдохнуть, — прошептал он взволнованно.

Энн позволила ему провести себя за руку в угол.

— Страшно холодно, — сказала она.

Он зажег спичку, и маленький огонек поплыл сквозь холодную темноту. Он принес мешки и накрыл ими Энн.

«Он зажег спичку…»

— Свет нельзя зажечь? — спросила Энн.

— Это опасно. Да и притом, — сказал он, — мне повезло. Тебе меня в темноте не видно. Ты этого не увидишь.

Он потихоньку дотронулся до своей губы. Он прислушался: у двери кто-то споткнулся о железо, затем через некоторое время кто-то тихо заговорил.

— Мне надо подумать… Они знают, что я здесь. Наверно, тебе лучше уйти. Они против тебя ничего не имеют. Если они придут сюда — будет стрельба, — сказал он.

— Думаете, они знают, что я здесь?

— Они, должно быть, следили за нами все время.

— Тогда я остаюсь, — сказала Энн. — Пока я здесь, никакой стрельбы не будет. Они дождутся, пока вы выйдете утром.

— Я должен подумать, — повторил он.

— Вы спасли меня сегодня, — сказала Энн.

— Эта компания тебя бы не убила — духу бы не хватило убить.

— Но ваш друг Чолмонделей был близок к этому. Он чуть не задушил меня, когда узнал, что я вместе с вами.

— Вместе со мной?

— Чтобы найти того человека, за которым вы охотитесь.

— Мерзкий предатель… А ты соображаешь. Ты мне нравишься.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент.

— Вспомнила. Вспомнила место, в котором работает Дейвис.

— Дейвис?

— Человек, которого вы зовете Чолмонделеем. Я в этом уверена. Миддленд Стил. На улице неподалеку от «Метрополя». Дом как большой дворец.

— Мне надо отсюда выбраться, — сказал Рэвен, постукивая пистолетом по замерзшей земле.

— Вы не можете пойти в полицию?

— Я? В полицию? — он засмеялся. — Это будет неплохо. Протянуть руки за наручниками.

— Я подумаю, как быстрее найти Дейвиса.

Когда голос ее пропал, ему показалось, что она ушла. Он спросил резко:

— Ты здесь?

— Конечно, здесь. Что вас беспокоит?

— Страшно остаться одному, — к нему вернулось ощущение горечи. — Тебе не холодно?

— Я бывала в местах и потеплее. Оставались только его мешки.

— Завернись, — сказал он.

— А вам хватит?

— Еще бы, конечно. Я уж о себе позабочусь, — ответил он грустно. Его руки так замерзли, что он с трудом удерживал пистолет. — Мне надо отсюда выбраться.

— Мы придумаем что-нибудь. Лучше поспите немного.

— Я не могу спать, — сказал он. — Мне снятся плохие сны.

— Мы можем рассказывать друг другу разные истории.

— Я не знаю никаких историй.

— Совсем не знаете? Вас плохо воспитывали…

— Нет, я образованный, как полагается, — запротестовал он. — Но у меня другое на уме. До черта всего.

— Бодритесь. Другим хуже.

— Кому?

— Тому парню, который все это начал, кто убил старика. Вы знаете, о ком я говорю. Друг Дейвиса.

— Что ты говоришь! — возмутился он. — Друг Дейвиса, — он сдержал гнев. — Дело не в убийстве. Дело в предательстве.

— Ну, конечно, — сказала Энн весело, — я и сама не обращаю внимания на такой пустяк, как убийство.

Он попытался разглядеть ее в темноте.

— Ты не это хочешь сказать? Ты серьезно?

— Но есть убийства и убийства, — ответила Энн. — Если бы мне попался, человек, который убил, — как звали того старика?

— Я не помню.

— И я тоже. Все равно не выговорить.

— Давай дальше. Если бы он был здесь…

— Я бы разрешила вам застрелить его и даже пальцем бы не пошевелила. И потом сказала бы вам: молодец! Вы помните, как я вам говорила, что не могут изобрести противогазов для детей?

«Вот что у нее в голове: матери в противогазах остались живы и смотрят, как их дети выкашливают внутренности». Он сказал упрямо:

— Беднягам, считай, повезет. А какое мне дело до богатых? Я бы своих детей в этот мир и не впустил… Понимаешь, я получил образование. В одном из домов Ее Величества. Они их так называют — «дома». А что ты думаешь значит — «дом»? — но не дал ей ответить. — Не знаешь. Ты думаешь, это муж на работе, газовая печка, двойная кровать, шлепанцы, колыбельки и так далее. Это не дом. «Дом» — это одиночное заключение для мальчишки, который заговорил в церкви, и розги почти за все, что бы ты ни сделал. Хлеб и вода. И сержант, раздающий подзатыльники, если ты захотел побаловаться. Вот что значит «дом».

— Так он же и старался это исправить. Он был такой же бедный, как и мы.

— О ком ты говоришь?

— Об этом старике, как его там звали. Разве вы не читали о нем в газетах? Он снизил расходы на армию, чтобы очистить трущобы. Там были фотографии. Он открывает новые квартиры, говорит с детьми. Он был не из богатых. Он не хотел войны. Потому-то они его и убили. Могу поспорить, что есть люди, которые наживаются на его смерти. И он сам выбился в люди, писали в газетах. Его отец был вор, а мать кончила жизнь…

— Самоубийством? — прошептал Рэвен. — Ты читала, как она…

— Она утопилась.

— Этого достаточно, чтобы задуматься.

— Да, я сказала бы, что парню, который убил старика, есть о чем подумать.

— Может быть, он не знал того, что написано в газетах. Люди, которые платили ему, — они знали. Может быть, если бы мы знали, каково пришлось тому парню, поняли бы его точку зрения.

— Пришлось бы немало поговорить, чтобы я его поняла. Давайте лучше спать.

— Мне надо подумать.

— Вы будете лучше думать, если поспите.

Но ему было слишком холодно, чтобы он мог заснуть. Ему нечем было укрыться, а его поношенное черное пальто было тоньше, чем бумага. Под дверь вполз сквозняк, который, быть может, прилетел по замерзшим рельсам из Шотландии и принес с собой дыхание ледяного тумана с моря. Он подумал про себя: «Я не хотел зла старику, в этом не было ничего личного…» «Я бы разрешила вам застрелить его и даже пальцем бы не пошевелила. И потом сказала бы вам: «Молодец». Он поймал себя на сумасшедшей мысли: встать, выйти с пистолетом, в руке и дать им застрелить себя. Но тут он подумал, что все, что он узнал о старике, прибавилось к его счетам с Чолмонделеем. Чолмонделей обо всем этом знал. За это он получит еще одну пулю в жизот, и еще одну получит хозяин Чолмонделея. Но как их найти? Он вспомнил, что на стене в кабинете старого министра висела фотография, которую тот как-то связал с рекомендательным письмом, фотография молодого человека со шрамом, человека, который сейчас уже стар.

— Вы спите? — спросила Энн.

— Нет, — сказал Рэвен. — Что тебя тревожит?

— Мне показалось, кто-то ходит.

Он прислушался. Это ветер гремел оторвавшейся доской. У него застучали зубы от холода. Энн услышала. Она протянула руку и дотронулась до его пальцев.

— Вы совсем холодный, — сказала она. — Вы отдали мне все мешки.

— Мне они не нужны. У меня пальто.

— Мы друзья, не так ли? — спросила Энн. — Мы же здесь вместе. Возьмете два мешка.

— Там еще должны быть мешки. Я поищу. Он зажег спичку и побрел вдоль стены.

— Вот два мешка, — сказал он, садясь подальше от нее, так, чтобы она не могла до него дотянуться. — Я не могу заснуть. Мне только что снился сон о старике. Я убил старика в этом сне. Он сидел за столом. У меня был бесшумный пистолет. Он упал. Я не хотел мучить его. Он для меня ничего не значил. Потом я положил ему в руку клочок бумажки. Мне было приказано ничего там не брать.

— Как так ничего не брать?

— Они мне не платили за то, чтобы я чего-нибудь брал. Чолмонделей и его хозяин.

— Это был не сон.

— Нет, это был не сон.

Молчание испугало его. Он быстро заговорил:

— Я не знал, что старик был один из нас. Я бы его и пальцем не тронул, если бы знал, что он был таким. И все эти разговоры о войне. Для меня они ничего не значили. Какое мне дело до войны? Для меня всегда была война. Ты много говорила о ребятишках. А почему бы тебе не пожалеть взрослых? Шел разговор — или он, или я. Двести фунтов, когда я вернусь, и пятьдесят фунтов сразу. Это большие деньги… Теперь ты от меня уйдешь?

В тишине Энн слышала его прерывистое дыхание.

— Нет, я не уйду.

— Это хорошо. О, как это хорошо! — сказал он. Он вытянул руку и нашел ее руку, холодную как лед. Он на секунду приложил ее к своей небритой щеке, он не мог дотронуться до нее своей изуродованной губой. Он сказал:

— Как хорошо довериться кому-нибудь во всем!

2

Энн долго не могла заставить себя заговорить снова. Она хотела, чтобы голос ее звучал нормально, чтобы в нем не слышалось отвращения. Она попыталась сказать что-нибудь, но ничего не придумала, кроме: «Нет, я вас не оставлю».

— Как хорошо, что можно кому-нибудь довериться! — повторил Рэвен.

И внезапно его рот, который не казался ей раньше особенно уродливым, возник в памяти, ее передернуло от этого воспоминания. И все-таки он должен найти Чолмонделея и хозяина Чолмонде-лея и потом… она отодвинулась от него в темноте.

— Они теперь ждут там. К ним фараоны из Лондона приехали, — сказал он.

— Из Лондона?

— Об этом в газете писали, — сказал он с гордостью. — Детектив Матер из Ярда.

Она с трудом сдержала крик отчаяния и ужаса.

— Здесь?

— Может быть, он сейчас как раз снаружи.

— А почему он не войдет?

— Им меня в темноте не взять. И к тому же они знают, что ты здесь. Им поэтому нельзя стрелять.

— А вам, вам можно стрелять?

— Там никого нет, кому бы я боялся повредить.

— А как же вы хотите выбраться утром?

— Я не буду ждать утра. Мне нужно только немного света, чтобы видеть, куда бежать. И видеть, куда стрелять. Они первыми стрелять не будут. Это мне на руку. Если я сбегу, они никогда не догадаются, где меня искать. Мне нужно только несколько часов. Ты одна будешь знать, что я в Миддленд Стил.

Она почувствовала отчаянную ненависть:

— И вы будете стрелять, ни о чем не думая?

— Ты же сказала, что ты за меня, не так ли?

— Да, — сказала она устало, стараясь придумать что-нибудь, — да.

«Спасти мир и Джимми — это было слишком много. Если уж дело пойдет об окончательном выборе, мир отступит на второе место. А что, — подумала она, — думает Джимми?» Она знала о его тяжелой серьезной честности. Потребуется больше, чем голова Рэвена на блюде, чтобы он понял, почему она действовала так с Рэвеном и Чолмонделеем, Даже для неё самой звучало слабо и неубедительно то, что Она хотела остановить войну.

— Давайте спать, — сказала она. — У нас впереди долгий-предолгий день.

— Наверно, я засну, — сказал Рэвен. — Ты не знаешь, как хорошо…

Теперь уже Энн не могла заснуть. Слишком многое надо было осмыслить. Она подумала, что может украсть его пистолет, пока он спит, и позвать полицию. Это спасет Джимми от опасности, ну, а что дальше? Они никогда ей не поверят. У нее нет никаких доказательств, что он убил старика. Да и в этом случае он может убежать. Ей нужно было время, но времени не было.

Пробили часы. Энн сосчитала удары, как она считала их всю ночь. Уже скоро день, а она так ничего и не придумала. Она кашлянула, у нее покалывало в горле, и неожиданно она поняла с радостью, что снаружи туман. Не тот, черный, верхний, а холодный, мокрый, желтый туман с реки. Человеку, если туман будет достаточно густ, нетрудно скрыться. Она вытянула руку и с трудом, потому что он теперь был ей противен, дотронулась до Рэвена. Тот сразу проснулся.

— Туман, — сказала она.

— Вот повезло, вот повезло… Так можно и поверить в бога, не правда ли?

Они видели друг друга в раннем свете.

— Надо было тебя стукнуть, — сказал он. — Тогда они не подумали бы, что ты со мной. Но я размяк. Я вы тебе не повредил и за деньги.

— Ну уж не за двести пятьдесят фунтов, — не смогла удержаться она.

— Он был чужой, — сказал Рэвен. — Это не то же самое. Я думал, он один из сильных мира сего. А ты… — он колебался, глядя на пистолет, — друг.

— Не бойтесь, — сказала Энн, — я придумаю, что им рассказать.

— Ты умная, — произнес он с восхищением, глядя, как туман проползал в щели и заполнял сарай. «Скоро он будет достаточно густ, чтобы попробовать». Он переложил пистолет в левую руку и пошевелил пальцами правой. Усмехнулся, чтобы подбодрить себя: «Они меня никогда не найдут в тумане».

— Вы будете стрелять?

— Конечно, буду.

— У меня идея, — сказала Энн. — Не стоит рисковать. Дайте мне ваше пальто и шляпу, я надену их и выйду первой, и пусть они за мной погоняются за свои деньги. В таком тумане они не разглядят ничего, пока меня не поймают. А как только услышите свистки, медленно досчитайте до пяти и бегите. Я побегу направо. Вы — налево.

— Ты с характером, — ответил Рэвен и покачал головой. — Нет, они могут стрелять.

— Вы же сами сказали, что они первыми стрелять не будут.

— Это-то так. Но ты пару лет заработаешь.

— О, — сказала Энн, — я расскажу им сказку. Я скажу, что вы меня заставили. — И добавила с горечью: — Они мне дадут повышение. Из хора в солистки.

— Если уж решила, то притворись, что ты моя девушка, они тебе ничего не привесят. Я им скажу об этом. Они отпустят мою девушку, — сказал Рэвен робко.

— У вас есть нож?

— Да, — сказал он.

Он обыскал все карманы, но ножа не было. Он, должно быть, выронил его на пол в гостиной Эки.

— Я хотела разрезать юбку, чтобы быстрее бежать, — сказала Энн. — Дайте мне пальто.

Он задрожал, снимая его, и казалось, потерял часть своей самоуверенности без тесной черной трубы, которая скрывала очень старый клетчатый костюм с дырками на локтях. Костюм плохо сидел. Рэвен выглядел недокормленным. Он никому не показался бы сейчас опасным. Он обхватил себя руками, чтобы скрыть дыры.

— И шляпу, — попросила Энн.

Он поднял шляпу с мешков и подал ей… Он выглядел униженным, а он никогда не примирялся с унижением без ярости.

— Теперь, — сказала Энн, — помните: ждите свистков, а потом считайте.

— Мне это не нравится, — сказал Рэвен. Он пытался безнадежно выразить глубокую боль, которую чувствовал от того, что Энн уходила, это уж очень было похоже на конец всему.

— Мы увидимся когда-нибудь? — спросил он. И когда она машинально согласилась, засмеялся с болезненным отчаянием.

— Вряд ли после того, как я убью… — но он даже не знал имени того человека, которого хотел убить.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Сондерс задремал; голос совсем рядом разбудил его.

— Туман густеет, сэр.

Туман и так был густ, рассвет окрашивал его в пыльно-желтый цвет.

— Передайте по цепи, чтобы люди сомкнулись, — приказал он.

— Будем брать сарай, сэр?

— Нет, там девушка. Нам нельзя с-с-стрелять. Подождем, п-п-ока он выйдет.

Но не успел отойти полицейский, как Сондерс заметил — дверь открывается… Он поднес ко рту свисток, спустил предохранитель пистолета. Еще было недостаточно светло, но он узнал черное пальто, когда силуэт скользнул направо, к платформам с углем. Он засвистел и бросился вслед. У черного пальто было полминуты форы, и оно быстро исчезло в тумане. Видимость была не больше двадцати футов. Но Сондерс не отставал и не переставал свистеть. Как он и надеялся, другой свисток ответил спереди; это сбило с толку беглеца; он на секунду замешкался, и Сондерс приблизился к нему. Ему было некуда деваться, и Сондерс знал, что это самый опасный момент. Он трижды резко свистнул, чтобы полицейские сомкнулись в сплошное кольцо, и свист был подхвачен в желтой бездонности, прокатываясь по невидимому кругу.

Но Сондерс потерял темп, беглец рванулся вперед и исчез. Сондерс свистнул дважды — «Продвигайтесь медленно, не теряя контакта». Справа и спереди один долгий свисток возвестил, что человека увидели. Полицейские бросились на звук. Каждый видел товарищей справа и слева. Беглецу не скрыться, пока круг не разорван. Кольцо смыкалось, а беглеца не было видно.

Внезапно Сондерс увидел его. Он занял удобную позицию, пустая платформа за спиной охраняла его с тыла. Полицейские не могли заметить беглеца, и он повернулся, как дуэлянт, показывая Сон-дерсу плечо. Пара старых шпал скрывала его ноги. Чэндерсу почудилось, что тот собирается отстреливаться — человек, должно быть, отчаялся: шляпа надвинута на лицо, пальто странно повисло, руки засучуты в карманы. Сондерс крикнул сквозь желтые клубы тумана:

— Лучше выходи спокойно!..

Он поднял пистолет и приблизился, не спуская пальца с курка. Но неподвижность фигуры, полускрытой туманом, пугала его. Сондерс, подходивший с востока, ясно вырисовывался на фоне неба. Это было подобно ожиданию казни, ибо он не имел права выстрелить первым. И все-таки, зная Матера, зная, что этот человек был связан с девушкой Матера, он мог бы и выстрелить первым. Матер будет на его стороне. Одного движения достаточно. Он резко, не заикаясь, произнес:

— Руки вверх!

Фигура не пошевельнулась. Он повторил про себя с растущей ненавистью к человеку, который сделал зло Матеру: «Я продырявлю его, если он не подчинится, все будут на моей стороне». Еще раз: «Руки вверх!» И когда фигура осталась стоять, спрятав руки в карманы, он выстрелил.

Но в тот миг, когда нажимал курок, он услышал свисток, прерывистый и долгий, донесшийся со стороны дороги. Не было сомнения, что он значил. Он сразу понял, что стрелял в девушку Матера, Он крикнул стоявшим сзади него: «Назад, к воротам!» И бросился вперед. Он видел, как она пошатнулась после выстрела. Он спросил: «Вы ранены?» — и снял шляпу с ее головы, чтобы лучше разглядеть лицо.

— Вы — третий человек, который пытается меня убить, — сказала Энн слабым голосом. — «Добро пожаловать в солнечный Ноттвич». Ну что ж, у меня еще шесть жизней в запасе…

— К-к-к-к-к… — заикался Сондерс.

— Вы попали вот сюда, если для вас это важно, — и она показала ему длинную желтую царапину на борту платформы. — Пуля пошла за молочком.

— В-вам придется п-п-пройти со мной.

— С удовольствием. Вы не возражаете, если я сниму пальто? Я в нем глупо себя чувствую.

У ворот четыре полисмена стояли вокруг лежащего на земле. Один из них сказал:

— Мы послали за «Скорой помощью».

— Он мертв?

— Нет еще… Пуля попала в живот.

Сондерса охватил гнев.

— Отойдите, парни, — сказал он. — Пусть леди поглядит.

2

— Если вы хотите сделать заявление, я вас должен предупредить: все, что вы скажете, может быть использовано против вас, — сказал Матер.

— Я не собираюсь делать никаких заявлений, — ответила Энн. — Мне нужно с тобой поговорить, Джимми.

— Если бы здесь был суперинтендант, — сказал Матер, — я бы просил его вести допрос. Я хочу вас предупредить, что не допущу ничего личного — то, что не я вас задержал, не значит…

— Мог бы предложить чашку кофе, — сказала Энн, — скоро время завтрака.

— Куда он пошел? — в ярости ударил кулаком по столу Матер.

— Подожди, — сказала Энн. — Мне есть что рассказать. Но ты все равно не поверишь.

— Я видел человека, которого он застрелил, — сказал Матер. — У него жена и двое детей. Звонили из госпиталя: внутреннее кровоизлияние.

— Сколько времени? — спросила Энн.

— Восемь часов. Вам нет смысла молчать. Он от нас не скроется. Через час начнется воздушная тревога. На улицах не будет ни души без противогаза. Его сразу заметят. Как он одет?

— Если бы ты дал мне чего-нибудь поесть. У меня уже сутки во рту ни крошки не было.

— Есть один шанс, что вас не обвинят в сообщничестве. Если вы сейчас же сделаете заявление… — сказал Матер.

— Это допрос третьей степени? — спросила Энн.

— Почему вы покрываете его? Зачем держать слово, если вы не…

— Продолжай, — сказала Энн, — внеси личную струю. Никто тебя не обвинит. И я в том числе. Но я не хочу, чтобы ты думал, что я дала ему слово. Он убил старика. Он сам мне сказал.

— Какого старика?

— Министра обороны.

— Мог бы придумать что-нибудь получше.

— Но это правда. Он никогда не крал этих денег. Его просто обманули. Этими деньгами ему заплатили за убийство.

— Ну и кружево он сплел для вас, — сказал Матер. — Но я — то знаю, откуда взялись эти деньги.

— Нетрудно догадаться. Откуда-нибудь в этом же городе.

— Он обманул вас. Они из Юнайтед Рейл Майкерс с Виктория-стрит.

— Но в самом-то деле они из Миддленд Стил, — покачала Энн головой.

— Так вот куда он направился. В Миддленд Стил?

— Да, — сказала Энн.

Она теперь ненавидела Рэвена. Полицейский, лежавший в луже крови, взывал к смерти Рэвена, но она не могла забыть сарай, кучу мешков, полное и безнадежное доверие. Она сидела с опущенной головой, пока Матер по телефону отдавал приказания.

— Мы подождем его здесь, — сказал он. — Кого он там собирается увидеть?

— Он сам не знает.

— В этом может что-нибудь быть, — сказал Матер. — Может быть, его обманул какой-то клерк.

— Ему платил деньги не клерк, и не клерк пытался меня убить просто потому, что я знала…

— Ваши сказки могут подождать, — сказал Матер.

Он сказал вошедшему констеблю:

— Девушка задержана. Можете дать ей сандвич и чашку кофе.

— Ты куда идешь?

— Привести вашего дружка, — сказал Матер.

— Он будет стрелять. Он быстрее, чем ты. Почему не дать другим, — молила она его. — Я обо всем расскажу.

— Записывайте, — сказал Матер констеблю. Он надел плащ. — Туман рассеивается.

— Неужели ты не понимаешь, что если все это правда, дайте только ему время найти того человека, и не будет войны.

— Он вам рассказывал сказки.

— Он говорил правду, ты там не был, ты не слушал. Тебе все кажется по-другому. Я думала, что спасу всех.

— Все, что тебе удалось сделать, — добиться, чтобы убили человека.

— Здесь все звучит так нереально. Но ведь он верил. Может быть, — сказала она безнадежно, — он сумасшедший.

Матер открыл дверь.

— Джимми, он не сумасшедший. Они же пытались меня убить! — закричала вдруг она.

— Я прочту твое заявление, когда вернусь, — сказал он и закрыл за собой дверь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Бадди был занят по горло. Все были готовы подчиняться его приказам. Он был вождем. Они схватят любого, на кого он покажет. Он ощущал необъятную власть: это замечательная компенсация за неудовлетворительные результаты экзаменов, за сарказм хирургов. Сегодня даже хирурги не будут в безопасности, если он отдаст приказ.

Он созвал самых отчаянных студентов и объяснил:

— Кто выйдет на улицу без противогаза — дезертир. Кое-кто хочет сорвать учебную тревогу. Мы им покажем.

Подобно громадному зверю, которому надо поразмяться, которого слишком долго держали на одном сене, Бадди Фергюссон ощущал свое тело, свои бицепсы. Слишком много экзаменов, слишком много лекций. Бадди Фергюссон требовал действия. Пока все суетились вокруг него, он воображал себя вождем. Когда начнется война, Красный Крест не для него. Бадди Фергюссон, командир роты, отчаянный дьявол траншей.

— Противогазы готовы? — обратился он к студентам, неоспоримый лидер, отчаянный Бадди. «Что там экзамены, когда ты — вождь». Он видел в окнах головы нескольких молоденьких медсестер.

Фабричная сирена завыла нарастающим свистом, все на секунду застыли. Затем, взбираясь на крыши карет «Скорой помощи», надевая противогазы, выкатили на холодные улицы Ноттвича. Кареты сбрасывали их на каждом углу, и они расходились с разочарованным видом — улицы были почти пусты. Сквозь круглые линзы противогазов они поблескивали голодными глазами, разыскивая жертвы. Бадди Фергюссону предложили захватить полисмена, стоявшего на посту без противогаза. Но Бадди наложил вето на это предложение. Им нужны были только люди, которые так мало думали о родной стране, что не позаботились даже обзавестись противогазом.

Они шли по улице, полдюжины чудовищ в масках, в белых, измазанных сажей халатах. Их невозможно было отличить друг от друга. Сквозь большую стеклянную дверь Миддленд Стил они увидели трех человек, стоявших у лифта и разговаривавших со швейцаром. Вокруг было множество полицейских, а на площади они заметили братьев-студентов, которым повезло больше: они уже тащили отбивающегося человечка. Полицейские смотрели и смеялись, звено самолетов прорычало над головами над самым центром города, чтобы придать правдоподобие тревоге. Они схватили старуху, которая так и не могла понять, что к чему. Она думала, что собирают деньги на что-то, и предложила им пенни. Когда ей сказали, что надо отправиться в госпиталь, старушка засмеялась. Она сказала: «Никогда не поймешь, что вы, мальчики, еще придумаете». Тогда один из них взял ее под руку и повел по улице. Она сказала: «Кто из вас дед-мороз?» Бадди это не понравилось. Это коробило его гордость… Он постоял на месте. Остальные повели старуху. Бадди стоял один на улице, пока не появился Майк. Майк сказал, что у него есть славная идея. Почему бы не вытащить из музея мумию и не привезти ее в госпиталь, за то, что она без противогаза.

— Нет, — сказал Бадди, — это баловство. — И вдруг увидел человека без противогаза, нырнувшего в подворотню при виде их.

— Быстро, возьмем его! — закричал Бадди. Бадди был склонен к полноте, и Майк скоро обогнал его.

— Вперед! — орал Бадди. — Держи его. Майка уже не было видно.

— Привет, куда спешишь? — произнес голос из подъезда. Человек стоял, прижавшись спиной к двери. Оказывается, он просто отступил с дороги и Майк в спешке его не заметил. Что-то продуманное и опасное чувствовалось в его поведении.

— Меня ищешь, что ли? — спросил человек.

— Где ваш противогаз? — резко произнес Бадди.

— Это что, игра такая? — спросил человек со злобой.

— Разумеется, не игра, — сказал Бадди. — Вы отравлены, вам придется последовать за мной в госпиталь.

— Мне-то? — спросил маленький человек.

— И лучше поспешите, — сказал Бадди.

Он надул грудь и поиграл бицепсами.

«Этот сморчок не понял, что говорит с будущим офицером», — подумал он. Он чувствовал превосходство своей физической силы. Он ему нос разобьет, если тот не послушается.

— Хорошо, — сказал человек. — Я пойду. — Он вышел из темной ниши. У него было злое лицо, заячья губа, плохо сшитый костюм в клетку. Человек даже в покорности был агрессивен.

— Не туда, — сказал Бадди, — налево.

— Иди-иди, — сказал маленький человек, прижав к его боку пистолет. — Это я — то отравлен? Ничего шуточка, — продолжал он и засмеялся невесело. — Давай в ворота, а то сейчас сам будешь отравлен.

Они остановились у небольшого гаража. Гараж был пуст.

Бадди выпалил: «Что за черт!», но уже узнал лицо, которое видел в местных газетах. Действия человека убедили ужаснувшегося Бадди: будет стрелять не колеблясь.

Этого он никогда не забудет. Всю его жизнь эта история будет встречаться в самых неожиданных местах — в серьезных исторических трудах, в отчетах о знаменитых преступлениях. Она будет следовать за ним с одной жалкой работы на другую. Никто не увидит ничего особенного в том, что он сделал, каждый сделал бы на его месте то же самое: вошел бы в гараж, закрыл бы по приказанию Рэвена ворота. Но друзья не стояли на улице под градом воображаемых бомб, не ждали войны с нетерпением и с радостью, они не были Бадди, отчаянным дьяволом траншей за секунду до того, как началась настоящая война, принявшая обличие пистолета в тонкой отчаявшейся руке, прижатой к его боку.

— Раздевайся, — сказал Рэвен. Бадди послушно разделся.

— Раздевайся, — сказал Рэвен.

Бадди послушно разделся.

С него сняли не только противогаз, но и белый халат и зеленый твидовый костюм. У него не оставалось никаких надежд. Нечего было надеяться, что война докажет его способность руководить людьми. Нет, он был просто-напросто полным, испуганным молодым человеком, дрожащим в одних трусиках в холодном гараже.

— Руки назад, — сказал Рэвен. Бадди Фергюссон подчинился. Рэвен связал розовые, как ветчина, сильные кисти Бадди галстуком. — Ложись. — И Бадди Фергюссон покорно лег. Рэвен связал ему ноги носовым платком, а другой платок засунул в рот. Это не очень надежно, но и так сойдет. Приходилось спешить. Он вышел из гаража, закрыл дверь. Он мог надеяться, что в его распоряжении несколько часов, но не мог рассчитывать полностью даже на несколько минут.

Он шел медленно и осторожно, поглядывая, нет ли поблизости студентов. Но их группы уже ушли. Главной опасностью был отбой, который мог прозвучать в любой момент.

Вокруг было много полицейских, он знал почему, но без колебаний проходил мимо них. Его план не предусматривал ничего большего, чем достижение стеклянных дверей Миддленд Стил. У него была слепая вера в судьбу, в поэтическую справедливость. Уж если он проникнет в здание, то найдет путь к человеку, который его обманул.

Из-за дверей Миддленд Стил выглядывал человек, следя за машинами, стоявшими на пустынной улице… Он был похож на клерка. Рэвен пересек улицу, взглянул через очки противогаза на человека за дверью. Что-то заставило его заколебаться — память о лице, которое он видел у дома, в котором жил? Он внезапно повернулся и испуганно поспешил от двери.

«Это ничего не значит», — сказал он себе, выходя на пустую Хай-стрит.

Мистер Дейвис слегка позавтракал: два тоста, две чашки кофе, четыре почки, кусок бекона, немного сладкого мармелада. Ему доставила большое удовольствие мысль о том, что Рэвену такого завтрака и не нюхать: приговоренному в тюрьме, может, и дадут, а Рэвену нет.

Единственное, что его заботило, если не считать неудовольствия сэра Маркуса, была девушка. Он зря потерял голову: ее нужно было убить. Во всем виноват сэр Маркус. Он и представить себе не мог, что сэр Маркус сделает с ним, если узнает о случае с девушкой. Но теперь все будет в порядке. Девушку задержали как сообщницу: ни один суд не поверит, если она обвинит сэра Маркуса. Он совсем забыл о газовой тревоге. Он спешил в театр, чтобы немного развлечься.

Хай-стрит была странно пуста, только полицейских было больше, чем обычно. Никто не пытался остановить мистера Дейвиса, хорошо знакомого всем полисменам, хотя никто из них не смог бы сказать точно, чем мистер Дейвис занимается. Но они сказали бы без улыбки, глядя на его редкие волосы, тяжелый живот, толстые морщинистые руки, что он один из мальчиков конторы сэра Маркуса. (Если хозяин так стар, трудно не быть по сравнению с ним молодым человеком.) Мистер Дейвис весело помахал сержанту и вынул из пакетика конфетку. В задачи полицейских не входило доставлять в госпитали отравленных газами, а потому никто по своей воле не остановил бы мистера Дейвиса. Они следили за ним со скрытым интересом и надеждой, как за человеком, который идет по скользкому льду.

По улице навстречу ему шел студент-медик в противогазе. Мистер Дейвис заметил студента не сразу. Вид противогаза испугал его. Он подумал, что пацифисты заходят слишком далеко: сенсационная чепухе. А когда человек остановил мистера Дейвиса и сказал что-то неразборчивое, мистер Дейвис подтянулся и ответил гордо: «Чепуха. Мы хорошо подготовлены…» Тут он вспомнил о тревоге, и к нему вернулось дружелюбие. Это ведь был патриотизм, а не пацифизм: «Ну-ну, — сказал он, — я совсем забыл. Конечно, учебная тревога». Лишенный индивидуальности взгляд сквозь толстые стекла противогаза и приглушенный голос смущали его. Он сказал, пытаясь обратить все в шутку: «Ну меня-то вы в госпиталь не потащите? Я занятый человек». Студент, казалось, задумался, положив руку на рукав мистера Дейвиса. Мистер Дейвис заметил, как ухмыляются полисмены на той стороне улицы, и почувствовал раздражение. В воздухе висели еще остатки тумана, и звено самолетов пронеслось сквозь него, летя низко над улицей, заполняя ее глубоким, гулом и уносясь на юг, к аэродрому.

— Видите, — сказал мистер Дейвис, — тревога окончилась. С минуты на минуту прозвучит отбой. Глупо тратить все утро в госпитале. Вы же меня знаете. Мое имя — Дейвис. Каждый человек в Ноттвиче меня знает. Спросите полицейских. Никто не скажет, что я плохой патриот. Мне нравится ваш энтузиазм, мальчики, — продолжал мистер Дейвис. — Надеюсь, мы как-нибудь встретимся в госпитале. Я там бываю на больших приемах. В конце концов ведь никто другой, как я, внес больше всех на сооружение новой операционной.

Мистер Дейвис хотел было продолжить путь, но человек встал у него на дороге, и было бы не совсем солидно сойти с тротуара. Человек подумает, что он хочет убежать, может завязаться потасовка, а с угла наблюдают полицейские. Неожиданно злость охватила мистера Дейвиса подобно щупальцам спрута, отравила мысли темным ядом: «Ах ты, усмехающаяся обезьяна в форме… я добьюсь, чтобы тебя уволили…» В то же время он продолжал весело говорить человеку в противогазе, маленькому, тонкому, мальчишке на вид.

— Вы, ребята, замечательно работаете. Никто лучше меня не понимает этого. Если начнется война…

— Так вы себя зовете Дейвисом? — спросил приглушенный голос.

— Так вы себя зовете Дейвисом? — спросил приглушенный голос.

— Вы разбазариваете мое время. Я занятой человек. Разумеется, меня зовут Дейвис, — раздраженно ответил Дейвис. Он с трудом сдержал растущий гнев. — Послушайте, я деловой человек. Заплачу госпиталю, сколько вы пожелаете. К примеру, выкуп в десять фунтов.

— Да, — сказал человек.

— Я не ношу таких сумм с собой, — сказал мистер Дейвис и удивился, услышав нечто напоминающее смех. Это было уж слишком. — Хорошо, вы можете пройти со мной в контору, и я заплачу вам там. Но я надеюсь получить расписку от вашего казначея.

— Расписку получите, — сказал человек приглушенным голосом и отошел на шаг в сторону. К мистеру Дейвису вернулось хорошее настроение.

— Нет смысла угощать вас конфеткой, раз вы в этой штуке, — сказал он.

Потом мистер Дейвис сказал:

— Я уверен, мы где-то встречались. Но его спутник не отзывался.

— Вы случайно не тот паренек, который переоделся тогда девочкой и спел рискованную песенку? Вы неплохо спели там, на открытии новой палаты.

Мистер Дейвис громко засмеялся, вспомнив об этом. Он распахнул дверь в Миддленд Стил.

Вышел незнакомец из-за угла, и клерк за столиком для справок сказал сдавленным голосом:

— Все в порядке. Это мистер Дейвис.

— Что это? — спросил мистер Дейвис руководящим голосом. Он теперь был у себя.

— Мы проверяем, — ответил детектив.

— Рэвен? — визгливо спросил Дейвис. — Вы дали ему улизнуть? Какие идиоты…

— Вы зря волнуетесь, — ответил детектив. — Его заметят немедленно, как только он выйдет из укрытия. Ему на этот раз не удастся скрыться.

— Но почему? — спросил мистер Дейвис. — Почему вы здесь? Почему вы думаете…

— У нас приказ, — сказал детектив. Дейвис казался усталым и старым.

— Поднимитесь со мной, я дам вам деньги. У меня нет ни минуты свободной.

К лифту он шел впереди, неуверенно волоча ноги по коридору, устланному чем-то черным, блестящим. Человек в противогазе проследовал за ним. Они медленно поднимались, неразлучные, как две птицы в клетке.

Мистер Дейвис медленно подошел к двери, осторожно повернул ручку, словно опасался, что кто-то ждет его внутри. Но комната была совершенно пуста. Открылась внутренняя дверь, и молодая женщина с пышными золотыми волосами и в очках сказала: «Вилли», но тут же увидела его спутника и поправилась: «Мистер Дейвис, вас хочет видеть сэр Маркус».

— Хорошо, мисс Коннетт, — сказал мистер Дейвис. — Принесите мне, пожалуйста, железнодорожный справочник.

— Вы уезжаете? Сейчас?

— Взгляните, какие поезда есть после обеда.

— Хорошо, мистер Дейвис.

Они остались одни. Мистер Дейвис поежился и включил электрическую печку. Человек в противогазе снова заговорил, и снова приглушенный голос потревожил память мистера Дейвиса.

— Вы чем-то напуганы?

— Один сумасшедший вырвался на свободу.

Его нервы были напряжены, он прислушивался к каждому звуку в коридоре, к шагам, к звонку: требовалось больше смелости, чем он имел, чтобы сказать «после обеда». Он хотел убежать немедленно, подальше от Ноттвича. Он запер дверь. К нему вернулось ощущение безопасности Он был заперт в знакомой комнате вместе со своим столом, вертящимся стулом, буфетом, в котором хранились две рюмки и бутылка сладкого портвейна. Он запер двойное окно. Он сказал тоном, в котором слышалось нервное раздражение:

— Сэр Маркус подождет.

— Кто такой сэр Маркус?

— Мой босс.

Его раздражала открытая дверь в комнату секретарши. Ему казалось, что кто-нибудь может войти в нее. Теперь он не спешил. Ему хотелось общества.

— Спешить некуда. Снимайте эту штуку, в ней, должно быть, душно, и выпейте стаканчик вина.

По пути к бару он закрыл внутреннюю дверь, повернул ключ и вздохнул с облегчением, доставая портвейн и рюмки.

— Теперь мы в самом деле одни.

— Деньги, — сказал приглушенный голос.

— Ну уж, — сказал мистер Дейвис, — вы слишком невежливы. Вы могли бы мне и поверить.

Он подошел к столу, вынул две пятифунтовые бумажки и протянул их.

— Не забудьте, — сказал он, — я надеюсь получить расписку от вашего казначея.

Человек спрятал деньги. Его рука задержалась в кармане Он сказал: «Это тоже дутые деньги?» И вся сиена всплыла в памяти мистера Дейвиса — вкус «Альпийского блеска», убийца, сидящий напротив и старающийся рассказать о старухе, которую он убил. Мистер Дейвис завизжал. Это были не слова, не мольба о помощи, а просто беспомощный визг, который вырывается у человека, когда нож врезается ему в тело. Он бросился к внутренней двери. Он барахтался, будто в колючей проволоке между траншеями.

— Отойди оттуда, — сказал Рэвен. — Ты же сам запер дверь.

Мистер Дейвис вернулся к столу. Ноги отказали ему, он опустился на пол рядом с корзиной для бумаг.

— Я болен. Вы же не убьете больного человека, — сказал он.

Эта мысль вселила в него надежду. Он убежденно икнул.

— Я тебя пока что убивать не буду, — сказал Рэвен. — Может, вовсе не буду убивать, если будешь вести себя тихо и слушать меня. Этот сэр Маркус и есть твой босс?

— Он старик, — запротестовал мистер Дейвис.

— Он хочет тебя увидеть, — сказал Рэвен, — мы к нему пойдем. Я несколько дней ждал, пока найду вас обоих. Вставай. Вставай же, — яростно твердил он рыхлой туше, сидящей на полу. — И запомни. Если пикнешь, я тебя нашпигую свинцом так, что тебя можно будет повесить вместо грузила на дверь.

Мистер Дейвис шел впереди. В коридоре встретилась мисс Коннетт, которая несла листок бумаги.

— Я записала поезда, мистер Дейвис. Лучше всего поехать в три пять. Два семь идет так медленно, что приходит только на десять минут раньше.

— Положите мне на стол, — сказал мистер Дейвис. Ему хотелось попрощаться с множеством вещей, но он не смел сделать этого. Он хотел бы попрощаться со своим богатством, комфортом, властью. Но Рэвен стоял у него за спиной, держа руку в кармане. Он казался настолько больным, что мисс Коннетт спросила:

— Вы себя хорошо чувствуете, мистер Дейвис?

— Отлично, — сказал мистер Дейвис.

И как исследователь, отправляющийся в неведомую страну, он почувствовал потребность оставить след на грани цивилизации, сказать последнему случайному встречному: «Ищите меня на севере», или: «На западе». Он сказал: «Мы идем к сэру Маркусу, Мей».

— Он срочно хотел вас увидеть, — ответила мисс Коннетт.

Она застучала по коридору очень высокими каблучками, и мистер Дейвис снова почувствовал безжалостное прикосновение к своему локтю.

Сэр Маркус сидел в кресле на колесиках, держа на коленях нечто вроде больничного обеденного столика. С ним был его лакей. Сэр Маркус сидел спиной к двери. «Это Дейвис?» — прошептал он, разломил сухой бисквит и отхлебнул немного горячего молока.

— Да, сэр, — лакей изумленно наблюдал за вошедшими.

— Можете идти, — сказал сэр Маркус лакею.

— Слушаюсь, сэр, — ответил тот, но человек в противогазе повернул ключ в двери. Легкое выражение радости, почти безнадежного ожидания появилось на лице лакея: наконец случится что-нибудь особенное, что разрушит однообразие одевания и раздевания старика, подавания ему горячего молока, или воды, или сухих бисквитов.

— Чего вы ждете? — прошипел сэр Маркус.

— Отойди к стене, — внезапно скомандовал лакею Рэвен.

— У него пистолет! — отчаянно завопил мистер Дейвис.

— Делайте, как вам говорят.

Но лакею и не надо было этого говорить. Пистолет был вынут, и все трое были под прицелом — лакей у стены, мистер Дейвис, дрожащий посредине комнаты, и сэр Маркус, который повернулся с креслом, чтобы видеть их.

— Чего вам нужно? — спросил сэр Маркус. — Вы здесь босс?

— Внизу полиция. Вам не уйти, если я не…

— У вас шрам под бородой, не правда ли? Я не хочу ошибиться. У него была ваша фотография. Вы с ним были вместе, — сказал Рэвен.

Он со злобой оглядел громадный богатый кабинет, сравнивая его с маленькой квартиркой. Да, этот человек пошел дальше, чем старый министр.

— Вы с ума сошли, — прошептал сэр Маркус.

Он был слишком стар, чтобы испугаться. Пистолет представлял для него не больше опасности, чем неосторожный шаг. Он чувствовал только легкое раздражение, легкое сожаление, что прерван его завтрак. Он вытянул губы и отхлебнул молоко.

— У него есть шрам, — неожиданно сказал лакей. Но сэр Маркус продолжал тянуть молоко. Рэвен повернул дуло пистолета к Дейвису.

— Это он был? Если не хочешь получить пулю в живот, скажи.

— Да-да, — сказал мистер Дейвис торопливо. — Это все он придумал. Это была его идея. Нам нужны были деньги. Он на этом заработал больше полумиллиона.

— Полмиллиона! — сказал Рэвен. — А мне заплатил две сотни никуда не годными бумажками.

— Я просил его быть справедливым, а он ответил мне: «Заткнись».

— Я никогда бы этого не сделал, — сказал Рэвен. — Если бы я знал, каким тот старик был на самом деле! А я пробил ему череп. И старуху — по пуле в каждый глаз. — Он закричал на сэра Маркуса: — Это все ваши штучки!

Но старик сидел, не обращая никакого внимания на Рэвена. Старость убила в нем воображение. Смерти, которые он заказывал, были для него не более реальными, чем те, о которых он читал в газетах. Капелька жадности (к молоку), капелька порока (сунуть иногда руку под блузку девушки и почувствовать теплоту жизни), капелька скупости и расчета (полмиллиона за одну смерть) и очень маленький, почти механический инстинкт самосохранения — вот и все его страсти. Инстинкт заставил его незаметно двинуться с креслом к звонку на краю стола.

— Я все отрицаю. Вы с ума сошли, — прошептал он.

— Я все отрицаю. Вы с ума сошли, — прошептал он.

— Теперь-то уж я сделаю с вами, что захочу, — сказал Рэвен. — Даже если полиция меня пришьет. — Он постучал пальцем по пистолету. — Вот мое доказательство. Я стрелял из этого пистолета. Они смогут его опознать. Вы мне велели его оставить, а я его взял с собой.

Сэр Маркус прошептал мягко-мягко, незаметно поворачивая бесшумные, на резиновых шинах, колеса:

— Кольт номер семь. Фабрики выпускают их тысячами.

— Полицейские разберутся, — со злостью сказал Рэвен. — У них эксперты…

Он захотел запугать сэра Маркуса, прежде чем его убьет, ему казалось несправедливым, что сэр Маркус будет страдать меньше старухи, которую он не хотел убивать.

— Вы не желаете помолиться? Люди получше вас верили в бога.

Колесо кресла достигло стола, дотронулось до звонка, и приглушенный звон поднялся вверх по лифтовой шахте. Это ничего не говорило Рэвену, пока лакей не произнес:

— Старая скотина, — в голосе его звучала годами копившаяся ненависть. — Он звонит.

Прежде чем Рэвен успел решить, что делать, кто-то уже был у двери и поворачивал ручку.

— Прикажите им отойти, — сказал Рэвен.

— Дурак, — прошептал сэр Маркус. — Они ищут тебя за воровство. Если убьешь меня, тебя повесят.

Но мистер Дейвис был готов уцепиться за любую соломинку.

— Уйдите, ради бога, уйдите, — завизжал он человеку снаружи.

— Вы дурак, Дейвис. Если он собирается нас убить в любом случае… — сказал ядовито сэр Маркус.

И пока Рэвен стоял с пистолетом в руке, между ними разгорелась нелепая ссора.

— Ему не за что меня убивать! — кричал мистер Дейвис. — Это вы виноваты. Я вам подчинялся.

— Счет два — один, — засмеялся лакей.

— Молчать, — шипел ядовито сэр Маркус, обращаясь к мистеру Дейвису, — я вас могу в любой момент убрать с дороги.

— Попробуйте только! — кричал мистер Дейвис высоким петушиным голосом.

Кто-то тяжело ударил в дверь.

— Я уже приобрел Вест-Рэнд Голфилдс, — сказал сэр Маркус, — и Восточно-Африканскую нефтяную.

Волна нетерпения охватила Рэвена. Он поднял пистолет и выстрелил в грудь сэру Маркусу. Это был единственный путь заставить его замолчать. Сэр Маркус упал вперед, на столик, опрокинув стакан молока.

Мистер Дейвис заговорил очень быстро:

— Это все он, старый дьявол. Что я мог поделать? Он держал меня в руках. Вы же ничего против меня не имеете, — сказал он и завизжал: — Он меня убьет, если вы не отойдете!

И немедленно заговорил снова. Молоко капало со столика на письменный стол.

— Если бы не он, я бы ничего не сделал. Знаете, что он придумал? Он пошел к главному констеблю, чтобы приказать полиции стрелять в вас без предупреждения.

Он старался не смотреть на пистолет. Лакей, побелевший, молча стоял у стены: он зачарованно смотрел, как вытекала жизнь из сэра Маркуса. «Так вот как это выглядело бы, если бы, — казалось, думал он, — как-нибудь разок за эти годы я набрался бы смелости».

— Откройте дверь немедленно, или мы будем стрелять сквозь нее, — произнес голос снаружи.

— Ради бога, — молил мистер Дейвис, — оставьте меня в покое. Он меня застрелит. — Сквозь стекла противогаза на него глядели с удовлетворением глаза Рэвена.

Через голову Рэвена он увидел часы. Не прошло еще и трех часов после завтрака, он еще ощущал во рту привкус почек и бекона, он не мог поверить, что это в самом деле конец.

— Это ты, — сказал Рэвен, — пытался убить…

— Нет, не я, я ничего… — стонал мистер Дейвис.

Рэвен заколебался: слово было непривычно для его языка — «моего друга».

— Я ничего не знаю. Я ничего не понимаю.

— …Девушку, — сказал он.

Мистер Дейвис затрясся, словно человек, одержимый пляской святого Витта.

— Она вам не друг. Если бы она не донесла…

— Я тебя за одно это пришью. Она не продаст.

— Нет, — завизжал мистер Дейвис. — Она девушка полисмена. Она девушка того парня из Ярда. Она девушка Матера!..

Рэвен застрелил его. С намеренным отчаянием он выпустил в него свой последний шанс к спасению, всадив две пули, когда было достаточно одной, будто расстреливал весь мир в лице толстого, обливающегося кровью Дейвиса.

Пуля разбила замок двери.

«Надо спешить, — думал Рэвен, — когда откроется дверь, я выстрелю первым». Он плохо видел в противогазе, сорвал его и бросил на пол. Лакей смотрел на его заячью губу, темные жалкие глаза.

— Через окно выберешься на крышу, — сказал он.

Но он обращался к человеку, который не понимал, хочет ли спастись, который так медленно поворачивал лицо к окну, что лакей первым увидел малярную люльку за широким стеклом.

В люльке был Матер! В отчаянной попытке взять Рэвена с тыла детектив не учел собственной неопытности: маленькая люлька вовсю раскачивалась. Одной рукой он держался за веревку, другую протянул к окну и не мог достать пистолет, когда Рэвен обернулся. Он раскачивался за окном на высоте шестого этажа и был беззащитной целью для пистолета Рэвена.

Рэвен смотрел на него затуманенными глазами. Это был нетрудный выстрел, но ему уже не хотелось убивать. Он чувствовал только боль и отчаяние, которые превращались в полнейшую усталость и безразличие. И когда он в конце концов поднял руку, Сондерс, вбежавший в растворившуюся дверь, выстрелил ему в спину. Смерть пришла к нему немыслимой болью. Он стонал и захлебывался в муках. Наконец боль вышла из него, и он провалился в необъятную пустоту.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Сондерс мыл руки и думал: «Кончили работу». Работа оказалась не такой уж и хорошей. Началось с простого воровства, а кончилось двумя убийствами и смертью убийцы. В этом деле была какая-то тайна. Наверху Матер и начальник политуправления Ярда разбирали бумаги сэра Маркуса. Шло к тому, что рассказ девушки мог оказаться правдой.

Девушка волновала Сондерса больше всего. Он не мог не восхищаться ее храбростью и дерзостью и в то же время ненавидел ее за то, что она заставила Матера страдать. Он был готов возненавидеть всякого, кто нанесет боль Матеру.

— Ее отвезут в Ярд, — сказал Матер. — Против нее могут быть выдвинуты обвинения. Посади ее на поезд в три пять. Я не хочу ее видеть, пока все не выяснится.

Единственным просветом во всей этой истории было то, что констебль, раненный Рэвеном, был вне опасности.

Сондерс вышел из Миддленд Стил с ощущением, что ему ровным счетом нечего делать. Он зашел в пивную, выпил полпинты пива и съел две холодные сосиски. Жизнь вошла в свои берега, и он снова мирно плыл между ними. Ему в глаза попалось объявление, висевшее в баре.

«Новое средство от заикания. Мистер Монтэгю Фелпс, магистр, проводит публичную лекцию в Масонском Холле для разъяснения своего метода. Вход свободный. Начало в два часа дня».

Сондерс испробовал множество средств от заикания, он мог попытать еще одно.

Это был большой зал. На стенах висели фотографии масонских знаменитостей. На них были ленты и знаки непонятного назначения. Фотографии являли мир благополучия и успешной бакалейной торговли. Знаменитости висели, откормленные, преуспевающие, самоуверенные, над небольшой кучкой неудачников в старых макинтошах и потрепанных фетровых шляпах.

Сондерс сознавал, что даже если он не будет заикаться, вряд ли ему будет легче выражать свое восхищение или привязанность. Возможность говорить еще не одаривает словами.

Мистер Монтэгю Фелпс, магистр, взошел на кафедру. Он был во фраке, темные волосы напомажены, синеватый подбородок слегка припудрен. На вид ему было лет сорок пять. Он умел жить и явно не отказывался от личной жизни. В его присутствии думалось об удобных постелях, обильных обедах и отелях Брайтона. На секунду он напомнил Сондерсу мистера Дейвиса, который так важно вошел в контору Миддленд Стил утром и так неожиданно умер через полчаса после этого. Ему казалось, что поступок Рэвена ни к чему не привел, что убийство было таким же нереальным, как сон. Вот снова стоит мистер Дейвис: их отливают в формах и вам не разбить форму. Неожиданно над плечом мистера Монтэгю Фелпса Сондерс увидел фотографию Великого Мастера Масонской Ложи: старческое лицо, орлиный нос и мочалка бороды — сэр Маркус.

2

Майор Калкин был бледен. Впервые в жизни он увидел следы насильственной смерти. Это была война. Он добрался до полицейского участка и был рад застать там суперинтенданта. Он весьма скромно попросил глоточек виски.

— Это встряхивает. Только вчера вечером он ужинал у меня в доме, — сказал он. — Он хотел, чтобы я приказал стрелять в этого парня без предупреждения. Я ему сказал, что не могу. Послушайся я, и мы спасли бы две жизни.

— Не беспокойтесь, сэр, — ответил суперинтендант, — мы таких приказов не можем выполнять. Даже если нам министр внутренних дел прикажет.

— Странный он был человек, — сказал майор Калкин. — Он думал, что я наверняка могу кое-кем из вас распоряжаться. Чего он мне только не обещал. — Он налил себе еще виски. — Как раз в такое время, когда нам нужны люди вроде него… Война. — Майор Калкин замолчал.

Он глядел в виски и видел учебный лагерь, мундир в шкафу… Нет, не быть ему полковником, но, с другой стороны… сэр Маркус не сможет помешать… Он уже не чувствовал радости от мысли, что он снова будет председательствовать в трибунале… Учебная тревога прошла неплохо. Но стоило ли так много позволять студентам.

— Да, они заходят слишком далеко, — сказал суперинтендант. — Мне звонил Хиггинботам, кассир из Вестминстера. Его дочка нашла в гараже одного из студентов без штанов.

Жизнь возвращалась к майору Калкину.

— Это Роза Хиггинботам. Верьте ей больше. И что она сделала?

— Она говорит, что дала ему халат.

— Халат — это неплохо, — сказал майор Калкин. Он повернул рюмку и выпил виски. — Так что вы на это ответили?

— Я сказал, что его дочке повезло, раз она не нашла в гараже трупа. Наверно, тут-то Рэвен достал халат и противогаз.

— Все равно, что делал парень у Хиггинботамов? — спросил майор Калкин. — Узнаю у старого Хиггинботама об этом.

Он засмеялся. Воздух был снова чист, жизнь продолжалась как прежде. Небольшой скандальчик, выпивка с супером — есть о чем рассказать старине Пайкеру.

3

Энн осторожно нажала на ручку двери купе. Дверь была заперта, как она и предполагала. Она с отвращением смотрела на замызганный вокзал. Ей казалось, что все, ради чего стоило жить, потеряно: она даже потеряла работу. Поезд тронулся, миновал зал ожидания, туалеты, бетон платформы…

«Какой я была дурой, — думала она, — когда воображала, что могу спасти людей от войны. Умерло три человека. Вот и все». Теперь, когда она сама была ответственна за смерть этих людей, она уже не могла чувствовать отвращения к Рэвену.

Она потеряла единственного человека, который был ей дорог. «Страдание всегда считалось искуплением, — думала она, — но потерять его ни за что…» Она не могла предотвратить войну. В газете, оставленной Сондерсом, она прочла, что в четырех странах уже завершена мобилизация, что в полночь истекает срок ультиматума.

Она прижала лицо к окну, чтобы сдержать слезы.

Поезд набирал скорость, проносясь мимо маленькой неоготической церкви, ряда вилл, мимо полей, мимо коров, бредущих к открытым воротам, мимо извилистой дороги, мимо велосипедиста, зажегшего фару. Она принялась напевать, чтобы подбодриться, но не могла вспомнить ни одной мелодии, кроме «Аладдина» и «Это только Кай». Она думала о долгой дороге к дому, о том, как она не смогла пробиться к вагонному окну, чтобы помахать ему, как Дейвис стоял там, загородив спиной окно. Даже тогда мистер Дейвис все разрушил.

Она глядела на бледные, замерзшие поля, и ей пришло в голову, что даже если бы и удалось спасти страну от войны, страна не стоила того, чтобы ее спасать. Она подумала о мистере Дейвисе, об Эки и его жене, о режиссере и мисс Мейдью, о своей квартирной хозяйке с каплей на носу. Что заставило ее играть эту абсурдную роль? Если бы она не пошла обедать с Дейвисом, Рэвен был бы в тюрьме, а остальные живы. Она постаралась вспомнить взволнованные лица, обращенные к светящимся новостям на Хай-стрит в Ноттвиче, но не смогла представить их себе с прежней яркостью.

Дверь открылась, и она подумала, продолжая глядеть в окно на серый, тускнеющий зимний день: «Снова допрос… Неужели им не надоело ко мне приставать?» Вслух она сказала:

— Я уже все написала, разве не так?

— Стоит еще кое о чем поговорить, — ответил голос Матера.

— Зачем ты пришел? — обернулась она.

— Я отвечаю за это дело, — ответил Матер, глядя на пейзаж, уплывающий за ее плечо.

— Мы проверяли то, что ты рассказала. Это очень странная история.

— Это правда, — сказала она.

— Мы связались по телефону с половиной посольств в Лондоне. Не говоря уж о Лиге Наций в Женеве.

Ее напускное равнодушие было разрушено его присутствием, его большими, неуклюжими, когда-то дружескими руками.

— Но что еще я могу добавить?.. Я говорю «извини», когда пролью твой кофе, и вынуждена говорить то же слово, когда убиты все эти люди. Все вышло не так, как я думала. Я ошиблась. Я не хотела сделать тебе больно…

Она заплакала без слез.

— Я получаю повышение. Не знаю, почему-то мне кажется, что я потерпел неудачу, — сказал он и добавил просяще, наклоняясь к ней: — Мы могли бы пожениться. Хотя я понимаю, если не захочешь теперь, то будешь права. Они, наверное, тебя наградят…

Это было так, как будто ты входишь в кабинет к директору, думая, что тебя уволят, а вместо этого получаешь повышение или роль со словами, но ведь такого никогда не случалось… Она молча смотрела на него.

— Конечно, — сказал он мрачно, — тебе теперь проходу не будет. Остановила войну. Я тебе не поверил. Я думал, что всегда и во всем буду тебе верить. Теперь мы уже нашли достаточно доказательств тому, что ты была права. Они теперь вынуждены взять обратно ультиматум. У них нет выбора. — И он добавил со всей ненавистью к шумихе: — Это будет сенсация века.

— Ты хочешь сказать, — спросила она, не веря собственным ушам, — что когда мы приедем, мы сможем пойти и пожениться?

— А ты согласишься?

— Даже на такси будет слишком медленно.

— Нет, не так быстро. На это требуется три недели. Мы не можем позволить себе платить за специальное разрешение.

— А разве ты не сказал о награде? Я ее потрачу на разрешение, — сказала она.

Внезапно они вместе рассмеялись.

— Все равно, — сказала Энн. — Я потерпела неудачу. — Ей казалось, что Рэвен снова укрывает ее мешком и дотрагивается до ее заледеневшей руки.

— Неудачу? — сказал Матер. — Это же колоссальная удача.

На мгновение Энн почудилось, что ощущение неудачи никогда не исчезнет, что оно всегда будет чуть-чуть затенять ее счастье. Она никогда не сможет этого объяснить, ее возлюбленный никогда не поймет этого. Но тут же, видя, как его лицо очищается от печали, она снова потерпела неудачу — на этот раз она не смогла вернуться к искуплению. Его голос развеивал облака, они таяли под его большой, неуклюжей и нежной рукой.

— Такая удача, — он стал немногословен, как Сондерс, — стоит небольшой шумихи.

Темнеющая земля за окном вагона была в безопасности еще на несколько лет. Он был одним из жителей своей страны и не просил большего, чем несколько лет безопасности для всего, что было ему так дорого. Непрочность безопасности делала ее только более ценной. Кто-то жег сучья у изгороди, и по темной дороге возвращался домой с охоты фермер, сидя на лошади, которой никогда не перепрыгнуть и канавы. Маленькая освещенная деревня выплыла за окном и пропала, как прогулочный пароходик, увешанный фонарями. Он успел разглядеть серую англиканскую церковь, окруженную ветлами и могилами — толстым слоем смерти, — похожую на старую собаку, которая не покидает своего угла. На деревянной платформе носильщик пытался прочесть адрес, прикрепленный к рождественской елке.

Ее сердце уже было в Лондоне. Она ничего не видела в темных полях, она отвернулась от них и смотрела на счастливое лицо Матера.

Вот поезд пришел в Лондон, они ехали по большому виадуку, под которым узкие, ярко освещенные бедные улочки разбегались лучами.

«Им ничего не грозит», — подумала она и, протерев запотевшее стекло, прижала к нему лицо и счастливо, с нежностью смотрела, как смотрят на малышей, о которых нужно заботиться, не понимая еще, что ответственность, которая на нее ляжет, слишком велика.

Толпа ребятишек с криком бежала по улице.

Человек торговал горячими жареными каштанами на углу, и огонь от печки отражался на его лице, кондитерские были полны белыми чулками, набитыми дешевыми сластями…

— О, — сказала она с безмятежным счастливым вздохом, — мы дома.

Конец

Сокращенный перевод с английского Кир. БУЛЫЧЕВА

Журнал «Вокруг света», №№ 10–12, 1965 год, №№ 1–2, 1966 год.

Примечания

1

«Ракета» — первый паровоз, построенный английским изобретателем Стефенсоном. (Прим. переводчика.)

2

Персонаж одноименного рассказа Вашингтона Ирвинга. (Прим. перев.)

Content

ГРЭМ ГРИН
Наемный убийца

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Примечания