Алексей Олейников

Левая рука Бога

Свет во тьме светит, и тьма не объяла его

© Алексей Олейников, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Глава первая

– Держи поле, ты… москвич!

– А я что делаю, – пробормотал Денис.

Задачка была проще некуда.

Представить себе июньский луг. Вечер, багровая полоса заката пролегла над дальним лесом, узкие облака, снизу прогретые закатным светом до розовато-белого, сверху темно-сизые… нет, не черные, а сизые, темно-синие с серым. Стоп, за облака отвечает Катька, вот пусть она и возится с ними, и с небом, и со звездами.

Сколько звезд на небе, спросили мудреца. Столько же, сколько волос на моем осле. Не веришь, пересчитай. Не отвлекаться!

Луг, темной слитной массой ложащийся под копыта коней (тут Аслан перестарался, лапищи у коня как у слона, а всадник так и вовсе ростом с сосну). Луг, огромное, несчетное множество трав и цветов, сцепившихся белыми нитями корней, вросших друг в друга. Луг был един, он был живой, в его ковре ежесекундно вспыхивала и гасла жизнь: кроты и черви, жуки и бабочки, муравьи и кузнечики – все торопились жить, прежде чем их накроет тяжелое копыто.

Два всадника ехали по полю навстречу друг другу: витязь в русской броне и богатырь в кавказской кольчуге, с тигровой шкурой на плечах. Кони фыркали, звенели уздечками – Денис мимоходом позавидовал: так удерживать образ, и Ярик и Аслан круты.

Ну вот, опять! Стоит отвлечься, как луг начинает распадаться, дробиться на отдельные островки, меж которых проступает бархатная темнота рабочего объема. Ярцев торопливо восстановил целостность образа, успел, прежде чем кони вступили в темноту – иначе все, сразу занавес.

Пробежался по тысячам зеленых струн-стеблей, коснулся невидимыми пальцами засыпающих, закрывающихся цветков, внутри которых качалась невесомая пыльца.

А теперь ветер – Денис дунул, и ветер пошел гулять по полю, погнал тяжелые шелестящие волны, поднял в воздух сотни светлячков. Медленные зеленые огни взвивались над лугом, вспыхивали под копытами коней, кружились вокруг латников…

– Стоп!

Картинка погасла, Денис поморгал, процеживая темноту ресницами. Постепенно в углу проступило светлое пятно – рабочее место устроителя вертепа, Натальи Юрьевны.

Она наигранно держалась за голову.

– Что за балаган ты устроил, Ярцев?

– Полет светляка, ария первая, – попробовал отшутиться Денис.

– Второй раз создание образа срывает, – возмутился бас в другом углу. – Вас в Москве вообще учат?

– Ага, Аслан, ты сам попробуй луг сделать, – вступил в разговор женский голос. Это Катя. – Думаешь, если шкуру кошки сочинил, так ты на коне. Конечно, она половину твоего образа закрывает, такую модель первоклашка удержит. Детализации ноль, текстура ни к черту…

– Слушай, ты, главная по облакам, молчала бы, – посоветовал Аслан. – Ты вообще облака копируешь и вставляешь, одно и то же по всему небу.

– Да у меня ни одного одинакового облака нет! – возмутилась Катя.

Наталья Юрьевна хлопнула в ладоши. В зале школьного светового вертепа вспыхнул верхний свет. Сидящие на ложах заворочались, потянули с головы сеточки мыслеуловителей.

Аслан Мацуев пригладил волосы, зло посмотрел на Дениса.

– Наталья Юрьевна, давайте вернем Федора? У нас первый показ «Прометея» на носу, а Денис задник точно не удержит. Там же не луг, там горы. Кавказ! Ты хоть раз горы видел, москвич?

– А разве мы сейчас не на Кавказе? – удивился Денис.

– Так, закончили, – сказала устроительница. – Ребятки, ничего смешного нет. Ярослав – образ устойчивый, но без огонька. Ты явно о чем-то другом думаешь.

Ярослав Щербаков, невысокий парень с густыми соломенными волосами и какими-то несоразмерно мелкими чертами лица, ничего не ответил. Только медленно заморгал белесыми ресницами.

– Катя, в небе должно быть больше выразительности, яркости. Небо должно душу вынимать от одного взгляда – это ведь задний план, на котором разыграется битва. А у тебя там травоядные облачка.

– Там все гармонично, – возмутилась рыжая Катя.

– Больше страсти! – потребовала устроительница. – Теперь ты, Денис. Все плохо. Денис, я понимаю, что луг – это сложная задача, тем более для новенького. Но я видела записи твоих сцен, в московском вертепе ты был в тройке лучших. Слишком много думаешь, Денис, отвлекаешься.

– Если он лучший, какие же там остальные? – фыркнул Аслан.

– А ты, Мацу ев, слишком много говоришь. Для человека, у которого явные проблемы с соразмерностью образов. У тебя конь размером с мамонта, Мацуев.

– Это мое авторское видение, Наталья Юрьевна.

– Все, летите, голуби, – скомандовала устроительница. – Завтра пробный прогон «Прометея». Соберитесь!

Денис отклеил присоски мыслеуловителей от холодной кожи, поднялся с ложа, но уходить не торопился. Сидел, оглядывал комнату светового вертепа. Стены, оклеенные звукопоглощающими пластинами и обитые черной мягкой тканью. Черные стены, черный пол, черный потолок. И огромный сверкающий конус излучателя под потолком. По углам – четыре ложа для игроков, выгороженный угол устроительницы. И больше ничего; все сложнейшее оборудование было скрыто в стенах.

Когда выключали свет, темноту можно было ложкой черпать и по банкам разливать. А потом первая искра стекала с конуса излучателя, но не исчезала, а разгоралась, подхваченная одним из игроков. Он бережно раздувал ее в свой образ, приращивал один за другим световые витки к создаваемой картине. А остальные тем временем срывали свои искры и лепили свои образы, и все это постепенно соединялось в одно большое полотно – живое, дышащее, меняющееся.

Почему-то световой вертеп был в обязательной программе как его московского гимнасия, так и суджукского, куда он перевелся. А в «общаках» его и в помине нет. Интересно, почему?

– Ярцев, дуй отсюда, – нахмурилась Наталья Юрьевна.

Денис спрыгнул на пол.

– Яблоко хочу, – заявил он. – После вертепа всегда так. У вас нет?

Наталья Юрьевна скорчила гримасу и махнула измерителем, которым снимала показания с конуса.

Денис увернулся и выкатился в коридор. У стены, в уголке, стояли Мацуев и Катя Локотькова. Катерина, сверкая серыми глазами, тыкала пальцем Мацуева в солнечное сплетение и что-то говорила.

И Аслан, о диво, слушал ее внимательно, только кривился в ухмылке, но это же Мацуев, гордый вайнах, он не может иначе…

* * *

Денис вспомнил первый день, когда он вошел в стены гимнасия номер один города Суджука «Зарница». Они как раз закончили переезд, в конце серпеня, отец его все время по-старому именовал августом. Неужели так трудно запомнить правильные названия?

Двухсаженный забор с фигурным гербом Приказа общественного развития и благоустроения – кругомер-циркуль над книгой, вписанные в круг. За забором – школьная площадь с вылизанным добела серым покрытием, зеленый прямоугольник телостройной площадки, флаги города, гимнасия и государственный, черно-желтый флаг НоРС.

Герб ПОРБ на заборе повторялся, опоясывал школу. Утреннее солнце выползало из-за гор, и искаженные длинные тени кругомеров шагали через двор по подстриженным кустам самшита, приземистым соснам, по клумбам и скамейкам.

Его ждали у входа. На утреннее построение он не успел, казенный гимнасический духовник уже отчитал молебен и отпустил окормляемых чад по классам. Плохо, конечно, но можно списать на первый день. Заблудился в городе, пошел в сторону моря и не вернулся…

Пелагея Валерьевна, заведующая по безопасности, завбез в привычном школьном просторечии, сухая дама лет сорока, выслушала его сбивчивые оправдания, поджав губы. Вручила гимнасический числоключ – пропуск и ключ от именного шкафчика. Денис расписался за «таблетку» – школьный светоплат – и пошел на край долины у моря искать дичины. В смысле, в класс в сопровождении завбеза. В усилителях под потолком привычно гремела государственная песнь. Под «Славься, Отечество, наше единое» малышня старалась идти спокойно, но то и дело срывалась в мелкую рысь, которая мгновенно – до дыма в подошвах – переходила на чинный шаг при виде завбеза.

* * *

– Здравствуйте, ребята, это наш новый ученик, Денис Ярцев, он приехал из Москвы и будет учиться в нашем классе. Садись, Денис, выбирай любое место.

Классы в этом здании были большие, старые, а в девятом «А» от силы человек двенадцать. Гимнасические привилегии. Если бы это был «общак», общеобразовательная народная школа, каких полным-полно на окраинах Большой Москвы, здесь не то что яблоку, смородине упасть было бы негде. Но тут уж все честно, по Сеньке шапка. Какой у тебя жизненный разряд, какие способности, такие и возможности.

Хочешь в гимнасий – будь добр, сдавай испытания. Хочешь сменить работу – сдавай испытания. Думаешь, что можешь достичь большего – сдавай испытания. Хочешь выйти из доли иждивения – разряда населения, который кормит, поит и одевает государство, – сдавай испытания.

Каждый год в июне ПОРБ запускает общенародные испытания для детей и взрослых. По итогам можно перевестись в школу более высокого уровня, подняться в должности или заработать надбавку к жалованию – зарплата ведь тоже от показателя жизненного разряда рассчитывается.

* * *

…Ага, садись, Денис.

Пустых стульев полно, а сесть некуда, все правильные места заняты. Он чувствовал равнодушно-оценивающие взгляды парней, заинтересованные – девчонок.

Тянуть было нельзя, и Денис выбрал место в середине класса, у окна, рядом с рыженькой полноватой девчонкой. Та уставилась на него, как на невиданное явление природы, и до конца дня Денис регулярно ловил взгляд ее быстрых серых глаз.

Судя по удивленно-разочарованным взглядам остальных девушек, он сделал неправильный выбор.

В светоплат ему немедленно упала пара предложений о дружбе, приглашение в круг класса, несколько дурацких писем от гимнасической сети, еще одно приглашение в содружество «Суджук-навсегда»… Тоска.

А на втором уроке под ладонь легла узкая желтая полоска.

Денис так удивился, что с трудом прочел.

«Я Катя» – писала соседка Катя.

И кто сейчас царапает от руки?

Денис бросил короткий взгляд на девчонку, встретил такой же мгновенный выстрел серых глаз и вздохнул. Взял ее фиолетовый карандаш, с трудом вывел:

«И?»

«Хочешь, я покажу тебе город?»

Денис пожал плечами. Черт, почему бы и нет?

«Давай».

Катя прямо расцвела.

* * *

…С тех пор уже три месяца прошло, а зима будто в эти края и не торопится. День был ясный, прозрачный. Деревья в сквере сбросили листву и, окунув в светлое небо темные пальцы ветвей, качались на ветру. В Москве уже дожди зарядили, а здесь, в Суджуке, такая теплынь. Начало месяца овсень, по-старому стилю – ноябрь.

Понедельник. Седьмой урок.

Денис сидел у окна, смотрел, как на игровой площадке носятся второклашки. На груди у каждого горел яркий, с ладонь величиной, круглый нагрудник. У малышни был урок телесности. Если кто-то выбегал за пределы игровой, нагрудник начинал мигать красным и противно пищать. У пацанов явно чесались руки их посрывать, но поди попробуй – разорется громче сыскного вопила. Штатный учитель телостроя дядя Миша зорко следил за мелкими, помахивая световым поводком. Разговор у дяди Миши был короткий – чуть какое нарушение порядка, и короткий выстрел поводка закрашивал нагрудник багровым. Три выстрела – и запись в школьный раздел личного дела.

Стекло померкло, затянулось матовой пленкой.

– Денис, вернись к нам, – ласково позвал Спиридон Федорович, их историк.

Денис мгновенно обернулся, изобразил полнейшую готовность внимать. Катя Локотькова, сидевшая рядом, не сдержалась, улыбнулась, но тут же лицо ее стало серьезным.

Рядом с историком стояла дама – иначе и не назовешь, стройная и высокая. Узкое лицо, светлые волосы затянуты в строгий хвост, ни единого волоска не выбивается.

Девчонки вполголоса перешептывались, глядя на серое платье. Сычуанская яко-шерсть, дорогая ткань. А на груди серебром сверкает знак – кругомер над книгой, в круг вписанные. Приказ общественного развития и благоустроения.

Денис обнаружил, что выпрямился по струнке, как и весь класс. ПОРБ – это серьезно, ПОРБ просто так не является.

– Ребята, сегодня у нас на уроке гость из Приказа общественного развития и благоустроения, – сообщил историк, лучась от важности происходящего. – Аглая Петровна.

Представительница ПОРБ кивнула, оглянулась и села на учительский стул. Спиридон Федорович в некотором смятении на нее посмотрел и щелкнул дальником. На ученических светоплатах появился знак – двуглавый орел в венце из молний, сжимающий в когтистых лапах шар державы и скипетр.

С двух сторон знак поддерживали медведь и тигр, сущности двуединства страны, обращенной на Закат и Восход. Все это Денис знал прекрасно; если урок будет по сущностям государственности, их класс легко справится. Они недавно делали учебную затею для младших как раз по этой теме.

– Дорогие мои, сегодня мы обратимся к началу нашей государственности, – провозгласил Спиридон Федорович. – Устроим, так сказать, опрос.

Денис неслышно охнул. Сегодня на уроке «Роднознания и отчизнолюбия» придется отвечать всем. Спиридон Эф, как его для краткости именовали девятиклассники, очень уважал поголовные опросы и размышлительные беседы с учениками, что означало, что каждому достанется доля учительского внимания. Пара минут в прицеле черных глаз и несколько каверзных вопросов. Хотя что можно каверзного придумать в теме «Начало государственности НоРС»? О том, как создавался Новый Российский Союз, уже в детском саду всем рассказывают.

В Суджуке Денис всего три месяца, но уже привык к здешнему гимнасию. В московской школе «РОТ» читали не так интересно, а Спиридон выступал зажигательно, скоморошил по полной. Ему бы на помосте краевого вертепа, а не у доски выплясывать.

– Эту тему вы хорошо помните, – продолжал Спиридон. – И…

– На каком основании стоит наше государство? – неожиданно спросила Аглая Петровна.

Голос у нее был резкий, сильный, видно было, что при желании она может перекричать одна целый класс.

Народ задумался. Спиридон Федорович переминался у доски, и Денису стало его жалко – он словно сам отвечал, не мог найти слов.

Денис собирался уже его спасать, но Маша Шевелева уже тянула руку. Конечно, Маша, кто же еще. Рука у Шевелевой рвалась к потолку и тянула всю ее следом.

– Наше государство, то есть Новый Российский Союз, основывается на справедливости, – выпалила Маша. – Каждому у нас в стране дается достойный заработок, исходя из его способностей и потребностей.

Аглая Петровна довольно кивнула.

– И не только заработок, но и жизненно необходимая доля лекарских и попечительских услуг. Справедливо, когда старики живут обеспеченно, а дети получают самое лучшее. Справедливо, когда за свой труд человек получает столько, сколько заслуживает. Справедливо, когда вор в тюрьме, а невиновный на свободе. Тем, кто не в силах себя обеспечить, назначается справедливая доля содержания. А с чем можно сравнить наше государство, дети?

– С крепостью? – рискнул предположить Ваня Миронов. Ваня, как знак ПОРБ увидел, сам не свой сделался. Говорят, у него родители заработали снижение жизненного разряда, что-то в прошлом нехорошее у его папы обнаружилось. Вот теперь Ваня и сидит как на иголках.

Разумно, решил Денис, вечно на нас из-за закатного бугра разные гады лезут, крепость – хороший ответ. Но Аглая Петровна явно вопрос с подкавыкой задает.

Денис в некотором азарте задумался.

«Не повезло Ване, – подумал Денис. – Но это не надолго, на полгода в правах ограничат и все».

Его отцу тоже как-то поражение в правах влепили – а не надо было скрывать, что он в старые времена состоял в каком-то неправильном сборище. Партии… так они назывались тогда. Если с государством вести себя честно, оно тоже будет с тобой честным.

– Да, с крепостью, но не только, – сказала Аглая. Ваня потух.

– Представьте, что наше государство – это дерево. Огромное, до небес. Оно дает жизнь всему живому, птицам и животным, раскинуло ветви от океана до океана. А все мы – часть этого дерева. Получается, что только от нас зависит его мощь и сила. Если мы будем сильны и крепки, то и дерево, наш общий дом, тоже. А если мы будем думать только о себе, то дерево рухнет. Однажды оно чуть не рухнуло. Когда это было?

Ваню опередил Федя Веселовский-Фань; он подскочил, даже не поднимая руки.

– Пятнадцать лет назад, – выпалил он. – В две тысячи восемнадцатом году, когда государство российское переживало смуту, в просинце восемнадцатого года, то есть в январе по старому стилю, выборный глава страны Гатин внезапно умер, и оказалось, что только он мог управлять страной.

Спиридон Эф закатил глаза, но Аглая Петровна улыбнулась.

– А больше никого не нашлось?

– Ну… – Федя замялся. – Они как бы не подходили. До конца…

– Садись. По сути верно, – сказала Аглая, – однако точность высказываний хромает, Спиридон Петрович.

– Мы проработаем лепословие совместно с учителем словесности, – быстро ответил историк.

Аглая кивнула.

– Глава замкнул на себя все рычаги управления государством, и когда он умер, оказалось, что страна не может существовать без ручного управления. А остальные высшие лица государства не обладали соответствующей легитимностью. Вы знаете, что такое легитимность?

– Право на управление страной, которое дает народ? – снова рискнул Ваня. – Это устаревшее слово, нам Спиридон Федорович рассказывал…

– Главным источником власти у нас в стране является народ, – кивнула Аглая Петровна. Ваня расцвел. – Народ доверяет управление государством лучшим людям, которых выбирает. Но после кончины главы Никитина таких людей не оказалось. Глава очень многое сделал, чтобы сохранить страну и укрепить ее положение в мире. Какие области при главе Никитине вошли в состав нашей страны?

– Иван-город и Белорусский край, – отрапортовал Денис.

– Прежде чем отвечать, следует поднять руку, – заметила Аглая, – вы немного распустили класс, Спиридон Федорович.

– Ну вы же знаете нашу специфику… то есть особенность. У нас идет обучение в образе открытого разговора, согласно наказным письмам ПОРБ… В духе нашего народовластия…

– Народовластие не значит вседозволенность, – значок на груди Аглаи как-то особенно ярко сверкнул. – Народовластие – прежде всего порядок и соблюдение законов и правил общества.

– Полностью с вами согласен, – пробормотал Спиридон Эф.

– Так вот, в восемнадцатом году страна переживала смуту. Как я сказала, выборный глава Никитин сделал очень многое, однако он не мог держать под своей рукой всю страну. Главная беда тогдашней власти – воровство от низов до самого верха, в котором порой были замешаны даже главы тогдашних госкорпораций… Кстати, как они называются сейчас?

Улита Козак, тихая, как мышка, потянула руку.

– Дворы?

Аглая удовлетворенно кивнула.

– Именно, Дальнопутный двор, Колоземный двор и так далее… Так вот, главы дворов, дьяки-министры, выборные-депутаты, воеводы-губернаторы – все они были богачами, миллионерами или даже миллиардерами. Представьте – у некоторых из них зарплаты достигали шести миллионов рублей в день!

– А сколько это в алтынах? – шепнула Катя Локотькова.

– Раздели на тысячу, – одними губами ответил Денис.

Катя только языком цокнула.

– От же жили!

– А чего тебе, в горностаях и соболях охота расхаживать? – покосился Денис.

Девушка закатила глаза.

– Что дурного в соболях, Ярцев?

– Дорогие друзья, что вас так увлекло? – поинтересовалась Аглая Петровна. – Надеюсь, наша тема?

Денис с Катей синхронно закивали.

– Тогда продолжи… – Аглая помедлила, взглянула на светоплат. – Денис Ярцев. Итак, Денис, что же было дальше?

Денис встал.

– Смута началась после того, как Никитин преставился. Страны Заката стали поддерживать мятежников, которые хотели отделиться от нашей страны.

– А что происходило в столице?

Денис пожал плечами.

– Беззаконье, если честно. Временные главы менялись один за другим, дьяки и чиновники рванули за бугор, те, кого не посадили. А в холодную бросали тогда очень многих, по надуманным обвинениям, без суда. Власть и деньги делили, а воеводы тем временем страну по кускам растаскивали! Воровские ватаги грабили людей прямо на улицах, врывались в дома и хоромы, а сыскари от них не отставали.

– И что же в итоге?

– Видя, что страна катится в пропасть, в свои руки власть взял Михаил Саблин, тогдашний воевода в Югороссии. Он двинулся на Москву и его поддержали все настоящие отчизнолюбы, все, кому была дорога Россия. Войска повсеместно переходили под его руку, особенно отличились кавказские добровольческие дружины.

Миновав смутное время распада РФ, Денис почувствовал себя уверенней. Все же он плохо знал этот период: назвать поименно всех девятерых временных глав еще мог, но вот запомнить, кто за кем, было уже выше его сил. А вот период становления НоРС Денис любил, очень здорово у Саблина все получилось. Он почти торжественно продолжил:

– Войска Саблина, усиленные добровольческими кавказскими дружинами, уже через неделю вошли в Москву. Последний временный глава сбежал вместе с половиной правительства и пропал где-то в странах Заката.

– И что же случилось, когда Саблин вошел в Москву?

Маша Шевелева подняла руку.

– Был организован Сход народного спасения. СНС созвал Всероссийский земский собор, а тот принял Всезаконное уложение и объявил о создании Нового Российского Союза вместо Российской Федерации. Вместо правительства был учрежден постоянный Сход с выборными головами, который возглавил Саблин.

– Страна переживала тяжелые времена, – продолжила Аглая Петровна. – На что же опереться, когда все разрушено – доверие между людьми, вера в государство, закон и порядок? Перед Михаилом Саблиным и другими членами Схода стоял один вопрос – как вернуть мир и процветание нашей Родине? Где же та точка, опираясь на которую они смогли перевернуть все положение вещей, тот камень, с которого начало возводиться здание нашей новой государственности? Как вы думаете, ребята?

Аслан поднял руку.

Аглая посмотрела на светоплат.

– Как ты думаешь, Аслан?

– Это культура, – сказал тот. – Единственная опора для нашего народа.

– Великая русская культура, на почве которой только и может вырасти новое древо нашего государства, – вернулась к своему образу Аглая Петровна. – Наша словесность, живопись, музыка… Но чтобы взошли новые побеги, требуется очистить почву, дать ей новые силы. В нашем языке, литературе, культуре за многие столетия накопилось много мусорных слов, много грязи и нечистот. Темные слова, чужеземные понятия, которые затемняли народный ум. Тот, кто пьет из грязного источника, не будет чист, как сказал один из отцов-просветителей, писатель и протоиерей Недугин. Что такое язык, дети?

– Речь? Общение? – предположил Ваня.

– А еще?

– Мы на языке думаем, – блеснула Маша Шевелева. Аглая довольно кивнула:

– Именно. Как ты говоришь, так ты и думаешь. А как может жить страна, где люди думают чужими понятиями, заемными мыслями? Плохо она живет, не своей жизнью. Так началось Великое просветление русской культуры. И в первую очередь русского языка, который предстояло очистить от мусора и пены иноземных словечек…

Денис не хотел поднимать руку. Не надо, вон и Спиридон Эф у доски жмется, но вопрос сам слетел с языка.

– А разве слово культура – не иностранное? И музыка, и скульптура. Или вот протоиерей…

– Чужеземное, – согласилась Аглая, делая пометку в светоплате. – Однако следует различать слова вредные и полезные. Слово «культура» имеет давнюю историю в нашем языке. Также как «класс», «школа», «машина» и так далее. Со временем мы найдем им замену. Наши ученые-языкознатцы, как вы знаете, ведут постоянную работу по улучшению всего состава русского языка. Только в прошлом году было выпущено три многотомных словаря русского языка, а также новые издания всего Пушкина, Гоголя и Лермонтова. А Словесный надзор неустанно следит, чтобы в печати, в сетевых изданиях и в дальновидных передачах употреблялись только наши, коренные и исконные слова. Наш язык настолько велик, что ему нет нужды заимствовать чужие наречия, мы можем описать все явления и предметы на своем, родном.

– А зачем придумывать свои названия для всего? – Дениса понесло. – Ну вот хотя бы светоплат или дальновидение… Чем слова планшет или телевизор не подходят? Это же просто приборы, какие в них чужие смыслы могут быть?

– Вы еще слишком молоды, – улыбнулась Аглая. – В каждом слове – свой заряд, своя сила мысли. Допуская в сознание инородные слова, сперва простые, как вам кажется, и неопасные, вы сами не замечаете, как улавливаете инородный строй мысли, начинаете мыслить по-чужеродному, инаково. А инакомыслие очень опасно, оно способно заражать умы. Не успеете оглянуться, как вся страна будет подменена и люди начнут петь под чужую дудку тех, кто придумал эти слова и внедрил их в нашей стране. Особенно опасно, когда такая зараза проникает в умы неокрепшие, юные, которые из-за своего возраста особенно переимчивы, чутки к новому. Вот почему всегда в первую очередь надо следить за чистотой своей речи, потому что из нее проистекает чистота ума и сердца, как говорил еще один наш просветитель, дьяк Языкового приказа Цитрусов.

Аглая оглядела притихший класс спокойными холодными глазами:

– Спасибо вам, ребята, и вам, Спиридон Федорович. Продолжайте урок.

Дверь закрылась, и Спиридон Эф прокашлялся. Взялся за стул, зачем-то переставил его, в задумчивости потер ухо.

– Итак… Что у нас дальше?

– Звонок, – подсказал Аслан, убирая светоплат.

– Ах да… – сказал историк рассеянно. – На следующем уроке поговорим о конце Новейшей смуты и усмирении окраин. Разделы учебника уже отмечены в ваших светоплатах. Ярцев…

Денис остановился в дверях.

– Что?

Спиридон Федорович подозвал его и сказал вполголоса:

– Денис, проверка ПОРБ будет идти еще два дня. Если к нам заглянут проверяющие, я тебя прошу, не вступай с ними в прения. Отвечай по делу, четко и без рассуждений.

– Но ведь вы сами нам всегда говорили, что надо не бояться задавать вопросы, – удивился Денис.

– Я говорил, да… – Историк потер лоб пухлой ладонью. – Мы с вами вольно говорим о чем угодно, но ты же понимаешь, что наш гимнасий особенный?

– Хорошо, – сказал Денис. – Я понял. Буду нем, как крабовая палочка.

– Ярцев, это не шутки, – разволновался историк. – Ты же понимаешь, что такое ПОРБ?

Денис кивнул. Если Спиридону так важно, он не будет смущать порбовцев неправильными вопросами. Спиридон хороший, чего его подставлять? Хотя странно все это…

* * *

Историк рухнул на диван в учительской.

– Наталья Юрьевна, чайник горячий?

– Закипает, – сказала завуч гимнасия «Зарница», доедая принесенный из дому салат. – Тяжко, Спиридон Федорович?

– Не то слово, – выдохнул историк. – Ярцев сейчас устроил дискуссию на уроке с проверяющим из ПОРБ. Сказали бы, Наталья Юрьевна, я бы класс подготовил. А тут как снег на голову.

– А они без приглашения являются. – Завуч аккуратно закрыла пустой пластиковый ящичек. – Сами же знаете.

Спиридон Федорович вскочил с дивана, подсел с столу. Смахнул со лба черные локоны, заговорил горячо:

– Я все понимаю, Наталья Юрьевна, но они там, в городском Приказе, не в курсе, какая у нас школа?! Не понимают, что мы тут пытаемся сделать? Они нас на руках носить должны, честно говоря. Знаете же, что сейчас в обычных школах творится.

Завуч кивнула.

– Вот как я могу давать новейшую историю без специальных терминов? Ей-богу, иногда ПОРБ с чистотой языка перегибает. Как говорить о политике, не упоминая этого слова? Как можно называть президента выборным главой? Это же разные понятия, Наталья Юрьевна!

– Спиридон Федорович, давайте не обсуждать Просветление языка? – предложила завуч. – Вы прекрасно понимаете, откуда все это идет.

Историк махнул рукой, опять переместился на диван.

– Я это все поддерживаю, но иногда язык заплетается. С нашей авторской программой… то есть особым составом образования ум за разум заходит. Мы же здесь такую задачу решаем! Кстати, наши попечители… – Историк поднял глаза к потолку. – Они в курсе этой проверки?

– Я сообщила, – сказала завуч. – А там уж сами разбираются. Неприятно, конечно, но мы это переживем. Городской ПОРБ нам не указ, по большому счету. Сами понимаете, проект экспериментальных школьных площадок «Новая заря» санкционирован на самом верху.

– Экспериментальных, санкционирован, – историк вздохнул. – Не думал, что буду скучать по этой лексике.

Наталья Юрьевна взглянула на старомодные самовзводные часы – крохотный кружок на тонкой цепочке. Древность, прошлый век.

– Засиделась я с вами! – спохватилась она. – Завтра же прогон «Прометея», а у Локотьковой и Ярцева визуализация хромает на обе ноги. Образы или блеклые, или распадаются. Ума не приложу, в чем дело. И главное, показатели отличные, у обоих пик творчества прекрасно выражен. Опять душеведа, то есть психолога привлечь, что ли?

– Давайте, заводите свой голографический театр. То есть световой вертеп, – историк отхлебнул остывший чай из чашки. – А я с силами соберусь. Перед объяснительной для ПОРБ.

– Ну, вы особо не усердствуйте, – посоветовала завуч. – Сошлитесь на устав гимнасия, на особый школьный уклад, творческий характер учебного хода, своеобычный образовательный состав. Не забудьте про звание общеземельной площадки по внедрению новых образовательных ухваток.

– Ага, – рассеянно ответил историк. – Главное, все эти слова вспомнить.

Глава вторая

– Чего тут странного, – удивилась Локотькова, когда он рассказал о беседе с историком. – Спиридоша о нас же и заботится. Знаешь, как наш гимнасий называют в Суджуке?

– Как?

– Заповедник. У нас тут такие вольности, какие в общих школах и не снились. Вот Спиридон за нас и переживает. Как бы не пришел медведь и не сел на наш теремок.

– Да ну, – сказал Денис. – С чего бы? Разве мы делаем что-то не так? Просто говорим обо всем открыто. По-моему, это правильно. Иначе как мы поймем, где правда, а где ложь, если будем молчать?

Катя взглянула на него иронически, но ничего не сказала.

Они шли по осенней набережной, ветер дул со стороны залива, сметал сухие листья на дорогу. В Москве уже дожди, а здесь еще без курток ходят. Юг.

Чем Денису здешний школьный порядок нравился – старшее звено отпускали домой, только малышню не выпускали со двора без взрослых сопровождающих. В столице не так, там даже от старшеклассников требуют родительское заверенное письмо. О том, что, мол, они доверяют своему дитяте добираться домой самому. А к нему надо приложить еще и утвержденный в СОД – службе охраны детства – путевой лист, копию свидетельства о рождении и проездные пропуска через межи округов. Их московский гимнасий находился на севере, за первой кольцевой. Если ученик жил на юге, надо было пропуска четыре, чтобы он мог добраться домой через межевые заставы. А если учесть, что пропуска надо каждый месяц обновлять, то такая тяга к самостоятельности влетала в изрядную копеечку. Так примерно, на пальцах, отец объяснил Денису в прошлом году, когда тот заикнулся о том, чтобы самому ездить домой.

«Вот получишь “времянку”, тогда сам заказывай пропуска, плати пошлину и катайся», – сказал папа.

Так что в Москве развозили всех, с первого до одиннадцатого класса.

Раньше такой порядок Денису казался разумным. Родители же несут ответственность за своих детей в полной мере? Вот пусть и несут. Много мороки перемещаться по Москве без сопровождающих и временного удостоверения личности, которое выдавалось после выпускных испытаний в одиннадцатом классе. Без «времянки» человек далеко не уедет, его первый же наряд СОД остановит.

От здешней свободы Дениса первую неделю слегка штормило, но потом он пообвыкся. Все-таки есть в этом свое удовольствие – идти, чувствовать ветер и солнце на лице, слышать, как шуршит листва и шумит море. А главное, ты сам по себе это короткое время между школой и домом, провалился в этот зазор, как монета в щель между плитами, и никто о тебе не знает.

* * *

…Катя начала свое обычное знакомство с городом. Три месяца назад он перевелся в этот гимнасий и сел рядом с Локотьковой. С тех пор она его и опекает. Даже смешно, Денис уже и сам может по городу приезжего провести, показать, где рынки, где железнодорожный двор, а где машинный, в котором междугородние возки останавливаются.

Но все равно часто после школы он шел с Катериной – наверное, уже по привычке.

– Бугры, – указала Катя жестом завзятого краеведа на горный склон, усеянный частными особняками, один другого краше. Крыши – медь, сланец, дорогущая стеклочерепица «драконья чешуя», вошедшая в моду совсем недавно, стены – натуральный кирпич, облицовка гранитом, мрамором, Денис заметил даже пару теремов, отделанных поморской сосной, – последний писк подмосковной моды. Богатый конец.

– Там живут все, кто родился с серебряной ложкой во рту, как гласит английская пословица, – едко заметила Катя. – А здесь – срединный округ, дальше четырнадцатый, Южный рынок, Дикое поле.

– А почему Дикое?

Катя пожала плечами.

– Мама говорит, раньше там пустырь был. Они там маки рвали в детстве. Прикинь, маки!

– Маки – это красиво, – сказал Денис. – Только запрещено. Сыскари за дурман-зелье задержать могут.

– А мне маки нравятся, – призналась Катя. – и еще ирисы. Я как-то посадила у себя под окнами маки, только их все оборвали.

– Кто оборвал? Катя пожала плечами.

– …А там Нахаловка! – она ткнула пальцем через залив, в сторону пристава, где стояли корабли и дымились полосатые заводские трубы. – Вернее, Федотовка, но все ее называют Нахаловкой.

– Я даже знаю, кто там живет, – сказал Денис. – Судя по названию.

– Ну, серебряных ложек на всех не хватает, – фыркнула Катя. – Дольщики в срединный округ особо не суются, сидят там, возле растворного завода. Нечего им тут делать.

Денис покосился. «А сама-то ты давно из доли вышла?» – хотел он спросить, глядя на ее потертую курточку и дешевую сумку, но сдержался. Катька точно обидится.

– Не жалко их?

– А чего их жалеть? – прищурилась Катя. – У кого ума хватает, давно оттуда переехал.

– Ну, вон Ярослав, кажется, там живет, – неуверенно сказал Денис.

У Кати сделалось такое лицо, будто ей лимон в рот выдавили.

– Нашел кого вспомнить! Щербакова! Да он неизвестно как в наш гимнасий угодил. У него же больше десяти из ста по всем предметам не бывает. Туп, как пробка.

– Зато со световым вертепом все в порядке. Вон он какие выдает образы – по десять минут держит, без сбоев.

– Да уж, – помрачнела Катя. – Уже который год голову ломаю – зачем нам этот вертеп? С первого класса нас гоняют на нем. И ведь в других школах и близко нет ничего похожего, я знаю. Все понимаю – история, языки, числознание, счетность, языкознание, сетеведение, словесность, даже сказковедение. А вот этот вертеп… Бессмыслица.

– Справишься, – сказал Денис.

– Ага, – без особой уверенности сказала Катя. – Знаешь, в прошлом году двух ребят отчислили после весеннего представления? Они пошутить решили. Проводками поменялись, образы перемешали, и помехи на весь объем пошли.

– Серьезно? – изумился Денис. – Они же спалить могли все оборудование.

– Сразу вышибли. Так что с нашим вертепом шутки плохи.

Они спустились с высокой набережной на пляж, пошли по каменным плитам. Пляжи здесь были галечные, ровненькие, а вдоль набережной тянулась каменная полоса, вымощенная плитами.

– Это пляж, я тут часто купаюсь, когда лень ехать в Балку или на Камни, – сказала Катя. – Если дальше пойдем, будет кинотеатр «Садко», там два зала, слишком соленая кукуруза и противная толстая квитошница – мы с ней все время друг на друга через стекло так зыркаем, знаешь, со значением. А дальше, видишь? Памятник погибшим морякам.

– В какой войне? – спросил Денис.

Катя даже с шага сбилась.

– Как в какой? В Великой Отечественной! Ты что, не знаешь, какие тут бои были? – Она потянула его к морю. Зашуршала галька под ногами. У кромки прибоя лежала свалянная, как грива морского коня, длинная полоса бурых водорослей. От них шел острый густой запах, совсем не похожий на запах йода – как пишут в книгах.

Катя присела к воде.

– Потрогай.

– Зачем?

– Потрогай, говорю! – Глаза у нее сверкнули. Денис опустил руку, волна облизала ее, он отдернул ладонь.

– Холодная? – спросила Катя. – А сейчас овсень. Представляешь? А моряков высаживали в лютене, прямо по грудь в воду. Они шли на берег, а в них с берега стреляли из всего, что было. Вон там они высадились, – Катя указала на громадину вдалеке, похожую на огромный противотанковый еж. – Ни одного целого дома во всем городе не было, ни единой стены, ничего. Все заново отстроили после войны.

– Учебную затею по истории делала? – удивился Денис. – Это же когда было, откуда ты знаешь?

– Бабушка рассказывала, – сказала Катя. – Пока жива была. Ну и что, что давно, мы же помним. И всегда будем помнить!

– Ну да, их подвиг бессмертен и память вечна, – привычно отозвался Денис. – Конечно…

– Да какая память! – сказала Катя. – Видишь вон те дома?

Разноцветное двадцативерховое сборище, которое золотило вечернее солнце, трудно было не заметить.

– Они на братских могилах стоят, – спокойно сказала Катя. – Когда котлован копали под основание, там кости гребилом выгребали. Потом в самосвалы погрузили, увезли куда-то.

– И… ничего не было? – не удержался Денис.

Жилье верхнего уровня, солнечные доски на крыше, оконные стекла не блестят – солнечный свет впитывают, значит. Спасибо за дополнительное образование папе – недаром он был помощником главного смотрителя на Талдомском ядерном стане, пока сюда не переехал. Теперь работает на каком-то закрытом предприятии на Колдун-горе. И зачем понадобился энергетик на этом «Оке»? Стан наблюдения и изучения проницаемости земной коры, разве там есть реакторы?

– Конечно, не было, – она посмотрела на него, как на придурка. – Там каждый дом на костях стоит.

– Как-то подло это, – сказал Денис. – Надо было сообщить на дальновидение или в печать написать. Или в управу.

– Шутишь? – спросила Катя. – Это дома для Особого приказа. Сечешь?

– Значит, так надо было, – вздохнул Денис. – Наверное, они не знали, когда строили.

Особый приказ!

Они не все успели рассказать тетке из ПОРБ. Сразу после того как был создан Сход, из кавказских добровольческих дружин создали Особый приказ. Горцы показали себя лучшей из опор государства, и потому Саблин доверил им важнейшую задачу – охрану страны от крамолы и распрей. По всей земле российской разошлись дружины Особого приказа, в каждом крае и области встали станом. Волчья голова – как выражение бесстрашия и верности на черно-желто-белом фоне государственного флага. Как огня боялись этого знака все предатели и инодумцы, которые творили козни стране. Это Особый приказ первым стал на пути чужеземного вторжения, когда через Хвалынское море в мягкое подбрюшье Земли Российской, в Астраханщину, вторглись военные корабли Персии. О делах Особого приказа каждый день дальновидение говорит. Тот же «Час суда праведного» Ярцев-старший постоянно смотрит, так там что ни день, то очередной вражина со слезами раскаяния выступает.

– Да уж, не знали, не ведали, – Катя бросила камешек в воду. – Теперь ты расскажи.

– Что?

Катя бросила еще один камешек.

– Как там, в Москве, – сказала она. – После того, что три года назад было…

Ярцев помолчал. Если ты москвич, вопрос о подземке неизбежен. О том, что осталось после атаки. О жертвах. Обо всем.

– Поезда давно пустили по всем веткам, – сказал он. – На Киевской и Гатинской памятники недавно открыли красивые – черная плита, в ней плывут имена без остановки. Некоторые, правда, еще боятся ездить, но, думаю, скоро все успокоится. Теперь на каждом стане стоит объемный просвет на входе – такая дура, знаешь, арка-полукружина с двухверховый дом. Городовых нагнали, на каждом углу стоят.

Денис задумался. Что сказать про дом, откуда недавно уехал? Там все так же, как в твоей памяти, ты еще там. Какие новости могут быть?

– В Большой Москве строят перемычки пятого кольца. На севере пустили вторую линию скоростного легкого поезда, – Денис принялся скучно пересказывать новостные передачи. – В августе в Москва-граде столкнулись два безводильных летуна, один вез пироги, другой – японскую снедь. Тот, который с пирогами, уцелел, а с рисовыми шариками навернулся и пробил крышу машины. Слава богу, без жертв. Теперь хотят запретить все полеты в средине города. Хотя зачем – надо просто запретить воздушный развоз японской еды, с пирогами-то летун не упал. Что доказывает полетные качества пирогов. Что еще…

Денис задумался.

– А что за бунт у вас был? На окраинах?

– Это когда неграждане бузили? – уточнил Денис. – В Ватутинки пригнали казаков, всех построили в этом ауле. Кого-то посадили, кого-то выслали. Не такой уж это бунт, так, мелочи. С местными старейшинами все быстро уладили. Вот два года назад, когда два бойца из Особого приказа зарубили двух болельщиков, средину города на три дня перекрыли. Машин тогда пожгли – штук сто, не меньше. Вот тогда кипело, да, – казаков и сыскарей не хватило, пришлось самому Особому приказу подключаться. А уж с ними шутки плохи, сама знаешь. Замирили болельщиков.

– Жуть какая, – поежилась Катя.

– Нет, вообще в Москве хорошо, – сказал Денис. – Порядок. Все сидят по округам, куда не надо, не суются. Малыши могут на улице спокойно играть, в границах домового предела.

– А почему сидят по округам?

– Так ведь границы между округами межевыми заставами перекрыты, – пояснил Денис. – Они и на выходе из каждого подземного стана стоят. Чтобы из одного округа в другой проехать, пропуск нужен. А его кому попало не выдают. Только по работе, с временным пределом, если человек работает в другом округе, или по службе. У сыскарей, например, «вездеходы», или у прочих служивых и чиновников. Ну, или у «волков» из Особого приказа, но их никто и так не останавливает.

– Скучно так жить, – погрустнела Катя. – И по городу не погуляешь.

– А чего тебе гулять? – пожал плечами Денис. – В каждом округе все, что нужно, есть. Хочешь – ходи в смотрилища, есть летние, прямо в парках, есть закрытые. Там лент – море, и старые, и новые, и рисовальные для детей. Хочешь, иди в торговые ряды, там развлечений выше крыши: катки, шарокаты, воздушные прыжки, световые стрельбища. Трактиров и чайных, опять же, полно везде. У гостей и приезжих есть разовый пропуск на Красную площадь и средину города, а для москвичей каждые выходные средину открывают. Гуляй по Красной, смотри на усыпальницу Владимира, снимай Василия Блаженного.

– Не знаю… – Катя выглядела разочарованной. Хотя он и рассказывал ей о Москве, она все равно надеялась, что образ столицы, который она себе нарисовала, когда-нибудь совпадет с его описанием.

– Неправильно это, – упрямо повторила она. – Город для людей должен быть, а не люди для города. Отец у Шевелевой на Закат ездил, еще до Просветления, она снимки показывала.

Юноша взял горсть голышей, принялся пускать их. Гладкие стервецы не хотели прыгать, безнадежно тонули.

– Да когда это было. Посмотри, теперь там каждый день то бунты, то митинги. И кому это надо? У них извращенцы в правительствах сидят, это вообще как? Закат совсем прогнил.

Катя задумчиво теребила сережку, смотрела то на него, то в море, взгляд ее качался, как волна.

– Давно хотела спросить, Ярцев. Вы к нам насовсем?

– Пока срок службы у папы не выйдет. А он на пять лет подписал договор.

– Я бы ни за что не переехала в Суджук, – сказала Катя. – Из Москвы – сюда. Нет, здесь хорошо, знаешь, мне Суджук нравится. Море, у нас здесь лебеди, у нас здорово. Но вот все время здесь жить… Вот в Москве – жизнь.

Денис высыпал камни в воду.

– Здесь тоже хорошо. У вас город такой… Необычный.

– Господи, Суджук – необычный? – изумилась Катя. – Да чем же?

Денис задумался.

– Тут все как будто остановилось. Как до Просветления, даже надписи кое-где остались прежние. И говорят по-старому. Почта, а не письмосыльная служба, троллейбус вместо проводного возка. Занятно. Ладно, я домой.

– Уже? – Катя поднялась, отряхнулась.

– Да, спасибо. Было здорово.

Денис не кривил душой, Катя и правда хорошо рассказывала. Даже ее прилипчивость не раздражала. Она была какая-то другая, казалось, ей был нужен не он, а Москва, которую он привез за спиной.

Глава третья

Новичка Катя заметила сразу. Классы-то небольшие, любое новое лицо заметно.

Она вполглаза за ним приглядывала. Сегодня точно был ее день. Он сел рядом с ней!

Денис Ярцев. Из Москвы!

Кто вообще переводится из Москвы в Суджук?

«И как он тут оказался? – размышляла Катерина, кусая карандаш. – Родители переехали? Но явно же у него семья из высших разрядов. Как их в нашу дыру занесло?»

Платье хоть и гимнасическое, но из недешевой ткани. Голосник яблочный. А еще – серо-голубые глаза, яркие пухлые губы, узкий нос, русые волосы…

«Куда-то тебя не туда понесло, подруга, – осадила сама себя Катя. – Он тебя и не замечает, в окно уставился».

А ты проверь, Катя Локотькова, на одной ты с ним волне?

Рука у Кати слегка дрогнула, когда она вывела «Я Катя» на листке – она же не дура, слать ему через школьную сеть письма, как Анжела или Вика. Мало того, что весь класс видит, как они пыхтят над светоплатами, пальцами в буквы тычут, так еще и сеть дырявая, как занавески у Кати дома. Ее второклассник взломать может.

Денис хмуро покосился, царапнул карандашом бумагу. Уронил его на парту.

Катя подхватила карандаш, но тут же согнулась над светоплатом – Никита Алексеевич, их химик, внимательно оглядывал класс. Изучал вдумчиво каждого, как сетевая приспособа для ловли зловредных.

«Вот зараза, завтра же пробное испытание!»

Катя листала светоплат, просматривала тему, изображала бурную деятельность, а сама думала, что ответить на его равнодушное «И?».

И сама не поняла, как предложила этому парню погулять.

Она. Сама. Ему.

Денис чуть пожал плечами, черкнул ответ. Катя чуть не подпрыгнула.

Он согласился! После школы! С ней!

Сердце у нее гремело.

«Я совсем дура, – подумала она. – Сама напрашиваюсь. Анжи и Ви меня похоронят в развалинах водного парка, там, где убийца этих бедных девчонок оставлял. Все, мне не жить…»

Она уже чуяла, как Анжела с Викой прожигают ее взглядами.

Плевать.

У него голубые глаза, и он из Москвы.

Катя Локотькова улыбалась.

* * *

Федя ускакал вперед, пока Маша говорила с Анжелой и Викой, и уже сидел в машине на школьной стоянке, постукивая пальцами по рулю. Увидев Машу, он нетерпеливо загудел. Маша махнула подругам – мол, до связи вечером, в сети. Девчонки страсть как хотели обсудить Локотькову и ее выходящее за все рамки поведение, но Маша хотела домой.

С Локотьковой всё решат потом, она и правда обнаглела. Дольница рыжая.

Маша села в машину.

– Ты меня теперь подгонять будешь? – спросила она.

– Ну прости, цветочек, – Федя потянулся к ней, Маша ловко уклонилась.

– Не перед школой же, – сказала она. – Поехали уже.

Федя поглядел за спину, нахмурился.

– Он опять за тобой таскается?

Маша обернулась. У стены стоял полноватый, неловкий парень. Парень неуверенно улыбнулся.

– Ты Тему не обижай, Тема полезный, сам знаешь. Мне еще испытание по составному сетезнанию сдавать.

– Мне пора волноваться? – поинтересовался Федя.

– Просто не расслабляйся.

Молодой человек ухмыльнулся, повернул ключ зажигания. Погазовал – от души, громко, поглядывая на Тему. И рванул с места.

– Домой?

– Сначала домой, а потом…

– А давай сегодня махнем на катере? – загорелся Федя. – Линь дельфинов видела два дня назад на выходе из залива, когда каталась на змее.

– Тебе папа ключи от катера отдал? – изумилась девушка. – Поздравляю.

– В награду за верную службу в качестве вашего личного водителя, Мария Петровна, и годы безопасной езды.

– Какой-какой езды? – Маша оторопела. – Это кто говорит? Федя Жги-Резину Веселовский? Гроза гонщиков от Анапы до Сочи?

– Вот ты мне не веришь, и папа тоже не верил. Хотя эти глаза не лгут. Но ведь ни единой дорожной виры уже три месяца, ласточка моя!

– Трепло ты, кто вчера вечером чуть Рашида не угробил на мосту?

– Так ведь не угробил? Все обошлось, а Рашид мне три сотни проиграл, в деньгах враждебного нам государства. Поехали их прожигать.

– Трепло, – ласково повторила Мария. – Рули домой, а там посмотрим.

– Кстати, ваш батюшка изволил передать, что будет поздно и чтобы вы откушали, что Галя приготовит, или заказали из трактира какой-нибудь стряпни.

– Федя, ты, кажется, увлекся погружением в девятнадцатый век, – заметила Маша. – Наша Марфа уже давно ждет, когда ты свою учебную затею сдашь. А ты со мной уже месяц разговариваешь, как персонаж Достоевского.

– Так все там похоже, почти как у нас сейчас, – сказал Федя, выжимая педаль газа. Родстер взревел и пролетел перекресток на мигающий желтый. Круто повернул и рванул вверх по склону, на Бугры.

Глава четвертая

Сначала город Денису не понравился. Им с отцом дали служебное жилье в самой средине. Старый дом. Три комнаты на пятом верхе, с закрытой приступкой за окном, куда Денис решил определить свои самокатные коньки.

Парк рядом и море в одной минуте пешком. Хотя тут весь город как один округ в Москве. Едва ли полмиллиона наберется, врет Сетесправка, какая это, к черту, морская столица НоРС?

Но красиво. Денис вышел на приступку вечером, поглядел на огни пристава – на той стороне залива. Там ползли огоньки машин, горели огни на причалах, светились красной каймой полосатые трубы, лениво двигались стрелы подъемников. Морской пристав Суджука не спал.

Он повернул голову налево. Над городом, над срединной его частью, темнела покатая громада Колдун-горы. Россыпь жилых огней резко обрывалась, не доходя и до трети ее высоты. Весь остальной образ горы был будто вырезан из самой ночи. Именно там, по словам отца, находилось его предприятие «Око». А вот если верить землевидным сайтам, по которым Денис сверялся, или Сетесправке, на Колдун-горе только заповедник общеземельного значения.

Значит, закрытое предприятие. Тайное. Зачем здесь ядерный стан, куда девать столько энергии?

Денис накинул куртку, обулся. Подумал, прошел на приступку и прихватил наплечник с самокатами. Давно пора их обкатать. Город на горах стоит, а он как приехал, еще ни разу на коньки не вставал.

– Ты куда? – Отец оторвался от шара дальновидения, где крутили передачу о подлом нападении отпавшей Окраины на Донецкий круг. Дым застилал взгляд, сквозь него прорывались яростные всполохи пламени, мелькали возмущенные лица, девизы на хоругвях, сжатые кулаки. Бегущая строка сообщала о тридцати погибших из-за огневого удара по детской лечебнице.

И что окраинцам неймется-то все? Что ж им мирная жизнь Донецкого круга так мешает?

– Прогуляюсь.

– Ты же города не знаешь.

– Да выучил уже. У меня и путеводитель в голоснике.

Дверь хлопает, в ладони – дальник беспроводного наушника, сделан как наручные четки, старый образец. Такие уже года два как вышли из поветрия, но Денис к нему привык. На запястье – полоска голосника.

* * *

На скамейке у подъезда сидели бабки в пальто поверх халатов. Нога на ногу, покачивая шлепанцами на толстых шерстяных носках, они разом замолкли, когда Денис вышел. Проводили его долгими взглядами до детской площадки и вернулись к своему бесконечному разговору о хворях и ценах.

Денис присел на край песочницы, распаковал коньки. Прицепил наколенники и защиту для локтей – без нее первый же разъезд дорожников его прижмет к обочине. Да и кувыркаться по асфальту на скорости под шестьдесят без защиты совсем грустно. Световой показатель горел синим, половина заряда. На прогулку хватит. Денис надел коньки, долго возился, пока не попал большими пальцами в управляющий чехол, потом встал, разом оказавшись на десять вершков выше, попрыгал – пружины смягчали его вес, высокие голенища охватывали щиколотки. Надавил большими пальцами вниз, двигуны чуть слышно зажужжали, он выехал с площадки, перешагивая выбоины в асфальте, вырулил из двора на дорогу и, склонившись, вошел в поворот. Левый локтевой щиток замигал красным, показывая его перестроение из ряда в ряд.

Есть коньки и с ручным управлением, берешь удобный дальник в ладонь, два колесика – «ход» и «тормоз», приказ идет сразу на оба конька, но Денису нравился его образец – с ножным управлением. Сперва, конечно, трудно приноровиться, каждый конек управлялся отдельно, большой палец ноги вниз – разгоняешься, вверх – замедляешь ход, но когда привыкнешь, отвыкать не хочется. И руки, опять же, свободны. Терпеть не мог Денис, когда руки чем-то заняты.

* * *

…Асфальт стелился под коньками, Денис окунался в теплый вечер, нырял лицом в темноту придомовых дорожек, густо обсаженных сиренью. Все было как обычно, как в Москве, и немного не так. Старая советская застройка, широкая осевая, вымощенная брусчаткой, отдающая в ноги легкой дрожью. Вокруг уличных светильников толклась неуснувшая еще мошкара, бились крупные мотыльки, мимо них из темноты и в темноту проносились какие-то чумные тени. Летучие мыши.

Денис на тихом ходу сорвал многопалый лист каштана, который еще чудом удержался на ветке.

Красиво и тихо. Он прошел насквозь всю срединную часть города по осевой улице и не встретил никого, лишь несколько парочек.

«В смотрилищах все? Или по домам сидят?»

Он свернул к морю – тут и путеводитель не нужен, осевая шла вдоль набережной. От моря тянуло прохладой. В этой части города толпились пятиверховки, а чуть дальше поднимались стеклянные башни местного града. Влево, вверх по склону горы, поднималась частная застройка. Пожалуй, если туда подняться, при спуске можно набрать немалую скорость. Главное, под машину не влететь, как в прошлый раз, в Москве…

Денис поморщился. Хорошо, что успел удрать от городового, иначе бы служба охраны детства вкатила ему замечание в личное дело. А отцу – виру немалую за то, что своего отрока воспитывает не как следует. Содовцы злые, как бесы, с ними не договоришься.

Набережная открылась, ветер ударил в лицо. Ветер дул с той стороны залива, где горели огни на причалах, гремели и круглосуточно крутились колеса сложного устройства морского пристава Суджука. Черные туши кораблей застыли у берега, другие – в темнеющей, застывшей воде, высеребренной луной.

На углу, подавшись вперед крутым боком, стояла пузатая приземистая башня. Денис подкатил, остановился. Плясовой трактир «Золотое руно» – прочел он витиеватую, уподобленную грузинской вязи вывеску. Из недр «Руна» струился прилипчивый числовой бит, по низким кирпичным сводам бродили цветные всполохи. У входа топтались несколько казов – в обтягивающих белых майках, расклешенных штанах и гимнастических ботинках. Красавцы.

Огоньки числовых сигарет, слабый приторный запах африканского сладкодыма – это московское поветрие добралось и до Суджука. Парни собрались в кружок, похохатывали. Похоже, в трактире было весело.

Денис удивился. Нет, и в Москве есть такие заведения, но чтобы прямо в средине, открыто, и вход с улицы, а не со двора, – такое он впервые увидел. Куда только разъезды ПОРБ смотрят?

На парковку зарулила темно-серебристая открытая машина. Родстер, припомнил английское название Денис. Ярлык «Небесного дракона» на капоте. Дорогая машина. Денис задумчиво посмотрел на машинный числовик. Ряд «Аз», такие числовики выдавались только особым службам – безопасникам, «волкам» из Особого приказа, головам сыскных приказов. Ну да, какие еще могут быть у такой машины?

Он посмотрел на водителя и остолбенел.

За рулем был Федя Веселовский-Фань, ученик девятого «А» гимнасия «Зарница». Федя был полукровка – черноволосый и раскосый. Мама русская, отец – китаец, и явно не из последних людей в Краснодарском крае.

Несовершеннолетним же водить запрещено, откуда у него права? И машина… На такую тачку отцу Дениса надо копить года полтора.

Федя помог выбраться невысокой черноволосой девушке. Вечер потрясений продолжался. Машу Шевелеву он сперва даже не узнал – такая она была сегодня яркая. Вместо школьного платья – черное дорогое платье, сережки с самоцветами, искрящиеся браслеты. Они были так увлечены разговором, что прошли мимо него, не заметив, и скрылись в золоторунных подземельях.

Вот так дела! Что Федя с Машей встречаются, Денис понял в первую неделю, как оказался в суджукском гимнасии. Но что они так проводят время? Местный ПОРБ явно мышей не ловит, в Москве такое заведение давно бы прикрыли. А им бы впаяли по желтой метке в личное дело.

Или Феде с Машей закон не писан?

Он поднялся на тротуар, с любопытством двинулся ко входу.

В проеме тут же возник охранник. Здоровый, как самоходный ямокопатель.

– По приглашениям вход, – сказал охранник. – На коньках нельзя.

Глаза у него были сонные и смотрел он сквозь Дениса.

– Да не особо и хотелось, – пожал плечами Денис и откатил.

* * *

Рядом остановилась машина, стекло отползло вниз. Парней с числовыми сигаретами как ветром сдуло.

– Нарушаем, молодой человек?

Во рту у Дениса пересохло. На двери машины красовался знак Краснодарского края и желто-черная лента понизу с девизом «За веру и отечество». Казачий разъезд.

– Да я только вышел…

– Десятый час, – сказал человек в папахе. – Дома надо быть.

– Да бери его и поедем, – лениво сказал водитель. – Совсем молодежь расслабилась.

– Запретный час для кого введен, юноша? Если нет семнадцати, то с девяти вечера на улице без сопровождающих появляться нельзя. И где сопровождающий?

– Я из Москвы недавно приехал, – сказал Денис. – У нас запрет с десяти.

– А здесь Суджук. Ладно, школьный пропуск есть? Взыскание тебе запишем, на первый раз.

Денис радостно полез в карман, взыскание – это мелочь, это не страшно.

Пропуска не было. Пропуск в гимнасий «Зарница», с отчетливой тоской вспомнил Денис, покоился в наружном кармане наплечной сумки, которая осталась висеть дома на крючке в прихожей.

– Что, нет пропуска? – сочувственно спросил казак и кивнул на заднее сиденье. – Ну что, снимай свои ходули, скатаемся в отделение.

Денис похолодел. Казаки его сыскарям сдадут, а те бумагу в ПОРБ отправят. Как пить дать влепят ему взыскание в личное дело. А он уже два схватил этим летом за катания в неуставных местах. Три взыскания за год, это желтая отметка в дело. Ну молодец, Денис!

– Понял, – Денис изобразил полную покорность судьбе, присел на колени, взялся за застежки коньков. И едва казак отвел взгляд, рванул вверх по улице.

Машина с визгом развернулась, позади заорало, закрякало вопило. На пешеходном переходе Денис резко взял влево, перепрыгнул через невысокий каменный бортик и нырнул в темный парк.

* * *

Машина ткнулась носом в заградительные столбики, остановилась.

– Твою мать! – сказал урядник. – Нет, ты видел, Вась? Это вообще как? И ведь не голь какая-то, с виду рядный хлопец, а туда же.

– Таких коньков в Суджуке мало, найдем, – флегматично сказал водитель.

– Нужно мне бегать за этим прыгуном, – урядник пролистывал на светоплате записи наблюдения встроенной камеры. – Ага, вот он, пять минут назад. Попался, стервец. Все, прогоним по хранилищу ПОРБ, и сам к нам придет, красавец.

* * *

За бортиком была земля, он пропахал борозду, прежде чем выбрался на дорожку. Рванул в темноту, прочь от входа, и остановился только где-то в глубине пустого парка. За ним не гнались.

Денис сел на скамейку, вытер липкие ладони о футболку. Сердце колотилось.

Повезло. Оторвался. Если бы поймали… Желтая отметка в личном деле – это ты в очереди на понижение жизненного разряда, запрет на учебу в вузе и исключение из гимнасия. Твой потолок – училище. Все занятия важны, все занятия почетны, вспомнился ему детсадовский стишок. Ну да, только за высшее образование надбавка идет, а водитель или рабочий на стройке получает в три раза меньше, чем работник частной казны или младший смотритель на светлостанции.

Хуже только красная отметка «неблагонадежен» – поражение в гражданских правах, запрет занимать руководящие должности, ежегодная проверка в Сыскном приказе, ограничение по занятиям. Тут уж только ледорезом в Арктику устраиваться, туда берут всех. Только возвращаются не все.

Денис выдохнул. Пронесло. Он медленно покатил по парку, на свет далеких светильников. В Москве бы не ушел, там точки наблюдения на каждом шагу.

Серая плитка в оранжевом свете светильников казалась ярче, черные тени сосен пересекали ее, дробили и казались чернее, чем они есть.

Когда он вернулся, отец уже спал.

Глава пятая

Учебное платье здесь было почти такое же, как в Москве – белый верх, синий низ, платок-нашейник, штаны, рубашки и верхние куртки. У девушек – синие же юбки до колена, строгие блузки. Знак гимнасия вышит толстой белой нитью: большой кругомер с книгой в круге, а под ним – изображение вспышки. Денис в своем московском платье казался несколько темнее одноклассников. А так их гимнасий ничем от суджукского не отличается. Школа первого уровня, сразу видно. Оснащена от подвала до потолка, сетка по всей школе протянута, у каждого ученика светоплат на столе. Правда, вместо учебных залов – классы, но это потому, что старое здание.

И дольщики здесь тоже есть. Они везде есть – основа справедливости нашей страны требует, чтобы право на образование было у всех вне зависимости от жизненного разряда.

Правда, в гимнасии сети «Новая заря» все-таки брали иначе. Мало того что всем первоклашкам надо было сдавать вступительные испытания, неважно, получает ли семья долю обеспечения или проходит по первому разряду, так еще и в конце каждого года в каждом классе проводились итоговые испытания. За все время обучения отсеивалось восемь десятых всех учеников, иной год и вовсе старших классов не было – все провалились.

Денис с первого взгляда мог сказать, кто в классе дольщик, и никакое казенное платье этого не скроет. Это как радиация, которая проступает из-под кожи. Как кто держится, как разговаривает, кто как на кого смотрит – кто прямо, с усмешкой в лицо, кто мимо, в потолок или угол, а с кем вообще не общаются, будто его и нет. Ноль, пустота, которая зря занимает место в классе. Даже у них в гимнасиях это чувствуется, хотя с первого класса им вдалбливают – в стенах гимнасия вы братья и сестры, нет родства священней гимнасического.

Взять хоть Улиту Козак. Девчонка со здоровенной косой. Волосы у нее красивые, сильные, яркие, а больше ничего и нельзя было запомнить – худая, как спичка, какая-то проваленная в себя, острый нос, серые глаза, уродливые здоровенные очки – кто носит сейчас очки? Иди в лечебницу, встань на очередь, сделай родовую пробу, подберут тебе капли, прокапаешь курс родового исправления, и все – как рукой снимет близорукость. Не хочешь изменять собственный телесный род, можно же поставить линзы. Но очки, да еще такие страшные? И кто она, если не дольщица?

Впрочем, Улита – особый случай, у нее папа священник, благочинный Суджукского благоначалия, а церковь наша не одобряет изменение телесного рода, даже самое малое. В НоРС и все родоизмененные продукты запрещены, ибо не человеческого ума это дело – природу перекраивать. Но разницу в разрядах ловишь сразу, как заходишь в класс, пусть для взрослых в этом платье они на одно лицо, все, как на подбор, как из сказки Пушкина, под одеждой все разные. Через пять минут все ясно, и с ним тоже ясно – как он зашел, как он посмотрел на них, как он сел.

Для недогадливых есть подсказки – например, гибкая полоска яблочного голосника на запястье. Отцу с Заката привезли, вещь подлинная, а не китайский втородел. У отца связи были, как-никак помощник главного смотрителя Талдомской ядерной станции, которая отвечала за питание Срединных губерний Российской земли.

Или вот рыжая Катя Локотькова. Тоже ведь из «защищаемых слоев населения». Стиранное-перестиранное учебное платье, сумка с какими-то дикими самодельными самоцветами размером с кулак, сережки-пуговки – максимум, что позволяли из украшений школьные правила, – из дешевого серебра. А вот у Маши Шевелевой в соседнем ряду явно платина с бриллиантами в ушах сверкает.

Длинноволосая брюнетка, невысокая, точеная как шахматный ферзь, повернула голову, одарила его загадочным взглядом темных глаз из-под длинных ресниц.

Глаза манили и обещали.

Ага, бегу и падаю, сказал сам себе Денис. Марья – царевна, Марье нужны поклонники и обожатели. Вон как за ней Тема Вересьев увивается преданным хвостиком. А Маша то согреет его разговором или улыбкой, то оттолкнет, будто не замечая. И все, кроме Темы, эту игру понимают. Нет, Денис не хотел быть в свите Шевелевой.

Спасибо, неинтересно.

В класс заглянула Пелагея Валерьевна.

– Ярцев, в учительскую, живо.

– А зачем? – удивился Денис.

– Живо, Ярцев, живо. Тут по твою душу явились.

– С вещами?

– Ярцев, что за скоморошество? – возмутилась завбез. – Вещи можешь оставить!

Денис поднялся, чувствуя, как где-то в животе тоскливо заныло.

Ничего хорошего не будет – это он понял, как только увидел рядом с завучем Натальей Юрьевной скучного толстого дядьку лет сорока в темно-сером казенном платье ПОРБ. А когда разглядел у него на рукаве три буквы СОД, стало совсем плохо.

Отдел службы охраны детства.

– Пожалуйста, вот он, – кивнула Пелагея Валерьевна. – Не ожидала я от тебя такого, Ярцев, честно.

– А в чем дело? – продолжал недоумевать Денис, хотя все уже понял.

Содовец повел впавшими печальными, как у спаниеля, глазами и повернул светоплат к Денису. Вид из окна машины. На записи была четко видна его физиономия, затем стремительный рывок и прыжок в темноту парка. А неплохо прыгнул, заметил Денис, потом спохватился – о чем он сейчас думает? Ведь это желтая метка в личное дело, да еще и отчисление!

– Что скажешь, Ярцев? – поинтересовалась Пелагея Валерьевна.

Денис вздохнул. И постарался быть как можно более искренним, от всего сердца:

– В Москве у нас запретный час в другое время начинается, вот я и загулялся, а я еще и школьный пропуск забыл, а как без пропуска, без пропуска сразу взыскание, и я больше не буду честно!

– Это ни в коем разе не оправдывает ваше поведение, молодой человек, – сказал содовец. – Мало того что вы нарушили запретный час, вы не подчинились представителю власти. Это желтая метка.

– Аркадий Васильевич, может быть, на первый раз не стоит… – начала Наталья Юрьевна, но содовец возмущенно затряс толстыми щеками.

– У господина Ярцева это уже далеко не первое нарушение, связанное с его нездоровым увлечением самоходными коньками. По мне, так подобные телесные приспособы вообще следует продавать только по достижении полного совершеннолетия.

– Да, однако в нашем городе он нарушил только в первый раз…

Аркадий Васильевич даже поперхнулся:

– Наталья Юрьевна, вы рассуждаете, как… у вас совершенно нет государственного мышления.

– Чего нет, того нет, – согласилась завуч.

– Я вообще мог бы не приезжать к вам, а провести все через наш Приказ. Однако приехал, ввиду особого характера вашего гимнасия, – оскорбленно сказал содовец. – А вы шутите. По-вашему, это смешно? Сначала он от казачьего разъезда удирает, потом начнет на стенах позорные картинки чертить с призывами к свержению, а потом и вовсе начнет нападать на представителей власти. Я обязан пресечь!

– Господь с вами, Аркадий Васильевич, – тут уже не выдержала Пелагея Валерьевна. – Мы Дениса всего три месяца знаем, но могу заверить, что ни на кого нападать он точно не будет.

– И что вы предлагаете? Одной записи о проведенной воспитательной беседе будет явно недостаточно, это серьезное нарушение, мы обязаны провести расследование и назначить соответствующее мере проступка наказание.

– А знаете что? – сказала Наталья Юрьевна, метнув быстрый взгляд на Дениса. – Я думаю, что Денис напишет подробную повинную и в письменном виде обязуется соблюдать закон. А мы ее приложим к делу. Напишешь, Денис?

Денис внимательно изучал состав карандашей и ручек в ближайшем стакане на учительском столе и делал вид, что разговор его вообще не касается. Но тут проснулся.

– Конечно напишу, – радостно сказал он. Да он им «Войну и мир» напишет. Лишь бы отвязались.

Содовец пожевал нижнюю губу.

– Да, – сказала Пелагея, чтобы закрепить успех. – А еще он принесет и сдаст на хранение в школьное хранилище свои коньки. Скажем, до весны. Верно, Денис?

Аркадий Васильевич кивнул.

– Наталья Юрьевна, Пелагея Валерьевна. Вот… исключительно из расположения к вам.

– Как это – сдать коньки? – не понял Денис. – Вы что, с ума сошли?

Наталья Юрьевна, мягко улыбаясь, обошла содовца, взяла Дениса за плечо и поволокла в сторону. Пальцы у нее были как железные.

– Если ты сейчас не замолчишь, то завтра здесь учиться не будешь, – тихо сказала она.

– Но как…

– Денис, я тебя просто умоляю, замолчи и сделай, как говорит Пелагея. Все очень серьезно.

Ярцев сжал зубы. По роже бы этому Аркадию Васильевичу проехаться коньками, обратным ходом с разворотом.

Но Наталья Юрьевна…

Он оглянулся. Пелагея Валерьевна хлопотала вокруг содовца с чаем и конфетами, чуть ли не сдувая с него пылинки.

– Черт с ним, – сказал Ярцев. – Пусть подавится.

Глава пятая

Казенный душевед гимнасия «Зарница» Александра Ивановна вошла в приемную главы гимнасия. Вид у нее был довольно озадаченный.

– Маргарита Акоповна у себя? Свободна?

Жанночка-секретарь оторвалась от светоплата, утомленно подняла длинные ресницы.

– Алессана Ивановна, ну когда Маргарита Акоповна бывает свободна? С бумагами работает. К тому же…

Жанночка пролистала список:

– Вы же не записывались…

– Мне надо, – строго сказала душевед. – Очень. Я по поводу испытаний, которые прислали наши кураторы.

– Ну подождите, я не знаю, – протянула секретарь. – Сейчас спрошу.

Она подняла трубку.

– Маргарита Акоповна, к вам наш душевед. Говорит, срочно. Нет, без записи. Говорит, какой-то приказ от покровителей. Ага…

Жанночка уронила трубку, вздохнула:

– Вы долго ее не занимайте, скоро в управление ехать. И вообще, дел полно, проверка гимнасия на носу.

– Это как получится, – туманно пообещала Александра Ивановна и толкнула дверь.

* * *

– Маргарита Акоповна. Вот…

Перед главой гимнасия легла стопка листов.

– И что это? – Маргарита Акоповна, полная жизни брюнетка лет сорока пяти, с недоумением посмотрела на стол.

– Я вас хотела спросить. Вчера прислали. От покровителей. Сказали, к понедельнику протестировать, то есть испытать, классы с седьмого по десятый.

– В десятом один человек, – задумалась директор. – В одиннадцатом вообще никого. Работы немного, так что тестируйте, моя дорогая.

– Немного? – усмехнулась Александра Ивановна. – Письменное испытание на двадцати листах, и полученные итоги необходимо обработать и упаковать в заговоренный архив. Но меня не это волнует.

– А что? – заинтересовалась Маргарита Акоповна.

– Дело даже не в объеме работы, – душевед взяла листы. – Понимаете, здесь внедрены некоторые разделы… Я не понимаю, что они тестируют.

– В каком смысле?

– В прямом, – Александра Ивановна постучала пальцем по листам. – В сопроводительной записке сказано, что это общий тест на поведенческие отклонения. Ну, помните, мы такой уже проходили, когда год назад в Воронеже мальчик взял у отца наградной пистолет и пришел в школу.

Маргарита Акоповна тяжело вздохнула.

– Мы тогда тоже всю школу проверяли. Помните? Так вот, те тесты были на выявление отклонений. А эти – нет.

– А что же они тогда выявляют? – изумилась глава.

– Понятия не имею.

Директор поглядела в окно.

– Вы у нас всего два года работаете, Александра Ивановна? Странно…

– Что странного? – удивилась душевед.

– Обычно людей в службу душеведения подбирают сами покровители. Вы знаете, в чем особенность нашего гимнасия, как и всех прочих в сети «Новая заря»?

– Особый состав образования, упор на развитие творческих способностей, воображения, непривычные способы решения задач, развитие изобретательства, развитие пространственной памяти, умения строить и воплощать сложные зрительные образы, – перечислила душевед. – Но какое это имеет отношение…

– Прямое, дорогая моя, прямое, – сказала Маргарита Акоповна. – Наш гимнасий создан покровителями, и все приказы, которые от них исходят, следует исполнять без вопросов и промедления. Они важнее, чем приказы ПОРБ, разве вы этого не знали?

Александра Ивановна пожала плечами.

– Конечно знала. Со мной беседовали перед приемом на работу. Просто я хотела поделиться… Понимаете, я таких тестов не видела никогда.

– А теперь увидели, – белозубо улыбнулась Маргарита Акоповна. – Ну все, идите работайте.

Александра Ивановна кивнула. Забрала листы и вышла. Она пребывала в смятении. Дело было вовсе не в диком количестве работы, которое вдруг на нее свалилось, и не в том, что работа казалась ей бессмысленной – в школе как раз к бессмысленной бумажной работе привыкли. Александре Ивановне было тревожно. Потому что она четко понимала – у этого тестирования были какие-то конкретные задачи, однако она не могла понять, какие именно. Это и пугало.

* * *

Возок накренился на повороте, Виктор Семенович не удержался, навалился на соседа.

– Простите, – пробормотал Ярцев-старший. – Никак не привыкну.

– Ничего, – успокоил его сосед. – Это наш водитель лихачит. Жора, не гони так, у нас сотрудники падают.

– Так пускай крепче держатся, я не знаю, – с южной ленцой протянул водитель. – Олег Геннадьевич, я ж за ради вас стараюсь, и так скока в пробке проторчали на мосту. Сами же потом будете говорить, когда виру за опоздание влепят: «Жора, шо же ты не жал на газ, когда была благоприятная возможность?» А будет поздно.

– Когда уже развязку выстроят, прямо сил нет уже с этим мостом, – вздохнул Олег Геннадьевич, массивный одутловатый мужчина.

– Я вам так скажу, ее пока будут строить, мы еще год будем в пробке торчать, – отозвался Жора. – И будете вы все меня упрашивать, шобы я быстрее вас вез.

– Видали явление? – Олег Геннадьевич затряс двойным подбородком. – Совсем на шею сели.

– Да все в порядке, – смутился Виктор Семенович. – Я просто не ожидал поворота.

– Вы его не расслабляйте, – нахмурил белесые брови сосед. – Младших сотрудников надо контролировать. Сенокосов, Олег Геннадьевич. Главный проект-менеджер. То есть смотритель нашего предприятия.

Ярцев взялся за ладонь господина Сенокосова и отпустил ее с чувством, что потрогал дохлую медузу.

– Ярцев. Виктор Ярцев. Помощник главного энергетика.

– А, так это вас из Москвы перевели? – в глазах Сенокосова промелькнул легкий интерес. – Будете Игнату помогать наше Большое ухо настраивать? Отслеживать, так сказать, супостатов еще на подступах.

– Наверное, – смешался Ярцев-старший. – Я, простите, не совсем…

– Да ладно вам, – махнул пухлой ладонью Олег Геннадьевич. – Мы же все свои, одну задачу решаем. Суджук – город маленький, у всех дети, семьи, друзья-знакомые, все знают, что на Колдун-горе новый радар построили. Как бишь его теперь называют – дальнее глядело? Сколько лет, а все никак не привыкну.

– Да, но я не знаю уровня вашего допуска, – возразил Ярцев. – И, честно сказать, еще не вникал в суть работы всего объекта, работы с генератором выше крыши.

– Освоитесь. Ребята у нас хорошие, даже Жора, хоть и трындит он много.

– Я раньше не работал на предприятиях такого уровня тайности, – извиняющимся тоном сказал Ярцев. – Поэтому не знаю, как…

– Ой, та все будет хо-ро-шо, – с расстановкой произнес Жора, с натугой вращая руль. – Второй КПП, пропуска готовим.

Затемненные стекла просветлели, Ярцев поспешно вытащил пропуск, повернулся к окну. Охранники с ручными просветами-сканерами прошли вдоль машины, сличая слепок пропуска с внешностью владельца. Признаться, эта мера Виктору Семеновичу казалась уже излишней и устаревшей – ведь на первом КПП их машина проходила через арку объемного просвета, и охрана запрашивала отклик от чипа, вживленного в плечо. Плечо до сих пор болит, хотя врач обещал, что на второй день чип уже не чувствуется. Соврал – недорого взял.

На прошлом месте работы таких мер безопасности было достаточно, а здесь зачем-то второй КПП сделали.

«У каждого двора свои порядки, – подумал Ярцев-старший, – “Роснедра” вообще кабальные договора дает, до года без права общения с семьей. Зато дожиточные пособия у них…»

Ярцев вздохнул – о золотых дожиточных пособиях «Роснедр» ходили легенды. Говорят, в Абхазии целые села скупали роснедровские бывшие, вместе с жителями. Хотя, наверное, врут, кто там захочет жить, в военной зоне? Рядом Грузия, время подлета ракет меньше минуты. Там сейчас военных больше, чем абхазов. Нет, на старости надо на Валдай переселяться, или в Волжские курорты-отдыхалища, или на Саяны.

Ярцев-старший убрал пропуск, который бессмысленно вертел в скользких пальцах. Охладитель в машине никуда не годился, ездоки колыхались в горячем воздухе, а солнце жарило сквозь затемненные стекла.

И как вот Дениса угораздило на казачий разъезд угодить? Повезло, что у местного гимнасия такие покровители, как их предприятие. Порбовцы зубами полязгали и ушли ни с чем, только взыскание в личное дело записали. А могли бы и желтую метку влепить – за оказание сопротивления при задержании. Хорошо, что в школе догадались коньки забрать – это ПОРБ убедило. Надо бы с ними поговорить, чтобы эти коньки вообще куда-нибудь пропали потом.

«Говорил я дураку, чтобы бросил эти глупости, – мысли Виктора Семеновича свернули в привычное русло. – Нашими, исконными видами спорта надо заниматься. Как спорт по-нынешнему называется? Телострой? Господи, вот кто все это выдумывает…»

«В лапту, пятнашки, городки играли дворяне и мужики», «Русскому народу – русский телострой», «Это что за менуэт? Самбо – да, трикинг – нет!», «Поддубный Иван был спокойным как танк, он никогда не играл в петанк» – вспомнились Ярцеву-старшему вещательные объявления, которые должны были отвратить молодежь от чужеземного телостроя. Весь дальновид ими забит.

– …А коллектив у нас молодой, веселый, верно я говорю, Олегнадич? – продолжал тем временем бойкий Жора. – Зарплата хорошая, льготы по первому уровню. А какие беляши в столовой Яночка готовит! Это не беляши, это песня. Ария!

Машина встала.

– Приехали.

– Открывай двери, балабол, – велел Сенокосов.

– Вот так всегда, пока довезет по горкам, растрясет, как холодец, – пожаловался он, вылезая из возка.

Для стороннего взгляда предприятие «Око» выглядело как обычный закрытый объект, каких на Руси издавна завелось множество – две полосы проверки, колючая проволока, несколько рядов светового охранного кордона. Наверняка были и еще какие-то преграды, но Ярцеву никто не сообщал о системе охраны. Служебный возок останавливался на стоянке у двухверхового здания, за ним вверх по склону были разбросаны еще несколько таких же. Соединялись они между собой крытыми переходами, так что сверху, с высоты облаков, «Око» выглядело как образец частицы неизвестного вещества. Здания управления и вспомогательных служб – технической, пожарной, инженерной. Радар – целое поле фазированных решеток, настоящий радиолес, – располагался намного выше, у самой вершины, с той ее стороны, которая не видна из города.

Но хозяйство Ярцева находилось не там.

Шлюз пропустил их, распознав чип издалека – открыл стальные челюсти и бесшумно закрыл за спиной. Виктор Семенович с облегчением вдохнул прохладный воздух, посмотрел на рыбок в шаре-аквариуме, висящем в центре фойе.

– Ну, увидимся, Виктор Семенович, – Сеносоков втиснул ему в руку холодную ладонь.

Ярцев-старший еще раз потрогал дохлую медузу и отправился в сторону лифта.

Его работа начиналась глубоко под землей, в сердце горы, куда вели шурфы, пробитые в песчанике и сланце.

Там, в магнитной ловушке пылал термоядерный огонь.

Зачем радару столько энергии, Ярцев-старший понятия не имел, да и не задавался этим вопросом. Наум Игнатьев – Игнат, как его фамильярно обозвал Сенокосов, – главный энергетик «Ока» был человек неразговорчивый и хмурый, Ярцеву было с ним легко. Он и сам не большой мастер говорить.

Предприятию нужна была энергия, и они ее давали. Ярцев знал и любил свою работу и умел ее делать. Этого Виктору Семеновичу хватало, чтобы чувствовать удовлетворение. Все идет, как надо, когда все показатели в норме.

* * *

Датчик телесного рода выдал подтверждение, дверь распахнулась, пропуская его, и беззвучно закрылась. Сенокосов сел в кресло, с наслаждением откинулся, подставил лицо под ледяную струю охладителя.

– Надо закупить другие автобусы, – прогудел он. – Эти ни к черту не годятся.

Он стукнул пальцем по подлокотнику, дубовая столешница подмигнула ему, проекторы замерцали, сформировали рабочий стол.

Сенокосов не любил воздушные экраны, но с большими объемами информации на них гораздо удобнее работать.

Он вывел дело Ярцева, вписал пару строчек, когда замигал входящий.

– Олег Геннадьевич, тут Шизик очень к вам просится.

– Паша, сколько раз говорить – Гелий Ервандович, а не Шизик! Надеюсь, он тебя не слышал?

– Обижаете, шеф. Так пропускать?

– Конечно! Я буду в конференц-зале. – Сенокосов отключил связь. – Вот идиот.

…Гелий Ервандович Серебряков, главный разработчик проекта «Невод», нетерпеливо прохаживался по залу, разглядывая снимки на стенах. Виды Большого Кавказского хребта, Фишт, олимпийский Сочи… Пусть полюбуется, ведь из-под земли не вылезает, копается в потрохах «Невода».

Сенокосов специально помедлил, прежде чем войти. Пусть Шизик понервничает. Ему полезно. Сроки по сдаче подпроекта «Верша» горят, а они никак не могут разобраться со напряженностью н-поля. Пора бы немного прижать господина академика.

«Наверняка просить будет, – подумал полковник Сенокосов. – Опять».

– Олег Геннадьевич, дорогой, – Гелий Ервандович бросился навстречу, затряс ладонь обеими руками. – Мне нужно с вами срочно поговорить! По поводу операторов!

«Точно будет, – понял Сенокосов. – Только что на этот раз? Мескалиновый кальян? Опиаты? Чистый MDMA он уже на рыбаках использовал, эффект нестабилен. Что за идея пришла в нашу лысую голову на этот раз?»

Худой, как щепка – пиджак на нем болтался как на вешалке, – Гелий Ервандович приходился Сенокосову примерно по грудь, отчего академику приходилось задирать голову и щуриться сквозь толстые очки.

Сенокосов же, в свою очередь, был вынужден лицезреть его лысину с коричневыми пигментными пятнами и венчик редких седых волос вокруг оной.

– Что же на этот раз случилось, профессор? Вам опять нужны психоделики?

– Дорогой мой, перестаньте уже ставить мне в вину опыты с фенилэтиламинами! – всплеснул ручками Гелий. – Нейрорегуляторы серотонина нужны, чтобы запустить стартовый процесс у наших рыбаков, не более. Я давно уже выработал устойчивую комбинацию препаратов, этот вопрос решен.

«Обезьяна, – брезгливо подумал Сенокосов. – Гениальная обезьяна».

– Тогда что вы хотите?

Гелий Ервандович открыл папку, лизнул палец и быстро-быстро зашелестел листиками.

– Я ознакомился с результатами недавней тестовой программы и обнаружил кое-что интересное.

– Тесты? – не понял Сенокосов. – Какие тесты?

Гелий Ервандович недоуменно затряс волосиками.

– Ну как же? Психологические тесты по поиску кандидатов в операторы. Мы их запустили месяц назад. В нашей подшефной сети гимнасиев.

– Ах это, – Сеносоков и забыл об этой мелочи; от рабочей артели профессора постоянно исходил поток таких неожиданных запросов, что какие-то тесты на их фоне совершенно затерялись. Один Цветков чего стоит.

– Слушайте, так это же ваша епархия – гимнасии, операторы, чего вы от меня хотите? Вы бы лучше сосредоточились на доработке «Верши», профессор. На расстоянии километра напряженность поля падает ниже критического уровня. Даже тульпа третьего класса в таких условиях теряет стабильность. Это никуда не годится.

– Я вас прошу не использовать это выражение! – возмутился профессор. – Это крайне некорректно с научной точки зрения.

– Уж извините, наведенные психоэнергетические мыслеформы не каждый мой сотрудник выговорит, – съязвил Сенокосов. – Наш двор вложил значительные средства в ваш проект и ждет их возврата. После неудачи в Москве мы не можем допустить еще одного срыва.

– Ну, Олег Геннадьевич, проект «Черное зеркало» был не моим, а Караваевским. К тому же московский эксперимент нельзя считать полностью провальным…

– Триста тысяч человек были захвачены на пике работы «Черного зеркала»! Двести тридцать семь сердечных приступов, сто пять инсультов, триста шестьдесят попыток суицида, из них девяносто три успешные. Двадцать один состав потерпел крушение, – отчеканил Сенокосоков. – Как тогда выглядит провал?

– Я, признаться, не владею статистикой по жертвам, – отвел глаза Гелий Ервандович. – Зато мы поняли, что его технология прямого суггестивного внедрения психообразов пока нереализуема. И давайте не забывать, что именно побочные эффекты установки Караваева навели нас на принцип работы «Невода». Если бы Караваев выжил, он бы сейчас работал с нами. Он бы творил будущее вместе с нами…

«Его бы уже давно расстреляли, – подумал Олег Геннадьевич. – После волновой атаки в метро…»

– Сейчас на «Неводе» мы основной цикл уже отработали, – вернулся к теме полковник. – «Верша», профессор, вот чего от нас ждут. Понимаете? Конкретных результатов по мобильному варианту установки.

Гелий Ервандович всплеснул ручками и возмущенно забегал по залу:

– Я вам поражаюсь, Олег Геннадьевич! Ну вы-то должны понимать, что и «Невод» и «Верша» – всего лишь рабочие модели! А речь идет о куда большем, о великой мечте человечества!

– Нам деньги дают не на мечты, а на дела, – отрезал Олег Геннадьевич. – Не забывайте, что и гимнасии ваши, и весь этот проект были развернуты после провала Караваева, когда стал понятен вероятный военный потенциал н-поля. У нас тут и так рассадник вольномыслия, профессор, одной инспекции Словесного надзора ПОРБ хватит, чтобы закрыть нас. Единственная наша охранная грамота – ведомственная принадлежность к корпорации «Русская сила». То есть к Научному двору разработок и исследований. Никогда я этот птичий язык не выучу…

– А управлять мобильной «Вершей» кто будет? Ее же предполагается ставить на подлодки. Лагутенко с его депрессивным синдромом? Или Цветков с его клаустрофобией? Нам нужны новые операторы, и вы это прекрасно знаете.

– Кстати, о Цветкове, – спохватился Олег Геннадьевич. Профессор Серебряков сморщился, в глазах Сенокосова приобретя сходство с расстроенным шимпанзе.

– Вы не знаете, зачем Цветкову коза?

Профессор захлопал глазами, потом осторожно предположил:

– Вероятно, доить?

– Козьего молочка, значит, захотелось, – резюмировал Сенокосов. – Кучеряво устроились наши рыбаки, вы не находите?

– Дело в том, что операторам «Невода» нужна комфортная окружающая обстановка, чтобы произвести психологическую самонастройку…

Олег Геннадьевич посмотрел на профессора тяжелым взглядом удава.

– А как коза помогает Цветкову достичь внутренней гармонии, Гелий Ервандович? Не можем ли мы обойтись макетом козы? И бутилированным молоком? Она же бегает по комплексу, профессор. Она, извините, гадит.

– Гадит, – сокрушенно согласился профессор. – Я поднимал этот вопрос. В смысле, вопрос о козе, а не сами продукты ее жизнедеятельности. Но Геннадий отказывается работать без Колибри. Говорит, она его муза.

– Он назвал козу Колибри? – Сенокосов решительно взял из рук профессора список. – Вы правы, нам необходимы новые операторы.

– Вот потому я вам и пришел, – обрадовался профессор. – Вы не поверите, наша работа со школами наконец начала приносить плоды. В местном гимнасии россыпь потенциально очень сильных операторов. Просто созвездие…

– Прямо-таки созвездие, – скептически пробормотал Сенокосов. – Не маловаты?

– Вы же помните, что наиболее оптимальный возраст для рыбака от тринадцати до шестнадцати лет. Лагутенко восемнадцать и у него из пяти попыток «заброса» – уже четыре срыва. Еще два года назад было три. Остается только Цветков, но он уникум…

– Нет уж, хватит с меня одного такого уникума, – сказал Сенокосов, – Что вам требуется?

– Я уже отобрал наиболее перспективных. В списке около тридцати детей, их надо протестировать во внешнем контуре установки при, скажем, напряженности поля меньше трех единиц. Разумеется, незаметно для них. Я предлагаю им устроить экскурсию на наш объект.

Олег Геннадьевич задумался.

– Официально здесь расположена геофизическая лаборатория по исследованию эффекта проводимости земной коры. Почему бы детям не посетить ее в рамках, скажем, профориентации? То есть в порядке знакомства с рабочими ремеслами. Пусть ваш Паша составит нужные бумаги, а то я, признаться, тоже путаюсь в новой терминологии. А заодно им надо организовать экскурсии на другие объекты инфраструктуры города. В порт, например, на нефтетерминалы, на цементный завод.

– В рамках профориентации, – повторил Сенокосов. – Да, это может отвести внимание ПОРБ. А то они слишком часто в последнее время стали в наши дела нос совать.

– Когда я смогу их ждать? – Гелий Ервандович нетерпеливо блеснул темными глазами сквозь толстые линзы.

Олег Геннадьевич еще взглянул на список.

– Готовьте установку, на следующей неделе начнем. Для порядка надо ПОРБ известить. И скажите Цветкову, чтобы завтра его козы не было в комплексе. Не хватало, чтобы она бегала во время экскурсии.

– А по-моему, это располагает, – неожиданно сказал профессор. – Дети любят животных, а коза в лаборатории – очень необычно, это запомнится больше, чем все остальное.

– Чтобы завтра же, – сказал Сенокосов, взял папку и ушел в кабинет.

Глава шестая

«Час отдыха» они проводили во дворе. В этом суджукский гимнасий ничем от прочих школ не отличался – у всех после четвертого урока была большая получасовая перемена для отдыха. Общее расписание по всей стране. Только в московском гимнасии был перекрытый стеклянной крышей внутренний двор, где и крутились все классы с первого по одиннадцатый, а здесь двор был открытый, совмещенный с телостройной площадкой.

Денис сидел на лавочке мрачнее тучи. Катя второй день пыталась его отвлечь от черных дум об отобранных коньках и общей несправедливости мира. Выходило пока неважно.

Сегодня она решила рассказать о внутренней жизни класса, и Денис краем уха все же ее слушал.

Рыжая умела говорить по делу. Глаз у нее был цепкий, а язык острый. Если бы все слышали, какие сравнения она подбирала для одноклассников, у нее были бы неприятности. Или они у нее уже есть? Вон какие взгляды кидают Анжела и Вика.

– Да, подруги сильно недовольны, – Локотькова проследила его взгляд. – Я тебя вроде как присвоила. Ты себя чувствуешь порабощенным?

Денис фыркнул.

– А зря, тебе стоит навести мосты, – заметила Катя. – Они из свиты нашей королевы, с ними правильно дружить. А со мной – не очень.

– Ты про Шевелеву?

– Ага. Как там в старом фильме – «спортсменка, комсомолка и просто красавица»? Ты знаешь, что она дочка судебного обвинителя Суджука? Единственная и несравненная.

– Я ее с Федей видел, – сказал Денис. – Как раз тогда, когда на казаков напоролся. Они в трактир приехали.

– В «Руно»? – с пониманием спросила Катя. – Да, они туда часто заглядывают. Знатное место, для своих…

– Как их вообще туда пускают, там же алкоголь.

– Такой большой, а маленький, – восхитилась Катя. – Я же тебе говорю, у Маши папа – городской судебный обвинитель. А у Феди папа удачно женился. Семейство Фань в нашем крае много чем владеет. Старший Веселовский, например, зерновой причал в Суджуке держит.

– Ну, ты по машине его уже понял, – продолжала Катя, – Федя у нас знатный гонщик. Федя любит скорость. Прошлую машину он разбил в хлам через два месяца, а на этой держится уже полгода, представляешь?

– С трудом, – сказал Денис. – Его же ПОРБ давно должен был прижать.

Катя только улыбнулась.

– Говорят, папа Веселовский пообещал отобрать у него права и машину, если Федя еще раз вляпается в какую-нибудь историю.

– А как ему вообще права дали?

– Я же говорю, у папы зерновой причал, – Катя задумалась. – В прошлом году они отгрузили, кажется, тридцать миллионов пудов зерна.

– Серьезно? – не сдержался Денис. – Ты помнишь, сколько через пристав прошло зерна? Тебе это правда интересно?

– Не через пристав. А только через причал Веселовского, – сказала Катя. – Всего через пристав прошло сто миллионов. Конечно интересно, это же деньги. А деньги – это сила.

– Сила – это идеи, – строго заметил Денис. – Они меняют мир, а деньги появляются потом.

– Не, – Катя замотала головой. – Если мы с тобой по Платону рассуждаем, то у денег тоже есть идея. И вот эта самая идея денег меняет мир круче некуда.

Денис завелся. Вот что она несет?

– По какому Платону? Как же деньги меняют мир? Они его портят! Все можно продать и все купить, как на Закате? И к чему они пришли с этой идеей? Там же все распадается, там же ничего нет – ни веры, ни семьи, ни добра, одни деньги! И желание еще, еще, еще получить денег, высосать весь мир. Они как вампиры, европейцы. Упыри.

– Вот вроде умный ты, Ярцев, а ум у тебя дурак, – вздохнула Катя. – Ты сам-то на Закате был?

– Не был, – нехотя признал Денис. – Но это всем известно.

– Потому что по дальновиду передают? – Катя смотрела насмешливо. – А откуда ты знаешь, что это настоящая картинка? Может, там такие же, как мы, сидят в световом вертепе и сочиняют образы из головы. А потом на всю страну передают.

Денис беспокойно завозился.

– Тогда вообще ни во что верить нельзя, – сказал он.

– Можно, – сказала Катя убежденно. – В самого себя. В свое сомнение.

– Это как?

– Вот ты, – Катя взяла мелок, оставленный кем-то из младшеклассников, поставила точку на смолокаменном покрытии. – А вот ты сталкиваешься с чем-то и задаешь вопросы.

Она прочертила короткую дугу.

– И еще сомневаешься. И еще. И еще.

Вокруг точки расходились дуги, как волны, они соединялись в неровный круг, расталкивающий серость асфальта.

– И вот тут, – она постучала по пространству круга, – только тут ты и есть. На этой границе постоянного сомнения. Пока сомневаешься, и живешь. Закончил сомневаться, перестал думать, и все схлопнулось.

– Нда, – сказал Денис. – Евангелие от Локотьковой. Блаженны сомневающиеся, ибо они есть. А остальных, значит, нет, остальные не живут.

– Да не от Локотьковой, а от Декарта. Вам в Москве что, не читали любомудрие? – удивилась Катя.

– Православное. Бердяев, Соловьев, Ильин.

Катя покивала головой.

– У нас тоже примерно так. Отец Варсонуфий преподает. Но он уже старенький, ему тяжело. Он нам просто задает разделы читать. Потом опросы устраивает. А доступ открыл ко всему разделу книгохрана. Вот и я читаю потихоньку.

– Да уж, начиталась, – пробурчал Денис. – Ты особо не болтай. А то знаешь, за сомнения в справедливости устройства нашего государства можно уехать в далекие холодные края.

– Так я только с тобой о таких вещах и говорю, – удивилась Катя.

Денис отвел глаза. От взгляда ее открытых серых глаз почему-то хотелось спрятаться.

– Как ты сюда попала? – Наверное, стоило бы спросить мягче, но Денис не подумал, слишком хотел сменить тему разговора. Да и не так уж просто задеть такую, как Катя Локотькова – раз уж она в этом классе зацепилась, дольщица.

Катя потерла мочку уха с сережкой-пуговкой.

– Как и все, по испытанию, – сказала она. – Я умная. Учебные состязания, честь школы, все такое. Каждый год в гимнасий объявляют отбор по доле иждивения. Вот я и прошла. А потом – ты же видел мою работу в вертепе?

Денис кивнул. У Кати отлично получались сложные задние образы и большие объемы.

– На вступительном испытании я сочинила ураган, – сказала Катя. – Наталья Юрьевна говорит, она такого никогда не видела.

– А что Мацуев сочинил? – Денис указал на Аслана. На телостройной площадке, скинув верхнюю блузу, он шутливо толкался с другими парнями. Движения у него были быстрые, хищные, но что-то Дениса смущало. Как-то странно он двигался. Под ногами у парней метался яркий мягкий мячик, примерно с кулак размером. Обычное дело, уличный ногомяч.

– Мацуев, как всегда, что-то невозможно героическое. Кажется, сцену битвы Мцыри с барсом, – улыбнулась Катя. – Я иногда думаю, если их с Шевелевой свести вместе, будет конец света, потому что миру больше нечего будет предложить. Идеальная пара. Увы, они не переносят друг друга.

– Ага, – сказал Денис. – Потому что одинаковые, да?

Катя кивнула.

– Два сапога пара. Папа у Аслана – сотник береговой дружины Особого приказа.

Денис поежился.

– Ничего себе.

– А я тебе о чем. О, кажется, он тебе до сих пор не простил последнего прогона. Зачем ты его камнями завалил?

– Он сомневался, что я смогу достоверно передать горы, – пожал плечами Денис. – Надеюсь, лавина его убедила.

Катя ойкнула:

– А… ну, удачи.

Она надвинула большие пушистые наушники и изобразила полнейшее безразличие.

– Ярцев, хорош киснуть на скамейке, – нависла тень.

Юноша поднял голову. У Аслана была не борцовская фигура, вот в чем дело. Мощные плечи, руки и узкая, почти девичья талия. А вот двигался он как борец, видел Денис их тренировки.

– Предлагаешь покиснуть где-нибудь еще?

– Сыграть не хочешь?

Денис кивнул. У людей все как у зверей. Сначала на тебя смотрят издалека, как на опасную новинку, потом начинают принюхиваться, осторожно трогать лапой…

Вот и его решили потрогать.

Он поднялся, встал в круг на площадке. Аслан и еще пятеро ребят из девятого «Б».

– Как играем?

Мацуев пожал плечами.

– По-сочински.

Таких правил Денис не знал. Значит, жди паскудства.

– Это как?

– Кольцо там, – кивнул Аслан за спину. – Каждый за себя. Отбери мяч, забрось в кольцо. Руками мяч не трогать. Забросил – очко, кто больше набрал, тот и победил. Играем до конца «тихого часа». Поехали?

Денис кивнул – а чего бы и не поехать?

Пока вроде без подвоха.

Мяч подлетел вверх, сверкнул в солнечном свете, налился светом и упал в центр круга.

Денис отпрянул, когда народ врубился в борьбу, дождался, пока людская волна сама вынесет мяч, который прилепился к чьему-то мыску ноги. Денис легко снял его, провернулся на пятке, сбивая с толку противника, поймал глазами кольцо…

Локоть врезался в челюсть, в глазах засверкала целая сотня мячей. Он осел на гравий.

Помотал головой.

– Эй, друг, ты как? – Аслан захлопал по спине, помог встать. В его темных глазах плясали веселые зайчики. Или это в глазах у Дениса все прыгало?

– Ты в норме?

– Вроде того, – вяло сказал Денис, потер челюсть. Вот сволочи, пришлось бы чуть выше и прощай зуб.

– Прости, друг, забыли сказать. Когда по-сочински играем, такое случается. По-мужски все. Без обид, хорошо, да? Мир, да? – Аслан протянул ему руку.

Высокий, на полголовы выше, шире его в плечах.

– Какие обиды, – ухмыльнулся Денис. Пальцы у него подрагивали.

В регби он играть не подряжался. Эти ребята его раскатают на площадке. Но и сливать нельзя, такое запомнят. Никаких шансов, разве только…

Справа от баскетбольной площадки – перекладины, лесенка, кольца. Можно попробовать.

– Так что, играем? – сверкнул улыбкой Аслан. – Москвич, ты как?

– Мяч бросай, да? – сказал Денис.

Глава восьмая

Гимнасий был в самом центре, и до дома Улита добиралась долго. Сначала на проводном возке по улице Суджукской республики, потом на разъездном по 1905 года, затем на улицу Народных героев и до конца по Никитинской. Ей было проще, у них была церковная льгота, половину срезали, так что выходило недорого. Но до конца Шестого ряда не ходила ни одна разъездная, так что Улита шла пешком в гору еще три квартала.

Смолокаменного покрытия здесь уже не было, только крупная белая щебенка, вбитая в желтую пыль. Пыльные палисадники с тусклой зеленью роз и сирени, приземистые деревья алычи, вцепившиеся в каменистую землю, сохнущие вишни с голыми тонкими ветвями. Частные дома.

Впереди, перекрывая даль улицы, поднимался крутой склон Колдун-горы.

Во дворе было тихо, отцовской «Нивы» не было. Улита тихонько закрыла калитку, прошла под навесом, увитым виноградом, поднялась на крыльцо.

– А папа маму увез, – сообщил Гордей, встретив ее в прихожей. Мальчик щурился на солнце, пробивающееся сквозь белые занавески, и задумчиво слизывал с пальцев зубную пасту.

Улита подхватила его на руки и понесла в ванную мыться.

– У мамы живот заболел, и папа повез ее в родительный дом, – рассказывал Гордей, пока девушка его оттирала и закутывала в полотенце.

– Родильный надо говорить. А Вера и Надя где?

– Спят они там, – махнул Гордей в сторону спальни. – Папа сказал, как придешь, чтобы покормила. Чтобы дала мне бананы, ананасы, овощи разные. А еще…

Тут Гордей перешел на шепот, округлил глаза:

– Еще конфеты!

– А ты пастой не наелся? – улыбнулась Улита.

Бананов не было, Улита дала ему кусок хлеба с посоленным маслом, включила дальновид. Попала на «Честное зерцало», и Гордей вперился в шар. Крутили «Долгую дорогу к храму», бесконечную рисованную ленту про паломничество маленького богомола в Оптину Пустынь. Гордей любил его. Папа подключил набор «Малиновый звон», там был только Первый новостной, военный канал «Ристалище», «Честное зерцало» для детей и общецерковный «Благовестник».

Улита чуть убавила звук, заглянула в родительскую спальню, где на кровати тихо сопели близняшки Надя и Вера. Разбросав пухлые ручки, они навалились друг на друга, обиженно оттопырили губки – и были как один человек, встретившийся со своим отражением. Улите всегда было немного странно смотреть на них, они были так похожи друг на друга, что это казалось неправильным.

«Интересно, кто у мамы будет – мальчик или девочка? – подумала Улита. – Хотя какая разница – няшек все равно ко мне переселят. А малыш с Гордеем будут с мамой. Вот Гордей обрадуется…»

«Няшки» – так называли Веру и Надю в семье все, кроме папы. Он всегда хмурился и требовал «должного именования, данного от Бога». Улита хихикнула, вспомнив папино серьезное лицо, круглые щеки, как он нервно пощипывает бороду, когда недоволен чем-то.

Пока его нет…

Улита юркнула в свою комнату, отгороженную тоненькой стенкой от родительской спальни. Узкая, как чехол для дешевого голосника, с одним-единственным квадратным окошком в торце. Кровать, стол, старый настольный умник, пять икон и книги – на всю длинную стену. Улита закрыла дверь, задвинула щеколду. Бросила сумку в угол.

Одним легким движением она коснулась умника, вывела его из спящего состояния. Вдела беспроводные наушники-вкладыши, надела старые очки. Папа думал, что она их выкинула, «бесовскую заразу». Как же!

Быстро, привычными движениями открыла скрытую папку, запустила самоучитель.

«Танго. Урок номер три, – шепнул невидимый собеседник. – Вы готовы?»

Улита улыбнулась.

Встала посреди комнаты.

Картинка замерцала, комната исчезла, вокруг встал танцевальный зал – столики по кругу, оркестр на помосте, приглушенный свет, высокие окна, сквозь которые в зал призрачным апельсином вкатывается аргентинская луна.

Первые звуки бандонеона сдвинули ее с места, Улита закружилась по комнате, четко обходя углы и выступы, как заключенный, который изучил свою камеру до мелочей за годы жизни.

– Раз-два-три, шаг и поворот. Раз-два-три, скольжение.

Косынка слетела на пол, Улита танцевала все быстрее, она обхватывала воображаемого партнера, улыбалась его невидимому лицу, отворачивалась, кусая губы, и поворачивалась к нему вновь.

– Раз-два-три, ганчо!

– Улита, ты там? Что ты там делаешь?! – в дверь громко постучали. – Открой немедленно!

Улита сорвала очки, зашвырнула под кровать, метнулась к умнику, закрыла самоучитель. Подскочила к двери и отомкнула щеколду.

Вошел отец, вдавил ее животом в комнату. Из-за его спины накатывал рев Гордея – тоскливый, на одной ноте.

– Опять прячешься?! – с порога завелся отец. – Мама в роддоме, Гордей до сахара добрался, с банкой в обнимку на столе сидит, а ты закрываешься?!

– Папа, я…

– Сколько можно говорить – не смей закрываться! Ты чем тут занимаешься?

– Я уроки делала…

– Врешь! – отец скрипнул зубами, развернулся, ушел. Улита бросилась на кухню: Гордей сидел под столом и орал во все горло. На щеке вспухал красный след.

Отец прошел в ее комнату с ломиком, в два удара сорвал щеколду. Улита даже с пола подняться не успела, так и застыла с Гордеем на руках.

– Не понимаешь по-людски, будешь жить с открытой дверью! – подытожил отец Сергий. – Слово отца – закон, а ты запираться решила.

Он сел, бросил фомку на стол. Отдышался, грузный, утер лоб подрясником.

– Разве так можно? – вздохнул он. – У мамы осложнения, сказали, что не меньше недели надо лежать, а ты же знаешь, как у нас лечат – раз-два и на выписку. Еле договорился. Я же с ног сбиваюсь ради вас, а от тебя никакой помощи! Думаешь, мне в храме дел мало? Совести у тебя нет, Улита! Да уйми ты его! – грянул отец Сергий кулаком по столу. Гордей зарыдал еще громче, Улита прижала его голову, зашептала что-то сбивчивое, утешительное, хотя внутри у нее все ходило ходуном.

Она смотрела на отца, на его толстые руки, на живот, обтянутый черным подрясником, на клочковатую седую бороду, на короткие пальцы.

«Не могу, – подумала она. – Слышать его не могу».

На глаза попалась фомка, Улита переключилась на нее, на ее ребристую рукоять, зазубренное навершие… Прижалась к Гордею, закачалась вместе с ним.

– Давайте помолимся о здравии непраздной Елены, – вздохнул отец. – Вставайте.

Улита поднялась, потянула Гордея.

– Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое…

Улита шептала слова молитвы, держала брата и смотрела на иконы.

Спас-Вседержитель, Богородица, Ангел-Хранитель.

Ангела написала мама. Он стоял на синем облаке и смотрел чуть в сторону, не на нее. В этот раз ей чудилось, что ноги у него в движении, словно он тоже танцует.

* * *

Катя шла, шептала про себя очередное, пришедшее по рассылке, Хельгино.

Море было ласково ко мне.

Выходил из него витязь в броне…

Она пробиралась тенистыми дворами, мимо сохнущего белья на проволоке, срезала путь и шла под самыми окнами, переступая через окурки и высохшее собачье и человеческое гуано.

…В чешуе, как жар, звал с собой,

Говорил – на дне тьма и покой,

Идем со мной.

Она бы пошла, наверное.

За окнами длила себя каждодневная жизнь. На третьем этаже разгоралась привычная свара, женщина уже перешла на матерный визг, мужик угрюмо басил, отбивался. На первом жарилась на плите яичница, в стареньком, еще плоском дальновиде мелькала судебная постановка. Очередной внутренний враг, пойманный с поличным, каялся на строгом народном суде. В каждом окне все разное и все одинаковое. Катя слабо улыбалась котам и фикусам и шла, прошивала собой, как иглой, густеющую темноту.

Она чувствовала себя сталкером, проводником в этой сумеречной области старых посадов на Кутузовской. Каждый год говорили, что эти трехверховые домики вот-вот снесут с их тыквами, кабачками и подсолнухами в палисадниках, с корявыми лозами винограда, заплетающими подъезды, с их розами и крокусами, с двухверховыми пристройками к домам, какие нахальные обитатели Кутузовской самовольно соорудили в лихие девяностые прошлого века, вцепились и до сих пор не отдают, несмотря на все усилия властей.

Каждый год городской голова обещает смести этот рассадник болезней, оплот ветхого жилья, и переселить жителей в удобные посады. Куда-нибудь подальше от городской средины, на Дикое поле, например.

Пока обещаний ни один голова не сдержал.

В подъезде было темно. Пахло сырой штукатуркой и кошачьей мочой. Катя прошла, не включая свет – все равно проводка перегорела, а починят ее, наверное, никогда. Она и с выколотыми глазами могла сказать – от вытертого железного уголка, какой вместо порога, четыре шага до лестницы. Справа – приоткрытая дверь в подвал, оттуда дышала влажная прелая темнота, душная и липкая. Оттуда выходили кошки и котята, старые кошки туда уходили. Подвал принимал кошачьих стариков и рождал кошачьих младенцев. У двери – блюдо с высохшими селедочными головами и потрохами хамсы. Катя и на том свете бы вспомнила запах этого подъезда – острый, душный, домашний.

Четыре шага до лестницы, побелка отлетает под пальцами. Вторая дверь на площадке. Коврик перед входом, приросший к полу. Деревянная дверь, крашеная густой коричневой краской – Катя даже в темноте ощущала этот цвет, цвет тоски и беспросветности.

Она открыла дверь тихо-тихо, как вор, прокралась в прихожую. Липкое покрытие прилипало к подошвам. Не разуваясь, прошла к себе.

Дверь в мамину комнату была закрыта, из-за стены доносился тонкий, с присвистом, храп. Катя могла бы орать и прыгать, все равно бы мама не очнулась. Пока не проспится, ее не разбудить.

И где она умудрилась угоститься? В доме ни копейки.

Катя села у окна, надвинула наушники. Отдернула штору – в пыльное стекло упирал шершавые ветки абрикос.

Скорей бы цветень наступил, тогда он распустится. Потом ударят заморозки, и весь цвет облетит. Каждый год одно и тоже.

Катя включила игрун, player, она его предпочитала так называть. У нее он был совсем старенький, древний. Тогда они выпускались как отдельные устройства.

Но играл исправно.

…Мама проснулась уже к вечеру, принялась возиться на кухне, греметь посудой. Зашкворчало на сковороде масло, потек запах жареной рыбы. Потом мама принялась шаркать под дверью – туда-сюда. Катя принюхалась, в животе заныло. После школьного обеда она ничего не ела.

Откуда мама еду взяла? У кого денег заняла?

Наконец мама провозгласила:

– Есть иди.

– Не хочу, – так же громогласно заявила Катя.

Мама затихла. Походила туда-сюда. Постучалась.

Катя открыла дверь.

– Чего?

– Курочка по зернышку клюет, а сыта бывает? – хитро поинтересовалась Алена Дмитриевна. – Иди, я мойвы купила, пожарила.

Катя всерьез забеспокоилась. До дожитного пособия у мамы было еще десять дней, обычно она в это время была злая и трезвая. Катя в это время ходила на цыпочках и дома только ночевала.

А тут мойва, помидоры, свежая буханка хлеба. Не к добру.

Катя села за стол, осторожно тронула вилкой серый, румяный по краям кусок мойвы, исходящий жарким паром. Разломила горбушку – свежую, она с изнанки проминалась под пальцами, а корка хрустела и осыпалась твердыми крошками.

Есть хотелось жутко.

Мама села напротив, сложила локти, уставилась расплывчатыми пьяными глазами. По лицу ее бродила нелепая улыбка.

– Как в школе дела?

Катя поперхнулась.

– Да нормально. Ты чего вдруг?

Мама поджала губы:

– А что, матери уже и спросить нельзя?

Катя промычала, вгрызлась в рыбу. Оторвалась она от тарелки, только когда подчистила до блеска.

– Вкусно! – вздохнула она. – А ты где деньги взяла?

– А у тебя в комнате прибиралась и нашла, за обоями, – беспечно махнула рукой мама.

Катя уронила вилку, метнулась в комнату. Вывалилась оттуда с белым лицом, вцепилась в линялый мамин халат:

– Где они?! Ты что… Ты мои деньги украла?!

Мать отпихнула ее.

– Какие твои деньги! – заверещала она. – Откуда у тебя деньги, соплюха!

– Воровка!

– Ты как с матерью разговариваешь, дрянь!

Катя отбила ее слабую пощечину, размахнулась… и опустила руку. Ноги ее не держали.

– Ненавижу! – она судорожно схватила воздух, в груди жгло, кололо и билось. – Ненавижу, все это ненавижу. Этот город, жизнь, тебя… Да уйди ты от меня! Это никогда не кончится, я тут как в могиле! Как будто умерла уже!

– И нечего реветь! – неуверенно кричала мама. – Что ты сопли распустила? Это же надо, денег для родной матери пожалела, да я тебя выкормила! Выносила! На руках! Последнее отдала!

Ее крики становились все тише, мама беспомощно топталась рядом, носки у нее совсем распустились и сползли на костяшки. Катя смотрела на дырявые тапочки, на синие вены на ее ногах. Все расплывалось в глазах.

– Кать, да возьми ты их, – в руки ей упали смятые бумажки. – Черт с ними, с этими деньгами проклятыми, еще заработаем. Знаешь, как говорится – разве мы не суворовцы, разве мы не орлы?

– Да какая разница, все это бесполезно, – устало сказала Катя. Злость еще ворочалась внутри, как разбуженный дракон, укладывала свои бесконечные кольца, неохотно гасила пылающие глаза.

Но деньги она взяла.

Глава девятая

Ярослав пересек мост пешком. Он любил ходить, не хотел трястись в рабочей разъездной, которая развозила дольников по средине города, распыляла их, как рабочих пчел, по огромному улью города.

Там, откуда он шел, – лавки, трактиры, рынки, частные казны, набережная. Там хоромы городского головы с пустым квадратом площади, в центре которого подслеповато щурится гранитный Гатин. Там Бугры с их особняками, там новые посады в Пшеде, где поднимаются башни многоверховых домов. Там жизнь.

А в их стороне – пристав, причалы, железнодорожное приемище с бесконечными сплетениями путей, на которых дремали стада ржавых возов-вагонов. Там два громадных здания хлебохранилища – новое, блестящее и старое, из темного кирпича, с выбитыми стеклами в узких высоких окнах, поросшее уже вплоть до крыши веселой цепкой зеленью.

В провалах между огороженными новенькими заборами закрытыми областями, опутанными колючкой и дальнобойными светилами, в пустотах между шестерней и валов огромного приставного механизма жила Федотовка. Одноверховые домики упрямо прорастали сквозь смолокамень и щебень, как бурьян. Древние, позапрошлого века хаты жались друг к другу, но каждая выхватывала под себя клочок двора, скудной каменистой земли на пологом склоне хребта. Хаты перемежались добротными, советского времени белокирпичными домами, сейчас просевшими уже, иссеченными ежегодной борой, которая холодными языками текла с горы. Ближе к Туапсинскому тракту вставали старые рабочие посады, трехверховые дома, которые в советское время строили для рабочих пристава и растворных заводов, вгрызавшихся в горный склон.

Межу в конце моста он миновал, как тень, сыскари даже не повернулись в его сторону. Их интересовали машины, а с дольника-пешехода, кроме пробы мочи, взять было нечего.

Поговаривали, что скоро в Суджуке введут пропускную систему, как в Москве и Питере, чтобы дольники не шлялись в нерабочее время по средине, а сидели у себя в посадах.

Но это вряд ли. Даже в Краснодаре такое межевание еще не ввели, а уж в Суджуке… Застройка старая, народ за свои хоромки держится – не оторвешь, город как банка машинодела – все вперемешку, болты, гайки, шурупы, свечи зажигания, прокладки, винты, все не на своем месте, а как упало. Какое уж тут межевание.

Ярослав шел мимо длинных домов в пятнах обвалившейся штукатурки, обнаживших ветхие жилы деревянной обрешетки. На заваленных балконах сушилось белье. Вдоль дорог истлевали остовы машин – разутые, разобранные до скелета, брошенные владельцами во время Бензомора, когда ввели доли на отпуск топлива. Уже лет семь прошло, с бензином полегче стало, да и братский Китай помог с переводом машин на водородную силу – безопасные, бесшумные, китайские двигатели стояли теперь во всех возках и машинах. Ярослав шел мимо крохотных дворов, заплетенных виноградной лозой, в которых – поверх деревянных заборов, выкрашенных серой и зеленой краской, – он видел привычный хлам – ржавые холодильники, скелеты кроватей, доски, кирпичи, посуду, стоптанную обувь.

Все эти вещи, как в замедленной записи, казались Ярославу следами бесшумных взрывов. В каждом дворе взрывалась жизнь чьей-то семьи, каждая картинка – месяц, а то и год, осколки ползли сквозь тягучий воздух, пока внезапно не кончалась пленка.

Их домик был в самом конце улицы, дальше над ними поднимался крутой склон горы с зеленеющей травой. По склону вилась пыльная серая дорога, уходила на перевал, ползла по пологому хребту. Каждый раз, когда Ярослав смотрел на нее, лениво думал, что когда-нибудь поднимется по ней, будет толкать гору ногами, будет топтать ее загривок, с которого каждый год по ним прямой наводкой бьет бора.

«В выходные схожу», – подумал Ярослав, толкнул калитку. Вошел в дом.

Мама шила. Вытащила старую машинку и что-то яростно строчила – как из пулемета расстреливала рубашку. Лампа стояла почти впритык, но мама все равно пригибалась, в упор разглядывала стежки.

Ярослав тронул ее за плечо.

– Ярик, – Елена Андреевна подняла красные глаза.

– Ма, ты чего? – Ярослав поглядел на рубашку. Откуда она ее вытащила, ей сто лет в обед.

– Из школы звонили, ты ушел до вечерней проверки, – сказала мама. – Ты соображаешь вообще?

Юноша сел рядом.

– Слушай, ма, какая разница?

– Да такая, что придет СОД! Запишут тебя как нарушителя! А у тебя такой хороший гимнасий, тебе так повезло, что ты по испытаниям туда попал! Я до сих пор не верю. А ты не ценишь!

– Не страшно, – хмыкнул Ярослав. – У нас позавчера один парень от казачьего разъезда удрал. И ничего – поругали и оставили. А тут проверка…

– Ой, не знаю, не знаю, – покачала головой Елена Андреевна. – Ты уж там учись, Ярик, такая возможность… Мне ваша классная сказала, что у тебя плохо все с учебой. Ты умный мальчик, я знаю. Ты же что угодно починить можешь, почему ты не учишься?

– Да все равно испытание не пройду, – беспечно сказал Ярослав. – На черта жилы рвать?

– Кто сказал, что не пройдешь? – вспыхнула Елена Андреевна. – У нас в стране каждому дается шанс! Если хорошо учиться, можно и зарплату поднять, и по службе продвинуться.

– Ну сдам я испытание, и что? – пожал плечами Ярослав. – Потом на Севере работать? Лед колоть для европейцев?

– А что, тоже работа, – воскликнула мама. – Вода всем нужна! Заработаешь, на Севере заработки хорошие. Вон сколько народу туда едет.

– Я там дуба дам, – заметил сын. – Нет, ма, я как-нибудь закончу девятый и пока. Отчалю!

– Господи, что же ты будешь тогда делать? – всплеснула руками мама.

– У Армена работать буду, он обещал взять на срочный договор, – уверенно сказал Ярослав. – В серую платить будет, но я пойду в училище, доучиваться. Так что тунеядцем не буду.

Елена Андреевна вздохнула.

– Не знаю, Ярик… Боюсь я.

– Чего?

– Да всего боюсь. Армен твой мне не нравится, всякая шваль в его мастерской ошивается. Боюсь, что ты… что с тобой будет…

Ярослав жестко сказал:

– Это не шваль, мама, это заказчики. Они деньги приносят. Армен правильный мужик. А насчет остального – ты не бойся, я не такой дурак, как отец. В тюрьме мне делать нечего.

Мама отвернулась, Ярослав поморщился. Опять про этого вспомнили, сколько раз зарекался про него не говорить. Гонишь его из головы, а он все равно возвращается.

– Ты чего строчить принялась? – спросил он. – Тебе же вредно, глаза напрягать нельзя.

– Я же говорю, из школы звонили. У тебя учебная поездка завтра, а ты прогуливаешь. – Елена Андреевна прищурилась, посмотрела на рубашку. – Вот. Рукав застрочила и все пуговицы пришила.

Ярослав взял рубашку, провел пальцем по белой ткани, по неровно пришитым пуговицам. Прокашлялся.

– Да, ма, отлично все.

И тут до него дошло.

– Какая поездка?!

– Сказали, завтра в девять быть у школы и не опаздывать, – сказала мама.

– Вот черт, – сказал Ярослав. – Опять потащат в какой-нибудь музей.

Глава десятая

Аслан еще раз перечитал сообщение.

«НАМ НАДО ПОГОВОРИТЬ»

И о чем? Чего Жанке еще надо? Разошлись, значит все. Он бы и не стал отвечать, если бы не Локотькова. Верная подруга, приперла его к стене в школе и давай стыдить. Дескать, он поговорить с девушкой боится.

Времени просто жалко. Но если Жанке уж так приперло…

«Вернуться хочет, – подумал Аслан. – Поняла, что потеряла, дура».

Аслан оглянулся. Никого. Дружинники прошли десять минут назад, а казачьих разъездов здесь не бывает. Он вытянул из кармана сигаретницу. Вынул сигарету, сорвал обертку. На воздухе сработал самоподжиг, вверх потянулся тонкий дымок.

Юноша с удовольствием втянул запах. Настоящий табак, никакой искусственной дряни вроде сладкодыма. Он бы курил трубку, но это слишком дорого. К тому же отец почует.

А эти почти без запаха.

«И где Жанку носит?» – он раздраженно оглядел пустой вечерний парк.

И чего она тут встречу назначила? По набережной могли бы пройтись, например.

Аслан потер ноющее плечо – москвич хорошо ногой влепил. Молодец, выкрутился. Все честно – продержался с мячом на брусьях до конца «тихого часа», они его так оттуда снять и не смогли. А за полминуты до конца Денис просто отправил мяч в кольцо – и попал!

Аслан потянулся. На борцовском ковре он бы показал этому прыгуну.

– Привет.

Жанка стояла у качелей, смотрела темными глазами. Первое, что заметил Аслан с самого начала, с первой их встречи – эти глаза. Они тревожили и притягивали, хотелось смотреть на них постоянно. Крупные, темные, блестящие как вишни, он мог взять карандаш и, не глядя на ее лицо, начертить по памяти идеальный, как миндальное зерно, контур.

– Опаздываешь, – хмуро заметил юноша. – Чего хотела?

Жанка села в качели – старые качели на двоих, такой сварной барабан из труб, подвешенный на ободе, в нем две скамейки. Жанка забилась на одну, как птица в скворечник, сжалась.

– Чего молчишь?

Аслан вздохнул, залез на качели, сел напротив. На таких качелях они в первый раз поцеловались. И что, она думает, это что-нибудь изменит?

– Эй, так и будешь молчать? – он шутливо стукнул ее по коленке. – Зачем позвала?

Плечи ее дернулись, она повернула лицо в синюю темноту. Аслан покусал губу, потянулся, провел по волосам. Черные, блестящие, искрятся при свете фонарей, прилипают к ладони. Он пробежал пальцами по ее лицу – легко, раз-два-три, как будто отрабатывал гаммы на пианино. Растер влагу между пальцами.

– Вот ты глупая, да? – сказал Аслан. – Позвала, а сама сидишь, ревешь и сказать ничего не можешь. Я тебе говорил, что так будет? Что ты гордая слишком? А ты…

– Я беременна, – глухо сказала Жанна. Рука у Аслана будто онемела.

– Уверена?

Жанка кивнула.

Аслан соскочил с качелей, заходил по площадке.

– Погоди, погоди, – забормотал он. – Погоди, как беременна…

У него было странное чувство, что ничего не изменилось, а мир перевернулся. Словно где-то в горах прорвало плотину, и к ним несется поток грязи и камней, и убежать невозможно, и она вот-вот накроет, совсем близко, а здесь тишина, здесь все как обычно. Но на самом деле ничего уже нет, все сметено, все живет в долг.

– Ты точно уверена?

– Я три раза проверяла, – шмыгнула носом девушка.

– А как? – тупо спросил Аслан. – Ты что, пошла в лечебницу?!

– Для этого тесты есть, – сказала Жанка. – Так их не купить, но достать можно.

– А… – Аслан потер затылок, потом решился.

– А срок какой?

– Какой надо срок, – Жанна утерла глаза, посмотрела на него. – Боишься, что не твой?

– Я боюсь? Я ничего не боюсь! – разозлился Аслан. – Язык прикуси, да? Откуда я знаю, с кем ты гуляла после меня?

– Ни с кем я не гуляла, сам знаешь! – завелась Жанка. – Дома сидела, блевала. Понять ничего не могла, пока Катька тесты не принесла.

– Она что, знает? – Аслан замер. – Ты кому еще растрезвонила, дура?!

– Вот ты задергался. Боишься, папа твой узнает?

– Слушай, женщина, замолчи, – взвился Аслан. – Иначе плохо тебе будет, клянусь.

Жанна замолчала, но все смотрела на него своими оленьими глазами, лицо ее белым овалом таяло в сумерках – Аслан подошел, запрокинул голову и поцеловал ее.

– Не волнуйся, – шепнул он. – Разберемся. Не бойся. Может быть…

– Что?

– Ну, ты знаешь… можно… говорят… можно убрать его. За деньги. Я узнаю…

Жанка прижалась к нему лицом, заплакала.

– Я не хочу. Не хочу.

Она подняла лицо, потянулась к нему.

– Он маленький, мне его жалко. Он же твой…

– О чем ты вообще? – Аслан оттолкнул ее. – Вас не разберешь. Чего тебе надо? Это все просто, говорят, зуб вырвать больнее. Главное, деньги достать.

– Он не зуб, он твой ребенок, – глухо сказала Жанка. – Не буду.

– Совсем дура, да?! – Мацуев чувствовал, как внутри разгорается злость – на эту бестолковую Жанку, на этого ребенка. Откуда он взялся, почему сейчас?

Отец… если отец узнает. Нет, не узнает.

Аслан шагнул к ней, крепко взял за руки.

– Не буду, не хочу, не буду, – повторяла она. – Не буду. Он мой, ясно? Мой!

– Тихо, тихо!

– Скажи это.

Аслан не понял.

– Скажи, – повторила она. – Ходишь кругами, а сказать боишься. Скажи, чего хочешь. Скажи!

Он отшатнулся, поглядел бешеными глазами на светлое небо, на чаек, кружащих над ними. Их дальние крики надорвали облака и оттуда начал сыпаться мелкий дождь.

– Вот дура!

– Это ведь не страшно, не тебе же делать, – она усмехнулась. – Просто скажи – аборт. Ведь просто, да?

Аслан отвернулся, сцепил руки за спиной, потянул – на разрыв, до боли в пальцах. Отвернулся, чтобы не смотреть на нее, на ее лицо, белой свечой плавящееся в сумерках. Чего ей надо?!

Он вздохнул. Успокоился немного. И начал говорить, как вколачивать гвозди – чтобы поняла, чтобы до ее кучерявой головы дошло.

– Жанн, ты подумай. Вот ты его оставишь. И что будет? Ты же несовершеннолетняя. Это значит, тебе сразу красную метку в личное дело. Ребенка в приют, а тебя в работный дом – отрабатывать его содержание. А меня из гимнасия отчислят и тоже дело закраснят.

Аслан тут палку перегнул, отец его от красной метки отмазал бы. Но вот из гимнасия он бы точно вылетел. Но страшнее всякой кары ПОРБ то, что с ним сделает Хаджи Мацуев, десятник береговой дружины Особого приказа, если узнает о Жанке. Аслану уже три года как невесту сосватали, из хорошего тейпа, отец уже и выкуп почти выплатил, а тут такое…

– А мы с мамой будем его воспитывать, – вскинула глаза Жанна. – Она опеку выхлопочет.

Аслан усмехнулся.

– Не потянете вы. Семья неполная, дольники, на счету полторы копейки. Какая опека? Нет, ребенка в приют, тебя в работный дом.

Жанка не ответила, опустила голову. Она плакала.

Аслан вздохнул, присел рядом, прижался губами к макушке. Ее волосы пахли розовым маслом, как всегда, и у него перехватило дыхание.

– Ты не бойся, заяц, не бойся, – прошептал он. – Есть у меня заначка, и на Новый год отец подкинет еще. Надо только узнать, где плод правильно вытравляют, чтобы без вреда. Только ты глупостей не делай, как ты любишь. Хорошо?

Жанка слабо кивнула.

– Вот молодец, – обрадовался Аслан. – А теперь давай домой.

Глава одиннадцатая

– Все равно не понимаю. Вот почему мы не можем взять детей из ПОРБ? Зачем вот этот огород городить с общероссийской школьной сетью? Отбирать детей, учить их на тренажерах… Все это очень затратно.

– Вы имеете в виду детдомовцев? – блеснул очками Гелий Ервандович.

Сенокосов сморщился.

– Детских домов давно нет, дорогой профессор, есть учреждения ПОРБ по предупреждению сиротства, семейному устройству и общественному жизнеустроению. Прекрасные, хорошо оснащенные учреждения. Сотрудники, любящие свою работу и детей, там нет случайных людей…

– Детских домов нет, а детдомовцы остались, – перебил его профессор. – Вам не кажется это удивительным?

Полковник вздохнул.

– Чем вас эти дети не устраивают? С ними работают лучшие ученые, методики постоянно совершенствуются, у вас совершенно устарелое представление…

– Вы своего ребенка туда бы отдали? – хитро прищурился профессор и кивнул, не дождавшись ответа.

– Дорогой Олег Геннадьевич, если бы вы понимали, с чем мы имеем дело, то вам бы эта идея и в голову не пришла. Что такое «Невод», вы задумывались? С чем он работает?

– Это по вашей части, – повел пухлой рукой Сенокосов.

– «Невод» вторгается в материи гораздо более тонкие, чем кванты и бозоны, – сказал профессор Серебряков. – Когда мы запускаем установку, проникаем в лабораторию коллективного бессознательного, вламываемся в подсознание человечества и вытаскиваем самые устойчивые психоформы, которые создавались там столетиями. Вы помните того феникса? Вижу, помните. Термоядерный реактор под нашими ногами в сравнении с этой установкой – гребная галера. И без оператора ничего не выйдет, без оператора «Невод» – просто километры проводов и тонны кристаллов. Оператор – наживка и рыбак одновременно…

– И как из этого следует, что вам нужны дети из полных семей?

– Прямым образом! Все силы ребенка в сиротском учреждении уходят на то, чтобы сохранить психическое здоровье. Чтобы сохраниться. Сиротство – предельно травматическое состояние, в нем невозможно комфортно существовать. Можно только выживать, и поверьте, никакие воспитатели, одежда и игрушки этого не изменят. Исключения только подтверждают правило. Только домашние дети способны развить «зону свободного мечтания». Это условное название, как вы понимаете. Активную область психики, которая позволяет им входить в контакт с н-полем. Проще говоря, они способны мечтать в полную силу, способны поверить в свой собственный вымысел.

– А гимнасии вам зачем?! – воскликнул Сенокосов. – Тестируйте детей из обычных школ, из них и будем рыбаков делать. Так нет же, вы продавили многотысячный проект вашей «Новой зари», со всеми этими виртуальными театрами и уроками свободных искусств. Вы вообще понимаете, что эти гимнасии – красная тряпка для любого порбовца? Они же в каждом нашем слове крамолу чуют! Представляете, под каким мы давлением работаем? Только по суджукскому гимнасию ПОРБ запустил с начала учебного года три открытые проверки и два закрытых расследования.

Олег Геннадьевич откинулся в кресле. Приказ общественного развития и благоустроения был для него давней занозой.

С тех пор как образование и культуру свели под одной крышей, объединили с управлением общественной безопасности ФСБ и создали ПОРБ, и запустилась в стране махина Великого просветления. Много силы порбовцы забрали, год от года все крепче стоят. Скоро вровень с Особым приказом встанут. Да и сейчас, говорят, их слово «волчье» на Сходе нет-нет, да и перевешивает. Еще бы – под ПОРБ нынче управления по делам церковным, и дальновидение с печатью, и сети умные, и голосовые. А кое-кто говорит, у ПОРБ теперь даже спецназ есть.

Научный двор пока под крылом у воевод живет, потому вольно и дышит. Но все меняется. Скоро выборы главы Схода, порбовцы своего голову, дьяка Милованного, рожу рыжую, пропихнуть постараются. Если чины узкоглазые его поддержат, быть Милованному выборным главой Схода Нового Российского Союза. Вот тогда порбовцы так развернутся, что чертям жарко станет.

– Великое просветление закончилось ничем, – сказал Гелий Ервандович. – И ничем иным закончиться не могло. Кроме изобретения нелепого, выморочного языка, у ПОРБ нет никаких реальных достижений. Да и это завоевание им приходится каждый день отстаивать. Знаете, сколько в прошлом году писателей, журналистов, учителей, блогеров получили тюремные сроки или исправительные работы по приговору Словесного надзора?

Сенокосов не знал.

– Почти десять тысяч! А оштрафовано больше миллиона человек, в среднем Словнадзор выдает две с четвертью квитанции каждую минуту. А знаете почему?

На риторические вопросы Сенокосов не отвечал.

– Потому что сама психическая реальность сопротивляется языку, которым ее пытаются описывать, – торжествующе сказал профессор. – Мы можем сколько угодно называть троллейбус возком, ноутбук – умником, а порт – приставом, язык помнит свои прежние формы. И стремится вернуться в них. Сумасшедшие, колоссальные ресурсы уходят в пустоту, в борьбу даже не с мельницами, а с ветром, который вращает их крылья. Ветер веет, где хочет, и борьба эта бессмысленна. ПОРБ надорвется и исчерпает силы народа в этой бесплодной борьбе. Потому что нельзя изменить реальность, изменяя слова, которые ее описывают. Такого рода магические акты перестали работать еще на заре человечества.

– Да, а вы полагаете, что знаете выход, – пробормотал Олег Геннадьевич. Не в первый раз они вели этот разговор, не в первый раз Гелий Ервандович излагал свое видение переустройства мира.

– И вы знаете, дорогой, и вы его знаете, – откликнулся профессор. – Вот он, выход, у вас в руках, эти дети, в которых мы старались разбудить прометеев огонь творчества. Когда установка заработает в полную силу, они войдут туда первыми и принесут нам зарю нового мира. Они действительно смогут представить новый мир, мир без изъяна!

– Это все гипотезы и мечтания, – вздохнул Сенокосов. – Может, принесут, а может, и нет. Создадут себе каждый по персональному раю… Вы же помните, как было с Лирой? Закуклилась в аутичном состоянии, и поди пойми, что она там видит.

– С Лирочкой очень досадная промашка вышла, – цокнул языком профессор. – Но все наши прошлые операторы – самородки, никого мы не готовили так, как этих детей.

Сенокосов утомленно откинулся в кресле. Спорить с сумасшедшими гениями – занятие для молодых и глупых. Ему это совершенно не нужно. Ему нужен результат.

– Хорошо, профессор, я понял. Значит, эти кандидатуры? – он еще раз взглянул на список. Пятнадцать детей. – Павел займется ими.

Гелий Ервандович обрадованно всплеснул руками, но тут же замер, услышав входящий сигнал. Взгляд у него стал отсутствующий, пустой.

– Да, Федя? Что Лагутенко? Опять Лагутенко?! А Цветков? Не хочет? Что значит – говорит, не поможет?! Я сейчас буду! Нет, не трогайте его, я сам! Да, транквилизаторы не помешают. Приготовьте. Наблюдайте, но не подходите!

– В чем дело?

– У Лагутенко нервный стресс, – Гелий Ервандович накинул пиджак, быстрым шагом двинулся к выходу. – Вы простите, потом договорим.

– Я с вами.

– Вы можете помешать, особенно в такой ситуации…

Олег Геннадьевич тяжело посмотрел и профессор смешался.

– Впрочем, как хотите.

– Так что именно случилось? – спросил Сенокосов, когда они шли по служебному коридору к научной зоне.

– Вчера мы закончили серию тестов. У меня была гипотеза… Я хотел помочь Андрею… в смысле Лагутенко, выйти из депрессии, он очень переживает из-за своих неудач, понимаете. Он боится, что его исключат из проекта…

«И правильно боится, – подумал Сенокосов. – До свиданья, пособие класса А, страховка и дворовая зарплата. И здравствуй, однушка в Купчино с двумя младшими братьями и отцом-алкоголиком. Я бы на его месте тоже боялся».

– Так вот, сегодня у него произошел рецидив.

Они вошли в научную зону, но, к облегчению Сенокосова, не стали спускаться вниз, к обширным залам «Невода». Лишний раз он предпочитал там не появляться, это место его пугало – что бы сам себе не говорил полковник, как бы иронично не оценивал работу Шизика. Этот черный, абсолютно безмолвный зал, в котором рождались тульпы…

Там можно было сойти с ума и не работая с «Неводом», а Сенокосову его мозги были дороги. Лагутенко еще крепкий, долго держался.

Треволатор поднял их по пологой шахте в жилую зону, в круглый холл, из которого веером расходились коридоры. Жилую зону отгрохали с избытком – аж на двадцать операторов, но сейчас в ней жили всего двое. Цветков и Лагутенко.

Их встретила глухая тишина. Потом Сенокосов услышал странный звук, из темноты коридора на них надвигалось нечто светящееся… Он всмотрелся, схватился за кобуру и сплюнул в сердцах.

Цокая копытами, мимо них деловито прошла белая коза со светящимися рогами. Глянула желтыми глазами, оценила визитеров, поняла, что взять с них нечего, и уцокала в другой коридор.

– Это что такое, мать вашу! – сдавленным голосом спросил Сенокосов. – Это что за зоопарк!

– Олег Геннадьевич, – развел руками профессор, – я вас умоляю, сейчас не время.

– А когда время?! – возмутился полковник. – Я вам говорил, чтобы Цветков ее убрал? Говорил?!

– Да-да, говорили, – рассеянно кивал профессор.

– Тогда какого… она еще тут?! – Олег Геннадьевич хватал воздух толстыми губами. Этот Цветков его до инсульта доведет. – Я вас спрашиваю, Гелий…

Профессор хлопнул его узкой коричневой ладонью по груди, полковник от неожиданности поперхнулся.

– Олег Геннадьевич, дорогой, замолчите! – резко сказал он. – Постойте здесь, не мешайте.

Он прижал гарнитуру.

– Да, я уже иду. Стабилизируйте его!

Протяжный безумный крик вылетел из коридора. Полковник вздрогнул и поспешил следом за Шизиком.

– Это что, Лагутенко?

– Я вас прошу, молчите и не мешайте! – профессор перешел на мелкую рысь. – Стойте у стены и молчите.

Дверь в жилой отсек была распахнута.

Сенокосов застыл на пороге.

Хрупкий, субтильный Лагутенко бился в конвульсиях на диване, и двое дюжих медиков не могли его сдержать. Из вены на руке хлестала кровь, из дальновидной панели торчала стойка подрамника – Сенокосов не представлял, с какой силой ее надо было запустить.

В отсеке не осталось ничего целого, кроме стен. Пол ровным слоем устилали изодранные холсты, а на светло-серой стене, от потолка до пола, истекала свежим маслом черная воронка.

– Живая! – выл Лагутенко, колотясь на диване и разбрызгивая кровь. – Один из пяти! Чернота жива-а-ая…

Гелий Ервандович подскочил, обнял Лагутенко за плечи.

– Андрюша, дорогой, тише, тише… Да колите же!

Медик с размаху вогнал шприц в плечо, оператор захрипел и затих.

– Остановите кровь, – велел профессор. Он вытащил платок, принялся оттирать пятна с пиджака. – И перенесите его в медблок.

– Что такое «чернота»? – очнулся Сенокосов, когда хрипящего Лагутенко пронесли мимо него. Воронка на стене притягивала глаз, сверкающее, жирное масло тянуло к себе.

– О чем вы? – профессор ожесточенно тер платком пиджак. – Надо же, это вельвет. Вельвет не отстирывается.

– О чем он кричал? – повторил Сенокосов. – Что значит «чернота живая»? О чем он?

– Забудьте, – рассеянно сказал Гелий Ервандович. – У него длительный невроз и галлюцинации на почве нервного истощения. Андрей очень устал.

– Да, но что он имел в виду?! – полковник не желал забывать. – Он говорил о «Неводе»? Что, возможен нестабильный режим работы? И вы скрывали?

– Это бред, вы же понимаете, – отмахнулся профессор, попытался пройти, но полковник заступил дорогу.

– Гелий Ервандович…

Профессор вздохнул, убрал платок в карман.

– Нет, это бесполезно. Олег Геннадьевич, я так понимаю, вы были тогда в метро. Я представляю, что вам пришлось пережить.

– Нет, не представляете, – сказал Сенокосов. – Даже понятия не имеете.

– Нет никакой угрозы нестабильности, – мягко и аккуратно сказал профессор. – Понимаете? «Невод» не «Черное зеркало», здесь совершенно другой принцип работы. К установке Караваева мы не имеем никакого отношения.

– Ваша работа базируется на его результатах, – напомнил полковник. – Если бы не Караваев, вы бы так не продвинулись.

– Моя работа очень косвенно перекликается с его разработками, – оскорбился профессор. – Если вы мне не доверяете, запрашивайте комиссию из Москвы. Тогда мы выясним, кто из нас работал на реализацию проекта, а кто мешал его продвижению.

Гелий Ервандович отодвинул Сенокосова в сторону.

– Нам нужны новые операторы, – сказал он, не оборачиваясь. – Много операторов и как можно быстрее.

И ушел.

Полковник посмотрел на разгромленный блок. Черные тягучие капли падали на пол.

– Чернота…

– Страшно, полковник?

У стены стоял рыжебородый мужчина в шортах и шлепанцах. Сложная татуировка вилась по рукам от запястий до шеи. Мужчина задумчиво потирал кольцо в ухе, смотрел на Сенокосова злыми зелеными глазами.

– Цветков, – выдохнул полковник. – Чтоб тебя.

– Вам не страшно? – повторил Цветков. – А зря. Мне вот страшно.

Он отлепился от стены и пошлепал прочь.

Олег Геннадьевич поморщился.

– Козу убери! – крикнул он.

Цветков издал противное меканье и скрылся за поворотом.

Глава двенадцатая

– Добрый день, Наум Сергеевич.

Игнатов хмуро кивнул, не отрываясь от операционного поля. На черном вогнутом экране колоссальных размеров вращалась трехмерная модель реактора. Визуализация «еж», динамически обновляемые строки параметров расходились в стороны от реактора, как иглы.

Ярцев удивился. Шефа он знал без году неделя, но сразу понял, что Игнатьев не любил визуализации. Старая школа, он предпочитал голые цифры, разверни перед ним таблицу на двадцать активных столбцов, и он сыграет любую мелодию на этом цифровом органе. А тут объемная модель, с чего бы?

– Опять прогоночный тест? – шепотом спросил он у Шурочки, оператора активной зоны.

Девушка поморщилась.

– Хуже, Виктор Семенович, центр управления выдал прогноз энергопотребления на 2 ГВт.

– Сколько?! – Ярцев опешил. – Треть от проектной мощности?

– Виктор Семенович, ты почему еще не на МГД? – Игнат словно только что заметил его.

– Прошу прощения, шеф, – Ярцев торопливо прошел в генераторную.

Кивнул Диме и Павлику – инженерам-операционистам, его маленькой команде, включил рабочий интерфейс. Руки у него слегка подрагивали.

До этого перевода он имел дело с установками, которые работали на разогретом инертном газе, а здесь заряженная плазма высокой температуры в качестве рабочего тела. Установка с МГД в НоРС была всего одна – Талдомский БН, на которой он и работал до перевода в Суджук. Директор БН в Талдоме не хотел его отпускать, и понятно почему – спецов, или как сейчас говорили, мастеров его уровня в НоРС по пальцам пересчитать.

Он и понятия не имел, что под Суджуком находится термоядерная станция, да еще и с магнитогидродинамическим генератором замкнутого цикла мощностью на шесть гигаватт. Это же полностью покрывает все потребности всей Югороссии! А все забирает «Око». Что же это за радар?

Почему выбрали МГД замкнутого типа, Ярцев понимал – безнейтронный реактор по схеме «дейтерий-гелий-3» давал высокоэнергетический выхлоп без побочных тепловых эффектов и позволял напрямую использовать плазму в магнитогидродинамическом генераторе, вместо того чтобы отводить тепло от реактора, нагревать водяной пар и пускать его на турбины, которые будут питать тот же генератор. МГД эффективней, в нем никаких движущихся деталей, и по размерам он гораздо компактней. А размер здесь играл решающее значение – реактор был смонтирован прямо в скале. Установка турбин, подвод и отвод воды потребовали бы колоссальных горных работ, да и спрятать бы это было никак нельзя.

– Ладно, ребята, как у нас дела?

– Ждем разогрева, Виктор Семенович, – это Павлик, помоложе.

– У нас все в норме, – сказал Дима, – поле в норме, ждем плазмы.

– Внимание, – голос у Игната был низкий, зычный. – Выходим на поджиг. Один, два, три…

Ничего не изменилось, ни дрожи, ни звука, но Ярцев знал, что глубоко под ногами, за метрами слоистого светлого камня, под мощными плитами физзащиты в камере реактора вспыхнул термоядерный огонь.

– Плазма пошла, – сказал Дима. – Выходит в режим саморазогрева.

– Даем ток, – отозвался Павлик. – Все показатели в норме.

Ярцев немного расслабился.

Мигнул входящий, он активировал гарнитуру.

– Виктор Семенович, ты знаешь, что у нас экскурсия? – без обиняков, в лоб спросил Игнат.

Ярцев опешил.

– В каком смысле?

– В прямом. Через полчаса наверх приедет автобус с детьми.

– Какими детьми? – Ярцев ничего не понимал. – Они что, в управлении, с ума сошли?

– Нормальными детскими детьми. Виктор Семенович, не в службу, проведи для них обзорную экскурсию по верхней подстанции. А потом тебя лаборанты Гелия подменят.

Ярцев совсем растерялся.

– Это просьба Олега Геннадьевича, – мрачно сказал Игнат. – Сам понимаешь…

Виктор Семенович понимал.

Олег Геннадьевич Сенокосов, тот самый расслабленный здоровяк, с которым он ехал в первый день работы. Глава службы безопасности предприятия «Око», голова краевого приказа Научного двора исследований и разработок.

Первое лицо на объекте.

На станции был еще некий Гелий Ервандович Серебряков – директор научных спецпроектов и его «банда шизиков», но с ними Ярцев еще не сталкивался. Научники сидели в параллельной шахте, у них и лифт был отдельный. Про них Виктор Семенович ничего не знал.

Игнат оставил свою капитанскую рубку, появился перед стеклянными дверьми генераторной.

– Виктор Семенович, я тебя прошу. Это вроде как профориентация, в рамках подготовки молодых кадров.

– Наум Сергеевич, а что же мне говорить?! – изумился Ярцев. – У нас же секретный объект, какие тут могут быть экскурсии? Что я им расскажу – что у нас термоядерный реактор на шесть гигаватт под ногами? Я же подписку давал! Вот особисты затеяли на нашу голову!

– Ничего, Виктор Семенович, ты так, обтекаемо изложи вопрос, – загудел Игнатов и даже повращал массивными ладонями, показывая, как именно Ярцеву следует обтекать опасные темы. – Ты, главное, помни, что у нас тут официально геофизическая… то есть станция земноизучения и исследования свойства проницаемости земной коры, и о работе своей можешь подробно рассказать. О своем участке, разумеется. Расскажи им о принципах работы МГД-генератора, это увлекательно. И это, постарайся поменьше старых слов употреблять, а то, не приведи Господь, Словнадзор на нас натравят. Сам понимаешь, мы каждый день лет на сто суммарного срока наговариваем.

Для Игнатова эта тирада была равносильна «Войне и миру», Ярцев оценил усилия шефа.

– Я понял, – он махнул рукой, взял светоплат, перетащил туда операционный стол – так он хотя бы сможет отслеживать основные показатели.

– Дима…

– Да мы справимся, – блеснул улыбкой Дима.

– Вот ведь глупость придумали, – пожаловался Виктор Семенович. – Профориентация, чтоб ее.

Он кивнул Игнатову и пошел к лифту. Подъем занимал меньше минуты, хотя управляющая зона реактора была заглублена в скалу на пятьдесят метров. Виктор Семенович еще раз мысленно пробежался по объекту – он им покажет административный корпус, то есть здание управления, подвесной аквариум… рыбошар, детям должен понравиться.

Виктор Семенович расстегнул пуговицу на рубашке. Нет, зря он согласился, не сболтнуть бы лишнего. Если особисты хотят экскурсии проводить, пусть сами этим занимаются.

Двери распахнулись, он вышел, сжимая светоплат скользкими пальцами.

В холле бродила стайка старшеклассников, девушки кормили рыбок в аквариуме – бросали крошки корма, которые поднимал воздушный поток.

Виктор Семенович вышел к аквариуму и опешил, столкнувшись с сыном. Рядом с ним крутилась какая-то рыжеволосая девица.

– Денис? – изумился Ярцев-старший. – А ты что тут делаешь?

– А у нас учебная поездка, – пожал плечами Денис. – Я думал, ты смотритель, а не рассказчик. Вот, Кать, это мой папа, папа, это Катерина Федоровна, моя одноклассница.

Катерина Федоровна кивнула.

– Ага, – она из вежливости опустила наушники. – Здрасьте.

«Вот же тянет дурака, – с тоской подумал Виктор Семенович, – Дольница. Ушлая девица, цепкая, сразу видно».

– Так, давай без вопросов, – поморщился Ярцев-старший. – Дома обсудим мою… работу. А где ваша воспитательница… учительница, то есть?

– Со второй половиной класса, на другой поездке. Да ты не бойся, мы самостоятельные.

Виктор Семенович кашлянул, поднял руку.

– Так, господа ученики, подойдите ко мне, – сказал он. – Добро пожаловать на научную станцию исследования… ээ… свойства проницаемости земной коры. Меня зовут Виктор Семенович, я помощник главного смотрителя за силовыми машинами нашего предприятия.

Виктор Семенович выдохнул.

– А разве это не секретный радар? – удивился Денис. Ученики разразились нестройными смешками.

Ярцев-старший прожег сына взглядом и продолжил.

– Сначала пойдемте в здание управления…

* * *

«Где эти лаборанты! Где этот Гелий как его там? – Виктор Семенович проклинал все на свете. Не его это дело, совершенно не его. Нет, хорошие дети, воспитанные, за редким исключением. Ну, дольники – это дольники, с ними все ясно, а в целом дети неплохие. Мария вот эта, Шевелева, кажется. И почему Денис общается не с ней, а этой развязной рыжей девицей?»

«Зря я так, – подумал он, ведя детей по минус-первому офисному этажу. – И среди дольников попадаются неплохие ребята, у нас в стране у всех шансы есть. Вот эта девочка, тихая, скромная, Улита… она еще спрашивала о принципе работы георадара…»

Виктор Семенович промокнул лоб платком. Что еще им рассказать? Не в реакторную же их вести, а весь запас знаний об административной зоне он уже исчерпал.

Он взглянул на светоплат. Температура рабочего тела была в пределах нормы, скорость истечения потока, выходная мощность электрического импульса – все в порядке, но пока объект не потреблял и половины ГВт.

«Они же не будут запускать радар, пока здесь дети, – подумал Ярцев-старший. – Это же невозможно, а вдруг нештатная ситуация?»

Он довел группу до холла с лифтами и развернулся. Научная зона, дальше он не заходил и ничего в этой зоне не знал. Где этих лаборантов черт носит?

– Мы находимся в научной… научном отделении, – сказал он и задумчиво поглядел в светоплат. Кривая энергопотребления изгибалась, как ленивая гусеница. – Здесь… э… работают наши ученые, с нашим… э… подземным гляделом. Они…

– …изучают свойство проницаемости земной коры для дальнейшего его применения на благо нашей великой родины, – подхватил чей-то бодрый голос за его спиной.

Ярцев обернулся. Откуда появился этот попугай в шортах? Иначе и не аттестуешь – всклокоченный мужчина, голый по пояс, в одних только шортах и шлепанцах на босу ногу, стоял перед ними и почесывал ярко-рыжую, будто крашеную хной бороду. Голова его была гладко выбрита, за исключением рыжего гребня. На висках прилепились два серебряных листочка – Ярцев-старший опознал височные накладки, модные в столице. Руки были в татуировках, что явно не добавляло авторитета мужчине.

– Кто из вас смотрел чуждый нам по духу, но зрелищный фильм «Властелин колец»? – продолжал мужчина, пока Ярцев не успел опомниться. – Ну, молодежь, не стесняйтесь, это ведь просто сказка. По глазам вижу, что многие баловались запретной картиной. Так вот, в этой картине было огненное око Саурона, которое видело все.

«Господи, да у него еще и кольцо в ухе! – Ярцев опешил. – Откуда такой здесь? Не приведи господи, инспекция ПОРБ… Хотя откуда ей тут взяться?»

Давно таких людей Ярцев не видел, почитай, с самого начала Просветления, когда ПОРБ озаботился выправлением телесного облика русского народа. Татуировки, наколки богомерзкие, шрамы, проколы, гвозди, кольца и прочие серьги в носу – все под запрет разом попало, все надлежало убрать. Тех, кто противился, в принудительном порядке отправляли в лечебницы красоты, где лучшие врачи с помощью божьей и светового резака убирали все ненадлежащее украшательство естественного человеческого облика. Разумеется, и виру ПОРБ накладывал – труд лекарей оплаты требовал, все по справедливости. Нет денег – всегда можно отработать в работном доме. Быстро всю эту дрянь вычистили. А тут такое… да перед детьми! Совсем научники с ума сошли.

– Но наши славные ученые создали свое Всевидящее око – око НоРС! Ни орел в небесах, ни мысь на древе от него не ускользнет, как говорится.

– Простите, вы кто? – нахмурился Виктор Семенович.

– Я? – бородач заморгал зелеными глазами. – Я Геннадий Цветков фон Барбаросса. От Гелия Ервандовича.

– Вы сотрудник? – изумился Ярцев-старший.

– Скорее исследуемый объект, – туманно ответил бородач. – Профессор просил показать этим милым крошкам наши трущобы разума и лабиринты познания. Мы с Колибри вызвались добровольцами. Колибри, милая, иди сюда!

Громогласно позвал он в темноту коридора за своей спиной. Потом склонился к Ярцеву и доверительно сообщил:

– Только я согласился, остальные очень боятся детей.

– Какой Колибри?! – Виктор Семенович поднял светоплат. Он совершенно не понимал, что это за человек и как с ним разговаривать. И как ему доверить детей…

Он растерянно обернулся. Школьники смотрели на Цветкова-Барбароссу с нескрываемым интересом, а Денис едко улыбался. Это задело Ярцева-старшего больше всего.

«Дома поговорим, – решил он. – А с этим явлением…»

Послышался странный цокот, девушки ахнули, Виктор Семенович попятился.

Из полумрака выдвигалось чудовище – со сверкающими глазами и пылающими синим фосфорическим светом рогами.

Чудовище вышло на свет и коротко заблеяло. Цветков достал из кармана морковку и сунул козе.

– Это Колибри, – объяснил он. – Наш талисман, одна из самых светлых голов на всей станции.

– А почему у нее рога светятся? – тупо спросил Ярцев-старший.

– Я же говорю – голова светлая, – сказал Цветков. – Да и темновато у нас, по правде сказать, эксперименты требуют отсутствия света.

– Какие эксперименты? – Виктор Семенович решил, что немедленно поговорит с Игнатьевым. Что за фрики на станции? Это же режимный объект!

– А это, дорогой Виктор Семенович, боюсь, уже вне вашей компетенции, – бородач бросил прежний дурашливый тон, глаза его похолодели. – И если вы сомневаетесь, то наберите Сенокосова, он вам все про мой допуск объяснит. А теперь, если разрешите, я продолжу экскурсию.

Он повернулся к школьникам, с нескрываемым восторгом окружившим козу – словно им было лет по восемь, а не пятнадцать, и провозгласил:

– Ну что, веди же нас в таинственные сени, в страну теней, Колибри милая моя!

Он шлепнул козу по крупу. Та мекнула и пошла вперед.

– Да идемте, идемте, дорогие мои! – засмеялся Цветков, глядя на оробелые лица учеников. – Это приемный холл, то есть… приемная, здесь лифт… как нынче бают – поднимало? Так вот, сие поднимало работает как опускало. На нем мы спустимся в операционную зону, сиречь рабочее пространство, откуда наши научники управляют всей этой огромной машиной. Вам же уже рассказали о нашем Большом ухе? Как нет? Что же вы, Виктор Семенович, это же наши орлята, так сказать, им рулить в светлое будущее, когда окрепнут маховые перья…

Экскурсия исчезла из вида, только бас Цветкова еще долетал до Ярцева, но и он делался все тише, умалялся до эха.

«Шут гороховый!» – Виктор Семенович выдохнул и снял пиджак. Оказывается, он весь взмок.

Он посмотрел на светоплат. Кривая энергопотребления ползла вверх, подбиралась к одному гигаватту. Что-то в недрах горы забирало колоссальную мощность, генерируемую МГД-генератором. Виктор Семенович посмотрел в провал коридора научной зоны, и ему почудилось, что в полумраке холла что-то движется. Он вздрогнул и заторопился в генераторную, на ходу набирая номер.

– Дима, что происходит? То есть как начали забор мощности? Для каких целей? Я сейчас буду!

* * *

Этот смешной бородатый дядька – лучшее, что с ними произошло на этой занудной учпоездке. Денис опасался, что помрет с тоски на этом тайном подземном гляделе – настолько все были вокруг вежливые, гладкие и правильно говорящие. Конечно, некоторое количество приятных минут доставил папенька, из которого рассказчик – как из бревна русалка. И как его угораздило в этой роли выступить?

…В учебную поездку их сорвали совсем неожиданно. Вечером объявили, что все восьмые и девятые классы в рамках изучения мира ремесел отправятся кто в пристав, кто на растворные заводы, а их класс – на Колдун-гору. Это было странно, обычно гимнасические мотались по древлехранилищам и художественным смотрилищам.

Аслан уселся рядом с ним в автобусе, небрежно махнул Локотьковой – мол, иди в конец, растрясись немного. Катя глянула на Дениса, но тот будто и не замечал ничего, смотрел куда-то в узкую щель между планками жалюзи, которые опустил возле своего окна.

– Ну ладно, Мацуев, – мрачно сказала она. – Посиди, отдохни. Притомился, я вижу.

– Иди-иди, не мели языком, – Аслан небрежно повел ладонью, вытянул с удовольствием ноги. Помассировал смуглое лицо длинными пальцами – тонкими, как у пианиста. Денис вспомнил, как он ему чуть ворот рубашки этими пальцами не оторвал.

– Не выспался? – хмуро спросил Денис.

– Кто, я? – удивился Аслан. – Я хорошо сплю, спасибо. Совесть не мучает, да?

Автобус вырулил на загородное шоссе и запетлял по серпантину. Аслан перегнулся через Дениса, поднял жалюзи.

– Ничего себе! Народ, мы и правда на Колдун-гору едем!

– А что там? – Денис поморщился – солнце отражалось от моря, било прямо в глаза.

– Тайный завод! – засмеялся Аслан. – Об этом все знают, да?

– Ты бы, Мацуев, поменьше болтал, – строго заметила классная.

– Марфа Александровна, так ведь здесь дорога одна, все знают, куда она ведет, – развел руками Мацуев.

– Да, Аслан прав, – поддержали его одноклассники, – На Колдун-гору едем, так ведь, Марфа Александровна?

– Тихо-тихо! – учительница кивнула. – Да, на Колдун-гору. И тем более должны понимать, – повысила она голос, заглушая гул голосов, – предприятие закрытое, вам сильно повезло.

– Очень круто, – выдохнула Анжела. Они с неразлучной подругой Викой устроились позади Дениса.

– Говорят, там золотые глядела стоят, – заметила Вика.

– Совсем дура? – изумилась Анжела. – Они же тогда блестеть будут! Нет, глядела там подземные, чтобы противник не заметил из околоземья.

– Как же они из-под земли работают?

– Так они тайные!

– Надо будет щелкнуть, все обалдеют! Девчонки на растворный поехали, а нам повезло.

– Вы бы умники спрятали, – повернулся Денис. – А то отберут.

– Это как? – захлопали глазами девицы.

– Грубыми солдатскими руками, – пояснил Ярцев. – И еще на выезде подписку возьмут. О неразглашении.

– Каком неразглашении?

– Полном. Иначе в двадцать четыре часа – вещи в чемодан, вас на самолет и будете осваивать Дальневосточный край. Будете помогать нашим китайским друзьям.

Вика с Анжелой подавленно замолчали, чего Денис и добивался. Он раздраженно опустил шторку. Чего они разгалделись, как сороки?

* * *

– …а здесь, ребятки, у нас зона релаксации, то бишь отдыхалище! – Цветков бухнулся на черный кожаный диван, сунул ноги под мерцающий опаловым светом столик. – Можно немного передохнуть, кто хочет пить, кулер-водопой там, у стены.

Здесь, как и почти везде в научном отделе, был полумрак: цепочка неярких светильников, свет которых скользил по гладким стенам, облицованным черным полированным камнем. Искусственный обсидиан? Черный мрамор? Жутковато, если честно.

– Вопросы, пожелания, уточнения? – спросил козовладелец Цветков.

– А что это у вас… – кокетливо спросила Вика, касаясь висков.

– Это, милая моя, височные украшения, модная штука среди тех, кто понимает, – Цветков аккуратно поправил серебряные листочки. – А заодно – беспроводная гарнитура, передает звук прямо по костям черепа.

– А разве так можно ходить, как вы?

Цветков с достоинством улыбнулся.

– А что с моей походкой?

– Нет, я про вот эти узоры… – указала Вика. – И кольцо у вас в ухе.

– Так у тебя тоже сережки есть, – не понимал Цветков намеков. Или просто издевался?

– Я же девушка…

– А я мужчина. И что?

Ученики озадаченно замолчали. Один Ярослав Щербаков стоял у водопоя, цедил воду из стаканчика и скалил мелкие зубы. Щербакову было весело. Светлые глазки его зло блестели из-под низкого лба, закрытого растрепанной русой челкой.

«Все-таки он на хорька похож», – подумал Денис.

– Так ведь, согласно указам ПОРБ, всякое неестественное изменение внешнего облика является делом, противным государству? Как же вы… – это был Артем, всю экскурсию он ходил за Марией хвостиком, а та ожидаемо его не замечала. Всем было все понятно, кроме бедного Артема. Она так и будет держать его рядом, и даже не корысти ради. А просто так. У королевы должна быть свита.

– А какое дело ПОРБ до моего тела? – спросил Цветков, поглядел на свой светоплат и подскочил, как марионетка, на длинные ноги. – Отдохнули? Теперь давайте последний круг почета по нашему отделу и на свежий воздух.

Ученики потянулись следом, Денис отстал, разглядывая объемные картины на черных стенах: звезды странных очертаний свивались в спирали, вспыхивали, разлетались и гасли, чтобы родиться заново. Бесконечный круг превращения.

– Серия «Зарождение мира».

Денис вздрогнул. Как этот Цветков подкрался так незаметно?

– Что думаешь?

– Интересно… – вежливо сказал Денис.

Цветков фыркнул.

– Хреново то есть. Ладно, это старые работы, давно надо их убрать. За мной, за мной, господа гимназисты, вот по этому коридору.

Денис еще раз посмотрел на картины. Это были не звезды, это были буквы, иероглифы и знаки, сотни неизвестных ему знаков. Они мерцали, едва он сосредотачивался на них, и начинали изменяться – слишком быстро, чтобы глаз успел распознать превращения, но достаточно медленно, чтобы мозг успел уловить отдельные символы. Картина, которая отслеживает взгляд?

Хоровод знаков кружился, затягивал, так что в какой-то момент Денису почудилось, что он стоит на краю темного колодца и вот-вот туда упадет. Да чем они тут под землей занимаются?

Он пошел по коридору, догоняя хвост колонны. Кажется, они свернули в этот коридор, Денис слышал удаляющийся бас Цветкова, его смешки, цокот этой козы – козы! Кто держит козу на тайном предприятии?

Да уж, подобрал папа себе работу.

Денис заплутал в коридорах и все никак не мог догнать экскурсию, голоса летели по коридору, искажаясь, оборачиваясь шепотом, распадаясь в звуковую кашу. Молочный свет волнами пробегал по черным стенам – из-за спины Дениса вперед, снова и снова. Он шел, а коридор все не кончался, справа и слева всплывали картины Цветкова, на черных полях которых расцветали и умирали сады светящихся знаков, а все вместе эти голограммы, – вдруг понял Денис – составляли тело огромной змеи, она струилась по стенам черного мрамора. Текла и не кончалась, как не кончался коридор, хотя Денис уже бежал вперед. Бежал, пока навстречу ему не выступил черный провал, где гас опаловый огонь светильников, ноги несли его вперед, в этот провал – распахнутую пасть змея, здесь кончалось и начиналось его тело. Пасть надвинулась и проглотила его, внутри ее было черно. И чернота была живая.

Глава тринадцатая

– …скажешь? Ярцев, ау?!

Возок мотало по серпантину. Рядом сидела Локотькова, отвоевавшая место у Аслана, и тыкала его в бок пальцем. Палец был довольно острый, и Денис подумал, что она много себе позволяет.

– Задремал я, – юноша потер глаза. – Привидится же.

– Странное местечко, – согласилась Катя. – Подземелья, глядела, черные стены. А коза! Одна коза чего стоит!

Денис кивнул. Коза и ее владелец – самое яркое впечатление.

– Итак, класс, как прошла учебная поездка? – бодро спросила Марфа Александровна.

Класс отозвался нестройными возгласами. В целом классу понравилось, местами даже очень. Но многое осталось непонятным. А кое-что и неприятным.

– Они мне все снимки стерли! – возмутилась Вика. – Какое право они имели вообще в чужой голосник залезать? Я папе пожалуюсь, он их тут поувольняет всех.

– И мне тоже все вычистили! – поддержала подругу Анжела. – Это произвол.

– А кто у нее папа? – шепотом спросил Ярцев у Кати.

– А папа нашей Викули возглавляет суджукский Тайный приказ, – небрежно ответила Локотькова, и Денис вздрогнул.

– Это закрытое предприятие, – сурово пресекла народные возмущения классная. – Вам так повезло, вы первые, кто попал сюда. Голосники вернули? Вернули. А снимки новые нащелкаете. И хватит об этом, Петрова.

Вика Петрова надулась, уткнулась в свой многострадальный умник-голосник, запорхала полированными ноготками над пальцечуйной пластиной. Все, что говорила классная, она подчеркнуто пропускала мимо ушей.

– Итак, класс, внимание. Локотькова, вынь бананы из ушей. Аслан, я здесь, а не в окне. Улита! Улита Козак, проснись, где ты витаешь?

Добившись относительного внимания, Марфа Александровна продолжила:

– После нашей поездки я жду от вас сочинений, дорогие мои.

По возку прокатился стон.

– Марфа Александровна, скоро полугодовые испытания! – воскликнула Мария.

– И вы должны уметь правильно излагать свои мысли, – парировала классная. – На правильном хорошем русском языке, который, Анжела, что?

– Один мне поддержка и опора, – отчеканила Анжела. – Как сказал великий русский писатель Иван Сергеевич Тургенев.

– Вот именно, – с удовлетворением сказала учительница. – Так вот, все пишут свободное сочинение на тему выбора ремесла. Объем – не менее десяти тысяч знаков с пробелами. Скидывать мне на почту со своей числовой подписью.

– Десять тысяч! – в едином вопле выдохнул класс.

Локотькова выглядела чрезвычайно довольной. Настолько, что Денис не удержался:

– Ты как сто алтын нашла.

– Ну не сто, а двушкой разживусь.

Денис заморгал.

– В каком смысле?

– Тебе, кстати, сочинение не нужно? – Локотькова решила закрепить успех. И приумножить.

– То есть ты за меня напишешь?! – опешил Денис. – У вас что, так можно?

– Можно, если осторожно.

Денис про такие вещи слышать слышал, но никогда не сталкивался. Ну и дела тут в Суджуке творятся.

– Смотри, у меня меньше восьми из десяти не бывает, – сказала Катя. – За двойную ставку могу сделать в любой манере, хочешь, под Пушкина, хочешь, под Достоевского, хочешь, под Пелевина. Хотя за Олегыча оценку срежут, советую Распутина. Он прокатит по-любому.

– Слушай, это же преступление, – Денис понизил голос. – За такое отчисляют. Если стукнут в ПОРБ, то все. Это же словесность, со словесностью не шутят!

Катя фыркнула.

– Я же не дура, я все понимаю, – она принялась загибать пальцы. – Во-первых, большинство у нас пишет самостоятельно, все-таки в наш заповедник отбирают людей творческих. Даже Щербаков справляется худо-бедно. Хотя по нему не скажешь, что он вообще писать умеет. Так что я делаю две-три работы, не больше. У нас в гимнасии не разгуляешься. А для других школ Суджука на заказ пишу. И все, знаешь, довольны. Заказчики получают хорошее сочинение, школы – хороший уровень. А порбовцы радуются, как дети, когда ежегодный общешкольный срез знаний показывает рост освоения умений и навыков письма. И кому я делаю плохо, вот скажи?

Видимо, в глазах у Дениса все достаточно ясно отражалось, потому что Катя чуть не расхохоталась.

– Ты как маленький, Ярцев. Наш могучий свободный русский язык и великая русская классика – it is my own business. Нет, ты точно из Москвы?

– В общем, спасибо за предложение, я сам справлюсь, – отрезал Денис. – Купчиха первой гильдии…

Катя натянуто улыбнулась, надвинула наушники и всем своим видом показала, что отключилась от беседы.

Денис уставился в окно, смотрел на темную зелень леса, на сверкающее внизу море, в котором застыли белые росчерки парусников.

Глава четырнадцатая

– Ты еще не наелась?

Колибри ткнулась мягкой мордой в ладонь и мекнула со значением. Цветков вздохнул и сунул ей морковку.

– Жри, животное.

Коза благодарно захрустела, оператор вздохнул, потрепал ее за шею.

– Одна ты меня, старушка, понимаешь. Изрядное паскудство мы сегодня провернули. Ты же видела этих детей? Я их своими руками, считай, к Гелию привел, на заклание. Ты, зверюга, должна знать, что такое заклание, ваш брат парнокопытный порядком пострадал от человека.

Колибри смотрела на него бессмысленными желтыми глазами, в которых можно было прочесть все что угодно.

– Смену нам готовят, Колли. Не устраиваем мы Гелия, этот молох хочет свежей крови. Хотя вру, какой из Гелия молох, так, жрец на побегушках, не более.

Он схватил козу за рога, притянул к себе, уткнулся в белую шелковистую шерсть, вдохнул острый звериный запах.

– А ведь раньше казалось, что это выход, Колли. Наконец нащупали что-то настоящее, вот-вот и всю жизнь здесь переменим. Сначала здесь, а потом по всей планете пойдет искрить, меняться. Если бы я не поверил, хрен бы меня Сенокосов уломал. А теперь вот думаю – может, в ледорезах, среди каторжан, было бы легче. Честнее точно.

Все ушло, как дым сквозь пальцы… Никто не знает, только мы с Андрюхой там были, только мы видели, куда открываются эти ворота, какие тени там бродят. Доловимся, ой, доловимся мы на свою голову, поймаем рыбу, которую не сумеем вытащить, но и отпустить уже не сможем.

Цветков отпустил козу.

– Так нам и надо, Колли. Есть двери, которые должны быть заперты. Нельзя вламываться на танке в сады поэзии, она такого не прощает, поэзия умеет мстить. Ладно…

Он хлопнул по коленям, поднялся.

– Пойдем Андрюху проведаем. Он, болезный, в медблоке, наверное, от скуки на стены лезет.

* * *

…Улита вошла во двор, бесшумно закрыла калитку – она давно научилась закрывать ее так, что даже старый Шарик ее не слышал. Или не хотел слышать, не хотел сообщать, что она пришла. Он был на ее стороне, Шарик – с самого детства, когда она его притащила в обувной коробке. Нашла на помойке и притащила. Улита тенью проскользнула по двору, задержалась перед дверьми, взглянула на обувь на крыльце. Отца не было, с утра он на службе, а потом с новым благочинным они объезжали ближние приходы. С девочками и Гордеем сидела Марина Семеновна, прихожанка из отцовского храма. «Матушки мои», как их отец называл. Мама всегда при этом нервно и слабо улыбалась, ей папина шутка не нравилась.

Как и прочие «матушки», Марина Семеновна читала Шестопсалмие, часы, иногда стояла за церковной лавкой и входила в ближний круг прихода. Она была из прихожан, а не захожан.

Улита с ней ладила. Она со всеми ладила, это ведь просто, на самом деле: выполняй, что тебе говорят, если спросят – отвечай тихо, спокойно и то, что взрослые хотят услышать. Все просто, когда есть две Улиты. Одна снаружи, улыбается, помогает в храме, поет на клиросе, а другая внутри. Главное, не показывать никому, что она есть – вторая Улита. Она этому давно научилась. Только в последнее время с отцом как-то перестало срабатывать, он как будто чуял каким-то верхним чутьем, пытался до нее докопаться. Как в учебных фильмах на уроках биологии – лиса ищет в снегу мышь, роет норы, а та пищит и зарывается все глубже.

Но куда ей зарываться, если отец сорвал щеколду?

Она зашла в дом, разделась. Задержалась в прихожей перед зеркалом. Ничего необычного, ее костлявое лицо, ее дурацкие узкие губы, слишком поднятые уши. Она сто тысяч раз себя видела. Коса разве что. Коса красивая, густая, сильная, тянет голову вниз. Папе нравится.

Та Улита, которая внутри, иногда думала, иногда ей казалось – как бы было здорово взять нож и одним махом!

Нельзя, говорила Улита снаружи, не высовывайся. Там, снаружи, лисы и волки, они тебя ищут.

– Сидит девица в светлице, а коса на улице, – пробормотала Улита, рассматривая глаза. Что там мелькает… да нет, ерунда, конечно. Какие там могут быть искры?

Она прошла на кухню – няшки сидели, болтали ногами и рисовали. Сосредоточенный Гордей катал машинку по полу.

– Улита! Улита! – девочки потянули измазанные в краске руки. – Улита пришла!

– А что вы тут рисуете? – девушка склонилась над столом.

– У меня храм, – сказала Вера.

– А у меня – ангел-хранитель, – Надя протянула ей рисунок. – Возьми!

– Улиточка, дорогая моя, – обрадовалась Марина Семеновна, заглядывая на кухню. – Ты уже вернулась? Я тогда побегу. Ну как экскурсия?

– Хорошо, – сказала та Улита, которая всегда снаружи. – Было здорово. Нас возили на Колдун-гору.

– Да ты что? – Марина Семеновна даже присела. – Куда, на тот самый радар?

– Это не радар, это подземное глядело. Станция по исследованию свойства проницаемости земной коры.

– Ага, я и говорю, глядело, – поджала губы Марина Семеновна, засобиралась. – И глядят-глядят под землю, того и гляди, пекло высмотрят. Господи…

Она присела снова.

– С вами-то все в порядке?

Улита не сдержалась, засмеялась.

– Конечно, в порядке. Никого из нас не облучали.

– Ну и слава богу, что это я, – Марина Семеновна повязала косынку, взяла сумку под мышку. – Побежала я, еще на рынок надо успеть, говорят, яблоки привезли дешевые. Ну пока.

Дверь хлопнула, следом загремела калитка.

Гордей ползал по полу, няшки рисовали. Улита обновила им воду в маленьких фарфоровых чашечках – девчонки желали макать кисточки только в чашки из маминого подарочного набора. Давным-давно ей кто-то подарил крохотные японские пиалочки, няшки как отыскали его полгода назад, так с тех пор и не расставались. И сами из пиалок пили, и кукол поили. Судя по тому, что Гордей уже неоднократно порывался этими чашками завладеть, Улита подозревала, что их ждет печальная судьба осколков.

Она подложила им чистые листы бумаги – кто-то из прихожан принес стопку больших коричневых письмосыльных оберток. Если распороть их по шву, получались большие листы, на них можно было целую картину нарисовать. Сестричкам эти конверты нравились, но в этот раз няшки заупрямились.

– Я хочу белую бумагу, – заявила Вера.

– И я! – поддержала сестру Надя. – Не хочу коричную! Она противная.

– А я хочу чашечку, – отозвался Гордей из-под стола.

Няшки немедленно заревели, что не отдадут, что это их! Гордей бубнил из-под стола, что все равно возьмет, как бы сестрицы ни противились. Улита едва их утихомирила – включила Гордею «Честное зерцало», Вера тут же пристроилась рядом, а Надя продолжала ныть.

– Смотри, какая красивая бумага, – села рядом Улита. – Белая у всех есть, а такая коричневая – только у тебя.

– Не хочу я эту коричную! – возмущалась Надя.

– Она как горы, – Улита взяла кисточку, макнула в серую краску, провела контур. – Как наши горы зимой. Серые и коричневые. А потом приходит весна…

Она обмыла кисть, развела на палитре светло-зеленый, светлее, чем нужно – чтобы сыграл коричневый цвет бумаги – и легкими штрихами принялась набрасывать траву.

– Травка! – захлопала Надя.

– Прилетают птицы, – раз-два-три, раз-два – крылья и три – хвостик, вот и чайка, вот и целая стая. А рыбок ты сама нарисуешь, давай? – Улита вручила кисточку сестре.

– Порисуй со мной, – попросила Надя.

– Порисую. Скоро приду и порисую, – Улита обняла ее.

Прошла в прихожую, повернула ключ в замке. Поглядела из коридора на кухню – Надя водила кистью по бумаге, высунув кончик языка, Вера и Гордей смотрели мультики, – и скользнула к себе в комнату. Раз-два-три, шептала она, слабо улыбаясь.

Эта учебная поездка не давала ей покоя. Все было хорошо, пока они не попали в научный отдел. Странное черное место, ей там ужасно не понравилось. Неблагостное место, и занимаются они там чем-то очень нехорошим – козы, бритые рассказчики. Но в самом конце, когда они уже уходили, шли по темному переходу, Улита отстала. Осталась одна на пару минут в черном проходе, по которому волнами бежал молочный свет. Вот тогда она почувствовала…

Тихо стало. Внутри нее тихо стало, и спокойно, и так мирно, что Улита, которая всегда снаружи, исчезла. Совсем, будто она больше никогда не понадобится, и осталась только Улита, которая внутри. Даже не так, просто Улита. Ей казалось, что кто-то держит ее за плечи – кто-то большой, сильный и очень спокойный, и от него покой растекается, как теплая вода, по всему телу.

Всего пара минут, не больше, но она никак не могла забыть это чувство.

И вот теперь чайки, нарисованные чайки ее совсем разбередили, раз-два-три, раз-два-три. Она знала, что не надо этого делать, щеколды больше нет, и отец может скоро вернуться, ключ в замке его не удержит, выдавит своим и войдет, и няшек наедине с Гордеем нельзя оставлять, Гордей мальчик сложный, своенравный, да и сестрички тоже хороши, все она знала. Но остановиться не могла, раз-два-три.

Приплясывая, открыла умник, надела очки, наушники, включила урок, и раз-два-три, танго!

– Я чуть-чуть, – шепнула Улита, когда перед ней распахнулся плясовой зал.

Глава пятнадцатая

– Или вот это, смотри, – Катя мазнула по умнику, вывела запись.

Простые черные строчки на белом фоне. Тихий голос. Спокойные слова.

Мир расчерчен, как шахматная доска:

Вот сюда ходи, а туда – нельзя

Мама, кто забыл меня на доске

Я не слон, не конь, не умею гэ

– Последняя строчка дурацкая.

– Дурацкая, – признала девушка. – Но все равно она работает, все равно в ней что-то такое дребезжит и брезжит. Все, конечно, довольно традиционно, рифмы, размеры, силлабика, но вот нерв в ней есть, в этой Хельге.

– Я думал, тебя только деньги интересуют, – сказал Денис. Они сидели на волноломе. Широкая – метров пятнадцать – каменная полоса тянулась от берега до середины залива. Справа – простор, распахнутый до окоема, слева – тихая заводь, в которой толклись суда разного размера, загружались, разгружались, вставали на починку.

– У меня, Ярцев, две любви в жизни, – строго сказала Катерина. – Это словесность и денежная самостоятельность. Современной сетевой поэзией я по велению души интересуюсь. Ты вообще о каких наших поэтах слышал? Из последних?

Денис напрягся.

– Ну, Евтушенко, Кушнер по программе. В дополнительной… Мориц вроде была такая.

Катя громко фыркнула.

– Узок твой круг, Ярцев, и страшно далек ты от современного искусства.

– Ага, далек, – саркастически отозвался Денис. – Выловит порбовское искало твои запросы, схлопочешь ты виру, любительница изящной словесности. Не вписывается твоя поэзия в народный канон.

– Настоящая поэзия всегда выламывается из канонов, – пожала плечами Катя.

Над волноломом колыхался лес длинных удилищных усов, его густо, как мухи тарелку с вареньем, облепили рыбаки, насаживали, закидывали, подводили, подсекали. Уловом, как уже убедился Денис, и кошку не накормишь, но рыбаки стояли часами. Едва ли кто-то надеялся вытянуть тунца сороковиков под сорок, просто дома сидеть было еще бессмысленней.

– Гляди! – Денис ткнул в приземистый, угловатый корабль, заходящий в залив. Серая краска бортов, хищные обводы, Денис, даже не загружая снимок этого корабля в Сеть, мог точно сказать, что он военный.

– А, «Неустрашимый», – сказала Катя. – Ракетный эсминец. Так он приписан к нашему приставу, вон там, видишь, в сторону мыса, за причалами. База ВМФ.

Денис пригляделся, но его непривычный взгляд никак не мог выделить что-то из хаоса причалов и кораблей. Наконец он разглядел белое с синим полотно Андреевского флага.

– Я вот думаю, почему наши вояки такие скудные на голову люди? Кораблям дают такие скучные названия, – продолжала Катя. – «Бдительный», «Неутомимый», «Неудержимый». А было бы весело, например, назвать эсминец «Неустойчивый». Или «Нелюдимый». Эсминец «Неуверенный», почему не открываете огонь? Ну, мы точно не уверены, что надо…

– Ага, – кивнул Денис. – Большой противолодочный корабль «Нервный».

– Ракетный катер «Четкий», – развеселилась девушка. – Подводная лодка класса «Барабулька».

– Вертолетоносец «Противоречивый».

– Десантный корабль «Нерест».

Они отсмеялись, посмотрели друг на друга. Катя отвела взгляд, поправила волосы.

– Знаешь, это не мое дело, но как-то это неправильно, – сказал вдруг Денис.

– Что неправильно? – напряглась Катя.

– То, что ты за других пишешь. Это же обман. Получается, что сейчас те, кому ты пишешь, обманывают по мелочи, а потом, дальше, что будет? Они будут врать все больше, привыкнут врать. Привыкнут решать все дела деньгами. Так все и рухнуло тогда.

– Когда?!

– Ну, когда пришлось создавать Новый Российский Союз. Когда все продается и покупается, получается, у людей ничего за душой нет. А должно быть. Должно быть что-то, на чем ты стоишь. Вот как ты на сомнении, только как на сомнении можно стоять, это же все равно что в воздухе себя руками держать, а человеку твердая опора нужна. Вера нужна, справедливость…

– Справедливость?! – перебила его Катя. Лицо у нее горело. – Ты про справедливость поговорить хочешь? Да ты ничего про нее не знаешь, Ярцев, ты всю жизнь как сыр в масле катаешься. А меня учишь, как жить?!

– Ладно… – Денис поднялся. – Извини. Пойду я.

– И еще обиделся?! – Катя подскочила, смотрела серыми глазами.

«И ведь совсем некрасивая, – подумал Ярцев. – Какого черта я с ней тут торчу?»

Она что-то прочла в его лице, уловила – она вообще цепкая, Катерина Федоровна. И с нервами порядок – держит взгляд, ждет, что он скажет.

Денис поглядел на холодную зеленую воду. Волна била о выщербленный камень пластиковый мусор – бутылки, использованные предохраны, пустыри от зарядов свитбуша и прочую дрянь.

«Откуда здесь вообще рыба?» – подумал он.

– Нет, я, наверное, тебя обидел, – ровно сказал Денис. – Извини, это не мое дело.

– Точно, не твое, – прищурилась Катя.

Он спрыгнул с волнолома, подал ей руку. Катя усмехнулась, соскочила сама.

– Бывай, Ярцев.

Ушла, руки убрала в карманы курточки, пушистые наушники на голове, упрямая рыжая квотница.

«А может, и красивая, – подумал он. – Глаза красивые, да. Черт, что за ерунда вообще!»

Он двинулся вдоль набережной, с моря набегал легкий ветер, слегка толкал его в грудь. Денис перешел на быстрый шаг, а потом побежал: мимо девушек на роликах, детей, запускающих черного с золотым змея, мимо разъездных кофейных лотков, мимо учеников морского училища, белых, как чайки, в своем выходном платье, гуляющих увольнительную, утирающих бритые лбы, косящихся на роликовых девушек. Мимо кругокатчиков и самокатчиков… Тоскливо заныло в груди при виде парня, который прыгал на горке на коньках, да так неумело, что Денис только поморщился и отвернулся, двинулся дальше по изгибу залива. Вдали поднимался, воздевал вверх мятые кирпичные башни надувной кремль – любимое развлечение детворы: вот сейчас владелец вертепа отомкнет дверцу и они с визгом бросятся на горки, побегут по шаткому, уходящему из-под ног полу.

Как будто у остальных иначе, как будто у взрослых ничего из под ног не уходит, они так уверены в том, что делают, они живут, как будто что-нибудь в этой жизни имеет значение. А на самом деле тоже бегут, на одном месте, потому что если остановятся, то упадут.

Почему Денису казалось, что вся эта набережная, залитая легким солнцем раннего овсеня, не существует, что она менее реальна, чем тень от высоких облаков, которая накрывает его?

Как там у этой Хельги…

Он затормозил, встал у края парапета. Отбивая ритм ладонью по обветренному камню, вспомнил. Всего четыре строки.

Облака, облака, я похожа на дождь,

А его не поймаешь, его не вернешь.

Я пройду мимо всех, далеко в стороне,

Я не буду патроном на вашей войне.

Глава шестнадцатая

Гелий Ервандович Серебряков в недоумении перелистывал данные на светоплате.

– Николай, вы уверены?

– Обижаете, Гелий Ервандович, я два раза перепроверил показатели, – прогудел лаборант Коля.

– А Цветков? Цветков не мог внести помехи? – спросил Гелий. – Он же был с ними.

– Нет, он был в «паутинке», – сказал лаборант. – Она почти полностью экранирует. И потом, вы же знаете психоспектр Цветкова, он совершенно другой.

– Это верно, – пробормотал профессор. – Вот так удача. Как это говорится – не было ни гроша, а вдруг алтын?

– Ну, изначально это было название комедии Островского. Смешное название, ироничное.

– Почему смешное? – блеснул очками Гелий Ервандович.

– Исторический алтын равнялся трем копейкам, а в гроше было две копейки, – пояснил Коля. – Поэтому и смешно, небольшой выигрыш в деньгах.

– Вы у нас филолог? Полны талантов, а?

– Сейчас все немного филологи, время такое, – замялся лаборант.

– Это верно, язык – это основа государственности, – поднял костлявый палец профессор. – Но вернемся к детям. Итого, всего десять объектов разной степени отклика. В точности соответствует их показателям на виртуальных тренажерах, так что это была отличная идея – оснастить гимнасии световыми театрами. Так и запишите, Коля, лишний раз Сенокосову напомню. Вот эта группа особенно примечательна, здесь сразу пять пиков. Отменные пики, прямо Джомолунгмы, вы полюбуйтесь, Николай. Эдак они Цветкова переплюнут, а?

Лаборант кивнул.

– Да, потенциально три из пяти операторов могут выдать большую напряженность н-поля, чем Цветков.

– А это что такое? – Гелий остановил один из графиков, заинтересованно поправил очки средним пальцем. – Это у нас явный сбой, Николай. Двойной пик. Плюс-минус.

– Как раз об этом я хотел поговорить, – обрадовался Коля. – Эти данные я тоже перепроверил, программного сбоя точно не было, диагностика аппаратных проблем не выявила.

– Но это сбой, – Гелий Ерандович решительным жестом свернул график. – Положительный выше среднего, но одновременно отрицательного пика при этом быть не может. Вообще человеческий мозг не может выдать подобные показатели. Реакция на н-поле колеблется от нейтральной до остро положительной. Иначе говоря, человек, находясь в зоне работы «Невода», либо не реагирует, либо начинает создавать полюс поля, замыкать его линии на себя. Когда мозг достигает пика возбуждения, запускается процесс квантовой сборки н-объектов. Психоформ, проще говоря. Да вы сами знаете всю теорию, Николай!

– Разумеется, но…

– Отрицательный пик! – Гелий Ервандович темпераментно взмахнул руками, едва не уронив Светоплат. – В этом случае мозг бы понижал мощность поля. Это не рыбак, это какой-то инспектор рыбоохраны получается.

Профессор засмеялся, похлопал лаборанта по плечу.

– Подготовьте данные по этим шести кандидатам, мне они нужны к вечеру.

– Так уже вечер, профессор, – удивился Коля.

– Тогда вам надо поторопиться, – сказал Гелий Ервандович. – А где Цветков?

– Они с Петей прогоняют тесты в центральном.

– Вот как? – удивился профессор. – Не помню, чтобы у нас в графике стояли тесты, у нас по плану доработка внешнего контура «Верши». Я жду справок по каждому, Николай. Сегодня.

Профессор стремительно удалился, полы его пиджака развевались, как жучиные надкрылья.

* * *

Старший инженер технической поддержки Иван Ерохин смотрел на оперативный график напряженности поля, как баран на новые ворота. Он несколько раз перепроверил входящий поток данных, потом поменял размерность координатной сетки, наконец, несколько раз выключил и включил воздушный экран. Затем проверил график на другом терминале.

– Ну что, убедился? – спросил из динамика Цветков.

– Ага, – рассеянно сказал Иван, подгружая диагност-программу. – Вылезай оттуда, Цветик.

– Цветики у твоей бабушки в саду! – сварливо отозвался оператор. – А я Геннадий Альбертович.

– Вылезай, Геннадий Альбертович, – повторил инженер Ерохин. – Может, от тебя наводки идут, надо проверить.

– Вот на водку было бы неплохо, – заметил Цветков. – Я тут как фонарик тебе флуктуацию подсвечиваю, а благодарности ноль.

– Сюда идти, короче. – На крохотном мониторе связи, закрепленном на операторском кресле, замаячило хмурое лицо Ерохина. – Сейчас тест-серию запущу, тебе охота там мозги поджарить?

Цветков проворчал что-то неразборчивое, снимая нитку гарнитуры. Отстегнулся от креплений, опустил кресло из рабочего положения. Вылез, быстро пошел по мерцающей слабым молочным светом дорожке, к выходу из рабочего зала. Кроме этой дорожки, в зале не было источников света, и Цветков шел строго по светящимся квадратам, стараясь не глядеть в темноту по краям дорожки. Он знал, там протянута невидимая сеть, она слона остановит в свободном падении, не то что Цветкова. Но за сетью была пустота, глухая, полная прохладной тьмы пустота каменной сферы около сотни метров в диаметре. Узкая, как игла, дорожка была протянута к самому центру сферы, а в центре помещалось кресло оператора. Он никогда не оборачивался, когда уходил из рабочей зоны, но его всегда подмывало это сделать.

«Кто знает, как меняются даже самые обычные вещи, когда на них перестают смотреть люди? – подумал Цветков. – Это ужас неприглядности. Ужас отсутствия человеческого, вещи вне человека теряют облик, расползаются в бесформенную материю, которую ведет своя собственная, чужая человеку, воля…»

Цветков давно об этом размышлял, несколько раз начинал арт-проекты и все время отступался. Какой формой можно передать абсолютную бесформенность?

Он был готов думать о чем угодно, лишь бы не оборачиваться. Страшила не пустота, и даже не сотни кристаллических концентраторов, которые громоздились друг на друга, росли от поверхности сферы к центру, так что оператор в кресле оказывался под прицелом сотен тупых кристаллических призм. В темноте «Невода» было жутко, но страшнее, когда его полость была подсвечена техническими прожекторами, в свете которых блистали темно-серые кристаллы, расшвыривали отблески по черным стенам. Глаз не мог уловить порядок, смысл расположения кристаллов, но он, этот порядок, был, просто логика его была нечеловеческая, там нарушалась привычная глазу геометрия, она неуловимо, но пугающе сдвигалась.

От попыток понять, упорядочить блистающий хаос в голове что-то начинало мелко дрожать.

«Невод» был как еж, вывернутый наизнанку, как искусственное гнездо кристаллов, в природе также растущих внутрь себя. Не кристаллы пугали Цветкова, а то, что жило там помимо всех приборов, помимо всей материи.

Чернота.

Когда Цветков поднялся в центр управления, там уже был Гелий Ервандович. Он водил по воздуху коричневым пальцем, проглядывая результаты теста, и хмыкал под нос.

– Ну что, испортили «Невод», обормоты? – начал он сразу же, едва Цветков вошел. – Сенокосов с вас шкуру спустит. И с меня заодно.

– И вам не хворать, профессор, – сказал оператор.

– Вы что там делали? – набросился Серебряков.

– Флуктуацию ловил. Сегодня ее заметил, когда школьников тестировали.

– «Эхо» от последнего заброса Лагутенко? «Лисий хвост»? «Аврора»?

– Профессор, остаточные явления затухают в течение двух-трех часов. Даже без рекалибровки. А это держится уже сутки.

– Вы не думали, что датчики сбоят?

– Я первым делом проверил, – сказал Ерохин. – Мы несколько раз прогнали тесты, на разных пиковых импульсах. Всегда один и тот же результат.

– Да, но это… – Гелий Ервандович посмотрел на динамический график, пожал плечами: – Это бессмыслица какая-то. Получается, что у нас в рабочей зоне появилась самоподдерживаемая флуктуация н-поля сверхслабого характера.

– Ее датчики вообще не захватывали, пока Цветик… Геннадий Альбертович не «подсветил», – заметил Иван. – Я такое в первый раз вижу. Как это вообще можно описать в терминах теории н-поля?

– Да никак, – мрачно сказал профессор. – Надо ее к чертям переписывать, уточнять рабочую модель. На такие выкрутасы она не рассчитана. Вы же знаете, Иван, что есть нулевой, природный уровень н-поля, присущий человеческой популяции. Н-поле есть везде на планете. Оно проницает любые виды материи, нижний его уровень практически одинаков везде – что на глубине пять километров, что на высоте тридцать. Однако в некоторых местах уровень н-поля, в силу разных причин, повышается. Как правило, это храмы, священные объекты разных религий, капища, намоленные места, места массовой гибели людей. Чем выше напряженность поля, тем выше вероятность стихийной сборки психоформы. Как мы знаем, иногда подобные вещи имели место в истории. Но стабильная сверхслабая флуктуация невозможна, она давно должна была вернуться к нулевому уровню!

– Это может быть не развеявшаяся полностью тульпа, – сказал Цветков. – У меня такое было, в самом начале, с анчутками. Мы их по всей научной зоне ловили…

– Исключено, – отмел версию профессор. – Тогда мы держали напряженность поля гораздо выше. А теперь, сами знаете, после каждого сеанса проводится рекалибровка, потому что в рабочей зоне должен быть стартовый ноль. И хватит называть психоформы тульпами, ваш эзотерический сленг только добавляет мистического тумана.

– А как мне ее называть, тульпу? – удивился Цветков. – Если я вижу огурец, я не буду называть его бараном.

– Не лезли бы вы в теорию н-поля, Геннадий, – поморщился профессор. – С вашими сельскохозяйственными аналогиями…

– А если она регенерирует? – предположил Иван. – Мы рекалибровали, довели до нуля, а она начала самособираться.

Гелий Ервандович рассмеялся.

– Сама? Без оператора? Если бы были возможны такие флуктуации, нам не требовались бы рыбаки. Что скажете, Геннадий? Что это за зверь у нас завелся?

– Я молчу, – сказал Цветков. – Мои аналогии вас не устраивают, профессор.

– Простите мою резкость, – профессор одернул полы пиджака. – Сегодня нервный день и пиджак этот мне мал, а я страшно не люблю, когда жмут вещи. А вельветовый я совершенно испортил, когда у Лагутенко был приступ. Полностью загубил. Такой пиджак был, я его в Милане в 2019-м купил, на конференции…

– Вот с ним и надо поговорить. С Лагутенко, не с пиджаком.

– Зачем, пусть Андрюша отдыхает, – заморгал Гелий. – Ему нельзя волноваться сейчас.

– Затем, что она живая, – Цветков посмотрел на темный монитор, который транслировал изображение из рабочей зоны. – Чернота. Я говорил, профессор, что мы доиграемся. Мы как обезьяны с ядерной бомбой. Питекантропы, которые столкнулись с артефактом цивилизации, бесконечно превосходящей их по уровню развития.

– Все, завязываем с мистикой, – решительно сказал профессор. – Какой артефакт, что вы мелете? Н-поле есть производная от коллективного психического усилия человечества и только. Сейчас мы прольем свет на вашу черноту, Геннадий. Какой у нас энерготариф сегодня?

– Сегодня мы затребовали только гигаватт, – сверился с графиком Иван. – В плане не стояло…

– Гигаватта хватит, – сказал Гелий Ервандович. – Так, Геннадий, кресло вас ждет, выходим на рабочий режим.

– Так полночь уже! – возмутился Цветков. – Все нормальные люди спят давно.

– А кто тут нормальный? – удивился профессор. – Я? Вы с вашей козой? Иван? Иван, вы вот нормальный человек – ставить эксперименты на подземной базе в полдвенадцатого?

Инженер Ерохин скептически пожал плечами.

– Вот именно, – заметил профессор. – Давайте, дорогой, не упрямьтесь.

Цветков глубоко вздохнул, подергал бороду:

– И какая задача?

– Подцепите флуктуацию, Геннадий, поднимите из глубины. Если получится, подсекайте и вытаскивайте, посмотрим, что это за рыбина у нас в пруду завелась. Сорвется – не беда, не гоняйтесь за ней, пусть уходит. Мы тут будем мониторить.

Цветков поежился.

– Липкая она какая-то… Ладно, давайте быстрее, спать охота.

Глава семнадцатая

Ярослав второй день мудохался с этой «Тойотой». Ничего сложного, обычная жестянка, но хозяину надо было срочно. За срочность Армен брал хорошо, с душой брал, так что эта работа пошла вне очереди – и Ярику всего-то надо было поставить новое крыло. Гарик, оператор объемной печи, пробил числовик машины, загрузил чертеж из «серого» тойотовского хранилища образов, и через час у Ярика в руках уже остывало новое крыло. Он его зачистил, зашкурил, самую малость подплавил теплодуем – чтобы краска лучше легла, он эту хитрость еще в прошлом году усек. И отправил в камеру покраски, а потом в сушилку. В общем, к концу первого дня крыло было готово – красивое, блестящее, черное с золотой искрой. Оно не подошло. Напрочь.

Гарик отпечатал не тот чертеж.

Ярослав это понял, когда Гарик уже слинял. А на следующий день он был выходной, то ли тетка его заболела, то ли любимого кота украли. Пропал Гарик. Ярослав сунулся к его сменщику, хмурому Гоге, а тот его, разумеется, послал – печатники за лишний набор материалов для объемной печи удавятся. Цена на подлинные засыпи поднебесная, а заправлять забугорную печь китайским ши Гога не хотел. И исправлять косяки Гарика за свой счет не рвался.

– А может, мы крыло того… расплавим и по новой отпечатаем? – предложил Ярик.

– А может, ты свалишь отсюда нахрен? – недружелюбно посоветовал Гога. – Это тебе что – пластилин, на? Набор «Юный печатник», на? Тут послойная печать, шесть слоев, на! Это крыло стоит как все твои органы. Вали к Армену, с ним и решай.

Армен не обрадовался. Очень не обрадовался. Ярик внимательно выслушал, кто они такие с Гариком, под каким деревом в сухумском обезьяннике их нашли, отмыли и случайно решили, что они люди. Потом подробно уяснил, какие неустранимые ошибки у них в телесном роде, и узнал, какие мучительные недуги их ждут в ближайшем мрачном будущем.

– Так я говорю Гоге, чтоб печатал? – спросил Ярик, когда Армен устало упал на кресло, выбил сигарету из пачки и расстегнул черную рубашку на груди.

– А, уйди с глаз моих! – замахал хозяин мастерской, – Пока я тебя в сушилку не засунул, клянусь всеми родственниками. Навязался на мою бедную голову! Такое крыло запороли…

– Это не я, это Гарик.

– Шмарик-гарик, вали отсюда, гад малолетний! – Армен смял пустую пачку, запустил в него. – И скажи Гоге, чтоб экономил. Понял?

– Понял-понял, – закивал Ярослав, закрывая дверь.

– Сильно экономил, как в голодные годы! Ой, мама, за что мне это…

Второе крыло Ярослав поставил только вечером: пока отпечатали, пока краска подсохла. По уму надо было бы еще день подождать, пока краска схватится, но Армен обещал «Тойоту» в понедельник с утра и совершенно не хотел входить в положение Ярослава.

– Ты работать у меня хочешь? – спросил он.

– Хочу, – еще бы Ярик не хотел! Армена по всему побережью знали, он брался за самые сложные случаи, вытаскивал машины с того света. Мог из любого перевертыша конфетку сделать – как будто только что с завода.

– Хочешь работать – тогда работай, – невозмутимо сказал Армен. – Завтра с утра заказчик машину ждет. Если надо, ночевать тут будешь.

Завтра надо было в гимнасий. Ночевать Ярику не пришлось, он закончил до семи. Управился бы и быстрее, но у него голова кружилась второй день, с пятницы, как скатались они на Колдун-гору, так с тех пор его и мутило.

«Краской надышался, – подумал Ярослав. – Пойду-ка я домой…»

Он умылся, переоделся, скинул рабочий комбинезон, попрощался с Гогой, который был сегодня в ночной смене и основательно к ней подготовился: включил ногомячное ристалище – как раз играл «Терек» с «Зенитом», – разогрел кулебяку в скорогрейке и прихлебывал лимонад из бутылки. По лицу Гоги было видно, что «Дюшес» неважная замена крепленому «Краснодону», но пить на работе Армен разрешал всего один раз – накануне увольнения.

Ярик уже уходил, когда к мастерской подрулил серебристый родстер. Ярик так и встал. А потом пошел быстрее.

Федя Веселовский-Фань таки уделал папину тачку. Решетка охладителя вдребезги, левое светило, капот-накрыл, левое крыло и подкрылок – все под замену, и еще куча царапин по всему левому боку.

«Попал ты, товарищ», – подумал Ярослав без тени жалости. Горбатиться на Федю он не имел ни малейшего желания.

Федя вышел, хлопнул дверью и с досадой пнул колесо. Увидел Ярослава и вконец почернел.

– Ты чего здесь…

– Гуляю, – ухмыльнулся Щербаков. – Гляжу, не свезло тебе, Федя?

– Ярик, дорогой, погоди!

Ярослав обернулся. Армен к нему бежал. Заставить бежать Армена, с его ста тридцатью килограммами живого веса, могли только две вещи. Или его жена, суровая Гаянэ, или очень большие деньги. Гаянэ поблизости не наблюдалось.

– Ярик, слушай, ты голосник заряжай, да? – Армен упер руки в бока, тяжело дышал. – Корми его. Сил нет за тобой бегать.

– Так чего хотел?

– Я тебя прошу, займись заказчиком.

Ярослав хмуро поглядел на Федю. Несмотря на печальные обстоятельства, Федя неприлично скалился.

– Армен, я домой, – сказал Ярослав. – Башка не варит совсем.

– Зачем тебе башка, у тебя руки есть! – воскликнул Армен. – Вместе с Гогой помогите человеку. Я тебя очень прошу. Ему очень надо к утру тачку сделать.

Ярослав покачал головой.

– Тут работы часов на восемь.

– Слушай, я тебе в два раза заплачу!

Ярослав мазнул взглядом на Веселовскому, который небрежно поигрывал ключами. Вид у Феди был красноречив – «прогнешься, никуда не денешься». Но Ярика мнение Веселовского уже не волновало. Он почуял возможность дожать Армена.

– На договор возьмешь? – прищурился Щербаков. Армен замахал руками:

– Слушай, как могу, а? Меня налоговая сожрет, пережует и выплюнет, у тебя же грамоты выпускной нет.

– Тогда я пошел.

– А, что ж ты делаешь? Разве так можно? – Армен схватил его за рукав, – Совсем зарезал. Хорошо, со следующего месяца оформлю. Только разрешение от матери принеси. Без него никак.

Ярослав кивнул и пошел обратно. Надо маме позвонить, чтобы не волновалась.

– Федя, дорогой, – за его спиной загремел Армен. – Ты не волнуйся, все поправим. Будет как из каретной лавки. Ты сам цел? Вот и хорошо. Ну, загоняй, мальчики все уладят.

Федя загнал родстер в бокс, бросил Ярику ключи. Хотел что-то сказать, но мазнул по нему раздраженным взглядом, ушел к Армену.

– И чего Армен выплясывает вокруг этого разряда? – спросил Гога, считывая внутренние числовики машины.

– Это Федя Веселовский-Фань. Сын того самого Веселовского… – Щербаков кивнул в сторону серого хобота зернопровода, протянувшегося над трактом от причала к зернохранилищу.

– А чего не к удостоверенному продавцу? – Гога вытер руки, поковырялся в зубах. – Такие, как он, у нас не чинятся.

– Он, может, и хотел бы пальцы погнуть, да боится. Продавец отцу стукнет, тачка же на старшего Веселовского записана.

– Нам же лучше, – сказал Гога, пришлепнув клавишу большим пальцем. – Пусть катается и бьется, катается и бьется. Все, дуй к машине, снимай жестянку. Минут через двадцать испечется крыло.

* * *

…Ярик ушел за полночь. В заднем кармане у него лежал свернутый в три раза пятиалтынник.

«Неплохо за одну ночь, – подумал он. – Хотя Армен поимел раз в десять больше. Вот почему так все устроено? Ты горбатишься, а кто-то лежит, смотрит ногомяч и кладет твои деньги себе в карман?»

Облака светились розовым и оранжевым, отражали рассеянный свет пристава. Над улицей вставал на задних лапах крылатый пес, его черное тело было выхвачено синими огнями по контуру, язык пламени из пасти развевался на ветру. Знак сети «Симаргл», она преследовала Ярослава в последнее время – такое чувство, что каждая вторая заправка в Суджуке симаргловская.

Мозолила глаза эта псина, намертво застревала в голове.

Ярик свернул на Глухова, так короче, чем огибать двор по узкой кишке объездной, мимо высоких каменных заборов. Чайки кружили над головой, как призраки, метались над скалами нефтехранилищ, нестройно орали, а после потянулись в сторону средины – над подъемниками, воздевшими свои ребристые шеи, над темными тушами грузовозов, спящих у причалов, в сторону обозначенной красными огнями дальновидной вышки. Над водой поднимался легкий туман, было слишком тепло для начала овсеня.

Щербаков шел по узким дорожкам, где сквозь широкие щели в разбитом камне поднималась трава, сквозь темные коридоры разросшейся сирени, которую никогда не обрезали. Из-за высоких заборов над головой протягивали ветви вишни и абрикосы, качали сжатыми соцветиями. Он думал обо всем сразу – о хитрожопом Армене, о маме с ее глазами, о работе, с которой все так удачно складывается. Даже о гимнасии.

Они стояли на углу Глухова и Котовского, там, где светились окна пристройки – круглосуточной лавки, он вышел прямо на них – слева забор, справа кусты, никуда не денешься. Да и нельзя – его срисовали сразу.

– Ярик!

Ярослав, не торопясь, подошел. Нельзя суетиться, нельзя бежать, даже если хочется. Особенно когда тебя подзывает Саня Мергель.

– Откуда гуляем, Ярик? – Саня сидел на стуле, на котором обычно сиживал хозяин магазинчика Ашот. Сейчас Ашот прислонился к стенке, сосредоточенно плевал шелуху от семечек в кулак и не выглядел особо веселым.

Общество Сани Мергеля вообще не располагало посторонних к веселью. Полукругом, на корточках, расположились Мергелевы бойцы, ближний круг – Акула, Бритый, Болт, Указка.

– В мастерской задержался, – сказал Ярослав. – Срочный заказ.

– А. Рабочая кость, – сказал Саня, почесал голое колено. – Поднял немного на Армене, да?

Ярик неопределенно пожал плечами. Может, заработал, может, нет.

– Ты, Ярик, пацан правильный, все сам знаешь.

Конечно, он знает. Вся Федотовка знает Саню Мергеля. Мергель – это камень такой, слоистый. Из него все окрестные горы сложены. Заводы вгрызаются в горы, скребут по скальному нутру, строительный раствор делают. Камень серо-желтый, рассыпается на тонкие пластинки, если молотком ударить. Саня колол такие булыжники ладонью.

– Я пустой сегодня, – сказал Ярик. – Армен на мамкин пластик зарплату сбрасывает. Могу с проездного слить.

Саня благосклонно кивнул, Акула, низенький, крепкий парень, поднялся, лениво принял потертый пластиковый прямоугольник, приложил к своему умнику. Скривился.

– У него тут триста рублей.

Саня задумчиво отхлебнул пива. Запрет на прилюдное распитие его особо не волновал.

– И те на проезд, не снять, да?

Акула кивнул.

– А когда Армен на пластик перешел? – задумался Саня. – Он же всю жизнь с наликом работает. Все проводки по пластику налоговая срисует в миг.

Акула хмыкнул:

– Армена за жопу возьмут сразу, за левак.

– Вот и я про тоже, – продолжал Саня. Он сделал еще глоток, разглядывая Ярослава. – А тут заказ, срочный, ночной. Ему тоже небось не с руки светиться. Не складывается, Ярик.

Ярослав пожал плечами.

– Почем я знаю, как заказчик с Арменом рассчитывается?

Саня перевел глаза на Акулу. Тот почесал щеку, шагнул к Ярику – почти вплотную. От Акулы несло пивом и сладкодымом, на губах у него белел серебристый налет – верный признак, что перекурил.

Зрачки у Акулы были узкие, как острие иголки.

Он неторопливо охлопал Ярика, улыбнулся и вытянул из заднего кармана пятиалтынник. Аккуратно вложил в нагрудный карман Ярославу его проездной.

– Опа! – Акула продемонстрировал смятую купюру Мергелю.

– Нехорошо, Ярик, – вздохнул Саня. – Я с тобой, как с человеком, а ты без уважения. Нехорошо.

Ярославу стало тоскливо и тошно. Надо молчать. Черт с ними, он еще поднимет, машины каждый день бьются, но Ярик уже расписал этот пятиалтынник, уже прикинул – матери хватит на два приема в ж/д-лечебнице, там хороший глазник. И ему еще останется.

Молчи…

– Еще раз скрысятничаешь, плохо будет, – предупредил Саня. – А сейчас вали. Мама ждет.

Спину Ярику пробрало холодом – будто началась бора, ударила с хребта, пробила его навылет, каждую клеточку тела.

– Много взял, – хрипло сказал он.

Саня поставил бутылку, встал.

Глаза у Мергеля были спокойные. Совсем не злые.

В животе у Ярика взорвалась бомба, он согнулся, зашелся в сиплом хрипе. В глазах метались вспышки-чайки, пыльный подорожник дрожал под ногами. Ярослав тупо смотрел на него, и внутри все дрожало вместе с его палочками-соцветиями.

– В другой раз убью, – сказал Саня и вернулся на стул.

Ярик продышался, отплевался. С трудом выпрямился: Саня не смотрел на него. Никто на него не смотрел, словно его вычеркнули из людей, выключили из круга восприятия. Ярослав испарился, стал пустым местом. Ярик качнулся, исчез в темноте – прочь от фонаря, от магазина, вверх по Котовского, сквозь черный теплый воздух, стоячий, как вода в пруду.

Внутри бродила и никак не могла утихнуть бора, обжигала холодом сердце. За его спиной над Колдун-горой разгоралось марево северного сияния.

Глава восемнадцатая

Сенокосова разбудил входящий. Он впотьмах нашарил пуговицу беспроводника, вдел в ухо.

– Олег Геннадьевич, нештатная! – нехороший был голос у Паши. – Вторая ступень. Я машину уже выслал за вами.

– Твою ж мать. – Сенокосов выскочил из постели, промахнулся мимо тапочек, плюнул и взялся за штаны. – Что?!

– Шизик со своей бандой в ночь запускал какие-то тесты. И «Невод» вошел в цикл.

– Какой цикл? Что еще за цикл? – полковник торопливо застегивал рубашку.

– Шизик…

– Паша!

– Профессор объяснял, но вы же его знаете, там черт не разберется, что он несет, – заторопился Паша. – В общем, как сказал Гелий, сейчас «Невод» работает в фазе автоциркуляции, режим энергопотребления – гигаватт, наблюдается устойчивая тенденция к нарастанию потребления энергии.

– В каком смысле?

– «Невод» будет кушать больше, – пояснил лейтенант. – Выходит на разогрев. Гелий говорит, что на пиковый режим энергопотребления выйдет уже завтра.

– Какой нахрен пиковый режим?! – заорал Сенокосов, захлопывая дверь и вылетая на лестницу. – Куда «Невод» денет шесть гигаватт? Паша, шесть! Они что, кого-то ловят? Почему вне графика?

– Никого они не ловят, в том-то все и дело! – воскликнул Паша с отчаянием. – Цветкова еле откачали.

Полковник чуть не загремел по ступенькам вниз.

– «Невод» сам работает? Без оператора?

– А я о чем толкую?!

Сенокосов утер липкий пот с лица.

– Буди всех! – хрипло велел он. – Энергетиков, техперсонал, всех срочно на объект.

– Уже делаем. Все по распорядку.

Возле подъезда стоял черный «Самодержец». Сенокосов джипы не любил, слишком уж они приметные. С тех пор как УАЗ купили чины, он совсем испортился. Но сейчас – хоть допотопные жигули, хоть велорикша, что угодно, лишь бы оказаться на объекте.

Хмурый заспанный Жора открыл дверь.

– Гони давай!

Сенокосов упал на заднее сиденье, вывел светоплат из спящего режима.

– Паша, повиси пока на второй линии… – Полковник набрал Серебрякова.

– Профессор…

– Олег Геннадьевич, вы уже приехали? – отозвался Гелий.

– Еще нет, что у вас происходит?

– Трудно объяснить, – замялся профессор.

– А вы постарайтесь, Гелий Ервандович! Приложите усилия.

– Вчера вечером мы проводили серию тестов. Ничего особенного, обычный рабочий момент. Цветков заметил некоторую аномалию н-поля, возможно, остаточный след. Мы решили ее протестировать и затем провести рекалибровку. Сами понимаете, всякого рода наводки мешают чистоте эксперимента. Однако в ходе тестирования… в системе запустился самоподдерживающийся циклический процесс.

– Опять Цветков? – с чувством сказал Сенокосов.

– Геннадий совершенно не виноват, наоборот, он пытался погасить аномалию. И пострадал.

– Сильно? – заинтересовался полковник.

– Нервное истощение, тремор, галлюцинации. Сейчас в медблоке.

– То есть у нас нет рыбаков, – сразу уловил последствия Сенокосов.

– Боюсь, это не самая большая наша проблема… Дело в том, что аномалия растет. И требует все больше энергии.

«Самодержец» влетел в поворот, мотор взревел, машина полетела вверх по дороге. Мимо просвистел мобильный пост дорожной охраны, урядники проводили машину взглядами, но даже не пошевелились, увидев числовики ряда «Аз» под оскаленной решеткой охладителя.

– Так отключайте ее! – воскликнул Олег Геннадьевич. – Мне что вас – учить? В случае нештатных ситуаций – отключение энергии и экстренная рекалибровка установки. В чем проблема?

– Ее нельзя отключить.

Сенокосова подбросило на ухабе, он врезался головой в потолок и вцепился в верхний поручень.

– Н-не понял.

– Установка в режиме разогрева, если мы сейчас отключим питание, велика вероятность частичного разрушения кристаллических накопителей.

– Приехали… – Сенокосов потер макушку. Водитель недоуменно оглянулся – до первого КПП оставалось около километра.

– Да не тебе я! – раздраженно отмахнулся полковник. – Гелий Ервандович, какой прогноз?

– Пока мы пробуем раскачать ее короткими магнитными импульсами; возможно, если изменим конфигурацию кубитов в накопителях, это может нарушить стабильность аномалии… – неожиданный вал помех смял голос профессора, утопил в белом шуме. Связь прервалась.

– Едрить твою налево, мама моя дорогая, – Жора пригнулся к рулю, недоуменно уставился на небо. – Олег Геннадьевич, это чего такое?

Сенокосов не отвечал. Он молча смотрел на зеленовато-синие волны северного сияния, плывущие над Колдун-горой.

* * *

– …будет возможно стабилизировать аномалию на второй стадии. Однако для поддержания ее в таком состоянии потребуется не менее трех гигаватт.

– Как долго? – перебил профессора Игнатьев.

Гелий Ервандович задумался:

– Несколько дней, возможно, неделя.

Энергетик кивнул, сделал пометку в светоплате.

– Давайте вкратце обрисуем общую картину, – Сенокосов потер виски. Всего второй час сидят, а голова гудит.

– У нас в рабочей зоне «Невода» аномалия н-поля, которая жрет энергию и не собирается рассеиваться. Отключить мы ее не можем, потому что она в стадии роста, и при резком коллапсе мы можем потерять часть накопителей.

– От двадцати до пятидесяти процентов, – уточнил профессор.

– Это полностью выведет «Невод» из строя, – сказал Сенокосов. – Вы знаете, сколько времени требуется, чтобы вырастить хотя бы один монокристалл такого размера? А сколько это стоит? А там их тысячи. Исключено.

– Да причем тут деньги! – возмутился Гелий, но тут же стух под тяжелым взглядом полковника.

– Профессор, мы потеряем годы, которых у нас нет. Не дадим в ближнее время настоящий прорыв, можете ставить крест на вашей заре нового мира. Сожрут нас порбовцы, весь Научный двор схарчат и не подавятся. И вылетим мы с вами на дожитие в долю иждивения. А то и в Особый приказ на правеж поведут.

Серебряков вздрогнул.

– Решение, которое предлагает научная команда, – стабилизировать аномалию, ограничить ее рост…

– На диету зверушку посадить, – прогудел Игнатьев.

– Да, мы дадим ей достаточно подрасти, а потом перекроем питание. На трех гигаваттах, – сказал профессор. – Затем попробуем расшатать входящими магнитными импульсами конфигурацию монокристаллов. Перестроим кубиты…

– Уже перестраивали… – Сенокосов ожесточенно тер висок, перед глазами все плыло от боли. Он закрыл глаза, не желая смотреть на Гелия с Ерохиным, Игнатьева, Пашу-десятника. – Если не сработает?

– Тогда просто подержим ее в этом режиме, пока рыбаки не придут в норму. Вдвоем они ее развеют.

– А сияние? – вклинился Паша. – Вы видели? На полнеба зарево, завтра весь город будет трындеть.

– Побочный эффект, ничего страшного. Обычная ионизация. Никакой опасности.

– К черту сияние, – полковник сцепил зубы, чтобы не завыть от боли. Продышался, развернул мысль шире:

– Это можно игнорировать. Пока. При необходимости запустим пару слухов, мне что, учить тебя, Паша? НЛО, например. НЛО никогда не подводило. Как его сейчас называют, черт…

– Никак, – сказал Паша. – Морок бесовский, за упоминание строгая епитимья и запись в личдело. «Склонен к суевериям».

– Точно.

– Олег Геннадьевич, дорогой, что с вами? – спросил Гелий с тревогой.

– Голова… болит, – Сенокосов откинулся в кресле. – Все, всем спасибо. Работайте. Сводки мне каждые полчаса.

Гелий Ервандович поднялся, но вместо двери направился к нему.

– Что еще? – Сенокосов едва ворочал языком. Надо же, как накрыло. Ничего, сейчас все уйдут, он себе кубик спорамина вколет, отлежится и будет как новенький.

Гелий достал что-то из кармана, потянулся к голове Сенокосова.

– Что вы…

Висков его коснулся холодный металл, и головная боль стихла. Мгновенно, как по щелчку пальцев, растворилась без следа.

Сенокосов осторожно потрогал голову, провел пальцами по тонкому ободку, охватывающему голову.

– Это что?

– «Паутинка», – Гелий Ервандович присел на край стола. – Экранирует. У вас нестандартная реакция на повышенный уровень н-поля, такое бывает. Примерно десять процентов популяции дают такой отклик.

Полковник встал, махнул по воздушному экрану, вывел свое изображение. Полюбовался на тонкий обруч на своей лысеющей голове, повертел его в разных ракурсах. Вид был безнадежно нетрадиционный.

– Вы хотите сказать, что мы находимся внутри аномалии? Она же локализована в рабочей зоне.

Профессор вздохнул, кинул взгляд через плечо. Кабинет покинули все остальные.

– В рабочей зоне «Невода» – ядро аномалии, ее митохондрии, если уместна такая аналогия. Вы знаете, какую функцию выполняют митохондрии в клетке?

– Никогда не забывал, – ответил полковник.

Серебряков уловил иронию.

– Митохондрии – энергетические станции клетки.

– Значит, в рабочей зоне она ест, – переформулировал полковник. – А границы аномалии где? Она доросла уже до административного блока?

Гелий Ервандович помолчал, потом сказал:

– По замерам на четыре двадцать утра границы внешнего тела аномалии проходят по контуру Шестая линия – СНТ «Бриг» – владения лесхоза «Суджукский».

– Выползла за пределы Колдун-горы. Уже окраины города накрывает… – Полковник повернулся к Серебрякову: – Сколько у вас этих ваших «паутинок»? Хватит на весь персонал базы?

– Их не больше десятка… нам же не надо было столько, Олег Геннадьевич. Их используют для защиты в рабочей зоне установки.

Полковник схватился за Светоплат, запустил процедуру удостоверения личности.

– Что вы делаете? – напрягся профессор.

– Ситуация первой ступени, мы обязаны известить руководство.

– А дальше что?

– Все по протоколу, – полковник приложил палец, поморщился от укола ДНК-сенсора. – Экстренная рекалибровка, отключение питания, заглушка реактора. Комиссия, расследование…

Гелий схватил его за руку.

– Это нас отбросит назад на несколько лет! Вы же сами говорили…

– Когда я говорил, то не знал, что аномалия уже накрыла гору, – перебил полковник. – Второго «Черного зеркала» здесь не будет, профессор!

– Мы еще не исчерпали все возможности самостоятельного решения проблемы, – сказал Гелий. – Олег Геннадьевич, расследование никому не нужно. Сами знаете, Научный двор нас по голове не погладит.

Сенокосов глубоко вздохнул. Тут профессор был прав.

– И что вы предлагаете?

– Запустим производство «паутинок». В мастерской есть необходимые материалы, за день мы отпечатаем достаточно, чтобы обеспечить персонал базы. За это время попробуем стабилизировать аномалию и привести в чувство Лагутенко и Цветкова. Не получится, тогда вызывайте свою комиссию.

Сенокосов задумался.

– Три дня, – нажал профессор. – Всего три дня. Не получится, в конце концов, вырубим реактор, пусть накопители летят к бесу. Мы рискуем только оборудованием.

Олег Геннадьевич мрачно посмотрел на него.

– Вы серьезно так считаете? Что будет, если аномалия накроет город, вы понимаете?

– При той напряженности н-поля, какую мы сейчас имеем? – профессор задумался. – Нет, даже если ее поднять вдвое, ничего страшного не произойдет. Ну, кому-нибудь придет в голову светлая идея, студент сможет решить задачу, которая никак ему не давалась, кто-то испытает небывалый душевный подъем, но повтор «Черного зеркала» абсолютно исключен. В конце концов, трагедия произошла там как раз по причине того, что аппарат Караваева нельзя было отключить без перезагрузки всей городской энергосистемы. А здесь мы в любой момент можем повернуть рубильник. Я понимаю ваше волнение, ситуация действительно нештатная, поскольку мы ни разу не сталкивались с подобными феноменами. Однако, возможно, мы просто вышли на новый уровень понимания природы н-поля. Возможно, это прорыв в работе. Олег Геннадьевич, я же вас знаю. Вы бы не взялись за это дело, если бы не верили, что мы можем создать что-то большее, чем просто оружие. Господи, да кому нужно это оружие, если мы мир можем перевернуть? И пока мы рискуем только установкой.

– Многомиллиардной установкой, – заметил полковник. – Вы уверены, что для людей угрозы нет?

Профессор кивнул.

– Хорошо. Три дня, профессор, и мне нужен постоянный мониторинг, выведите на мой светоплат основные показатели аномалии.

– Боюсь, вы не разберетесь, – растерялся Гелий. – Мы используем достаточно сложные математические модели…

– Так упростите их! – рявкнул полковник. – Сведите в простую диаграмму, что вас, учить надо? Зеленая зона – все тихо, желтая – процесс развивается, красная – туши свет, бросай гранату. Не научный объект, а детский сад, элементарную модель построить не могут. Все, Гелий Ервандович, мы с вами болтаем, а она там жрет и растет. Растет и жрет!

Профессор вышел, дверь беззвучно закрылась.

Полковник упал в кресло, невидящим взглядом посмотрел в экран, где вращалась его голова с «паутинкой». Очнулся, погасил зеркало. Вошел в систему пожарной безопасности, отключил датчики, достал из ящика стола сигареты. Заелозил ногтями по скользкой обертке с устрашающими кровавыми надписями, никак не мог подцепил хвостик… Полковник разорвал пачку, вывалил сигареты на стол, выудил кривую, но относительно целую сигарету.

Вот так бросаешь после двадцати лет, радуешься, что три месяца уже не курил, а потом все рушится, как расселенная «хрущевка» от первого шумового удара.

– Только оборудованием? – сказал он. – Да, Караваев тоже говорил, что мы ничем не рискуем.

Глава девятнадцатая

Музыка оборвалась, ее хлестнули по лицу. Очки слетели на пол, Улита схватилась за щеку, заморгала.

Перед ней стоял отец, бордовый от ярости, руки его тряслись. Несколько секунд он смотрел на нее, потом поднял световые очки, забрал умник, молча вышел из комнаты.

– Папа… – Улита всхлипнула, но тут расслышала нестройный рев, бросилась на кухню.

Гордей сидел на полу, размазывал красную краску по лицу, безутешно рыдал. На стульях еще громче орали няшки.

– Это все он! – вопили Надя и Вера. – Он все разбил, он все испачкал, он плохой!

Под ногами у девушки захрустели осколки – чашечки, японские пиалочки, Гордей до них таки добрался.

– Я не плохой! – орал Гордей.

– Да уйми ты детей, Улита! – рявкнул отец.

Улита рывком подняла Гордея на ноги, хотела отругать и оторопела – руки у него были не в краске, а в крови. Вопящего, она потащила его в ванную, крутанула кран.

В трубах заклокотало, захрипело, кран бессильно выдохнул… Воду, как обычно это устроено в Суджуке, отключили до позднего вечера.

– Господи Иисусе, ангел ты мой хранитель, ну, тихо, тихо, Гордеюшка, тихо, малыш, – шептала Улита, промывая ему руки водой из чайника. Брат вырывался, бессвязно бормотал, что он никогда, что он хороший, а не плохой.

– Я их всех убить хочу! Разбить вдребезги! – завопил он, когда она залила ему рану перекисью водорода. – Всех…

– Гордей, прекрати немедленно! – В ванную ворвался отец. – Что за беснования?!

– И тебя разбить, тебя, – забился Гордей в руках у Улиты. – Вдребезги!

Отец шагнул к ним, навис, но Улита схватила брата, прижала к себе – крепко-крепко, отвернула его к стене. Закачалась, зашептала молитву богородичную и сама закрыла глаза. Если глаза закрыть, ничего нет, она там, где играет бандонеон, там, где светит луна…

И отец ушел, отступил, как гроза, которая минует деревню, проливается в поле.

Уложила она детей почти за полночь. Гордею пришлось дать настой валерианы – травок у мамы было множество, она давно не лечила семью покупными лекарствами. Вера и Надя тоже уснули с трудом – только после того, как она им три раза рассказала притчу про отрока Варфоломея.

Тихонько закрыв дверь, она прошла по темному проходу, хотела проскользнуть мимо отцовской комнаты, где горел свет – отец сидел за столом, читал.

– Улита, поди сюда.

Девушка застыла.

– Улита…

Она медленно вошла, встала у стены, от пола до верха закрытой иконами. Большей частью иконы были мамины. Больше всего Улита любила ее копию рублевской Троицы. Она висела под потолком, перед ней дрожал красноватый огонек лампадки.

Отец сидел в простом сером подряснике, по-домашнему, с нерасчесанной бородой, усталый. Он снял очки, положил их на стол.

– В следующем году поедешь в Краснодар, – сказал отец. – В сестричество Матронушки.

Улита окаменела.

– Я же… мы же… А как же гимнасий? Я думала доучиться…

– Не надо тебе там учиться, – отрезал отец Сергий. – Дурная это затея была, с самого начала. Говорил я матери, что никакой пользы от светской школы не будет. Так оно и вышло.

Он вытащил световые очки из ящика стола.

– Что это? Девушка молчала.

– Улита, ты где это взяла? Ты понимаешь, что все это грех? И ты упорствуешь в грехе? Это устройство, твой умник… Почему ты не сказала, что тебе хочется танцевать?

Девушка что-то прошептала.

– Что? Что, неужели трудно сказать громче? Господи, Улита, я же не враг тебе! – отец в волнении поднялся, прошелся по комнате. – Я понимаю, что тебе может нравиться такое…

Он повел рукой в воздухе, будто муху отгонял.

– Много искушений, и многое хочется попробовать, и все нам можно, но не все нам полезно. Как же ты не понимаешь, что я молюсь о вас каждый день, каждый день думаю о том, как бы вас уберечь, как сохранить. Ты посмотри, что творится, что вокруг в мире делается. А мы на рубеже, на первой линии, нам слабины нельзя давать, врагов повсюду…

– Папа, ты бы мне разрешил… Разрешил танцевать? – выдохнула Улита. – Правда?

– Дочка… – Отец Сергий подошел, обнял ее. – Золотая. Я же тоже был таким, как ты. И чего только не творил в молодости! И пил, и на гром-сборищах отрывался, все было. Много нагрешил. Поэтому говорю – не ходи в эту сторону, нет там ничего, кроме пустоты. Не могу я тебе позволить так растрачиваться, все, что тебе Бог дал, с грязью мешать. Не могу, потому что люблю.

Улита смотрела мимо него, в угол, на икону, где собрались трое ангелов за столом. Багровые тени бродили по иконе, затемняли лики ангельские.

– В мире брань большая идет, и мы все время выбираем, на чьей мы стороне, – сказал отец. – очень важно не ошибиться. Понимаешь?

– Понимаю, папа, – тихо сказала Улита.

– Все это ради тебя, солнышко мое, ради тебя, – отец Сергий поцеловал ее в лоб. – Ступай. Кроме обычного правила прочти покаянный канон и акафист Богородице и спать ложись. Я на тебя не сержусь.

Улита кивнула, выскользнула в коридор. Покачала своей дверью без щеколды, прикрыла ее, опустила настенную кровать.

Слова молитвы текли одно за другим, привычно и бездумно. Улита вообще ни о чем не думала, пока не дочитала канон, ни одной мысли не рождалось в голове. Все внутри сжалось, скрутилось, как испуганный ежик – в тугой комок, иголками наружу, и ничем ее не выманить – ни молока, ни яблока в руке.

Она погасила свет, разделась, упала на кровать.

Комната наполнилась темнотой, в саду тлели тусклым синим светом солнечные светильники, ветер толкался в стекла. Ветер летел с Колдун-горы, затекал холодом в стыки старых деревянных рам. Темнота и холод снаружи. Темнота и холод внутри нее.

Если закрыть глаза, то чувство, что ты в море. Кровать качается, несет, над головой – если не открывать глаз – звезды.

Море качается – раз-два-три, раз-два-три. Море качается раз. Сто тысяч раз.

Улита встала, не открывая глаз. От кровати до двери – два шага, справа у стены стул, слева – хранилище с одеждой, от него до стены – два с половиной шага. Прямоугольник, а не танцевальный круг, и не луна светит в окна, а ветер стучит ветками в саду. Мерцает лампадка, ее робкий свет затекает в щелочку приоткрытых век.

Улита шагнула – бесшумно, босиком, отец уже прочел вечернее правило и лег, но все же, все же надо быть тише.

Раз-два-три, поворот, раз-два-три – отступ. Она кружилась, чувствуя холодные доски пола, холод поднимался по голым ногам, гнал волну мурашек, наполнял тело стеклянной пустотой. Раз-два-три, кружилась она, разве не здорово – и не надо ничего, ни очков, ни учебника, потому что музыка внутри.

Все внутри, и ничего снаружи, и сейчас только одна Улита – настоящая, та, которая внутри. Она подняла руки, обнимая невидимого партнера, и чьи-то руки в ответ обхватили ее, повели в танце. Раз-два-три, шептала Улита, какой красивый сон, лампада мерцает, ее свет выхватывает лишь черты, лишь обрывки, все смутно – его руки, сильные и нежные, его лицо в тени, но глаза сверкают синим и золотым, и еще крылья, крылья за его спиной – пышные, тяжеловесные, могучие, свет лампады будто звенит, касаясь белых перьев.

Раз-два-три, танго…

Глава двадцатая

Феди не было, этот гад умотал с Рашидом и остальной гоночной компанией на Керченский мост. Ночные покатушки у них, видите ли. Маше пришлось после учебной поездки добираться до дома на извозе.

«Веселовский, тебе это еще отольется, – подумала она, шлепая по пальцечуйной пластине. – Да открывайся, железяка!»

Пластина наконец обработала ее отпечатки и открыла калитку.

Мария вошла в дом, разулась, прошлепала по прохладной плитке из прихожей на кухню. Тихо. Отец еще на работе, Алина в солнцегрее – она по субботам всегда там прожаривается.

Мария вытащила пару персиков из чаши на столе, стукнула по фигурке ангела, качающегося на качелях под настенным бра. Навезла из Дубаев Алина фигни, весь дом захламила.

– Галина Федоровна, привет! – она выглянула во внутренний дворик, где возле чайных роз хлопотала их домработница.

– Машуля, уже приехала? – обрадовалась Галина Федоровна. – Есть хочешь? Есть лапша по-сычуаньски, Алина готовила…

Мария скривилась.

– Нет, я лучше персиками перекушу.

– Разве это еда? – покачала головой домработница. – Алина старалась, я пробовала – вкусно.

– А я после шести не ем, – Мария показала язык, закрыла дверь. Бегом поднялась по открытой, почти невидимой лестнице из вспененного стекла – особенно красива она была вечером, пузырьки газа начинали сверкать, вся лестница становилась похожа на Млечный путь. При солнечном свете она почти исчезала, и было чувство, что ступаешь по воздуху.

Алена дико боялась этой лестницы.

«Потому что дура, – подумала Мария, поднимаясь на третий верх, в свою комнату. – и что в ней отец нашел, не понимаю. Разве что ноги… ноги хороши. Как шея у жирафа. Как две шеи».

Она упала на диван, дотянулась до тумбочки, уложила умник на рабочую подставку.

Умник пискнул, сверяя данные.

– Ну давай, чего там, – утомленно сказала Маша, потягиваясь. Она проверяла входящие полчаса назад, но могло уже набежать. Умник вошел в ее личные «Облака», высветил на воздушном экране страницу.

Так и есть. На полстены расплылась Федина виноватая рожа. Позади него, в опорах Керченского моста, запуталось вечернее солнце.

«Мария, сердце мое…»

– Выключить звук! – отреагировала Маша. – Не посылать уведомление, что сообщение прочитано. Нет, Веселовский, так легко не отделаешься. Давай дальше.

Несколько продажных сообщений, школьная рассылка, напоминалка от Марфы Александровны о ее дурацком сочинении.

Мария фыркнула.

Однако к понедельнику надо наколотить десять тысяч, а к Локотьковой она обращаться не будет. Нет, эту козу следует хорошенько наказать. Выкрасить бы ей рога, как той зверюге на гляделе…

Обнаглела Локотькова. Она думает, что раз прошла по доле и язык у нее хорошо подвешен, то может себя вести как равная.

«Дольщицей была, ей и останется, – подумала Мария. – Наглая, настырная рыжая дрянь. Прилипла к новенькому, не оторвешь».

Впрочем, Ярцев тоже хорош. Маша ему и через Анжелу с Викой крючки кидала, и сама намекала, что он не ту компанию себе выбрал, а москвич все мимо ушей пропускает. Доиграется…

Что делать с сочинением?

– Поиск. Сочинения на заказ.

– Отказ, – отреагировал умник. – Ваш запрос нарушает указ ПОРБ…

– А, умолкни! – Маша лениво потянулась, вытащила из тумбочки отцовский сетевой допуск, шлепнула по рабочей подставке. У папы этих допусков – полный стол, она взяла один. Незаметно, надо будет, объяснит зачем. Она же не окраинские страницы просматривает или какую-нибудь похабщину. Просто облегчает себе учебу.

– Запрет снят, вам предоставлен допуск к сетевым хранилищам разряда А.

– Повторить предыдущий запрос, – Мария нашарила персик, укусила от души, облилась соком и завалилась на подушку. Нет, этот день точно не ее. Черная кошка перешла дорожку.

– Выборка по Суджуку.

– Найдено сто сорок три совпадения, наиболее подходящие итоги выведены отдельным списком. Номер первый, имярек «Борзыйписец», число для связи…

– Следующий, – быстро сказала Мария. Знала она, чей это имярек. Одной наглой и рыжей.

– Номер два, имярек «Лотреамон», число…

– Отставить! – Мария села на кровати, приблизила список, прокрутила первую страницу. – Вот ведь Локотькова, вот зараза!

Катька умудрилась забить своими поддельными страницами весь целевой поиск.

«В ПОРБ на нее стукнуть? – подумала Мария. – В образовательную безопасность?»

Она некоторое время обваривала в голове эту мысль, потом с сожалением отказалась. Нет, это тяжелое вооружение, его надо приберечь на крайний случай, если Локотькова совсем берега потеряет.

– Входящий запрос, отправитель Светлана Хаитова.

– Мама! – подскочила Мария. – Входящий перевести на второй умник, уведомление о запросе стереть. Удалить историю запросов, закончить работу.

В тумбочке запищал второй умник, Мария вытащила его, набила ключслово. Серый умник с левой связью ей Тема подогнал. Это, конечно, все незаконно, но иначе папа узнает. Будет очень большая беда.

– Мам! – Мария вышла на открытую приступку.

– Привет, Машуля, – картинки не было, над умником Тема поработал, сказал, что вызов на него идет через два тайных узла. Поэтому только голос, да и тот какой-то стертый. Усталый. – Как у тебя дела, зайчик?

– Ой, да все хорошо, – махнула Мария. – Вчера в учебную поездку ездили всем классом, на Колдун-гору! Там, оказывается, научное глядело, которое прослушивает землю…

– Маш, ты лучше про учебу расскажи, – напряглась мама. – Не надо по телефону про такое…

– Мам, ты чего? Нас же повезли от гимнасия, – засмеялась Мария. – Значит, ничего тайного там нет.

– Ну и ладно, – обрадовалась мама. – Но ты про учебу скажи. Ты готовишься? У вас же экзамен весной?

– Мам, не экзамен, а испытание! Как ты не выучишь? Ты не переживай, ничего со мной не случится. Я же в верхних строчках грамоты успеваемости! – Мария упала в плетеное кресло, под тень навеса.

– Я волнуюсь, зай, просто волнуюсь. Сама же знаешь, от этого испытания зависит, пройдешь ты в десятый или нет. Ты девочка умная и гимнасий у тебя хороший, но сердце не на месте все равно. Сама же знаешь, сейчас ничего обещать нельзя. Вон недавно порбовский глава выступал, сказал, что если кто-то в школах первой ступени завалит испытание, то вылетит из высшего общественного разряда. А потом что – на долевое пособие тебе придется жить? Переходить в общенародную школу?

Голос ее изменился.

– Мам, ты что там, плачешь? – возмутилась Мария. – Чего не хватало! Самой не смешно? Ну ты же знаешь, что папа такого не допустит. Закончу девятый и приеду к тебе.

– Он не отпустит, – чуть успокоившись, сказала мама.

– А я и спрашивать не буду, – решительно сказала Мария, хотя особой уверенности не испытывала. – После испытания в девятом классе дают временное удостоверение, я могу выезжать в пределах Югороссии. Сяду на возок и приеду.

– Маша-Маша, – вздохнула мама. – Не надо отца злить, ты же знаешь, что будет.

– Да ничего не будет! – воскликнула Мария. – «Времянка» дает ограниченные права гражданина НоРС. Забыла, что я на правоведа буду учиться? Я все Гражданское уложение уже вызубрила.

– Конечно, не забыла, – Маше казалось, что мама там, далеко, улыбается. Стоит, наверное, у какого-нибудь дерева и отколупывает старую кору. Вот странно, она помнила ее лицо только по редким снимкам, которые не выкинул папа. Смутно помнила, какая она высокая и стройная. А длинные пальцы, которые отщипывают полоски-завитушки старой коры с сирени, до сих пор в памяти.

– Ты у меня умница, Машуля. Только отца не зли, ты же понимаешь – есть закон, а есть судебный обвинитель.

Маша закусила губу.

– А у тебя как дела?

– Да все хорошо, – вздохнула мама. – Все хорошо. Бабушка тебя целует-обнимает, хочет тебе варенья абрикосового передать, не знаю, получится ли.

– А работа? – перебила ее Мария. – Ты все там же, на этом дурацком складе работаешь? Бинты мотаешь?

– Машуль, ну что за выражения? – обиделась мама. – Нет сейчас работы в Винодельном, и это не склад, это лечебное производство. Мы на военных работаем, между прочим.

– Ага, – сказала Мария. – Весь мир давно на искусственную кожу перешел, а мы все бинты крутим и портянки мотаем.

– Все, Машка, хватит такие разговоры вести, – рассердилась мама. – Не нашего это ума дело, зачем военным бинты. Наши и без этой кожи всем жару дадут. Главное, заказы есть, работа есть…

– Ага. И хозяева твои вторую ладью в Туапсе прикупили. Хорошо, наверное, Ахмеду там.

– Да и пусть плавает, – отмахнулась мама. – Чем дальше от нас, тем лучше. Ой, все, меня зовут. Целую, золотце, обнимаю крепко-крепко. Все, трям, зайчик.

– Трям, мама, – сказала Маша, положила умник на столик. «Трям» – это из мультика, старого советского мультика про медвежонка, ежика и бочонок меда. Медвежонок хотел съесть бочонок, а ежик – сделать из него лошадку. В детстве Маша очень любила этот мультик.

Она не очень хорошо помнила, когда ушла мама. Она была, они смотрели мультики, читали – много читали, мама любила сказки Андерсена, они гуляли по набережной и кормили лебедей.

А потом вдруг мама исчезла, и с Машей стала гулять Галина Федоровна. Последний вечер, который она помнит, – мама расчесывала ей волосы и все время повторяла, что все хорошо, все в порядке. Что ей надо уехать ненадолго, потому что Машина бабушка сильно заболела и мама ей должна помочь. Но она скоро вернется, а пока они будут по умнику каждый день разговаривать. Маша не помнила. Наверное, она тогда плакала.

Поначалу так и было, мама каждый день с ней разговаривала, а Маша ей рассказывала, что случилось в саду или что они с Галиной Федоровной сегодня готовили. А потом мама все реже стала появляться. Маша просила, но папа сказал, что поехать к бабушке они сейчас не могут, Маше надо готовиться к гимнасию. Может быть, попозже.

Потом появилась Алина. И Маша все поняла. Она больше не разговаривала с отцом о маме, не просилась к ней – потому что каждый раз папа начинал сильно кричать. Маша его не хотела расстраивать, он и так на работе устает…

Мария спрятала серый умник, включила обычный.

– Есть обновления ваших подписок, – известила система. – Русло «Все для веселья», русло «Это русские!», русло…

– В топку.

– Русло «Хельга».

– А это выведи, – сказала Мария, села на кровать. По экрану поплыли строки, одна за другой, они находили краями друг на друга, сталкивались, как льдины. Спокойный монотонный девичий голос начитывал:

Циркуль круг в два счета расчертил,

Только линию никто не спросил,

Хочет ли она замкнуться в круг

Или стать горизонтом. А вдруг?

А вдруг?

– Сохранить, – сказал Мария.

– Безопасность русла не подтверждена ПОРБ, оно, возможно, имеет вредное для вас содержание разряда 16+. Обращаю ваше внимание, что эти вирши содержат запретные слова…

– Сохрани, – крикнула Мария, хлопнула отцовским допуском по подставке. – Достала, железка.

Погасила картинку, упала на кровать. К черту это сочинение – с Марфой она договорится, потом сдаст. Что-то было не так, внутри что-то сдвинулось, словно она начинала заболевать.

Мария спустилась на второй этаж, села в лечебное кресло. Дорогая штуковина, в гимнасии образец попроще будет. Если она заболевает, кресло выдаст подтвержденное решение, отошлет его в гимнасий, и про сочинение на время можно будет забыть. Поболеть дня два было бы совсем неплохо. И Федя помучается.

Кресло запищало, передвижная дуга просвета двинулась, замерцала. Маша прикрыла глаза, поморщилась, когда палец кольнула игла.

– Мария Шевелева. Быстрая проверка закончена. Уровень телесного здоровья – в зеленом поясе. Текущий уровень душевного здоровья – в границах зеленого пояса, наблюдается легкое расстройство уровня железистых веществ, возможна нестройность чувств. Советуем…

– Да замолкни, – Мария соскочила с кресла, хлопнула отказ.

«И поболеть не дадут».

– Галина Федоровна, я вернулась, – долетел снизу веселый голос. – Маша уже пришла? А почему никто не ел мою лапшу?

Мария сморщилась, бегом поднялась в свою комнату.

Глава двадцать первая

Денис не сразу понял, что изменилось в классе. Думал о будущем прогоне «Прометея прикованного», эти чертовы горы ему никак не давались. Все вроде на своих местах, вершины, лед, снег, скалы, орлы, блин. А все равно глубины не хватает, плоские они, как на картонке намалеванные. Он, как из учебной поездки вернулся, вместо сочинения засел изучать виды Кавказа. Всматривался, чертил на малом световом полотне наброски, ломал голову, как же выдать убедительную изобразительную картину. За сочинение сел только в воскресенье вечером, а лег за полночь. Так что в понедельник был слегка не в себе, не был на одной волне с классом.

Почему девочки переглядываются, а пальцы у них так и летают над светоплатами – куда быстрее, чем излагает учитель? Почему парни как струны – тронь, зазвенят? Почему Маша Шевелева сидит с лицом бесконечно изумленного человека, а Локотькова ехидствует?

– Эй, луч света в темном царстве, в чем дело?

– О, ты помнишь наших обозревателей девятнадцатого века? – восхитилась Катерина Федоровна. – Все-таки чему-то вас учат в Москве.

– Проедем уже вчера, наступило сегодня, – буркнул Денис. – Чего все возбудились? Спичку брось, бахнет.

– На Улиту глянь.

Денис уставился на худую спину Улиты Козак. Всегда сидит сгорбившись.

Девушка перебросила косу через плечо – тугую, плотную, сверкающую в солнечном свете. Оглянулась.

Ярцева как током ударило. Глаза у Улиты были бездонные, яркие, серо-голубые. Он будто впервые увидел ее стройное, овальное лицо, высокие скулы, узкий, но идеально правильный нос. Улыбка – быстрая, как молния, светлая и чистая.

Улита отвернулась, склонилась к соседу. Беззвучно засмеялась. Денис молчал.

– Что, прошибло? – сочувственно спросила Катя.

– Не то слово, – сказал Денис. – С ней… Она изменилась.

– Преобразилась, – заметила Катя. – Подменили эльфы Козак, не иначе.

Денис покосился на Локотькову. Иногда Катерину Федоровну заносило на поворотах ее многознания.

– Но это все присказка, сказка впереди, – продолжала Катя. – Ты видишь, кто с ней рядом сидит?

Денис нахмурился.

– Рядом же Артем сидел. А сейчас Веселовский? Федя Веселовский?!

– Ага, – довольно сказала Катя. – На первом уроке сел. Артема отправил в почетную ссылку, а сам его место занял. Чем он, интересно, думал? Наверное, тем же, чем вы все, ребята, думаете, когда видите красивую девушку.

– Вот дела, – пробормотал Денис. – Ладно, Улита поменялась. Может, в избу красоты сходила, черт ее знает…

– Не, так люди не меняются, – сказала Катя. – У нее папа – настоятель храма Михаила Архистратига на Видова. Дома трое малых, каждую копейку считают. Какая изба красоты?

– Да ладно, – засомневался Денис.

– Это у вас в Москве батюшки на «Небесных драконах» рассекают. А храм Михаила на отшибе, приход там маленький, особо не разгуляешься. Да и потом, отец Сергий такой, знаешь, ревностный. Может, от этого и бедный. Он бы Улите никогда украшательство бы не оплатил.

Денис взглянул на Улиту. Федя сидел близко. Слишком близко, склонился к ней, что-то рисовал в светоплате, тихо смеялся.

Жарко в классе. Шевелева белее мела, с прямой спиной, не сводит глаз с Веселовского. Девочки молчат, только быстро-быстро перебирают пальцами по светоплатам, и Денис догадывался, какая числовая буря бушует сейчас в закрытых облаках. Невидимые глазу Марфы молнии ежесекундно вонзались в спину Улиты, беззвучный шепот превращался в ураган, вминающий в пол ее сверкающие волосы, голубые глаза, тонкие руки с белыми пальцами, которых хочется касаться губами…

Денис встряхнулся.

Все ребята в классе: Аслан, Артем, Федя… – все не сводили глаз с Улиты.

– Совсем Федя обалдел, – сказал он.

– Я бы назвала это самоубийством, – заметила Локотькова. – Причем на людях. Боюсь, не дотянет до вечера.

– Ярцев, Локотькова, надеюсь, вы проводите сравнительное изучение сказаний народов мира? – спросила Марфа Александровна звучно. В голосе меж тем сквозило – «я вас вижу насквозь, лентяи вы и бездельники».

– Ага, – Локотькова склонилась над светоплатом, открыла урок. – Вот как раз о… Медее беседовали. Об аргонавтах.

– И что же ты думаешь о Медее, Катерина?

– Ужасная история, – прочувствованно сказала девушка. – Хочешь мстить мужчине – мсти ради бога, но дети, дети-то причем? Сама предала отца, сама помогла Ясону, а потом на него же и свалила всю вину.

– Медея… – Марфа Александровна оперлась на стул, посмотрела в окно. В лице ее отобразилась некоторая мечтательность. – Грустная история, правда? Колдунья, красавица… Она полюбила Ясона и поэтому помогла ему украсть золотое руно. Усыпила змея, который его охранял. Но она была царевна. Гордая, сильная, смелая…

Марфа Александровна прошлась по классу, встала рядом с Шевелевой.

Оперлась о парту.

Маша чуть вздрогнула.

– Медея была волшебницей, – звучно продолжила Марфа. – Могучей волшебницей. Но она любила Ясона так сильно, что предала собственного отца. Она пожертвовала всем ради него, а он ее не любил. Да, Катя, ты права, это грустная история.

– Когда уже эти греки с их мифами кончатся, – шепнула Локотькова.

– Я думал, тебе все в словесности нравится, – покосился Денис.

– Вот еще, – фыркнула Катя. – Я греков не люблю. Скандинавов люблю. Старшая Эдда, младшая Эдда, нибелунги. Это впереди будет, могу поделиться…

– Локотькова…

– Мы о Медее, Марфа Александровна.

– Не сомневаюсь.

Классная вернулась к доске, взяла светоплат. Коснулась пальцечуйной пластины, по ученическим «таблеткам» веером разлетелось домашнее задание.

Звонок пролетел по коридорам. В гимнасии они были музыкальными, с утра государственная песнь, «союз нерушимый народов свободных», а потом подборка школьных песен всех времен. На этот раз «Крылатые качели». Денис ненавидел эти чертовы «Качели», а в классе их было слышно чуть тише, так что он задержался, сделал вид, что завозился со светоплатом.

Локотькова упорхнула, следующим уроком была химия, надо было топать в лабораторию. Ярцев нехотя поднялся, пошел по опустелому классу. Улита, в сопровождении парней – всех парней, но ближе всех Федя Веселовский, уже вышла.

У стола Марфы была одна лишь Маша Шевелева – белая, как лед, но не от волнения, от бешенства, каким-то чутьем угадал Ярцев. Черные волосы чернее смолы, миниатюрная, стройная, злая, как оса. Она что-то тихо спрашивала у классной.

– …Что ты имеешь в виду? – удивилась Марфа.

– Почему детей? – сказала Мария. – Почему детей, а не Ясона?

Классная задумалась, Денис задержался в дверях. Вот уж чего не ожидал. Меньше всего Шевелеву сейчас должны занимать какие-то сказки.

– Понимаешь, они были его будущим, его продолжением, – сказала Марфа Александровна, когда Ярцев уже вышел. – Она не могла отнять у него царство или руно, и смерть Ясона была слишком малой платой за его предательство. Она ударила по самому дорогому, что у него было – по его будущему. Он не любил ее, но любил детей. Убить она могла только через те чувства, которые были в нем живыми. А живой была только его любовь к детям.

Мария кивнула, словно соглашаясь со своими мыслями, попрощалась и вышла. Классная проводила ее рассеянным взглядом, включила светоплат. Надо было заполнить грамоту о проведении урока, указать скорость освоения учениками текущего задания, расчертить пару лубков распределения знаний по уровням и набросать расклад личностного взаимодействия в классе – Александра Ивановна, их душевед, просила. К концу года надо будет сдавать общешкольную душеведческую парсуну. Едва ли ей хватит перемены.

* * *

Сенокосов проснулся от звонка. Посмотрел на часы, чертыхнулся. Сел, растирая лицо руками. Всего-то задремал на диванчике на полчаса, а провалялся два с половиной. И почему Паша его не разбудил?

– Ответить, – буркнул он. Голова была деревянная и как будто чужая.

– Олег Геннадьевич…

– Паша, почему не разбудил? – возмутился Сенокосов. – Я что тебе сказал – на полчаса лег.

– Все было тихо, я подумал, что вам отдохнуть надо, – извиняясь, сказал Паша. – На вас лица не было.

– Как будто сейчас есть, – пробормотал полковник, глядя в зеркало. – Сводку, быстро.

– Десять минут назад произошел скачок, – упавшим голосом сказал лейтенант.

Сенокосов похолодел.

– Что ты мелешь?

– То есть не совсем скачок, Шизик… Ервандович успешно стабилизировал аномалию, но в восемь тридцать она как бы вытянулась.

– Вы там обкурились, что ли? – взвился Сенокосов. – Цветковскую заначку отыскали?

– Никак нет! – бодро заявил Паша. – Внешний контур аномалии начал меняться в восемь часов, к половине девятого он сформировал узкий пик в центр города. Профессор говорит, это как…

Лейтенант замялся.

– Как что?

– Как ложноножка.

– Я сейчас, сейчас, – пообещал полковник. Он одернул смятый пиджак, вылетел из кабинета. – Сейчас я все оборву – и ложноножки, и ложноручки. Биологи-любители!

* * *

Полковник ворвался в центральный. На воздушном экране, от стены до стены, раскинулась объемная модель города.

Контур Колдун-горы расчертили тонкие оранжевые линии, отразили сложный, составленный из нескольких центральных тел муравейник объекта «Око». Этот муравейник оседал захватчик – высвеченная синим амеба. Она шевелилась, облизывала колышущимся краем еще не поглощенный лес, дачные поселки, городские окраины. Сердце амебы – белое зерно света, та самая «митохондрия», горело в недрах горы, в рабочей зоне «Невода». В глаза полковнику сразу бросилась тягучая полоса синего света, которую амеба-аномалия выбросила в сторону города, прилепилась к центру где-то в районе морвокзала.

Короткие оранжевые разряды били в ядро аномалии, заставляли ее тело дрожать мелкой дрожью, но никакого иного эффекта не оказывали.

– Она ведет себя, как живая, – сказал Сенокосов, встав рядом с Гелием.

– В каком-то смысле она живая, – пожал плечами профессор. – Это же н-поле, чистая информация, ничего удивительного, что она принимает облик бактерии или амебы. Более того, возможно, мы сами этот облик ей навязываем.

– Вы сейчас о чем? – напрягся полковник. – Хотите сказать, что мы ее натравили на город?

Полковник нахмурился.

– А ну дайте приближение. Максимальное!

– Модель условная, мы не можем установить точные границы…

– Приблизьте!

Лаборант Коля обиженно заморгал.

Модель надвинулась, Олег Геннадьевич прищурился.

– Морвокзал, Центральный район, Центральный рынок. Рядом управа. Где точно проходят границы этой вашей ложноножки? Сколько людей под ударом?!

– Я же говорю, модель неточная…

– Олег Геннадьевич, дорогой, успокойтесь, – профессор взял его под локоть и тихо прибавил: – Мне что, вколоть вам успокоительное?

Сенокосов дико посмотрел на него, вырвал руку.

– Давайте я вам все объясню в моем кабинете, – сказал Гелий Ервандович. – Иван?

Инженер Ерохин кивнул – мол, все под контролем.

* * *

Полковник рухнул в кресло, потер виски.

– Говорите!

Профессор прошелся, сочувственно посмотрел на него, налил воды.

– Олег Геннадьевич, я не знал, что вы были в эпицентре «Черного зеркала».

– Я там не был, – полковник глубоко вздохнул, взял стакан. Отпил, спокойно поставил. – Иначе бы я с вами не разговаривал. Этот проект вел мой давний друг, я подключился уже при расследовании. После того как…

– Понимаю, – профессор сел напротив. – Я вам объясню, с чем мы имеем дело. В рамках, разумеется, нашей рабочей модели.

– Сделайте одолжение, – кивнул полковник. – Вы заверяли меня, что людям ничего не угрожает, а теперь эта дрянь расползается по городу! Я вас выслушаю и свяжусь с Научным двором!

– Я это учту, – Гелий блеснул очками. – Людям действительно ничего не угрожает. Во-первых, напоминаю вам, что н-поле – это сокращение от ноосферного поля.

– Я в курсе, и что?

– А то, что вы попали в плен визуальной модели, которую мы создали для собственного понимания процессов, которые сейчас происходят. Напряженность поля в этой страшной амебе, которая, как вам кажется, вот-вот захватит город, лишь незначительно превышает естественный для города фон. Если бы аномалия была еще слабее, нам пришлось бы закрасить синим всю карту – потому что она бы слилась с естественным фоном. Именно поэтому мы не можем с точностью указать границы аномалии, ее тонкое тело просто растворяется по краям.

Сенокосов задумался.

– Но в центре, там, где она жрет, там-то напряженность выше?

– Выше, – согласился Гелий, – но ни в какое сравнение не идет с напряженностью н-поля при создании психоформы. Даже третьего класса. Уникальность аномалии в том, что она сверхслабая, но при этом устойчивая. Это новый феномен.

– То есть вы настаиваете, что этот феномен не опасен? – скепсис полковника Сенокосова можно было разливать по бутылкам и продавать, как стопроцентный.

– Ну, какого-нибудь предпринимателя в зоне аномалии посетит удачная бизнес-идея, – пожал плечами Гелий Ервандович. – Поэт напишет стихи, каких не писал прежде, как я вам и говорил. Ну, а если аномалия накрыла управу, городского голову осенит блестящая идея в области городского благоустройства. Может, он сообразит, как в Суджуке наконец обеспечить круглосуточную подачу воды.

– Про воду это очень смешно – потому что все остальное не смешно, – сказал Сенокосов. – Вы меня не убедили. Сколько аномалия сейчас потребляет?

– Три гигаватта, как мы и договаривались с Игнатьевым. Больше он не дает, держим на диете.

– На трех гигах мы уже начинали формировать тульп, – заметил полковник. – А тут сверхслабые взаимодействия. Куда она девает энергию?

Гелий Ервандович замялся.

– Договаривайте, профессор.

– В рабочей зоне напряженность поля растет, но недостаточно быстро. Происходит накопление энергии в кристаллических концентраторах.

– Что в итоге приведет к их разрушению, – догадался полковник. – Что совой об пень, что пнем об сову. Мы в любом случае теряем накопители, так, профессор? Если мы сейчас отрубим питание, накопители «Невода» разрушатся. Если мы продолжим энергетическую накачку, рано или поздно они начнут распадаться сами. Мы в тупике.

– Не могу сказать точно.

– Зато я могу, – Сенокосов встал. – Я связываюсь с Москвой.

– Олег Геннадьевич, дорогой, подождите же вы! – Гелий подскочил. – Как вы не понимаете, что это прорыв!

– Какой прорыв, вы о чем, профессор? – полковник запускал линию секретной связи.

– Это шанс успешно закончить «Вершу»!

Пальцы Сенокосова замерли над виртуальной клавиатурой.

– У нас с «Вершей» был стопор, как вы заметили…

– Да уж заметил, на три месяца выбились из графика.

– Так вот, проблема с «Вершей» заключается, прежде всего, в недостаточной энерговооруженности аппаратов, на которые предполагалось ее ставить, – начал сыпать скороговоркой профессор. – Для туль… психоформы даже второй категории нужно было не менее четырех гигаватт, это параметры ядерного реактора. То есть нам нужно было очень много энергии, чтобы запустить мобильный вариант установки. Но никто не ставит на сверхмалые подлодки ядерные реакторы, это потребует целого комплекса очень сложных технических решений…

– Профессор!

– И крайне удорожит проект, да, – заторопился Гелий. – В свою очередь, такая энерговооруженность…

– Гелий Ервандович, короче! – оборвал его полковник. – Помните, ученый, который не может объяснить, чем занимается, шестилетнему ребенку, – шарлатан.

Профессор закивал.

– Реактор нужен, потому что конфигурация создаваемого н-поля всегда сферическая. Круглая она, проще говоря, и напряженность в каждой точке этого поля стремится к максимуму – чтобы психоформа не теряла стабильность. Это требует огромного количества энергии.

– Это короче?

Гелий вздохнул, сложил сухие пальцы шалашиком.

– А наша аномалия, условно говоря, плоская, да к тому же еще способна формировать направленные, пространственно ограниченные зоны н-поля повышенной напряженности. Вы понимаете? Если мы разгадаем механизм создания и существования этой аномалии, то сможем в разы снизить энергопотребление и создать реально работающий прототип «Верши».

Гелий сжал пальцы, как птичий клюв, пронзил воздух.

– Понимаете? «Невод» можно сравнить с обычной лампой, которая светит во все стороны, и психоформу можно создать только в этой освещенной зоне. Чем ярче свет, тем сильнее психоформа. А мы можем научиться не светить во все стороны, попусту растрачивая энергию, а целенаправленно создавать психоформу там, где мы захотим, и когда захотим. Подсвечивать цель как лучом прожектора, в пятне которого оператор будет создавать психоформу. Возможно, в перспективе речь может идти и о передвижных наземных комплексах. Если уж вам так хочется создать из установки оружие, то эта аномалия может дать нам все ответы – как это сделать.

Сенокосов снял пальцы с клавиатуры.

– Вы серьезно?

– Более чем, – подтвердил профессор. – А при использовании стационарных объектов, таких, как «Невод», данное решение позволит увеличить дальность действия на порядки.

– То есть мы сможем довести тульпу до Турции? – уточнил полковник.

– Возможно, до любого объекта в Северном полушарии. Вы понимаете, что это прорыв? «Невод» из экспериментального образца превратится в оружие стратегического уровня. Для н-поля нет преград. Психоформе не страшен противоракетный щит, вообще никакое физическое оружие – переменная плотность тела делает ее неуязвимой. Она сможет проникнуть в любой, самый защищенный бункер. Вы понимаете, что мы можем изменить весь баланс сил в мире? Наконец-то?! А уж потом, когда никто не будет мешать, мы построим действительно большую установку.

Олег Геннадьевич размышлял долго. Почти минуту сверлил взглядом профессора, потом закрыл светоплат.

– У вас два с половиной дня, Гелий Ервандович. Работайте.

Шизик подскочил, затряс кудрями, схватил руку Сенокосова. На мгновение полковнику показалось, что тот ее поцелует. Профессор, бормоча невнятно, выскочил из кабинета.

Полковник потер лоб, пальцы его коснулись «паутинки», он брезгливо отдернул пальцы. Да уж, профессор складно поет, но сейчас они находились внутри этого… образования, и что оно сейчас делало с их мозгами?

– Лагутенко, – пробормотал полковник, стукнул по гарнитуре.

– Паша, в каком состоянии наши рыбаки?

Ермолин ответил не сразу, видимо, связывался с медблоком.

– Оба в сознании, Цветков скандалит, требует капельницу со спиртом и закусить.

– Клизму ему, скипидарную, с патефонными иголками.

– Это приказ?

– Это мечта, – вздохнул Сенокосов. – Предупреди медиков, я сейчас подойду.

Глава двадцать вторая

– Наум Сергеевич, что происходит?

Виктор Семенович Ярцев, помощник главного энергетика предприятия «Око», был в сильном замешательстве.

Его выдернули из постели ночью, спешно отвезли на объект, ничего не объясняя. Нештатная ситуация, коротко обронил Жора, когда возок мчался по ночным улицам Суджука, пролетал на мигающий желтый. Постепенно возок наполнялся встревоженными людьми – девочки из административного, ребята из службы инженерного сопровождения, младший техперсонал.

Нештатная, это всегда плохо, просто так никого выдергивать не будут, думал Ярцев. Самое плохое, что может случиться – нарушение стабильности плазмы, отказ систем охлаждения, прорыв физзащиты, радиационное заражение энергетической зоны. Очень, очень неприятно все это, и надо же такому случиться, когда он только начал работу на предприятии. Головы полетят, как пить дать.

Даже при самом плохом развитии событий, при отказе контуров охлаждения, плазма, потеряв стабильность, просто исчезнет. Это не тонны делящегося вещества в активной зоне обычного ядерного реактора. Здесь общий объем заряда, подрываемого в камере, измеряется граммами. Только если прорыв высокотемпературной плазмы произойдет в контуре генератора, возможен выхлоп. Но два метра физзащиты плюс пятнадцать метров скального грунта он не пробьет. К тому же в этом случае сработают активные системы защиты, всю рабочую зону зальет покой-пена. Все выморозит до минус пятидесяти.

«Главная беда – это расследование, – Ярцев нервно теребил пуговицы на воротнике. – Начнут копать, начнут по минутам выяснять, что вы, господин Ярцев, делали, заметили ли вы какие-либо отклонения в режиме работы генератора…»

Новичок, только третий месяц на предприятии – чем не стрелочник? У нас всегда так. Значит, прощайте льготы, повышенное дожиточное пособие и переход под руку Научного двора.

А Денис? Что с ним будет?

…Реактор был в норме. МГД работал как часы, исправно выдавая три гигаватта.

Ярцев прижал к стене Игнатьева, требуя разъяснений.

– В нашем хозяйстве все, слава тебе господи, хорошо, – Игнатьев размашисто перекрестился на икону святого Серафима Саровского в углу. – Бережет Серафимушка.

– Это какая-то катавасия у научников, Виктор Семенович. Ты уж прости, что тебя вытащили, общий приказ. Сенокосов – пуганая ворона, всего боится.

– У научников? – Ярцев опустился на стул. Выдохнул. – А чем вообще они занимаются, Наум Сергеевич?

Игнатьев досадливо хлопнул по массивной груди.

– Эх, Виктор Сергеевич, хороший ты мужик, да допуска у тебя нет. Занимайся лучше генератором, без него нам никак, ток нужен, как воздух.

– Ты хоть намекни, – сказал Ярцев. – Это ведь не радар?

Главный энергетик развел руками, выразительно посмотрел на шарик камеры под потолком.

– Ничего не могу тебе сказать, Виктор Семенович, все вопросы – к Сенокосову. Сочтет нужным дать тебе допуск – расскажу все, что знаю. Думаешь, Игнатьеву это нравится? Нет, у Игнатьева эти гэбэшные игры вот уже где…

Энергетик провел ладонью поперек широкой, как лопата, бороды.

– Так что иди на свой пост и береги МГД, как зеницу ока. А я пока прозвоню кой-куда, – он сунул гарнитуру в ухо, взялся за светоплат.

Ярцев выходил из кабинета, его догнал игнатьевский бас:

– Срединная, это «Око». Дайте предсказание на свободные мощности на ближайшие двое суток. Нет, полгигаватта погоды не сделают, нам бы хотя бы двушечку. Ага…

Виктор Семенович сбился с шага.

Игнатьев предполагает, что объекту не хватит шести гигаватт, которые может выдать реактор?

* * *

На Машины сообщения Федя не отвечал, входящие из «Облаков» сбрасывал. На первой перемене она подошла к Веселовскому – он и еще несколько ребят стояли возле Улиты, смеялись. А она, эта… она улыбалась, смотрела на них своими подлыми голубыми глазами.

– Федя, на секунду тебя можно?

Веселовский обернулся, глаза у него были чужие, пьяные. Он смотрел на нее из какого-то далека, словно сквозь толщу матового стекла. Ее для него не было.

– Маша… – шевельнулось в нем узнавание. – Маш, давай потом, хорошо? Ага…

Он обернулся к Улите, что-то обронил, и все они засмеялись. Маша отшатнулась, пошла прочь – спокойно, ровно, вколачивая каблучки в пол.

Вокруг клубились взгляды, шепот бежал по школе впереди, Маша чувствовала, что ее обволокла черная, но невидимая туча, и с каждой минутой она становилась все чернее.

Маша не отвечала на сообщения, которыми ее засыпали взволнованные девчонки, сбрасывала все входящие и односложно отвечала, если к ней обращались напрямую.

Да, да, нет, я вижу, я сама разберусь.

Вокруг были десятки людей – учителя, одноклассники, но Марии казалось, что она в северной пустыне. Было холодно, внутри взрывались стеклянные пузырьки, они наполняли тело звенящей пустотой. Она не хотела, не могла думать, что, почему, как – вся эта шелуха опадала. Оставалось лишь отчаяние, мерзлое, как желтая земля в феврале, во время, когда приходит бора.

Куда бы она не пошла, перед ней неизбежно появлялась Улита со свитой.

«Как быстро, как все быстро… – качалось внутри изумление. – Разве так бывает?»

Во время «тихого часа», когда все высыпали на улицу – порбовский приказ, никто не сидит в классах, все дышат воздухом и укрепляют телесное здоровье, – так вот, во время этого проклятого «тихого часа» она увидела, как Федя как бы невзначай взял Улиту за руку. Помедлил, нежно перебирая пальцы.

Лед проломился у Маши под ногами, и она рухнула в темную водную бездну.

Погружаясь все глубже, к концу дня она перестала различать голоса учителей и друзей. Наверное, она что-то отвечала, говорила, шла на автопилоте, как космический аппарат «Ермак» на Ганимеде, или где он еще там сейчас ковыряется.

Черный жидкий лед стискивал горло, черный лед затекал в сердце.

Ярцева она расслышала случайно, на последней перемене он оказался рядом, посмотрел сочувственно, спросил:

– Маша, может, тебе отпроситься? Сходи к медсестре.

– Спасибо, я себя хорошо чувствую, – сказала Маша.

Денис хотел что-то еще сказать, но замялся.

– А ты почему не с ними? – спросила Шевелева, не уточняя, с кем. Но Денис понял, закашлялся.

– Как-то это странно все.

– Да, – согласилась Маша, – странно.

Она ушла, не прощаясь, прошла по коридору, который представлялся ей теперь пещерой без выхода, рука ее, скользившая по стене, провалилась…

Туалет для девочек. Она толкнула дверь, вошла и перестала видеть.

– Больно? – спросила темнота.

– Очень. Не знала, что так может быть.

– Чего ты хочешь?

У Маши не было дыхания ответить, но ответ всплыл изнутри, поднялся, как прозрачный до темноты гигантский кальмар.

– Это просто, – ответила темнота, и Мария поняла, что у нее есть имя, она знала его. Имя упало во тьму, разделило ее, отлило образ. Девушка – красивая, черноволосая, волосы ее как смоль, они двигаются, как живые, глаза ее – темный огонь.

– Я с тобой, – шепнула девушка, и ее руки стали руками Марии, в ее глаза толкнулся свет, и цвет, и школьный грохот, ее горло впервые вдохнуло воздух, она вцепилась в раковину, уставилась в зеркало в школьном туалете.

Из зеркальной глубины на нее смотрела она.

Медея.

Глава двадцать третья

Цветков с Лагутенко резались в объемные шахматы. Когда Сенокосов пришел, Лагутенко как раз вертел игровой куб, думая, куда бы отправить второго ферзя. Две из шести плоскостей он уже у Цветкова отвоевал и нацелился на третью.

Вольный художник сидел на кровати, чесал бороду и высказывал предположения, что Лагутенко не туда зарыл свой талант. Он, Цветков, готов поспособствовать в раскопках за скромную плату.

Паясничает, как всегда, с раздражением отметил полковник.

– О, союз меча и кирзача, – сказал Цветков, увидев его. – Начальство пришло, Андрюха.

Лагутенко заморгал, остановил партию.

– Веселишься, Цветков? – полковник был совершенно не расположен выслушивать ерничества этого клоуна. – Была б моя воля, ты бы уже был на поселении на Дальнем Востоке. Поднимал бы хозяйство. Пятая колонна.

– Да что вы, Олег Геннадьевич, максимум колонка, – сказал Цветков. – Национал-асоциал.

– Дошутишься… – предупредил полковник. Сел на стул. – Я к вам по делу, ребятки, так что заканчиваем веселье.

– Да я и не начинал, – робко сказал Лагутенко.

– Цветков за двоих старается, – Сенокосов искоса глянул на светоплат, сердце у него было не на месте. Заманчиво говорил Гелий, красиво. Это и настораживало, чуял Сенокосов, зреет какая-то пакость. Знал он эту породу научников, для них любые потери в ходе исследования будут приемлемыми.

Однако пока диаграмма показывала салатовый. Аномалия медленно растет.

– Рассказывай, Андрей, – велел Сенокосов.

– О чем? – Лагутенко завернулся в одеяло, спустил голые пятки на пол. Маленький, нахохлившийся птенец. Полковник поморщился – не надо никого жалеть, он сам подписался. И очень неплохо получает за работу. Они тут не в бирюльки играют.

– О черноте. Что значит, она живая? Что значит – пятеро создадут одного? Ты это так вопил, что на поверхности было слышно.

Андрей вздрогнул.

– Я не очень помню… – сказал он. – Я что-то кричал, да? Меня накрыло после последнего лова, как будто… Это было как…

– Ну, не томи, – подтолкнул полковник.

– Да я пытаюсь слова подобрать, – сказал Лагутенко. – Меня как перчатку вывернуло, будто я был, и нет меня. Я не помню, что кричал. Вообще не помню, что там натворил. Честно.

Он вздохнул.

– Меня теперь что, домой отправят, да? Что теперь будет?

– Никто тебя не отправит… пока, – сказал Сенокосов. – Не до этого сейчас.

– Что, растет зверушка? – хмыкнул Цветков и осекся, поймав тяжелый взгляд полковника.

– Это ты мне скажи, Гена, что она делает, – когда нужно, Сенокосов мог говорить тихо, вкрадчиво, каждое его слово ложилось, как завиток змеиного тела, все ближе к собеседнику.

– Ты последний был в «Неводе», после тебя все и началось.

– Вы мне саботаж не шейте, я тут ни при чем, – запротестовал Цветков. – Эта дрянь там уже была, все в логах есть.

– Смотрел я логи! – рявкнул полковник. – Там ни черта не понятно. Ты вошел в рабочую зону, Ерохин пустил пробный магнитный импульс, переконфигурировал кристаллы, и потом – бац, и ты пускаешь пену, а у нас на всю Колдун-гору расцветает аномалия.

Лагутенко охнул.

– Она что, все «Око» накрыла?

– До города уже достает, – мрачно сказал полковник.

Андрей побелел.

– А я думаю, почему меня так мутит. Она уже здесь, в мозгах ковыряется.

– Попроси «паутинку» у Гелия, они должны были уже отпечатать достаточно.

– Да не помогают они, – махнул Цветков.

– В каком смысле? – напрягся полковник.

– В прямом. Они как плацебо. Просто дают чувство защиты и все. Вы не знали?

Сенокосов побагровел.

– Значит, я с этим нетрадиционным обручем на голове полдня таскаюсь, а он не работает?

Цветков улыбнулся. Улыбка у него была наглая, паскудная улыбка. Щербатая, два золотых зуба в рыжей бороде сверкают, так и тянется рука приложиться с размаху.

– Очень даже работает, – сказал оператор. – Как бы вам объяснить… Я думал, вы матчасть уже досконально знаете.

– Мы не обсуждаем мою компетенцию, – сухо сказал Сенокосов. – Говори.

– От н-поля нельзя экранироваться, – начал Цветков. – Верно, Андрюш? Ага. Потому что это не поле в физическом смысле, как электромагнитное, например. Это наши научники для удобства его так называют. Для своей хреново работающей модели. Это как…

Он пошевелил пальцами, подыскивая слова.

– Это свойство нашего пространства-времени. Н-поле везде, повсюду, оно связано с людьми, оно и есть люди, все сразу, каждый из нас – его узел. Вы же не можете запретить себе мечтать, например? Воображать? Грезить? Хотя… наверное, работники вашего профиля не грезят. Профессиональная деформация.

– Ближе к делу, Цветков.

– Я уже добрался до свежего мяса истины, Олег Геннадьевич. Когда вы надеваете экранирующую «паутинку», вы себя отсекаете от н-поля, говорите себе – «я в домике, я хитрый поросенок».

Цветков сложил уголком ладони над головой и прищурился.

«Гнать, – подумал Сенокосов. – Гнать к чертовой матери. На Север, в ледорезы. Там пусть веселится. Пока язык не отморозит».

– И мозг решает – да, он в домике, он не обращает внимания на повышенный фон н-поля. При хорошем уровне аутотренинга «паутинка» не нужна, можно экранироваться волевым усилием. То есть убедить себя не обращать внимания на посторонние мысли, которые лезут в голову.

– То-то ты этими стразами трясешь, – кивнул полковник на серебряные листики, прилепившиеся к цветковским вискам.

– Так я безвольный и аморальный, Олег Геннадьевич, вы же в курсе, – вздохнул Цветков. – Знаете, в чем главная беда?

Он подался вперед, кольнул зелеными глазами.

– Можно долго сидеть в домике и делать вид, что все хорошо. Но однажды снаружи постучит волк.

Цветков трижды стукнул по стене костяшками.

– Он дунет, и ваш домик разлетится на соломинки.

– Да пошел ты со своими сказками, – Сенокосов резко поднялся. – Пользы от вас – ноль, придурки!

– Я не… – начал Лагутенко, но Цветков его оборвал, заговорил горячо, отбросив шутливый тон:

– Олег Геннадьевич, вы ведь понятия не имеете, что там живет, в «Неводе»! Никто из вас там не был. Никто этого не видит, кроме рыбаков. Кроме нас, придурков, туда никто не ныряет. А там бездна, полковник, и у нее нет дна. Нет верха. Ни черта нет. И вот ты стоишь в этой бездне, и она смотрит на тебя, а глаз у нее миллиарды, она пялится на тебя своими черными дырами и ты сам становишься такой дырой, и она смотрит тобой на этот мир. Черные цветы расцветают в темноте, и они делают темноту еще чернее. А потом – как молнии, только они лупят снизу вверх, в темноту, сотни, тысячи молний, и каждая из них бьет из человека. Мы все создаем эту бездну, там все, что придумало человечество за тысячи лет, все образы и идеи, там дышит миф, там ворочаются тени забытых богов. Куда мы лезем со своими позитивисткими мозгами, Олег Геннадьевич? Мы давно разучились верить собственной природе…

– Я скажу медикам, чтобы вам успокоительное назначили, – сказал Сенокосов и вышел.

Цветков швырнул подушку в Лагутенко, тот поймал, с недоумением на нее уставился.

– Слыхал, бесплатно закайфуем.

– Может, не надо было… так? Можно же было объяснить…

– Нет никакой разницы «как», Андрюша, – вздохнул Цветков. – Все равно нас не поймут, мы с тобой ценные подопытные кролики. Я, скажем, вислоухий, а ты ангорский. Кто будет слушать кроликов?

Глава двадцать четвертая

Федя сам не понял, как это произошло в школе. Вчерашние покатушки на Керченском мосту совсем из колеи выбили. Рашид, стервец, подрезал, Федя не удержал машину и пропахал отбойник левым боком. Пришлось срочно пилить в Суджук, а там Армен, гад. Почуял, что наварить сможет, выпотрошил начисто, весь нал выгреб, Федя еще и должен остался. Но Армен потерпит, он знает, скотина жадная, что Веселовский всегда долги отдает. Главное, что папа ничего не просек, Федя загнал тачку в гараж в полпервого, отец уже спал. Машина была как конфетка, Армен свое дело знает.

Утром, конечно, Феде влетело за полуночные разъезды, но это ничего, к папиным взрывам в духе «дармоед, сколько я тебя еще содержать буду» Федя давно привык.

Иногда его подмывало сказать – «сколько надо, столько и будешь», но Федя любил риск, а не самоубийство. Все обошлось, как и всегда, он опять всех объехал, обошел на повороте, а с Рашидом он поквитается на следующих покатушках.

Машка на его вызовы не отвечала, прислала сообщение, что сама доедет до школы, и чтобы «господин Веселовский не трудился ее забирать». Такое с Марией Петровной случалось примерно раз в месяц, это надо было просто переждать, ну, и изобразить символическое раскаяние. Искупить вину в «Медовике», например, клубничным мороженым.

Так что в гимназию Федя явился уже с готовым планом действий, какового и придерживался, пока не увидел Улиту.

Что было дальше, Федя помнил смутно. Мир стал плоским, размытым, как задний фон на снимке, а в фокусе расцветала она. Холодные белые руки, невероятно длинные пальцы, хрупкие плечи, которые хотелось обнять и больше не отпускать. У-ли-та, имя как синяя роза, в центре которой сверкало золотое зерно. Она вела его, как в пляске, за собой, и Федя шел, нет, летел вместе с ней.

Рядом кружились и другие, он с раздражением и злостью смотрел на Артема – вечно этот толстяк путается под ногами, Федя хотел прижать его в углу, объяснить, где его место, унылого дольщика…

Нет, качнула головой Улита, и злость исчезла без следа.

Маша засыпала светоплат сообщениями, потом, кажется, подошла, но он совершенно не помнил, что ей сказал. Мурашки волнами накатывали изнутри, Феде казалось, что он взлетает, как в смотрилищной картине, все с одной стороны полотна, а он – с другой, не с ними. Внутри была лютая, бешеная радость, острое счастье быть рядом с Улитой и еще что-то, чему Федя не помнил названия, наверное, стыд, да, стыд его колол тупой иглой, пока он не посмотрел в Улитины глаза, и стыд исчез.

Феде Веселовскому стало легко и ясно, потому что так и должно быть, он должен быть рядом с Улитой, потому что это правильно.

Он распахнул дверцу машины.

– Садись, ты же на Шестом ряду живешь?

Улита покачала головой.

– Я лучше сама.

– Вот еще, в возке будешь трястись! – воскликнул Федя. Он облизал губы и ласково, легко коснулся ее плеч, подталкивая к сиденью. Сердце взорвалось, ее коса сверкала перед глазами. Улита помедлила и села в машину.

– Сейчас долетим! – Федя запрыгнул за руль, посмотрел на нее дурными, совершенно счастливыми глазами и нажал на газ.

* * *

– Обалдеть, – сказала Катя. Она стояла под тенью каштана на газоне и наблюдала за происходящим – как, собственно, и весь остальной гимнасий. Сказать, что все были в потрясении – сильно преуменьшить. В этот понедельник мир перевернулся, и Локотькова страсть как хотела это с кем-нибудь обсудить. Она огляделась вокруг и с удивлением поняла, что ищет Ярцева.

«Вот еще, нужны мне всякие москвичи», – подумала девушка.

Последние две недели они и так слишком много общались, надо перерыв взять.

Лучше забежать на рынок, купить хоть что-нибудь – дома шаром покати, а она на сочинениях три алтына наколотила, и еще два заказа наклевываются. Марфа Александровна это сочинение удачно придумала. Правда, пришлось полночи сидеть, но этого того стоило. Решено, сначала на рынок, купит там заодно и фруктов каких-нибудь, и к Жанке. Она упадет от таких новостей. Ну, и надо бы узнать, как у нее дела, как отличник Мацуев воспринял новость, что скоро станет папой.

«Не гимнасий, а дурдом», – подумала она, выходя из тени. Солнце резануло по глазам, Катя поморщилась и перебежала дорогу. Что-то заставило ее оглянуться уже на той стороне улицы. В окне второго этажа она увидела Машу Шевелеву. Та стояла, не шевелясь, прижалась лицом и ладонями к стеклу.

Что-то жуткое было в ее неподвижности, в белом лице, вокруг которого текли черные волосы. Локотькова поежилась и побежала на остановку, ловить седьмой возок.

Глава двадцать пятая

Аслан сам не понял, как это получилось. День оказался какой-то чумной. Сначала Улита – это было как удар под дых, как удар в челюсть на противоходе во время ногомяча по-сочински. Голова шальная, перед глазами искры летают, ничего не соображаешь. Он только к середине дня очнулся, как-то сумел отстроиться от этого безумия, словно ему на плечи плащ накинули – холодный, шелковый, тяжелый.

Какой плащ? Откуда он этот плащ выдумал? Откуда это чувство холодного, тягучего воздуха под руками?

Его слегка лихорадило, он старался не смотреть на Улиту, в том месте, где она сидела, кружился какой-то невидимый, но сильный водоворот, он ласково, но непреодолимо затягивал каждого, кто подходил близко, и главное, из него не хотелось убегать, хотелось кружиться вокруг нее в хороводе.

«Перегрелся? Отравился? Тогда почему остальные так себя ведут? Обворожила она всех, что ли? Кто, Улита?!»

К концу дня голова прояснилась и работала удивительно четко. Аслан легко разобрался с бесконечными возрастаниями, с которыми мучился последний месяц, чем немало удивил их счетоведа.

– Аслан, у тебя прямо прорыв, – сказал Сергей Матвеевич, сверившись с ответами. Счетовед был человек доисторический, как он сам любил себя называть, и предпочитал преподавать по правилам еще советского образования – а это значило, никаких испытаний с ответами и море разливанное примеров, которые надо было решать, причем желательно на скорость.

– Вообще ни одной ошибки.

– Как-то вдруг пошло, – сказал Аслан.

И верно. Он разошелся так, что быстро пролистал весь счетный раздел за год. Наметил в светоплате для себя узкие места, которые стоило бы повторить. До выпускных испытаний оставалось всего полгода, но больше они не пугали.

Ему больше нечего бояться.

Голова была ясная, но в груди что-то тлело, словно от синего огня Улиты в него попал уголек и ворочается, не может никак утихнуть.

Аслан встал на остановке, вызвал по умнику извозчика – заказ перехватило сразу четыре артели, он выбрал «Перуна». Машины у них были старые, «Датсуны» и «Гранты», но приезжали они быстрее всех.

– Сначала в ближайший цветочный, потом на Воздухоплавателей, семьдесят.

Когда машина отъехала, он перехватил букет, подбежал к подъезду. Старый кнопочный замок, который не меняли лет двадцать, еще работал, но Аслан помнил код. Пальцы пробежали по кнопкам, дверь пискнула, открылась.

Навстречу из душной темноты подъезда вывалилась бабка, застегнутая на все пуговицы, в глухом зеленом пальто, она пробежала по его лицу цепким взглядом, яростно взмахнула палкой.

– И чего тебе, чего тебе здесь надо, черный? Проваливай, проваливай, черт окаянный, чур меня!

Аслан опешил.

– Бабушка, вы себя хорошо чувствуете?

– Да уж получше тебя, – фыркнула бабка. Она обогнула Аслана по широкой дуге. – Шел бы ты отсюда, жених. Экую дрянь за собой тащишь…

– Цыганка, что ли? – засмеялся Аслан. – Погадать хочешь?

Бабка смачно плюнула ему под ноги.

– Совсем сдурела! – возмутился Аслан и нырнул в подъезд. Бабка была явно не в себе, наверняка свою долю на лекарства нюхачам продала, вот и мается. В дольных посадах таких полно, особенно среди стариков.

Подъемник был где-то наверху, глазок его мигал, мол, ожидайте, но Аслан не стал ждать – побежал по лестнице, перемахивая через стесанные ступеньки.

Второй, третий, четвертый. Стены когда-то были белыми, но давно уже были обожжены подпалинами в углах, плотная вязь надписей начиналась от подъезда и кончалась, наверное, на самом верху. Угольно-черные днем и светящиеся мертвенно-зеленым в темноте, надписи вели летопись дома, рассказывали, кто с кем и когда, сообщали о непристойном поведении обитательниц дома и восхваляли мужественность обитателей.

Торжественные красно-золотые иероглифы «Благоденствие, единство, процветание» – следы ежегодного Дня Китая, общесоюзного праздника единения с братским народом, – были изгажены до неузнаваемости речевками «Россия – сила, Чина – могила!» и разными запрещенными значками.

Вообще-то за это давали как минимум шесть месяцев, но Аслан сомневался, что местный участковый вообще сюда заглядывал. На последней лестничной клетке перед ее квартирой он остановился, разгоряченный. Уголек внутри разгорелся в светлое пламя. Юноша вытянул из кармана маркер и прямо по центру иероглифа двумя взмахами набросал волчью голову. Знак Особого приказа, сильный знак.

Вело его сегодня, разрывало, хотелось орать и бить ногами в стены, и еще немного, и он сорвется с катушек.

Он ударил по кнопке звонка.

Жанна открыла не сразу, вышла смурная, растрепанная, но сердце у Аслана екнуло, едва он увидел ее оленьи глаза, ее длинные ресницы.

– Ой… – девушка попятилась от букета – ирисы, лилии, какие-то папоротники и прочие дары полуденной стороны, больше похожие на птиц, случайно присевших на ветки, чем на цветы. – Аслан, ты чего…

– Мама дома? – спросил Аслан, придвигаясь.

– Нет, – растерянно сказала Жанка, – она к тете поехала, за орехами. Вечером только приедет.

– Орехи, – недоуменно повторил юноша. – Глупости какие говоришь, орехи какие-то…

– Ничего не глупости, – слабо возразила Жанка, зарывая лицо в букет. – У них в прошлом году такой урожай орехов был, девать было некуда. А ты вообще зачем пришел…

Уголек заворочался, обжег грудь. Аслан почти втолкнул ее в квартиру, в полумрак прихожей, освещенный слабым светом из коридора на кухню, захлопнул дверь.

Жанка молчала, прижимала букет к груди, ирисы белели в сумраке. Он шагнул к ней, принялся целовать лицо, глаза, шею, пальцы скользили по светлому шелку. Она была прохладным белым светом, она была июньским морем, принимающим его пламя полностью, без остатка, она так долго ждала его и вот он пришел.

* * *

По стенам ползали тени: вот дракон летел, летел и никак не мог нагнать крылатого пса с горящими глазами, а следом девушка с распущенными волосами, и танцующий ангел, распахнувший крылья, и загадочный человек с тростью.

Аслан подталкивал его пальцем, светильник кружился, кружился, дракон летел и ангел танцевал.

Жанка умудрялась делать удивительные вещи из бумаги, фольги, всяких картонок, сердечек-самоклеек, объемных пуговиц и прочей лабуды.

– Не мучай мой фонарик, – попросила Жанка, натягивая одеяло.

Аслан улыбнулся, поцеловал кучерявую макушку.

– Он мне нравится.

– Аслан… – она погладила его по щеке, поднялась на локте. Посмотрела внимательно, протяжно.

– А ты чего вдруг пришел?

– Соскучился и пришел.

– Ты же насовсем ушел.

– А! – Аслан поморщился, присел. – Вот чего ты начинаешь, а? Пришел, потому что пришел, чего тут непонятного?

– Удивилась просто, – сказала Жанка. – Бац, такой, с букетом. Весь как на иголках. Случилось что?

– Да ничего не случилось, просто соскучился, – Аслан начинал раздражаться. И почему Жанке всегда надо начать выяснять отношения, когда все хорошо?

– Ты не говорил… о нас? Не говорил с отцом?

– С чего бы? – удивился Аслан. – Мы же с тобой все решили.

Она села, закрылась одеялом.

– Я просто подумала… вдруг ты говорил с ним. Ну, про нас, про маленького.

– Жанн, ты чего? – Аслан поднялся. – Ты опять начинаешь? Мы же все решили. Я через неделю деньги достану. Мне обещали подкинуть одного знакомого лекаря. С грамотой! Договорились же, я с этой ерундой разберусь. Ты вообще сейчас о чем, какой маленький?

– Он не ерунда, Асланчик, – сказала она. – Он ребенок. Мой и твой. У него ручки есть, ножки.

Аслан втянул воздух, встал с продавленного дивана. Принялся одеваться. Все вдруг опрокинулось, тишина, бывшая в нем, исчезла, уступила место темному вихрю, в сердцевине которого ворочался багровый уголек, не давал покоя, все больше, и больше растравлял сердце.

– Ты о чем думаешь, Жанка? Ты как думаешь, все это будет? – спросил он. – Будешь по квартире ходить, как воздушный шар, а я тебе буду апельсины носить? А потом из роддома прямо к родителям повезу, знакомиться? С ребенком на руках? Ты как себе все это представляешь?!

Жанка молчала. Лицо у нее сделалось бледным, некрасивым, каким-то опрокинутым.

Аслан ходил по комнате и не мог успокоиться, говорил, говорил, хотя надо было помолчать. Жанка бледнела все больше, но он не мог остановиться. Та сила, которая его вела с самого утра, не давала покоя. Уголек разгорался, искры летели, срывались с языка злыми словами.

Она уткнула лицо в колени, закуталась в одеяло.

«Плачет», – понял Аслан. Это его еще больше разозлило, залетела и ревет. Дура, какая же дура. Если она оставит этого… Аслан не называл его никак даже про себя, это не ребенок, это вообще ничто.

Аслан оделся, выскочил из хором. Слетел по лестнице, пинком распахнул дверь…

– С ума сошел?! – Катя Локотькова выронила пакет. Мандарины разлетелись по мостовой оранжевыми звездами. Аслана как током ударило, юноша впечатал каблук в мандарин, размазал по асфальту.

– И ты еще здесь! – с бешенством выпалил он, рванулся прочь из двора, подгоняемый лютым огнем внутри. Катя, остолбенев, проводила его взглядом, торопливо собрала мандарины и поспешила в подъезд.

Глава двадцать шестая

Сенокосов расплескал кофе, швырнул пластиковый стаканчик в урну и не попал, промахнулся. Он схватился за светоплат.

Красная, красная зона!

– Паша, что?

– Выясняем, Олег Геннадьевич, – тут же отозвался Павел. – Пока Гелий сам сказать не может, был скачок, но тут же исчез. Возможно, просто сбой. Да вы сами видите, наверное.

Полковник посмотрел на светоплат. Диаграмма светилась зеленым.

– Сейчас подойду.

Из угла, сойдя с зарядного круга, выполз самоуборщик. Проглотил стаканчик, завертелся на месте, уничтожая кофейный след, потом двинулся к сенокосовским ботинкам с явной целью зачистить и их.

– Отвали! – полковник пинком отбросил назойливый кругляш. Не хватало ему еще, чтобы какая-то китайская автоматическая дрянь испортила его Берлути. Такие туфли не так-то просто теперь достать.

Китайцы, куда ни плюнь. Пылесосы и те из Поднебесной.

Светоплат горел зеленым, значит, несколько минут у него есть. Олег Геннадьевич, пребывая в расстройстве, толкнулся в служебный коридор. Знал он одно местечко, там датчик дыма сбоил, а покурить просто необходимо.

Только что звонил Аршинцев, глава проекта «Новая заря».

Коля никогда не звонил просто так. Что-то просочилось, какая-то крыса стукнула.

«А чего ты ждал? – сам себя спросил Сенокосов. – Аршинцев – гусь битый, по одним методичкам учились. Наверняка внедрил какую-нибудь землеройку в персонал. Причем не в ближний круг, а в среднее звено. Лаборанты, старшие инженеры. Такие, как Ярцев, например…»

Олег Геннадьевич немного обдумал эту мысль. Читал он личдело Ярцева, ничего подозрительного. Хороший сотрудник, даже ценный. В меру пьющий, женат одним браком, жена умерла пять лет назад. Сына привез с собой, он тоже в «Заре», показатели, значит, хорошие у парня.

Коля не спрашивал напрямую, ждал от него первого хода, но Сенокосов разве враг себе? Все в порядке, и даже более – возможен скорый прорыв в разработке «Верши». Все хорошо, прекрасная маркиза.

Аршинцев не стал давить, о какой-то ерунде поговорил, зачем-то рассказал об отпуске, который провел с женой на пляжах Хайнаня, нахваливал тамошний суп из крабов.

Крабов! Сенокосов эту морскую дрянь на дух не переносил, лучший краб – это риб-стейк из мраморной говядины со степенью прожарки велл дан.

Ах, какие стейки он ел в лондонском Гудмане. Когда он еще туда попадет…

Полковник приоткрыл дверь, огляделся – в коридоре никого не было. Самоуборщик все еще крутился по покрытию в месте бывшего кофейного пятна, чем-то оно не устраивало его высокие понятия чистоты. Сеносоков щелчком отправил окурок прямо в округлый металлический лоб, пусть пашет скотинка.

Из зоны отдыха до центрального идти было минут десять, Олег Геннадьевич прошел через теплицу. За стеклом по небу плыли облачка, глицинии раскинули под солнечными лучами разлапистые листья. Если не вглядываться в небо, возникало полное впечатление зимнего сада.

Сенокосов постучал по стеклу. Световые панели были совместной русско-китайской разработкой, светоплат, на котором он работал, – тоже.

– Крабы, крабы, – пробормотал Сенокосов, спускаясь в лифте на минус четвертый. – Коля даже раков не ел, брезговал. Хреново дела, значит, обстоят.

Судя по всему, дорогой братский народ пронюхал о проекте «Невод».

– Чтоб у вас рис в горле встал, – сказал Сенокосов.

Светоплат мигнул и выдал красный цвет. Числовой показатель напряженности н-поля подрос на порядок.

* * *

Денис решил прогуляться, пошел пешком от школы. В срединной части Суджука он был всего пару раз, Локотькова все время утаскивала его на набережную – излюбленное место прогулок местных. Такое чувство, что они любого приезжего, едва он сходит с поезда, хватают и волокут на набережную. Смотри, тычут гостеприимные суджукцы, вот наши конские каштаны – правда, здоровые, где такие еще увидишь? А вот водометы, прямо в заливе, а вот клетки с облезлыми павлинами и невозможно тупыми страусами, а вот наши пруды с черепахами – красноухими, между прочим. А вон под листами кувшинок, распластанными по черной воде, лениво поводят хвостами оранжевые джапанские карпы, ты ведь таких не видел? А вот Суджук-град, смотри, какие башни…

И гость, который сто раз видел и каштаны, и страусов, и карпов, и по горло сыт стеклом и камнем, кивает и соглашается – да, удивительно. Не обижать же этих добрых и приветливых людей?

Катя мечтала о Москве, но показывала Суджук с гордостью – это вообще была черта местных, которая удивила Ярцева. Они любили свой город, привычно ругали понаехавших черных, но куда больше – желтых, которые за перевалом разбили теплицы. Прилетели ли лебеди, заходили ли дельфины в бухту, пошла ли хамса – это были новости, ими делились на остановках, в цирюльнях, в лавках.

Денис свернул с срединной улицы Советов, пронизывающей город, как шампур, нырнул в тихие дворы старых пятиверховок.

Несколько пацанов колотили мячом на игровой площадке, а вокруг, под тенью акаций носилась разновозрастная мелочь. Хлопая сандалиями, они гонялись друг за другом с краскометами, играли в войну – кто из них был пиндосом, а кто нашим, разобрать было невозможно. Заряды красной липкой паутинки лепились на футболки, и тут уж не отвертеться – убит так убит.

А вот сцепились, выясняя, кто убил и кто убит, поругались, покричали – быстро, как вспыхивает шутейный огонь, сошлись в кружок и забормотали считалку.

Считалку! Денис уж не помнил, когда вот так бегал, наверное, в деревенском детстве, когда мама вывозила его в Вохму, к дедушке. Никто в Москве давно так не играл, она была разгорожена заборами, самодвижными воротами, межевыми заставами, раздроблена на десятки малых городов, замкнутых в своих границах. Дольники пересекали ее по рабочим дневным пропускам, а детей до получения «времянки», конечно, не выпускали без взрослых. Зато в столице безопасно, в столице порядок. Денис не жаловался, у него был пропуск-вездеход второго разряда, с таким можно было даже в Средину попасть. Не на Красную площадь, конечно, но все же.

Ярцев пересек двор, прошел мимо бабушек, крошивших хлеб голубям, наступил на поребрик – покосившийся, выщербленный, но беленый, и пошел по нему как по бревну. Плевое дело, если не думать о том, какое это плевое дело и как ты клево идешь. Иначе все, оступишься.

Смешные эти суджукцы, они хвалятся башнями и карпами, а надо хвалиться такими двориками. Солнцем, бьющим сквозь ветки акаций, кошками, спящими на подоконниках, цветами в суховатой земле, велосипедами, висящими на приступках, лианами девичьего винограда, заплетающими стены. Город – это не камни, не стены, это люди, которые в нем живут, их жизнь прорастает сквозь камень, легкая, неуловимая, как тополиный пух, и упрямая, как одуванчики.

Денис плыл в прохладном воздухе, как потерявшийся парусник в далеких морях, он сделал петлю по дворам и вышел к остановке токовых возков. Умник считал знак остановки и выдал ему сложную путевую сетку. Если он сядет на седьмой или четырнадцатый, через три остановки будет у дома.

«Папа уже вернулся или нет? – подумал Денис. – Уехал на свое глядело бог знает когда».

Подошла «семерка». Ярцев вошел в двери, махнув гимнасическим пропуском перед заграждением. Устроился в самом конце, в углу – он любил это место, пусть там трясет, зато всех видно, а если не хочешь смотреть, так отвернись к окну, гляди, как убегает назад город. Он пятится, разматывается вдаль, мимо идут люди, едут машины, и никому до тебя нет дела.

Возок качался, как лодка по улице-реке, уплывали вдаль смешные светильники с навершиями в форме корабликов. Морской город, здесь даже при «обнаружении подозрительных предметов» следует обращаться к команде возка.

Смешно, ну какая команда? Водитель и охранник, дед лет под шестьдесят.

Возок затормозил. Похоже, пробка. Денис заскучал, принялся разглядывать плакаты. Белозубый воин в пятнистом, военного покроя платье призывал идти на службу в пограничные войска Закатного воеводства, защищать границы русского мира от агрессивного оскала НАТО, что было немного странно, потому как на Западе НоРС граничил не с враждебной Окраиной, а с дружественным Донецким кругом.

На другой стене второй, такой же белозубый его брат-близнец в черном морском платье, с тельняшкой, рвущейся на могучей груди, звал бросить скучную землю и вступить в ряды морской пехоты. Третий их брат, гражданской наружности, обнаружился на скосе потолка у выхода. В телогрейке нараспашку, в обнимку со слегка задубелым китайским другом они жизнерадостно махали рукавицами на фоне ледяных гор. Надпись на плакате гласила: «Русская вода – здоровье на года!» Шрифт чуть поменьше приглашал на Север, в артели ледорезов.

Больше ничего интересного на стенах не было. Денис вернулся к изучению улиц. Вокруг творился непривычный для Суджука московский ад – как на Третьем кольце в шесть часов дня. Бодались друг с другом округлые туши вездеходов, между них пытались протиснуться маломерные машинки, а нахальные токовые двухколесы проскальзывали в совсем уж невозможные зазоры.

Натуральная «трешка». Не хватало только чернявых коробейников, предлагающих в этом стоянии все, что душе угодно – от успокоительных леденцов «Водительские», одобряемых Лекарским приказом, до свертышей дешевого индийского табака, совсем не одобряемых. Как правило, в каждой пробке еще и сновали юркие зарядные тележки с токохранами, которые толкала пара таджиков. Всегда находился бедолага, который за возможность подпитаться был готов отвалить несколько алтын – а куда деваться, если заряд бака на нуле?

Московский голова коробейников гонял, грозился извести под корень или хотя бы на учет поставить, но они как топтали московские улицы, так и топчут.

«Что ж там случилось?» – Денис вытянул шею, но в этом раскардаше понять что-нибудь было решительно невозможно. Возок медленно выплыл на площадь, поравнялся с громадой торговых рядов. Светоплат у Дениса задрожал.

Ну конечно, забыл закрыть входящее русло и вот, пожалуйста – десяток продажных входящих. Умники громады тут же завалили объявлениями. Десятихоромное смотрилище «Ярило» звало на первый показ «Огненной дуги», нового военного полотна о войне с хунтой, лавки зазывали на новое летнее собрание Амалии Даггубати, предлагали исключительные копии световых очков прямиком из Сингапура или хотя бы белорусские футболки из настоящего хлопка – последнее поветрие! Телорисовальня «С иголочки» разворачивала целую радугу услуг: от росписи гжель-махенджи до умных набоек, отражающих настроение владельца. Денис раздраженно стер все, заблокировал открытое русло.

По возку прошло волнение, люди вставали с сидений, шептались. Женщина рядом с Денисом охнула, прижала руку ко рту. Ярцев обернулся.

«Скорые», бесшумно вращающие мигалки, сыскные машины. Толпа сыскарей, в их темно-синем море – вкрапления черных казачьих бешметов.

Военный грузовик завалился на правый бок, подмял тяжелой тушей машину. Ярцев разглядел серебристый остов, увидел под ребристыми колесами «Урала» смятый числовик ряда «Аз». Вцепился в поручень, во рту пересохло. Звуков он не слышал, возок плыл мимо, он как во сне смотрел на машину Феди Веселовского. Красные пятна на сером смолокамне. Кубики разбитого стекла. Белые ошметки защитной пены, пар столбом из охладителя.

Денис поднял умник и включил запись.

Бледный, как полотно, солдат топтался возле «Урала», бессмысленно мусолил в уголке рта незажженную сигарету, хмурый сыскарь стоял рядом, набивал показания на светоплате.

Лекари загрузили в «Скорую» каталку с телом, лекарь поднял с асфальта рыжую туфлю, забросил в «Скорую», захлопнул дверь.

Ярцев увидел Улиту. Два казака придерживали ее под руки, вели к обочине, к вездеходу. Перед тем как сесть, она обернулась. Ярцев вздрогнул – на лице ее застыла легкая недоуменная улыбка, светлые, как промытые дождем глаза сияли голубым светом.

…Он выскочил на остановке, побежал к перекрестку.

Сыскари сворачивались, «Скорые» уехали, и урядник со здоровенным ящиком объемного снимала на боку махал водителю подъемника, который стаскивал «Урал» с раздавленной машины Веселовского.

Ярцев протолкался сквозь толпу к краю дороги.

– Что случилось?

– А то не видишь, – отозвался жилистый дед с хмурым, морщинистым лицом. – Догонялся, гонщик. Хотел на красный проскочить, думал, самый быстрый.

– Совсем еще малец, кто таким только права дает? – вздохнула женщина с другой стороны.

– А то вы не знаете, как они эти права получают, – сварливо сказал дед. – В два прихлопа, три притопа. Вон сколько ментов набежало, – он кивнул в сторону сыскарной машины.

– Когда автобус в Цемдолине перевернулся, я и то столько не видел. Золотая молодежь.

– Ой, мужчина, вы чего? – тетка с сумкой испуганно оглянулась. – Возок это, возок. Не дай бог, Словнадзор услышит.

– Да в гробу я их видел, – проворчал дед. – Корежат язык, идиоты…

Дед не договорил, двинулся прочь, на зеленый сигнал пешеходного перехода. Ох, договорится дед – снимут его на умник, запишут речь крамольную и в удаленную приемную Словнадзора пришлют. Доносчику – поощрение денежное, а деду – виру немалую.

Денис стоял, тупо смотрел на искореженную груду металла. Он никак не мог совместить в голове Федю Веселовского и тело, которое безжизненно качалось на каталке.

Запястье кольнул беспроводник умника, пришло входящее. Денис бездумно открыл умник.

Катя Локотькова.

«Если можешь, приходи. Как-то все хреново. Я здесь».

Четыре грустных улыбки, прилепленный высотный снимок набережной и жирная точка в самом ее краю.

Глава двадцать седьмая

– Гелий Ервандович, я правильно понимаю – вы не знаете, что происходит? – уточнил Сенокосов.

– Рабочая модель пока не готова, – признался профессор.

– У вас осталось два дня, а ваша аномалия ведет себя совсем не так смирно, как вы обещали.

– Ну, пока ничего страшного не случилось, просто скачки н-поля невыясненной природы. Немного увеличилась площадь покрытия.

Полковник прошелся по залу, поглядывая на собравшихся.

«Может кто-то из них сливать информацию Аршинцеву? Вполне может. Игнатьеву маловато наше предприятие, ему бы большой стан под руку. У Ерохина больная сестра в Ангарске, рак, на хорошие лекарства нужны очень большие деньги. А Гелий бы развернулся, не будь меня рядом. У каждого есть мотив».

Но одно дело сливать Аршинцеву, это их круг, это внутри Научного двора. Таковы правила игры – глава приглядывает за проектами, которые ведет, используя все доступные ему возможности.

Но совсем другой коленкор, если кто-то из команды Сенокосова перестукивается с китайцами.

«Слишком много они уже взяли, – подумал полковник с вялым раздражением. – Уже ножки свесили и погоняют, узкоглазые».

– Итак, какова картина на пять тридцать вечера. Этим утром произошло изменение конфигурации н-поля, образовался протяженный сегмент повышенного н-поля в центр города, – сказал Сенокосов. – Энергопотребление оставалось в пределах трех гигаватт, аномалия сохраняла стабильность. Затем, примерно в пятнадцать десять, был зарегистрирован первый скачок напряженности н-поля в Центральном районе и следом, через пятнадцать минут – второй скачок там же. После этого аномалия стремительно увеличилась в размерах, поглотила сегмент, и теперь ее границы проходят по контуру владения лесхоза «Суджукский», СНТ «Бриг», далее по линии улицы Воздухоплавателей и по Гатина вплоть до бухты. Далее граница идет по набережной, затем Туапсинский тракт и Видова. То есть сейчас аномалия полностью накрывает Колдун-гору, Второй район, Бугры и Центральный район. При этом мы никак не продвинулись в понимании природы этой вашей амебы. У вас есть что добавить, Гелий Ервандович?

– Нет-нет, Олег Геннадьевич, вы все изложили в точности, как оно есть, – отозвался профессор. – Могу сказать, что мы скоро закончим расчет уточненной модели, тогда многое, возможно, прояснится.

– Скоро – это когда? – хмуро спросил полковник, потирая обруч. Верить Цветкову – себя не уважать, не защищает он, как же. Мастерская уже распечатала «паутинки», и теперь они красовались на голове у каждого. Профессор, Паша, Игнатьев, Ерохин – все кивали головами, сверкали литиевыми обручами. С одной стороны, Сенокосов уже не чувствовал себя идиотом не той ориентации, а с другой – совещание сильно походило на собрание эльфов или встречу клуба анонимных борцов с захватчиками из созвездия Сириуса.

– К полуночи, может, к утру.

Полковник кивнул, взгляд его перешел на Игнатьева.

– Наум Сергеевич, с какой целью вы запрашивали прогноз свободных мощностей? У нас резерв мощности еще три гигаватта. Техрегламент не предполагает забор мощности из краевой энергосистемы.

– Чувство у меня есть, что понадобится, – спокойно ответил Игнатьев. – Не все, Олег Геннадьевич, в регламенте предусмотреть можно. А возможность подпитаться у нас есть, при закладке объекта мы установили подстанцию и линию кинули. Пару гигаватт она вытянет, это поможет при внештатной ситуации. Вдруг ребятам понадобится пиковый управляющий импульс на магниты, а у нас вся мощность в эту амебу уходит?

– Какая предусмотрительность.

– Вообще-то думали, что отдавать будем, – пояснил Игнатьев. – Что реактор выдаст больше, чем нам требуется. Никто же не думал, что у нас тут такая страхолюдина заведется.

– Наум Сергеевич, я вас уважаю как прекрасного специалиста, – сухо сказал профессор. – Без вашего реактора мы бы ничего не смогли. Но, простите, вы вообще не понимаете, с чем мы имеем дело.

– Это не беда, – вздохнул Игнатьев. – Беда, что вы не понимаете.

Гелий Ервандович подпрыгнул, но Сенокосов его порыв погасил:

– Профессор, я вас прошу – без выяснения отношений. Работать надо. Паша, что в городе?

– По сводкам все как обычно, – сказал лейтенант. – Было, правда, в Срединном районе серьезное происшествие, гоночная машина столкнулась с «Уралом», но на этом перекрестке регулярно бьются. Там светофор…

Сенокосов кивнул.

– Всем спасибо, будем работать дальше.

– А что с сотрудниками, Олег Геннадьевич? Отпускать? Люди волнуются.

– Усильте ночную смену, Наум Сергеевич, – Сенокосов посмотрел на главного энергетика блеклыми усталыми глазами. – Остальных можно пока отпустить.

* * *

– Сколько она уже там? – шепотом спросила Алина.

– Третий час, – таким же подавленным шепотом ответила Галина Федоровна.

В уборной была тишина, рыдания стихли, только вода едва журчала и было слышно, как Маша шмыгает носом.

– Ужас какой, – Алина вздохнула, открыла шкафчик, достала стопки, бутылку коньяка. Жестом спросила у домработницы, та протестующе замахала руками, но потом пожала плечами и показала – мол, вот столечко. Алина разлила коньяк, вручила шоколадную конфету Галине Федоровне. Они синхронно опрокинули стопки, домработница закашлялась, откусила конфету и выпучила глаза.

– С… с ликером, – сдавленно просипела она.

– Тьфу ты! – Алина всплеснула руками, налила воды, сунула стакан Галине. – Совсем я с ума сошла.

– Какой кошмар, – Галина Федоровна отдышалась, но так и держала пустую рюмку в руке, забыла ее поставить. – Какой ужас, такой молодой.

– Она ведь могла с ним ехать! – прошептала Алина. – Федя же ее всегда подвозил, как же она в этот раз к нему не села?

– Не знаю, не знаю. Поссорились они, что ли? Я звонила ее подружкам, они говорят, Федя с другой девочкой уехал.

Алина медленно села. Глаза у нее стали круглыми от изумления.

– Да ладно? Федя? Федя Веселовский? С другой? Да с кем же, кого он лучше Маши нашел, совсем сдурел, что ли?

– Девочки говорят… – домработница отпила воду, – говорят, с Улитой Козак. Поверить не могу.

– Дочкой отца Сергия? – Алина налила себе вторую рюмку. – Быть не может. Нет, они ошиблись, такого точно не может быть. Кто угодно, только не Улита. Вы же ее знаете.

– Еще бы! – кивнула Галина. – Я в храм Михаила каждое воскресенье хожу, Алина Даниловна. Я всю их семью знаю, и батюшку Сергия, и матушку его, она сейчас в роддоме, и детишек всех. Улита на клиросе поет. Хорошая девочка, она бы никогда с Веселовским никуда не поехала. Не так воспитана она.

– Да никак она не могла, нет, – замотала головой Алина. – Ошиблись девочки.

– Ой, не знаю, не знаю, – вздохнула домработница. – Как представлю, что Маша могла быть там. Говорят, машина всмятку, в лепешку ее раскатало.

– Машу бог уберег, – убежденно сказала Алина.

Входная дверь распахнулась.

Галина Федоровна ойкнула и спрятала стопку за спину.

– Где она? – с порога спросил судебный обвинитель города Суджук Петр Шевелев.

– Петя, Петенька, – Алина подскочила, на цыпочках подбежала, торопливо зашептала:

– В уборной она. Заперлась и не открывает.

– Давно?!

– Третий час.

– А вы тут коньяк лакаете?! – Петр отодвинул жену, подошел к двери. – Машуль, ты там как? Машка, скажи что-нибудь.

Она молчала так долго, что Петр уже подумывал, не сломать ли дверь. Потом долетело слабое:

– Уходи, папа.

Обвинитель приободрился. Отвечает – уже хорошо, значит, дурить не будет. Он пытался вспомнить, есть ли что-нибудь режущее в уборной – бритвы, стекла, но никак не мог сообразить.

Об аварии ему сообщили сразу же, как только дорожники опознали машину Федьки. Вот же дурак, сколько раз он ему говорил. И Веселовский-старший хорош. Баловал наследника. Вот и добаловался. Лекари говорят, Федя в коме.

– Маша, доча, выходи, – позвал Шевелев.

– Оставьте меня, уйдите все!

«Плохо дело, – подумал Петр Ефимович. – Эдак она себя накрутит. Ей бы успокоительного…»

– Маша, открой!

Петр дернул дверь, и его будто ударило чем-то навылет сквозь полированное дерево. В голове зашумело, он отступил, сел на диван.

– Петя… – осторожно позвала Алина. – Петь, ты чего?

– Нормально, – еле ворочая языком, сказал Шевелев. – Посижу.

Алина метнулась к столу, принесла стопку коньяка. Шевелев, не глядя, опрокинул ее, выдохнул. Онемение, сковавшее его изнутри, разжало тиски, отступило.

Он встал, пошел на второй верх.

– Я полежу немного, Алина.

– А Маша? – хором спросили женщины.

– Оставьте ее, – бессильно сказал Петр. – Сама выйдет.

Глава двадцать восьмая

– Ужас какой, – сказала Катя. Они сидели на слоистых валунах, позади двухсаженная стена искусственного камня – лоб набережной, впереди, в пяти аршинах, начиналось море. Узкая полоска каменистого солнцебрега тянулась саженей на двадцать. Дальше набережная кончалась, начинался скалистый лом берега и тянулся до самого старого причала, закрывшего пол-окоема.

Сюда точно никто из приезжих не захаживал, здесь никаких развлечений, кроме тех, что люди несли с собой и оставляли потом морю. Вода перемалывала в мягкой пасти бутылки до прозрачных, как леденцы, окатышей, растворяла бумагу, сгрызала дерево, и только многомерник, вездесущий многомерник шуршал на камнях. Удобная штука этот многомерный материал, все из него можно вылепить. Раньше его называли пластик. Но море медленно перетирало и его, морю торопиться некуда. В бурых водорослях прятались крохотные крабы, чуть что, они прыгали в воду, забивались под камни.

– Жуть, – повторила Катя.

Она снова и снова пролистывала запись Дениса. Потом полезла в «Облака», в суджукские содружества, которые уже взорвались веером ярких ярлыков «Веселовский все», «Федя!!!» и так далее.

– Пишут, что Федя в мертвосне, – сказала она. – А запись чего не выложил? Это ж бомба, набрал бы подписчиков под тысячу разом.

Ярцев пожал плечами.

– Не знаю, почему вообще записал.

– Ты что, из анциферов? – прищурилась Локотькова. – Из тех, которые бегут от сетевого общества? Вот бы не сказала.

– Да ну, глупости какие, – поморщился Денис. – Я что, похож на придурков, которые свои удостоверения жгут, страницы удаляют и в землянках живут? Просто не люблю это. Как будто оттого, что я снимок сделаю или запишу, или еще круче, объем сниму, я сам стану кем-то другим. Каким-то более живым, чем до этого. Как будто оно, то, что я снял, мне принадлежит, хотя на самом деле ничего тебе не принадлежит. Вообще. Вот ты сейчас летишь на крутой тачке, рядом девочка, а впереди долгая и счастливая жизнь. А потом раз – и тебя как господь бог сщелкал. И все изменилось, и жизнь у тебя другая, и сам ты другой. Если жив вообще. Не знаю, сложно все это объяснить… Да и зачем тебе!

Ярцев разозлился – непонятно на что, забрал у Кати умник.

Она не обиделась, вздохнула:

– Жалко Федю. А с Улитой ничего, ни царапины. Бывает же так, уцелела.

– Может, и ни царапины, – сказал Ярцев. – Только вряд ли она уцелела.

– В каком смысле? – насторожилась Катя.

Денис вспомнил улитины глаза – без тени страха, промытые счастьем, посреди того ужаса. Не бывает таких глаз у нормального человека в таком положении.

– Так, чудится, – отмахнулся он. – У тебя-то что случилось?

– День сегодня какой-то безумный, – задумчиво сказала Катя. – Федя… и еще.

Она откинула рыжие волосы, качнула серьгами – большими кольцами, внутри которых завертелись кольца поменьше, а внутри еще, и еще – не серьги, а прямо модель частицы с кольцами янтарников.

Денис вдруг подумал, что в школе она такие не носит. Это что же – она на встречу с ним надела?

Да ну, бред. Мало ли где моталась после гимнасия, вот и нацепила серьги.

– Нет, со мной все хорошо, у подруги беда. Большая беда.

Ага, подумал Денис, сейчас я бы должен был спросить: «Может, помочь?»

Но он не спросил.

– Ненавижу это слово, – вдруг продолжила Катя. – Дольница. Куда бы ни пошла, они тебе в лицо: девочка, ты по доле? Девочка, ты же понимаешь свое положение? Будь умницей, Катя, учись хорошо, иначе знаешь, что будет. Ненавижу.

Денис молчал, но девушка его прекрасно понимала.

– Тебе без разницы, – мотнула она головой. – Ты из высшего разряда. Что тебе рассказывать?

– В разряд распределяют после второго испытания, в одиннадцатом, – напомнил Ярцев. – Так что ты там можешь оказаться, а я пролететь.

– Сам-то веришь?

– Так в чем беда? – спросил Денис. – У твоей подруги?

– Тебе-то что? – криво усмехнулась Локотькова. – Ты можешь из кармана две тысячи алтын вынуть?

Ярцев присвистнул.

– Зачем тебе столько?

– Не мне. Ей. Видишь ли, дорогой Денис, власть Нового Российского Союза заботится о народе, но забота эта опирается на основу ответственности. Уроки «Роднознания» прогуливал?

– Нет, я эту лабуду помню. А вот ты к чему ее вспомнила?

– Это не лабуда, – зло сказала Катя. – Ты про закон о «материнском долге» слышал? Да откуда, тебе же не рожать.

Она стукнула по умнику, с выражением прочитала: «Семья должна располагать достатком для рождения ребенка, в противном случае его изымают у безответственных родителей и помещают в чадолюбивые учреждения ПОРБ». Посмотрела на него в упор, прострелила серыми глазами:

– Ребенок у подруги будет, ясно? А у нее даже «времянки» еще нет. Из семьи – одна мать с дожитком по болезни. И плод она травить не будет.

Денис поразмыслил, понаблюдал за чайками в небе. Наглее ворон, они носились над берегом низконизко, распугивая голубей.

– На взятку деньги?

– С ума сошел? Может, это у вас в Москве так дела решают, а у нас порбовцы цельнолитые. Тронешь, аж звенят от сознания своего долга. Нет, ПОРБ отвалит, если на счету семьи будет не меньше тысячи алтын. Дети нынче недешевы, Ярцев.

– А еще одна тысяча зачем?

– Дерева накупить, построить самолет и улететь отсюда к ядреной фене! – сверкнула глазами Катерина Федоровна. – Все, я пошла. До школы, разрядник.

Ярцев только рот открыл, а она уже прыгала по камням, раздраженно размахивая сумкой.

И что это было?

Он поднялся, отряхнулся, пошел в другую сторону. Там, на диком лежале он еще не был. После таких разговоров надо проветриться.

«И чего она на меня набросилась? – подумал Ярцев. – Я, что ли, эти законы принял? Ребенка этой подруге сделал?»

Он замер на остром гребне скалы, закачался, ловя равновесие.

А может, она о себе говорит? Выдумала подругу, а сама залетела?

«И с чего она тебе такое будет рассказывать?»

А с чего она вообще это рассказала?

Денис сел на скалу у края прибоя.

– Ну вообще ничего с ними понять нельзя, – пожаловался он маленькому серому крабу, который осторожно выглянул из каменной тени. – Приходи – мне хреново, отвали – мне хреново. И где разум?

Море – ласковое, зеленое, прогретое жарким солнцем, шелестело, облизывало камень. Он смотрел в его светлую, дымящуюся серебром даль. Отец страшно злился, когда на Дениса находило такое состояние. Мерцание, как он его называл.

Он был будто зеркало в глубине комнаты. Там, за окнами шумела осень, тополя качались и бросали в окно свои серые тени, солнечный свет вместе с воздухом затекал в дом, где у дальней стены стояла тихая зеркальная гладь. В него падали обрывки разговоров, в него сыпались обломки света и тени, он впитывал все без остатка, без размышления, бездумно и безучастно. Он мерцал, а внутри, в прохладной зеленоватой зазеркальной мгле, скрытой даже от него самого, совершалась неведомая работа. Все укладывалось в его сердце, увязывалось нитями смысла, все само собой становилось понятным. И постепенно поднималось на поверхность, осознавалось им самим как неизбежность.

Стекло не только отражает, стекло проясняет.

Он мерцал, как линза, вбирая в себя видимый мир, приближал его, делал невидимое – видимым, непонятное – понятным, но вот беда – когда он возвращался, выныривал из этого своего мерцания, слова рассыпались, нити оказывались развязанными.

То, что он понимал, невозможно было сохранить и рассказать другим.

Но кое-что оставалось.

– Если хочешь, ты сможешь узнать все, – сказал кто-то. – Только попроси.

Ярцев оглянулся. Вокруг никого не было.

* * *

Плитка, плитка, серые квадраты, красные квадраты, черные стыки. Красная – жизнь, серая – смерть. Как ни старайся, все равно рано или поздно наступишь. Жизнь глупа, смерть неизбежна.

Сто раз говорила Жанке, чтобы не связывалась она с этим разрядом. А она, дура, заладила – «он меня любит».

Единственный, кого Мацуев любит, это он сам.

Конечно, у нее не было тысячи алтын. Едва полтинник набирался и тот весь расписан.

Ничего не сделать, можно только плакать. Но плакать Катя не хотела.

– Не дождетесь, – сказала она соснам, шумящим над головой, стриженой траве, каштанам.

В голове крутилось и не исчезало Хельгино:

Господи, сделай меня ромашкой,

Белой звездой на зеленом поле,

Чтоб щекотали меня букашки,

Чтобы сжимал ветер в ладони.

Катя пошла по траве, плюя на все таблички, села под каштаном. Прижалась спиной к серой гладкой коре, набрала трескучий ворох сухих листьев.

Были бы это деньги, каждый лист – по алтыну, этого парка хватило бы на всю счастливую жизнь Жанки, и маленького, и ее мамы. Скольких бы накормили все парки мира, скольким бы помогли каштаны и дубы, березы и клены.

Она распихала смятые листья в карманы – просто так, без смысла, смысла вообще ни в чем нет. Уронила руки в траву, уткнула голову в колени.

Господи, сделай меня паутинкой,

Трелью ночной, соловьиной, звонкой,

Тенью, зерном, росой, кувшинкой,

Только не оставляй ребенком.

Пальцы ее в траве коснулись чего-то. Разбрасывают всякую фигню, посидеть в чистоте нельзя. Она подняла сверкающий красным лаком прямоугольник, на котором изгибался золотой дракон с изумрудными глазами. Частная казна «Лунчуань».

Какой-то растяпа платежку посеял.

Вместо имени владельца была вдавленная черта, прочерк, отсутствие имени. Катя провела по ней большим пальцем.

Во рту у нее пересохло, сердце вдруг забилось сильно-сильно.

Это значило, что платежка на предъявителя.

«Какая разница, – улыбнулась Катя. – Без подтверждения ключа и отзыва от личного умника ни в лавке, ни в казнохране ее не примут. Это же не «золотая серия», без подтверждения личности».

Она перевернула карту.

Иероглиф «юй». Беспредельная.

«Бред, – подумала Катя. – Такого не бывает. Я с ума сошла. Каштан на голову упал, мозжечок отбил».

Она поднялась, пошла напрямик, через розы, не обращая внимания на бабку, проходившую мимо.

– Совсем обнаглели, – восклицала бабка. – Ни стыда, ни совести, куда ж ты прешь, рыжая? Не видишь, что посажено?

Рыжая-бесстыжая кивала головой, не отрывая глаз от красного прямоугольника. Он сверкал ярче солнца, все вокруг казалось неважным, блеклым, ненастоящим, кроме него. Катя шла, шла по дороге, миновала пешеходный переход, только по разрешительному писку светоказа, шла и вертела платежку, перечитывала название казны, считала чешуйки на боку у дракона, гладила его глаза-изумруды, чуть выступающие из поверхности.

На ходу она сняла карту на умник, забила изображение в поисковик. Пролистала выпавшее по запросу печатное объявление.

«Частная казна «Лунчуань» выпускает ограниченный ряд беспредельных платежек «золотого ряда». Платежки предназначены для особо важных заказчиков и будут доступны в трех видах: золотой дракон на красном заднике, серебряный дракон на синем и бронзовый дракон на зеленом…»

Тень накрыла ее. Катя подняла глаза и увидела громаду «Самобранки» – четырехверховую громаду продуктовой лавки на улице Гатина, вот куда она забрела. На входе подмигивал зелеными огоньками ряд казнохранов, посетители заходили и выходили с тележками и сумками, вот пацан катился на самокате вслед за отцом, нагруженным покупками, вот провезли ревущую малышку, у которой из вафельного рожка только что вывалился шарик мороженого. Ее мама шла злая, энергично, от бедра толкая тяжелую тележку, и на ходу отчитывала дочку.

Дочь орала, капая остатками мороженого на пол, тележка дребезжала.

Бардак, дурдом, Суджук.

До нее никому не было дела. Катя подошла к угловому казнохрану.

«Главное, не озираться, – твердо сказала она себе. – Спина прямая, рука расслабленная, взгляд тупой. Я девочка-припевочка, из разряда, мой папа из ПОРБ, мама из…»

Откуда мама, она не смогла придумать, ткнула платежкой в щель приемника – были бы у него зубы, выбила бы.

Казнохран проглотил карту. Помигал. Подумал.

«Нет, конечно же, нет, – подумала Катя. – Таких карт не бывает, он же должен запросить ключ…»

Экран мигнул. «Введите ключ».

– Ну да, чудес не бывает, – грустно улыбнулась Катя. Можно было уходить, казнохран проглотит платежку, и потом ее передадут в «Лунчуань». Наверное, раздолбаю, который ее посеял, уже давно выдали новую.

Указатель мигал в окошке, потом казнохран спросил:

«Вам нужно больше времени?»

– Да, – зло сказала Катя. – Мне нужно больше. Намного больше.

Она четко выбила на знакоряде – 2020. Год ее рождения. Какая, к черту, разница? Размечталась, дура, вот сунет платежку, а там три тысячи алтын. Четыре. Десять!

Казнохран пискнул.

«Добрый день. Вы хотите проверить счет, снять деньги или осуществить другие дела?»

Локотькова, как во сне, коснулась раздела «счет». Несколько раз прочитала двойную строчку, сверху: десять миллионов рублей, ниже, в пересчете – десять тысяч алтын.

Хлопнула по кнопке отмены, выхватила платежку и бросилась прочь.

Глава двадцать девятая

А все опять Цветков.

Он подбил его сбежать из медблока. Лагутенко уже пожалел об этом. Вечно Гену на авантюры тянет. Вот и сейчас, откуда он узнал про эту вентиляционную шахту? Как выяснил, что магнитный замок на двери сбоит и дверь, если постараться, можно аккуратно отжать?

– Он не сбоит, так надо, – объяснил Цветков. – Шурик, техник наш, сюда курить ходит. Сам же знаешь, по правилам ему надо пилить на лифте четыре этажа вверх и еще от здания отшагать сто метров, чтобы дымок пустить. Поседеешь, пока дотопаешь. Ну вот Шурик и замкнул замок. Система думает, что он закрыт, а он открыт.

– А зачем замкнул? Мог же так ходить, по своему пропуску.

– Ага, – Цветков раскурил гильзу, окутался прозрачным синеватым дымом. – Чтобы потом его Сенокосов за кадык взял – а что это вы, техник Порываев, в вентшахту шастаете, как на страницу любимой женщины в «Облаках»? Шурик, он не дурак.

Правда, от нашего полкана тоже табачищем в последнее время несет. Нервничает, видать, закурил.

Они сидели на технической площадке, – аршин на аршин, упираясь друг в друга.

Где-то глубоко под ними вращались лопасти вентиляторов, а сверху сочился рассеянный солнечный свет. Андрей подумал, что было бы здорово подняться еще выше. Он настоящее солнце видел месяца три назад.

– Валить нам надо отсюда, – сказал Цветков.

Лагутенко вздрогнул.

– Зачем валить? Куда? Не, я не хочу… Чего я дома забыл?

– Да и мне особо не хочется, – вздохнул Цветков. – Тепло тут, деньги платят и по роже не бьют. Что, скажу тебе, большая редкость в нашей действительности.

– Ты болтай меньше, и все будет в норме, – Лагутенко затянулся цветковской гильзой, закашлялся. Заряд был убойный, где только Цветик их достает?

Голова на мгновение закружилась, но тут же наполнилась особенной хрустальной ясностью.

– Я тут думал. Вспоминал последнее, что случилось, ну, Сенокосов нас расспрашивал, помнишь?

– Намного лучше, чем хотелось бы.

– Ну вот, я все вспоминал про черноту, не хотел, само в голове варилось, – Лагутенко передал гильзу Цветкову. – Во время последнего лова… В общем, она реально живая. Ты все верно сказал, никто из них не знает. Когда установку включают, она оживает и… как будто всматривается.

– Так это с первого раза понятно, что тебя так торкнуло?

– Потому что она меня попробовала, – Андрей сцепил ладони, сжал их между коленями, закачался. – Как будто ей надоело смотреть. Когда я закидывал «Невод», все сначала как обычно было – сформировал образ, послал пробный импульс, получил отклик, хороший отклик, Цветик, баллов на семь потянет. И начал потихоньку лепить тульпу…

– Кого ловил?

Лагутенко отчетливо порозовел.

– Русалку.

– Кого?!

– Ну, «русалка на ветвях сидит»… Знаешь, оказывается, они без хвоста были, а нормальные девушки, я в твоей мифологической энциклопедии прочел. Да иди ты!

Цветков неприлично ржал.

– Прости, Андрюха, больше не буду, – утер заслезившийся глаз Цветков. – Представляю себе рожу Гелия, если бы ты ему русалку выдал. В белом платьице, волосы длинные, очи томные, на пол капает. Ох, «там чудеса, там леший бродит». Жениться тебе надо, барин. С хвостами – это ундины, а славянские русалки – утопленницы.

– Да знаю я…

– Ну и на кой она тебе? Соскучился по женскому обществу?

– Так ничего и не вышло! – воскликнул Лагутенко. – Я ее лепил, а она сопротивлялась. Как будто у нее своя форма есть, воля своя! А потом чернота как поперла, тут меня и накрыло.

– А что ты там про пятерых нес? Которые создадут одного?

Лагутенко помрачнел.

– Это уже не помню.

– Сон мне приснился, – сказал Цветков. – Сижу я здесь, на Колдун-горе, повыше административного. На камешке. Цветы, васильки вокруг, зелень, прочая петрушка. И все с этой горы мне видно – Суджук видно, Геленджик, Сочи, Краснодар вижу с его жлобскими таксистами, Ростов, значит. А дальше Воронеж, Москва, Вологду вижу, представляешь, сто лет в ней не был, с самого детства, а вижу – как тебя сейчас. Памятник Батюшкову этот дурацкий, блестящий, как яйца у кота. До Архангельска глазом достаю, ну сон же. В другую сторону поворачиваюсь – там Урал, и дальше, дальше все разворачивается, до самого синего океана. А потом все это, Андрюша, заливает нефтью.

Цветков сделал затяжку, глаза его засверкали.

– То есть я сначала решил, что нефтью. Черная, липкая, густая, прет из Колдун-горы и все заливает – города, людей, машины, дома, зверей, птиц, всех, отсюда и до Камчатки. Ползет ко мне, а я пошевелиться не могу, ты ж знаешь, как это бывает во сне.

Лагутенко заторможенно кивнул, принял дымящуюся гильзу со сладкодымом.

– Хочу бежать, а некуда, и вот она меня касается и – бац, я внутри и понимаю, что это не нефть, а черный воздух, и всё там, в этом воздухе – как прежде. Люди ходят, птицы летают, жизнь, в общем, крутит свое колесо и ничего не поменялось, Андрюш, ничего, потому что все этим воздухом дышат и все у них хорошо, Андрюш. Все у них нормально, солнце только бледноватое, а так все путем. А эта чернота все пухнет, пухнет, выпирает из горы, все дальше расходится, и я думаю, что надо ее заткнуть. Беру камень…

Цветков глупо захихикал.

– Камень, Андрюш, булыжник, мергель этот долбаный, волоку его к дыре. Дурак дураком, она прет, как лава, а я с камешком. И что ты думаешь? Затыкаю. А потом оглядываюсь…

Вверху загрохотала дверь, Цветков мгновенно подскочил.

– Валим, быстро.

Он торопливо подобрал пустые гильзы, потянул Лагутенко за собой.

Инженер службы технического сопровождения недоуменно спустился на два пролета вниз по громыхающей лестнице. Странно, датчики показали изменение состава воздуха, но все в норме.

Он залогинился на светоплате, вошел в подсистему и запустил диагностику. Может, в шахту затянуло выброс от растворного завода, как неделю назад? Хотя сегодня ветер вроде в другую сторону. Вообще, в этой шахте регулярные сбои, надо внести ее в плановый ремонтный график.

* * *

Жанка подняла трубку, но Катя не дала ей сказать ни слова.

– Ты число маминой платежки помнишь?

– Нет, откуда, – растерялась подруга.

– А она дома?

– Спит уже, устала, орехов притащила целый мешок. Кать, тебе зачем ее платежка?

– Посмотри, она же всегда ее в сумочке таскает, – Катя приплясывала от нетерпения, красный прямоугольник сверкал в пальцах, дракон изгибал тело, его усы развевались по ветру.

– Кать…

– Жанка, я что, шутки шучу? – возмутилась Локотькова. – Ну-ка, быстро, ноги в руки и диктуй число.

Тишина, шорохи на том конце, Катя прямо видела, как Жанка копается в серой маминой сумке в прихожей, в темноте, не включая свет. Деньги берегут, глупые.

– Записывай, – Жанка продиктовала число. – ты что, денег хочешь положить? Кать, ну ты чего…

– Я что хочу, то и делаю, – весело отбрила Катя, набирая ключ. «Другие дела, перевод, число платежки, количество денег…» Пусть будет три тысячи алтын!

– Зачем, Катюш, ты же знаешь, сколько нам надо, – слабо говорила Жанка. – Мы столько никогда не наберем. Я с Асланом еще поговорю, может, он передумает…

– Ты этого козла и близко к себе больше не подпускай, ясно? – взвилась Катя. – Чтобы духу его не было. Увижу – закопаю во дворе и сирень сверху посажу.

«Дело выполнено».

Локотькова выдернула платежку.

– У тебя умник платежки читает?

– Ну да, мама моим умником и пользуется, когда надо счет проверить, – Жанка пребывала в смятении от Катиного натиска.

– Так и проверь. Прямо сейчас проверь, Жанночка.

На этот раз тишина длилась дольше, потом раздался стук, какие-то шорохи, всхлипывания.

– Катя, это что? Это как? – заплакала Жанна. – Ты как это сделала, Катенька?

– Легко, – пропела Локотькова. – Целую тебя, я побежала дальше. Живи, Жанка, и обязательно будь счастлива. Назло всем этим уродам!

Она погасила вызов, ей почему-то не хотелось слышать ни плача подруги, ни ее сбивчивых благодарностей, она хотела оставить все, как было прежде между ними, не говорить о деньгах, которые вдруг разделили их золотой стеной. Катя не хотела больше никаких стен, никаких бед, никакого горя.

– Итак, с чего же начнем? – она уперла руки в бока, оглядела сияющую пустоту торговых рядов «Ирий», в самом основании которых, у водомета, она находилась. Наверх, под самый стеклянный потолок, поднимался световой колодец, окольцованный шестью уровнями лавок. Вода в водомете взлетала вверх, разбивалась воздушной струей и оседала туманом. В дрожащем облаке пара светоизлучатели рисовали череду образов – кольца, серьги, ожерелье, знак златодельной лавки «Жемчуга» на первом уровне, и по новой – кольца, серьги…

– Пожалуй, с платины.

Глава тридцатая

Гелий не соврал, он закончил расчет рабочей модели к полуночи. Сенокосов собирался уже уезжать, и уехал бы – если бы не уловил в голосе профессора некоторое беспокойство. Что, в свою очередь, привело в беспокойство его.

– Я вас слушаю, Гелий Ервандович.

На этот раз они собрались в центральном без Игнатьева, Сенокосов решил не дергать его по каждому поводу, пусть занимается реактором.

– Мы уточнили рабочую модель, – профессор щелкнул пультом, на воздушном экране развернулась уже знакомая полковнику объемная модель. Колдун-гора со схемой объекта, контуры города, окраины. Все та же амеба.

– Не вижу разницы, – сказал Сенокосов.

– Иван, дай приближение.

Ерохин коснулся сенсорной панели, амеба приблизилась, расслоилась, внизу более бледные синие слои, сверху более яркие. Тонкие нити пунктирами пронизывали аномалию, расходились от зерна в рабочей зоне «Невода».

– Это что?

– Некие управляющие структуры аномалии, – сказал Гелий. – Мы приближаемся к пониманию природы этого феномена. Это линии напряженности н-поля, они даны пунктиром, так как проявляются не постоянно, а лишь когда аномалия изменяется.

– То есть это не модель в текущем времени? – уточнил полковник.

– Нет, это сводная модель. Для понимания.

Сенокосов потер обруч. Через эту фигню не почешешься.

– Ага. Тогда для большего понимания дайте-ка мне модель в динамике. С шагом в пять минут, скажем. Сначала утреннее происшествие, когда аномалия сформировала сегмент.

Ерохин застучал по клавиатуре. Полковник внимательно посмотрел, как внутри синей амебы возникают просверки белого света, такие же, как зерно в «Неводе», это значило, что напряженность н-поля там была сравнима. Затем амеба выбросила пунктиры за пределы своего тела, как хищные усики, зацепилась за Центральный район, и следом за этим сегмент медленно налился синим светом точно по контуру пунктиров.

– Так. Теперь мотай на три часа, когда был всплеск, – распорядился полковник. – Как там ведут себя эти ваши трассирующие.

– Думаю, термин «леи» подойдет, – сказал профессор.

– Леи, лейки, без разницы, крути модель, Ерохин. Инженер кинул быстрый взгляд на Гелия, тот отвел глаза.

– Я чего-то не знаю? – спросил Сенокосов. – Три часа, Петр.

Тайминг перепрыгнул на три часа дня, полковник подался вперед.

Три часа пять минут, три часа десять. Есть пунктир, пробил аномалию насквозь, ударил в Центральный район. На краткий миг, несколько секунд, там расцвел призрачный цветок, синяя роза. Расцвел и исчез. Три пятнадцать, двадцать, двадцать пять…

Сверкающий как бенгальской огонь лей расчертил аномалию, второй цветок поднялся в том же районе, но уже другой формы, многолепестковый, похожий на лилию. Просиял и исчез.

– Та-а-ак, – протянул Сенокосов. – И что это, профессор?

– Точно не могу сказать, мы только начинаем разбираться со структурой… – уклончиво начал Гелий Ервандович, но полковник его оборвал.

– А я вам скажу, что это, если вы внезапно потеряли квалификацию. Это следы тульп третьего класса.

– Чем-то похожи, да, – согласился профессор. Он снял очки и принялся их протирать. – Но с таким же успехом это может быть нестабильной флуктуацией второго порядка. «Лисий хвост», например, очень похож.

– Это – не «лисий хвост», – ткнул ручкой Сенокосов. – Вы лучше меня знаете, что остаточные следы не имеют такой сложной конфигурации. Ерохин, вы пробивали эти проявления по классификатору?

Инженер замялся, поглядел на Гелия. Тот устало кивнул.

– По напряженности поля эти всплески классифицируются как тульпы третьего класса. В три десять – категория «призрак», в три двадцать пять – категория «бес».

Сенокосов уткнул лицо в ладони.

«Хорошо сейчас на Валдае, – подумал он. – С утра на рыбалку, туман над водой, холодный, бодрит, лягушки квакают, тишина. А потом ушицы в котелке, над костром, и водочки…»

– Доигрались. А вы, профессор, обещали, что максимум, на что способна эта аномалия – сделать из двоечника отличника. В базе есть совпадения с уже известными тульпами? Что у нас посреди города вылезло?

Ерохин покачал головой.

– Давай дальше, до текущего времени. Еще были такие… всплески?

– В пять сорок, в районе Бугров, снова «роза». И еще две – в шесть пятнадцать на краю аномалии, в районе улицы Гатина, и в семь двадцать в Центральном районе. Последние два всплеска – еще одна конфигурация, отличная от предыдущих, условно говоря, «еж».

– То есть по городу три разные тульпы гуляют? Три объекта третьего класса, – поднял голову полковник. – Точнее, прыгают, да, Гелий Ервандович? То они есть, то их нет, удивительно. Тульпа третьего класса способна довести человека до самоубийства или вызвать коллапс всей городской электросети. Материальными объектами она не манипулирует, плотности маловато, но нам и этого хватит.

– Мы не знаем точно, что это, Олег Геннадьевич.

– Ну да, откуда вам, вы же только вчера за пульт встали, в первый раз установку видите. Петр, точнее локализовать все всплески можешь?

– Пока только приблизительно, когда доработаем модель, точность поднимется.

– Доработаем, ага, – Сенокосов поглядел на часы. – Да ты оптимист, Ерохин. Ладно, всем отдыхать. Энергетикам я скажу, чтобы начали понемногу снижать мощность. Утром будем глушить реактор.

– Олег Геннадьевич! – подскочил Гелий.

– Это не обсуждается, – отрезал Сенокосов. – Оставайтесь на объекте. Завтра с утра мне нужен ваш доклад – развернутый, по минутам, начиная с воскресенья.

Он покинул центральный в полном молчании.

Уже в лифте набрал Ермолина.

– Паша, бери Данилу за шкирку и оба оставайтесь в центральном. Что хочешь делай, спички в глаза вставляй, капельницу с кофе в вену, но не спи. Выведи модель в текущем времени и смотрите на нее в четыре глаза. Как на любимую женщину, которую не видели полгода, понял, Паша?

– У нас с Данилой разные вкусы, – сказал Паша. – Он любит блондинок, а я больше шатенок…

– Я вас обоих полюблю, если провороните тульпу, – заорал Сенокосов. – Если ты заметишь хоть что-то подозрительное, хоть малейший проблеск, что из аномалии ломится что-то серьезное, дергай рубильник и глуши реактор. Я тебе сейчас временный допуск дам и предупрежу энергетиков. Не приведи господи, посреди города «василиск» первой категории вылезет. Он слизнет в море все в радиусе километров двадцати.

– Я понял, Олег Геннадьевич, – серьезно сказал Паша. – Вы домой?

– Нет, в кабак, а потом по бабам! – в сердцах брякнул полковник. – Ну конечно домой. Подумать надо, выдохнуть. Не могу я в этом муравейнике ночевать, ты же знаешь.

– Все сделаем, – заверил лейтенант.

Сенокосов отключился. Одна мысль ему не давала покоя. Аномалия возникла и развивается без оператора, на то она и аномалия. Это область н-поля повышенной напряженности, свет, на который летят мотыльки-тульпы. Но без оператора тульпы не приманишь, не вытянешь, тульпу надо формировать, лепить, как гончар кувшин, как говорил Цветков. Кто же тогда вызвал этих, если оба их штатных оператора валяются в медблоке с «паутинками» на голове?

Глава тридцать первая

– Господи, спаси и сохрани, матерь Божья, пресвятая Богородица, убереги нас ото зла, – причитала Марина Семеновна, сидя на скамейке во дворе рядом с Улитой. Хмурые казаки говорили с отцом у калитки, рассказывали ему о Феде.

– Как же тебя господь уберег? – прижимала платок к лицу прихожанка. – Как же ты там оказалась, зачем же ты к нему в машину села, Улиточка?

– Ангел, – сказала Улита.

Марина Семеновна прекратила всхлипывать.

– Что ты говоришь?

– Ангел уберег, – повторила Улита. Синие с золотым крылья, они закрыли ее, когда машина вылетела на перекресток. Федя что-то говорил, смеялся и смотрел на нее – все время, не отрываясь, ей было тепло и при этом немного неловко, совсем чуть-чуть – зачем он так смотрит? А потом сбоку появился этот черный грузовик, но Улита не испугалась, потому что появился он, его свет обнимал ее, и ей было спокойно.

И сейчас спокойно и ясно, только почему все вокруг охают и плачут, разве непонятно, что с ней никогда и ничего не может случиться?

– Я и говорю, господь ангела тебе послал, – закивала Марина Семеновна. – Ох, что же теперь с мальчиком этим будет, говорят, он так разбился, так разбился… Чудо, истинное чудо с тобой случилось.

– Федя через две недели выйдет из комы, – ровно сказала Улита. – Через три месяца выпишут из лечебницы, только он ходить не сможет. Понадобится пересадка нижнего отдела позвоночника.

Марина Семеновна остолбенела.

– Улиточка, ты что такое говоришь?

– Вы спросили, что с ним будет, – пожала плечами девушка. Повернулась, посмотрела на прихожанку. Солнце пробивалось сквозь виноград, вьющийся по навесу, освещало скамейку. Русые волосы, растрепавшиеся из косы, вспыхнули вокруг головы. Глаза у Улиты были ярко-синие, бездонные, искрящиеся.

– Вы бы домой шли, Марина Семеновна, – ласково сказала она. – У вас стиральная машинка протекла. Вы же белье поставили?

– Поставила… – ошеломленно кивнула женщина.

– А шланг лопнул, – продолжала Улита. – Поторопились бы, соседей зальете.

Марина Семеновна качнулась, смяла платок дрожащими пальцами. Посмотрела на нее, потом подхватила сумку. Поднялась, не отрывая взгляда, на ватных ногах пошла к калитке. Шла и оглядывалась круглыми глазами, но Улита уже не смотрела на нее. Она подставила лицо солнцу, жмурилась.

Если поймать солнце взглядом, а потом закрыть глаза, то на внутренней поверхности век появлялись образы, они рождались из дымящейся сетчатки, ослепительная тьма, полная света, тьма, которая и была свет. Она меняла очертания, плыла и отливалась в образ крылатой фигуры, всегда только в этот образ.

– Его никто не посылал, – прошептала Улита. – Он сам пришел.

Отец проводил Марину Семеновну недоуменным взглядом, распрощался с казаками, пошел к дому.

– Улита, надо поговорить.

Девушка подняла на него лучистые глаза, и отец Сергий слегка смешался. Сел рядом.

– Ты себя как чувствуешь? Ничего не болит?

– Нет, папа.

Настоятель храма Михаила Архистратига вздохнул, приобнял дочь.

– Все будет хорошо, будем молиться за этого мальчика. Как его зовут, Федор?

Девушка кивнула.

– Даст бог, он поправится. Завтра молебен о здравии отслужу.

«А Веселовский крестил сына? – задумался вдруг настоятель. – А то прознают, что за некрещеного просфору вынимаю, так от благочинного схлопочу преизрядно».

Улита молчала.

– Дочка, – отец Сергий разгладил рясу руками, помедлил. – Зачем ты к нему в машину села? Разве мы тебя такому учили?

– Федя сказал, что довезет меня домой, – пожала плечами Улита.

– Но ты же всегда на возках ездила? И проездной у тебя был. Зачем ты к нему села? А если бы там не было казачьего патруля? Бог знает что могли бы подумать. Спасибо хорунжему Осташенко, он меня знает.

Она повела плечами.

«Никак без Прасковьи, – с тоской подумал отец Сергий. – Девочка растет, ей нужно с матерью поговорить обо всех этих делах».

Он вздохнул, собрался, будто исповедь принимает. Нет, ей нужен отец. Ей нужна строгость, нужна ясность. Улита вступила в такой возраст, в котором полно соблазнов. Надо вести ее твердой рукой, как лодку мимо скал, чтобы она не разбилась в щепы. Кто, если не он, даст ей эту ясность? Как Господь нам отец и ведет нас, пасет стадо свое грешное, так и он должен пасти свое малое стадо, вести корабль семейный.

– Я понимаю, в школе девочки, у многих из них богатые родители, – он говорил медленно, убедительно, как говорили в семинарии их учителя. Не вышло из него преподавателя, не сжился он характером с ректором, отцом Исаафом, ну то дело прошлое. Его беда, его норов проклятый подвел. Но и в Суджуке жизнь есть, с Богом всюду жизнь.

Какие споры гремели у них в семинарии, какие только вопросы не поднимались! И всегда их лектор, отец Лука, большой, грузный, утишал эти споры. Поведет седыми бровями, глянет на самых ярых крикунов – и вмиг те замирают, как воды Генисаретские.

– Они хорошо одеваются, у них дорогие вещи, – продолжал отец Сергий, смутно чувствуя, что говорит что-то не так, невпопад, не попадает он в струны ее сердца. Когда Улиточка росла, она была как солнышко, вся на ладони, вся открытая. А за последние полтора года все переменилось, она как будто закрылась, была рядом и нет ее, и все его слова – умные, взвешенные, отмеренные – падали в пустоту, не достигали ее сердца.

Вот и сейчас он обнимает ее, а она на самом деле где-то очень далеко. Не с ним, не здесь.

– Но мы – люди церковные, у нас другая жизнь, другой устав. Ты пойми, у них своя дорога в жизни, и один Бог знает, куда она их заведет, – продолжал он. – А твой путь – вот он, узкий, трудный, но прямой, правильный. Иди по нему, и все будет хорошо. Только не оступись, я тебя очень прошу, мир полон соблазнов, а тебе еще недостает мудрости их распознать. Не упади, милая.

«Хорошо сказал, – подумал отец Сергий. – Правильно, ясно».

Улита шевельнулась под его рукой.

– Я не могу упасть, – сказала она.

Отец посмотрел на нее с изумлением, ощущая давний задор, семинарскую закваску.

– И не такие падали, пигалица! Великие святые грешили, и каялись, и снова грешили, а она говорит – не могу упасть. Да ты…

– Я не могу упасть, – перебила она его. – Потому что меня подхватят.

Отец Сергий опешил еще больше.

– Доча, ты о чем?

– О нем, – Улита смотрела синими глазами, свет и тени за ее спиной разлетелись по стене летней кухни, ветер колыхал листы, и отцу Сергию на миг почудилось, будто за Улитой встает прозрачная крылатая фигура… Ветер налетел и умчался прочь, свет и тени легли иначе.

– Об ангеле. Он меня спас.

«Испуг, – подумал настоятель. – И потрясение, она такое пережила, конечно…»

– Ты иди к себе, – ласково сказал он. – Иди отдохни, доча.

Она кивнула, встала. Отец Сергий остался на скамейке, проводил взглядом ее хрупкую фигурку.

Улита шла и не горбилась.

* * *

Мама была подозрительно веселая, нажарила картошки, а вдобавок где-то раздобыла кусок свинины, сделала подливку.

Ярослав ковырял вилкой в тарелке и косился на мать, которая ходила по кухне, рассказывала про соседку, бабку Каробчиху, которая сегодня ездила на Центральный рынок и видела такую страшную аварию, гоняют эти молодые и ранние, совсем без тормозов, хорошо, что Ярик у нее хороший мальчик, да и машины у них, слава богу, нет, зачем им машина…

– Хорош… – сказал он наконец.

– Чего? – удивилась мама.

– Говори, чего случилось.

– Да ничего не случилось, – махнула полотенцем мама, но села. Сложила руки на коленях, посмотрела на него так, что у Ярослава заныли зубы.

Что-то будет. Очередная мамина идея об устройстве его будущего, как пить дать. Боится она, что вылетит из гимнасия.

«Мореходка? – гадал Ярик. – Судопочинка? Училище при Суджукском дорожностроительном?»

Елена Андреевна расправила полотенце на столе, торжественно положила руки.

– Письмо сегодня пришло.

– Какое письмо? – не понял Ярослав.

– От него. От папы.

Она выжидательно смотрела на него. Ярик молчал.

– Пишет, что соскучился.

– Ага, соскучился, – Ярослав насадил кусок хлеба на вилку, вытер тарелку. – Кулаки давно не чесал.

– Ярик! – укоризненно сказала Елена Андреевна, перебирая полотенце руками.

– Что Ярик? Разве не так? Ты что, забыла все?!

Мама помолчала, потом сказала с неуверенной надеждой:

– Что было, то прошло. Он пишет, что все по-другому теперь, что изменился.

Ярослав фыркнул.

– Ага, как же. Посидит и не такое напишет.

Мама смотрела не на него, куда-то в сторону, и руки у нее перебирали полотенце, пробегали по шву, складывали и расправляли, складывали и расправляли.

Почему она не смотрит?

– Он через месяц приезжает, – сказала мама.

Ярик застыл с вилкой.

– Ему два года еще сидеть, ты чего?

– УДО дали за примерное поведение, – со скрытой гордостью сообщила Елена Андреевна.

Ярослав отодвинул табурет, встал, отнес тарелку в раковину. Вода едва сочилась, отдавала ржавчиной, он зачерпнул соды, принялся тереть губкой тарелку, смывать, тереть, смывать и тереть.

– Ярик… – робко сказала мама. – Я тебе почитаю, послушай, что он пишет…

Она метнулась в комнату, вернулась с тетрадным листком, густо исписанным зелеными чернилами.

– Очень я скучаю, Леночка, за тобой и за Яриком. Он, наверное, уже вымахал, мужик уже взрослый. Как приеду, махнем с ним на рыбалку, возьмем удочки…

«Удочки…» – с холодным бешенством подумал Ярослав. Он вспомнил руки. Жилистые, загорелые, в расплывшихся синих наколках. Эти руки умели бить, с размаха и коротко, умели сворачивать горло бутылке, много чего умели.

Он отставил тарелку, пошел к выходу. Обулся.

– Ты куда, ночь на дворе? – кинулась следом мама. – Ярик…

Ярослав молча отодвинул ее, вышел в темноту.

…Холодно, ветер дул с перевала. Погода менялась. Он выскочил в одной футболке и сейчас шел быстрым шагом, чтобы согреться. Куда угодно, лишь бы не оставаться дома, с мамой, с ее глупой радостью.

«Счастье подвалило. Папочка вернется…»

Холод забирался под кожу, гнал волну мурашек, холод скручивался в черный узел в животе, и этот узел ничем не развязать, ничего нельзя развязать, ничего не изменить. Он вернется уже через месяц, и все будет по-старому. Мама, синяя, как тень, пьяных мужиков полный дом, и отец…

Ноги вынесли его на угол, под светильник, он повернул в глухой переулок.

В темноте шевельнулся огонек.

– Опа… какие люди.

Из зыбкой мглы на границе светового круга обрисовалась приземистая фигура. Акула поманил пальцем, отступил назад.

– Иди сюда, Ярик, – ласково позвали его. Ярослав обреченно окунулся во тьму.

Саня Мергель сидел на водительском месте в затемненной до смоляного блеска «Ладе».

Ярик мимоходом подумал, что с такой затемненкой его примут на первом же посту. Потом о том, что Саня с баклажанами на своем участке всегда договорится. Мысли в голове крутились, галдели как чайки, ничего понять было нельзя. Тоска и сердце стучит, и в животе черный узел все туже и туже.

– Ну, Ярик, есть что?

Ярослав покачал головой.

– Я так, погулять вышел.

– Что же ты пустой гуляешь? – с сожалением сказал Саня. – Неправильно это, непорядок. Верно, пацаны?

Пацаны поглядывали на Ярослава, поплевывали семечками. В машине гнусавый речитатив начитывал:

«Я родился на участке, я был ровным пацаном

казов, чинов, баклажанов я валил как кабанов,

не боялся ни предъявы, ни острога, ни ножа,

только как-то повстречались твои черные глаза».

Ярослав нерешительно улыбнулся, развел руками.

– Ну вот так.

– Плохо, Ярик, плохо, – вздохнул Мергель. – В следующий раз вдвое отдашь.

Ярослав облизал сухие губы. Холод снаружи, холод внутри.

– Что, пяти алтын мало?

Акула отлепился от машины, подошел. Походка него была смешная, он будто подпрыгивал, как теннисный мячик, налитой упругой злобой до краев.

– Берега потерял?

Он лениво повел плечами, и тут черный узел в животе у Ярика как бы слегка разжался, хлестнул освободившимся концом. Акула опрокинулся назад, скорчился на земле. На Ярика налетели остальные, сбили с ног, от пинка в живот он задохнулся, второй удар по голове – и звезды разлетелись перед глазами, его начали топтать – с толком, сопя, сосредоточенно матерясь.

– Не здесь, – сказал Саня, безучастно наблюдавший с водительского. – Если что на участке найдут, баклажаны сразу просекут. В «Хоровод» двигаем.

Ярика зашвырнули в машину, на пассажирские сиденья, спихнули вниз, в ноги, сами сели сверху, еще несколько раз навесили по ребрам.

– Все, падла, хана тебе, – услышал он голос Акулы, тот шумно харкнул.

На затылке стало мокро, или это кровь остывала, холодила волосы…

Машина тронулась, поехала.

«Закрутила ты с разрядом, позабыла меня ты,

все слова, что мне шептала, все голимые понты».

* * *

На Семи ветрах было холодно. С перевала в спину бил сильный ветер, облака ложились на хребет, тянули вниз по склонам длинные туманные языки, облизывали гору.

«Ветер будет, – подумал Аслан. – Бора идет».

На смотровой площадке никого не было, у дороги дремала машина извоза – водитель будет ждать, пока работает счетчик, но это Аслана не волновало. Он любил Семь ветров, они сюда с Жанкой часто приезжали. А за перевалом, на лесном склоне, всегда было где расстелить покрывало.

Темнело, сумерки ложились на светлые склоны и будто бы отделяли цвет белых камней от самих камней, смешивали с тенями. По площадке бегал черный пес на коротких лапах, прихрамывал, нюхал воздух, суетился, наворачивал круги.

Город сверкал внизу, большой, красивый, похожий на человеческое сердце. Аслан вытянул руку, сжал это сердце в ладони.

Как же так вышло? Получается, Жанка себя угробит, красную метку в личное дело заработает, ребенку судьбу искалечит в приюте, так еще и ему прилетит от ПОРБ. Как несовершеннолетнему отцу.

Аслан втянул холодный воздух.

Красная метка – это очень плохо, это неблагонадежен перед народом. С такой меткой его ни в один вуз не возьмут.

А если отец узнает, он не даст сделать аборт. Кроме Аслана, у него больше сыновей нет, три дочери. Такой подарок. Внук.

Заставит жениться. Мужчина ты или нет, Аслан?

– Да пошла ты! – с тоской бросил он псине.

Он запустил в собаку камнем, она молча отскочила, блеснула желтыми глазами – как у кошки.

Город разгорался все ярче, и все темнее становилось вокруг, все темнее становилось внутри.

– Лучше бы его никогда не было, с его ручками и ножками, – выронил он тяжелые, каменные слова.

Водитель заскучал, моргнул светильниками – дескать, долго еще? От ног Аслана протянулась длинная уродливая тень, уперлась в обрыв, в черного пса. Его очертания исказились, вытянулись, и вот уже не пес, а высокий, будто бескостный человек изогнул спину и ухнул вместе со светом с обрыва.

Как пожелаешь, как пожелаешь.

Юноша попятился, пошел быстрым шагом к машине. Сел, выдохнул.

– Ну что, куда поедем? – водитель вдавил кнопку зажигания.

– Вы сейчас никого не видели? – спросил Аслан.

– Кроме вас, никого, – удивился водитель. – Кому здесь быть?

– Собака тут бегала, черная такая… И человек у обрыва.

– Собака? Человек? Не, не видел, – равнодушно сказал таксист. – Так ночь уже, тут слона не разглядишь. Куда рулить?

– Домой, в Пшеду, – Аслан откинулся на сиденье, опустил подголовник. Привидится же такое.

Глава тридцать вторая

Звонок поднял его посреди ночи. Настоящий телефонный звонок, какого он не слышал, наверное, лет двадцать. Сенокосов сел, ошарашенно почесал голову. Пальцы коснулись «паутинки».

Значит, не сон. Светоплат молчал, умник мигал в режиме ожидания, показывал полтретьего ночи.

Телефон надрывался.

Полковник встал, но света зажигать не стал, включил на умнике фонарик.

Квартира служебная. Дом старый, еще советских времен. Раньше здесь точно был телефон, но он полагал, что линию давно сняли.

«Если телефон звонит, значит, это кому-нибудь надо», – сонно подумал Сенокосов.

Он побрел на звук, оказался в прихожей у встроенного шкафа и пришел в еще большее недоумение. Звук доносился оттуда, из гулкой пустоты, куда Сенокосов загрузил по приезде московское теплое пальто. Больше там ничего, кроме пустых обувных коробок, не было. Он открыл шкаф, подсвечивая выморочным светодиодным светом. Разворошил коробки, залез с головой, чертыхаясь, – делать ему больше нечего, ночами по шкафам на четвереньках ползать. Пальцы наткнулись на прохладную трубку, от неожиданности он завалился на коробки, раскорячился морской звездой, но успел сорвать ее с рычага.

– Сенокосов, слушаю! – рявкнул он.

– Привет, Олег.

– Коля? – полковник накренился еще больше, попытался вылезти из шкафа и понял, что застрял. – Коля, какого…

– Прости, что так рано тебя поднял, – голос у Аршинцева был далекий, в трубке потрескивало и шипело. – Иначе никак не поймать тебя, ты на «Оке» постоянно.

– Ты чего звонишь, Коля? – ошарашенно спросил полковник. – Почему так?

– Потому что старые линии прокладывал советский народ без братской поднебесной помощи, – сказал глава проектов. – Вот кое-что осталось с тех времен. Еще работает.

Сенокосов откашлялся.

– Все совсем хреново?

– Еще хуже. Чины знают о «Неводе». Сейчас в Москве идет большой торг, наши упираются, но думаю, чины передавят. Дело вышло на уровень Лю Чжаня, регионального представителя девятого управления МГБ Китая. Научный двор и воеводы держатся, а ПОРБ и контора уже с ними столковались. Поняли, сволочи, что могут переиграть. Чует мое сердце, посадят они главой Схода дьяка Милованного. А чины им помогут.

– Мне-то что делать, Коль?

– Работать, Олег, как всегда. Только еще быстрее.

– Не понял, – признался полковник. Пальто качалось над головой, свет от умника бил прямо в рожу. Чихать хотелось невыносимо.

– Эта ваша аномалия… Если у вас будет рабочая модель, которая позволит увеличить параметры тульп на порядки, мы будем в шоколаде. Тогда все поменяется, понимаешь, Олег?

«Гелий, сука, слил, больше некому», – подумал полковник.

– Это задел на ближайшие сорок лет, этого ни у кого нет даже близко, – продолжал Аршинцев. – Никто в эту сторону даже не думает, все возятся с физическим оружием. Чины ковыряются со средствами доставки ядерного оружия, Штаты доводят до ума гиперзвуковую «Аврору» и орбитальную электромагнитную группировку. Мы опять будем первыми. Если у нас будет реально работающий «Невод» с такой заявленной дальностью, мы весь мир раком поставим, Олежка.

– Коль, кто тебе сливает инфу? – спросил Сенокосов.

– Олег, не о том думаешь. Доведи до ума рабочую модель, очень прошу. Иначе нас сожрут, а все разработки уедут в Пекин.

– Сколько у меня времени?

– Неделя, максимум полторы.

– Понял.

– Тогда отбой, – услышав гудки, Сенокосов уронил трубку.

Вот, значит, как.

Он набрал Пашу. Ермолин ответил не сразу.

– Олег Геннадьевич?

Спал, паразит, подумал полковник.

– Буди Шизика, если спит. Скажи, я даю добро, пусть выводит «Невод» на пиковый режим.

– Не понял…

– Я что, по-китайски говорю? – рявкнул Сенокосов. – Раскочегарьте установку, пусть пашет по полной!

– Есть будить Шизика, – подтянулся Ермолин, – Игнатьева тоже на объект?

– Всех гони. И машину пришли, я сейчас спущусь.

– Понял.

«Ага, – подумал Сенокосов. – Только из шкафа выберусь».

Глава тридцать пятая

Она не хотела, не об этом просила, она хотела, чтобы исчезла эта дрянь, эта крыса церковная, а не Федя! Федя, как же так, как так получилось?

– Не обманывай себя, – сказала Медея. – Его тоже. Его в первую очередь.

– А она? Почему с ней ничего не случилось? Почему только он?!

– Потому что ее берегут.

Мария сидела перед зеркалом в темноте. За окнами подкатывал вечер, уже вечер следующего дня. Она не пошла в гимнасий, просидела весь день в комнате. За дверью Алина сменяла Галину Федоровну, они что-то говорили, стучали, но она не откликалась, и они уходили, оставляя поднос с едой у двери.

Маша отрубила все входящие в «Облака», выключила умник, сидела на кровати и пролистывала их хранилища снимков. Они с Федей на Камнях, на Семи ветрах, на Керченском мосту, они в Ялте, на яхте Наума, в «Золотом руне»… Фото, видео, объемы, снова и снова Мария прокручивала ленту их жизни, такой счастливой жизни, которая исчезла под колесами черного грузовика.

Она не смогла еще раз посмотреть видео с места аварии: когда запись дошла до красного медвежонка, безделушки, смешного брелока, который случайно попал в кадр, ее замутило. Этого медвежонка она подарила ему на праздник Весны, красный – цвет счастья, цвет богатства у китайцев, а медведь – зверь русский, получалось, что это Федя, мама у него китаянка, а папа русский.

К вечеру она не могла больше плакать, не могла смотреть. Села в изнеможении к зеркалу. В полумраке мерцали звезды на потолке, старые детские обои, которые папа все собирался переклеить, но Маша не давала.

Ей они нравились, нравилось вечерами засыпать, когда над головой вращались звезды, гасли и вспыхивали, пролетали и сгорали мгновенные падучие звезды. Как будто небо смотрело на нее, баюкало, и она была не одна.

И сейчас тоже была не одна. Отражения звезд дрогнули, чернота в зеркале колыхнулась, расступилась, и появилась она.

– Как берегут? – не поняла Маша. – Кто?

Т а не отвечала, смотрела на нее темными горящими глазами, она была как Маша и не Маша одновременно, как поддельное лицо человека, составленное из двух левых половинок. Видела как-то Маша такую старую игрушку: берешь снимок, делишь пополам, одну половину удаляешь, а вторую копируешь и отражаешь зеркально. Потом состыковываешь, и получается вроде бы этот человек, а вроде бы и не он, двусторонний, правильный и неживой.

Медея молчала, и Маша вдруг поняла.

– Улита тоже, да? Поэтому Федя так себя вел? Она его приворожила, да? У нее тоже есть такой, такое… Что ты такое?

– Та, кем ты всегда хотела быть.

– Я не хотела, нет, не хотела ничего такого, – замотала головой Маша.

– Мы только помощники, мы приходим на зов, если умеешь звать. Ты умеешь.

– Не звала я тебя!

– Иначе бы я не пришла.

* * *

Отец разрешил ей не ходить в школу, сказал, чтобы отдохнула, а он в гимнасий позвонит. Но какой отдых с няшками и Гордеем? Сначала она с ними порисовала, потом одела и выпустила во двор поиграть – на улице похолодало, а сама принялась готовить обед.

Она чистила картошку во дворе, приглядывала за мелкими, когда пришла Марина Семеновна. А с ней еще одна прихожанка – Лидия Сергеевна, «Божий одуванчик», как ее папа называл. Старушка сухая, в вечном белом платочке, с маленькими быстрыми глазками.

На кого же она свечную лавку оставила?

– Бог в помощь, Улиточка, – ласково сказала Марина Семеновна. – Давай мы поможем.

Женщины взяли табуретки, сели рядом с ней, сошлись в круг над мусорным ведром.

– И какое чудо с тобой случилось, Улиточка, – умильно сказала Лидия Сергеевна. Ножик споро мелькал в ее руках, тонкая кожура вилась, вилась в мусорное ведро, как змея у индийского змеепевца.

Улите так никогда не удавалось чистить картошку, все время обрывалась эта картофельная ниточка.

– И как тебя Бог уберег, – продолжала «Божий одуванчик», поглядывая на нее цепкими глазками. – И Мариночке ты так угадала, прямо удивительно.

Марина Семеновна энергично закивала головой.

– Все так, я домой прибежала, а у меня потоп. Ровно соседей не залила, еще бы чуть-чуть и все. А у них квартира новая, не расплатиться.

– Прямо угадчица, – ласково сказала Лидия Сергеевна. – Ты вот случайно не знаешь… про Ванечку нашего, как он, поступит в пед? Там же теперь знаешь какой отбор, каждый в ПОРБ хочет работать, а где же на всех места взять?

Улита бухнула картошку в кастрюлю, взялась за следующую.

Женщины переглянулись.

– Ты не бойся, мы никому не расскажем, – сказала Марина Семеновна. – Лида волнуется, сердце у нее не на месте.

– Поступит, – ответила Улита, не поднимая взгляд от мусорного ведра. – Только через четверть вылетит, его за драку отчислят.

– Какую драку? – вздрогнула Лидия.

– Из-за девушки. Но вы не волнуйтесь, он когда из Донецкого круга вернется, после ранения, они поженятся.

Ножик в руках у Лидии Сергеевны дрогнул, она махнула мимо картошины, вонзила острие в ладонь. Охнула, схватилась за рану…

Марина Семеновна запричитала, подскочила, кинулась в дом за пластырем. Улита положила узкую ладонь на рану и сказала, глядя Лидии в глаза:

– Вы, главное, не волнуйтесь, все будет хорошо. Теперь все будет хорошо.

– Я сейчас, сейчас, – подлетела Марина Семеновна, облила руку водой, схватилась за пузырек с перекисью: – Как же это тебя так угораздило, Лида, как же ты…

Марина Семеновна упала на табурет. Белая пена перекиси с шипением таяла. Рука у Лидии была чистая, целая. Ни царапины.

Улита дочистила последнюю картошину, положила в кастрюлю. Встала, понесла в дом, на плиту.

Когда она вышла, прихожанок во дворе не было.

Сегодня утром, когда она проснулась, его присутствие было таким сильным, как никогда прежде. Ей казалось, что если она только слово скажет, воздух разломится, и выйдет он – крылатый, в синеве и золоте. Но пока рано, пока не надо, пусть он будет только ее и больше ничей.

Дети играли, няшки пускали кораблики, а Гордей носился по двору с игрушечным мечом. Улита встала под виноградом, раскинула руки и закружилась в пляске с ним, невидимым.

Вера и Надя подняли головы, захлопали в ладоши.

Глава тридцать шестая

Все было просто отлично! Она обчистила «Ирий», спустила там алтын пятьсот, наверное. Купила два набора мастерских сережек из нового собрания Рады Среброцвет, несколько колец из ее прошлогоднего собрания, сумочку от Амалии Дагубатти – натуральная оленья кожа со вставками из тканевой яшмы, обновила умник на яблочный, двадцатого образца, ограниченный выпуск, с объем-камерой. А еще сапожки, красные сапожки взяла на зиму и еще три пары туфель на лето. Ворох хлопковых штанов, накидок, маек, нижнего белья она и не считала. Еще раздобыла отличную ночнушку – жуткого канареечного цвета, но дико приятную на ощупь, из вспененного хлопка. Не устояла, купила еще и платье, в китайском духе, летнее, шелковое, красивое до невероятия – нежная зелень и белые ирисы.

И, конечно, не могла пройти мимо золотого браслета в образе дракона. Она теперь всегда будет носить что-нибудь драконье.

Домой вернулась на такси, поздно, еле дотащила сумки до подъезда. Мамы не было, наверняка она у Никитишны, ее подруги с третьего верха, такой же любительницы заглянуть в бутылку. И хорошо, что нет, а то бы раскричалась – где ты это взяла, откуда у тебя деньги, ты что, их украла?

– Не украла, – весело сказала Катя, показала язык отражению в зеркале. – А подарили.

Кто подарил, откуда – это ее не волновало, ее как будто подхватывала и уносила какая-то волна, когда она пыталась об этом подумать. Да и зачем думать? Вот она, волшебная платежка, сверкает в ладони, и с ней все пути открыты. Удивительно, но она совсем не боялась, что ее поймают, после первой же покупки всякий страх испарился.

А как менялись скучающие и презрительные лица продавщиц, когда Катя вынимала беспредельную платежку! Сколько внимания, почти любви вдруг в них просыпалось.

У Крестной феи, которая явилась Золушке, не было волшебной палочки. У нее была платежка «Лунчуаня».

Катя переодевалась прямо в примерочных в купленные вещи, и поднималась все выше. Постепенно от рыжей дольщицы, которая опасливо вошла в «Ирий», не оставалось и следа. На самом верху, под стеклянным куполом, она нашла цирюльню и лавку красоты. Ах, ногти, ах, волосы, ах, завивка!

Подъемник – стеклянная стрела, спустил ее на землю другим человеком. Никто из одноклассников не узнал бы. А видел бы Ярцев!

Она поставила на обувной ящик свое наливное яблочко, серебряный умник, включила вспышку, сняла объем.

И отправила самострел Денису в «Облака» личным сообщением. Пусть крепче на ногах держится.

Долго заснуть не могла, все прикидывала, что можно купить на эти деньги. Взять неплохую тачку, но с водородным движком, он экономичней, с такими деньгами права можно выбить и хорошие числовики, обновить квартиру. Купить новые колонки. Отправить маму к хорошему лекарю, пусть заговорит ее от водки этой проклятой. А остаток, тысячи две алтын, положить в казну под прирост. Правда, придется на мамино имя класть, надо подумать, как сделать, чтобы она их не сняла…

А утром, едва проснулась, Катя кинулась проверять покупки – как ребенок после Нового года кидается под елку проверить, правда ли приходил Дед Мороз, что он принес?

Не привиделось ли ей?

Все было на месте, и платежка сияла еще ярче, чем вчера, дракон подмигивал ей – все только начинается, Локотькова.

Как была, в ночнушке, она выглянула в коридор. Мама посвистывала в своей комнате, значит, вернулась от Никитишны за полночь и хорошо угостившись. Раньше двенадцати не встанет.

Надо Жанке рассказать и показать, как она там, наверное, до сих пор очухаться не может?

Катя набрала номер подруги.

Трубку долго не брали, Локотькова хотела уже сбросить – пошла, небось, в лавку, а умник дома забыла.

«Как бы не спустили деньги на радостях, – заворочалась внутри неожиданная хозяйственность. – Может, зря я ей три тысячи дала, двушки хватило бы…»

Катя отогнала эти мысли. Что за глупости, ей для подруги денег жалко? Тем более таких, шальных…

Катя нахмурилась. Деньги не шальные. Они ее. Ее по праву, и все эти вещи, все это ее продолжение, часть ее тела, каждая безделушка как золотая чешуйка в драконьей броне.

Умник откликнулся.

– Жанка, привет, ну как ты?! – воскликнула Катя, с облегчением отвлекаясь от странных мыслей. – Ты себе не представляешь, где я сегодня была и что купила!

– Это я, Катенька, – сказала Жанкина мама, Маргарита Алексеевна.

– А где Жанна? – не поняла Катя.

– Мы в больнице, – голос у нее был тусклый, усталый.

– Что случилось? – Катя не понимала, что-то вокруг проваливалось, земля, дома, все валилось в черную пустоту, но при этом оставалось на месте.

Маргарита Алексеевна заплакала.

– Вчера вечером мы так радовались, Жанночка такая была счастливая. А ночью… у нее открылось кровотечение. Не знаю, почему я проснулась, пришла к ней, а у нее полная постель крови, Катя, полная постель. Вызвали «Скорую», лекари говорят, еще немного и все… Какая-то редкая родотелесная несовместимость.

– А ребенок? – тихо спросила Катя. – Что с маленьким?

Маргарита Алексеевна справилась с рыданиями, сказала задушенным голосом:

– Врачи говорят, у нее больше детей не будет.

– Это как? – Катя ничего не понимала, не могла понять. Такого не бывает, все же было хорошо, она все поправила!

– Жанночка спит сейчас, – продолжала мама. – Ты позвони попозже, хорошо?

– Да, позвоню, – безжизненным голосом сказала Катя. – У вас все есть?

– Все, все, спасибо тебе! Она в хорошей палате лежит, в отдельной, я расширенные услуги оплатила. Ну все, меня тут зовут, я пойду, Катенька. Спасибо тебе.

– Всего доброго, – Катя погасила вызов, опустилась на постель.

Несовместимость.

Это у нее несовместимость. С этим городом, с этой жизнью.

Она вскочила, в две минуты оделась, пошвыряла в сумку кошелек, драгоценности, всякую мелочь. С сожалением посмотрела на покупки, с ними страшно не хотелось расставаться, они были ее – до последней ниточки.

«Плевать. Еще куплю. Все куплю!»

После того, что случилось с Жанкой, в Суджуке ее больше ничто не держит.

Она подошла к двери и нервно засмеялась.

Вот куда она, дура, собралась? Без «времянки», без заверенного разрешения от матери никто ей не продаст билет. А по сети покупать – так нужно мамино подтверждение, ее личный народный ключ.

Катя подумала немного, села к столу. Нашла в сети образец разрешения. Вытянула лист серой вторбумаги из стола, взяла ручку.

«Я, Алена Дмитриевна Локотькова, разрешаю моей дочери, несовершеннолетней Катерине Федоровне Локотьковой, временный выезд за пределы Краснодарского края с целью прохождения предварительного творческого испытания для поступления в среднее рабоче-художественное училище ПОРБ № 123. Дата, подпись».

Про творческие испытания ей Жанка рассказала, она все мечтала поступить на хоромного украшателя. Смешная, глупая Жанка.

У них с мамой – один почерк, не различить, Алена Дмитриевна всегда поражалась.

«Все от отца взяла, – восклицала она. – А вот почерк мой, бывает же…»

Вот и пригодилось самое бесполезное из всех ее умений, единственное, что досталось от мамы.

Теперь задачка сложнее. Катя тихонько открыла дверь – мама спала беспокойно, ворочалась, вздыхала. Значит, скоро проснется. Она на цыпочках вышла в темную прихожую и чуть не полетела на пол, загремела пустыми бутылками, банками какими-то. Алена Дмитриевна бросила сумку прямо у своей двери.

Мама заворочалась.

– Кать, ну чего ты там расшумелась? – слабо спросила она. – Дай полежать.

– Лежи, лежи, – сказала Катя. – Я тут о твою сумку споткнулась.

– А, я ее вчера там забыла, – сонно пробормотала мама. – А чего ты не в школе?

– У нас первые два урока отменили, словесник заболел, – быстро сказала Катя. – Я уже ухожу, ма.

– Дверь закрой.

Катя села, пошарила во внешнем кармане сумки, мама всегда хранила свой ключ там, сто раз ей говорила, чтобы переложила. Потеряет, мороки на два месяца восстанавливать, да еще виру платить. Она нашарила порванный уголок из искусственной кожи, двумя пальцами вытянула прямоугольник ключа – в какой-то липкой дряни с острым химическим ароматом. Вино крепленое «Алушта».

Осторожно перешагнула сумку, включила умник. «Стрела Краснодара» отходила через полчаса, в продаже оставались только двухуровневые палаты, под шестьдесят алтын с человека.

Ага, будет она на себе скопидомничать, как же. Катя указала свое ФИО, время рождения, приложила мамин ключ и ввела ее число.

«Оплатить?»

Катя шлепнула платежкой «Лунчуаня» по пластине умника, встроенный просвет считал его ключ, высветил подтверждение платежа.

Через полминуты ей на почту свалился числовой проездной.

Умник мигнул, она все держала платежку в зоне просвета, и он решил, что она хочет проверить счет.

– Ну давай, – пожала плечами Катя. Интересно, сколько осталось? Три тысячи Жанке, примерно пятьсот алтын в «Ирии», шестьдесят за проезд, ну и по мелочи тридцатка убежала. Надо бы дальше поужаться, еще придется хоромы снимать в Москве, поддельную «времянку» покупать – говорят, в Москве с этим проще, тамошний ПОРБ не справляется, народу-то под семнадцать миллионов.

«На вашем счету десять тысяч алтын».

Через пять минут она ехала на извозчике по улице Советов в сторону железнодорожного приемища и никак не могла прекратить смеяться.

Глава тридцать седьмая

Школа гудела, как улей. Денис понимал, почему сегодня не пришли Улита Козак и Маша Шевелева, но вот с какой стати Локотькова решила прогулять, он совершенно не представлял.

Кто ее, рыжую, разберет?

Марфа Александровна с самого утра всем долго объясняла, какая ужасная беда у них случилась и насколько низко и недопустимо размещать снимки и записи с места происшествия, а тем более писать безответственные и злорадные ответы. Хотя кто их писал наверняка кто-то из чужих, вон у половины девчонок глаза на мокром месте. Федя Веселовский был второй мечтой для всех школьных див после Аслана Мацуева.

– Нельзя глумиться над кровью и горем! – восклицала Марфа Александровна. – Это стыдно, это чудовищно. Ярцев, ты мою речь в умнике записываешь?

– Я вас внимательно слушаю, – сказал Денис, убирая умник. Черт знает, что за снимок прислала Локотькова.

– Давно пора закрыть входящую связь в гимнасии, – сказала Марфа. – Вы на себя посмотрите, без умников жить не можете. Один глаз на учителя, другой туда, всю свою жизнь оцифровали. А настоящая жизнь вокруг!

Она указала за окно. Жизнь, в представлении классной, заключалась в куске улицы Чапаева со старыми пятиверховками, лавке «24 часа» на углу, кривой сосне и зеленом поле школьной площади и в таком виде сильно проигрывала «Облакам».

Марфа переключилась на обсуждение задачи урока, Ярцев украдкой взглянул на умник.

Катя прислала объем еще вчера, он не проверял входящие. В узком темном коридоре с ободранными обоями стояла девушка в ослепительном зеленом платье с белыми ирисами. Рыжие волосы, сложная прическа, две тонкие пряди в стиле «драконьи усики» падали на лоб, белая, высветленная серебром кожа, мастерские румяна. Ярцев узнал ее по глазам – огромным, серым, сверкающим внутренним золотым светом. Здесь Катя Локотькова совсем не казалась дольщицей.

Ярцев хмыкнул, отбил короткое сообщение:

«Всю ночь обрабатывала?»

И только потом до него дошло. Объем нельзя было подделать, их даже в суде принимают как доказательство. Локотькова, кстати, не ответила.

* * *

Сенокосов вошел в центральный и замер.

Амеба аномалии сожрала город Суждук целиком. Аномалия перемахнула через бухту, накрыла причалы, ж/д-вокзал, базу ВМС и пустила щупальца по тракту в сторону Геленджика. С другой стороны она полностью поглотила пригородный район Пшеда, дотянулась до перевала, куда уходила нитка старой дороги, накрыла тоннель с новым Туапсинским трактом.

«Полмиллиона человек в городе», – подумал Сенокосов.

– Сводку, быстро! – он опустился в кресло-вертушку.

Паша Ермолин, мирно дремлющий на стуле, подскочил.

– Шеф!

– Сиди, – отмахнулся Сенокосов. – А лучше иди в зону отдыха, там еще один диванчик свободен. Рядом с Данилой. Профессор, я жду.

Гелий Ервандович, сияющий, как пасхальное яичко, подскочил, щелкнул пультом. Модель расцветилась десятками пунктиров-лей, они гасли и вспыхивали в новых местах, аномалия словно ощупывала захваченное пространство, пробовала его на вкус. Как оно, питательное или не очень, один камень?

– В пять утра мы вышли на пиковый режим, – сказал Гелий. – Аномалия сейчас потребляет шесть гигаватт, напряженность н-поля в ядре достаточна для формирования психоформы первого класса, однако кривая напряженности резко падает за пределами Колдун-горы. В целом напряженность н-поля в городе превышает естественный фон примерно на тридцать процентов.

– В целом? – поднял голову Сенокосов.

– Мы продолжаем регистрировать всплески, – сказал Гелий, будто извиняясь за такое некрасивое поведение аномалии.

«Она как любимый ребенок, – подумал полковник. – Младшая дочка. Ласточка, последняя отрада в жизни. Все готов простить».

– Такие же?

– Не совсем, – Гелий кивнул Ерохину, тот запустил запись.

– После выхода на форсированный режим аномалия приняла текущую конфигурацию примерно за десять минут. В три двадцать в районе Дикого поля был зарегистрирован всплеск. По классификатору можно охарактеризовать его как тульпу второго класса, категория «тролль». Продолжительность всплеска – четыре минуты десять секунд. После этого все было тихо.

– Где, говоришь, «тролль» вылез? – перебил полковник. Ерохин дал приближение.

– Точность еще не подкрутили, пока разброс координат около пятисот метров. В районе заброшенной стройки…

Инженер наложил информационный слой на карту, кивнул:

– Аквапарк «Хоровод», начали строить в 2025-м, но во время Второй чистки владельцев обнажили перед народом и все заглохло. Вот в этом районе и был всплеск.

– Ставки-то растут, а, профессор? – Сенокосов хлопнул по ручкам кресла. – Так недалеко и до «левиафана», вершины первой категории.

– Бог с вами, Олег Геннадьевич, – вздрогнул профессор. – Мы даже на пике работы «Невода» не ловили такие психоформы, это условно рассчитанный показатель, надо же было занять первую строку классификатора.

– Если мы чего-то не видели, вовсе не значит, что этого нет, – сказал полковник. – Мне казалось, вы должны понимать. Нда, в темноте расцветают черные цветы.

– Что-что? – не понял Гелий.

– Мне нужны данные тестов и профили наиболее перспективных кандидатов по итогам прогона во внешнем контуре «Невода». Ваших школьников.

Профессор заморгал.

– Тульпы не появляются сами по себе, Гелий Ервандович. Им нужны рыбаки. Наши в медблоке. Тогда кто вызывает этих?

– Мы не можем с уверенностью утверждать, что это именно психоформы, а не спонтанные флуктуации второго порядка. Так сказать, рябь на воде.

– Рябь второго класса? – хмыкнул полковник. – Тогда не дай бог нам дожить до серьезного волнения. Нет, Гелий Ервандович, если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно. Помните классика?

– Смутно, – ответил профессор. – То есть вы хотите сказать, что кто-то из этих детей… О господи. Я сейчас принесу дела.

Он стремительной рысью умчался в кабинет.

– Нормально, да? – повернулся Сенокосов к лейтенанту. – На дворе две тыщи тридцать пятый, а мы храним дела в папочках.

Паша Ермолин вздрогнул, выпрямился на стуле.

– Так точно, шеф.

– Спать, Паша, спать, – сказал полковник. – Через три часа вы мне с Данилой нужны, как огурцы. Дел непочатый край. Время пошло.

* * *

Аслан никак не мог сосредоточиться, и Сергей Матвеевич огорченно вздохнул.

– Мацуев, ты меня расстраиваешь. Вчера такие задачи щелкал, а сейчас простейшее уравнение тебя ставит в тупик.

– Да, – Аслан потер переносицу. – Все сегодня как-то наперекосяк.

Учитель понимающе кивнул.

– Да, после вчерашнего вся школа наперекосяк. Ну, ты посиди, подумай еще.

Что толку думать, голова не варит совсем. Аслан никак не мог выбросить из головы сон, который мучил его всю ночь. Он шел по городу из тьмы, черные здания вставали вокруг, черные деревья росли из земли и шелестели черными листьями, и он сам был не он, а ожившая тень, а потом перед ним встала серая дверь подъезда. Здесь жила Жанка. Он поднимался по ступеням, и надписи на стенах шевелились, как светящиеся черви. Он вошел в квартиру, он был бесшумен, как темный воздух. Жанка лежала на кровати, в светлой шелковой ночнушке, завернувшись в одеяло, чуть обиженно сопела, а он склонился над ней, протянул руки, но вместо рук у него были лезвия темноты…

Тут Аслан проснулся.

Врагу такого сна не пожелаешь.

На перемене перед последним уроком пришел входящий. Локотькова стучалась через «Облака», слала звуковой запрос. Ей-то что надо?

«Жанка все растрезвонила, сорока, язык без костей», – зло подумал Аслан, но вызов принял.

– Что, тварь, доволен?

– Локотькова, тебе жить надоело? – обалдел Аслан. – Ты с кем так разговариваешь, дольщица?

– Рот закрой, разрядик, – с бесшабашной наглостью ответила Катя. – Доволен, спрашиваю? Ты же этого хотел? Об этом мечтал, да? Чтобы ребенка не было, чтобы ты не парился?

– Ты за свои слова ответишь, – вспыхнул Аслан. – Кровью ответишь, клянусь.

– Жанка уже ответила, – сказала Катя. – У нее ночью выкидыш был, она в лечебнице. А ты учись, Асланчик, учись. Папа тебе хорошее место купит, в Особый приказ возьмет.

– Какой выкидыш?! – Аслан вылетел на лестничную клетку, заорал: – Ты что мелешь, коза рыжая?!

– Поздравляю, Мацуев. Мечты сбываются, да?!

Локотькова оборвала вызов. Аслан набрал Жанку, пальцы у него ходили ходуном.

– Слушаю.

Не ее голос, не она. Мама.

– Маргарита Алексеевна, это Аслан. Что с Жанной?

– Она в лечебнице, – спокойно сказала Маргарита Алексеевна. – В патологии.

– В какой, в первой? В какой палате? Маргарита Алексеевна, я сейчас приеду, может быть, что-нибудь привезти?!

– Спасибо, у нас все есть, – сказала женщина. – Ты больше не звони, пожалуйста, Аслан. Она тебя не хочет видеть. И я не хочу.

Она повесила трубку.

Мацуев пошел вниз по лестнице. Миновал приемную, охранника с вислыми казацкими усами, вышел на улицу.

– Аслан, ты куда? – встретила его на ступеньках завбез Пелагея Валерьевна. – У вас же урок сейчас. Я все понимаю, всех трясет после вчерашнего, но это не повод нарушать учебное положение. Давай, дружок, в класс…

Аслан посмотрел на нее черным взглядом, тень от его ног протянулась к ее тени, оплела. Завбез застыла на ступеньках в повелительной позе, в горле забился задушенный писк.

– Здесь я закончил, – хриплым чужим голосом сказал Мацуев и ушел.

«Железную Пелагею» отпаивали валокордином в учительской.

* * *

Маша вышла из дома только вечером, сказала, что хочет прогуляться. Алина с Галиной Федоровной закивали разом, как старые автомобильные освежители, такие дурацкие фигурки с качающейся головой. Конечно, Машенька, сходи развейся, проветрись. Не хочешь ли ты чего-нибудь, может, отвезти тебя?

– Не надо, – сказала Мария. Извозчик уже ждал ее у калитки, водитель барабанил по рулю, в усилителях наяривал блатняк.

– В средину, – Мария села на заднее сиденье. – Музыку уберите.

Водитель нахмурился, потом послушно кивнул. Звук ушел на ноль, машина зашелестела по щебню, вырулила на дорогу.

Маша прислонилась к окну. Она хотела и боялась звонить Фединой маме. Что она ей скажет – «Здравствуйте, тетя Ли, я хотела убить вашего сына»? А она ждала, наверное, ее звонка. Федя в мертвосне, в отделении оживления. Из-за нее, все из-за нее, что она сделала не так? Она ведь просто хотела, чтобы он был с ней, хотела, чтобы ее любили и никогда не бросали.

Ее никак не оставлял стих из сегодняшней рассылки, мучил и притягивал. Маша провела пальцем по стеклу.

Прилетали к окну две вороны,

В чет и нечет на ветке играли,

В жив и умер, в верю – не верю,

А потом прочь улетали.

Забирали с собой мои мысли,

И слова мои забирали,

Забирали дни и числа,

А потом и меня забрали.

Там, за стеклом, плыла чужая жизнь, зажигались светильники, парочки шли, улыбались, держались за руки. А она ехала мимо жизни, ехала в пустоту. Они были с Федей полтора года, все началось с игры и продолжалось игрой, и Феде нравилось быть рядом с ней, нравилось, что она решает, как далеко они зайдут.

Вот и зашла, так далеко, что теперь не найти дороги назад.

Маша подняла голову. Мимо проплывала башня «Золотого руна», у входа толпился народ, сегодня приехал какой-то вертушечник из Питера.

– Остановите здесь.

Глава тридцать восьмая

Катя едва успела! На мосту опять была пробка. Она пролетела проверку – «железные предметы, умник, ключи, зажигалки, колюще-режущие предметы», в нарушение всех запретов перебежала через пути и домчалась до второго воза за пять минут до отправления.

Проводница с сомнением посмотрела на нее.

– Проезд я вижу, разрешение от родителей тоже, а где свидетельство о рождении?

Катя остолбенела. Как она могла забыть?! Она покупала проезд на мамин числоключ, а если нет «времянки», единственное подтверждение, что она, Катя Локотькова, существует на белом свете, это долбаное свидетельство. И ведь могла забрать, дел на минуту!

– Забыла, – честно призналась Катя, это была единственная правда в ее побеге. – Посадите меня, а? У меня вот есть гимнасический числоключ.

Она сунула проводнице пропуск «Зарницы», именной, с объемным снимком, красивый, хоть на грудь вешай.

– Не имею права, – закачала головой женщина. – Мне довольствие урежут, милая. Я бы и рада, но знаешь, какие у нас виры?

– Ну пожалуйста, если я не успею на эти испытания, то все пропало, – Катя была в отчаянии и рада была заплакать, может, это бы убедило тетку, но вместо плача в горле все еще толкался смех. Десять тысяч алтын на платежке, а она не может сесть на свой поезд по своему проезду! Если бы была наличка, если бы она догадалась снять с казнохрана хотя бы алтын тридцать, то вопрос бы решился мигом. Взяла бы, взяла она деньги, они все берут – посылочки, грамоты передать, всем нужен приработок.

Катя в смятении пошарила по карманам старой курточки, которую накинула, может быть, есть хоть что-нибудь, но там шуршали только дурацкие каштановые листья… Пальцы коснулись плотных бумажных листов, она мгновенным уколом опознала пятиалтынник: бумага фигурная, с прорезью, потому ее не любят кассиры, рвется часто. Один, два, три, без счета, ворох!

Катя забрала гимназический ключ, засунула в карман. Сложила две пятиалтынные бумажки, плотно, по краю прямоугольного ключа, и спокойно подала вновь, деньгами вниз.

– Посмотрите еще раз, пожалуйста. Может быть, мой числоключ все-таки подойдет как удостоверение личности.

Проводница вздохнула:

– Деточка, ну я же тебе говорю, не положено… – Катя почти силой втиснула ей числоключ в ладонь, брови у тетки подпрыгнули, она перевернула его и быстро поднялась по лестнице в воз.

– Чего стоишь, мы сейчас отправляемся.

Локотькова взлетела по лестнице, как на небеса, благодарно глянула на проводницу, та сунула ей ключ от палаты и прошептала:

– Дуй к себе, я подойду. Смотри, без фокусов. Число свидетельства потом скажешь, мне для отчетности нужно.

Катя закивала. Скажет, конечно же, а нужно – так и пропоет. Она пробежала по ковровой дорожке, касаясь сияющего металлом поручня, светильники разливали приглушенный свет, по возу струился слабый запах лаванды, живые картины из растений на стенах, снимки природы, тихая музыка…

Она приложила ключ, дверь отъехала в сторону, она вошла и упала на двуспальную кровать, застеленную покрывалом со знаком Железнодорожного двора.

Состав дрогнул и тронулся, за окном медленно поплыли бочки товарняка на соседнем пути. Катя раскинула руки и закрыла глаза.

Зай джан, Суджук, ни хао, Москва!

* * *

Аслан метался по городу до вечера. Несколько раз он подходил к первой лечебнице, смотрел на окна и отступался. Подкрался вечер, зажглись светильники, а он все бродил вокруг больницы. Несколько раз звонила мама – видимо, ей сообщили, что он прогулял, – он сбрасывал.

Потом позвонил отец. Умник дрожал, как будто с трудом сдерживал в себе отцовский голос – рокочущий, глубокий.

«Принять вызов?»

Он никогда не сбрасывал его звонки, мама – другое дело, мама могла простить такое отношение, мама – это мама. Но отец… Аслан вспомнил его мощную фигуру, толстые короткие руки, взгляд, от которого все переворачивается. До сих пор переворачивается, как в детстве.

Но детство кончилось.

Чья была мысль – его, чужая? Не понять, ничего не понять. Он оборвал звонок и отключил умник. Иначе найдет, с Особым приказом шутки плохи, в два счета вычислят, где он.

Аслан вышел на угол улицы. Позади, над деревьями, вставали здания больницы в рассыпанных огнях окон, а вперед уходила улица Ленина, вся в оранжевом сиянии светильников. От его ног потянулась вперед тень, слишком густая, слишком длинная, потянула за собой, и он двинулся в сторону городской средины, как листок, подхваченный ветром.

Холодало.

Глава тридцать девятая

Ярослав пришел домой в седьмом часу утра. Елена Андреевна сидела, ждала его, потом задремала за столом. Очнулась, когда загрохотала калитка. Бросилась к двери.

Он был в крови, вся одежда в бурых, еще влажных пятнах, руки, лицо… Взгляд у него был сосредоточенный, ушедший в себя, будто он решал в уме сложную задачу. Чужой взгляд.

– Господи, сыночек, господи, – ее повело, она оперлась на стену. – Где ж ты был, что с тобой, Ярик?..

– Не моя, – хрипло сказал он, прошел в уборную. С трудом стянул заскорузлые штаны, медленно стал стаскивать с себя майку. Пальцы скользили, ткань не поддавалась, Елена Андреевна кинулась ему помогать. Сняла, завела его в ванную, посадила. Напор, слава богу, был, и колонка зашумела, погнала теплую воду. Она мыла его, как маленького, как в детстве, гладила по худой спине с выпирающими позвонками, мылила грязные волосы, обвисшие черными запекшимися сосульками, смывала грязь, смывала кровь, чужую боль и, наверное, смерть. Белая пена летела, вода журчала, а он сидел, обхватив колени, молчал, а раньше он плескался и переворачивал кораблики, и смеялся, так звонко смеялся. Куда все делось, куда утекло, в какой черный водосток?

Она подняла его, вытерла насухо полотенцем, утерла лицо. Губы у него подрагивали, словно он хотел и не мог плакать, она обняла его, провела к кровати. Укрыла и гладила, гладила по голове, пока Ярик не уснул, не расслабил сжатые зубы, задышал легко, как прежде, в детстве. Она щурилась в свете ночника, вглядывалась в очертания его лица. Нос отцовский, волосы соломенные, как у него, а разрез глаз ее, и губы ее, красивые губы.

Елена Андреевна тихо заплакала. Что думать, что делать? Она не знала, поцеловала его, вытерла слезы, упавшие на щеку, вышла. Ночник не гасила, хотя уже утро. Он никогда не гасил его, всегда темноты боялся.

От одежды пахло потом, кровью и гарью, она растерялась – что делать, это же его единственные приличные штаны, да и майка почти новая, но потом решительно сгрузила их в мешок, вынесла на улицу.

Рано, облачная борода на хребте только зарозовела, а ниже еще лежала холодная синеватая тень, накрывала город и их накрывала. Она сунула мешок в бочку, где жгла листья и мусор, плеснула бензина. Ярик недавно целую банку принес, бензин нынче дорог.

Жаркое пламя прыгнуло вверх, черный, а потом бело-серый дым потек вниз по улице, над домами, в сторону залива. Ветер дул с перевала, набирал силу.

Ботинки еще можно было отстирать, она включила воду и принялась тереть их щеткой.

* * *

– Эко народу привалило, – сказал отец Сергий своему дьякону. – Как на Пасху.

Дьякон Петр Ефимович погладил седую бородку клинышком.

– Да, изрядно, – согласился он. – Посередь недели, перед постом, никогда столько не было. Тут больше половины не местные.

– Ну, мы все перед Богом не местные, все грешные, – строго сказал настоятель. – Ты давай, начинай.

Он ушел в притвор, облачаться. Дьякон вздохнул, уронил на угольки кадила пару зерен ладана – душистого, дорогого, его отцу Сергию с Афона привезли, – мысленно перекрестился и прибавил горсть искусственной смолы «Благодатная», одобренной Патриархией.

Отец Сергий нахвалиться не мог на свой афонский ладан, какой он ароматный и насколько его хватает.

Да если бы Петр Ефимович один афонский ладан жег, он бы уж два месяца как кончился. А влетает тот ладан в копеечку, а то и в алтын. На что не пойдешь ради своего прихода, прости господи.

«Вот же баб набежало, – подумал он, раздвигая толпящихся старушек и женщин средних лет и пробираясь к алтарю, – и откуда? Чудеса…»

По церкви пробежал шепоток. «Она, вот она, дочка батюшкина, в платочке синем, вон пошла». Женщины расступались перед Улитой, норовили коснуться ее, невзначай погладить. Кто-то, на правах постоянной прихожанки, давней знакомой, что-то ей говорил, вполголоса спрашивал, она отвечала коротко, но ласково. Женщины переглядывались, шепот гулял по церкви, поднимался под своды.

«Вот же бабы, – не удержался дьякон, обходя алтарную икону с кадилом. – Нашли себе пророчицу. Бог Улиту отметил, уберег, Улита подскажет, что делать. А девка им поддакивает, баламутит. Надо бы отцу Сергию намекнуть…»

Улита скользнула на клирос, заняла свое место. Регент махнул ладонью, разом на клиросе прекратилась девичья болтовня, и хор затянул «Славься».

Петр Ефимович заканчивал уж обходить церковь, пора было поворачивать, отложить кадило да браться за свечи, когда Улитин голос силу набрал. Он будто вобрал в себя все остальные, подчинил себе, повел за собой, как вожак лебединую стадю. Все выше, выше, над дымом свечей, над светлым золотом икон, под купол церкви. Из узких окон светового барабана этому соборному голосу навстречу лился свет, золотой с синим, Петр Ефимович задрал голову и смотрел, смотрел на него, не отрываясь. Кадило давно потухло, а он все стоял, и все стояли, а потом пол в храме будто закачался, и стены как поднялись в воздух, отошли от основания, и в разломы хлынул этот золотой свет, пронизанный небесной синевой…

Из алтаря медленно, нечеткими шагами вышел отец Сергий, оперся на оградку перед иконостасом. Прихожане повалились на колени, кто-то истово крестился, бабушки клали земные поклоны, в углу молодая, красивая женщина в короткой юбке билась в судорогах, колотилась об пол головой, отец Сергий отвел глаза от ее белых ног, а Улита все пела и пела. Отец Сергий с усилием разобрал слова, был это акафист Ангелу-хранителю, но хотелось не вдумываться, хотелось слушать и слушать бесконечно, и вращаться вокруг ее голоса, как вокруг синей горы Фавор на иконе, на которую снисходит золотой свет.

Он сам не помнил, кто помог той болезной подняться и прийти в себя, не помнил, как отстоял службу. Храм качался, как кадило в руке дьякона, дым тек по храму, и в этом дыму все двигались, как потрясенные тени, он говорил слова, благодатные слова, и каждый стих был как мед в его сердце, и с каждым «Слава тебе, Господи», он возносился и опускался вниз, и снова возносился.

…Упал на табурет в притворе, сидел, сложив руки на коленях, и все не мог подняться, не мог выйти, хотя надо было выйти на крестоцелование, его прихожане ждали, старушки всегда к кресту прикладывались. Наконец собрался, встал, взял крест, тяжело ступая, вышел.

Церковь была пуста, потрескивали догорающие свечи, которые никто не убирал и не гасил. Отец Сергий прошел по пустому храму, встал на пороге, щурясь от вечернего света.

В церковном дворе вращалось людское море, прихожане толпились вокруг Улиты. Отец Сергий потрясенно понял, что ей целуют руки, обнимают, кто-то на плечи набросил ей шаль, павлопосадский платок, темно-синий, с желтыми розами, она склонила голову, нежно принимая его, взмахнула руками, как крыльями. Взглянула на отца глазами, в которых дымилась синева, и отец Сергий отшатнулся назад, в пустоту своего храма.

Глава сороковая

– Итак, что мы имеем? – Сенокосов разложил пасьянс из шести профилей. – Шесть потенциальных кандидатов в операторы, психоотклик от пяти до семи с половиной по шкале Караваева. Все-таки дала плоды ваша «Новая заря», профессор, все эти визуальные театры. Неплохо, семь с половиной, у Цветкова ведь семерка?

– Шесть и девять, – уточнил профессор. Он склонился над карточками, выдернул одну.

– Этот вот товарищ случайно сюда затесался, там был сбой. Двойной пик, это физиологически невозможно. Надо перепроверить.

– Нда? – Сенокосов равнодушно взглянул. – Ну, до свиданья, Денис Ярцев. Ярцев, хм… Жаль.

– Почему?

– Если бы у него были задатки оператора, договориться с отцом о сотрудничестве было бы просто. В отличие, например, от Марии Шевелевой.

Полковник взял ее профиль.

– Хорошая девочка Маша в Суджуке у моря живет. Может выловить тульпу второго класса. Одна беда – папа главный судебный обвинитель города. Сами понимаете, профессор, обвинитель Шевелев иначе видит будущее дочери. Не слишком велика птица – судебный обвинитель, но пободается. А вот Мацуев Аслан, тоже тульпа второго класса. Отличный психоотклик, домината честолюбия. Вы, я вижу, все еще используете старую караваевскую шкалу? Совсем его работа на вашу не повлияла, профессор, вы правы.

– Наука движется взаимовлияниями и смысловыми связями, – с достоинством ответил Гелий Ервандович, одергивая пиджак. – А вы очень осведомлены о деталях работы Караваева. Для человека, который только подключился на этапе расследования.

– Работа у меня такая – быть осведомленным, – рассеянно сказал Сенокосов, изучая профиль Мацуева. – Хороший мальчик, способный, хватка у него есть, сразу видно. Только отец – сотник Особого приказа по Черноморскому побережью. Сами понимаете, сейчас с Особым приказом нам не с руки сцепляться.

– Отчего же? Если объяснить сотнику Мацуеву, как важна наша работа, какому делу может послужить его сын?

Сенокосов иронически поглядел на Гелия:

– Объяснить? Волчьему сотнику? Ну-ну. Нет, Мацуев и Шевелева отпадают. Хлопот не оберешься с их родителями.

– Тогда пока сосредоточимся на остальной троице, хотя, разумеется, Шевелеву и Мацуева также необходимо найти и экранировать. – Гелий взялся за листы тонкими коричневыми пальцами. Ногти у него были желтые, плотные, как край черепашьего панциря, и Сенокосова передернуло. Будто не человеческие руки.

Он потер виски, «паутинка» давила на голову.

– Улита Козак, Ярослав Щербаков, Катерина Локотькова, – желтый ноготь отчеркнул строку в профиле. – Козак и Щербаков по потенциалу превосходят Цветкова, почти стопроцентная вероятность, что они способны вытянуть психоформу первого класса. Локотькова слабее, ее потолок второй класс, может быть, верхняя категория «фейри» во второй категории.

Сенокосов кивнул. Классификатор у них, конечно, был недоработан. Сперва он путался в этих понятиях, но потом привык. Три категории тульп, распределенные по возрастающей силе воздействия. Каждая категория разбита на три класса. Третья категория – самая слабая, классы «тень», «призрак», «бес». Если «тень» невидима человеческим глазом и способна лишь влиять на сознание человека – внушение или сон, то «призрак» способен на контроль поведения, а «бес» уже обретает оптически различимую форму и в силах воздействовать на физические поля. Например, управлять радиоволнами или электромагнитными полями. Вторая категория уже сильно поднимает ставки, тульпы этой категории демонстрируют автономность поведения, они не просто выполняют желания оператора, но и способны к самостоятельным действиям. Значительно превосходят третью категорию по напряженности н-поля. Класс «дэв», самый слабый во второй категории, уже способен манипулировать физическими объектами, если непосредственно с ними взаимодействует, а начиная с класса «тролль», у тульп появляется возможность дистанционного воздействия на материальные объекты – телекинез, пирокинез и прочую, как раньше полагал Сенокосов, экстрасенсорную чушь. Класс «фейри», высший во второй категории, может сжечь танк Т-100 секунд за тридцать и теоретически способен перехватывать любые высокоскоростные объекты в зоне работы «Невода». Гелий утверждал, что скорость реакции тульпы высшего класса во второй категории в автономном режиме, когда ею не управляет медлительный мозг оператора, равна скорости прохождения сигнала в н-поле. То есть близка к световой, потому что достоверно замерить скорость распространения сигнала в н-поле до сих пор не удается – инструментов нет. Никакой объект, даже гиперзвуковой, для тульпы класса «фейри» не является проблемой. К тому же тульпы не имеют физического тела, точнее, они имеют тела произвольной плотности, при желании растворяясь до нематериального уровня, а при необходимости формируя тела алмазной твердости.

О способностях психоформ первой категории Сенокосов даже думать не хотел. Только однажды Цветков вытащил «феникса» – тульпу самого слабого класса, всего на полминуты. И «Невод» пришлось ставить на полугодовой ремонт. На что способны «василиск» и «левиафан» – высшие классы первой категории, никто не знал.

«Может быть, Цветков прав? – подумал Сенокосов. – Куда мы лезем? Да, надо сложить лапки и отдать все китайцам. Уж они будут бережны и осторожны, конечно…»

Полковник размял глаза, еще раз поглядел на список. Козак, Щербаков, Локотькова.

– Ну, с этими проблем не будет. Квота и полуквота, – Сенокосов открыл двери кабинета, вручил профили всех пятерых кандидатов Паше, дремавшему на кресле.

– Пробей деток по базам. Адреса и школы в профилях есть, выясни, где они сейчас. Сочини какую-нибудь сопроводительную бумажку от МОР, времени с ними официально договариваться о содействии нет. Да и связываться с местными…

– Понял, – кивнул Паша. Он тоже не горел энтузиазмом налаживать контакты с коллегами. – Дальнейшие действия?

– Вот эту троицу – нейтрализовать и доставить на объект. Разумеется, в целости, так что транквилизаторы, нейроразрядники, ничего летального. Идеально, если вообще вы их по голове стучать не будете, голова у них – самое ценное. Эту парочку просто локализуйте – где они, что они. Ну, давай, Паша, хватит моргать, работать надо.

* * *

Отца еще не было. Дома было пусто, как в голове у Дениса. Он вышел на приступку, поежился, вернулся за курткой. На хребте лежала плотная гряда облаков, небо было высоким, прозрачным. Никак из головы не выходила подруга Локотьковой, та, с ребенком. Почитал он Гражданское уложение: если ее никто на поруки не возьмет и опеку не заявит, ее в работный дом определят, чтобы отрабатывала содержание ребенка в приюте. Неправильно это, не должно так быть.

Умник задрожал, Денис принял входящий.

– Чем занят? – хмуро спросил отец.

– Из гимнасия вот пришел.

– Ясно. Я еще на работе, сегодня не жди, – голос у отца был усталый.

– Как там у тебя дела?

– Пока не родила, – хмыкнул отец. – Короче, у нас тут сложные испытания. Сам понимаешь, отпроситься не могу.

– Ага, – сказал Денис.

– Еда в доме есть? Если нет, позвони в доставку, платежка в моем столе. Только на осетинские пироги не налегай, лучше борща или солянки закажи.

– Пап, я не ем пироги, – сказал Денис. – Ты что?

– Да? – удивился отец. – А вроде любил.

– Разлюбил.

– Ну, закажешь, что хочешь. Все, зовут меня.

– Пока, папа. – Денис вернулся в палаты, включил дальновид, бухнулся в кресло. И правда, заказать, что ли, пирогов?

Крутили местный выпуск новостей.

– …Страшную находку в заброшенном водном балагане «Хоровод» обнаружили жители близлежащего посада. Найдено предположительно четыре расчлененных тела. По словам знатоков, люди могли стать жертвой крупного зверя, возможно, медведя или тигра. Сыскной приказ выясняет, как эти люди там оказались и кто мог быть причастен к этому смертоубийству. Между тем владельцы зверинца «Царь зверей», который находится всего в двадцати верстах от нашего города, сообщили нашей съемочной артели, что их тигры из клеток не убегали.

– Тигры наши в порядке, усе на месте, усе под присмотром, – рассказывал смотритель зверинца. На колени ему положил голову тигр, задрал подбородок и блаженно щурился, когда смотритель деловито чесал белую шерсть. – У каждого тигра вживлен вот такой передатчик за ухом, вот смотрите, здесь… Та тихо, Людочка, это свои, они хорошие.

Камера подрагивала в руках съемщика, Людочка щурила желтые беспощадные глаза и лениво зевала, показывая белоснежные клыки.

– Так что мы всегда знаем, где они бродят и что кушают, – бодро закончил смотритель.

– Сыскной приказ призывает жителей прилегающих к месту происшествия участков соблюдать осторожность и сообщать обо всех подозрительных явлениях, – включился голос чтеца снова.

«Думал, тоска смертная в Суджуке, – ошарашено подумал Ярцев. – Выходит, смертная, но не тоска. Тигры, столкновения, что дальше – инопланетяне?»

– И к другим новостям. В суждукской сетевой общине активно обсуждается запись, на которой запечатлены странные события в церкви Михаила Архистратига. Сама запись не очень хорошего качества и сделана с большого расстояния, однако можно отчетливо различить свет неизвестной природы, который окружает здание церкви. Как вы видите, на небе облака, это явно не солнечный свет. Сами прихожане дают крайне противоречивые описания того, что произошло во время вечерней службы. Мы обязательно вернемся к этому сюжету в наших дальнейших выпусках, между тем ПОРБ и приказ благочинного Савватия выпустили совместное обращение к священникам, церковному люду и всем остальным прихожанам, в котором просят воздержаться от скоропалительных выводов до окончания разбирательства.

Картинка меж тем приблизилась, сосредоточилась на толпе людей во дворе храма. Денис подался вперед, ему показалось, что в центре этого столпотворения он увидел Улиту Козак.

Новостной выпуск кончился, в шаре дальновида закрутилась заставка «Суда божьего» – зрелище шло в записи с Дальневосходных волостей. Слушалось дело о недоимках. Истец, зажиточный поселенец – хмурый кряжистый мужик в стеганном боевом ватнике, поигрывал мясницким тесаком локтя два в длину. Малый щит он держал в левой руке, небрежно, будто и не думал защищаться. Ответчик, пузатый дядька – глава местной управы, хоть и был упакован в дорогие многомерные доспехи, неловко держал булаву и видом был невесел. Божий суд не обманешь, видать, много грехов за главой числилось.

Поселенец шагнул вперед, махнул тесаком, глава попятился. Денис выключил вещание. Раньше «Суд божий» ему нравился, а теперь что-то не хотелось смотреть.

Глава сорок первая

Ее разбудили в Ростове. В дверь постучали, долго, требовательно. Катя подняла голову, глянула на умник. Полпервого ночи. Совсем сдурели.

Она открыла дверь, сонно заморгала. Проем заслоняла фигура сыскаря, из-за его спины выглядывала проводница.

– Вот она, полюбуйтесь! – закричала проводница. – Стоит как ни в чем не бывало!

– Грамоты, проездной, подорожную будьте добры, девушка.

Катя в оцепенении дала гимнасический пропуск, «мамино» разрешение на выезд, распечатку проездного, которую сделала на ж/д-приемище.

– Это – не грамота, – сыскарь покачал гимнасический пропуск между пальцев. – Где ваше свидетельство о рождении?

Катя замялась.

– Да что вы с ней разговариваете? – вспыхнула проводница. – Мошенница она!

Она оттеснила Катю, метнулась в палаты и тут же вернулась с добычей.

– Вот, пожалуйста! – она бросила на столик при входе читальные сборники, обертки от шоколада, пустые картонки от сока, обертку быстрого обеда, все, что Катя вчера у нее купила за наличные.

– У меня все расписано, она алтын на десять погуляла. А расплатилась чем, знаете? Вот этим!

Проводница вывалила на стол ворох каштановых листьев.

Катя онемела.

– Одевайтесь, девушка, – сказал сыскарь.

– Это ошибка, – пролепетала Катя. – Я ей деньги отдала, не это…

Руки ее дрожали, мысли скакали как блохи. Откуда, что произошло? Как же так получилось?

– Одевайтесь, в отделении разберемся, – утомленно повторил сыскарь.

Катя медленно одевалась, сыскарь стоял у дверей, проводница что-то возмущенно ему шептала. Платье, сумочка, умник – все было новое, с иголочки, из «Ирия», значит, ей все это не приснилось. Но откуда тогда эти листья?

Она нащупала в кошельке платежку «Лунчуаня», вытянула ее…

Красный скидочный ярлык «Самобранки» обещал ей скидку в пять долей с каждой покупки больше одного алтына. Срок действия ярлыка истек еще в прошлом году.

Больше ничего в кошельке не было.

Она вышла из палат, опустив голову, пальцы нервно теребили сумочку от Амалии Дагубатти.

Сыскарь легонько взял ее за плечо, повел вперед.

– Правильно, разберитесь с ней! – торжествовала проводница. – Надо же, такая молодая – а уже такая ушлая, вот мошенница.

На шум из соседнего купе выглянул мужчина, заспанный, в дорогом ночном платье, с холеным белым лицом. Равнодушно посмотрел на Катю и закрыл дверь.

– Вы уж ее накажите, – напутствовала проводница, когда они уже спустились на перрон. – Чтоб неповадно было!

– Семенов, сними с проводника показания, – устало сказал сыскарь. – Узнай, как несовершеннолетняя Локотькова без грамоты и подорожной попала на поезд.

Проводница поблекла.

– Так ведь я же все уже рассказала…

– Значит, помните все хорошо, – урядник, топтавшийся у дверей, полез в вагон. – Вот сейчас под запись и повторите.

В Ростове было холодно. Накрапывал дождь. На соседних путях стояли военные составы, под зачехленными полотнищами топорщилось что-то массивное, угловатое. Катя смотрела под ноги, шагала новенькими туфлями через лужи, в них качались отражения светильников, небесные огоньки воздушных шаров наблюдения, потом мелькнули зеркальные, перевернутые буквы названия ж/д-приемища, и они пошли по переходам.

Мимо бежали люди с сумками, жужжали токовозки носильщиков.

«Жизнь моя, иль ты приснилась мне», – дурацкая строчка, никак не могла ее выкинуть из головы. Ребристые стены, забранные металлическими щитами, грязная плитка на полу. Ее провели по темным служебным проходам, по узким глухим лестницам, где громыхало железо, и привели в путевое сыскарное отделение.

* * *

– Ну, Локотькова Катерина Федоровна, рассказывай, – десятник Игнат Мельников откинулся на стуле. – Куда путь держишь?

– В Москву, испытания сдавать, – сказала Катя. – Все же знаете.

– Испытания, в ноябре… Тьфу, овсене? – прищурился десятник. – Нет такого училища в ведении ПОРБ. Так что заканчивай песни петь. Говори, зачем в Москву собралась?

– В училище поступать, – ответила Катя, не поднимая глаз.

– Дим, ты слыхал, она проводнице вместо денег сухие листья подсунула? – он повернулся к уряднику, который хмуро поглощал быстрорастворимый обед «Купеческий» из переносного короба. Полный обед из трех блюд, в одном корытце салатик свеженький, в другом картошечка с подливкой, в третьем борщик наваристый. Сбоку надпись: «Скушай, молодец, обед и забудешь про семь бед». Маме в отделе народного попечения такие выдавали. Редкостная дрянь.

Дима кивнул.

– У нас случай был на скором «Москва – Адлер», чины-каталы обули одного ледореза на три тыщи алтын. Он думал, что юани покупает, а купил игровые билеты «Росудачи».

– И что? – с живым интересом спросил капитан.

Дима пожал плечами.

– Чинов и след простыл, а этот лох поплакал и поехал обратно на Новую землю. Лед колоть.

Сыскарь взял розовую Катину сумочку, вытряхнул. Задумчиво переворошил драгоценности.

– Вот откуда все это? Дим, ты глянь, у нее здесь рыжья алтын на двести. Это ж чистая уголовка.

Дима кивнул.

– Ты же дольщица, Локотькова, мы тебя по базе ПОРБ уже пробили. Откуда у тебя деньги на эту красоту? В личдело все пишется, Локотькова. Какие тебе прививки делали, какой у тебя годовой уровень знаний, в каких состязаниях побеждала – слыхал, Дим, состязания! Из хранилища ПОРБ не выскочишь, Катерина Федоровна. Вот пишут, смотри – «склад ума независимый, имеет наклонность оспаривать мнение старших». Бегать, то есть, имеет наклонность, как заяц, от родителей.

– Да заканчивай с ней, – сказал коллега Дима. – Все равно это дело в ПОРБ передадим.

– Нет, я просто понять хочу, на что она надеялась, – сказал Игнат Петрович. – Вот ты на что надеялась, Локотькова? Какие у тебя мечты были? Что ты приедешь в Москву и заживешь на полную катушку? Да тебя бы на вокзале сразу приняли, без «времянки». Ты думала, в Москве тебе споют, спляшут и нальют, я не понимаю? Ты знаешь, сколько таких дур там пропадает каждый год?

Катя молчала. Хотелось плакать, но она не будет, нет, не дождутся.

– Эх, Локотькова, видно же, что девка умная, а мозгов нет, – вздохнул сыскарь. – У меня дочка такая же, в Москву, в Москву! Ну дура же. Ты поговорку про сани знаешь? В какие надо садиться, а в какие нет?

Десятнику хотелось поговорить, десятнику было скучно. Ночная смена, Дима со своим обедом, каждый раз одним и тем же. А тут такое явление. Человек-вертеп Катя Локотькова.

– Доучилась бы, получила «времянку» и поехала бы в Москву, раз уж так она тебе уперлась, – не успокаивался десятник. – Так нет, зудит! Ты понимаешь, что теперь тебя до выпускных испытаний не допустят? Вообще из гимнасия отчислят? Красная метка в личдело обеспечена, у ПОРБ разговор короткий. Ты жизнь себе похерила, Локотькова, просто так, вот как два пальца…

Десятник не на шутку разволновался, снял служебную шапку, потер лысеющую голову.

– А если я не хочу? – спросила Катя.

– Чего?

– Не хочу садиться в свои сани, – продолжала она. – Что, если я сама хочу решать, как жить?

Десятник только крякнул.

– Нет, ты слыхал, Дима? Она не хочет. Она хочет. Как будто тебя, соплюху, кто спрашивает. Вот же дети пошли, и откуда все берется, не понимаю? И моя такая же, я сама, я хочу, я буду…

– Вы за ней хорошо следите, – посоветовала Катя. – А то убежит, не поймаете.

Игнат Мельников осекся, посмотрел на нее косо и со вздохом взялся за светоплат.

– Дима, откатай у девы пальчики и проводи в предвариловку. Сдадим ее утром в ПОРБ и с концами.

Дима вытер рот ладонью, встал из-за стола – головой под потолок, плечами в стены. Такому обед «Купеческий» – что слону дробина.

– Поднимаемся.

…Катя упала на деревянную скамью, решетка с лязгом закрылась. Она опустила голову, на платье – зеленом, с белыми ирисами, – лежали руки с пальцами в чернилах. Как будто она схватила мечту, держала ее в руках, а та истлела, сгорела черным дымом и только запачкала ладони. Она достала скидочный ярлык «Самобранки», бессмысленно посмотрела на него. Внутри качалось ошеломленное отчаяние, бесформенная пустота, она проваливалась в эту пустоту.

Глава сорок вторая

Он долго шел, подгоняемый холодным ветром, тот пробивал насквозь гимнасическую куртку, но Аслан не чувствовал холода. Его тянуло вдаль по улице, вдоль бесконечной «китайской» стены домов; мимо пролетали машины, несколько раз извозчики притормаживали у края дороги, но видя, что юноша не собирается садиться, разгонялись, уходили дальше по изогнутой дуге дороги, сначала вниз, а после вверх, по склону долины.

Ветер порывами налетал со стороны залива, пролетал над крышами домов, играл на ребрах железных листов.

Продажные щиты чуть подрагивали.

Аслан свернул на Энгельса, и между домами открылся провал в дышащую пустоту моря, над которой в белесом небе вставал темный горный хребет. В лицо ударил ветер, толкнул назад, Аслан попятился, тряхнул плечами – как перед выходом на борцовский ковер. И с оскалом двинулся вниз с холма, проламывая упругий поток.

Как все это случилось? Как так вышло с Жанкой? Он хотел совсем не так, он хотел, чтобы все было хорошо. У нее, у него, он бы даже и женился на ней, да обязательно бы женился, только бы отучился, в вуз поступил бы и женился. А там, потоке на четвертом, уже можно бы и о детях думать. У нее был бы мальчик и девочка, девочка с оленьими глазами.

– Я не хотел, – сказал он каштанам над головой, светильникам, чайкам, которых ветер стронул с места, согнал с солнцебрега. – Почему так?

Ты не говорил как, ты говорил что…

Светильник за его спиной заискрил, вспыхнул, от ног Аслана протянулась тень, налилась чернотой, встала напротив.

– Ты кто? Ты что? – вздрогнул Мацуев. Что ему чудится?

Тень издала смешок.

Я часть той силы, далее по тексту. Тот, кем ты всегда хотел быть.

– Пошел ты, – Аслан сплюнул, – ничего я не хотел.

Хотел, хотел, иначе бы я не появился. Твоя жажда притянула меня, дала мне облик.

Юноша попятился, но тень потянулась к нему, разве убежишь от своей тени? Оплела ноги, поднялась к сердцу, прильнула к нему…

Ты это я, я это ты. Больше отец не скажет, что говорить и как делать. Никто не будет тебе указывать, никто не посмеет тебе перечить, только ты решаешь, чего ты хочешь.

Мир стал как во сне, черные дома, черные деревья. Темный воздух струился по пустым улицам, Аслан различал его оттенки, все вывернулось и все наконец стало понятным, ясным. Есть он, а есть все остальные, и он берет все, что хочет, потому что он вправе.

Он будто летел, мимо промелькнула ограда гульбища имени Фрунзе, горвертеп, телостроище «Гатинец», воздух струился, тень мчалась впереди, скакала по заборам, как черная обезьяна, качалась на светильных столбах, рушилась с беззвучным хохотом, от которого все сотрясалось внутри Аслана, и вновь прыгала вперед. А он следом, и они неразрывны.

Его сумасшедший бег оборвался у трактира. Аслан опознал приземистую башню «Золотого руна», тень плясала у порога, в нетерпении приглашала зайти, и Мацуев пошел.

Охранник с сомнением посмотрел на его гимнасическую куртку.

– Мест нет, – сказал он.

Тень хищно дернулась, глаза у охранника остекленели. Аслан прошел внутрь, не глядя на него, спустился по узкой лестнице навстречу числовому вихрю музыки.

Игрун на помосте выплясывал перед вертушкой, он работал на настоящих пластинках, заезжий, наверное, в Суджуке таких не водилось. Звуковой ветер колыхал толпу, излучатель выдувал пузыри призрачного света, они летели сквозь людей, пульсируя в такт ударам, взрывались брызгами и вновь вспыхивали, и вновь летели.

Туда, потянула его тень, он довольно грубо проталкивался, но музыка грохотала, запах сладкодыма плыл над головой, и никто не обращал на него внимания. В самом центре, в воронке звукового вихря он нашел ее.

Маша Шевелева качалась, закрыв глаза, вокруг нее был круг пустоты, люди неосознанно обходили ее, вжимались в пляске в соседей, они не видели того, что видел Аслан – черные волосы развеваются вокруг Марии, сверкающие, длинные, живые, они ощупывают воздух, ласково облизывают людей, и те ежатся от сквозняка, странного в душной темноте плясовой.

Его толкнуло к ней. Маша открыла глаза – темные звезды, призрачные волосы черными крыльями обняли его, и в ответ его тень поднялась от дрожащего пола, встала во весь рост Аслана, протянула руки. Лицо ее белело во тьме как чаша, он взялся за него, прижался к губам, вдохнул сладкое, как черничный сок, дыхание.

Темный гром качал их на своих волнах все выше, все сильнее сотрясались стены, Аслан не отпускал ее, жадно целовал закрытые глаза, губы, лицо, они плясали в средине звукового урагана. Они были глазом бури, волосы Марии разлетались в стороны, хлестали бешеными призрачными змеями, опутывали людей, и те начинали качаться вместе с ним, совпадая с движениями Марии.

В его руках сверкала черная жемчужина, и Мацуев больше ничего не помнил – что-то было прежде, в прошлой жизни, что-то его волновало, что-то ранило сердце, но это было в прошлом, это подхватил и унес прочь холодный ветер. Была ночь, была музыка, была она.

– Теперь я могу с ней справиться, – сказала Мария, и Аслан сразу понял, о ком она говорит, согласно кивнул. Да, Улита не страшна, мы можем все, мы будем выбирать себе дорогу.

Он крепко сжал ее маленькую ладонь и повел за собой, переступая через тела.

Музыка грохотала, излучатель все так же выдувал световые пузыри. За вертушкой содрогался игрун. Руки его прикипели к пластинкам, глаза сверкали бессмысленным блеском.

Узкая лестница, выщербленные кирпичи, светильники, и ночь, холодная ночь распахнулась перед ними, не было на небе звезд, ветер набегал с гор, набирал силу.

Аслан споткнулся о тело охранника, он лежал, привалившись к косяку, загромоздив выход. Нитка слюны падала на ворот. Мацуев бережно перенес Марию через порог, и они пошли по темной улице.

* * *

– Всплеск! – подскочил Коля, дежуривший на модели.

– Что ты орешь, как в первый раз увидел, – спокойно сказал Сенокосов, не поворачиваясь. Он методично мешал ложечкой кофе – наверное, уже пятнадцатая чашка за сегодня. Сердце нехорошо покалывало. – Весь день искрит помаленьку. Вот досчитает уточненную модель Гелий, и тогда сможем уже эту амебу обратно под коврик замести, откуда она вылезла.

Профессор обещал много, но пока никаких рабочих теорий научная группа не выдвинула, только множила гигабайты статистических данных на сервере.

– Олег Геннадьевич, второй класс, двойной всплеск!

Сенокосов подскочил, разбрызгал кофе на свои Берлути. Да и черт с ними! В Центральном районе расцветали две тульпы – уже знакомая «роза» и невиданный прежде «чертополох», они накладывались друг на друга. Рыбаки, которые их вызвали, находились в одной точке. Напряженность поля – тульпа второго класса, правда, пока лишь первой, самой слабой категории «дэв». Еще одна второклашка за сутки!

Полковник хлопнул по кнопке общей тревоги.

«Двойной всплеск, – сверлил он модель взглядом. – Две тульпы разом! Давай же, исчезай, паскуда, исчезай, вы же нестабильные, больше пяти минут не держитесь, это же сложно – держать тульпу, этому надо учиться. Знать бы еще, кто из детишек их вытягивает…»

О том, что могут натворить две тульпы второго класса в центре города за пять минут, Сенокосов старался не думать. Как минимум массовое временное помешательство, которое может захватить тысячи людей. Затем инсульты, инфаркты, смерть во сне, суициды – все, что произошло во время «Черного зеркала» в Москве. Напряженность н-поля тогда тоже достигла уровня второй категории.

Глава сорок третья

– Исчезла, – сказал Сенокосов. – Десять минут. Данила, следи за сводкой, узнай, не было ли чего-нибудь в Центральном районе. Это где-то на набережной. Профессор, у вас есть идеи?

– Вчера эти психоформы были на уровне третьего класса, «бес» и «призрак», а сегодня доросли до «дэва», – сказал профессор. – А это стартовая категория второго класса. Также растет время удержания психоформы, уже десять минут с лишним. Если динамика будет такой же…

Он не договорил, но Сенокосов понял. Тульпу первого класса самой низкой категории «феникс» однажды сформировал Цветков, это был максимум, на что он, как оператор, был способен. Цветков держал ее не больше двадцати секунд. «Феникс» успел сжечь электромагнитным импульсом всю измерительную аппаратуру в центральном и разворотил испытательный стенд. Двухметровой толщины шлюзовые двери из высокохромистой ферритной стали были смяты, как пластилин, тульпа успела пройти десять метров физзащиты – усиленного скального грунта, пока Сенокосов не заглушил «Невод».

Влетело тогда всей научной команде. А Цветков, когда его выковыряли из термопены, сказал, что всю жизнь мечтал увидеть феникса. Так категорию и назвали.

Если такая тварь вылезет в городе, замять дело уже не получится. ПОРБ и чины получат полный доступ к «Неводу».

– Можно попробовать реализовать одну гипотезу, – сказал профессор. – Мы уточнили модель, есть некоторые идеи… Возможно, мы сможем подключиться к этим управляющим леям и уменьшить область аномалии.

– Каким образом? – заинтересовался полковник. Это был бы выход, да что там, обещанный прорыв.

– Надо ввести в рабочую зону «Невода» нашего оператора. Надо перехватить контроль.

Сеносоков нахмурился.

– С этого все и началось.

– Да, но тогда у нас не было понимания внутренней структуры аномалии.

Полковник помолчал, постучал по столу пальцами.

– Вы же понятия не имеете, что будет, если мы туда посадим рыбака?

– Мы испробовали все остальное, – признался Гелий. – Если бы у нас было больше времени, месяц, два… Но неделя? Вы меня извините, Олег Геннадьевич, это нереально.

– Нет, – решил полковник. – Слишком опасно. «Невод» на пиковом режиме, в рабочей зоне рыбак не продержится и пятнадцати минут. А отходить потом будет неделю.

– Пятнадцати минут вполне достаточно, чтобы отработать гипотезу. К тому же у нас два оператора.

Да уж, профессор умел преподносить сюрпризы.

– Надо подумать.

– Время, Олег Геннадьевич, время, – напомнил профессор.

– Не стоит на меня давить, Гелий Ервандович, – сказал Сенокосов. – Вы отрабатывали тот случай с Лагутенко?

– В каком смысле?

– В прямом. Вы изучили причины его срыва? Что он там нес – что чернота живая? И что мы сейчас имеем? Получается, что Лагутенко прав, данная аномалия проявляет признаки живого существа!

– Олег Геннадьевич, я же вам говорил, вы сами себя обманываете, попадаете в плен наших визуальных моделей, – укоризненно заметил профессор. – Лагутенко бредил. В аномалии нет ничего живого, это просто устойчивая конфигурация н-поля. Если мы отключим «Невод», она тут же исчезнет. Живое не исчезает.

– Н-поле для них как кислород для нас. Если я вам перекрою кислород, вы тоже исчезнете.

Гелий Ервандович развел руками.

– Решение за вами. Но пока я вижу только один способ продвинуться в изучении аномалии – отправить оператора в рабочую зону. А времени совсем мало.

Полковник задумчиво постучал по светоплату.

– Мне надо подумать. Я в своем кабинете.

Дверь за ним закрылась.

– А если он прав? – неожиданно спросил Ерохин.

– Иван, и ты туда же? – изумился Гелий. – Ладно, этот чекист, он ничего не смыслит в теории н-поля, но ты же мой лучший аспирант!

– Профессор, я тут набросал модель, – Ерохин вывел на экран визуализацию. – Я подумал по-другому, как вы учили – надо смотреть на проблему с разных сторон. Помните, Лагутенко говорил еще кое-что? Пятеро создадут одного?

Профессор рассеянно кивнул, изучая модель.

– Так вот, как нам известно, в режиме взаимодействия с н-полем оператор частично теряет способность рассуждать логически. Его как бы затягивает в психоформу, он на время забывает привычный язык и начинает говорить образами. Помните, Цветков Гомера километрами цитировал? Когда пытался вытащить сторукого?

– И какое отношение это имеет…

– Вот я и подумал, что, если Лагутенко хотел сказать что-то, но у него не было другого способа, кроме как выдавать такие смутные пророчества?

– О чем речь, Паша? Ближе к делу, у нас очень мало времени.

– О проблеме «левиафана», Гелий Ервандович, – сказал Ерохин. – Вы же помните, мы пришли к выводу, что потенциал человеческого мозга недостаточен, чтобы создавать тульп… то есть психоформы высших категорий первого класса. Ни «василиска», ни тем более «левиафана» вытянуть ни один рыбак не сможет, потому что требуется гениальный мозг, чтобы воплотить настолько высокоорганизованную психоформу.

– И ты решил, что психоформу первой категории можно создать опосредованно? – догадался Гелий. – С помощью более низких категорий?

– Да, речь идет о коллективной ловле! – загорелся Ерохин. – По моим прикидкам, чтобы воплотить психоформу класса «левиафан» требуется не менее пяти операторов с психоформами второго класса. Понимаете? Пятеро создадут одного, вот о чем говорил Лагутенко. Если есть опасность, что появится «левиафан», то…

Гелий подошел, положил руку на плечо.

– Ты, Иван, эти выкладки, пожалуйста, никому не показывай пока. Это требует серьезной проверки. Не надо поднимать панику раньше времени.

– Да, но…

– Ты понимаешь, что будет, если ты расскажешь о своей теории Сенокосову? Этот паникер тут же зарубит проект. И мы останемся ни с чем.

Ерохин заморгал.

– У нас очень мало времени, – повторил профессор. – Скоро сюда пожалуют китайцы, и наш Сенокосов очень хочет законсервировать проект. У нас несколько дней, чтобы получить уникальные данные, а ты тратишь время на сторонние теории. Гипотеза очень интересная и мы обязательно к ней вернемся, но сейчас у нас другая задача. Ты понимаешь, Иван, другая! Поэтому убирай свою модель и займись расчетом управляющих лей. Нам нужно понять, как управлять аномалией, в этом ключ!

Ерохин хмуро кивнул, свернул модель.

– Иван, я тебя выцарапал у ПОРБ, – напомнил Гелий. – С твоей биографией участника протестных акций тебе наука вообще не светила. Ты понимаешь, что надо быть осторожным? Время сейчас такое.

– Понимаю, профессор. Спасибо вам.

Ерохин прильнул к пульту, некоторое время молчал, потом сказал:

– Я вот еще подумал…

Гелий закатил глаза.

– Иван, что еще?

– Я запустил расчет, не волнуйтесь. Хотел сказать, я проанализировал профиль Дениса Ярцева. Ну, двойной пик, помните?

– Ты узнал причину сбоя?

– Это не сбой, профессор, – Ерохин повернулся в кресле. – Это другой тип рыбака!

– В каком смысле? – профессор даже забыл на время об аномалии, присел на другое кресло.

– Условно говоря, наших операторов можно назвать творцами, да? – заговорил Ерохин возбужденно. – Авторами? Они же лепят тульп, вытаскивают их из несуществования. У нас вся программа обучения в «Новой заре» на развитие креативных способностей направлена. Когда творец создает свое произведение, он погружается в него полностью, как бы теряет себя. А суда по психоотклику Ярцева, он способен сохранять контроль. Отрицательный пик не дает ему вытянуть тульпу высшего класса, тормозит его, но при этом дает возможность оставаться в сознании. Понимаете? Тульпа его не затягивает. Если остальные операторы – это авторы, то его можно сравнить с редактором. Он одновременно и вовлечен в процесс творения, и способен от него отстраиваться.

– Очень любопытная теория, – сказал Гелий. – Знаешь, Иван, когда мы уладим ситуацию с аномалией, надо этим Ярцевым плотно заняться. Если ты прав, то открываются интересные перспективы.

* * *

– Ты спишь?

Цветков вздохнул, открыл глаза.

– Нет, Андрюша. Ты когда-нибудь видел, чтобы люди спали в позе лотоса?

Лагутенко пожал плечами – дескать, всего от тебя можно ожидать.

Цветков снова закрыл глаза, положил руки на колени ладонями вверх, задышал ровно, спокойно…

– А зачем?

Геннадий сел на кровати.

– Чтобы достичь внутреннего покоя, Андрюш, которого ты меня успешно лишаешь. Зачем ты меня его лишаешь?

Лагутенко застенчиво улыбнулся, обхватил руками костлявые плечи, прислонился к стене. Лицо у него было усталое, на висках блестели лепестки «паутинки».

«На пиковом режиме “Невода” использовать “паутинку” все равно что под зонтиком от цунами прятаться, – подумал Геннадий. – Эта фигня помогает только таким дуболомам, как Сенокосов. А нас сносит…»

– Спать боюсь, – признался Лагутенко. – Тяжело. На груди как будто кто-то сидит, давит. Просыпаюсь, пошевелиться не могу. Такая жуть накатывает…

– Что, брат, стучится? – посочувствовал Цветков. – И ко мне. Линять надо, Андрюха. Залезли мы со своими куцыми мозгами в такое дерьмо, что половником не расхлебаешь.

– Куда бежать? – с тоской спросил Лагутенко. – Домой? Братья пишут, что батя заговорился от водяры, работу ищет. Маме уже лучше, лекарства помогли, которые я проплатил. Если договор разорву, что с ними будет? Все как раньше? Некуда бежать, Гена.

– Бежать всегда есть куда, – убежденно сказал Цветков. – Если не можешь наружу, беги внутрь.

Лагутенко шевелил пальцами ног и отрешенно смотрел на них, словно видел впервые, словно это были не его ноги, а отдельные живые существа, отделенные от него краем смятого одеяла.

«Надо на Гелия нажать, пусть даст человеку отпуск, – подумал Цветков. – Домой смотается, мать увидит, еще раз себя уверит, что все это не зря. Должен же быть у человека какой-то смысл…»

– Ты про позы свои? Да ну, ерунда это все…

– Есть такая штука – рингсэ, – задумчиво сказал Цветков. – Такая штука вроде зерна янтаря или жемчужины. Говорят, образуется из мозгового песка. Что, не знал, что у тебя в мозгах песок? Это называется кальциноз, братец. Так вот, песок в мозгах есть у всех, но не у всех он превращается в жемчуг. А знаешь, как рождается жемчуг?

Лагутенко помотал головой. Он не знал. Но очень хотел узнать. Тоска в медблоке была смертная, Цветков, окончательно продувшись в шахматы, отказывался теперь играть с ним даже в крестики-нолики. Из медблока их выпускали ненадолго, по коридору пройтись, кости размять и обратно. Да и куда отсюда денешься – сто метров скалы над головой, дверей с сенсорными замками штук двадцать, а у них допуска для выхода наружу нет.

– В устрицу попадает соринка, песчинка, дрянь, в общем. В нежное устричное тельце. И эта тварюшка, устрица в смысле, начинает эту песчинку обволакивать слоями перламутра. Такая защита. Знаешь, когда с тобой какое-нибудь ши[1] происходит, ты потом начинаешь себя уговаривать – все, мол, не так плохо, а если приглядеться, так и вовсе хорошо. Так же и устрица обволакивает песчинку, и в итоге получается жемчуг. «Когда б вы знали, из какого сора…» и так далее.

– Ну, устрицы – понятно, – подумав, выдал Лагутенко. – А в мозги песок как попадает?

– Когда на пляже спишь долго, в уши задувает, – сказал Цветков. Поглядел на лицо Лагутенко и громко заржал.

– Не дрейфь, Андрюха, спи в наушниках.

– Иди ты… – не обиделся Лагутенко. – Нет, реально?

– Я ж объясняю – кальциноз. Процесс такой в организме, откладывание минеральных веществ в тканях тела. Что ты глазами хлопаешь, меня со второго курса меда выперли, я в жизни не только бороду растил. В общем, мозговой песок откладывается в эпифизе, он же шишковидное тело, corpus pineale на враждебной латыни именуемое. На кой черт он там нужен, никто не знает, медицина на этот счет хранит гробовое молчание. Старик Рене, который Декарт, называл эпифиз седлом духа. Я тебя потом с ним познакомлю, мировой мужик. Умер, правда, но вообще хороших людей много поумирало, а плохие все бегают. Так вот, тибетцы, чудаки, верят, что у особо духовных людей в шишковидке образуется зерно внутреннего света. Дескать, там концентрируется все, что человек осмысленно пережил. Так сказать, физическая квинтэссенция просветленности. Лагутенко недоуменно пожал плечами.

– Так что, у нас в головах жемчужины?

– У особо духовных образуется, Андрюха, это явно не про нас с тобой.

Цветков почесал бороду – долго, с удовольствием, переходящим в остервенение, скреб ногтями рыжие волосы, потом продолжил:

– Но вот что интересно, мой юный друг. Есть теории, что мышление человека – квантовый процесс, и в нем участвует этот самый песок. Прикинь, сидишь ты в пригородке Колпино-Питер с пузырем темного, рядом друганы, девочка красивая тебе улыбается, пьешь ты, в окно смотришь, а там поля, леса…

– Промзона там, – сказал Лагутенко, – Грейт-волловский завод, батя там слесарем пахал, пока не сократили.

– Пусть промзона, – согласился Цветков. – Забор тянется на версты, на заборе, как водится, русский народ признается о своей светлой любви к инородцам и болельщикам. Ты уже принял и на сердце хорошо, и девочка улыбается, и кажется, что тебе. А в голове у тебя в этот момент – квантовая физика, Андрюш, кубиты туда-сюда шныряют, обеспечивают твой мыслительный процесс.

– И что?

– Да ничего, в общем, – поскучнел Геннадий. – Странно все это до одури, человек рождается, мается дурью, и мрет по дурости или от общего паскудства жизни, и остается после него один песок и никакого жемчуга. Вроде человек, а хуже устрицы.

Он вздохнул, похлопал по отсутствующим карманам движениями курильщика, хлопнул по бедрам:

– Так вот, песок этот состоит из микрокристаллов гидроксиапатита кальция, его вообще до черта в наших тушках – зубы, кости там. А самое забавное знаешь что? Кристаллы «Невода», которые генерируют н-поле, тоже из этого фосфата кальция. Я в центральном часто кручусь, это, в общем, не секрет.

Лагутенко захлопал глазами.

– И что это значит?

– Просто любопытное совпадение, поделился.

Андрей нахмурился.

– А чего ты про Колпино заливал? С квантовой физикой пополам?

– Для расширения кругозора. Очень он у тебя узкий, Андрюха.

Лагутенко отвернулся, включил на светоплате крестословицу. С Цветковым поживешь – козой мекать начнешь. Когда уже их отсюда выпустят?

– Жалко, – неожиданно сказал Цветков. – Детей жалко. Столько дряни за жизнь на человека налипает, не отмоешься. Но это особенно…

– Каких детей? – не понял Лагутенко.

– Да, ты же белочек ловил, не знаешь. Поездка тут была, школьников по объекту водили. Административный показывали, аквариум с рыбками. И «Невод» показали.

Лагутенко вздрогнул.

– Как показали?

– Краешком, по внешнему контуру прогуляли. А Гелий, обезьяна старая, тестовые импульсы по контуру гонял. Заведет туда мальчика или девочку, чуток газа-транквилизатора подпустит, для расширения сознания, и шарашит тестовый.

– Новых рыбаков ищут, – догадался Андрей. – И что, нашли?

– А мне докладывают? – огрызнулся Цветков. – Я, Андрюша, нехороший человек, я себя очень люблю, любую гадость себе прощу. А это не могу. Я их вел, байки плел, Колибри показывал, а в голове все время стучало – «Сука, сука ты, Цветков, мразь конченая». Ладно мы с тобой, Андрюш, – сами на это говно подписались. А они-то причем? Совсем дети, хорошие, чистые, ухоженные домашние детки, не такой сброд подзаборный, как мы с тобой. Ну ладно, как я. Их-то за что? Кем бы там ни были их родители, дети не в ответе за них. Они пока ни за что не в ответе. Вот что жалко, Андрюш, подыхать буду, не прощу себе. Мог бы ведь послать Гелия на ферть, ять и ижицу.

– А что не послал?

Разоткровенничался Цветков, таким Андрей его не видел – будто злая, едкая душа Цветкова вывернулась колючками внутрь.

– Сволочь, потому что… – Цветков отогнул край синтетического матраца, вынул смятую гильзу. – Дунем?

Лагутенко кивнул. Двери медблока разошлись, Цветков нырнул вперед, будто ища тапочки, и мгновенно сунул гильзу под край матраца.

– Ну что, бойцы невидимого фронта, как самочувствие?

Господин Сенокосов был бодр, почти весел. Не к добру. Когда начальству весело, подчиненным наоборот.

– Вашими молитвами, – Цветков принял вертикальное положение. – Вы к нам зачастили, Олег Геннадьевич.

– Не пора ли отработать содержание, рыбачки?

– Я могу полы помыть, – вызвался Цветков.

– По профилю, Геннадий. Надо бы аномалию подсветить.

– На пиковом режиме? – побледнел Лагутенко.

– Не, с меня хватит, второй раз я голову в этот сливной бачок не засуну, – решительно сказал Цветков. – Вам надо – сами идите.

Сенокосов посмотрел на него взглядом голодного удава.

– Гена, утомил веселиться. Ты договор свой читал? Ты же неустойку будешь до конца своей жизни платить, китайскую лапшу жрать, на одной доске спать, а другой укрываться. Ты в рабстве, Гена, пока не отработаешь уговоренный срок. А продолжишь свое скоморошество, вылетишь в двадцать четыре часа по месту прописки. Вот обрадуются местные сыскари, наконец висяк закроют. Срок давности ведь не истек, Гена.

Цветков замолчал, взгляд его стал злым, узкие зрачки шилами прокалывали воздух.

– Дело должны были закрыть, – сказал он хрипло. – Был такой уговор, полковник.

– Уговор был, что ты работать будешь, а не коз по объекту выгуливать, – жестко сказал Сенокосов. – Отработаешь договор, тогда и закроем. Еще три года, Цветков.

Оператор молчал.

– Посиди, подумай, – сказал Олег Геннадьевич, повернулся к Лагутенко. – Как ты себя чувствуешь, Андрюша?

– Хорошо, – Лагутенко опустил голову, смотрел на замшевые ботинки полковника, красивые, светло-коричневые. Один был безнадежно забрызган чем-то темным. Жалко, дорогие ботинки, десятка алтын, не меньше.

«Кофе пролил, наверное», – равнодушно подумал Лагутенко. Он знал, чего хочет полковник, но не знал, что ему сказать.

– Поработать надо, – сказал полковник.

Андрей поднял тоскливый взгляд. Цветков смотрел куда-то в потолок, в матовые плафоны, заливавшие бокс молочным светом.

– Надо, так поработаем, – ответил Лагутенко.

* * *

Аршинцев позвонил в два часа ночи. Сенокосов как чувствовал, переставил телефон так, чтобы до него было легко добраться без акробатических этюдов.

– Неважно у нас дела обстоят, – сказал глава проекта вместо «Здравствуй, старый друг Сенокосов, как у тебя дела?». – Дьяки порбовские роют носом землю, продавят нас до конца недели. Собрание Схода назначено на воскресенье, будут Милованного на трон сажать. Почуяли, падлы, силу, чины за ними стоят. Так что в понедельник жди гостей. Дьяк по особым делам ПОРБ Царев, Лю Чжань, региональный куратор управления по делам русско-китайского союза, и Ван Юэй, третье управление МГБ КНР, научная разведка. Ну и свита из наших, само собой.

– Значит, запускаем «Ромашку»? – спросил Олег Геннадьевич с облегчением. План «Ромашка», игра в «верю – не верю». Консервация научной зоны «Невода», программное переоснащение оборудования, удаление всей текущей документации со всех носителей, активация резервной базы данных с фальшлогами, консервация и маскировка испытательного стенда – единственного, что может разрушить тщательно отработанную версию, скрывающую подлинную природу исследований.

У «Невода» три слоя прикрытия. Сказка первая, общеизвестная – по государевым грамотам, объект «Око» именовался станом по исследованию проницаемости земной коры.

Сказка вторая, рассчитанная на пытливые умы из сторонних приказов и на особо ретивых сетевых вещал, которым был не дорог их вещательный ярлык, гласила, что на Колдун-горе обретается глядело дальней разведки и стан связи с подводными лодками ВМС НоРС.

А для дорогих гостей из Поднебесной, которых мишурой фальшивых антенн на макушке Колдун-горы не обманешь, имелась сказка третья. Особое предприятие по созданию квантового суперсчитала «Невод», исследования в области искусственного разума.

Чины могут получить доступ ко всей строительной документации, затребовать копии всех финансовых грамот, наконец, получить записи опытов и сборники всех научных исследований, которые велись на Колдун-горе.

Но чего нет в базах и логах, того и не существует. Испытательный стенд, где рождались тульпы, закладывали в обход проекта, вносили коррективы прямо на месте. Никаких упоминаний о нем нет – Сенокосов подчистил все следы. При запуске «Ромашки» реальная документация переводится в бумажный формат, в единственном экземпляре, и вывозится в особый хран, местоположения которого Сенокосов не знал, чему был только рад.

«Бумаги с полтонны уйдет, – озабоченно подумал полковник. – Надо провести ее в обход бухгалтерии».

Лучший способ спрятать – оставить на виду. Нельзя скрыть «Невод» – десятки тонн монокристаллов и термоядерный реактор на шесть гигаватт. Но можно изменить назначение объекта и представить поддельные результаты исследований, которые давно подготовлены. Смотрите, от стратегических партнеров нам нечего скрывать. Да, монокристаллы гидроксиапатита кальция, да, сверхмощные магнитные индукторы и высокочастотные радиоизлучатели для управления квантовым состоянием кубитов в кристаллах. Зачем нам монокристаллы в таком количестве, когда ведущие лаборатории мира работают с десятками кубитов в кристаллах, которые можно уместить на ногте мизинца?

А вот Гелий Ервандович Серебряков предлагает другую гипотезу – не заниматься разработкой микропроцессоров, а смоделировать работу человеческого мозга, создав избыточное число кубитов. У него чрезвычайно интересная теория о самонастройке связанных квантовых состояний в сверхбольших монокристаллах. Он предлагает пренебречь неизбежным числом дефектов кристаллической решетки, компенсировать их объемом сохранных структур.

Что-что? Вы не специалисты в области квантовой физики? Так привозите специалистов, наверняка им будет интересно. Включить его сейчас? К сожалению, у нас произошел скачок электромагнитного поля, так что в данный момент «Невод» в нерабочем состоянии. Обстоятельства аварии уже расследуются.

– Значит, все, – повторил Сенокосов. Все кончится, они вытянут «Невод» пустым, при коллапсе аномалии, при самых оптимистичных прогнозах, будет разрушено двадцать процентов кристаллов. Установка встанет на год. Проверок набежит, но да черт с ними…

«В отпуск уйду, – подумал Сенокосов. – По состоянию здоровья. Сердце ни к черту».

– У тебя еще два дня, – продолжал Аршинцев. – Пока запускается «Ромашка». К субботе мы должны быть или на коне, или на щите, как говорится. Нужен результат, тогда ситуация в корне изменится.

Олег Геннадьевич сел на стул, потер грудину. Слабость какая-то в ногах.

– Это приказ?

– Работай, Олег, нам нужен прорыв. Как воздух.

– А директива на запуск «Ромашки»?

– Будет, – сказал Аршинцев и отключился.

Олег Геннадьевич послушал частые гудки, положил трубку.

За два дня обуздать аномалию и найти ключ к управлению этим процессом?

Он взял умник.

– Паша, готовь Лагутенко к лову. Знаю я, что он не в форме, но Цветкова ломать дольше. Сколько займет настройка Лагутенко? Хорошо, тогда днем его запускаем.

Глава сорок четвертая

Сувлачную «У Марика» найти было просто. Надо было идти по срединной улице Советов, по нечетной стороне, и прямо после старого здания Суджукпочтамта, где теперь располагались богато отделанные палаты частной казны «Лунчуань», свернуть налево. Пройти сквозь проход и во дворе здания сталинских времен спуститься вниз.

Город был на склоне, он застраивался уступами, и потому дворы здесь часто оказывались разноуровневыми и соединялись узкими лестницами.

Сенокосов спустился по ступенькам, прошел насквозь узкий, шумный зал, в котором вилась бесконечная, будто закольцованная мелодия азербайджанской зурны, и вошел во внутренний дворик, укрытый деревянным навесом.

В дальнем углу, отгороженный бумажным полотном, на котором красовались волоокие персидские красавицы, сидел грузный мужчина в синей рубашке, расстегнутой на груди. В седых волосах на груди запутался золотой крест. На подносе «сухого льда» перед ним дымился графинчик с водкой. Стояла тарелка сувлаки.

– Похолодало, – сказал Сенокосов, садясь за стол. – А ты чего-то распахнулся.

Мужчина кивнул, снимая зубами кусок мяса с деревянной шпажки.

Перед дьяком суджукского управления Тайного приказа Семеном Петровым лежали уже две освежеванные шпажки и еще четыре дожидались своей очереди.

– Горазд же ты жрать, Семен Иванович, – не удержался полковник. Он с утра перехватил только тост и чашку кофе. Звонок от главы местного Тайного приказа пришел, когда он уже был на пороге, а внизу стояла машина. Пришлось отпустить водителя. Лучше не игнорировать местную контору, тем более что Петров его вниманием не баловал. Как познакомились они два года назад, при вводе «Невода» в строй, так с тех пор и не общались. У Петрова своя петрушка, а у него своя кинза, у каждого в собственном огороде дел хватает. Дьяку Тайного приказа достаточно знать, что есть такое закрытое предприятие, что занимается оно земной корой, а дальше – не его ума дело, пусть лучше окраинских шпионов ловит и турецких контрабандистов в море высматривает.

Теперь, значит, Петров решил, что предприятие «Око» все-таки в его огороде.

Сенокосов огляделся в поисках полового.

Полового не было.

– Ты погоди, сейчас подойдет, – сказал Семен Иванович. – Закажем, посидим, поговорим, пока товарищи подтянутся.

– А что, мы еще кого-то ждем? – удивился Сенокосов.

– Да нет, уже дождались, – сказал Петров.

К столу подсел вежливый человек в сером служебном платье с искрой. Приталенный кафтан без ворота, назойливый блеск нагрудного знака. Циркуль-кругомер и книга. Ну разумеется, куда же без этих крыс.

– Знакомься, Олег Геннадьевич, наш коллега из ПОРБ.

– Меринский, Владимир Лютовладович. Приказ общественного развития и благоустроения, отдел общественной безопасности, – кивнул мужчина.

Сенокосов без энтузиазма пожал руку порбовцу – твердая, решительная.

«Такой рукой хорошо колоть кирпичи, – подумал полковник. – Указывать путь в светлое будущее».

– Так в чем дело, господа?

– Это ты нам скажи, в чем дело, – Петров разлил водку на три рюмки и принялся за четвертую шпажку. – Мне вот указы приходят – оказать тебе всяческое содействие. Ты не знаешь, Олег Геннадьевич, зачем они мне приходят?

– Не в курсе, – хрипло сказал Сенокосов.

– И вот нашему ПОРБ тоже указания сверху спустили – обеспечить поддержку Сенокосову, прикрыть, так сказать, тылы. У тебя все в порядке с тылами, Олег Геннадьевич?

Полковник молчал. Как-то не так начинался разговор с коллегами. Перед визитом в сувлачную он снял «паутинку» и голова немедленно разболелась. Цветков врет как дышит, какая сила воли, какая самонастройка мозга, башка разламывается. «Невод» работал на пиковом режиме, Паша говорит, аномалия накрыла весь город.

– Месяц назад ПОРБ проводил текущую проверку учебных заведений города, – сказал Меринский. – В том числе и гимнасия «Зарница», который, как я понимаю, связан с Научным двором. Очень странный у этого гимнасия учебный состав образования, я вам скажу. Световой вертеп зачем-то оборудован. В ходе проверки мы получили доступ и к грамотам душеведческого исследования, которое недавно там проводилось. Я переправил их нашим знатокам.

– И что? – Сенокосов откинулся, как бы невзначай огляделся. Они были одни. Совсем одни, только за дальним столиком сосредоточенно ели хачапури два плотно сбитых молодых человека.

Полового не было.

Меринский сложил руки на колене, посмотрел на полковника – спокойными ясными глазами.

– В целом исследование отвечало заявленной цели – исследованию душевной устойчивости детей. Однако по всему объему заданий были рассыпаны вопросы, которые выявляли уровень образного мышления детей, степень сосредоточения, степень развитости их воображения, глубину проработки образов. Проверялась предрасположенность к умению мыслить смешанными образами, художественная одаренность детей.

– Интересно, правда? – спросил Петров. – Ты его послушай, он голова. В Пекине учился.

– Я слушаю, слушаю, – сказал полковник. – Только никак понять не могу, о чем речь идет.

– Это потому что ты нетерпеливый, – пояснил Петров. – Это присказка, сказка будет впереди.

– Жду с нетерпением, – сказал Сенокосов. Он подарил улыбку порбовцу. Тот радушие не оценил, постукивал пальцами по столу. Водка в стопке перед ним мелко подрагивала.

Сенокосов бы не отказался, но пить на пустой желудок… А закусить нечем, не к Петрову же в блюдо лезть, вон как зыркает.

– По данным городского лекарского приказа, с начала прошлой недели участились обращения жителей, – продолжал Меринский. – Жалобы схожие – головная боль, шумы, головокружения. В отдельных случаях люди жаловались на странные звуковые ощущения – призрачные голоса, мелодии, которые звучали из неизвестного источника. Резко подскочила кривая повторных срывов у больных душелечебницы.

– Так осень, – развел руками Сенокосов. – Вот психи и разгулялись. И бора скоро грянет. Давление повышенное.

– Вот и я ему говорю – все можно простыми вещами объяснить, – кивнул Петров. – Незачем дергать такого занятого человека, как Олег Геннадьевич. Ты, кстати, чем там занят, у себя на предприятии?

– Я ж подписку давал, Семен Иванович, что ты как маленький.

– Ну да, ну да, – забормотал дьяк Тайного приказа, – исследование проницаемости земной коры, я в курсе. Северное сияние над городом – тоже дело обычное. Дочура моя, Викуля, кстати, в девятом учится. Знаешь где, Олег Геннадьевич? В гимнасии «Зарница». Твои орлы ее в свое «Око» возили. Козу показывали, представляешь, Лютовладович.

Меринский слабо пошевелил пальцами, давая понять, что представляет.

– Стены там черные, какие-то скоморохи в наколках, – говорил Петров. – Я про такие предприятия не слышал, Олег Геннадьевич.

Полковник выпрямился. Шалман какой-то эта сувлачная, нормальные стулья поставить не могут, все затекло уже.

– Давление, психи, убийцы, стены черные. Вчера утром в «Хороводе», в аквапарке… тьфу, прости, Лютовладович, водном балагане недостроенном, четыре трупа нашли. Их в клочья разодрали, представляешь, Олег Геннадьевич? На куски.

– В первый раз слышу, – удивился Сенокосов.

– Не следишь ты за обстановкой, весь город гудит, – сказал Петров. – Наши знатоки говорят – медведь или тигр, пока неясно. Жертвы – местные братки, шелупонь. Но неприятно.

– Может, из зверинца в Геленджике сбежала зверюга? – предположил Сенокосов. – Там этих тигров штук десять.

– У них все тигры на месте. У тебя там никто без привязи не гуляет? Вместе с козой?

– Шутки у тебя, Семен Иванович, – неловко улыбнулся полковник.

– А я не шучу, – Петров вытер жирные пальцы, отбросил салфетку. Поднял на Сенокосова тяжелый взгляд. – На телах есть следы огневой обработки. Поджарили их. Я вот все никак понять не могу, с каких пор тигры жертв готовят?

– Ко мне-то какие вопросы? – нахмурился полковник. Играет Петров, как кошка с мышью, но доиграется. Сенокосову одного звонка достаточно, чтобы Петрова со всем местным Тайным приказом притушить. И порбовца этого тоже. Еще два есть в запасе, полномочий хватит.

– В плясовом трактире «Золотое руно» этой ночью тоже кое-что случилось, – сказал Меринский. – Примерно в двенадцать ночи все посетители разом потеряли сознание. Пострадало около ста человек.

Сенокосов посмотрел на Петрова, тот развел руками.

– Всякая чертовщина и душевные болезни – по части ПОРБ, там, слава тебе господи, никого не убили. Но тоже неприятно.

– Не совсем, – поправил его порбовец. – Четыре человека до сих пор в лечебнице, врачам не удается вывести их из мертвосна.

– Кстати, Федя Веселовский-Фань тоже на твое глядело подземное катался, – переключился Петров. – Не знаешь, кто это?

Сенокосов задумался, припоминая расклад города.

– Сын Веселовского, владельца «Даров великой земли»?

– Китайцы поветрие завели, с этими цветастыми названиями, – поморщился Петров. – Разбился Федя. Аккурат после поездки на твое «Око». Наследник, единственный сын Веселовского, «сяо хуанди».[2] Не знал?

Дьяк Тайного приказа города Суджук плеснул себе еще стопку.

– Вот беда с залетными, – пожаловался он Меринскому. – Земли не топчут, людей не знают. Как работать? Веселовский когда подниматься стал? Когда женился на Ли Фань из семейства Фань. Не приведи тебе Господи, Олег Геннадьевич, таких врагов иметь, как семейство Фань. Если Веселовскому в голову придет, что это твое глядело или гимнасий к этой аварии причастны, никакой Научный двор тебя не спасет.

Сенокосов вздохнул, взялся за стопку и решительно отодвинул ее.

– Вы меня зачем сюда позвали? Сказки рассказывать?

– Господь с тобой, Сенокосов, – изумился Петров. – Оказываем содействие и прикрываем тылы. Потому как сильно у тебя тылы оголились, а ты не чувствуешь. Вот взять, например. Машу Шевелеву. Ты ее тоже не знаешь?

Петров горестно глянул на Меринского, плеснул еще водки.

– Дочка городского судебного обвинителя. Ее видели в «Золотом руне» незадолго до того, как посетители отрубились. В компании с Асланом Мацуевым. А он сын Хаджи Мацуева. О, по глазам вижу, что сотника Особого приказа ты знаешь. Ну хоть что-то. Так пропали оба после той ночи, представляешь? Родители роют носом землю, город на ушах стоит. И что характерно, и Шевелева, и Мацуев были в числе школьников, посетивших твое «Око».

– Я эту поездку помню, – сказал Сенокосов. – Там много детей было, со всеми что-то случилось?

– Олег Геннадьевич, мне дела нет, чем ты там на своем предприятии занимаешься. Но если с моей Викой что случится, то Фани до тебя не доберутся. Не успеют.

– Поверьте, Олег Геннадьевич, мы всецело готовы вам помогать и сотрудничать, – взял эстафету Меринский. – Однако нам необходимо знать, что происходит, обладать всей полнотой знания. Население обеспокоено. Есть основания полагать, что ваше предприятие имеет некоторое отношение к происходящему в городе.

– А что в городе происходит? – удивился полковник. – Ничего не происходит. Слухи, сияния, медведи в балаганах. Дети пропали? Так всякое бывает, возраст у них такой. Вы еще начните бору на «Око» валить.

– Надо будет, и этот след отработаем, – ответил Петров.

Сенокосов встал.

– Спасибо за беседу. Мне нужно работать.

– Ты подумай, Олег Геннадьевич, с нами лучше дружить, – напутствовал его дьяк Тайного приказа. – Иначе жизнь твоя сильно усложнится.

Полковник пошел к выходу.

На пороге дворика он столкнулся с юрким чернявым половым с подносом наперевес. На тарелке дымились шашлыки.

– Уже уходите? – вскинул густые брови юноша. – А как же наши сувлаки?

Сенокосов сгреб с блюда шпажки, сжал в кулаке на манер букета.

– В том углу расплатятся, – кивнул он и вышел.

* * *

Руки у Сани Мергеля ходили ходуном, он расплескивал водку, наливал снова, и опрокидывал в рот.

– Хлебом клянусь, Семен Иванович, эта тварь из воздуха выскочила, глаза красные, пасть как ковш у землероя, зубы с руку толщиной. А еще и крылья здоровенные. И жар, жар от нее прет – как от печки. Как начала рвать пацанов…

Саню ребята нашли в шалмане на тракте под Васильевкой, и похоже, он накачивался с самого утра. Петров был в «Хороводе», после такого легко уйти в штопор.

– Каким светом, говоришь, глаза светились? – уточнил дьяк Петров.

Саня икнул.

– Красным…

– Как дорожные огни, значит. И пасть как у экскаватора. Ты кого лечишь, Мергель?! – заорал дьяк. – Ты думаешь, мы такие добрые, тебе водочки поднесли, так можно сказки лепить? Я из тебя всю кровь спущу, по капле, вместе с водкой, которую ты выжрал, если ты говорить не начнешь!

Лицо у Сани сморщилось, как у маленького ребенка, которого несправедливо обидели, он закачал головой и забормотал:

– Хлебом клянусь, так и было…

Десятник наклонился к Петрову, показал светоплат.

– Знатоки наши только что обнаружили.

Петров взглянул на выжженные отпечатки собачьих лап на светлом камне. Каждый – сантиметров двадцать. Цепочка следов появлялась посредине бетонной плиты, словно пес спрыгнул откуда-то с большой высоты.

Саня засунул руки между коленей, раскачивался на стуле.

– Она пацанов рвала, как бумагу.

– А этот лох? – вернул его на землю Петров. – Которого вы хотели в «Хороводе» покатать? Что с ним? Там четыре трупа, Шурик. По числу твоих бойцов, знатоки мясной набор уже сложили. Где этот терпила?

– А он ушел, – с удивлением сказал Мергель. – Сначала стоял, смотрел. А потом ушел.

– Ушел… – повторил Петров. – Как его, говоришь, звали?

В допросную ворвался урядник.

– Батя, у нас «красная»!

Дьяк подскочил. «Красная» – это крупная техногенная катастрофа, возможно, намеренное нападение.

«Нефтетерминалы? Теплостанция? Водохранилище?»

– Пять минут назад в камнеходе поезд из Ростова сошел с рельс.

– Ваня, вытряси из этого деятеля имя и место жительства свидетеля, бери его за шкирку и дуйте туда. И стволы возьмите. Я в тоннель, спасатели где?

– Выдвигаются. Семен Иванович, к вам обвинитель Шевелев дозванивается. Хочет знать, какие мы розыскные мероприятия предпринимаем в связи с пропажей его дочери.

– Твою мать, вот сейчас брошу все и побегу искать Машу Шевелеву, – с чувством сказал Петров. – Скажи, заняты все, розыскной лист разослали, работаем. Все, ходу, ходу, ребятки!

* * *

Порбовец пришел утром, к семи утра. Сыскари, уже другие, ей незнакомые, передали ему сверток с доказательствами – кольца, браслет, серьги, умник, они забрали все, кроме бесполезного ярлыка «Самобранки», который она почему-то не выкинула. Надеялась на что-то, дура.

Сон, все это был только сон, морок. Сбой в казначейской машине, прореха в рыболовной сети, которой глупая рыбка не сумела воспользоваться.

Мир ловил ее и поймал.

Катя бессильно уронила руки на столик, молчала. Порбовец сидел напротив в своей мышиной форме с искрой, знак ПОРБ, простеганный сквозь ткань алмазной нитью, сверкал на нагрудном кармане. Человек с циркулем вместо сердца смотрел ясными глазами, положив руки на сыскарский сверток. Ростовский приказ ПОРБ купил им самый дешевый проезд, в народовоз, да еще и боковушку. Катя думала, что эти возы давно уже сняли с движения, но один-два, видимо, берегли для доли, которая вдруг решила куда-нибудь поехать. Хотя куда ей, доле, ехать, жизнь у нее в НоРС везде одинаковая, четкая, понятная, расчерченная.

Ходи по красным плиткам, поступай правильно, будь хорошей девочкой, и будущее твое будет понятным и сытым.

Ехать им было часов восемь, а можно ли лечь, Катя не спрашивала. На пару часов она отрубилась, уткнулась головой в стык окна и стены, потом пришла в себя.

Порбовец сидел и, кажется, даже позы не переменил.

«Нелюдь какой-то», – подумала Катя.

Время тянулось невыносимо долго, она бездумно пялилась в окно, в бесконечные поля, по которым ползли землепашные махины, шагали самосеялки, летели вороны.

Порбовец заговорил к исходу седьмого часа. Пошевелился, склонился к окну.

– Северный камнеход, – сказал он. – Скоро Суджук.

– Что со мной будет? – не утерпела Катя, хотя и твердо намерилась молчать. Но человек-кругомер первым рот открыл, грех не воспользоваться!

– Ваше дело, Локотькова, будет расследовать отдел по делам детской и подростковой преступности суджукского приказа ПОРБ, – пояснил порбовец. – Если эти ценности были приобретены незаконным путем, после завершения расследования дело передадут в суд, а он уже примет решение. В любом случае уже имеющихся нарушений достаточно, чтобы вас отчислили из гимнасия «Зарница» и перевели в общеобразовательную народную школу. С внесением в личное дело указания о гражданской неблагонадежности.

– Метку, значит, поставите, – сказала Катя. – Пока желтую…

Порбовец сложил руки шалашиком, посмотрел на нее. Взгляд у него сделался неожиданно вдохновенный.

– К сожалению, это вы ее себе поставили, Катерина Федоровна. Своими собственными руками. Как сказал Конфуций, люди страшатся бедности и безвестности; если того и другого нельзя избежать, не теряя чести, следует их принять.

Поезд вошел в камнеход, включились светильники под потолком, рассеяли неприятный белый свет. Поезд грохотал, Катя повернулась, прижалась к стеклу, сжала в кулаке бессмысленный ярлык «Самобранки».

Что там, во тьме? Светильники на стенах вспыхивают и уносятся прочь, и ей бы так, вспыхнуть и унестись из этого поезда, выломиться из фальшивой жизни в настоящую, подлинную!

Поезд вылетел из камнехода, она заморгала, свет бил прямо в окно, и что-то сверкало у нее в руке. Катя разжала пальцы и увидела платежку «Лунчуаня», но дракона на ней не было…

Удар сотряс поезд, воз пошатнулся, накренился, раздался грохот, крик, многоголосый человеческий вопль! Порбовца отшвырнуло куда-то, он улетел, болтая руками, как кукла. Катю обдало стеклянными брызгами из окна, обшивка лопнула, разошлась, как консервная банка, в развороченный проем втиснулась чешуйчатая морда. Золотой дракон сверкнул изумрудными глазами и выхватил Катю из воза поезда.

* * *

– Батюшка, мы ведь можем вызвать вас к себе, – мягко сказал Меринский. – Зачем вам это?

Отец Сергий беспомощно развел руками.

– Я очень хочу вам помочь, но не знаю чем.

Они стояли у входа в храм Михаила Архистратига.

– Опять нанесли, куда девать-то? – церковный сторож, парень лет двадцати с одутловатым лицом и нависшими мохнатыми бровями, продемонстрировал две корзины, доверху наполненные дарами – сыром, куличами, кагором, конфетами, крашеными яйцами.

– В трапезную, Макар, все в трапезную, – замахал руками настоятель.

– Так ведь места там не осталось уже, – переминался сторож. Корзины оттягивали юношеские руки.

– Макар! – рявкнул отец Сергий, сторожа сдуло.

– Насколько я помню, Пасха будет весной, – заметил Меринский. – А сейчас Рождественский пост на носу. Время покаяния, скорби и сокрушенной молитвы.

– А у них Пасха уже началась, – со злой бесшабашностью махнул настоятель. – Как со вчерашнего дня пошло, так и не останавливаются. Да вы сами видите…

Он кивнул на церковный двор. В центре его на плитке горели десятки свечей и лампадок. Стояли вазы с цветами – васильки и желтые хризантемы, голубые ирисы и почти оранжевые астры. Меринский машинально отметил, что преобладали эти два цвета.

– Кстати, о вчерашнем, – напомнил он. – Что произошло на литургии?

Отец Сергий заметно вздрогнул.

– Я не знаю, что думать. Не понимаю…

– Но вы что-то видели? – порбовец был мягок, но настойчив.

– Все прихожане что-то видели, только каждый свое. Кому-то фаворский свет чудился, у кого-то херувимы, как на росписях, под сводами летали. Я видел свет, золотой с синим…

– Вы допускаете, что он мог иметь природу… – Меринский замялся. – Сверхъестественного характера?

– Я ничего не допускаю, – сказал отец Сергий. – Я геолог в прошлом, то есть землевед, я привык полагаться на известные вещи. Это дело благочинного, епископа, Патриархии – разбираться с чудесами.

– Значит, вы уверены, что это чудо?

Батюшка отвел глаза.

– Я ни в чем не уверен.

– Синий и золотой, – задумался Меринский. – Вы ведь по происхождению окраинец?

– А это здесь причем?! – возмутился настоятель. – У меня на Окраине никого уж не осталось, одна тетка, да и та умерла, наверное, царствие ей небесное.

– Не умерла Оксана Афанасьевна, живет в Тернополе, – заметил Меринский. – Вместе с вашим двоюродным братом и его семьей.

Отец Сергий побледнел, сказал с волнением:

– Раз вы знаете… то должны понимать… я давно с ними не общаюсь. Совсем. Ничего не знаю об их взглядах на власть и международные отношения, и вообще…

– Я понимаю, – закивал Меринский. – Тяжело, когда приходится выбирать между родней и родиной. Но вот умолчали вы о своих родственных связях на Окраине зря, мне придется известить об этом благочинного Савватия.

– Это ваша работа, – со смирением вздохнул настоятель.

– А где ваша дочь? Старшая?

– Зачем вам Улита? – насторожился батюшка.

– Поговорить, она тоже была свидетелем этих необычайных событий. Она в гимнасии или дома?

Настоятель замялся.

– Отец Сергий, мне ведь достаточно звонка, чтобы проверить, пришла ли она в гимнасий, – сказал Меринский. – А где ваш дом, я и так знаю.

– Нездоровится ей, – настоятель смотрел в сторону. – Неладное что-то с ней.

– Значит, дома, – Меринский оглядел храмовый двор, повернулся к водителю, стоявшему за его спиной.

– Вова, едем на Шестой ряд.

– Я с вами, – обреченно сказал настоятель. – Вас она точно не услышит, может, меня.

– Вы о чем? – удивился порбовец.

– Вы не поймете, пока не увидите.

Глава сорок пятая

Купол торговых рядов «Ирий» взорвался, расшвыривая стеклянную картечь, прозрачные полые столбы, в которых поднимались подъемники, помутнели, покрылись сеточкой мелких трещин по всей поверхности. Золотой вихрь ударил в срединную площадь рядов, выбил всю воду из фонтана. Туман заволок «Ирий» до середины высоты. После удара наступила тишина, было слышно, как в туман осыпаются стекла, испуганные голоса людей и детский плач носились заблудившимися птицами по проходам.

Только излучатели продолжали рисовать на водяной взвеси продажные объявления.

Продавец лавки «Золото скифов» прильнула к прозрачной стене, пытаясь что-то разглядеть.

– Галя, ты с ума сошла, – сдавленно прошептала из подсобки ее подруга. – Уходим скорее.

– А товар? – удивилась Галя. – Как мы запрем магазин, ключ у Марины Сергеевны.

Старший продавец Марина Сергеевна пять минут назад вышла выпить кофе во внутренний дворик.

– Галя, да какой товар! Это же бомба, бежать надо!

Галя не отвечала, она смотрела в туман, в котором что-то происходило. С безумным визгом пронеслась женщина, Галя отпрянула, и только когда женщина исчезла за поворотом, поняла, что это была Марина Сергеевна – со сбившейся прической, с окровавленными руками. Она бежала босиком.

Алмазное ожерелье, вспухающее в водяной взвеси стараниями излучателей, разлетелось в брызги. Следом за Мариной Сергеевной по проходу потек золотой змей.

Поравнявшись с Галей, змей повернул голову, взглянул на нее зелеными мерцающими, как вода на морской глубине, глазами. Коснулся гибкими усами стекла. Продавец попятилась, бросилась прочь, в подсобку, а позади разлетелось стекло…

* * *

Петров курил четвертую. Тяжелый копатель пятился назад, тянул из черной сердцевины тоннеля искореженный остов воза. Взгляд зацепился за женские шлепанцы, повисшие на вывороченном лепестке металла, и никак не мог отцепиться, возвращался к этой мелочи.

Уцелевшие ездоки расползлись вдоль дороги, сидели на вещах или бесцельно бродили по насыпи. Душеведы спасателей и сыскари отлавливали их, собирали на узкой полосе земли между трактом и железной дорогой.

Тракт стоял, гудел, рычал. Дорожники разворачивали большегрузы, отправляли их по старой объездной дороге через перевал, туда же тек поток частных машин.

В небе грохотали вертушки спасателей, сновали между горлечебницей и Северным камнеходом, переносили самых тяжелых.

«Не справятся лечебницы, – подумал дьяк. – Надо запрашивать соседей».

Из Ростова уже вылетела передвижная летучая лечебница, через полчаса она приземлится на воздушном причале Геленджика.

Петров уже устал принимать входящие – отзвонились все, кто знал его номер и обладал достаточными полномочиями, чтобы орать на него по умнику. Это сильно помогало в работе. Губернатора, кажется, чуть родимчик не хватил.

Часа через два прибудут следователи из Ростова, из управления Тайного приказа по Югороссии, тогда можно будет немного выдохнуть и начать выполнять указания – пусть начальство думает. Но до этого надо хоть немного разгрести этот бардак.

Семен Иванович прослужил достаточно долго, чтобы понять, что лучшее, чем он может помочь – это отойти в сторону. Пусть спасают спасатели, это у них хорошо получается, его задача, чтобы службы не мешали друг другу, а работали слаженно. Ну, и разобраться в причинах крушения.

– Десять «двухсотых», восемьдесят три «трехсотых», и еще человек сорок отказались от лечебницы, – подошел десятник, из молодых, Петров его фамилию все никак не мог запомнить. Что-то собачье. Или лошадиное? Смешно, долговязый парень, а лицо эдаким кирпичом. Такого в наружку ставить нельзя, на второй день срисуют. Внешность как отпечаток пальца, а фамилии не запомнить. Но толковый.

«Все, Сема, мозги мхом зарастают», – Петров выкинул окурок.

– Предположительно, взрыв произошел в седьмом возе, на выходе из камнехода. Поезд сошел с рельс, восьмой, девятый, десятый возы пробили разделительную стенку машинного прохода. Камнеход-то сдвоенный. Там еще в машинах людей зажало…

– По служебному уложению в камнеходе состав должен был снизить скорость.

– Машинист из распорядка движения выбился, нагонял, – пояснил лейтенант. – Удерживают из зарплаты у них. Много.

– А теперь по головке погладят, – заметил Петров. – Нас всех так теперь погладят, на волосы больше тратиться не придется. Что ты на меня зыркаешь, Словнадзора здесь нет. И что в светоплате?

– Повреждения седьмого воза отснял.

– Не похожи на взрывные, – сказал Петров. – Кусок обшивки вырвало. Разве что волна от заряда вбок пошла. Погоди, это народник?

Лейтенант кивнул.

– Да, народный воз, РЖД дало данные ездоков, места тридцать восемь и тридцать семь сели в Ростове. Фетисов Арнольд Константинович и Локотькова Екатерина Федоровна. В билете Фетисова есть пометка ПОРБ.

– ПОРБ, значит…

Мимо прошла женщина лет пятидесяти, растрепанная, в халате и шлепанцах на босу ногу. Переваливалась с ноги на ногу, потерянно озиралась. Глаза за толстыми очками были маленькие, щелочки, а не глаза, она что-то шептала.

Шептала и бродила, бродила и шептала. Туда-сюда.

– Локотькова… Я эту фамилию где-то слышал. Несовершеннолетняя. Пробей-ка ее по сети ПОРБ.

Лекари пронесли носилки, под простыней мелькнул рукав служебного кафтана.

– Ребята, постойте, – глаз Петрова зацепился за знакомый рисунок ткани. Лекари остановились. Петров сдернул покрывало.

– Иди-ка сюда, – подозвал он десятника, кивая на сверкающий знак ПОРБ. – Кажется, Фетисова мы нашли.

– Черепно-мозговая, – сказал лекарь. – Мгновенно.

– Спасибо, – дьяк отошел от носилок. Мимо в очередной раз прошлепала тетка, бессмысленно моргая. Где-то надрывно орал младенец. У края дороги дальновидная артель запускала летуна для воздушной съемки.

– Фетисова нашли. А где Локотькова? – он выбил сигарету из пачки. – Ну что ты опять мне суешь?

– Пять минут назад выложили в «Облаках», – десятник повернул светоплат, чтобы тот меньше бликовал.

На кадрах трясущейся любительской съемки от Северного камнехода в сторону города перемещался вихрь сверкающего золотом воздуха. Он покружил над городом, изогнулся и упал где-то в средине.

«Найда, – вспомнил Петров. – Антон Найда, вот как зовут этого десятника».

– Позади, за вихрем, башня на углу Матроса Железняка? – прищурился Петров. – Ну та, с лепниной…

Десятник кивнул.

– Значит, вихрь метров двадцать в высоту, – сказал Петров. – Объявляй ЧП по городу. Гор-башке нашему я позвоню.

– Да чего ему звонить, вон они все, – кивнул лейтенант Найда. – И городской голова, и глава сыскарский. Надо бы согласовать…

– Сказал – объявляй ЧП, ключ «оранжевый»! Эти еще телиться будут полдня, – Петров отбросил сигарету, пошел навстречу трем вытянутым, хищным, как акулы, «Хунци», заворачивающим со встречной полосы.

* * *

Два черных вездехода «Самодержец» покинули межевую заставу номер один предприятия «Око», пролетели по объездной и вырулили на Туапсинский тракт.

– Дела… – протянул Паша. Три полосы тракта и обочина в сторону перевала были забиты. Пробка стояла намертво. Стекла отсекали дорожный шум, но Ермолин представлял, какой там стоит мат. А еще гудки… По встречке пролетели, одна за другой, три машины «Скорой», за ними следом – два сыскарских возка. Паша проводил взглядом бело-оранжевый вертолет лекарской службы спасателей и включил рацию.

– Восьмой, я тринадцатый, где… лекари?! Тут полно «трехсотых».

– …я тебе рожу их?! Близко… скоро будут.

– Пятнадцать минут назад. Крушение поезда «Ростов – Суджук», – сказал Данила, проглядывая на светоплате сводку. – На выходе из Северного камнехода. Пробил стену, заблокировал тракт.

Ермолин похолодел. По Северному камнеходу шел основной поток на все побережье. Если тракт перекрыт, встанет все вплоть до Сочи. Если не пошевелиться, им придется пешком бегать за этими школьниками по всему городу.

Потому что в гимнасии не было ни Локотьковой, ни Козак. Мацуев и Шевелева также отсутствовали. Ну, их родители вообще подали в розыск. Хаджи Мацуев, наверное, уже рыщет по городу вместе со своей стаей на бронированных «Пардусах». Не приведи господь, еще их пути пересекутся…

Ермолин поежился. Полномочия Научного двора – это здорово, но бодаться с Особым приказом ему не улыбалось.

– Данила, пробей по хранилищу голосовых операторов числовые ключи умников наших зайцев. Они же с ними не расстаются.

– Тайный приказ засечет запрос.

– Да ты глянь вокруг! До этого им?

Данила кивнул, погрузился в светоплат.

Ярослава Щербакова в гимнасии тоже не было – прогуливал, засранец. Но по Туапсинке проще было заскочить сначала в Федотовку, чем пробиваться через пробку в Центральный район.

– Давай к Щербакову, – распорядился Паша. – В Федотовку. Потом займемся Козак.

Глава сорок шестая

На следующий день в школу не явились четверо. Козак, Мацуев, Шевелева и Локотькова. Ну, и Веселовский, конечно, но к нему уж точно никаких вопросов. Пять человек из двенадцати. В полупустом классе гулял ветер, девчонки стучали по светоплатам, числовой шепоток тек, тек по гимнасию, выплескивался в сетевые содружества, расходился по всем суджукским «Облакам». Маша не отвечает, входящие сбрасывает, а с Козак, слыхали, вообще чудеса, говорят, в храме Михаила видели ангела, ага, ври больше. А слышали, что было в «Хороводе», ужас просто, дожили, тигры по городу бегают, да какие тигры, пес это был, огромный белый пес с крыльями, у меня тетка его видела из окна, снять не успела. Да что «Хоровод», вот в «Золотом руне» вчера ночью что-то страшное случилось, каким-то газом все отравились, говорят, человек пять погибло…

Суджук стремительно превращался из милого приморского городка в начальный уровень ужастика.

Классная Марфа Александровна была злая, как оса. С порога объявила, что у них испытательная, разослала всем ее по светоплатам, провозгласила, что у них пятнадцать минут на выполнение, и бухнулась за свой стол.

«Скандал, однако. Гимнасий первого разряда, и вдруг прогулы, – подумал Ярцев. – Не поздоровится Марфе…»

Он взглянул на светоплат, поморщился. Испытательная по «Мастеру и Маргарите». А Марфа рискует – роман из учебного содержания еще не изъяли, но разговоры велись давно, ПОРБ и церковь сходились во мнении, что этот роман задает не те образцы поведения, которые следовало бы иметь подрастающему поколению граждан НоРС.

Денис терпеть его не мог, но по другим причинам. Читаешь, будто разворачиваешь многослойную обертку – цветастая, шуршит, а внутри какая-нибудь подарочная фигня вроде перьевой ручки, которой ты никогда в жизни писать не будешь, или набора офигительных зажимов для денег. Он быстро пробежался по испытательной «простыне», написал краткое, на триста слов, сочинение о любимом герое и переслал итоги Марфе. Пусть наслаждается.

Классная прогнала испытательные через проверку, потом взялась за творческую часть и издала вздох раненого бронтозавра.

– Ребята! Да вы что, угробить меня хотите? Вы что пишете? Вика, «мне нравится Маргарита, потому что она милая и умеет летать». Вика, она же ведьма!

– Зато Мастера любит, – невозмутимо отвечала Вика.

– Но нельзя же ради любви идти на все!

– Почему?

Классная смешалась, переключилась на другую цель.

– Ярцев! «Из всех героев Булгакова я предпочитаю собак Понтия Пилата». Денис, что это?

– Ну, они, во всяком случае, никому ничего плохого не сделали, – пожал плечами Ярцев.

Марфа закатила глаза.

– С ума с вами сойдешь. Так, Ярцев! Будь добр, к завтрашнему дню подготовь сочинение о причинах поступков героев Булгакова в романе «Мастер и Маргарита».

– Десять тысяч знаков? – уточнил Денис.

– Пятнадцать, Ярцев.

– С пробелами?

– Да, – смилостивилась классная.

– А в какой кодировке?

Марфа позеленела.

– Ярцев, я не понимаю, ты мечтаешь получить взыскание в личное дело? Имей в виду, все твои показатели собираются в школьном разделе личного дела.

– И в мыслях не было, Марфа Александровна, я уточняю условия задания, – сказал Денис.

– Закончили болтовню, Ярцев. Итак, Анжела, теперь ты, что значит, «я бы хотела иметь такого домашнего питомца, как кот Бегемот»?!

Анжела что-то угрюмо забасила в ответ, но Ярцева это уже не занимало. Схлопотал внеочередное задание, теперь придется колотить пятнадцать тысяч. Работы на весь вечер, к тому же жутко скучной – придется читать заданные условия к испытательной по роману, продираться через умопостроения знатоков ПОРБ.

…Над городом прострекотал вертолет, потом еще один. Денис посмотрел на него удивленно – бело-желтый, лекарская служба спасателей, расцветку «опасных» служб благодаря урокам «Роднознания» он затвердил накрепко. Вдали завыли и пронеслись служебные вопила – много, судя по звуку.

Ярцев нахмурился, украдкой вытянул умник. Что-то явно происходило в сонном городе Суджуке.

Прошумело за окнами, пронеслось по небу! Ярцев поднял голову, уловил краем глаза сверкающий вихрь, он прокрутился над крышами и упал где-то на улице Советов. Мгновением позже долетел далекий грохот.

Одноклассники вскочили, бросились к окнам.

– Слышали?

– Где это грохнуло?

– Это что, бомба?

– Так, все вернулись на свои места! – железным голосом провозгласила Марфа Александровна и осеклась, когда в класс чеканным шагом вошла Пелагея Валерьевна.

– Полчаса назад в Северном камнеходе сошел с рельс ездовой поезд, – объявила завбез. – В городе объявлено чрезвычайное положение, возвращайтесь домой и не выходите без лишней необходимости.

Повернулась к бледной Марфе.

– Марфа Александровна, выведите учеников на улицу, затем помогите девочкам в началке, там малыши перепугались.

Этому Ярцев удивился по-настоящему. «Железная Пелагея» – и вдруг малыши…

Уже на лестнице Денис расслышал надсадный рев вопил гражданской безопасности, от него дребезжали стекла и ныли зубы.

– Говорят, нападение, – во дворе рядом оказалась Вика, она не отрывалась от экрана умника. – Там ужас, пишут, сто погибших. Папа там, наверное…

Все сгрудились возле нее, повынимали свои умники, окунулись в «Облака».

– Папа? – Ярцев покосился на Вику.

– Ну да, он же дьяк Тайного приказа по Суджуку, – звучало это просто, как «небо синее, трава зеленая». – Только бы там больше взрывов не было.

– Наверняка хохлы! – убежденно сказала Анжела. – Больше некому. Сколько лет прошло, все Крым нам простить не могут. Вон в Донецком круге каждый день стрельба на границе.

– А может, вражеские лазутчики, американцы? – предположил кто-то.

– Ну да, группа из хохлов. А управляют американцы, конечно. Сами американцы подставляться не будут, чужими руками жар загребают.

– Да где взрыв, я в общегородской ленте новостей ничего не вижу…

– Да кто ее смотрит, она обновляется раз в сутки, иди на страницу к Лайфхаку, у него вести по минутам…

– Второй взрыв! – выкрикнула Вика.

– Ирий, – сказала Анжела. – Там рвануло…

Ярцеву стало тоскливо, он отошел к забору. Он уже такое видел – только куда больше, он видел, как многомиллионный город разом сошел с ума от страха и неизвестности. Три года назад, в метро. Что делать? Постить истерические записи, перекидывать мутные снимки и записи, множить паутину слухов? Ясно одно – что ничего не понятно, он ничего не может изменить и никому не может помочь.

«Интересно, а хоть что-то я могу?» – подумал Ярцев и отогнал мысль. Может. Заткнуться и идти домой, смотреть дальновид.

Интересно, где Локотькова? Суждук – болото, в Москве – жизнь. Вот она, жизнь, ешь полной ложкой. И где ее носит?

Денисовский умник задрожал.

Папенька.

Ярцев принял вызов.

– Денис, ты где?! – такого голоса у отца Денис никогда не слышал.

– В гимнасии, пап. Нас с уроков отпустили, говорят, нападение.

– Да-да, ты оставайся, там должно быть бомбоубежище.

– Па, ну какое бомбоубежище? – сказал Денис. – Ты же знаешь, в случае угрозы все лечебницы и школы в области поражения. А вдруг сюда развед-отряд заявится? Не, я домой пойду.

– Да, верно, – потерянно пробормотал отец. – Только будь осторожен!

– Здесь пешком пять минут идти, я за две добегу.

– Ладно-ладно, я тогда перезвоню, узнаю, как ты.

Отец отключился, Ярцев подхватил сумку, вышел за ограду. Никто не заметил его ухода, все уткнулись в умники, жадно делились последними новостями и снимками.

Он прошел половину посада, когда отец перезвонил.

– Слушай внимательно, – сказал он. – В квартире, в верхнем ящике моего стола возьмешь деньги. Там алтын сто, возьми все. Лови извоз и уезжай из города. Лучше всего по дороге на Геленджик, она сейчас пустая. Или морем – на «Ракету» до Сочи или Ялты.

Денис опешил. Сто алтын – это же миллион в рублях!

– Пап, ты чего? Кто ж меня без «времянки» на «Ракету» посадит? Да и зачем…

– Сунешь алтын двадцать, посадят, – отрезал отец. – Немедленно уезжай, Денис.

Ярцев остановился, оперся на стену. Под пальцами дрожали листы плюща.

– Пап, в чем дело?

– Без разговоров, ноги в руки! – рассердился отец. – Сделай хотя бы раз в жизни то, о чем я прошу!

– Пап…

– Диня, родной, так надо, – с отчаянием выдохнул отец. – Здесь может быть… то же самое, что в Москве.

Ярцев похолодел.

– В каком смысле?

– В том самом, Диня. Я не могу тебе всего рассказать, но наше «Око»… В общем, это из-за него все происходит.

– Что? Нападения?!

– Это не нападения, – устало сказал Виктор Семенович. – Это тульпы. Очень прошу, уезжай.

– Я понял, пап, – Денис закусил губу. – Я так и сделаю.

– Вот и хорошо, молодец, – с облегчением сказал Виктор Семенович. – Как выедешь из города, перезвони.

Он отключился.

«Как в Москве». Что это значит – смерть в подземке? Поезда, сошедшие с рельс, люди, умирающие вповалку на площадках, падающие на подъемниках, паническая толпа, выпирающая из станов, обезумевшая человеческая каша…

Прошло три года, но город до сих пор не оправился. Он соврал Кате, что все хорошо. Нехорошо, в сердце у Москвы теперь черная дыра, она только затянулась тонким ледком, все по нему ходят, а под ногами бездна. Нападение с применением отравляющих веществ. Кто в это поверит?! Парни показывали съемку из камнеходов, любительскую, запрещенную, только тогда Денис не хотел смотреть. Не хотел знать.

Он побежал по улице.

* * *

Виктор Семенович положил умник.

– Он успеет?

Игнатьев кивнул.

– Зря ты подробности сказал, все разговоры пишутся. Сенокосов может припаять разглашение.

– Да пошел он, – зло сказал Ярцев-старший. – Весь город в подопытных кроликов превратил.

– Ну, это не нам решать, – мягко сказал Игнатьев. – Давай работать, Виктор Семенович. Научники готовят эксперимент, хотят уздечку на эту аномалию накинуть.

– А получится? Это же черт знает что такое, тульпы какие-то… Что это вообще такое?

– Оружие, Виктор Семенович, оружие будущего, – Игнатьев погладил бороду. – А если получится, не просто оружие, а вообще будущее. Все, заболтались мы. Как там мой реактор?

Он сверился с светоплатом.

– Как часы. У нас-то все хорошо…

* * *

Следующий всплеск тульпы второго класса настиг Сенокосова, когда они готовили Лагутенко к рыбалке. В белом медкомбинезоне тот переминался с ноги на ногу, пока медик настраивал телеметрию. Комбинезон обтягивал худое тело, обрисовывал все мышцы и кости, и рыбак напоминал Сенокосову визитера с того света. Кощея бессмертного. Только в белом. Лайт-версия.

– Всплеск, – пробился в гарнитуре голос лаборанта Коли. – Вы просили извещать, Олег Геннадьевич.

– Где?!

– В районе Северного тоннеля, второй класс, категория «тролль», конфигурация «еж».

«Тролль», вторая по силе категория второго класса, мгновенно вспомнил полковник. Плотность достаточна для физического контакта, способен к удаленному воздействию на материальные объекты.

– Он перемещается! – запаниковал Коля. – Теперь в Центральном районе. Хронометраж – уже пять минут, не рассеивается.

«Общее время взаимодействия операторов с тульпами не должно превышать часа, – подумал Сенокосов. – Потом как минимум неделя отдыха. Дети с ними контактируют третьи сутки. Если крыша у них еще не поехала, это чудо…»

– Пора, пора Андрюша, – поторопил он. – Вы закончили?

Медик кивнул.

Лагутенко обернулся, посмотрел на Цветкова. Геннадий мрачно смотрел в одну точку.

– Ген…

– Удачного лова, – сказал Цветков. – Темнота – это не навсегда.

Лагутенко слабо улыбнулся, повторил:

– Темнота – это не навсегда. Хороший девиз.

– Пойдем, Андрюша, – Сенокосов отправил его по коридору, сам задержался в дверях.

– Срок тебе до вечера, Гена. Больше с тобой нянчиться не буду.

Глава сорок седьмая

Паша за парковал вездеходы на соседней с домом Щербакова улице. Шли по обеим сторонам улицы, по пыльному бурьяну, прораставшему сквозь рассыпающуюся плитку. На глазах – мобильный комплекс оперативного наблюдения МК-3 «Зоркий», на вид – непроницаемые солнечные очки. Люди, мать его, в черном.

Не до смеха было Ермолину, «Око» подтвердило – в тоннеле вылез «тролль», второй класс. Если у этого пацана на побегушках такая же зверюга, идти на него с нейроразрядниками – все равно что с мухобойкой против танка Т-100 «Святогор».

– Вроде этот, – Данила посмотрел на номер дома, выведенный белой краской на почтовом ящике. Глухой деревянный забор, синяя краска растрескалась, пошла чешуйками. Доски рассохлись, сквозь них проглядывал пятачок двора, мусор, абрикосы у дома.

«Зоркий» показывал отчетливый тепловой след двух человек. Один в доме, другой во дворе. Судя по размерам, пацан во дворе.

Паша тронул нитку гарнитуры.

– Входим. Цель во дворе.

– Я на позиции, – отозвался снайпер. – Цель захватил.

Сенокосов, конечно, мужик умный, но Ермолин прихватил огнестрел – на всякий случай. На той стороне улицы снайпер в сирени, еще два бойца страхуют их. Если дело с Щербаковым не заладится, наступит их черед. В герои Паша не рвался, у него были еще планы на долгую и по возможности счастливую жизнь.

Данила взялся за ручку калитки, нежно ее отжал…

– Погоди, – остановил его Паша. Тихо было в Федотовке. Псы не гавкали, когда они проходили по улице – а тут их полным-полно. Никто не вышел им навстречу, ни тебе мужичка навеселе, ни старушки, прорывающей траву в палисаднике. Очень тихо, будто придавило чем-то Федотовку, притушило буйный нрав ее обитателей.

Только далекие сирены долетали со стороны Туапсинки и вертушки рассыпали в небе свой сухой горох.

«Попрятались, когда ЧП объявили?» – задумался Паша.

Паша, в отличие от «варяга» Сенокосова, был местным, с хамсой во рту вырос. Он знал, что Федотовку атомной бомбой хрен напугаешь, наоборот, народ отмечать на улицах будет день бомбардировки. Дескать, наконец-то все закончится.

А тут тишина.

– Я один, ты здесь постой, – шепнул Ермолин. – Попробую поговорить с пацаном, зря, что ли, целую папку порбовских бумажек отшлепал?

Данила пожал плечами и показал жестами, что салютует его героическому безумию. Ермолин показал кулак и вошел во двор, звучно стукнув щеколдой калитки.

Ярослав Щербаков сидел на скамье. Он прислонился к шершавому стволу винограда, в белой майке-алкоголичке и пузырящихся спортивных штанах с вытертым логотипом «Сочи-2014».

Шелестела листва, по сухой земле позади него бродили тени. Ярик смотрел перед собой, худые белые руки лежали на коленях.

– Ярослав? – Паша подошел ближе, целеуказатель показывал расстояние – пять метров, зеленым подсвечивалась вероятная линия выстрела снайпера. С учетом, что стрелять ему придется через забор, Ермолин стоял аккуратно, подальше от области выстрела.

Пацан поднял глаза – нехороший у него был взгляд, издалека, отметил Ермолин.

– Я из управления по делам детской и подростковой преступности ПОРБ, – представился Паша.

На крыльцо вышла женщина лет сорока пяти, с веником в руках – еще красивая, с усталым увядающим лицом. Она прищурилась, разом приподнялась и налетела на Ермолина, как наседка.

– Вы кто такой? Вам что тут надо?

– Тише, гражданка, тише, я из ПОРБ, – отбивался Паша. – Служба охраны детства…

– И что? Что вам от Ярика надо, он хороший мальчик!

– Поступило уведомление, он два дня не посещает школу…

– И что, сразу в СОД его тащить? Да что ж вы творите, что ж вам всем надо, отстаньте уже от нас…

– Слушайте, я свою работу выполняю, – Паша с трудом отцепил ее худые руки, достал папку, засыпал ее гневные восклицания бумажным дождем. – Поступило уведомление… Нам нужно кое-что выяснить, вот постановление ПОРБ…

– Катись отсюда со своим постановлением! – визгливо закричала женщина.

– Да прекратите истерику! – возмутился Паша. – Я при исполнении, в конце концов, вы что хотите, чтобы я силой вас слушать заставил?

– Силой, – тускло сказал Ярослав. – Что ты о силе знаешь, порбовец…

Паша глянул на него, морщась от визга матери. За спиной пацана тени светлели, наливались белым огнем…

Ермолин выхватил нейроразрядник. Елена Андреевна метнулась к сыну, заслонила его… и осела на землю. Импульс на таком расстоянии вырубает нервную систему на несколько часов.

Ярослав глянул на тело матери, поднял глаза, сонная пустота в них исчезала, уступала место тому, чему нет слов на языке.

– Это случайно, она очнется… – забормотал Паша, пятясь, – он разглядел, что вставало за спиной Щербакова, обретало форму, тянулось вверх, выше, еще выше, распахнуло багровые глаза…

– Второй, гаси его! – заорал в паническом ужасе Ермолин, прыгая назад.

Клубящийся белым огнем пес размером с быка перемахнул через Ярослава, рванулся к Паше, но отшатнулся, поймав пулю снайпера. Распахнул крылья на весь двор, от его рычания Пашу чуть не бросило на землю…

Бойцы перемахнули через забор, ударили разом из двух стволов. Паша ломанулся к выходу, сгребая по пути Данилу.

– Отходим. Жора!

– Уже еду!

За забором одна за другой ударили три винтовочные гранаты, Паша вылетел на дорогу, и его нагнал дикий вопль.

Так кричит человек, раздираемый заживо. Снайпер бил с позиции, потом сорвался – видать, тоже разглядел, во что стреляет. Туша «Самодержца» с визгом развернулась перед Ермолиным, он зашвырнул Данилу в салон, заскочил следом. Снайпер запрыгнул во вторую машину, и в этот миг ворота взорвались. Белый пес перемахнул дорогу, ударил головой, и трехтонная туша «Самодержца» впечаталась в столб освещения. Псина махнула лапой, сорвала бронированную дверь, сунула морду в салон, озаряемый вспышками выстрелов…

– Ходу, Жора, ходу! – заорал Ермолин, сорвал гарнитуру – слышать это было невозможно.

– Там же парни…

– Чем ты им поможешь, нейроразрядниками? Гони на базу!

Вездеход вылетел на улицу Глухова, рванулся к Туапсинскому тракту. Ермолин уставился в окно, царапая обивку двери. Его трясло.

«Самодержец» выломился на забитую Туапсинку, снес бампер неуступчивому извочику и рванул по встречке в сторону объездной. На мосту он едва разминулся с серым усиленным «Лифаном» с числовиками ряда «Аз».

* * *

– Ну совсем обнаглели, – заметил водитель. – Видал, Ваня? Это ж эти, с Колдун-горы…

Десятник суждукского Тайного приказа Иван Травкин кивнул и набрал дьяка. «Лифан» съехал с моста, принял правее, готовясь пробиваться через многоверстовую пробку, которая дотянулась от Северного камнехода уже до Геленджика.

Впереди, саженях в двухстах, машины вдруг взорвались отчаянным, истерическим воплем, словно разом десятки водителей вдавили гудки побелевшими пальцами.

– Гудят, гудят, а какой смысл? – сказал Михалыч, водитель. – Все равно никто никуда не поедет…

Он запнулся. Синюю тушу большегруза, плывшую над стадом легковушек, повело, будто антилопу, которую за круп схватил лев, и опрокинуло на бок. Машина перегородила тракт, расцветилась сеткой разрядов – рванули токохраны. Сверкающая белым огнем глыба поднялась за ним, положила дымящиеся лапы на борт контейнера, повела багровыми глазами, выбирая следующую цель…

– Разворачивай! – заорал десятник Травкин, но Михалычу советы были не нужны, он крутанул руль и бросил вездеход по встречке на мост. За ними рванулись все, кто обернулся.

– Что там у вас? – пробился голос Петрова. – Ваня, говори, времени нет. Взяли этого пацана?

– Нет, Семен Иванович, – Травкин осел на сиденье. – Тут танки нужны.

– Какие танки?!

– А лучше авиация, – сказал десятник.

* * *

Лагутенко помедлил на пороге рабочей зоны, поежился.

– Вся надежда на тебя, Андрюша, – подбодрил его Сенокосов. – Надо ее загасить, город под угрозой.

– Ну, если город… – Лагутенко жалко улыбнулся, шагнул через порог, пошел по молочно-белой дорожке к операторскому креслу. Чуть слышно гудели эм-модуляторы, по поверхности монокристаллов пробегали паразитные токи, и казалось, что темнота улыбается сотнями мгновенных улыбок маленькой человеческой фигурке. «Невод» искрил, его распирало от энергии. Полковника мутило.

Сенокосов хлопнул по сенсору, отшатнулся, когда шлюзовая дверь закрылась. Едва устоял, из рабочей зоны шел поток н-поля, который он ощущал физически – невидимый черный ветер облизывал его, пробовал на вкус…

«Эдак сам рыбаком станешь, – подумал он. – Чур меня, чур!»

Он рысью ринулся в центральный.

– Начинайте, профессор.

– Уже…

«Вероятность процентов девяносто – именно тульпа вызвала крушение поезда, – билось у Сенокосова в голове. – Около двадцати человек погибло. И тульпа не развеивается, уже сорок минут как стабилизировалась в Центральном районе. Торговые ряды «Ирий». У нас последний шанс. Лучше бы я на Валдай в отпуск поехал…»

Он нащупал гарнитуру.

– Игнатьев, слушаю.

– Наум Сергеевич, будьте готовы к экстренной заглушке реактора. При необходимости потребуется полное обесточивание системы.

– Понял, – невозмутимо ответил главный энергетик. – Что-то еще?

Сенокосов запнулся.

– Эвакуируйте весь вспомогательный персонал, оставьте только тех, без кого не обойтись.

– Так уже, – сказал энергетик. – С утра.

– Это хорошо, – с облегчением сказал Сенокосов.

«Полмиллиона в Суджуке, – вспомнил он. – Их кто эвакуирует?»

…Гелий в нетерпении постукивал по краю светоплата.

– Голубчик, где вы ходите? – воскликнул он. – Андрей там уже две минуты.

– Да, профессор, – Сенокосов пытался справиться с одышкой. Не в его возрасте по коридорам бегать. – Начинайте.

– Телеметрия в норме, – отозвался Коля. – Пульс скачет.

– У тебя бы не скакал? – спросил Ерохин. – К синхронизации готовы. Инъекция релаксанта.

На экране Лагутенко дернулся, когда ампульный шприц чуть заметно тронул шею.

– Никак не привыкну, – словно извиняясь, сказал он.

«Как же школьники ловят без подготовки? – подумал Сенокосов. – Голыми во тьму… Что за дрянь в голову лезет?»

– Андрей, дорогой, нам нужно, чтобы ты ее свернул. Понимаешь? – сказал Гелий. – Не надо сейчас никого ловить, сейчас главная задача – аномалия. Зацепи ее за леи, я тебе их показывал, помнишь? И сворачивай. Это же проще, чем ловить… Кого ты в последний раз вытаскивал?

– Русалку, – слабо улыбнулся Лагутенко. – Да, проще. Темнота – это не навсегда.

Он потянулся и снял «паутинку».

Сенокосов успел увидеть его глаза на диагност-мониторе, крупно, – радужка сжалась до неразличимой полоски, зрачки распахнулись до предела, обернулись колодцами без дна, где тонул свет. Потом тьма затопила монитор, прошла сквозь стены, смяла людей и пошла дальше.

Глава сорок восьмая

Денис добежал до дома минуты за полторы, пулей взлетел на пятый верх. Схватил деньги, там было даже больше – алтын сто пятьдесят, покидал в рюкзак мелочевку, зарядку для умника и вылетел на улицу.

Теперь надо было поймать машину, но, как назло, вокруг ни одной. Он вошел в местную сеть, дозвонился до службы извоза. Приятный женский голос сообщил, что его звонок крайне важен для них, и скоро, примерно через десять минут, примут его заказ.

Ярцев сплюнул, набрал другую артель, потом еще и еще одну.

Все номера извоза были заняты.

«Пешком доберусь до окраины, – решил Денис. – А там поймаю частника».

Ярцев двинулся в сторону улицы Советов, она центральная. Вокруг тихо, чайные и лавки закрыты или спешно закрывались, во дворах – как корова языком, ни мужиков, забивающих бессмертного козла, ни бабок на лавочках. Нет детей.

Мимо пролетела девчонка, в школьном платье, с сумкой за плечами. Две косички болтались за спиной. Девчонка юркнула в подъезд, и тишина.

Денис шел, поглядывая одним глазом в умник. Зашел в «Облака». Десять минут назад спасательное управление по городу Суджуку повысило уровень опасности до «красного». Жителям предписывалось не покидать своих домов.

Денис прибавил скорость, перешел на рысь. Сваливать, как можно быстрее сваливать!

Его вынесло на площадь. Пустой перекресток, мигающий желтым светоказ. Тот самый перекресток, на котором разбился Федя Веселовский.

Напротив, через дорогу – торговые ряды «Ирий».

Сверху донизу все стекла в рядах были выбиты, из провалов струился туман.

Ярцев замер. Вот черт его вынес, прямо на место второго нападения.

Делать нечего, умник показывал, что если миновать «Ирий», в следующем посаде как раз машинный двор, там точно извочики есть. Ярцев облизал губы, по краешку обогнул площадь и бочком двинулся мимо рядов. Когда он поравнялся с разбитой вертушкой входа, умник мигнул – бесконтактные щупала рядов распознали русло его умника и опять предлагали всякую фигню. На этот раз украшательные мази для мужчин. Новый подход. Никакого запаха пота.

Дениса разобрал нервный смех. Да, самое время, с него течет в три ручья.

Рядом с «Ирием» было жутко – из-за обреченной тишины и пустоты, которая наполнила город, когда исчезли люди. Зачем палатка с лимонадом на углу, его никто не будет пить, зачем ступеньки – по ним никто не идет, и зачем, зачем сотни пар штанов, рубашек, платьев, тысячи устройств, сверкающих за стеклами?

Ушли люди – исчез смысл, наполняющий город, делающий его городом, а не скоплением мертвых камней, обреченным исчезнуть под ударами травы и ветра.

Умник моргнул еще раз. Денис нахмурился – он же закрыл русло…

Ярцев чуть не упал. Уставился на сообщение. «Пользователь Локотькова Катерина находится в пределах приема. Установить общую сеть?»

Предел приема – сто саженей. Ярцев огляделся – на площади ни души, посмотрел на «Ирий». Многоглазая гора, из черных глазниц которой сочится туман, она молчала. Она ждала.

– Да ну, не может быть, – сказал Ярцев. Хотя прекрасно понимал, что нигде больше ей не спрятаться.

«Это, наверное, сбой, – подумал Денис. – Что-нибудь на стане связи случилось. Или умник глючит. Ну что ей там делать?»

Действительно – Локотькова и в таких дорогих рядах? Ее охрана бы не пустила.

«Надо торопиться», – подумал Ярцев и не тронулся с места.

В спину толкнул холодный ветер, пронесся по площади, потащил мусор. Денис вздрогнул.

Да, лети, Ярцев, по ветру, от всех проблем. Это ведь не твое дело.

Денис облизал пересохшие губы, медленно поднялся по ступенькам, вошел в торговый центр. Тихо-тихо. Белый туман застилал глаза, он шел очень медленно, на ощупь. Под ногами хрустело битое стекло.

В голове билась какая-то жилка: что он тут забыл, что ему вообще надо в этом городе? Валить надо.

Ярцев раздвигал руками слои тумана – кисейные, невесомые, сигнал Катиного умника усиливался. Совсем рядом. Он миновал фонтан, который угадал по журчанию, в тумане что-то прошуршало, зазвенело, что-то большое перемещалось в зале «Ирия», а потом туман кончился – как отрезало. Под ногами все еще хрустело, Денис присел, поднял стекляшку.

Не стекло. Алмазы. Кольца, серьги, элитная бижутерия от Аманды Чу, умники россыпью, сумки, круглые пузыри дальновидов, целые горы, меха, одежда – много, горы одежды, ворохи бумажных денег, все, что было ценного в «Ирии», было собрано в одной громадной куче. Мечта покупателя.

У подножия этой горы сидела Катя Локотькова, завернувшись в золотое кимоно.

– Привет, – сказала она. – Давно не виделись.

– Да уж два дня как, – обалдело сказал Ярцев. Жилка в голове билась все сильнее, он ничего не понимал, но чувствовал, что вот-вот откроется какое-то понимание.

– Ты чего тут?

Катя вяло перебирала кольца, надевала их на пальцы, проверяла – сколько налезет на пальцы, двадцать, тридцать, пятьдесят? Сколько браслетов усядется на ее запястьях?

– Да вот, – она повела рукой. – Видишь…

Ярцев осторожно подошел. Полная глупость, но ему казалось, что…

– Это ты сделала?

– Что?

– Ну… «Ирий» разнесла?

– Ага, – сказала Катя. – И поезд из-за меня.

– Ты была в тоннеле?!

– Я уехать хотела. Не могла больше так жить, в этом городе, с этими людьми.

– Думаешь, в Москве все иначе?

– Неважно, – она улыбнулась хищно, торжествующе. – Теперь мне все равно, я и в Суджуке зажечь сумею.

– С этим? Как хомяк, шмоток натащила, и что – все изменилось?

– Нет. Вот с ним я все смогу.

Над горой поднялась огромная золотая голова. Дремавший дракон раскрыл изумрудные глаза, усы его затрепетали, Ярцева накрыла волна жажды, желания – острого, сильного желания обладать, владеть всем, до чего он может дотянуться, все, что положено ему по праву первого взгляда на вещь, жилка билась все сильнее, сотрясала голову изнутри, эти две волны – одна снаружи, другая из глубины его естества – сталкивались в черепной коробке…

Денис согнулся пополам, схватился за голову. Сдавил виски, с трудом выпрямился – охватил взглядом колоссальное тело, от кончика хвоста до трепещущих усов, пробежался по гибкой чешуе, оценил тягучее золото тела…

И вздохнул.

Боль отступила.

– Да ну, фигня какая, – сказал Ярцев. – Ты серьезно? Я думал, ты умнее.

Дракон распахнул пасть, издал вопль, разметавший туман, поднялся над горой вещей.

– И как ты его сделала? – безжалостно продолжал Ярцев. – Это же корова с крыльями, а не дракон. Хреновый образ, Катя, я думал, ты способнее.

Катя обеспокоилась, глаза ее заметались.

– Как это… Почему? Ты ничего не понимаешь, у тебя все всегда было хорошо! – закричала она. – Ты не приходил домой, к пьяной маме, когда есть нечего, потому что она твой обед пропила. И ужин, и завтрак, и ты не знаешь, что делать, потому что это мама, а тебе десять лет. А другие, большие и взрослые, умные и сильные, говорят – не плачь, девочка, мы заберем тебя от плохой мамы и увезем в хороший детский дом. Там тебя всегда будут кормить. Там тебе будет хорошо, там не будет плохой мамы.

Дракон раскачивался над ней, Катя плакала, но не утирала слез:

– А ты не хочешь, чтобы не было мамы, ты просто хочешь поесть и чтобы все вернулось, все стало как раньше, когда был папа. Тебе-то как понять, Ярцев, ты как сыр в масле всю жизнь катался! А потом ты растешь, и тебе все чаще говорят, что ты дольщица. Это как клеймо под кожей, его напильником не сдерешь. Почему у других девочек платья красивые, а у меня нет, почему эти колготки, опять они, почему у меня рюкзак порванный, я хочу новый, розовый, мама, почему…

Слезы сверкали на ее глазах, губы дрожали, а потом Денис потянулся и поцеловал ее. Она закрыла глаза, заплакала громко, навзрыд, совсем по-детски, уткнулась ему в плечо.

– Уходи, – сказал Денис, и золотой дракон побледнел и расточился в пустоту.

Глава сорок девятая

Человек шел вдоль стены. Пять шагов – отдых, пять шагов – отдых.

Человек тяжело дышал. Испарина покрывала бледный лоб. Серебряные листки «паутинки» дрожали на висках. Сенсорные двери услужливо распахивались перед ним, он перешагивал через тела, не делая попыток никому помочь, шел дальше.

Человек поднял глаза на указатель.

«Рабочая зона установки, во время активного режима не входить без спецзащиты». Сенсор лифта услужливо мигал.

Цветков, с трудом переставляя ноги, побрел в сторону служебной лестницы.

* * *

– Ну вот, видите, – сказал отец Сергий.

Меринский видел.

Весь Шестой ряд был заставлен машинами. От самого начала по пешеходной дорожке двигалась очередь, кое-кто, устав, садился на покрывала, чтобы передохнуть, перекусить, выпить чаю из термоса. Меринский отметил, что преобладали женщины. Разных возрастов.

«Благочинному это не понравится, – подумал порбовец. – Приказу тоже. Как быстро… Не может массовое помешательство развиваться так быстро».

– Вы нервничаете, – заметил Меринский.

– Матушка моя в Краснодаре, – сказал отец Сергий. – Кесарево сделали, какие-то осложнения. Увезли ее. А тут чрезвычайное положение. Да еще с Улитой…

Он махнул рукой.

– Разберемся, – сказал Меринский. Машина остановилась около дома, здесь очередь завивалась кольцами, петляла, женщины перегородили улицу, сходились вместе, судачили.

Все это производило впечатление странного сочетания сельского схода и поклонения святым мощам.

Меринский вышел, и его разом накрыла нездоровая истерическая атмосфера, он двинулся к дому, проталкиваясь через толпу, выхватывал подробности для отчета.

У дерева рыдает молодая девушка, женщина постарше – ее мать, очевидно, пытается ее утешить. Другая выходит из распахнутых ворот с сияющим лицом, идет, не чуя земли под собой. Много радости, много ошеломленных улыбок, разговоры вдоль улицы, весь Шестой ряд перешептывается, спрашивает и восклицает.

– …не доживет, говорит…

– …как и сказала, мальчик…

– …а Петровна-то, грех какой, спросила, какой ярлык выигрышный. А Улиточка ответила…

– …руки наложила, отвела – и все заросло…

– …Господь по молитвам нашим послал нам заступницу…

«Здесь нужен сотрудник из отдела по делам религий, – озабоченно подумал Меринский. – И тесное взаимодействие с церковью. Если запустим, культ вырастет. Хватит с нас анциферов…»

– Позвольте, – Меринский властно раздвигал очередь.

– Граждане, вы куда? – дорогу им преградил казак. – Очередь не здесь начинается.

– Тарас, это же я, – сказал отец Сергий. – Не узнал?

Казак замялся.

– Что у вас там? – подлетела женщина. – Стойте спокойно, она всех примет, не надо поперек всех в рай бежать.

– Приказ общественного развития и благоустроения! – Меринский махнул удостоверением. – А это хозяин дома, отец Сергий.

Женщина поджала губы, глянула подозрительными маленькими глазками.

– Да знаю я.

– Здравствуй, Марина, – сказал отец Сергий.

– Проходите, – Марина Семеновна повела их за собой сквозь толпу.

– Ваша прихожанка? – спросил Меринский.

– Хорошая женщина, – отец Сергий удивленно оглядывал людей. – Спор у нас вышел после вчерашней службы. Надо же, сколько…

«Примерно полторы тысячи, – прикинул Меринский. – На второй день…»

Чем ближе они подходили, тем тише становилось во дворе, наконец люди расступились, и они выпали в круг благоговейной тишины.

Улита сидела во дворе, рядом, у ее ног, играли девочки и спал Гордей.

На стул к ней подсаживался очередной проситель, склонялся, что-то шептал. Девушка откидывала волосы, отвечала, и реакция у всех была почти одинаковая – женщины всхлипывали, прижимали руки к лицу, кто-то кидался целовать ей руки, кто-то вставал, как пьяный, шел, не разбирая дороги. Две старушки в белых платочках бойко подскакивали, подхватывали такую просительницу под руки, уводили.

– Папа пришел, – Улита смотрела синими глазами, в которых кружились золотые искры.

– Здравствуй, доча, – настоятель отвел глаза. Что с ними творится, что с ней случилось: благодать или искушение? Батюшка не знал. Каждое воскресенье он предстоял перед Богом, творил чудо преосуществления хлеба и вина в Тело и Кровь, открывал людям великое чудо, Богом дарованное. А теперь чудо вторглось в его жизнь, как бешеная бора, срывающая крыши, и он не знает, что с ним делать.

– Может, мы поговорим в доме? – отец Сергий беспомощно оглянулся, он был в прицеле десятков глаз.

– Зачем? – удивилась девушка, отец смешался. – Разве нам надо что-то скрывать?

– Доча, что ты делаешь? – Не те слова, вообще все не так, это не его Улита, тихая, скромная девочка, не ее глаза. – Зачем все это? Эти люди, зачем ты их прельщаешь? Чьей властью, Улита?

– Это не я, – склонила голову Улита. – Это ангел. Люди спрашивают, а он отвечает. Разве плохо? Смотри, папа, они счастливы! Все счастливы! Все получают то, о чем так долго просили, молились, ставили свечки, подавали записки. А ты счастлив, папа?

– Я… – священник осекся, впервые он не мог подобрать слова.

– Так попроси, – продолжала Улита. – Приди ко мне и насытишься, спроси и будет отвечено. Нет ни печали, ни горя, есть только золотой свет и небесная синева, они примут всех, всех обнимут. Никто не будет больше плакать, никого больше не обидят, все будут свободны…

Ее слушали завороженно.

Меринский шагнул вперед. Это зашло слишком далеко, надо прекращать немедленно.

– Приказ общественного развития и благоустроения! – сказал он. – Я прошу вас прекратить общественно опасные действия и дать разъяснения о природе ваших… предсказаний.

Улита замолчала, посмотрела на него. В глазах ее промелькнуло удивление.

– А вот тебе ничего не надо. Совсем ничего, ты знаешь все, что хочешь знать. Тогда зачем ты пришел?

– Хватит, – Меринский поморщился. – Играть в пророчицу будешь в другом месте, девочка.

По толпе пролетел гул.

– Управление общественной безопасности! ПОРБ! – повысил голос Меринский. – Расходитесь, граждане, благочинный Савватий своего благословения не давал на это мероприятие.

– Собака твой Савватий, – долетело из толпы.

– Брюхо наел, в карете его катает.

– Да что вы слушаете их, гнать их надо. Где казачки, казачков позовите, явилась тут крыса порбовская!

– Да он нас переписать хочет! – корявый палец ткнулся в лицо Меринскому, он едва отшатнулся. Черная сгорбленная бабка распрямилась, выбросила длинную руку, метила в чиновника. – Явился тут, антихрист с циркулем. Мало нам личных дел, мало доли? Последнее отнять хотят, любой свет погасить!

Женщины подступали, глаза их сверкали безумным золотым светом, отца Сергия оттеснили, порбовец был один в кольце женщин, его ударили по ребрам, чьи-то ногти проехались по лицу, схватили за волосы, потащили назад…

Земля толкнулась под ногами, чуть позже долетел грохот, бабки не удержались, попадали на колени. Вой полетел над двором, выплеснулся на Шестой ряд, Владимир Лютовладович поднял глаза.

– Господи… – прошептал он.

Над Колдун-горой вспухало облако густой черноты. Маслянистая, жирная, она ширилась, пока не накрыла всю верхушку горы и покатилась вниз сшибающей всё стеной тьмы. И вдруг встала у крайних домов!

Улита склонила голову, слушая невидимого собеседника, лицо ее озарилось улыбкой.

– Конечно! – воскликнула она. – Так всем будет лучше!

Она встала, и столб света подбросил ее вверх, в небо, пробился синевой в сердцевине, развернулся над двором.

Владимир Лютовладович упал на колени и истово, неумело закрестился.

Огромный ангел поднялся над Шестым рядом, распахнул синие с золотым крылья.

– Блаженны плачущие, ибо они утешатся, – прогремело с высоты, ударило по человеческому муравейнику, рассыпающемуся по земле.

Ангел повел очами и пошел прочь от пузыря тьмы, оседлавшего Колдун-гору.

Глава пятидесятая

На шлюзовом уровне «Невода» он ослеп. Чернота заволокла глаза, затекла внутрь черепа. Он шел по памяти. Даже не шел, вертикально полз, продавливал тело вперед сквозь тьму.

Черный ветер сбивал с ног, черный ветер гасил мысли, рассыпал их и глотал, как ночь искры костра. Ночь велика, огонь слаб, он скоро погаснет.

Ты скоро погаснешь.

– Ага, щаз, – Цветков нащупал сенсор шлюза. Там, за полуметром ферритной стали, рабочая зона. Андрюша там.

Цветков качнулся, ударил по сенсору и ввалился внутрь.

* * *

Взрыв ударил недалеко, на соседней улице, следом рассыпался дробный перестук выстрелов.

– Гранатомет, – сказал Данила.

– Не поможет, – ответил Паша. – Ты же знаешь…

Крылатый пес, тульпа Щербакова, прорывался в Центральный район. Минут десять назад с ним в столкновение вступил сыскарский спецназ, и, судя по истерическим выкрикам в эфире, безуспешно. Пули эту тварь не брали. Гранаты тоже.

«Еще бы, – подумал Паша. – Вторая категория, класс “тролль”. Он на расстоянии мозги поджарить может».

Ах, если бы только тульпа Щербакова была главной проблемой! С ней можно было справиться. В конце концов, подобраться к пацану и вырубить – тульпа сама развеется. Но пятнадцать минут назад облако неизвестной природы накрыло «Невод». Чернота слизала все, вплоть до первой заставы, так что бойцов у Паши не было. И связи с Сенокосовым не было. Ничего не было, они были втроем – Данила, Жора и он.

А в городе было как минимум две активные тульпы. Пес Щербакова и тульпа, разворотившая торговые ряды «Ирий» – сыскарский разъезд сообщал о громадном драконе, пока связь с ними не прервалась.

«Не получилось с Лагутенко, – подумал Паша. – Ошибся Шизик».

В эфире творилось черт знает что. Население в панике уходило в сторону Анапы через Южный район и Пшеду. На машинах и пешком, бросив машины, тысячи людей тянулись по проселочным дорогам, по зеленке, брели через виноградники и еще не достроенные особняки. Деваться людям больше некуда – Северный тоннель заблокирован, Туапсинка в районе Федотовки тоже, с севера город был закрыт горами. Один путь – через Пшеду.

Там пока было тихо. Пока.

Паша смотрел на светоплат. Сигнал от умников Мацуева и Шевелевой не смещался: поселок Пшеда, улица Тенистая, домовладение номер семнадцать. Спутник показывал хорошенький особняк, крытый черепицей в духе «драконьей чешуи».

Нарастало ощущение полной бесполезности их действий. Что они могут сделать с нейроразрядниками против этого?

Что может местный Тайный приказ вместе с сыскарями и морскими пехотинцами базы ВМС противопоставить псу Щербакова? Тульпа подросла саженей до четырех в высоту. Они мельком видели тварь на перекрестке. Ярик шел рядом, касался огромной лапы.

Чем больше атакуют, тем больше он становится. Ненависть раздувает его тульпу, питает. А пока будет работать «Невод», рыбак будет разгонять тульпу все больше, до тех пор, пока не впадет в кому от истощения. Но перед этим Щербаков успеет уничтожить весь город. Выхода два – устранить оператора или обесточить «Невод».

Ермолин взглянул на черный горб, накрывший Колдун-гору. Реактор внутри, он полностью автономен, и загруженного топлива хватит на несколько лет.

Значит, только один выход.

Над районом прошел КА-60, рыская из стороны в сторону, дымный след НУРСов протянулся к земле, над домами взвился столб дыма.

«Ну или так, – подумал Ермолин. – Авось проберет».

Нужно нейтрализовать Мацуева и Шевелеву, которые пока не проявляют активности. Щербаков сейчас оперирует тульпой второго класс; если она подрастет до первой, для решения проблемы потребуется бомбардировка.

А по домам народу сидит намного больше, чем драпает через Пшеду, так уж человек устроен – трудно сорваться с места, трудно поверить, что жизнь может перевернуться в одно мгновение.

– Мы уже близко, – сказал Жора, выруливая на Шоссейную. – Парни, вы как, готовы?

– Смеешься? – Паша проводил взглядом полицейский «Волк-II», который шел на обгон. – Прямо с детского сада готовился…

Жора ударил по тормозам. «Волк-II» встал поперек дороги, перекрыл трассу. Оттуда высыпали бойцы, взяли «Самодержец» на прицел.

Паша обернулся. Серый «Лифан» остановился позади, оттуда выбрался грузный мужчина в синей рубашке.

– Приехали, мужики, – сказал Ермолин, медленно открыл дверь. Вышел, показывая улыбку и поднятые руки. Следом выбрались Данила и Жора.

Мужчина подошел.

– Ну?

– Здравствуйте, Семен Иванович, – вежливо сказал Паша.

– Намотать бы тебя на колеса, Ермолин, – сказал дьяк Тайного приказа Суджука. – Я тебя слушаю. Времени в обрез, будь краток и содержателен. Если хочешь пожить подольше.

Павел отпустил руки.

– Может, мы в машине поговорим?

* * *

Цветков добрался до кресла, выдернул Лагутенко – легкого как перышко, поволок его к выходу. За ним тянулся липкий след черноты, живая смола кипела вокруг, она не желала отпускать его, облизывала, жадничала – ах, какой лакомый кусочек, почти наш.

Иди к нам, будь с нами, будь нами, так больно не быть, скользить по краю существования, ждать, пока кто-нибудь нас призовет, иди к нам, мы дадим все, только дай нам форму…

Цветков выбросил Андрея в коридор, развернулся лицом к многоглазой бездне, дышащей в лицо, вцепился в стойки шлюзовой двери.

– Формы? – заорал он. – Ты хочешь формы?!

Он сорвал «паутинку» с головы и окунулся во мрак.

* * *

Колонна из пяти машин летела по обочине, народ запрудил выездные дороги, вереница автомобилей, скутеров, грузовиков тянулась в Пшеду. «Урал» с пехотой, бронеавтомобиль «Волк», «Лифан» и «Самодержец». Ермолина дьяк пригласил в «Лифан», причем так, что Паша не смог отказаться.

Петров молчал, переваривал быстрое введение в теорию н-поля и принципы работы «Невода». Большие ладони, поросшие черным волосом, собирали брюки в складки. Тихо в «Лифане» не было, рация ежесекундно взрывалась переговорами. Работы в тоннеле не прекращались, начальство перебазировалось во временный штаб в Верхнем Гайдуке, это прямо за перевалом. В Геленджик и Анапу перебрасывают десант. Вертушки отогнали тульпу Щербакова в Федотовку, где благополучно ее потеряли.

– Обвинитель тоже пробил умник доченьки, – нарушил молчание Петров. – Мы запрос отследили полчаса назад. А колонну «Пардусов» Особого приказа засекли в Пшеде десять минут назад. Родители нас опережают.

– Это очень плохо, – озаботился Ермолин. – Родители могут вывести их из психического равновесия, спровоцировать лов. Дети в таком состоянии, что любая попытка на них воздействовать обернется катастрофой.

– Да уж, нехорошо, – сказал Петров. – Совсем нехорошо. Вторая такая псина…

– У них другие тульпы, – сказал Паша. – След другой. Не знаю, как они выглядят, но это не псы.

– Вот обрадовал, честно, – сказал Петров. – Прямо камень с души упал.

На объездной машины встали. Петров издал сдавленное мычание и вывалился из машины.

Ангел встал над городом, над Шестым рядом, распахнул крылья – казалось, на половину неба, – и зашагал многосаженными шагами в сторону залива. Шаг – и он уже в Центральном, навстречу ему из рядов «Ирий» заструилось золотое сияние, но ангел шел дальше, вот уже он над набережной, перешагнул волнолом и пошел по стальным волнам, которые гнала набегающая с гор бора.

Ангел удалялся, но рос на глазах, обманывая перспективу, он казался все выше, нет, он был все выше, соперничая уже с горами Маркхотского хребта.

Когда ангел поравнялся с базой ВМС, у морячков не выдержали нервы. В сторону ангела протянулись нитки выстрелов, долетел вой корабельной артустановки.

«“Неустрашимый”, – понял Ермолин. – Из тридцатимиллиметрового лупят».

Ангел шествовал мимо, в бок ему ударила стрела ракеты, вспухло огненное облако взрыва и следом тяжело заговорила корабельная артиллерия. Стотридцатимиллиметровые орудия били по тульпе прямой наводкой, вгоняя один снаряд за другим в сверкающее тело, разрывая на клочья облаков и полуденный свет.

Ангел остановился. Побледнел до синевы неба, обернулся. В руке его засияла будто полоса ожившего огня, одним взмахом он ударил по «Неустрашимому». Вторым ударом утопил базу в море огня. И пошел дальше, в открытое море.

– Семен Иванович, – сказал Паша, – там же пятьсот человек состава…

Петров не отвечал, щурился на холодном ветру и щелкал, щурился и щелкал.

Ермолин обернулся.

Белый пес высотой с пятиверховый дом летел над крышами в сторону моря. Ермолину показалось, что на его шее он видит фигурку человека, но «рентгены» на такое расстояние не добивали. Пес замер на краю залива, оседлал мост, затем перемахнул через железнодорожные пути на территорию нефтеналивных причалов.

– Твою же мать, – сказал Ермолин, когда в небо ударил фонтан огня, пронизанного черным дымом. Звук взрыва долетел с секундной задержкой, до причалов было верст пятнадцать.

Где-то в Пшеде ударили выстрелы, заговорили тяжелые пулеметы, заревел огнемет. Ермолин знал эти звуки – звуки «волчьей чистки», работа Особого приказа…

Перестрелка вдруг оборвалась.

– А теперь все, – Петров выронил сигарету.

Тень накрыла их. Над Пшедой поднялись две фигуры – черный король и черная королева, они держались за руки и возвышались все выше, под облака, равняясь ростом с ангелом.

Далеко в море тот медленно повернулся.

Город замкнулся в треугольник, в углах которого встали ангел, пес, король и королева, а в центре, на Колдун-горе, зрело черное яйцо.

Ермолин сел на камень.

– Облака красивые, – сказал Петров. – Давно не видел.

– Какие приказания, Семен Иванович? – подскочил десятник Травкин.

Петров посмотрел пустым взглядом.

– Молиться.

– Не понял? – заморгал десятник.

Петров махнул рукой, сел рядом с Пашей.

– Холодно, черт. Каждый год такая фигня, надоел мне этот климат, – пожаловался он. – Уеду в Крым.

– В Крыму хорошо, – подтвердил Ермолин. – Говорят, Феодосию перестроили, не узнать.

– Да ничего не узнать, – с непонятной тоской сказал Петров. – Все перевернулось и не может уложиться, как ни собираем благолепную матрешку, все страхолюдный автомат получается.

Над их головой закручивались облака, замкнутые в треугольнике между тульпами, они не могли вырваться, закипали в небе, стягивались к черному яйцу.

– Вот вы зачем все это сделали, а?

– А меня спрашивали? – сказал Ермолин. – Паша подай, Паша принеси. Работа, Семен Иванович.

– Да, все виноваты, а винить некого, – Петров вытащил пистолет, прицелился в черное яйцо.

– Как думаешь, попаду?

Ермолин пожал плечами.

– А смысл?

– Действительно, никакого, – пробормотал Семен Иванович и нажал на курок.

Удар швырнул их на землю, яйцо задрожало, по его поверхности пробежала рябь, и облака, воздух, мусор, обломки ринулись к пузырю тьмы, завертелись в бешеном полете. Второй удар! И над Колдун-горой медленно поднялось облако белой пыли.

Петров в остолбенении стоял, потом захохотал, поцеловал пистолет и заплясал с ним в обнимку. Бойцы суетливо крестились, кто-то блевал, перегнувшись за колесо. Паша, стоя на четвереньках, поднял глаза.

Ангел исчез. Все тульпы исчезли.

Глава пятьдесят первая

– Сон, – сказал Лагутенко. – Не закончил рассказ.

Цветков недоуменно посмотрел на него.

– Андрюш, ну ты нашел, что вспомнить. Господи, мне столько всякой херни снится.

– Расскажи, Цветик, – попросил Лагутенко. В горле у него хрипело и клокотало.

– Да нечего там рассказывать, – воскликнул Цветков с отчаянием. – Ну что ты, как маленький, заладил. Тихо, тихо, лежи, не дергайся. Слышишь… – Он поднял голову, лицо его озарилось улыбкой. – Вертушки летят, сейчас мы тебя вытащим и в больничку. Ты, главное, не дергайся, Андрюш, лежи. Расскажу я тебе этот сон, раз он тебе так уперся.

Он выдохнул, погладил Лагутенко по светлым волосам, посмотрел на пальцы, испачканные багровым.

– Заткнул я эту дыру, Андрюш, заткнул ее паскудную пасть камнем, понимаешь, намертво, так что она подавилась. Потом огляделся – а чернота никуда не исчезла. Осталась, сука, и все по-прежнему, все в ней ходят, все дышат, все наизнанку, понимаешь, Андрюш. Потому что она не из Колдун-горы, она из каждого человека сочится, каждый – как пробитая дыра в эту бездну, куда мы с тобой, дураки, камешки кидали и смеялись. Каждый, кто должен быть как свеча, стал как колодец, Андрюш. Слышишь, каждый – дети, женщины, старики. И из этих колодцев она валит, из кого фонтаном, из кого мелкими струйками в разные стороны. Как из старого гриба-дождевика, когда на него наступишь – дым разлетается. Это смешно, я в детстве их любил топтать. Я подумал – где мне взять столько камней, чтобы заделать дыру в каждом, Андрюш? Что я, мать его, культурный герой? И проснулся.

– И все? – выдохнул юноша. – Так кончается?

Цветков посмотрел в небо. Где эти вертолеты, ни черта не разглядеть.

– Да, так кончается.

– Жалко.

Лагутенко дышал часто-часто, но совсем легко, как дышит младенец. И глаза у него были похожи на младенческие – расфокусированные, серо-голубые, они смотрели мимо облаков пыли, мимо черного дыма, сквозь который пробивало солнце.

Губы его шевельнулись.

– Чего? – Цветков нагнулся, и уловил еле слышное:

– Не надо…

– Хватит болтать, – разозлился Геннадий. – Лежи, жди вертушки.

– Не надо затыкать, – слабо, но настойчиво повторил Лагутенко. – Зажигать надо.

– Хорошо сказал, – обрадовался Цветков. – Хоть чему-то научился. Молодец!

Лагутенко не отвечал. Он перестал хрипеть, лежал тихий, спокойный, как море в штиль.

Геннадий погладил его по волосам и поднялся.

* * *

– Теория, профессор? – Гелий Ервандович болтался в руках Сенокосова, как кукла, не мог вымолвить ни слова, очки слетели на землю, он хватал воздух впалым ртом.

…Полковник очнулся на склоне горы, выброшенный неведомо как из глубины «Невода». Побрел, не разбирая дороги, и едва не упал – половины Колдун-горы не существовало. Воронка выела в ее теле огромную рану, серый слоистый камень перемежался слоями стали и бетона, и весь этот пирог, как густое тесто под миксером, завивался к центру, к черному зрачку, по краям которого блестела кристаллическая крошка.

Олег Геннадьевич отшатнулся назад, попятился и вот тогда нашел Гелия.

Сгреб его с удовольствием, сдавил, нашарил большими пальцами хрупкий стариковский кадык…

Сенокосов покачнулся и упал. Гелий осел на землю.

– Говорил же тебе Аршинцев, Олег Геннадьевич, не перегибай палку, – Паша Ермолин убрал блестящий цилиндр нейроразрядника в карман.

– Вы в порядке, Гелий Ервандович? – он помог профессору подняться.

– Да-да, Паша, спасибо большое, – он испуганно взглянул на Сенокосова. – Сорвался Олег Геннадьевич, я понимаю. На него сильно повлияла история с «Черным зеркалом». Не надо было ставить во главу проекта человека с такой нестабильной психикой. И вот результат…

Он горестно оглядел дымящийся провал…

– Какая беда, какая беда. Все надо начинать сначала.

– И на этот раз проект возглавит кого-нибудь более психически устойчивый, верно, профессор?

Гелий с недоумением взглянул на него.

– Да, разумеется, это было бы предпочтительно. Умный руководитель – залог успеха проекта.

– Например, Лю Чжань. Глава регионального отделения внешней разведки КНР в Европейском сегменте НоРС.

Гелий Ервандович растерянно похлопал по карманам.

– В первый раз слышу это имя. С чего вы решили, что я его знаю? Да и почему предприятие Научного двора должен возглавить какой-то китаец? Лучше бы помогли мне очки найти, Паша, чем глупые вопросы задавать. Нашли время.

– Вон они, – кивнул Паша, не делая попыток поднять. – Позади вас.

Профессор обернулся, согнулся, прошел по вздыбленным плитам, подобрал.

– Верно, они.

Он обернулся.

– Стар я по камням прыгать, так что я пойду, Паша.

– Я так не думаю, – лейтенант задумчиво вертел в руках нейроразрядник.

– Паша, вы же умный человек, умнее, чем ваш шеф. Бывший шеф. Будьте реалистом. Наши партнеры уже в курсе разработки «Невода». Они все равно его заберут. Лучше сосредоточиться на работе, с их ресурсами мы сможем построить установку, мощность которой будет выше на порядок, на два порядка! «Василиски», «фениксы», это все мелочи, мы «левиафанов» на цепи будем держать, понимаете, Паша?

– Понимаю, – кивнул Ермолин, и профессор рухнул на обломки.

Камни осыпались под ногами. Цветков встал рядом с Пашей.

– Живы? – спросил Цветков.

– Живы.

– Это ты их так?

Ермолин кивнул.

– Живы, – повторил Цветков. – Андрей умер. Только что. Перегрев.

Ермолин поморщился.

– Жаль парня.

Цветков не ответил.

– Что там было? Внутри?

– Не спрашивай, Паша, – устало сказал Цветков. – Ты же не хочешь знать.

– Это же ты сделал? – не отставал Ермолин. – Ты ее заглушил?

Какой-то невозможный звук долетел до них, лицо у Цветкова озарилось слабой улыбкой.

– Колибри! Милая!

Он поднялся, рысцой – откуда только силы взялись – пробежался по скалам и вернулся с белой козочкой на руках.

– Смотри, Паша, живая! Сколько народу поумирало, а она живая…

Он тихо попросил:

– Отпустил бы ты меня. Скажи, пропал без вести.

– Не имею права, – сказал Ермолин. – Ты единственный оператор «Невода». Главный свидетель.

– Вон у тебя два свидетеля лежат, голубчики. А операторов новых найдете. Все время кого-то находите.

Ермолин молчал.

– Она просила форму, – сказал Цветков, поглаживая козу. Колибри косила желтым глазом, дышала часто, тревожно. – Очень хотела воплотиться. Не знаю во что – в бога, в дьявола, сверхчеловека. Это был «левиафан», Паша, если не больше. Она давно вызревала, смотрела на нас, изучала… Я дал ей форму, единственную, которую мог придумать, ничего в башке ведь не было.

– И что… это было?

– Смерть, Паша. И она умерла.

Ермолин вздохнул. Задрал голову, глянул на облака.

– Вертушки скоро будут. Спасработы начнутся. Петров приедет, носом тут все будет рыть. Совсем скоро…

Цветков понял, встал, нелепо затоптался с козой.

– И куда ты?

– В Крым пойду.

– Прямо пешком? – изумился Ермолин.

– Зря, что ли, они этот мост забабахали? – сказал Цветков. – Хоть раз пригодится.

Он перехватил Колибри и, осторожно ступая по камням, двинулся по склону горы в сторону темной зелени леса.

* * *

Денис обнимал Катю. Она прижалась к нему, провалилась в беспамятный сон сразу же, как только это исчезло.

Туман рассеивался, солнце пробилось сквозь облака, просунуло горячие пальцы в разбитые окна, и все вокруг засверкало алмазным блеском куда как богаче, чем тусклая груда сокровищ на полу.

Ярцев смахнул рыжий завиток с Катиного лица.

Она пошевелилась, открыла глаза. Посмотрела на него серыми глазами, словно возвращалась из далекого-далекого путешествия, и не сразу узнала.

– Я стих вспомнила, Ярцев. Из рассылки.

– Кать, ты помирать будешь – и то стихи станешь читать.

– Иди ты! А лучше сиди и слушай!

Звездочка падала, да упала мимо.

Загадку отгадывала, да забыла.

Нет! Вспомнила, кто на четырех

ногах ходит утром,

а вечером на трех?

Бог.

КОНЕЦ

Краткий словарь нового извода великорусского языка, соответствующего духу Великого просветления русской культуры, с указанием устаревших слов

Межевая застава – контрольно-пропускной пункт на границе охраняемой зоны

Усилители – динамики

Пальцечуйная пластина – сенсорная панель

Букворяд/знакоряд – буквенная или числовая клавиатура

Казнохран – банкомат

Частная казна – банк

Скидочный ярлык – скидочная карта

Платежка – кредитная карта

Солнцебрег – пляж

Сетевые содружества – группы и паблики по интересам

«Облака» – социальная сеть, популярная среди подростков

Овсень – ноябрь. В НоРС в рамках Великого просветления принято решение вернуться к старым славянским названиям месяцев.

Просинец – январь

Лютень – февраль

Цветень – май

Серпень – август

Сетевые вещала – блогеры, получившие от государства лицензию на вещание

Вещательный ярлык – лицензия на вещание в сети

Гребило, копатель – бульдозер, экскаватор

Верх – этаж, пятиверховый дом – пятиэтажка

Водный балаган – аквапарк

Пристав, морской пристав – порт

Летун – беспилотный дрон

Глядело – радар

Светоказ – светофор

Смотрилище – кинотеатр

Шарокат – боулинг

Вертеп – театр

Световой вертеп – визуальный интерактивный театр, создающий объемные модели

Телострой – спорт

Телостроище – стадион

Кругомер – циркуль

Мертвосон – кома

Теплодуй – фен

Солнцегрей – солярий

Отделение оживления – реанимация

Учебные испытания – экзамены и аттестации

ПОРБ – Приказ общественного развития и благоустроения, ведомство, объединившее в себе функции министерств культуры, образования и госбезопасности.

СОД – служба охраны детства, отдел ювенильной юстиции ПОРБ

Словесный надзор – отдел ПОРБ, следящий за чистотой языка

Вира – штраф

Лекарский приказ – министерство здравоохранения

Научный двор – министерство науки и инноваций

Колоземный двор – аэрокосмическое ведомство

Дальнопутный двор – ведомство, ведающее путями сообщения, железными и автодорогами, воздушным сообщением.

НоРС – Новый Российский Союз

Числовик – номерной знак

Ряд «Аз» – серия «А». Числовик ряда «Аз» – номерной знак серии «А», спецномера.

Числоключ – пароль

Гимнасический числоключ, он же пропуск – удостоверение личности несовершеннолетнего гражданина НоРС

Доля иждивения, дольники – квота государственных услуг, которая выделяется на поддержку социально-незащищенных слоев общества

Доля (второе значение) – процент

Умник, голосник – смартфон. Настольный умник Улиты – ноутбук.

Дальновид, дальновидение – телевизор, телевидение

Извоз, артель извоза – служба такси

Половой – официант

Личное дело – на каждого гражданина НоРС при рождении заводится личное дело, в котором учитываются все его заслуги и проступки перед отечеством.

Светоплат – планшет

Объемный просвет – объемный сканер

Подземный стан – станция метрополитена

Анциферы – секта бегунов-анциферов начала набирать силу в 2020, с введением первых электронных паспортов в НоРС. Анциферы стремятся избавиться от всех документов и записей в базах данных и полностью скрыться от надзора государства.

Громовые сборища, гром-музыка – рок-концерты, рок-музыка

Плясовой трактир – клуб

Камнеход – тоннель

Воз поезда – вагон в составе поезда

Народный воз – плацкартный вагон

Возок, проводной (токовый) возок – автобус, троллейбус

Токовые двухколесы – скутеры

Токохраны – энергоэлементы

Большегруз – фура, трейлер

Разъездная – маршрутка

Закат, Восход, Полночь, Полдень – в НоРС были возвращены старинные именования сторон света. Запад, Восток, Север, Юг.

Языкознатец – филолог

Знаток – эксперт

Мастер – профессионал, специалист

Душевед – психолог, психиатор

Любомудрие – философия

Смолокамень – асфальт

Железнодорожное приемище – ж/д-вокзал

Машинный двор – автостанция

Рассказчик – гид, экскурсовод

Русло вещания, русло умника – телевизионный канал вещания, канал связи смартфона

Воздушный причал – аэропорт

Жизненный разряд – жизненный статус гражданина НоРС, который дает доступ к наборам услуг разного уровня. Чем выше статус, тем выше заработная плата гражданина и шире набор социальных услуг, которые ему доступны. Повысить статус можно, пройдя ежегодные испытания ПОРБ, а также за особые заслуги перед отечеством. Понижают в статусе (поражают в правах) за уголовные преступления и административные нарушения. Поражение в правах может быть как временным, так и постоянным.

Желтая, красная метка – метки в личное дело, свидетельствующие о потенциальной или злостной неблагонадежности гражданина.

Работный дом – учреждение, где граждане, которые не в состоянии выплатить наложенный штраф, отрабатывают его своим трудом на благо общества.

Временное удостоверение личности, «времянка» – выдается несовершеннолетним гражданам НоРС по достижении 15 лет. В 21 год они получают постоянное удостоверение личности.

Подорожная, она же путевой лист или разрешение на выезд – бумага, которую выписывают родители несовершеннолетнего гражданина в случае, когда ребенок самостоятельно или в составе группы выезжает за пределы района проживания.

Примечания

1

Ши (shi) – груб. говно, дерьмо.

2

Маленький самодержец.

Content

Алексей Олейников
Левая рука Бога

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава пятая

Глава шестая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Краткий словарь нового извода великорусского языка, соответствующего духу Великого просветления русской культуры, с указанием устаревших слов

Примечания