Ирина Степановская

Джентльменов нет – и привет Джону Фаулзу

Всем бы хотелось, чтобы я сидела дома, пекла оладьи и подавала чай…

Хилари Клинтон, сенатор, жена экс-президента США Билла Клинтона

Одним из самых нелепых представлений, унаследованных нами от эпохи Просвещения XVIII века, является мнение, будто бы в начале развития общества женщина была рабыней мужчины. Женщина у всех дикарей и у всех племен, стоявших на низшей, средней и отчасти также высшей ступени варварства, не только пользовалась свободой, но и занимала весьма почетное положение.

Фридрих Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства

1

Осенней ночью, с любопытством заглядывающей в окна тех московских квартир, обитатели которых не имеют привычки спать даже в поздний час, молодая женщина увлеченно работала, сидя за компьютером. Кому известно, как выглядят съемные квартиры в панельных домах бывших рабочих окраин, тому не надо описывать их убранство. Те же, кто не знает этого, могут представить, что в таких квартирах не бывает удобной и нескрипучей мебели, китайских ваз по углам, дорогих картин на стенах и персидских ковров на полу. Если и присутствует затертый пейзажик в грошовой рамке где-нибудь в коридоре, то, как правило, с целью утилитарной – закрывает собой дырку в старых обоях. Зато о вкусе и занятиях временных хозяев этих жилищ могут свидетельствовать другие детали. В нашем случае не следует думать о пыльных бутылках по углам комнаты, о разобранном пулемете в шкафчике под окном кухни или, на худой конец, о трупе, замурованном в стене туалета. Нет, в описываемом нами помещении наблюдались лишь мирные предметы обихода. Детские игрушки – машинки без колес, паровозик со сломанными рельсами, стрелы без лука и колчан для них – были разбросаны на полу и полках старой стенки. Кудрявый рыжий женский парик с длинными волосами валялся в единственном в комнате вытертом низком кресле. Глянцевые журналы с помеченными цветным фломастером страницами грудой были навалены в углу. Полноправными хозяевами на полках были книги – издания большей частью совершенно потрепанные, на первый взгляд несочетаемых авторов – разных эпох и разных стран – Фридрих Энгельс соседствовал с Сэлинджером и Максом Фришем, рядом стоял Джон Фаулз.

Современный компьютер, по-деловому расположившийся на порядком облезлом письменном столе, совершенно не вписывался в этот интерьер, зато, по-видимому, был вещью, необходимой хозяйке. Судя по тому, с какой быстротой ее пальцы сновали по клавиатуре, женщина занималась интересным и важным делом.

Заключив в кавычки последнее в строке слово, молодая женщина откинулась на спинку кресла и перечитала написанное. После чего отодвинулась от монитора и потерла ладонью лоб.

«Лиза, давно пора тебе спать!» – сказала она самой себе, потянулась и выключила компьютер. За окном чернела московская ночь – окна в доме напротив уже давно были темны. Стараясь не шуметь, Лиза прошла в соседнюю комнату, не включая света, склонилась над разобранным диваном, на котором спал ребенок – мальчик лет четырех. С улицы в окно попадал неясный свет фонаря. Ветер срывал с деревьев желтые листья, и дождь настойчиво барабанил в стекло. Тем не менее в комнате было тепло и довольно просторно. Ребенок на диване сбросил с себя одеяло. Одна из штанин его пижамы задралась до колена, обнажив пухлую голень. Женщина поправила пижаму, укрыла сына одеялом. Мальчик не проснулся, но, почувствовав привычную заботу матери, перевернулся на бок и уютно засопел.

«Не хочу ни мыться, ни мазать кремом лицо, ни расчесываться! – подумала Лиза. – Только спать. Спа-а-ать! Спа-а-ать!» С этой блаженной мыслью она осторожно легла к ребенку под одеяло, обняла его по-щенячьи круглый живот и с наслаждением затихла.

И было еще несколько квартир в огромном ночном городе, жизнь в которых так или иначе переплеталась с жизнью хозяйки только что описанной квартиры.

В одном хрущевском доме на первом этаже в маленькой спальне малогабаритной двушки как раз в это же самое время вела серьезный разговор со старшей дочерью другая женщина, пышноволосая и пышнотелая, похожая на светлый цветок лугов и полей – анемон, имеющий латинское название «пульсатилла пратензис». Пушистый, с нежными лепестками, но стойко переносящий и жару, и холод, имеет этот цветок крепкий корень, прочно сидящий в земле. Как женщина, поплачет он на заре каплями чистой росы, умоется холодным дождем, поклонится ветру – и встает, опять полный жизни под первыми же лучами выглянувшего солнышка. И под северной скудной его лаской тут же распустит свои лепестки, засияет чистым голубеньким цветом. С одного, состоявшегося тысячу лет назад урока ботаники несла по жизни давно уже взрослая Татьяна, мать двух дочерей, свое забавное и давно ей привычное прозвище – Пульсатилла.

И была в этом городе еще одна квартира – новая, просторная, прохладная, как все недавно заселенные квартиры. И в ней тоже не спала в этот поздний час еще одна героиня из описываемой нами истории – Нина Воронина. Она трудилась над сложными математическими подсчетами, необходимыми для завтрашней работы небольшому коллективу сотрудников коммерческой аналитической фирмы. Спать Нина совершенно не хотела. Может быть, сыграл свою роль крепкий кофе, которого она выпила целый кофейник, а скорее всего – интерес к необычному решению сложной проблемы. Закончив работу, Нина не стала торопиться укладываться в постель. Некоторое время она еще постояла у незашторенного окна, посмотрела на видимый как на ладони с ее двадцать седьмого этажа ночной город, полюбовалась на намеченный огнями изгиб черной реки. Потом она вымыла посуду (чашка, ложка и маленькая тарелка из-под творожной массы), наполнила ванну, насыпала в нее ароматической соли и погрузилась в воду. Никакой бессонницы у Нины не было: чуть позже, как только улеглась в кровать, она тут же уснула, как засыпают усталые, но здоровые люди. Если и беспокоила ее одна мыслишка, то была она вполне привычной и весьма распространенной среди женщин возрастом около сорока лет. Мысль эта была столь же навязчивой, сколь и невыполнимой. По ночам она появлялась с регулярностью маниакальной, а озвученная казалась скучной и даже банальной в своей простоте. Не думайте, читатель, что мысль эта была о любви! В общем, без дальнейших отступлений она звучала так: «С завтрашнего дня нужно обязательно сесть на диету!»

Как по команде, ранним утром, практически в одно и то же время, во всех трех квартирах зазвучали телефонные звонки. Нине Ворониной позвонил ее бывший муж Кирилл.

– Не разбудил? – поинтересовался он.

– Не разбудил. Подожди, подойду сейчас к другому телефону. – Нине ужасно не хотелось отрываться от завтрака, поэтому она взяла переносную трубку и вернулась за стол. Удерживая трубку плечом, женщина с удовольствием намазывала на поджаренный хлеб масло и яблочное повидло. – Какие-то проблемы?

– Проблем особенных нет, но хотелось бы повидаться… Ты не занята сегодня вечером? – Голос у Кирилла был достаточно спокойный, но, когда мужчина задавал последний вопрос, Нина уловила сдержанную тревогу и одновременно насмешку. Кирилл прекрасно знал, что с тех пор, как они расстались, Нина вела практически монашеский образ жизни и длительного романа так и не завела.

Нине вдруг понравилось работать. Разыскав бывшего сокурсника по университету, Артурчика, теперь уже Артура Сергеевича, руководителя частной аналитической фирмы, она пошла к нему работать. Не зря она изучала математику! Помимо высокой зарплаты и уважения Нине в работе нравился сам процесс вычислений. После долгого интеллектуального безделья, связанного с замужеством, но, впрочем, выбранного ею по собственной воле, она вернулась к тому, о чем мечтала в юности, для чего поступала в университет и к чему была склонна по самой своей природе. Нине повезло: Артур принял ее как старого друга. Доверяя ей еще с институтских времен, он ценил в ней преданного и делового сотрудника, стремился повысить ее в должности и увеличить зарплату. Да и было за что ценить Нину. По натуре аккуратная и ответственная, она искренне увлеклась работой, к тому же у нее теперь не имелось отвлекающих факторов – ни детей, ни мужа, и поэтому Нина полностью принадлежала фирме и самой себе.

Бывший муж Кирилл, переживший после развода с Ниной уход новой молодой жены и еще несколько любовных эскапад, в конце концов тоже остался один и счел это за лучшее. Правда, вначале он ревниво боялся, что Нина снова выскочит замуж, однако, видя, что за три с лишним года, прошедших со времени их развода, никаких кардинальных перемен в ее жизни не наступило, совершенно на этот счет успокоился и решил, что он по-прежнему хозяин положения. Поэтому время от времени он стал звонить Нине с предложениями провести время вместе. Она не отказывалась, но и на сближение не шла. Кирилл, все-таки испытывающий некоторое неудобство от необычного для него холостяцкого положения, когда бывал у Нины, не мог понять, тянет его опять к ней или не тянет – такой серьезной, такой самостоятельной и совершенно незнакомой казалась она ему теперь. Завоевать ее снова? Но к чему это приведет? Может быть, опять к тому же самому, что уже было в их жизни… Нина же оставалась спокойна и свободна. Однажды приняв решение никогда и ни под каким видом не входить дважды в одну реку, то есть не возвращаться к прошлому, она относилась к Кириллу по-дружески, а еще вернее – по-родственному, но не более того. Впрочем, довольно часто он раздражал ее, как раздражал бы какой-нибудь троюродный брат-неудачник, с которым у нее не было ни общих интересов, ни сходных черт характера. Кирилл же, чтобы казаться независимым, взял за правило разговаривать с Ниной вежливо, но все-таки по-прежнему немного свысока. По этой же причине он хвастался ей успехами на новой работе. Бывшая жена особенно не верила ему, но и не осаживала всерьез.

«Если у него и вправду все прекрасно, как он говорит, то он не стал бы искать со мной встреч с такой регулярностью», – думала она, но в принципе не имела ничего против этих встреч. Если Нина не задерживалась на работе, вечера ее проходили в одиночестве, и жизнь ее в целом можно было назвать скучноватой и однообразной. Однако сама Нина так не считала, даже не замечая, как быстро летит время. Про Кирилла же она думала, что он не в силах изменить самого себя, как бы ни старался. Да он и не хотел меняться, а она больше не собиралась угождать ему, держалась с ним ровно. Нинина подруга Пульсатилла про эти визиты знала, но не очень-то их одобряла: «Тебе нужен молодой любовник! Что ты сидишь все одна да одна? Как только с тоски не помрешь? А Кирилл… На безрыбье, конечно, и рак рыба, но…»

«Мне и без него не скучно», – отвечала Нина, но сама перед собой могла бы сознаться, что принимала бывшего мужа потому, что его визиты больше тешили ее самолюбие, чем развлекали.

«Значит, я была не такой уж плохой женой, если он нуждается во мне», – говорила она себе. Эти мысли придавали ей еще больше уверенности в своих силах, но вместе с тем она твердо знала – назад у Кирилла дороги нет. Нина прекрасно помнила, как этот человек буквально отнял у нее тринадцать лет жизни.

Она прижала телефонную трубку плечом, намазала маслом еще один тост, налила еще чашку кофе и подумала, что, когда жила с Кириллом, у нее почти никогда не было аппетита. Это воспоминание вызвало лишь улыбку, и, с хрустом откусив большой кусок тоста, Нина сказала:

– Ну хочешь – приходи. Думаю, что буду дома после восьми.

Кирилл удовлетворенно хмыкнул в ответ:

– Значит, до вечера!

Нина пожала плечами, положила трубку на стол и с удовольствием допила кофе.

Тане-Пульсатилле звонила по мобильному телефону старшая дочь. После ночного разговора с матерью она выскочила из дома ни свет ни заря и куда-то умчалась. Теперь Вика говорила с матерью якобы уже из института.

– Мама, я не приду сегодня ночевать, потому что Миша приглашает меня к себе на вечеринку, а живет за городом – ты же знаешь…

Пульсатилла вскинулась так, что пролила полчашки горячего чая на цветастый халат.

– Вика, не выдумывай! – закричала она в трубку. – О чем мы говорили с тобой сегодня ночью? Что значит он приглашает тебя к себе? А где будут его родители? Они что, уехали куда-нибудь?

– Никуда не уехали. Он как раз меня с ними обещал познакомить.

– Познакомит – и пусть проводит тебя домой. Не надо оставаться у парня ночевать при его родителях. Тебе это может повредить! Ты ведь не хочешь, чтобы тебя приняли за какую-то проститутку? – Пульсатилла, как большинство российских, а когда-то и советских мам, говоря слово «проститутка», имела в виду девушку свободных взглядов, что никогда бы не пришло в голову, скажем, французской, итальянской или египетской маме. Слово «проститутка» для них означает неприятную и трудную профессию – и больше ничего, без всяких российских домыслов и добавлений.

В ответ Вика ершисто заметила:

– А если бы Мишиных родителей не было дома, ты разрешила бы мне остаться с ним?

– Это уж ваше дело, – сухо ответила Пульсатилла.

Вике только того и надо было.

– Ханжество, мамочка, один из самых противных пороков человечества! – произнесла она, переполненная чувством собственного достоинства. – Кроме того, если Миша проводит меня домой, где он у нас будет ночевать? В одной комнате спишь ты, а в другой – мы с Катей. На электричке возвращаться домой ему будет поздно. Ты ведь не хочешь, чтобы на него напали какие-нибудь пьяные хулиганы?

Пульсатилла, конечно же, не хотела, чтобы парень ее дочери попал в лапы ужасным хулиганам.

– Хорошо! – решительным тоном сказала она. – Если Миша придет к нам, я пойду ночевать к Нине. Я у нее уже давно не была. Катя пусть спит в вашей комнате, а вы с Мишей на сегодняшнюю ночь можете занять мой диван. Но оставаться у него ты не смей! Ты поняла меня, Вика?

Вика, гордясь собой, ответила, что понимает теперь, почему многие мужчины с пренебрежением высказываются насчет женской логики, и отключила связь.

«Мама, как всегда, в своем педагогическом репертуаре!» – подумала девушка и улыбнулась, будто ей в голову пришла какая-то оригинальная шутка.

Пульсатилла, вовсе не уверенная, что ее слова дошли до Викиного сознания, ужасно расстроенная, стала будить младшую дочку Катю, чтобы та не опоздала в школу, а Вика, немного подумав, снова вытащила телефон.

– Миша! – нежным голоском пропела она. – Все решено. Я могу сегодня поехать к тебе! – С довольным выражением лица она выслушала ответ и чмокнула в воздух: – Целую! До вечера!

Лизе утром позвонила Татьяна Михайловна, заведующая отделом редакции глянцевого журнала.

– Необходимо узнать прогноз аналитиков по поводу повышения цен, инфляции, стагнации и тому подобного на зимний период, – сказала она. – Поедешь в одну довольно солидную контору, надо навести там мосты. Если их мнение окажется верным, станем с ними контактировать. Лучше, если ты будешь там говорить с женщиной, так как журнал у нас ориентирован преимущественно на деловых дам. Таким образом мы убили бы сразу двух зайцев: и прогноз бы получили, и познакомили бы читательниц с очередной бизнесвумен. Вытяни у нее сведения о личной жизни: сколько лет, где училась, как в семье и так далее. В общем, ты девочка умненькая, сама понимаешь.

Лиза была не в восторге от этого поручения.

– Как же, Татьяна Михайловна, я поеду? Вы сами вчера меня отпустили на целый день поработать в библиотеке. Мы же договорились, что я буду одновременно работать и над своей рукописью?!

В голосе шефини послышалось раздражение:

– Что ты как маленькая, черт побери! Вчера я тебя отпустила, а сегодня выяснилось, что ехать, кроме тебя, некому! Двое сотрудников заболели. Один простоял вчера два часа на холодном ветру перед гостиницей, прежде чем попасть на пресс-конференцию к важному лицу. Другому надо ехать в аэропорт ловить поп-диву. У дивы нет другого времени – только полчаса между регистрацией на рейс и вылетом. Скажи спасибо, что я туда тебя не посылаю – понимаю, что у тебя маленький ребенок.

– Спасибо, Татьяна Михайловна! – Лиза хоть и соблюдала дистанцию в обращении с начальством, но интонацию выбрала соответствующую своему разочарованию.

– Вот то-то, гляди у меня! – Татьяна Михайловна понимала, когда для пользы дела на сотрудников надо нажать, а когда и отпустить. В данном случае она хоть и представила себе скептическую мину на мордочке Лизы, ничего ей больше не сказала, только продиктовала адрес учреждения, куда надо было ехать.

Маленький Саша проснулся и заплакал в своей комнате. Пререкаться теперь стало некогда.

Лиза быстро записала адрес в блокнот.

– К кому мне обратиться?

– К Артуру Сергеевичу Иноземцеву, он познакомит тебя с кем нужно.

Саша обиделся, что мама до сих пор не подошла к нему, вылез из постели и отправился босиком ее искать. Лиза быстро подхватила его на руки и проговорила торопясь в трубку:

– Когда нужен материал?

– Как всегда – надо было еще вчера. – Татьяна Михайловна, заканчивая разговаривать с Лизой, уже переключилась на кого-то, пришедшего к ней в кабинет.

– Уф-ф! – в задумчивости выдохнула Лиза. Саша решил, что она хочет поиграть с ним, и засмеялся. Лиза пощекотала его теплый бочок. – Что же, мой милый, ничего не попишешь! – сказала она сыну осторожно. – Не получается у меня побыть с тобой целый день. Давай пока позавтракаем и погуляем, а потом я все-таки поеду на работу, а к тебе вызову Галю.

Некоторое время, очевидно, пока перерабатывалась полученная информация, лицо у Саши не менялось, зато потом оно резко сморщилось, покраснело, он залился слезами и душераздирающе закричал:

– Не хочу Галю! Ты же обещала, что никуда не уйдешь! Я не хочу Галю!

Он вырвался, убежал назад в постель, упал там со всего маху на подушку и стал громко рыдать, дергая ногами и сотрясаясь всем телом.

Лиза еще раз сделала «у-уф-ф!», заглянула в ванную, сняла с батареи детские колготки и пошла к сыну. Саша, спиной почувствовав присутствие матери в комнате, усилил свой крик. Лиза присела к сыну на диван. Необходимо было начать переговоры.

– Послушай меня, – начала она. – Давай не будем портить друг другу настроение. Мне и самой не хочется никуда идти, но ничего не поделаешь – надо. Ты лучше сейчас вставай, умывайся, а я сделаю нам с тобой завтрак. Потом мы погуляем, а к обеду придет Галя. Вечером я привезу тебе новую игрушку. Слышишь, Саша? Договорились?

– Не договорились! – зло выкрикнул Саша и отвернулся к стене. Он уже перестал плакать и только всхлипывал и мелко колотил ногой о другую ногу.

– Ну не капризничай! – Характер у Лизы был не такой, чтобы плакать по всякому случаю, но настроение испортилось и у нее. Татьяна Михайловна нарушила договоренность, в то время как Лиза так ждала этого денька. Она действительно собиралась пробыть целый день дома, но это не означало, что она не выкроила бы время поработать над рукописью – женщина планировала ею заняться, когда Сашка уляжется днем спать. Кроме того, ей необходимо было еще приготовить еду на два дня вперед, так как следующие дни тоже были заполнены до предела. Теперь же опять все придется переносить на ночь… – Вставай, Саша! Надо уметь мириться с обстоятельствами! – Лиза считала, что она как профессиональный психолог должна находить общий язык с любым человеком, в том числе и с собственным сыном, но на практике это оказывалось гораздо труднее, чем она себе представляла. Лиза мечтала, что вырастит из Саши настоящего мужчину, каких сейчас вообще мало на этом свете, и особенно в нашей стране, но с каждым днем чувствовала, что реализация ее мечты почему-то отдалялась все дальше и дальше.

Саша продолжал канючить и дрыгаться. Лиза почувствовала и жалость к сыну, и раздражение. Ну почему, когда она все так хорошо объяснила ему, он продолжает капризничать? Они только теряют время!

– В конце концов, я же не ухожу сегодня на работу, как всегда, в девять утра! До часу дня мы можем вместе быть дома!

– А я не хочу до часу! – Саша совершенно отказывался идти на контакт. Подначивая сам себя, весь красный, вспотевший, он продолжал противно ныть, лежа в постели. Время между тем утекало с катастрофической быстротой. В Лизе боролись два чувства. Подойти и накричать, даже наподдать ему хорошенько, чтобы он понял, что нельзя так себя вести, когда ему объясняют по-человечески, или взять сначала себя в руки, его на руки, снова начать уговаривать и жалеть, потом как-нибудь перевести ситуацию в игру и тем самым все-таки добиться, чтобы он вылез, наконец, из постели. Был, правда, еще третий вариант: предоставить Сашке возможность валяться, сколько он посчитает нужным, позавтракать одной и потом заняться своими делами. Но как завтракать одной, когда в дальней комнате громко воет твое единственное дитя? Возможно ли в такой ситуации заниматься делами? Она еще должна вывести сына на прогулку. Лиза посмотрела на часы. Саша упорно ломал весь режим дня.

Черт побери! Неужели этот так давно ожидаемый день пройдет в дурацких уговорах, соплях и в конечном счете в плохом настроении, раздражении на весь мир и на себя – за то, что Лиза не может справиться с собственным сыном, не в состоянии управлять ситуацией и строить жизнь так, как ей бы хотелось? Время идет, часы тикают не переставая, а она все топчется на месте.

– Ну хорошо, немного поспи и вставай! – Лиза решила взять с Сашей бодрый тон. – Я пока пойду готовить завтрак! Когда тебе надоест валяться в постели, одевайся и приходи! Я буду тебя ждать! – С этими словами она храбро вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Она знала, что сын не любит лежать в темноте один. Но сейчас было позднее утро, уже вполне рассвело и неожиданно, как бывает осенью, выглянуло солнце. Один его любопытный луч стал нахально пробиваться на кухню сквозь шторку, обследуя все щели, и его появление придало Лизе дополнительный стимул.

И пока сейчас в ожидании сына она, купаясь в этом луче, готовила завтрак, луч кружил, и танцующие в нем пылинки складывались в мозгу Лизы в крохотные буковки новой статьи о тысячах страждущих женщин, для которых материнство по разным причинам остается недосягаемой, но главной мечтой.

«Как найти золотую середину между желаемым и достигнутым?» – размышляла она, а заголовок статьи уже возник в ее сознании. «Точно ли мы знаем, чего хотим?» – она видела, как буквы растягиваются на развороте. «Пожалуй, тянет на тему номера!» – подумала она и автоматически разбила яйца для омлета в пластмассовую миску. А между тем в маленькой комнате установилась подозрительная тишина. Но, забывшись в мечтах, Лиза не обратила на это внимания. Опомнилась она только тогда, когда в комнате опять настойчиво зазвонил телефон.

2

Мужчина несет в своем семени дух, форму, личность. Мужчина – это тот, кто дает вещи душу… Женщина представляет материальную опору в виде своей крови, телесности, плоти, которая стареет, ветшает и умирает. Сущность души неизменно мужская. Рождение девочек, во всех случаях, результат слабости родителя по причине болезни, старости или слишком раннего зачатия.

Аристотель. Метафизика, VII, 9, 1034Б

Не хотелось бы, чтобы у читателя сложилось представление, что он попал в какое-то бабье царство, ибо до сих пор в нашем повествовании речь шла преимущественно о женщинах и детях. Исключение составляет Кирилл, но он, как бывший муж, не может играть роль главного мужского персонажа в этом романе. Поэтому, кажется, уже настало время вывести на авансцену повествования нашего истинного героя – фигуру, по мнению автора, во всех отношениях достойную внимания. Возможно, достоинства его не бесспорны, но, без сомнения, это человек интересный и уж совершенно не укладывающийся в рамки представлений женских журналов о мачо – герое-любовнике без страха и упрека.

Итак, в то же самое утро, когда разговаривала с Кириллом Нина Воронина, спорила с дочерью Таня-Пульсатилла и уговаривала капризного сына журналистка Лиза, потягиваясь, встал с постели некто Юрий Николаевич Обломцев, персонаж совершенно еще пока не известный ни нам, ни всем трем женщинам. Это мужчина тридцати восьми лет от роду, не толстый и не худой, неженатый, но разведенный, преподаватель одного из технических вузов столицы. С уже поредевшими на висках мягкими, слегка вьющимися русыми волосами, он, пожалуй, выделялся среди многих представителей сильного пола. И главным его отличием являлась не часто теперь встречающаяся манера держаться – чуть ленивая, очень спокойная и даже, не побоюсь этого слова, вполне равнодушная. В наше суетливое время, когда жизнь кипит и бурлит, будто молодой вулкан, угрожающий устроить новую вселенскую катастрофу, люди нервно бегают, торопясь ухватить свою долю благ, этот достойный вид, присущий «вещи в себе», отличает либо очень умных людей, либо иностранцев. Впрочем, иностранцы, приехавшие в нашу страну делать деньги, а не вальяжно прогуливаться по Красной площади, тоже через некоторое время начинают суматошно бегать. Что касается ума нашего героя, то судить о нем предоставим возможность героиням и читателям, но уж никак не автору.

Лицо Юрия Николаевича украшала небольшая богемная бородка – то ли очень коротко постриженная, то ли, наоборот, еще не переросшая стадию слишком длинной щетины. Она придавала ему видимость эдакой «модности», хотя во всем остальном этот человек принадлежностью к богеме не отличался: носил самые обычные, купленные в ближайшем к дому магазине джинсы, обыкновенную рубашку в тонкую полоску и скромный пиджак, сшитый из его любимой ткани – английского твида в мелкую крапинку. Вместе с тем при первом взгляде на Юрия Николаевича заурядному собеседнику вполне могла бы прийти в голову мысль, что перед ним рядовой любитель выпить вечерком чего-нибудь «сухонького», а под маской лени и равнодушия скрывается неутомимый волокита. Или даже Юрий Николаевич мог представляться укрывающимся от налоговых структур тайным держателем большого количества ценных акций и антиквариата. Но поскольку история наша не имеет черт детективного жанра, есть смысл уточнить сразу же, что ни в чем «этаком», включая наркоманию, гомосексуализм, садомазохизм и кое-что еще в таком же роде, наш герой не был замешан. И вообще вид у него мог бы быть совершенно заурядным, если бы не несомненное, но, впрочем, далеко не всегда распознаваемое сходство с некоторыми положительными героями чеховских пьес. Этому же, кстати, способствовали и заключенные в тонкую оправу, овальной формы, весьма привычно и ловко сидящие на его далеко не выдающемся носу очки.

Во всяком случае, не биржи ценных бумаг в Москве, Токио, Нью-Йорке или Лондоне являлись целью жизненных устремлений этого человека. Самым подходящим местом для него на земле мог быть заповедный островок чудом сохранившегося спокойствия в скверике на мысе острова Сен-Луи в Париже или где-нибудь на левом берегу Сены, в районе церкви Сен-Сюльпис, в маленьком кафе, где чашка кофе и стакан воды стоят одинаково – два евро, и их вполне хватает для того, чтобы сидеть, не скучая, одному за круглым столиком и пару часов наблюдать, как проходит мимо тебя жизнь улицы. Весьма уместной в его руках могла быть и книга, купленная неподалеку на букинистических развалах бульвара Сен-Мишель. Кроме того, мужчины с внешностью нашего героя могут запросто полдня гонять деревянной указкой парусники по глади фонтана в Люксембургском саду, а потом, оставив кораблик сушиться на тяжеленном стуле, посадить за пазуху маленькую собачку, привыкшую терпеливо ожидать хозяина во время всех его развлечений, и укатить куда-нибудь на велосипеде в разгар рабочего дня с самым что ни на есть беззаботным видом. Но так как нашему герою ни на левом, ни на правом берегу Сены бывать никогда еще не доводилось, он и не мечтал о том, чего никогда в жизни не видел. Поэтому, не испытывая совершенно никаких страданий по поводу дальних стран, Юрий Николаевич, встав с постели, отправился в ванную комнату, а по дороге туда достаточно равнодушно бросил взгляд в зеркало. Сделано это было с одной-единственной целью – оценить, достаточно ли отросла его любимая борода, не требуется ли ее подстричь или можно еще оставить как есть, полагая, что окружающие сочтут сероватую тень, расположенную между подбородком и ушами, данью моде.

– Юрочка, надо все-таки побриться, – заметила вслух вполне еще моложавая женщина, выходя из кухни и снимая с плечиков в прихожей свое пальто. – Ты не забыл, куда тебе с утра нужно идти?

– Здравствуй, мама. – Юра запахнул поплотнее махровый халат и чмокнул мать в щеку. – Что-то рано ты сегодня собралась на работу.

– Много дел, дорогой. Завтрак на столе. Что не доешь – убери в холодильник. Передавай привет Насте. Ну, ни пуха ни пера! Желаю успеха в твоем начинании.

Юра промычал в ответ что-то невнятное.

– Можешь смело посылать меня к черту! – засмеялась мама. – Во всяком случае, когда ты был студентом, это всегда срабатывало! Экзамены ты сдавал хорошо!

– Неужели ты думаешь, что только поэтому?

– Кто знает, кто знает! – Елена Сергеевна проверила, положила ли она в сумку расческу и ключи от квартиры. – Ключи на месте, пенсионное удостоверение тоже. Я побежала, мой дорогой. Представляешь, твоя мама с этого года уже ездит в метро по пенсионному удостоверению!

– Неужели наличие этой корочки для тебя что-нибудь меняет? – Юра снял соринку с материного пальто.

– Сначала казалось, что да! Очень многое! – Елена Сергеевна задержалась на минутку на пороге. – Я почему-то стеснялась показывать его контролерам. А теперь привыкла. Очень удобно – не надо платить за проезд!

– Тебя должны штрафовать за подделку документов! На вид тебе никто не даст больше сорока трех! – Хотя Юра и зевнул, комплимент этот был вполне искренен.

– Так я тебе и поверила! – Мама уже с площадки помахала рукой. – Так, Насте не забудь передать привет! Она неплохая женщина, заботится о тебе, и потом, мне кажется, что ты к ней уже вполне привык!

– Обязательно передам! – Юра закрыл за Еленой Сергеевной дверь и направился в ванную. Там, как и полагается по утрам джентльмену, он принял контрастный душ, тщательно почистил зубы и все-таки побрил щеки. Потом на уютной маленькой кухне, которую помнил с детства, выпил кофе, а еду, не попробовав ни кусочка, аккуратно убрал в холодильник. Тщательно вымыл за собой чашку, оделся и, сняв со спинки стула уже знакомый нам пиджак в крапинку, тоже направился в прихожую. Тут зазвонил телефон.

– Ты не забыл, что должен идти сегодня устраиваться на новую работу? – В последнее время у Насти, по крайней мере когда она разговаривала с Юрой, появились в голосе напряженные нотки, как у учительницы, отчитывающей непослушного ученика.

– Не забыл.

– Что это за ответ «Не забыл»?

– А ты хочешь, чтобы я ответил: «Забыл»? – В голосе у Юры появилась легкая ирония, которую не уловили на другом конце провода.

– Ты должен сказать, что находишься в полной готовности для того, чтобы пойти и не просто поговорить насчет работы с тем человеком, выход на которого я нашла с таким трудом, а произвести самое благоприятное впечатление!

– Я и вправду собираюсь это сделать. Вот уже надеваю ботинки. – Юра прижал трубку ухом и несколько раз вяло провел щеткой по носкам ботинок.

– Как мне надоела твоя привычка делать из людей дураков! – разозлилась Анастасия. – Ты что, хочешь сказать, что будешь вести себя так, что тебя НЕ возьмут на работу?

– Ну зачем же? Специально стараться для этого я не буду. Но если и не возьмут, тоже не расстроюсь. Меня устраивает то, что я делаю сейчас.

– Да-да! Я это слышала уже сто раз. «Мне нравится учить студентов, писать дурацкие книжки и выполнять за двоечников курсовые работы!» И это говорит умный человек! Хороший математик, золотая голова!

– Настя, не начинай с утра! – В голосе Юры обнаружилась явная скука. Он представил, как Настя ходит по его квартире, тоже собираясь на работу. Вот она красит ресницы перед зеркалом в ванной комнате, натягивает через голову свитер, стараясь не помять прическу, так же как только что делала мама, проверяет, взяла ли с собой ключи… Но все ее действия не только не умилили его, как это бывало когда-то, когда он ухаживал за ней, но вызвали вполне отчетливое желание очутиться как можно дальше от нее, желательно в противоположной точке земного шара. Вчера, чтобы не видеть Настю, он предательски сбежал из собственной квартиры, сказав, что ему необходимо срочно навестить мать. Где провести сегодняшний вечер и ночь, Юра даже не представлял.

– Но как же мне не заботиться о тебе, хоть я тебе и не законная жена! – Настя обожала подчеркивать, что они с Юрой официально не расписаны, хоть и живут вместе уже около пяти лет. Какую такую цель она преследовала, желая непременно выйти за него замуж, Юре надоело обдумывать. Он осторожно отложил в сторону телефонную трубку, а сам наклонился, чтобы надеть ботинки, и стал завязывать шнурки. Сбоку до него доносился Настин голос. Слов он не мог разобрать, но содержание ее нравоучений, как он отлично представлял, не отличалось ни новизной, ни оригинальностью.

– Юра! Алло! Ты меня слушаешь? – Настя подумала, что слишком долго нет реакции с другой стороны.

Он снова взял трубку, сказал наугад:

– Конечно, дорогая!

– Юра, ты не должен соглашаться на маленькую зарплату. Ты слишком мало получал всю жизнь, чтобы менять шило на мыло. Ты меня понял?

– Естественно.

– Господи, ну что ты за человек! Никогда не разберешь, что в действительности у тебя на уме.

– Я сейчас хочу спать. Мы с мамой вчера поздно легли.

– Что же вы делали?

– Болтали о пустяках.

– Со мной ты никогда не болтаешь. – Настя помолчала, будто собиралась с силами, а он, воспользовавшись паузой, уже хотел положить трубку. – Юра! Не вздумай завалиться назад в постель! Ты должен идти!

– Тогда не задерживай меня. Я уже в ботинках.

– Когда ты успел их надеть?

– Я в них спал, чтобы быть готовым вскочить и мчаться туда, куда ты мне приказываешь, немедленно, как только услышу твой голос.

– Ой-ой, как остроумно! Юра! Я позвоню тебе через час!

– Через час, я думаю, я даже не доеду до нужного места.

– Ну, через три часа!

– Тоже не получится. Я должен вернуться в институт к началу второй пары. Во время занятий я отключаю телефон.

– Господи! Я позвоню тебе через два часа! Желаю удачи! Увидимся вечером.

– К черту, к черту! – Он уже снимал с «плечиков» пальто. Пожалуй, именно пальто он предпочитал всем другим видам верхней одежды. В них, таких мягких и теплых, сшитых из драповых или других шерстяных тканей, он чувствовал себя удобно, как под одеялом. Пальто, свободное сиденье в уголке в метро и пара свежих газет – вот все, что было нужно этому человеку, чтобы комфортно себя чувствовать перед работой.

– Юра, ты не забыл, как зовут того господина, к которому ты должен идти?

– У меня было где-то записано его имя…

– Ты, наверное, эту запись давно потерял! Запомни немедленно: его зовут Артур Сергеевич Иноземцев!

– Артур. Как Конан Дойль. А отчество как у мамы. Запомню. Пока! – Юра положил трубку, взял свой довольно потертый, но сшитый из настоящей свиной кожи портфель, аккуратно закрыл за собой дверь квартиры и положил ключи под пальто, во внутренний карман пиджака.

«Ключи от убежища, – вздохнул он. – Все-таки хорошо, что по крайней мере раз в неделю у меня есть возможность ночевать здесь».

На улице он закурил, купил пару-тройку газет и, не торопясь, спустился в метро. Настоящее утро рабочих людей уже давным-давно миновало, и уже не было особенной, свойственной раннему времени давки. Юра выбрал относительно спокойное местечко в углу вагона (там обычно по ночам ездят бомжи, но ему это не пришло в голову), поставил между ног свой разбитый портфель и с удовольствием занялся газетой.

3

Если характер проявляет мужчина, то все говорят: «Молодец! Стойкий парень!» Если женщина, то все считают: «Стервозная баба!»

Маргарет Тэтчер

Тем временем в аналитическом центре работа уже давно шла своим чередом.

Бывший однокурсник, а теперь шеф Нины Артур Сергеевич Иноземцев внимательно просматривал графики, одновременно прихлебывая кофе. Нина сидела рядом и наблюдала небо в окно, время от времени ревниво кося глазом в сторону своего детища – длинных листов бумаги с четкими столбцами таблиц и вычурными линиями графиков. Наконец, Артур отставил в сторону пустую чашку.

– Ты умница, Нина! Я думаю развивать направление твоей работы.

– Слишком много потребуется расчетов. Боюсь, я не справлюсь одна.

Нина ощущала гордость на законных основаниях. Не зря она трудилась, не щадя своего личного времени. Результаты этой работы превзошли все ожидания.

– У меня есть хороший покупатель на этот материал. – Артур сначала взглянул на донышко чашки, а потом внимательно посмотрел на Нину. – Кого бы ты хотела взять себе в помощники? Постепенно мы образуем новый отдел. Ты будешь руководить. А пока присмотри себе для работы какого-нибудь человечка из наших.

– Боюсь, мне не из кого выбирать. – Нина задумчиво посмотрела через прозрачную перегородку закутка начальника на корпевших за компьютерами в большой комнате сотрудников. – Слишком молодых брать не хочется – времени на их обучение потратишь много, а получишь ли результат – неизвестно. У молодых сейчас нет чувства локтя. Их обучишь, а они тут же уйдут в другую фирму на чуть большую зарплату. Так уже бывало. А те, кто у нас постарше, не имеют нужного образования. Но мне самой хочется продолжать эту работу. Она очень перспективна, на нее будет большой спрос. Наша фирма хорошо раскрутится на этом.

– Подожди-подожди! – Артур просмотрел записи в своем календаре. – Как раз сегодня ко мне должен подойти один человек. По образованию тоже математик, кандидат наук. Работает в каком-то учебном заведении. Может, ты с ним поговоришь насчет работы с учетом своего направления?

– Поговорю.

– Ну вот и отлично. Он скоро подойдет. – Артур свернул листы таблиц и отдал Нине, опять посмотрел в календарь. – Да, уж тогда заодно. Считай, что сегодняшний день у тебя будет потрачен на разговоры. Должна еще прийти журналистка из крупного издания. На нас ее вывел один мой приятель. Ей нужна героиня очерка или что-то в этом духе. Поговори с ней, пожалуйста. Нам очень важно наладить контакты с прессой. Я на тебя надеюсь.

– Я не очень много общалась с журналистами, – заметила Нина, – но почему-то заведомо их не люблю.

– Нина! Ты слишком умна, чтобы произносить такие фразы, – недовольно посмотрел на нее Артур. – Что значит люблю – не люблю! Нам это надо, а значит, ты должна пустить в ход обаяние, хитрость, ум – все, что хочешь, только бы ей понравиться. Расценивай это как служебное задание – вот и все!

Сквозь прозрачное только с одной стороны стекло была видна далеко внизу деловая Москва. Картина оказалась впечатляющей. Нина ею немного полюбовалась и решила, что шеф прав.

– Конечно, Артур! У меня была минутная слабость. Романтическое настроение. Извини. Я поговорю со всеми, кто придет.

– Не сомневался в тебе.

Нина вышла из кабинета и села на свое место. «Ум, обаяние… – вертелись у нее в голове последние слова разговора с Артуром. – Приятно слышать, что кто-то думает о тебе хорошо».

Выдавая чужака, раздался негромкий стук в дверь – свои, входя, не стучали. Нина обернулась – в их довольно просторную комнату шагнул мужчина с бородкой, с пальто, перекинутым через руку, и довольно потертым портфелем. Пальто в первую очередь привлекло внимание Нины.

«Надо же, воспитанный человек! – подумала она. – Не вошел в комнату, как в магазин, прямо в верхней одежде».

Эта мимолетная мысль исподволь расположила ее к незнакомцу. И когда оказалось, что вошедший и есть тот самый преподаватель математики, о котором ей говорил Артур, Нина почувствовала, что ей хочется предложить этому человеку сотрудничество. Она давно уже не встречала мужчин с внешностью чеховских героев, приятными манерами и усталыми глазами. Такая внешность для Нины являлась олицетворением доброты и интеллигентности. (Может быть, в наши дни критерии в выборе спутников жизни и изменились, но во времена Нининой молодости девушки подходили к этому вопросу немного наивно.)

Уже дома вечером, вытирая пыль перед приходом Кирилла, Нина вспоминала свой разговор с Юрием. Он понравился ей, и это навело ее на некоторые размышления.

«Неужели еще что-то можно начать сначала? – думала она, передвигая стулья в кухне, чтобы лучше достать хоботом пылесоса дальние углы. – Я и не думала, что еще способна испытывать волнение лишь оттого, что внешность незнакомого мужчины показалась мне приятной. Нужно ли мне это? Да и не глупо ли влюбляться на старости лет?»

Нина имела в виду, что манера этого человека держаться без хвастовства и готовности услужить, правильная и мягкая речь, руки, не потные и не суетливые, спокойно лежащие на коленях, произвели на нее впечатление. Ей стало казаться, что она уже где-то видела его, или читала о похожем герое, или, быть может, втайне мечтала о таком мужчине во время замужества за Кириллом, самой себе боясь признаться в этих мечтах. Наконец, вот за кого она могла принять Роберта… И давно уже перевернутая страница ее несостоявшегося романа с Робертом вдруг ожила в памяти и стала отголоском то ли когда-то прочитанной книги, то ли забытой песни о любви.

Есть женщины, которые не могут жить без любви. Желание нравиться всем без разбору или какому-то определенному субъекту, часто далеко не самому достойному, стимулирует их потребность выглядеть лучше: модно одеваться, краситься, в общем, как они говорят, пребывать в «боевой готовности». Для чего нужна такая готовность, Нине оставалось неясным. Уж слишком часто наблюдала она, как за подъемом эмоций следовал их спад, разочарование и обобщающие, часто несправедливые заявления типа «все мужики сволочи и козлы!». Зачем же раз за разом начинать романы с «козлами», для того чтобы убедиться в правоте этих замечаний, самой Нине было совершенно непонятно. Только однажды в жизни, в довольно нежном возрасте, пережила она сильную влюбленность в человека, ставшего впоследствии ее мужем. Брак этот длился довольно долго, обе стороны вначале считали его удачным, потом – рутинным. Случайная встреча с хорошенькой девушкой Лизой в одночасье перевернула жизнь Нины и ее мужа, и Нина прекрасно понимала, что причина была в том, что еще до этой встречи в их отношениях с Кириллом исчезло нечто важное. Оба стали считать друг друга хуже, чем были на самом деле. Конечно же, они ошибались, но тем не менее жизнь обернулась для обоих, может быть, не такой уж хорошей, но зато новой стороной.

«Жизнь неплоха и без любовных хлопот, – считала Нина. – Насколько я знаю, многие вдовы не стремятся после смерти мужа вступить в новый брак. Даже с учетом того, что мужчин в возрасте после сорока у нас намного меньше, чем женщин. Может, все дело в том, что пресловутая свобода, столь ценная для мужчин, в конце концов оказывается приятной и для женщин, которые в браке этой самой свободы не имеют?»

Это Нинино суждение всегда опровергала подруга Пульсатилла:

– Как это скучно – работа, дом, дети… Что значит свобода для женщины? Молодость не просто уходит, она молниеносно исчезает, как испаряется последний снег в начале апреля, сдуваемый теплым ветром из потаенных уголков возле заборов и под большими деревьями. Но у нас с тобой впереди уже, увы, не жаркое лето, а лишь желтые листья осени, колючий снег разочарований да тусклый дождик накопленных обид.

– Зато зимой бывает Новый год, – отвечала Нина. – Я люблю теперь встречать его в одиночестве. В девять вечера – ароматная ванна. В одиннадцать – «Большая месса» Моцарта в гостиной, в двенадцать – бутылка вина, вазочка с фруктами и пара бутербродов с икрой. И никакого тебе салата оливье, холодца и буженины, гор грязной посуды утром и ощущения, будто тебя били палками все предыдущие сутки.

– Ой! – махала в ответ руками и морщилась Пульсатилла. – Ты так говоришь, потому что у тебя, как, впрочем, и у меня, до сих пор нет настоящего мужичка! А имелся бы он в наличии, ты бы и о новогоднем платье позаботилась, и вместо расслабляющей ванны стоически бы всю ночь гуляла на каблуках, и наготовила, и посуду перемыла – даже не заметила. И самое главное, это все было бы тебе в радость!

Нина в ответ философски улыбалась:

– Зачем жалеть о том, чего не имеешь? Не жалеешь же ты, что не довелось тебе стать английской королевой?

На это Пульсатилла, гордо покачивая пушистой головой – волосы у нее всегда были уложены в корону, а надо лбом вились, создавая светлый волнистый нимб, – обычно отвечала:

– Откуда ты знаешь? Может, и жалею!

– У них в семье тоже свои трудности, – замечала Нина и приглашала Пульсатиллу выпить чаю.

Но в нынешний вечер, я думаю, Нина не стала бы так однозначно отвечать подруге насчет отсутствия-присутствия в жизни женщины порядочного «мужичка». Утреннее знакомство с Юрием все не шло у Нины из головы.

«Может быть, он женат и у него очаровательная супруга и трое детей…» – думала она, уже заканчивая уборку. Нина читала в каком-то журнале, что возраст около сорока – сорока пяти лет чреват для женщины последними бурными всплесками половых гормонов. Именно в это время, перед вступлением в климакс, организм якобы настроен реализовать угасающую возможность продолжить род. И это как раз и объясняет совершенно дикие вспышки страсти к разного рода подозрительным субъектам у дам постбальзаковского возраста. Кстати, этими же последними всплесками гормонального фона объясняется и тяга мужчин после пятидесяти к молоденьким девочкам.

Нина была очень напугана этой статьей. «Черт побери, – думала она. – Приближается критический возраст! Мне уже скоро сорок два! Как бы не вляпаться как кур в ощип в какого-нибудь идиота!» Поэтому осторожная, рациональная и умная Нина была чрезвычайно разборчива в знакомствах. И сейчас она решила поставить в отношении своего будущего коллеги большой знак вопроса.

«Человек он, безусловно, грамотный, умный. Вел себя на собеседовании достойно. В проблему вник сразу, но особенно большой заинтересованности работой не показал. Может, впрочем, набивал себе цену, – думала она, убирая пылесос на место. – Во всяком случае, у меня еще будет время к нему присмотреться. Поработаем несколько недель, а потом, если от него выйдет толк, возьму его к себе в новый отдел, который обещал организовать Артур. Я полагаю, он действительно хочет сделать меня начальником. Что ж, это будет заслуженно. Все-таки знаний у меня побольше, чем у других сотрудников».

Эти перспективы улучшили Нинино настроение. Ей нравилось думать о своем деле. Она находила удовольствие в поиске оригинальных решений поставленных задач, наблюдая, как длинные ряды цифр ложатся в формулы, непонятные взгляду непосвященного человека, а уже потом облекаются в многообещающие и важные выводы. Она была счастлива, потому что чувствовала свою причастность к современной жизни.

«Как долго я не жила!» – так теперь она думала про свой брак с Кириллом и, не желая зла бывшему мужу, все-таки с чувством удовлетворения наблюдала, как с ростом ее успехов на работе и материального состояния в лучшую сторону меняется его к ней отношение. Но Нина не забыла прошлые годы. Говорят, что тот, кто был счастлив в первом браке, с легкостью вступает во второй. Иногда во сне Нина видела их прежнюю шикарную квартиру, в которой Кирилл теперь обитал один. Она слышала его раздраженный, пронзительно-громкий голос, который слышала много лет: «Ты до сих пор, черт возьми, не погладила мою рубашку? А где костюм? И носки? Куда ты дела носовой платок?»

Она видела во сне себя со стороны и чувствовала ту унизительную торопливость, с которой подавала ему все эти вещи. Она будто слышала голос свекрови, ежедневно звонившей ей по телефону. И все это Нина терпела лишь потому, что когда-то любила этого человека.

«Нет, – думала она, просыпаясь после этих снов вся в поту. – Не быть никому ни в чем обязанной, делать что хочешь – не так уж мало! Ни за что не променяю свою одинокую, но свободную жизнь на прежнюю каторгу рядом с Кириллом! Пусть Пульсатилла говорит что угодно! Но я сейчас счастлива тем, что самая большая проблема у меня – сохранение моего собственного веса в нужных пределах, а все дела по обслуживанию драгоценного тела бывшего мужа пусть на себя берет кто-нибудь другой!»

Последним штрихом ее уборки в квартире обычно бывали заботы о цветах. Те, что росли на подоконниках, Нина на время уносила в ванную и сбрызгивала там из пульверизатора. Срезанные цветы, которые она покупала себе сама, кстати, без всяких комплексов и с удовольствием, Нина тщательно подравнивала ножницами и ставила в старую вазу, давно уже не модную, из тяжелого, толстого хрусталя. Эту вазу, еще в эпоху дефицита, принес в дом отец по случаю какого-то юбилея. И только ее да свой купленный на стипендию польский керамический кофейный сервиз Нина и взяла с собой из старой родительской квартиры, в которой коротала первый год после развода. Больше она ничего не захотела тащить в новую жизнь.

Итак, она поставила в вазу цветы. Это были герберы. Даже в самый тусклый, промозглый день герберы способны улучшить настроение любому человеку. Нине они оказались как нельзя кстати. Их было девять штук – три тройки разного цвета – оранжевые, желтые и красные. Вряд ли Кирилл принес бы ей цветы. Она на это и не рассчитывала. Герберы создавали впечатление спокойствия, ухоженности и достатка. Тем более они показались Нине в этот день как нельзя к месту. Поставленные на низкий столик со столешницей из зеркального стекла, цветы отражались в стеклянной горке для посуды и зеркале, висящем на стене прихожей, и в каждом из натертых до блеска стеклянных бокалов, и в тщательно промытых чашках тонкого белого фарфора.

«Замечательно веселый эффект!» – восхитилась Нина и вдруг подумала, что цветы ей о чем-то напомнили. Она задумалась и через некоторое время вспомнила журналистку, с которой ей велел пообщаться Артур. Медный блеск кудрявых волос в сочетании с красным свитером этой девушки напомнил Нине цветовую гамму гербер.

«Неглупая девушка», – думала Нина, переодеваясь к приходу Кирилла. Она не могла отделаться от ощущения, что журналистка на кого-то похожа. Так неуловимо взрослые дети бывают похожи на своих родителей в молодости. Но Нина точно помнила, что таких ярких рыжих волос не было ни у кого из ее довольно немногочисленных знакомых. Девушка собиралась прийти завтра снова – показать, что ей удалось написать. Нина пыталась вспомнить, как журналистка представилась. Ей почему-то показалось это очень важным. Сразу на имя она не обратила внимания, а потом оно выветрилось и стерлось из памяти.

Нина отбросила в сторону расческу и стала искать в сумке карточку этой рыжеволосой журналистки. Да вот же она! Фамилия Нине ничего не говорила. Но имя! Елизавета Андреевна. Нина положила карточку в тот же кармашек, откуда ее достала. Сердце немного кольнуло. Елизавета Андреевна… Лиза.

Теперь Нина могла дать голову на отсечение, что эта девушка и есть та самая Лиза. Девушка-разлучница, девушка-вамп, что сначала увела от нее Кирилла, а потом сама же бросила его и явилась к Нине уже беременной простушкой, женой бравого молодого офицера. Нина задумалась, подсчитывая. Тогда, четыре года назад, Лиза была готова ехать с новым мужем на край света. Неужели теперь она вернулась? Интересно, с мужем или опять одна?

Нина присела на подлокотник дивана в прихожей, крепко сжав губы. Лиза изменилась. Неудивительно, что сразу ее и не узнаешь. Нет, Лиза не похорошела и не подурнела. Она стала во всем другая, хотя черты лица были прежние. Но вот волосы яркого рыжего цвета… Когда не ждешь человека, трудно бывает его узнать в новом обличье. Но Лиза? Знала ли она, к кому идет брать интервью? И если знала, почему же не напомнила о себе, почему ничего не сказала? Ведь они не были с Ниной врагами. Расстались вообще чуть ли не дружески… Не могла же Нина измениться за эти годы так, чтобы стать неузнаваемой для своей бывшей соперницы?

Нина снова взяла расческу, задумчиво провела ею по голове в разных направлениях. Начесала волосы, пригладила их – получилась модная короткая прическа. Четыре года назад у самой Нины была другая стрижка.

«А кто вообще знает, как жила Лиза там, на краю света, со своим мужем-офицером?» – спросила себя Нина. Кирилл? Вряд ли. Лиза была его женой недолго, всего несколько месяцев, а потом сбежала к молодому мальчику. Спрашивать Кирилла о Лизе неудобно. Вот с Пульсатиллой они несколько раз обсуждали странную трансформацию Лизы из девочки-хищницы в преданную жену-декабристку.

– Это все чепуха, ненадолго! – утверждала Пульсатилла. – Обстоятельства могут измениться, но человека не изменить. Так не бывает, чтобы самовлюбленная девчонка вдруг забыла о себе ради кого-то.

– Но может, она действительно полюбила этого парня, молодого офицера? – возражала Нина. – Подумай сама, что Лиза видела в жизни? Молоденькая и неглупая девочка почему-то представляла свою жизнь все время рядом с какими-то перезрелыми мужиками! Гонялась за их успехом, богатством, а получила-то в итоге – Кирилла! Зачем девчонке это богатство, если обязательным приложением к нему является вечно брюзжащий, всем недовольный муж?

Пульсатилла недоверчиво качала в ответ светлой головой:

– Это с тобой Кирилл вечно был недовольным, потому что ты ему надоела. А с молоденькими девчонками мужики обычно бывают очень довольными!

В возражениях Пульсатиллы был свой резон, но Нине не хотелось ей верить. Да и какой же настоящей женщине может быть приятна мысль, что мужчина, грубый и хамоватый с ней, восхитительно хорош с ее соперницей?

– Ты же сама говорила, что человека нельзя изменить! – говорила она. – Значит, как Кирилл вел себя со мной, так он поступал и с Лизой, только не в первый месяц их совместной жизни, а через некоторое время, когда новизна их отношений уже улетучилась.

Как, оказывается, давно они вели с Пульсатиллой эти разговоры!

Нина посмотрела на часы и встала с дивана. Да, время в воспоминаниях прошло незаметно. Вскоре должен был явиться Кирилл. Нина посмотрела в зеркало, одернула на животе джемпер и осталась довольна собой. Меняют людей обстоятельства жизни! Мало что теперь осталось в Нине от прежней незащищенности, хрупкости и замкнутости, что так, оказывается, раздражали Кирилла. Сама жизнь научила ее быть спокойной, разумной и сильной.

«Сколько же еще бродит по земле загубленных жизнью романтических героинь? – подумала Нина о себе прежней. – Мужчинам выгодно иметь рядом с собой несостоявшихся в карьере женщин, которые обречены под маской жены и матери прятать свой страх перед самостоятельной жизнью и настоящим делом. Такими женами проще управлять, и поэтому все больше и больше женщин не хотят жить в замкнутом пространстве семьи, не имея настоящих интересов, кроме каких-нибудь игрушек – шопинга, шейпинга, домашнего хозяйства и тому подобного».

Нина почти вплотную приблизила лицо к стеклу. Что она хотела увидеть там, в глубине отражения, в собственных темных зрачках? Лицо ее было ухоженным, спокойным и еще достаточно молодым. И нужно заметить, что не увидела она там ничего особенного. Сигнал домофона у двери прозвучал неожиданно, гулко и прерывисто.

«А вот весом вскоре придется заниматься всерьез!» – мысленно произнесла знакомое миллионам женщин заклинание Нина и спросила, готовясь нажать кнопку замка подъездной двери:

– Кто это?

Она не сомневалась, что это Кирилл, но вместо ожидаемого мужского голоса услышала пронзительный вопль Пульсатиллы:

– Это я, Нинок! Умираю!

Нина нажала на кнопку.

«Весьма неожиданно!» – подумала Нина про внезапный визит подруги, но не расстроилась: Пульсатилла и Кирилл давно были знакомы и относились друг к другу не враждебно, хотя и без особого дружелюбия. Однажды, во времена бурного романа Кирилла и Лизы, Пульсатилла засветила в сердцах Кириллу бутылкой по голове, нанеся ему этим не столько физический, сколько моральный ущерб. Но Кирилл уже давно не вспоминал этот эпизод. Его быстро развалившийся брак с Лизой автоматически извинил Пульсатиллу за этот поступок. Во всяком случае, ныне между ними был установлен твердый паритет. Бывший муж и лучшая подруга виделись редко и никогда теперь друг с другом не спорили.

«Какой-то голос у Таньки странный!» – удивилась Нина и вышла из квартиры, приготовившись встретить неожиданную гостью у лифта, как Афродиту, родившуюся из морской пены.

Но Пульсатилла вывалилась навстречу из створок раскрывшихся дверей вовсе не как прекрасный мифологический персонаж. Своим необычно бледным, растрепанным видом она напомнила Нине переварившуюся по недосмотру невнимательной хозяйки крупную рыбу.

– Что с тобой? – спросила Нина, чувствуя, что произошли какие-то неприятности.

В свои сорок два года Пульсатилла тянула на восемьдесят пять килограммов. И всем своим весом повалилась подруге в руки.

– Держись за меня и пошли! – Нина поволокла Пульсатиллу в квартиру.

Хорошо, что соседи теперь не имеют привычки подсматривать друг за другом в замочную скважину. В противном случае они могли бы подумать, что перед ними разворачивается сцена из остросюжетного фильма: одна подруга спасает другую от преследования киллеров.

Как только Таня оказалась в квартире, Нина быстро закрыла дверь. Все-таки в ее доме теперь жили не какие-то там алкоголики, а сплошь добропорядочные господа, которые не приветствовали, если в подъезде появлялись подозрительные люди, пускай и женского пола. Старорежимная добропорядочность тупой и прочной Викторианской эпохи часто стремится к возрождению в околобуржуазной среде.

– Двигай сюда, на скамейку! – Пульсатилла плюхнулась на диван в прихожей, и ее растрепанный затылок тоже отразился в зеркале в странном обрамлении букета гербер. – Вода, туалет, валериановые капли – что в первую очередь? – Нина присела на корточки и стала снимать с Пульсатиллы ботинки.

– Веревку, чтобы повеситься.

«Хорошенькое начало», – подумала Нина, но виду не подала.

– Руки сама вынимай из пальто! Я ведь не маньяк, чтобы прямо в прихожей бросаться на женщин и их раздевать!

Пульсатилла шумно вздохнула, подняла Нину с корточек, встала сама и усадила ее на свое место. Потом самостоятельно стянула с себя пальто и криво намотанный на шею платок, повесила их на плечики. После чего вернулась на скамейку, стащила с ног шерстяные носки и стала ими томно обмахиваться. В коридоре запахло влажной шерстью.

– Пойдем займемся чем-нибудь более приятным! Например, выпьем чаю! – Нина обняла подругу за талию и попыталась ее приподнять. – Бросай носки и перемещайся в кухню!

– Дай отдышаться! – Пульсатилла не собиралась вставать. – Если бы не вспомнила о тебе, ей-богу, померла бы на дороге! Выскочила из дома в таком состоянии, что себя плохо осознаю!

– Скажи хоть, что случилось! – Нина и сама теперь почувствовала дрожь в коленях.

Пульсатилла ответила с плаксивыми нотками в голосе:

– Давно уже случилось! С тех пор как эта ненормальная, старшенькая моя, родилась! И теперь вот на радость мне выросла! Руки можно на себя наложить от такой радости!

– Ты лучше их помой, – отозвалась Нина, знавшая, что Пульсатилла обожает обеих дочерей. Проблемы родителей и детей присутствовали теперь в Таниной жизни постоянно, но уж если что на самом деле было способно привязать ее к жизни, так это дочери. Нина успокоилась. – Вот тебе чистое полотенце.

– Ну и отлично! Прямо в ванной и повешусь, – капризно пригрозила Пульсатилла, заметив, что ее жалобы не произвели на Нину должного впечатления. – Ванная – очень удобное для этого дела место. А если трубы хлипкие, – она открыла дверь и с сомнением осмотрела никелированный полотенцесушитель, – могу выброситься из окна. Ты на каком этаже живешь, я что-то забыла?

– На двадцать седьмом, – ответила Нина.

– Достаточно высоко. Больно не будет.

Нине надоел этот разговор.

– Чего в жизни не бывает? – сказала она. – Тебя вдруг спасут, а меня посадят. Скажут, что это я тебя выкинула. К примеру, из ревности. Лучше подумай, что тебе налить? У меня есть коньяк, ликер, виски, мартини и сухое вино. Если хочешь посидеть в обнимку с унитазом, из всего этого можно сделать коктейль. Выбирай!

– Лучше водки!

Нина развела руками:

– Чего нет, того нет. Правда, ко мне собирался зайти Кирилл, могу ему позвонить, чтобы купил по дороге. Позвонить?

При упоминании о Кирилле Пульсатилла поморщилась.

– О-ой, если он придет, значит, не удастся с тобой поговорить по душам, – вздохнула она. – Ну что за ерунда! Видимся раз в полгода. Такая оказия произошла – и тут опять Кирилл. Без него никак нельзя обойтись?

– Заранее нужно предупреждать, что придешь, – пожала плечами Нина. Выбирая между Кириллом и Пульсатиллой, она, пожалуй, предпочла бы подругу. – Я его не звала, он сам напросился. Что же касается тебя, откуда я знала, что у тебя что-то случится? Просто так ты бы ведь не зашла?

– Что ж, если его визита избежать нельзя, лучше расслабиться и попытаться получить удовольствие, – философски вздохнула Пульсатилла. – Звони насчет водки! Заодно уж предупреди, что я здесь, а то он еще в обморок грохнется, когда меня увидит!

Нина привычно набрала знакомый номер.

– Смотри-ка, не забыла еще его телефончик! – ухмыльнулась наблюдательная Пульсатилла. Как бы плохо ни было ей самой, такие вещи по врожденной бабской привычке она всегда подмечала. – Часто ему звонишь?

– Нечасто. – Пульсатилла, видимо, уже пришла в себя, и Нина стала с ней разговаривать обычным голосом, не так, как вначале – будто с маленьким ребенком. – Его номер телефона – сочетание числа основания натурального логарифма и числа «пи». Очень просто запомнить.

Пульсатилла размашисто перекрестилась на микроволновку, стоявшую в углу на тумбочке, и закатила глаза к потолку.

– Бог с вами, с математиками, – сказала она. – Я такие слова и выговорить не могу!

Нина, засмеявшись, произнесла в телефонную трубку:

– Кирилл! Ты не надумал отменить свой визит?

Густой баритон что-то проклекотал ей в ответ.

– Ну хорошо. Тогда я уточняю, – она со значением посмотрела на подругу, – у меня сейчас в гостях Таня. Поэтому зайди, пожалуйста, в магазин и купи бутылку хорошей водки. Что значит «зачем»? Потому что надо. И приезжай на машине. Потом отвезешь Таню домой.

– Почему это я должен ее куда-то везти?! – послышалось в трубке, и Нина отошла в коридор, чтобы Пульсатилла не слышала. – Может, я хотел по старой дружбе остаться у тебя ночевать?

Нине не понравился его игривый тон.

– С чего бы это?

– Давно мечтаю еще разок переспать с бывшей женой, – хихикнул в трубку Кирилл.

«С первой бывшей женой, – Нина тут же вспомнила Лизу. – А есть еще и вторая».

– Если ты шутишь – то неудачно, – сказала она вслух. – В конце концов, я и сама могу сбегать за водкой.

(О, милые дамы в темных платьях на кринолинах с кружевными воротничками и нарукавничками, скромно сидящие в креслицах у камина в каменных домах, увитых розами, где-нибудь в старой Англии. Как хорошо, что вы не слышите телефонные разговоры современных молодых женщин! Ваши горничные не успевали бы расшнуровывать вам корсеты и подавать нюхательные соли.)

– Ладно уж, сидите с Танькой дома, – смилостивился Кирилл. – Я сам привезу.

– Договорились! – Нина положила трубку и стала тормошить Пульсатиллу. Та опять сидела, уставившись в одну точку, будто в ней выключили мотор. Нина тронула ее за плечо. Черт побери! Как моментально проносится жизнь! Еще недавно они бегали с Пульсатиллой в одну школу, и вот теперь сидит здесь на кухне вместо подружки-девчонки сорокалетняя расплывшаяся тетка. Нине вдруг стало жалко и себя, и Татьяну. – Давай пока чайку или кофейку?

– Чего он сказал про меня? – Пульсатилла вдруг встрепенулась, подбородком указывая на телефон.

– Поинтересовался, давно ли ты здесь.

– А при чем здесь дурацкая шутка?

– Какая шутка? – Нина уже забыла собственные слова.

– Ну, ты ему ответила: «Неудачная шутка». Это про что?

– А, ерунда! Он сказал, что не прочь бы остаться у меня ночевать.

– Это он серьезно? – Пульсатиллу хлебом не корми, только дай узнать подробности чьей-нибудь личной жизни.

– Ты что, Кирилла не знаешь? Вагон апломба, хотя ему уже давно пора спуститься с небес.

Пульсатилла задумалась.

– Жаль. Он, в общем, был неплохой парень.

– Был. Пока удача его не испортила. И я еще не подкузьмила. Неправильно себя вела. Вместо того чтобы установить в семье паритет, жила только для него. Вот Кириллу и стало казаться, что он единственный мужчина в целом свете. Крыша поехала.

Уютно зашумел электрический чайник. Нина достала конфеты, варенье, коробку печенья.

– Тебе чай с бергамотом?

– A-а! Все равно.

Пульсатилла потянулась к коробке с конфетами:

– Сладкая жизнь!

Она, так же, как и Нина, как тысячи других женщин, регулярно с утра каждого понедельника снова и снова садилась на диету, но к концу недели как-то незаметно для себя с нее соскакивала, и не всегда с потерей килограммов. Чаще даже оказывалась с прибавкой в весе. В данный же момент она и не задумалась о фигуре.

– Настоящая женщина, к твоему сведению, и должна вот так! Жить только для своего единственного мужчины!

– Ты это о ком? – удивилась Нина.

– Да все о тех же. О мужьях.

– A-а! Понятно. – Жалость исчезла, и вместо нее Нина почувствовала раздражение. – Не помнишь, значит, как считала единственным и неповторимым своего собственного муженька и чем он тебе на это ответил? Или забыла, как пять лет назад самолично трахнула Кирилла по башке коньячной бутылкой?

– Не забыла. Но может, Кирилл с тех пор изменился? Жизнь его кое-чему научила?

– Научила, вот он немного и поутих. А приподнимется снова, так и опять будет точно таким же хамом.

– Можно провести опыт и посмотреть, – широко раскрыв глаза, взглянула на Нину Пульсатилла.

– Пусть любители ставят опыты на мышах, – ответила Нина. – Это безопаснее.

– Для мышей?

– Для всех. Опыты иногда бывают смертельными. Я, во всяком случае, пробовать не хочу! – Нина вздохнула. И пока Пульсатилла машинально накладывала себе полное блюдечко клубничного джема, Нина почему-то думала вовсе не о Кирилле, а о совсем малознакомом ей человеке по имени Юрий, приходившем в их контору сегодня утром. Интересно все-таки, есть ли у него семья? Наверное, есть. – Как говорят, от добра добра не ищут. Твой-то бывший муженек еще не созрел для проведения экспериментов?

– Финита ля комедия. – Пульсатилла беззаботно запихнула в рот ложку джема. – Не заходил и не звонил уже больше года. Даже девчонок с днем рождения в этом году не поздравил. Видно, решил, что они уже взрослые и им отцовское внимание ни к чему.

– Ты говорила, у него в новом браке кто-то родился?

– Родился. – Пульсатилла криво усмехнулась. – После того как у нас младшая дочка появилась, он еще все пыжился, все лапшу мне на уши вешал, что хочет сына. А сам опять только на девку и смог сподобиться. Теперь у него три дочери. – Пульсатилла вздохнула. – Три сестры. Правда, матери у них разные. – Она горестно подперла голову рукой. – Уже семь лет прошло с тех пор, как он от нас ушел.

– Ничего, воспитает и третью дочку. Последыши всегда самые любимые, – задумчиво сказала Нина.

У Пульсатиллы от обиды задрожали губы:

– Настолько любимые, что о детях от первой жены он даже забыл. Пластайся, дорогая, как хочешь! На нем я поставила жирный крест. Жаль, что нельзя изменить у девчонок его гены. Вытравить бы их серной кислотой! Видно, они-то теперь и дают о себе знать.

Нина вспомнила, в каком состоянии явилась подруга.

– Да расскажешь же ты наконец, что случилось?

У Тани при воспоминании о собственных невзгодах расслабились, опустились плечи, и вся ее крепко сбитая фигура приняла мешковатый вид. Ей, казалось, уже и не хотелось говорить о себе. В душе перегорел огонь возмущения, теперь в ней наступила тишина.

– Все старшенькая моя! – произнесла она вяло. – Оказалась вся в папашу! Упрямая – просто как черт! Утром сказала мне, что ночевать домой не придет. А час назад обрадовала тем, что решила выйти замуж. А когда я попыталась донести до ее сознания, что в таком случае уж тем более можно спокойно ночевать дома, она просто расхохоталась и отключила телефон. – Пульсатилла замолчала с трагическим видом. Нина тоже молчала, помешивая чай.

Пульсатилла потянула к себе еще одну конфету и начала снова:

– Замуж она, видите ли, собирается! За мальчишку-однокурсника. Ей еще два года в институте доучиваться, а уже не терпится грязные носки стирать и с пеленками возиться.

– Может, этот парень и есть ее единственный в целом свете? – заметила Нина, ставя чашку на стол. – Насчет пеленок не беспокойся, сейчас есть памперсы.

– На них тоже нужны деньги!

– Ну уж она пусть сама и думает об этом.

Таня только махнула рукой.

– О чем они думают в этом возрасте! Только о том, как выскочить замуж. Видишь ли, она у меня устала бороться за жизнь! – Огонек возмущения снова загорелся в глазах Пульсатиллы. – Так сама и сказала. В девятнадцать лет уже устала!

– И ты из-за этого тут металась как сумасшедшая?

– Попадись она мне под руку, я бы ее просто убила! – посмотрела на Нину Пульсатилла. – Я во всем себе отказываю, чтобы Вика получила высшее образование, а она мне заявляет, что ей все надоело и она хочет замуж! А меньшая, Катька, все это слушает, развесив уши!

– В девятнадцать лет трудно понять, что хорошо, что плохо. – Нина подлила себе еще чаю. – Я ведь тоже после третьего курса замуж выскочила за Кирилла. Да и ты, если не ошибаюсь, тоже старухой не была, когда Викой забеременела… Разве не помнишь?

– Ну и чем все закончилось? И у тебя, и у меня? – Таня подумала, что Нина рассуждает так спокойно, потому что у нее нет детей и она не может себе представить, что значит днем и ночью за них волноваться и беситься оттого, что они не понимают, казалось бы, элементарных вещей.

– Тем же, чем и у тех, кто выходил замуж и раньше, и позже нас и даже вообще никогда не выходил. Большинство моих знакомых сидят в своих квартирах и, скучая, гоняют чаи или мучаются, в одиночку воспитывая детей. Счастливых пар, по моим наблюдениям, на свете не так уж много! – заключила Нина, как точку поставила.

Пульсатилла почувствовала, что зря она со своими тревогами пришла к Нине. Успокоить ее могла любая другая женщина, пусть гораздо менее умная, чем Нина, но зато понимающая ее в полной мере, то есть любая женщина-мать, но не холодная, вполне довольная своим положением Нина. Пора было сменить тему разговора.

– Ой, как мужичка хорошего хоц-ц-с-са! – вдруг совершенно вроде бы не к месту сказала Таня и вальяжно потянулась всем телом, сразу превратившись в привычную с детства подружку – хохотушку и красавицу. Тут же, словно ей в ответ, раздался пронзительный сигнал домофона.

– Вот мужичок и пожаловал собственной персоной. – Нина пошла в коридор открывать. – Коньячную бутылку для самообороны на всякий случай возьми! – крикнула она уже от двери.

Таня вышла в коридор следом за ней.

– Ваша мама пришла! Водки вам принесла! – довольно противным голосом заблеял Кирилл в домофон.

Женщины переглянулись, открыли дверь и оставались в ее проеме все то время, пока скоростной лифт не поднял Кирилла на двадцать седьмой этаж.

4

Мужчина всегда судит о себе по своей работе и достижениям, самооценка женщины зависит от межличностных отношений. 70–80 % мужчин утверждают, что главнее всего для них работа, большинство женщин выше ставят семью. Вот почему если женщина несчастлива в личных отношениях, то она не может сконцентрироваться на работе. Если мужчина несчастлив на работе, он не может заниматься личными отношениями.

Мнение популярного журнала

Лиза после встречи в офисе с Ниной побежала не домой, а в редакцию. Во-первых, надо было получить деньги, а во-вторых, она хотела посмотреть собственный вышедший в свежем номере материал. Конечно, она могла бы сделать это и завтра, и еще через день, но… Откровенно говоря, Лизе не хотелось идти домой. Осенний вечер опустился на город, зажег многочисленные огни. На улицах было сухо и относительно тепло. Упавшие за день листья лежали желтым покровом на еще зеленой траве газонов. Сквозь стекла витрин были видны люди, рассматривающие товары в магазинах и сидящие в кафе. Лизе страшно захотелось вот так же, не торопясь, усесться за столик, сделать заказ и, никого не ожидая, спокойно пить кофе или тянуть прозрачное вино из бокала. Потом поесть, расплатиться и уйти, зная, что дома никому не надо ничего говорить, нет нужды по дороге заходить в магазин, не надо вспоминать, остались ли на завтра продукты, детское питание, соки. Она хотела бы, придя домой, сначала беззаботно погрузиться в ванну, потом выпить еще чашечку кофе и, наконец, с легким сердцем и со свободной душой усесться за компьютер. Закончить к полуночи статью и посмотреть последние написанные страницы своей будущей книги. Лиза не сомневалась, что книга вызовет интерес. Теперь она шла в редакцию, ловко лавируя среди прохожих, иногда ловя на себе взгляды ухоженных женщин и молодых мужчин, и вспоминала, как днем чуть не с боем вырывалась из дома.

Утро было кошмарным. Она готовила завтрак на кухне и упустила из виду, что в комнате, где она оставила Сашку, установилась подозрительная тишина. Лиза прошла в детскую: сын босиком, без штанов, в одной пижамной куртке стоял на подоконнике и дразнил голубей, усевшихся на соседнем балконе. Голуби настороженно косили на Сашку круглыми глазами, но не улетали.

– Кыш! – не выдержав, громко закричал он на них и замахнулся рукой. Еще секунда, мальчик потерял бы равновесие и упал с подоконника, если бы подскочившая Лиза не успела его подхватить. Стопы у ребенка были ледяными. Лиза закружила его по комнате, повалилась с ним на диван и, не давая ему опомниться, стала запихивать его упругие, твердые и сильные ноги в мягкие туннели колготок. «Только бы не простудился!» – думала она. Сашка, втайне опасавшийся, что ему попадет за подоконник и голубей, относительно легко позволил надеть на себя рубашку, штаны, а поверх еще вязаный жилет. В квартире было прохладно.

– А ты ведь еще не умывался! – вспомнила Лиза, закатала ему рукава выше локтей и потащила в ванную. Время упустить было нельзя – Сашка терпеть не мог умываться, поэтому неожиданность и натиск в этом деле были главными слагаемыми успеха.

«Он у тебя ужасно избалован», – говорил Лизе отец в те редкие дни, когда приходил к ней в гости. «Ты не умеешь его воспитывать!» – внушала мать, когда Лиза забегала с Сашкой ее навестить.

К счастью, Сашкины бабушка с дедушкой с другой стороны не проявляли к ним никакого интереса – Лиза, таким образом, была избавлена от необходимости выслушивать еще и их советы. Проблемы разрешать всегда легче издали – это она поняла с тех пор, как родился сын. Почему же он родился именно таким – непослушным, упрямым, болезненным, – было выше ее разумения. Ее бывший муж, Сашкин отец, бравый молодой офицер, после того как они разошлись с Лизой официально, женился во второй раз, к ним заходил редко – раз в год, когда приезжал в Москву в отпуск. Оставаясь с Сашкой, он явно скучал, да и мальчику был безразличен. Сашка не чувствовал в нем отца и с гораздо большим удовольствием играл с дедушкой. Никто по большому счету на общении не настаивал, и Лиза поняла, что никому они с Сашкой и не нужны. Все были заняты своими делами. Получается, что жила она с сыном практически одна, не считая Гали, работавшей у нее няней.

Галя с ее характерным южнороссийским говорком была девушкой умной, приятной, со средним педагогическим образованием и не претендовала на высокую оплату своего труда. Лиза хоть и являлась потомственной москвичкой, но тоже, как и южанка Галя, жила на съемной квартире и платила за жилье сама. Няня, девушка, самостоятельно пробивающаяся в жизни, так же как и сама Лиза, была ей ближе, чем многочисленные занятые собой родственники.

Терпеливо выдержав сопротивление – Сашка во время умывания размахивал намыленными кулаками и специально целился ей в лицо, – Лиза выпустила его и отправилась в кухню. Времени на прогулку с ним у нее уже не оставалось. Еще нужно было сварганить что-нибудь на обед. Выпущенный из ванной, Сашка вновь отправился на охоту за голубями. Теперь он стал целиться в них из ружья дротиками с присосками.

– Яичница остывает, пойдем! – позвала Лиза сына.

Неизвестно еще, пошел бы он сразу или нет, но, к счастью, птиц кто-то спугнул, и на соседнем балконе пернатых не осталось. Вяло поковырявшись вилкой в яичнице, Сашка схватился за сдобный сухарь, который непостижимым образом вытянул из довольно далеко убранной вазочки. Вместе с сухарем он сполз с табуретки и спрятался под столом. Лиза была вынуждена сделать вид, что ничего не заметила. Ей требовалось наконец заняться приготовлением обеда, но вначале был необходим глоток кофе.

«А как же живут другие? У которых нет денег, жилья и родственников? – успокаивала она себя, пока растворимый суррогат порциями проникал в ее желудок. – Как живут? Так и живут, может быть, гораздо хуже, чем я. Но большинство матерей все-таки не пишут книги, не работают в журналах. Если бы мне не нужно было ехать сегодня на интервью, утро не оказалось бы испорчено. Мы пошли бы с Сашкой гулять, потом вместе смотрели мультики, потом обедали… В общем, проблема заключается в том, что я не могу, как другие, терять время, сидя с ребенком дома!»

Машинально она скатывала кругляшками фарш, кипятила в кастрюльке воду для супа. «Но для того чтобы сидеть дома с ребенком, нужен кто-то, кто мог бы зарабатывать деньги. Например муж. У меня его нет, и он мне не нужен. Я должна сама делать карьеру, платить за квартиру, содержать няню… И мне уже двадцать шесть лет».

Чей-то голос, очень похожий на голос мамы, тут же ей возразил: «Зато, если ты сядешь с ребенком дома, он не будет нервничать оттого, что ты все время куда-то уходишь, и перестанет капризничать!»

Она отвечала: «Еще неизвестно, перестанет или нет. Но если я буду сидеть дома – я точно сойду с ума! Не выдержу, не смогу. Ему исполнится семь, мне – тридцать. Мне придется начинать карьеру сначала. А погрузиться на несколько лет только в заботы о ребенке, думать о продуктах, тряпках как о главном – сама мысль об этом ужасна. Я уже буду не я в таком случае. Ребенок сожрет меня без остатка. Нет, ни за что. Вот я поеду сейчас брать интервью, вечером сяду за компьютер, стану писать книгу. И что бы ни говорили вокруг, буду ощущать свою ценность, двигаться, мыслить, чувствовать себя человеком, а не курицей, способной только высиживать яйца».

– Хо-чу-у-у гу-у-уля-я-ять! – раздался пронзительный вой из-под стола. Это сын, видя, что мать не обращает на него внимания, решил напомнить о себе.

– Теперь жди Галю. Пойдешь гулять с ней после обеда, – как можно более непринужденным тоном сказала Лиза и полезла в пакет за морковкой. – Надо было сразу вставать с постели. Я предупреждала, что мы можем не успеть на прогулку.

Сашка вылез из-под стола, бросился на пол и стал изо всех сил молотить ногами.

– Сейчас придут соседи снизу узнать, кто это стучит им над головой! – нарочно равнодушным голосом предупредила Лиза.

– Не приду-у-ут! – продолжал вопить Сашка.

«Мама рассказывала, что в детстве я тоже была упрямая как ослица. – Лиза, сдерживаясь изо всех сил, чистила лук. – Впрочем, я, наверное, упрямая и сейчас. – Луковые слезы капали с ее щек в миску, где уже плавали очищенные кругляки картофелин. – Только бы не сорваться! – думала она. – Раз утро пропало, надо отвлечься, думать об интервью. Вечером, когда я вернусь, останется немного: почитать ему на ночь книжку – и в постель. А потом я смогу заняться настоящей работой».

Лиза повернулась к плите и принялась бросать овощи в кастрюльку. Сашке надоело орать, он поднялся с пола, сделал вид, что стреляет в мать из ружья, и, не получив на это никакой реакции, как ни в чем не бывало пошел в комнату, унося с собой вооружение. Лиза вымыла руки – не прежние изнеженные ручки все в колечках и браслетиках, а настоящие рабочие руки с парой сломанных ногтей на указательном и среднем пальцах, с тыльной стороны немного обветренные, с ладонной – шелушащиеся. Когда последняя картофелина была порезана и запущена в кастрюлю, некий странный запах, распространившийся из комнаты, примешался к аромату овощного супа. Лиза пошла посмотреть, чем же все-таки занялся сын. Результат превзошел ожидания. Сашка раскрыл единственную Лизину коробочку французских духов и с воодушевлением разливал ароматную жидкость по трем машинкам-цистернам из своего нового набора. Накануне только Лиза объяснила ему, что в одной из них перевозят молоко, в другой – квас, а в третьей – бензин. По логике вещей в разные цистерны следовало бы заливать разные жидкости. Но Сашка схватил один флакон.

– Позволь мне узнать, – Лиза почувствовала, как от ярости у нее заболела голова, – почему ты выбрал именно духи, а не воду, молоко или компот?

Ей так было жалко этот флакон! Она купила его на первые деньги, заработанные в журнале, в первый год, как приехала домой после второго неудавшегося замужества. Купила, несмотря на полную неустроенность быта, в день, когда получила свидетельство о разводе, и очень их берегла, потому что любимый аромат придавал ей силы и поддерживал уверенность в себе.

Глазенки у Сашки слегка округлились. В голосе матери он почувствовал нечто неожиданное. Сначала он немного потупился, как бы в смущении, а потом картинно развел пухленькими руками:

– Не знаю!

– Ты разлил мои духи! – строго сказала Лиза. – Получилось, что ты их как будто сломал. А если я сейчас возьму и сломаю твои машинки? Это же будет нехорошо?

– Ломай, пожалуйста, – повел плечами Сашка.

– Ах, ломай? – Лиза взяла одну из цистерн и спрятала в кулаке.

– Я знаю, что ты не сломаешь! – изо всех сил закричал Сашка, и крупные слезы сами покатились у него по щекам.

– Да, я не буду ломать. – Лиза поставила цистерну на место. – Потому что я тебя люблю. А ты меня любишь?

– Я не ломал! Не ломал! – закричал Сашка, не отвечая на основной вопрос.

– Но духов теперь у меня нет. – Лиза села на край дивана, по которому расползлось темное масляное пятно. Благоухало от него по всей квартире. Она вспомнила, сколько у нее было прекрасных вещей, когда она жила с родителями. Теперь не осталось почти ничего, чем бы она дорожила. Только компьютер и духи. Духи стали символом ее женственности. Вернуть их было нельзя, и даже новый флакон не смог бы заменить ей старый. Нужно встать и пойти посмотреть, как там суп. Но Лизе стало все равно, что будет с супом. Ей хотелось заплакать, но она не могла. Сашка подошел к ней с чашкой в руках.

– Подержи, – сказал он и начал изо всех сил трясти над чашкой одной из машинок. Действительно, несколько капель вырвались наружу и упали на хозяйский ковер, но в чашку возвращаться не захотели.

– Придется мне теперь брать в сумку твою машинку, – устало произнесла Лиза.

– Зачем? – не понял Сашка.

– Чтобы хорошо пахло. Уж если не от меня, так хоть из сумки.

Сашка на это ничего не ответил, уложил машинку в коробку, убрал ее в шкаф, достал альбом с карандашами и как ни в чем не бывало уселся рисовать.

«Пай-мальчик», – не без иронии подумала Лиза и пошла в кухню. Суп был практически готов. Она посмотрела на часы и стала собираться. Надела черные брюки, яркий красный свитер, натянула на голову рыжий парик. Пять лет назад парик у нее был, как у Мэрилин Монро. Она делала такой же макияж и гордилась сходством со знаменитой актрисой. Теперь это сходство стало ей неприятно. Она хотела быть самой собой и терпеть не могла разглядывать старые фотографии. А рыжий парик сделался теперь необходимостью, а не данью оригинальности. Там, в Забайкалье, после родов Лизины собственные волосы стали вялыми, потускнели, плоско прилипали к голове и к тому же начали сильно вылезать. Парик был средством защиты и одновременно тюремщиком – без него она теперь не могла обойтись. Рыжие в искорку волосы, завитые в спиральки, струились от ее лица во все стороны – по плечам и спине, – они придавали особую пикантность ее внешности. Никто не подозревал, что Лиза носит парик, – так они органично смотрелись. Лишиться этого имиджа означало выставить себя на посмешище. И что было самым плохим – сколько Лиза ни пыталась справиться с этой проблемой, сколько ни ходила по врачам и косметическим салонам, результат оставался прежним. Уже прошел почти год, как она рассудила: будь что будет. Были же, в конце концов, среди актрис и певиц и совершенно лысые женщины. Та же Эдит Пиаф к концу жизни прической похвастаться никак не могла. Правда, парик она не носила, но Лиза пока еще не была готова без него обойтись.

В дверь позвонила Галя. Сашка как сидел за столом, так и остался сидеть.

– Пойди поздоровайся, – велела ему Лиза.

– Привет, – с деловым видом буркнул сын со своего места, как будто рисование было первейшим его увлечением.

Галя понимающе улыбнулась Лизе.

– Чем это у вас пахнет? Ремонт в соседней квартире делают? – спросила она, раздеваясь.

– Наверное.

Лиза собрала свою сумку, надела куртку, не забыв бумажку с адресом.

– До свидания, Саша! – Она подошла поцеловать сына.

Он махнул в ее сторону рукой и проговорил:

– Пока! Пока!

– Суп на плите, творожники в холодильнике, – сказала Гале Лиза и закрыла за собой дверь. Ура! Теперь она была свободна на долгие пять часов! Она шла к метро, смотрела по сторонам и наслаждалась жизнью. В вагоне метро оказалось свободное место. Она села и практически сразу же закрыла глаза. «Как чудесно, что впереди целых шесть остановок! Можно наконец обдумать вопросы будущего интервью». Вокруг входили и выходили люди, рядом с ней вставали и садились пассажиры, а Лиза сидела с закрытыми глазами и чувствовала себя Наполеоном периода итальянской кампании. А окружающим, во всяком случае тем, кто случайно обратил внимание на рыжеволосую девушку, дремавшую на сиденье в углу, казалось, что перед ними сидит человек, отработавший по меньшей мере одну за другой пару ночных смен без перерыва.

Вечером народ из редакции повалил по домам. Впрочем, всех сотрудников было не так уж и много. В отсеке, ведущем к кабинету главного редактора, ярко горел свет.

«Нет, мне сейчас не туда!» Лиза свернула к комнаткам бухгалтерии. Там люди тоже еще были на месте.

– Деньги перечислили на мой счет? – просунула Лиза голову в дверь.

– Должна была уже получить! И истратить! – хором сказали две девушки, не отрываясь от компьютеров. Они знали Лизу по голосу. – Не мешай, закрываем месяц! Много работы!

Лиза послала воздушный поцелуй, который девушкам некогда было получить, и побежала к себе в отдел. На полу горкой лежали пачки с вновь вышедшим номером журнала. Торопясь, она разорвала пальцами полиэтиленовую упаковку и уставилась в оглавление, покусывая губу. Вот в середине номера ее статья. Лиза наспех пробежала глазами нужные полосы и посмотрела первую, вторую и последнюю страницы обложки. Анонса статьи на обложке не было.

«Ведь Татьяна Михайловна мне обещала!»

Лиза снова закрыла журнал и внимательно рассмотрела обложку. Известная певица была сфотографирована на ней стоящей на четвереньках и в расстегнутой до пупа рубахе, так, чтобы во всех подробностях была видна искусно сделанная косметологами грудь. Лицо поп-дивы тоже было недавно исправлено и подтянуто, а заодно покрыто боевой раскраской наиболее агрессивных индейских племен.

«С тех пор как я вышла замуж, чувствую в себе необыкновенный прилив сил!» – прямо по фотографии жирным красным шрифтом были выведены слова певицы, и помещались они где-то между нижней частью ее живота и верхней третью бедер. Ее глаза, будто в подтверждение этих слов, ненатурально блестели, как у маньяка, подстерегающего в подъезде очередную, сто пятую жертву.

Лиза смешно надула щеки, сказала: «У-уф-ф!» – и опустилась на стул, собираясь прочитать свою статью. Сзади раздались чьи-то шаги. Длинная тень выросла за ее спиной и быстро добралась до подоконника.

– Что тут сидишь в полутьме? – Это появилась Татьяна Михайловна, женщина не по годам спортивная, всегда пребывающая в ровном деловом настроении.

«Откройте секрет вашей молодости», – иногда просили Татьяну Михайловну девчонки из бухгалтерии. «Он очень прост, – смеялась она. – Вы вот читаете наш журнал и тут же забываете все, что там написано. А я всегда следую собственным советам».

Лизе было непонятно, говорит Татьяна Михайловна это в шутку или всерьез.

– Вы же обещали дать художнику анонс моей статьи, чтобы поместить на обложку! – встала навстречу ей Лиза.

– Я помню, но сама посмотри на фотографию! – Татьяна Михайловна присела на стул за соседним столом. – Место, чтобы поместить анонс, оставалось только на сиськах этой дивы. Но, во-первых, что бы сказала нам эта певица, закрой мы текстом предмет ее гордости? А во-вторых, ты хорошо помнишь слова, которые вынесла в подзаголовок? «Энгельс был прав, утверждая, что богатство мужа превращает жену в рабыню». Кто бы потерпел этакую двусмысленность? Муж-миллиардер, счастливый хозяин этого бюста, наслал бы на нас группу киллеров. Скажи спасибо, что главный вообще не выкинул твою статью из этого номера. Тоже нашла кого цитировать в наше время – Энгельса!

– Так эта цитата и придает пикантность всему материалу! Нынче, однако, забыты старые общеизвестные истины.

– Не будем спорить, Лиза, – устало сказала Татьяна Михайловна. – Как поживает твоя дочка? Растет, поправляется?

– У меня сын.

– Да, я вспомнила, дочка у Лены из бухгалтерии. Нарожали тут, таблеток от склероза не хватит, чтобы про всех не забыть. Но ты пиши, девочка, дальше! Главный сказал, что ты способная и тебя можно потихоньку продвигать. Смотри не зазнавайся, это я тебе по секрету сказала. И старайся! – Татьяна Михайловна выразительно постучала пальцем по обложке, и палец пришелся как раз на лоб певицы. – Но вот скажи, дорогая, – глаза Татьяны Михайловны хитро прищурились, – ты вот пишешь свои разоблачительные статьи. А не думаешь, что большинство читательниц тебя не понимают и только и мечтают, как бы подцепить богатенького Буратино. В конце концов, не так уж плохо, когда у мужа много денег!

– Плохо, когда он пользуется тем, что у жены их мало и ее жизнь целиком зависит от его расположения или нерасположения, – серьезно ответила Лиза.

– А если любишь? Какой же выход? – Видно, что разговор этот был интересен самой Татьяне Михайловне.

– У женщины должно быть свое занятие, способное ее прокормить.

– При советской власти так и было, – улыбнулась шефиня. – Женщины тогда говорили о себе, что они похожи на вьючных животных, работающих и на производстве, и дома, а в газетах во множестве публиковали статьи, в которых журналисты и общественные деятели всерьез ратовали за то, что мужья должны зарабатывать столько, чтобы жены спокойно могли сидеть дома и воспитывать детей. Ты-то этого не можешь помнить, ты слишком молода, но твоя мама наверняка знакома с этими дискуссиями.

– Моя мама не работала с тех пор, как вышла замуж, – ответила Лиза и прямо посмотрела в ухоженное лицо начальницы. – А я хочу стать хорошим журналистом!

– Ну что ж, похвально! – Татьяна Михайловна тяжело оперлась о стол, но встала со стула вполне грациозно. Лиза подумала, что, несмотря на стройность и моложавость, у начальницы болит поясница, но она никому об этом не говорит. Шефиня мягко повернулась на невысоких, но изящных каблучках и подмигнула Лизе: – Бог в помощь, девочка! Раньше бы сказали: «Вперед, к новым трудовым свершениям!» – Она сделала Лизе ручкой и пошла по своим делам.

«Да, вот такой, как она, я тоже хотела бы быть к своим пятидесяти годам! – подумала Лиза, в третий раз открыла свою статью и задумалась. – Или такой же, как Нина…»

В первую же минуту, как только Лиза вошла в комнату, она узнала женщину, о которой должна была написать статью. Она растерялась, не зная, как представиться Нине. Не спросишь же: «Вы меня не помните? Это я когда-то увела от вас мужа». И хотя последнее их свидание вышло вполне дружелюбным, Лизе тяжело было вспоминать, что тогда, пять лет назад, она оказалась не права.

Лиза протянула Нине визитную карточку и вдруг поняла, что собеседница ее не узнала. Лиза удивилась, сначала не поверила, но потом вспомнила про парик, увидела, как отстраненно держится Нина, и успокоилась.

«Не узнала, тем лучше. Если вспомнит, значит, после поговорим. А сейчас главное – работа».

И Лиза действительно собрала хороший материал. При этом ее искренне порадовало, что Нина после развода не опустилась, не растерялась, а, наоборот, поднялась и теперь живет той жизнью, которую выбрала сама. При этом Лиза невольно вспомнила о своей матери, и сравнение это оказалось, конечно, в пользу Нины.

«Я напишу хорошую статью! – решила она. – Если Нина позволит, расскажу читателям о ее разводе и поставлю проблему: что лучше – жить так, как хочешь, не имея семьи, или подавлять себя в угоду близкому человеку?»

У Лизы уже зачесались руки сесть за компьютер, но тут в тишине комнаты затрезвонил ее мобильный телефон, да так отчаянно, что у нее сразу возникло ощущение: что-то случилось. И точно. Голос Гали, а это звонила она, был напряжен.

– Лиза, ты где? У Саши поднялась температура. Пока тридцать восемь и три. Что ему дать из лекарств? Ты скоро приедешь?

Как всегда, когда у Сашки поднималась температура, Лизу охватывала паника. Разговоры типа «Все дети болеют, ничего особенного» были не для нее. Когда Сашка заболевал – а случалось это довольно часто, – она всегда вначале чувствовала ужас и желание убежать куда-нибудь на край света, чтобы от этого ужаса скрыться. Конечно, она никуда не бежала и сама решала все исходящие из текущего момента задачи, но чувство ужаса, противная слабость в ногах, замедленная способность соображать, покрывающиеся холодным потом руки и сердцебиение настолько были противны ей, что даже снились в ночных кошмарах. Одна мысль о том, какой Сашка становится больной – жалкий, тяжелый, красный, покрытый испариной, – могла привести ее в состояние болезненной слабости. Лиза боролась с ней. Ей не на кого было переложить заботы о сыне. И она старалась не обращать внимания ни на свое сердцебиение, ни на слабость, а заставляла себя делать то, что нужно – поить его лекарствами, следить за температурой и ждать. Ждать – вот что было тяжелее всего. Поможет или не поможет лечение – каждый час ожидания становился для нее пыткой. В такие часы Сашка лежал с полузакрытыми глазами и стонал. Запихнуть в него лекарство было проблемой. И тогда она еле сдерживала себя, чтобы не стучать без разбору во все чужие двери, не бегать по улицам и не кричать дурным голосом: «Помогите! Скорее! Кто-нибудь! У меня умирает ребенок!»

В последний год Лиза научилась сдерживаться, но глупые мысли все равно лезли в голову. «А если лекарство не поможет?» – с замиранием сердца думала она. Но лекарство, к счастью, до сих пор рано или поздно помогало. Сашкин организм справлялся с болезнью, но каждый раз, когда он заболевал вновь, ее кошмар повторялся сначала. Ничего на свете не было для нее страшнее тех ночей, когда сын болел.

И вот теперь у него снова поднялась температура. Месяца не проходит, особенно осенью, чтобы он не заболел. А ведь она старается не посещать с ним публичные места! Не стремится к тому, чтобы он был в контакте с другими детьми. На прогулки они ходят в парк. По магазинам она носится одна, благо у нее есть Галя. И все равно, все равно… Наказание!

Как она мечтала, что с самого раннего возраста будет закалять сына, запишется в туристическое общество, станет брать его с собой в поездки, ходить вместе в бассейн! Какие поездки, когда он бесконечно болеет – то уши, то сопли, то кашель, то живот! Она и не подозревала, что материнство – такой тяжкий крест! Она думала, если человек способен зарабатывать деньги – он в состоянии вырастить ребенка. Теперь же вся жизнь оказалась переиначенной, перекроенной, подчиненной только одному – сыну, маленькому существу, которое радует ее далеко не всегда, но без которого она просто не мыслит своей жизни.

– Галя, лекарства на полке в шкафу. Если температура не опустится через час, поставь еще жаропонижающую свечку! Я выезжаю с работы.

– Ты же знаешь, со свечкой он даже не позволяет к себе подойти!

Лиза поняла, что Галя шепчет специально, чтобы Сашка не слышал.

– Я знаю, я выезжаю!

Она захлопнула журнал, засунула его в сумку, машинально поправила рыжий парик и выскочила на улицу. Ничто уже теперь не имело для нее значения: ни желтые листья, ни теплый вечер, ни прелестное небо, внезапно очистившееся от облаков, темно-синее над ней, но еще светившееся розовым далеко за домами. И люди сидели точно так же в кафе, и продавцы всякой мелочи колготились у метро, но Лизе безразличны стали витрины магазинов, яркие развалы книжных лотков. Она устремилась в метро, смешавшись с толпой усталых, запыленных городом пассажиров, и считала минуты, за которые ей удастся добраться как можно скорее.

Практически около дома снова зазвонил мобильник. «Сашке плохо!» – бешено заколотилось сердце. Но нет, в трубке звучал знакомый мужской голос.

– А, папа! Привет! Как мои дела? Неважнецки. Сашка опять заболел. Вот бегу домой. Ты тоже заедешь? Отлично. Только на угощение не рассчитывай, неизвестно, что с ним. Деньги? Да, деньги не помешают, только в придачу к ним не рассказывай мне, пожалуйста, какой ангельский ребенок твоя четырехлетняя дочь, моя сводная сестра. Я этого сейчас не вынесу, папа. На фоне Сашкиных болезней рассказы о прекрасных чужих детях кажутся мне добросовестным заблуждением.

– Что это значит? – раздалось в ответ.

Лиза напряглась.

– Но, папа… Когда после моего отъезда ты развелся с мамой и женился на любовнице, с которой, как оказалось, поддерживал отношения многие годы, я тебя поняла. Но считать своей родной сестрой твою дочь от нового брака я не могу, хотя желаю ей всяческих благ. Почему не могу? Очень просто – из эгоизма, папочка. Мы все эгоисты, включая тебя. Ты не захотел больше жить с мамой, хотя прекрасно знал, какой трагедией будет для нее развод. Я из эгоизма не признаю твою дочь – ведь она отняла у меня отца! Мы с ней теперь делим тебя на двоих, и, подозреваю, той девочке достается больше, чем мне. Кроме того, невольно она отняла у меня твои деньги.

Лиза так устала за этот день и так разволновалась по поводу Сашки, что ей было все равно, что подумает про нее отец. Она бежала по темной улице и говорила ему то, что думает, впервые в жизни. Может быть, говорила ему сейчас и не очень справедливые вещи, но она чувствовала, что не в состоянии больше вежливо улыбаться, слушая рассказы отца о его новой семье.

«Обидится – ну и пусть, – думала она. – Вся наша жизнь состоит из обид и побед. И мама тоже вправе на него обижаться. Но отец слишком умен, чтобы не понимать правды».

– Да, папочка, конечно, ты помогаешь мне материально, – сказала она вслух и подумала: «Не слишком большая помощь. И не очень, кстати, частая, но все равно я и за это ему благодарна. Мама вообще не имеет возможности мне помогать». – Папа! – Лиза почти кричала на всю пустынную уже улицу. Голос ее гулко разносился, эхом отражаясь от стен домов. – Конечно, никто не выгонял меня из дома! Но… Как мне было жить в этом доме с мамой? Она почти помешалась после твоего ухода! Мне даже показалось, что вначале она возненавидела меня за то, что ей пришлось отдать столько сил мне, вместо того чтобы что-то сделать для себя. Даже сейчас, когда прошло уже четыре года со времени вашего развода, она не может успокоиться и свыкнуться с мыслью, что ты женат на другой женщине. – Лиза замолчала, выслушивая ответ. Потом уже гораздо тише проговорила: – Ну не буду, не буду говорить такие невозможные слова! Я знаю, что сама решила жить отдельно… Я это помню! Приходи, я действительно буду тебе рада. И не только из-за денег. Мне хочется поговорить с тобой о моей работе. Ой, не рассказывай, что твоя новая жена считает, что самое главное в жизни женщины – воспитание детей. Мама тоже когда-то так считала. Все, папа! Больше ничего обидного не скажу! Приходи! Если у Сашки температура будет не очень высокая, поговорим!

С этими словами Лиза как раз дошла до подъезда и открыла замок своим ключом.

5

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Лев Толстой

…Женщины были большой силой в кланах, да и везде вообще. Случалось, что они не останавливались перед смещением вождя (племени) и разжалованием его в простого воина. Обычно в доме господствовала женская половина; запасы были общими; но горе тому злополучному мужу или любовнику, который был слишком ленив или неловок и не вносил своей доли в общий запас.

Сколько бы ни было у него в доме детей или принадлежащего ему имущества, все равно каждую минуту он мог ждать приказания связать свой узел и убираться прочь. И он не смел даже пытаться оказать сопротивление; дом превращался для него в ад, и ему не оставалось ничего другого, как вернуться в свой собственный клан (род).

L. H. Morgan. Ancient Society, London, 1877, p. 455

Если рассматривать вечером с улицы освещенные окна домов, жизнь людей в них представляется ясной, как на ладони. Вон на открытом балконе прикреплены детские санки и велосипед. Здесь живут любители подвижного отдыха, и хотя их дети уже давно выросли и уехали из дома, санки и велосипед будут висеть на этом балконе до скончания века. Во-первых, потому, что в квартире очень маленькая кладовка, а во-вторых, все это богатство может пригодиться кому-нибудь еще: не внукам, так знакомым, не знакомым, так все равно – висит, хлеба не просит. Другой балкон в этом же доме, превращенный в лоджию хозяином побогаче, аккуратно обит импортной вагонкой, выкрашен в натуральный желто-коричневый цвет. Там уместился не только умело сколоченный шкафчик, но еще и маленький столик, и табуретка. Хозяин дома обожает сидеть на лоджии летними вечерами, пить пиво и курить, сбрасывая пепел на высаженные на нижнем этаже настурции. Когда соседка снизу сушит на своем балконе белье, он прожигает ей пеплом простыни или пачкает наволочки, опрокидывая набитую пепельницу, но на эти пустяки, кроме самой пострадавшей стороны, мало кто обращает внимание. Так и живут своей самостоятельной жизнью по вечерам в однотипных квартирах за совершенно разными окнами люди. И все это носит скорее признаки пофигистского восточного быта, чем аккуратную упорядоченность городов европейской цивилизации.

Вот и этим вечером в кухонном окне на третьем этаже обычной панельной девятиэтажки горел уютный желто-розовый свет. Польский абажур, сделанный в стиле готического витража – растительный орнамент, цветы и бабочки из желтого, розового и зеленого стекла, – был опущен над столом настолько, чтобы давал яркое освещение и в то же время не биться об него головой. Невысокая женщина чистила картофель у раковины и время от времени проверяла кончиком пальца степень размороженности двух недавно купленных рыбин, оценивая таким образом их готовность оказаться на сковородке. Две толстые темно-серые камбалы, истекая, оттаивали в тазике, теряли холодную недоступность и превращались из пусть и замороженных, но гордых обитателей морских глубин в банальный продукт питания, предназначенный на ужин. Вот во входной двери щелкнул ключ, поворачиваясь в замке, и сам хозяин вошел в квартиру, поставив свой потертый, но вполне еще пристойный кожаный портфель на ящик для обуви.

– Юрик, это ты?

Настя бросила недочищенную картофелину в раковину и вышла в прихожую, мельком взглянув на себя в зеркало. Пикантность ее внешности заключалась в нескольких темных родинках, разбрызганных природой по лицу и шее. Зеленые глаза и смуглая кожа в сочетании с аккуратным носиком и довольно крупным ртом создавали впечатление опасного очарования, какое придают сказочники колдуньям вроде Хозяйки Медной горы. Однако с колдуньями этими надлежит держать ухо востро: чуть-чуть зазеваешься или скажешь что-нибудь неприятное – будешь потом бегать по лесу всю жизнь на четырех лапках, превращенный их озорством в мышку или бойкого лягушонка. Возможно, недаром ужасный король Англии Генрих VIII велел отрубить голову своей второй жене Анне Болейн, предварительно обвинив ее в колдовстве, – точно такие же родинки, как у Насти, носила несчастная Анна на своем королевском личике и шейке.

– Ты еще кого-нибудь ждешь? – В полумраке коридора неясно блеснули стекла Юриных очков, и распространился уже порядочно выветревшийся за день запах знакомого мужского одеколона.

– Мне никто не нужен, кроме тебя! – Настя привычно подставила щеку для поцелуя. – Скорей рассказывай, получилось ли устроиться на новую работу? По телефону было плохо слышно, да ты и сказал мне всего два слова.

– Тебе непременно нужно было поступать в педагогический. – Юра с усталым видом снимал в прихожей пальто. – Когда ты задаешь мне вопросы, я чувствую, будто меня снова вызывают к доске.

– Не выдумывай! – Настя вернулась к раковине и взялась за картошку. – Нормально я задаю вопросы. Не хуже и не лучше, чем у других. Но ты не ответил. Ты ходил к Артуру Сергеевичу или нет?

– Ходил.

– И с каким результатом?

Юра повернулся к Насте спиной, чтобы повесить пальто и снять ботинки.

– Чем у нас так вкусно пахнет?

– Пока еще ничем. Я долго буду ждать вразумительного ответа?

На это Юра порылся в портфеле и вытащил сложенный вдоль уже довольно потертый журнал.

– Обрати внимание, как советует разговаривать с мужчинами одна известная актриса. Где это напечатано? Сейчас найду. Вот слушай: «Мужчина постоянно сравнивает свою жену с другими женщинами. Поэтому в семье очень важно делать все, чтобы мужчина хотел быть именно с тобой. Если он сделал на три копейки, хвалите на пять рублей, и тогда он действительно сделает что-нибудь выдающееся».

– Все ясно. – Настя с раздражением бросила картофелину в раковину. – Тебя не приняли, и ты заговариваешь мне зубы. Все мои усилия сделать из тебя человека в очередной раз пошли насмарку. – Настя резко повернулась, забыв, что она не на каблуках, и правая тапочка при этом резко слетела у нее с ноги.

– Человек – это звучит гордо! – Юра, сложив на груди руки, будто собачка, несущая поноску, поднял и положил тапочку Насте под ногу. – Гав-гав!

– Как надоело мне твое дурачество! – Настя оперлась руками о раковину и говорила, уже обращаясь к плавающим в воде картофелинам, а вовсе не к Юре. – Ты молодой, здоровый, способный! С хорошим образованием, чувством юмора, приятной внешностью! Ты давно мог бы сделать прекрасную карьеру! Почему ты позволяешь себе равнодушно плыть по течению? Почему спокойно смотришь, как жизнь проходит мимо тебя? Почему тебя устраивает растительное существование?

Юра встал с корточек, чуть сгорбившись, подошел к окну. Сотни освещенных кухонь и комнат смотрели в его окно, словно спрашивали, чем же все это закончится.

– Моя жизнь меня устраивает, – сухо сказал он. – Возможно, я не тот человек, который мог бы сделать тебя счастливой. Поэтому я предлагал тебе не раз: давай разойдемся, разъедемся по нашим квартирам, поживем в одиночестве хотя бы какое-то время!

Настя отряхнула руки, подошла к нему, заглянула в глаза, и он в который раз отметил красивый излом ее бровей. Удивительно, но этот излом его больше не волновал.

– Я молодая женщина. – Голос Насти теперь звучал скорее жалобно, чем напористо. – Пойми меня! Было бы хорошо иметь виллу на Канарских островах или дом на Рублевском шоссе, но я понимаю, что нам это недоступно. Я и не требую многого. Но почему ты не хочешь приложить никаких усилий для того, чтобы оставить свой институт, в котором ты только и делаешь, что треплешься на занятиях со студентами о всякой ерунде и почти не занимаешься наукой, и попробовать себя в другом деле! Неужели тебе будет хуже, если вместо очень средней по нынешним временам зарплаты ты станешь получать гораздо больше? Мы сможем тогда поехать отдыхать куда-нибудь в Европу, купим новую мебель, машину и будем жить как современные люди! И в конце концов – она, как кошка, потерлась щекой о его плечо, – мы еще не поженились с тобой, чтобы уже расходиться…

В этом разговоре для Юры не было ничего нового – все это он слышал уже тысячу раз. Но каждый раз невольно он опять оказывался втянутым в обсуждение одной-единственной проблемы: почему они не могут жить как все нормальные, современные люди.

– Ну чем тебе плохо живется, я не понимаю! – Он отстранился от Настиного лица и даже отошел на шаг, чтобы таким образом сохранить хоть какое-то подобие самостоятельности. – Я зарабатываю достаточно, чтобы не голодать, покупать книги и быть более-менее прилично одетым. Твоего заработка для тебя тоже хватает. Почему я должен корпеть на работе целый день? Я люблю быть дома, люблю готовить еду. Если хочешь знать, даже мыть полы в собственной квартире доставляет мне удовольствие! Мне нравится никуда не спешить, проводить по нескольку часов в неделю в букинистических магазинах, лежать на диване и читать книги. Неужели человек не может себе позволить жить так, как он хочет? В конце концов, я рад, что ты зарабатываешь больше меня, но я же не беру у тебя твои деньги! – Вода заполнила раковину до краев и угрожала выплеснуться на пол, затопив соседей снизу. Юра подскочил и закрутил кран. – Кстати, что ты собираешься делать с этой камбалой?

– Кстати, почему, когда я пытаюсь серьезно поговорить с тобой о жизни, ты все время переводишь разговор на другую тему?

– Давай я лучше пожарю рыбу! Сядь и расслабься! – Юра снял пиджак и засучил рукава рубашки. Ему не хотелось фантазировать, но он хотел забыть их разговор. – Представь себе палубу белого корабля где-нибудь в Атлантике, на борту которого написано незнакомое название, какая-нибудь «Королева Мария»… Сушатся рыболовные снасти, на ярком солнце на корме возле электрической плитки возится грузный бородатый человек в холщовом фартуке и жарит только что пойманную камбалу. Я будто чувствую аромат жареной рыбы! По-моему, у нас еще оставалось немного вина, ты не помнишь? Посмотри в холодильнике!

– Не знаю, как на корабле, а в моей семье было принято, чтобы папа зарабатывал деньги, а мама возилась на кухне, – вздохнула Настя. – Но если тебе так хочется, пожалуйста, жарь!

Она отошла от плиты и села за стол, рассеянно развернула журнал, брошенный Юрой. А тот с видимым удовольствием вымыл картошку и взялся за рыбу.

– Тебе надо было бы стать поваром! Или женщиной, – сказала Настя в Юрину спину и перевернула страницу. «Если супруг слаб в постели, мало зарабатывает, но хороший отец для детей и отлично готовит, лучше самой наладить погоду в доме…» Еще одно компетентное мнение.

Настя встала и достала из холодильника бутылку вина. Анапское вино отличалось вполне приличным качеством и доступной ценой. Но Насте хотелось другого. Французского, испанского, на худой конец – аргентинского. Даже кьянти, вино итальянских крестьян и немногочисленного пролетариата, связки пузатых бутылок которого громоздились у входа в таверны, кьянти, очень, кстати, напоминающее вкусом краснодарское каберне, казалось ей романтическим напитком богатых людей. Но кьянти в наличии не было, поэтому Настя налила в стакан российский продукт.

– К рыбе лучше подходит белое вино, но к камбале и сухое красное тоже неплохо, – мимоходом заметил Юра. Он был сейчас озабочен тем, как перевернуть на другую сторону уже поджаренную с одного бока рыбину, чтобы она не развалилась.

– Послушай, ты был хорошим отцом своему сыну? – вдруг задумалась Настя над прочитанным отрывком статьи.

– Надеюсь, что да, – отозвался Юра, удивившись такому вопросу. – Во всяком случае, мне больше нравилось дома нянчить ребенка, чем уходить от него на работу. Я очень протестовал, когда сына отдали в ясли. Он сильно болел, но жена хотела работать, а работала она в банке и так же, как ты, заставляла меня реально смотреть на вещи.

– Но ты не соглашался, и поэтому вы развелись, – подвела итог Настя.

Юра ловко и аккуратно перевернул-таки камбалу.

– Развелись мы, когда мальчика увезли жить в другой город к бабушке и дедушке, и нам с женой стало совершенно нечего делать вдвоем. Она все чаще засиживалась на работе, потом вообще перестала приходить домой ночевать, и тогда я вернулся сюда, в мою маленькую квартирку, где мне никто не мешал читать и до двенадцати валяться в постели в те дни, когда занятия в институте были в послеобеденное. А потом я встретил тебя…

– И вот я опять гоню тебя на работу!

– Сделай соответствующие выводы! – Юра полюбовался безупречно поджаренной камбалой, выложил ее на блюдо и сбрызнул лимонным соком. – Картошка тоже готова, прошу к столу!

Юра поставил приборы, положил еду на тарелки и отобрал у Насти журнал.

– Поешь, может, будешь добрее! – Он выпил вина и стал есть с видимым удовольствием, смакуя каждый кусочек и даже тихонько причмокивая.

У Насти совершенно не было аппетита. Чуть поковыряв вилкой рыбу, она даже не притронулась к картофелю и снова с сердитым видом взялась за журнал.

– Имей в виду, настоящие кулинары обижаются, когда люди за столом плохо едят, – заметил ей Юра, покончив с рыбой, и встал, чтобы заварить в настоящем фарфоровом чайнике чай.

– Раз уж ты начал зачитывать мне различные мнения по поводу семейной жизни, позволь я продолжу чтение вслух, – не без ехидства заметила Настя и подняла журнал повыше к свету. – Вот высказывается еще одна известная актриса: «Женщина должна сообщать мужу только то, что ему будет приятно услышать, не повышать голоса, быть мягкой, нежной… Кто-то скажет, что это лицемерие. Да, так и есть, но без этого не получается семейная жизнь…»

Настя прищурила колдовские глаза и зло посмотрела на Юрину спину. Насыпав заварку и налив кипяток, Юра поставил чайник на стол и только после этого, тоже с раздражением, посмотрел на подругу.

– Это ты о чем?

Настя притворно вздохнула:

– Да все о том же. Как здесь и написано, ежедневно не устаю повторять, какой ты замечательный, способный, красивый – только с тебя это все скатывается, как с гуся вода. Не действует ничего! Возьмись же за ум наконец! Тебе уже тридцать восемь! Пора наконец превратиться в мужчину.

– А мужчина – это тот, кто зарабатывает деньги?! Я правильно понимаю? – Юра сказал это тихо, но с достаточно различимой угрозой.

Настя сделала вид, что ее не поняла.

– Спроси на улице у ста женщин, и все как одна тебе ответят: женщине предназначено природой вести семью, растить детей. Мужчина должен быть охотником, то есть добывать пищу, а в нашем понимании пища – это деньги. Останови на улице сто мужчин – и получишь тот же ответ. Я не открыла Америку. Так считают все современные люди, а ты элементарно не хочешь бороться со своей ленью. Читать книжки гораздо легче, чем взять в свои руки какое-нибудь настоящее дело.

Юра поставил чайник назад на плиту и снова подошел к окну. В доме напротив в одном из окон погас свет. «Интересно, что это там за комната? – подумал он. – Неужели спальня? И муж с женой вместе так рано ложатся спать?» Он ужаснулся возможности улечься в постель рядом с Настей и быстро задернул занавеску, будто Настя могла как-нибудь угадать его крамольные мысли.

– Ну что ты там стоишь? Изображаешь, что обиделся? – В ее голосе звучали нотки, с какими обычно разговаривают няни со своими воспитанниками. – Боже, какие все мужчины недотроги! Иди лучше пить чай!

– А может быть, я – женщина? – Юра повернулся от окна, и Настя увидела, что он над ней издевается. Она разозлилась. Подняла вверх руку и, вытянув указательный палец, противно затрясла им.

– Неужели ты не можешь понять, что я хочу, чтобы тебе самому было лучше?

– По-твоему, хорошее самочувствие бывает у человека, только когда у него имеется кругленький счет в банке?

– Ну не надо делать вид, что ты слышишь о материальном мире первый раз в жизни! – Настя решила все-таки довести разговор до победного конца. Раньше ей всегда удавалось одерживать над Юрой верх. Во всяком случае, обычно именно он шел первым на примирение, и хоть в их жизни оставалось все по-старому, по крайней мере Юра не спорил с ней, уж если и не соглашался. Теперь же женским чутьем она уловила, что он ускользает из-под ее влияния.

– Ну хватит, черт побери, меня учить! – Юра прошел в коридор, вернулся оттуда в кухню, снова прошел назад и вдруг, будто решившись на что-то, совершенно неожиданно стал надевать ботинки. – Если ты хочешь знать, – он уже кричал из коридора, – я ходил сегодня к этому твоему Артуру Сергеевичу! И он взял меня на работу! Вопреки всем твоим прогнозам! Правда, пока на три месяца, сказав, что это испытательный срок.

– Так что же ты молчал? – Настя тоже вышла из-за стола и невозмутимо наблюдала, как он, торопясь, засовывает правую ногу в левый ботинок.

– Мне надоело отчитываться перед тобой! Ты мне не мать, и я ухожу от тебя!

– Я тебе практически жена! Мы с тобой живем вместе уже не первый год, и у нас общее хозяйство. Мы же скидываемся с тобой на расходы!

– А если жена, то вот здесь написано… – Юра в ярости побежал в одном ботинке в кухню и схватил со стола пресловутый журнал. – Где это я видел, черт побери?! Ага! Вот здесь! – Он потряс растерзанными страницами перед Настиным лицом. – Разрешите з-з-зачитать!

Она немного отстранилась от него и поморщилась.

– Вот смотри, пишет депутат Государственной думы! Женщина, между прочим! – Юра так разволновался, что стал срываться на визг. – «Муж говорит: «Я пришел с работы, я устал, сейчас начнется футбол, дай я лягу на диван, иди готовь ужин!» Умная жена скажет ему: «Ложись, дорогой!» Незамужние женщины всегда говорят, когда видят, как их семейные подруги общаются со своими мужьями: «Ой, что ты с ним так сюсюкаешься?» Вот поэтому они и не замужем!» – Юра бросил журнал на пол и наконец сообразил, что надо поменять местами ботинки.

Настя спокойно сложила руки на груди:

– Скажи, а откуда этот муж пришел домой? С работы или из букинистического магазина?

Юра в ответ сдернул с плечиков свое пальто.

– Это не имеет никакого значения! Главное, чтобы его любили таким, каков он есть! И запомни, дорогая! – В ярости он даже негромко постучал кулаком в стенку. – Сегодня я опять пойду ночевать к маме, а завтра с утра, будь добра, оставь на столе ключи от моей квартиры.

– Что еще за глупости! – покачала головой Настя. – Надеюсь, ты понимаешь, что люди не расстаются вот так, ни с того ни с сего. Я слишком много вложила в тебя сил, чтобы все бросить!

Юра, уже в пальто, взялся за ручку двери, но вдруг вернулся и сделал шаг к Насте. Выражение лица было у него таким необычным, что она удивилась: «Откуда это у него прыть взялась? В обычное время тюфяк тюфяком, а тут вдруг зачирикал воробышком!»

– Ты меня достала! Если хочешь знать, мне уже давно гораздо больше хочется ночевать у матери, чем у себя дома!

– Очевидно, Елена Сергеевна до сих пор укладывает тебя в кроватку и поет на ночь песенки!

– Не смей задевать мою мать! И верни завтра ключи от квартиры! Ты слышишь? Я не шучу! – Как бы он ни был зол, Юра не мог выгнать Настю из своей квартиры на ночь глядя.

– Да оставлю я тебе ключи, что ты так раскипятился? У меня есть и свое жилье. – Настя поджала губы, не собираясь рассказывать Юре, что собственную небольшую квартирку она сдает внаем с тех самых пор, как поселилась у него. Не пошевелившись, женщина стоически выдержала громкий стук захлопнувшейся за ним двери. Постояв еще пару минут в коридоре и обдумывая ситуацию, она убедилась, что Юра сегодня вряд ли вернется, и снова прошла в кухню.

«Я объясняю эту его дурацкую вспышку только одним, – сказала она себе, усевшись спокойно допивать уже остывший чай. – Ему сделали слишком лестное предложение. От этого его самооценка резко повысилась, и мои слова вызвали в нем раздражение». Этот вывод не помешал Насте аккуратно перемыть всю посуду и принять ежевечернюю ванну с ароматической ампулой – женщина любила следить за своей внешностью и здоровьем.

«Не надо бояться! – заключила она, надевая после ванны пушистый халат. – Я нисколько не хуже других. И лучше многих! – Она с удовольствием покрутилась перед зеркалом. – Надо только чуть-чуть похудеть!» С этими планами Настя спокойно отправилась в постель. Уходя утром на работу, она даже и не подумала оставить Юре ключи.

6

Какой должна быть идеальная женщина? (Возможны несколько вариантов ответа)

привлекательной – 48 %;

любить детей – 44 %;

хозяйственной – 31 %;

доброй – 22 %;

верной – 22 %;

сексуальной – 19 %;

умной – 17 %;

без вредных привычек – 8 %;

умеющей добывать деньги – 5 %.

По данным Института комплексных социологических исследований РАН

– Чем теперь интересуется молодое поколение? – Кирилл восседал во главе стола, а обе женщины – Нина и Пульсатилла – по бокам от него. Таня, перед приходом Кирилла категорически требовавшая водки, теперь передумала и с меланхолическим видом тянула из бокала сухое вино. Кирилл изображал галантного кавалера и, как всегда, предпочитал всем другим напиткам коньяк. Чувствовалось, что он ощущает себя комфортно. Он пытался острить, говорить Нине с Таней по очереди комплименты, рассказывал о своих новых производственных победах. Нина, глядя на него, чувствовала непреодолимое желание напиться.

– По кремлевской диете водка предпочтительнее шампанского и коньяка, – сказала она. – Налейте мне водки!

Кирилл услужливо наполнил ей рюмку. Нина выпила залпом.

«Пять лет назад, когда мы встречались таким же составом плюс француз Шарль Готье, Кирилл был совсем не таким… Грубым, нервным. Да, это случилось перед его романом с Лизой… А Танька тогда как дура влюбилась в этого Шарля. Интересно, после него у нее был кто-нибудь? Себе на уме эти французы…» Нина задумалась, вспоминая подробности того времени, и опомнилась только тогда, когда услышала возбужденный голос Пульсатиллы:

– Интересуется молодое поколение всегда одним и тем же: любовью, переходящей в секс. А вот что они теперь изучают – настоящий кошмар!

Кирилл изобразил внимательного слушателя.

«Танька села на своего любимого конька. – Нина выпила еще полрюмки. – О преподавании литературы она может разглагольствовать часами. Теперь о поддержании общей беседы можно не беспокоиться».

– Там, в Министерстве образования, все с ума посходили! – доверительно сообщила Пульсатилла. – В одиннадцатом классе Ахматову, Цветаеву, Гумилева, Блока, Есенина и Маяковского впихнули чуть не в два часа! «Поднятую целину» не проходим. Зато рекомендуют к изучению белогвардейщину, эмиграцию и так называемую современную литературу.

– Может, это и правильно? – отозвался Кирилл. – Теперь даже праздник есть – День всеобщего примирения, так почему же «красную» литературу надо изучать, а «белую» – нет? Изучать – так уж все подряд.

– Я не за «красную» или «белую» литературу, – чуть не колотя себя кулаком в грудь, стала ему доказывать Танька, – я за хорошую литературу! За книги, проверенные временем! А ты посмотри, что рекомендуют читать школьникам некоторые оголтелые педагоги-новаторы…

– Неужели Дэна Брауна? – просто так, без особенного интереса, вставила Нина.

– Не Дэна Брауна, но тоже слава богу! – с возмущением повернулась к ней Татьяна. – Джона Фаулза, например, или Коэльо с Мураками… Школьники Диккенса не читали, фамилию Голсуорси не слыхивали, но Джона Фаулза им подавай!

– Кому сейчас интересен Диккенс? – с умным видом пожал плечами Кирилл.

– А что написал Джон Фаулз? – поинтересовалась Нина.

– Ой, деревня! – Пульсатилла картинно схватилась за голову. – С вами разговаривать – только нервы трепать! «Подругу французского лейтенанта» он написал! В свое время очень нашумевшую книгу. А после нее еще целый вагон толстенных романов.

– Обижаешь, я кино видел! – вступился Кирилл. – В нем еще американка знаменитая играет, с длинным носом. У нее, я читал, то ли пятеро детей, то ли семеро…

– Профессионализм от количества детей не зависит! А актрису эту зовут Мэрил Стрип, – сказала Нина, которая, как оказалось, тоже смотрела фильм. Может, вместе с Кириллом когда-то и смотрела.

– Еще как зависит! – с жаром продолжила свою партию Пульсатилла. – Попробуй-ка развивать свой профессионализм, когда у тебя две белки на кухне с утра до вечера крутятся и ежесекундно хотят есть! Только задумаешь что-нибудь сделать, куда-нибудь пойти, в ту же библиотеку или на встречу с писателем, так обязательно что-нибудь натворят! Или заболеют, или двойки получат, или…

– Или замуж захотят выйти… – сказала Нина, которой не понравилось, что Пульсатилла своей репликой будто намекала на то, что она, Нина, бездетная женщина, находится в лучшем положении. Нина любила Таниных девочек и считала, что подруге очень повезло, что они у нее есть. Пульсатилла же метнула на нее злобный взгляд, как бы говоря: «Вот тебе рассказали, а ты теперь издеваешься!»

– О, девчонки, хорошо мы сидим! – вдруг ни с того ни с сего стукнул Кирилл кулаком по столу. Не сильно стукнул, а так, чтобы привлечь внимание. Он без внимания обходиться не мог. – Все встречи, встречи, дела, дела, а поговорить по душам ведь на самом деле и не с кем! Пожалейте меня, девчонки, ни кола у меня нет, ни двора!

Пульсатилла на глазок оценила количество коньяка, оставшегося в бутылке. Нет, Кирилл выпил не так уж много. Что это его развезло? Нина отреагировала на его реплику резче.

– Не фига было тебе с Лизой связываться! – агрессивно сказала она. – Сам разрушил семью, теперь не жалуйся!

Кирилл посмотрел на Нину долгим взглядом и ничего не сказал, но она почему-то ясно поняла, что он нисколько не жалеет о своем романе, разрушившем их семью. Это ее оскорбило.

«Ну и катись тогда от меня к чертовой матери! Зачем же приходишь, покоя не даешь?» Она прикрыла глаза, чтобы злость, мелькнувшая в них, не выдала ее мысли. Все-таки Нина считала себя слишком цивилизованным человеком, чтобы устраивать скандалы через пять лет после развода. Но все равно за столом возникла заминка, будто пролетел между всеми стылый ветерок.

– Так вот, о Джоне Фаулзе… – Пульсатилла, как педагог, взяла на себя задачу облегчить положение. Ей-то как раз сиделось неплохо. Легкое вино позволило расслабиться и отодвинуть в сторону неприятные мысли о последствиях замужества дочери. Пульсатилла увидела ситуацию как бы со стороны: молоденькая девочка из неполной семьи хочет составить свое счастье. Ей подворачивается молодой человек. Она не хочет упустить свой, как ей кажется, единственный шанс. А то, что не у всех замужество складывается так, как хочется, в девятнадцать лет редко для кого может быть аргументом. Все естественно, все простительно. Сейчас же Пульсатилле захотелось показать себя крупным специалистом. – Я думаю, что, рекомендуя этот роман к факультативному чтению, наши старшие товарищи желают познакомить молодежь с положением женщины в викторианской Англии, – важно сказала она, будто читала доклад с высокой трибуны. – И действительно, в сравнении с Диккенсом ужас положения бедной женщины в Викторианскую эпоху Джоном Фаулзом освещается более современным языком и поэтому более понятен молодым умам и сердцам.

Нина поморщилась от этой тирады, но Пульсатилла ничего не заметила. Как только учителя берут тон проповедников, от них за версту начинает разить канцелярщиной.

– Его героиня живет в ту же эпоху, что и Анна Каренина и Эмма Бовари, – продолжала Татьяна. – Но ее положение в обществе гораздо хуже – она бедна и одинока. У нее нет ни мужа, ни отца, ни любовника. При всем том она противится своей судьбе и способна дать вызов мещанскому мелкобуржуазному обществу.

– Вызов – это интересно! – равнодушно сказал Кирилл. Нине было заметно, что судьба героини Джона Фаулза его нисколько не волнует. Удивительно, но равнодушие Кирилла несколько примирило Нину с высокопарной речью подруги.

– Как Катерина в «Грозе»? – уточнила она.

– Катерина по сравнению с англичаночкой отдыхает! – сообщила Пульсатилла.

– Хватит вам всякую ерунду городить! – возмутился Кирилл. – Не вешайте мне лапшу на уши! Я фильм хорошо знаю! Англичанка эта ваша хваленая напридумывала о себе черт знает что, а один порядочный джентльмен из-за нее разорвал помолвку с приличной барышней, на которой перед этим хотел жениться. Но кстати, насколько я помню, знакомство с этой эксцентричной особой впрок ему не пошло и закончилось все тем, что она сбежала от него и стала то ли проституткой, то ли художницей. В фильме два финала, и который из них следует считать правильным, я не понял.

– Какая разница, кем она стала? – сказала Нина, которую опять стал раздражать этот разговор. У нее разболелась голова. – Вся эта литература не имеет к реальной жизни никакого отношения. Про любого из нас можно написать целый роман. Каждый человек переживает свои радости и горе, победы и поражения. Это и есть жизнь. Давайте закругляться с посиделками. Я хочу пораньше лечь в постель.

– Выгоняешь? – осуждающе спросила Пульсатилла. – Народ только разошелся, а ты не даешь поговорить за рюмочкой?

– Можете сидеть, а я пойду спать. Только не шумите, мне завтра вставать рано.

– Ну, раз так… – поднялся из-за стола Кирилл, – нельзя быть навязчивыми, даже на правах бывших родственников…

– Муж с женой родственниками юридически не считаются, – заметила Пульсатилла.

– Ну, тем более. – Кирилл пошел в коридор и стал одеваться. Пульсатилла укоризненно посмотрела на Нину и последовала за ним.

«Обиделись, что ли? Ну и плевать», – подумала Нина, которой они ужасно надоели. Ей бы хотелось поговорить с Юрой, а тут пришли совсем не те люди. Она молча остановилась у двери и стала наблюдать за их сборами. Пульсатилла теперь вела себя совсем не так, как несколькими часами раньше, когда, полумертвая, вывалилась из лифта Нине в руки. Теперь она, надевая сапоги, скакала на одной ноге и, заваливаясь на бок, громко прыскала смехом.

– Можешь ты поддержать женщину, чтобы она не упала?! – подначивала Танька Кирилла, и в длинном зеркале, что висело в коридоре у Нины, на фоне разноцветных гербер странно, почти неприлично, выглядела, отражаясь, их медвежья возня.

«По крайней мере Таньку я от самоубийства спасла, – подумала Нина, не особенно, правда, веря в то, что Танька о самоубийстве говорила всерьез. – Теперь я хочу остаться одна!» Она не могла дождаться, когда гости вывалятся наружу.

– Ну, счастливо! Пока! – Пульсатилла полезла к ней целоваться на прощание. Вслед за ней прощаться захотел и Кирилл, но Нина довольно грубо его оттолкнула.

– Поздно пить боржоми! – сказала она и еле сдержала себя, чтобы не захлопнуть дверь раньше, чем за гостями придет лифт.

Когда же, наконец, этот визит закончился и она снова прошла в кухню, вид грязной посуды, наполовину опустошенных бутылок и рюмок со следами помады по краям привел ее в негодование.

– Боже! Чтоб я еще раз связалась с этими людьми! – произнесла она и надела фартук. Еще со времени замужества за Кириллом она не терпела, когда в доме что-нибудь оставалось неубранным. И все это время, пока она стояла у раковины, а потом с остервенением подметала и мыла пол в кухне и коридоре, в голове у нее крутился сюжет романа Джона Фаулза об одинокой и упрямой англичанке, которая сбежала от стопроцентно надежного и порядочного английского джентльмена.

Кирилл тоже имел свое мнение по поводу визита к Нине.

– Вот так кормишь, кормишь этих баб на протяжении многих лет, а как надо пожалеть мужика – так хрен от них чего дождешься! – высказался он, пока лифт с ними спускался. И странное дело: Таня, которая в течение многих лет недолюбливала Кирилла и уж точно никогда не воспринимала его как мужчину, вдруг впервые в жизни посмотрела на него сопереживающе. И, выйдя из лифта на скользкий пол холла, она осторожно взяла его под руку и прижалась к нему теплым боком, как бы одновременно ища у него поддержки и в то же время демонстрируя сочувствие.

Отец приехал к Лизе, едва она успела переступить порог квартиры и раздеться.

– Какая у Сашки температура?

– Упала после свечки. – Лиза взяла сына на руки. Галя засобиралась домой.

Отец Лизы был невысокого роста, с хорошо выраженным брюшком и вторым подбородком. Он подошел к дочери, поцеловал ее в щеку, а внуку тут же вручил шоколадное яйцо в яркой фирменной упаковке.

Сашка был разморенный и красный, как после бани, но яйцо в руке зажал крепко. Рот и кончик носа его были уже вымазаны шоколадом: это означало, что он успел выпросить шоколадку у Гали. «Ночью его станет тошнить», – подумала Лиза, а вслух предложила компромиссное решение:

– Давай посмотрим, какая игрушка внутри яйца, а шоколад ты съешь завтра.

– Смотри! – Сашка не любил отвечать на прямо сделанные предложения. Он раздавил яйцо, причем больший кусок шоколадной скорлупы с молниеносной быстротой запихнул в рот, и протянул матери пластмассовую капсулу с игрушкой, в которой, собственно, и заключалась вся прелесть этого подарка. Галя перехватила укоряющий Лизин взгляд на отца и громко вздохнула: «Мужчины не очень-то понимают, что и когда нужно дарить детям».

– Что-то часто Сашка у тебя болеет! – с совершенно невозмутимым видом произнес отец, и в этой фразе Лиза уловила сходство между дедом и внуком, а может быть, между всеми мужчинами вообще.

– Не знаю, где он только умудряется простужаться?

Лиза передала сына дедушке, и тот понес его на диван.

– Надо бы в постель, – сказала Лиза.

Но Сашка наотрез отказался покидать общество.

– Как мама? Я не видела ее довольно давно, – спросила Лиза отца.

Галя, собравшаяся уходить, крикнула с порога:

– Мне завтра приходить?

Лиза быстро оценила состояние своих дел. Хорошо бы за ночь написать статью в черновом варианте. Но папа, конечно, захочет еще посидеть. Сашка при нем будет дурить и капризничать. Какая уж тут работа? Да, завтра без Гали не обойтись. Лизе придется уйти на работу, чтобы хоть что-нибудь сделать.

– Хорошо! Я приду! – Галя захлопнула за собой дверь. Сашка тут же соскочил с дивана и побежал проверять, не ушел ли за компанию и дед. Тот в ванной мыл руки.

– Если ты будешь спокойно сидеть за столом, пойдем с нами пить чай, – предложила сыну Лиза. – Если же плохо себя чувствуешь, ложись в постель, мы посидим около тебя.

Саша выбрал свой вариант. Невзирая на температуру, он стал карабкаться на деда, понукая его, как скакового коня. Дедушка несколько раз протрусил с ним по комнате, потом вспотел от напряжения и осторожно сбросил скакуна на диван.

– Ну, теперь ложись, дай мне спокойно поговорить с твоей мамой.

Сашка опять начал осторожно подвывать, вначале оценивая, какая будет реакция. Он бы хотел, чтобы все сидели около него и играли вместе с ним его игрушками. Увидев, что мать ушла на кухню готовить чай, он залился громким истеричным плачем. В этот момент послышался звонок.

– Папа, открой, я не знаю, кто там! – крикнула из кухни Лиза. Сашка тоже замолчал на секунду в недоумении.

– «Скорая помощь» приехала! Услышала, как ты орешь, и приехала! – сказал внуку дед и пошел открывать.

– У вас ребенок надрывается так, что слышно на первом этаже! – прямо от двери раздался знакомый голос.

– Саша, посмотри! Бабушка пришла! – ненатурально радостным голосом громко возвестил дед. Лиза от неожиданности уронила на пол чашку. Сашка, увидев бабушку, заорал пуще прежнего, в надежде что сейчас его будут жалеть.

«Прощай все планы! – подумала Лиза. – Теперь ни за что не удастся сосредоточиться на статье».

– Ну, дай же я тебя поцелую, мое солнышко! – Бабушка бросила на бывшего мужа испепеляющий взгляд и кинулась к внуку. – Лиза, ты знаешь, что он горячий? У него, наверное, температура?!

– Здравствуй, мама! – Лиза высунулась из кухни с веником в руке. – Да, у него температура, потому что он заболел.

– Так что же ты бездействуешь? Надо вызвать врача!

– Давай подождем. – Лиза отправилась сметать осколки. – У него температура чуть не каждую неделю. Все врачи говорят одно и то же: слабый иммунитет – и прописывают антибиотики! Какой смысл их приглашать?

– Но так же нельзя оставлять! Может, у него бронхит или пневмония!

Бабушка вытащила из сумки игрушку – пластмассовую птичку на колесиках и, опустившись на колени перед внуком, стала щебетать, подражая голосу разных птиц.

– А как у нас воробушек чирикает? Сашенька знает?

– Не знает! – капризно отвечал разочарованный внук. Он предпочел бы получить новый пистолет, или ружье, или, на худой конец, ковбойскую шляпу.

– А как во дворе ворона каркает? – с прежним умильным выражением продолжала вопрошать бабушка, краем глаза поглядывая на деда.

– Да черт ее знает, как она каркает! – отвечал раздраженный болезнью и вопросами Сашка.

– Лиза! Как ты воспитываешь ребенка! Он у тебя не знает то, что знают уже все дети в его возрасте! И как он разговаривает!

– Как слышит, так и разговаривает. Пойдемте пить чай! – Лиза накрыла на стол. Ей хотелось выпить хотя бы чаю, но еще больше теперь хотелось остаться одной.

– Я, пожалуй, пойду! Я и так засиделся! – Дед решительно прошел в коридор.

Раздался пронзительный крик. Это заорал Сашка: то ли от огорчения, что дедушка посидел с ним так мало, то ли потому, что в новом яйце оказалась точно такая же игрушка, как и в том, что он получил в подарок в прошлый раз.

Лизина мама, с насмешкой подбоченясь, вышла в коридор, не обращая внимания на вопли внука.

– Погоди ты бежать к молодой жене! – сказала она в сторону бывшего супруга. – Побудь хоть немножко и со старой! Двадцать лет вместе прожили, а тут посидеть вместе двадцать минут не хочешь!

Дед, услышав эти слова, ускорил сборы. Сашка орал благим матом – теперь потому, что никто не хотел обращать на него внимания. Лиза вышла из кухни и села рядом с ним, обняв. Тут же она увидела, что вляпалась в шоколадное пятно, но сил отчищать диван у нее уже не осталось. Духи и шоколад, и все на ее брюках – в этом было что-то романтическое. Она слизнула пятно с ладони, а на диван положила бумажную салфетку. Сашка уткнулся мокрым лицом матери в колени.

– Не плачь, дорогой! – сказала она. – Ты ведь мужчина! Ты должен быть сильным! – И в этот, казалось бы, неподходящий момент ей пришла в голову мысль для следующей статьи: «Мужчина должен быть сильным. А женщина разве нет?» Она ответила себе сама: «Таким, как я – а нас большинство, – необходимы и сила, и воля».

– Пока, дочурка! Пацан, поправляйся! – Отец от двери помахал Лизе и Сашке и поспешил к выходу. Бывшая жена, стоявшая на пути, втянула живот и бюст, чтобы он просунулся в узкую для него дверь, но своего поста не покинула.

– Пока, папа! – Лиза встала, чтобы попрощаться с отцом.

– Как бы не простудился! Слишком уж легко новая жена тебя одевает! – ехидным голосом сказала вдогонку Лизина мать. Отец, запнувшись на ступеньке, помчался вниз по лестнице.

«А денег дать мне забыл, – подумала Лиза, закрывая за ним дверь. – Но не буду напоминать. Сама как-нибудь справлюсь».

– Сбежал! – совершенно другим, вполне натуральным голосом констатировала Лизина мама и, уже расслабившись и шаркая ногами, прошла в кухню. – Чаем-то мать напоишь?

– Конечно!

Температура у Сашки опять полезла вверх, и Лиза всунула ему новую порцию лекарства.

– Давай его, сладенького, ко мне на колени! Мы сейчас почистим бананчик! Или яблочко? Что мой маленький хочет? Бабушка принесла!

Лиза не переносила, когда мать начинала сюсюкать, но сейчас безропотно передала ей сына в надежде, что чем скорее закончится чаепитие, тем раньше удастся остаться наедине со своими мыслями.

– Ну? Что ты думаешь об отце? По-твоему, он хорошо живет с молодой женой? – По-настоящему мать теперь интересовала всего одна тема.

– Не знаю. – Лиза пожала плечами.

– Жаль, что ты занимаешь такую аморфную позицию. Если бы ты резко высказалась против его женитьбы, он не ушел бы от меня. Ты была для него превыше всего, и он тогда считал тебя еще маленькой!

– Куда не ушел? – спросил Сашка, сидящий у бабушки на коленях.

– Не вмешивайся во взрослые разговоры!

– Мне тогда уже стукнуло двадцать два года, мама! И ты забываешь, что, когда отец ушел, я была далеко, в Читинской области.

– У тебя нет лимона? Лимон хорош для пищеварения, если пониженная кислотность.

– У тебя что, пониженная кислотность? – На памяти Лизы мать болела редко.

– Кислотность у меня нормальная, а вот голова кружится! – Мать махнула рукой. – В каком-то журнале, по-моему, даже в твоем, написано, что, когда голова кружится, надо есть лимоны с медом.

– В нашем такую ерунду не пишут, – заметила Лиза, порылась в холодильнике и достала лимон.

– Ой, скажешь тоже! Кругом одна ерунда! – Мать отрезала от лимона толстый ломтик и бросила в чай. – И зачем тебе понадобилось ехать в такую даль? С самого начала было ясно, что твой брак с этим мальчишкой ничем хорошим не кончится. Ты уже была замужем за Кириллом – человеком представительным, с квартирой, с каким-никаким положением… Зачем нужно было все менять? Я понимаю, Кирилл человек в возрасте, тебе могло показаться, что с ним скучно. Ну и крутила бы потихоньку роман со своим курсантиком, пока он не закончил бы училище. А закончил – прости-прощай! Дан приказ: ему – на запад, ей – в другую сторону! Ты женщина замужняя, какой с тебя спрос? Так нет, оформила зачем-то развод с Кириллом, тут же забеременела, вышла замуж за другого, уехала черт знает куда! Отец от горя и тронулся! Завел шашни с этой своей проституткой! И она тоже не растерялась! Раз-два – и ребенок готов! И неизвестно еще, от него ли ребенок?

– Мама! Сашка все слышит! – сделала большие глаза Лиза. – Ты потом удивляешься, что он повторяет как попугай!

– Он сейчас ничего не понимает! Он уже спит!

Действительно, голова у Саши склонилась набок, щеки под действием лекарства немного побледнели, и он стал ровнее дышать.

– Давай отнесу его в постель! Я хотела еще сегодня позаниматься… Кстати, у меня вышла новая статья!

Лиза достала из сумки журнал и положила на стол. Осторожно взяла у матери сына и понесла его в маленькую комнату. Вслед ей донеслось материно ворчание:

– Теперь попробуй-ка заниматься, когда ребенок на шее! Не слушаешь ни черта! А мать лучше понимает жизнь! Мужа теперь тебе надо нового искать! С деньгами, с положением! Кому ты нужна, звезда журналистики! Много воображаешь о себе! «Вышла статья!» – Мать небрежно отодвинула журнал подальше. – Кто их читает, твои статьи? Такие же полоумные кошки?

Лиза слушала, раздевая Сашку и укладывая его в постель. Только бы сдержаться! Не заплакать и не заорать!

– Налить тебе еще чаю? – спросила она, вернувшись в кухню. – Давай с лимоном?

– Оставь лимон в покое, – отрезала мать. – Сядь и поговорим! Скажи мне серьезно, что ты собираешься делать? Долго еще будешь прозябать в этой конуре? Почему не вернешься домой?

«Потому что того дома, что был раньше, нет, – ответила себе Лиза. – Осталась просто квартира, где ты живешь, мама. Я не вернусь туда даже под угрозой пытки».

– Пока я собираюсь жить здесь. Дальше будет видно, – сделав наивные глаза, сказала она вслух.

– Тогда ты никогда не выйдешь замуж, – прихлебнула из чашки мать. – Имей в виду, ты теперь не такая уж завидная невеста. Это раньше ты была или молоденькой девчонкой от мамы с папой, или молоденькой супругой состоятельного человека. Теперь ты не первой молодости, с ребенком, без квартиры, без отца… Конечно, у тебя останется кое-что после моей смерти…

– Мама!

– Дай мне сказать! Квартира записана на тебя! Но я же все-таки еще не завтра умру!

– Поверь, я совсем не думаю о квартире! Мне хорошо и здесь! Вот только Сашка бы не болел! Мне нравится моя работа и…

– Опять работа! Ребенка надо воспитывать, иначе он вырастет хулиганом! Когда ты родилась, я оставила работу и всю жизнь посвятила тебе!

«Может быть, поэтому я и была такой дурочкой, пока не повзрослела!» – подумала Лиза и выплеснула в раковину остывший чай.

– Хочешь печенье, мама?

– Не перебивай! Послушай меня наконец! Ты должна серьезно задуматься о своей жизни!

– Мама, я больше не хочу выходить замуж!

– Вот глупая! Почему?

– Ну, потому, что после того как это попробуешь пару раз, становится так скучно! Одно и то же! Одно и то же! Я хочу быть сама себе хозяйкой!

– Так у всех одно и то же! На этом держится мир, семья! Женщине одной без мужчины оч-ч-чень трудно! Через несколько лет ты вспомнишь мои слова! А время уже уйдет!

– Ну как ты не понимаешь, мама? Все сначала влюбляются, женятся, думают, что вот уж они-то и будут самыми счастливыми людьми на свете! А потом… То одно, то другое… Какие-то мелкие обманы, недомолвки, недостаток внимания, денег, мелочные интересы… И исчезает любовь. Поверь, когда я выходила замуж, то оба раза была искренна в своих чувствах. Мне оба раза казалось, что я любима, люблю, что я умна настолько, чтобы сделать свою жизнь лучше, чем у других, что все будет замечательно! И оба раза я ошибалась. Обстоятельства жизни оказываются сильнее. Усилий одного человека для их преодоления недостаточно. Надо, чтобы в одном направлении работали двое. А я в обоих случаях старалась одна. Зато поняла, – Лиза улыбнулась, – что счастье в семейной жизни – явление исключительно редкое.

– Однако мы с твоим отцом двадцать лет шли в одном направлении, – гордо сказала мать.

– Тебе это казалось, мама. Ты просто терпела отца и плелась за ним, не желая ничего менять в своей жизни.

– Конечно, я приспосабливалась. Ну и что? В этом и заключается женская мудрость.

– Я помню, мама, вы не разговаривали с отцом неделями.

– Между нами и так все было ясно.

– Жаль, что вы не состаритесь вместе и не умрете в один день. Тогда твой брачный опыт оказался бы действительно завершенным.

– Еще неизвестно, – обидчиво поджала губы мать. – Ты всегда найдешь что приятного сказать напоследок.

– Уже поздно! Неужели ты собираешься домой?

В Лизе боролись два чувства. Конечно, ей хотелось остаться одной, но и отпускать мать в такую темноту было страшно.

– Поймаю машину. Слава богу, твой отец все-таки дает мне иногда деньги. Не может же он бросить меня на произвол судьбы после двадцати лет совместной жизни? Кстати, в этом еще один плюс длительного брака, даже если он и заканчивается разводом…

– Браки, разводы, как это стало мне скучно… – Лиза не кривила душой. – Мне надоело подстраиваться под мужчин!

– Скучно, когда это у других или в кино, – заметила мать. – Но когда это все твое собственное, когда ты привыкаешь к мужу, как будто он – твоя рука или нога, когда ты чувствуешь себя с ним одним целым, и вдруг это родное уходит от тебя и рушится жизнь – вот тогда это уже не скучно. От этого можно умереть!

«Двадцать лет! Это как с ребенком, пока он не вырастет. А когда вырастет – он уходит… Кошмар!» Лиза почувствовала к матери жалость.

– Оставайся у меня ночевать. Мы можем спать с тобой вдвоем на диване.

«Но завтрашнее утро тогда пропадет тоже!» – сама собой вползла в ее голову предательская мысль.

– Что ж, похвально! Не выгоняешь мать ночью на улицу! Тогда стели! – Мать встала из-за стола и подняла остатки банановой кожуры, которые незаметно уронил на пол Сашка. Одновременно с этим раздался робкий звонок в дверь.

– Незапланированный визит любовника? – Мать разогнулась и с подозрением посмотрела на Лизу. – У тебя кто-то есть?

– Никого у меня нет. – У Лизы временами еще проскальзывала детская манера оправдываться перед матерью. – Сейчас пойду посмотрю, кто там.

– Может, это воры? Не открывай!

Мать часто действовала на нее угнетающе. Лиза на цыпочках подошла к двери.

– Кто там? – негромко спросила она.

– Это я, дочурка! – раздался из-за двери баритон отца. – Я деньги забыл тебе отдать!

– Не надо было возвращаться! Плохая примета! – Лиза открыла.

– О! Я тогда поеду с отцом! – Несмотря на головокружение, мать шустро выскочила в коридор и стала быстро надевать сапоги. – Надеюсь, подбросишь меня до дома?

По округлившимся глазам вошедшего в коридор отца Лиза поняла, что тот нарочно выдерживал время, полагая, что бывшая жена к этому часу уже уйдет. Он отдал Лизе несколько зеленоватых купюр и намеревался ретироваться.

– Мама хочет ехать с тобой, – робко сказала Лиза. Ее как раз устраивал их совместный отъезд. Отец вынужден был остановиться. Мать не стала надевать пальто. Она сняла его с вешалки и бодро сказала:

– Ну, я готова!

Лиза и отец теперь были примерно одного роста. Она даже чуть-чуть присела, согнув коленки, и поцеловала отца в щеку:

– Спасибо!

– Правильно ты сказала, что не надо было возвращаться! – шепнул ей отец.

Мама наклонилась к Лизе с другой стороны.

– Уж я позабочусь о том, чтобы он вернулся домой как можно позднее! – шепнула она, хитро улыбнулась и вслед за отцом выскочила на лестницу. Лиза облегченно вздохнула и закрыла за ними дверь.

Она осталась одна, но почему-то облегчения не почувствовала. Раза два прошлась по комнате, чтобы унять противное волнение, зашла к сыну, пощупала его лоб, поставила градусник.

В ожидании результата она машинально убрала со стола в кухне, огляделась.

Журнал с ее статьей так и остался лежать, не раскрытый матерью. На подоконнике стоял маленький радиоприемник. Лиза рассеянно выключила в кухне свет, вернулась к окну, повертела круглую ручку. Множество звуков тихо, как летучие мыши, взлетели по стенам к потолку. То пение, то бормотание – чередовались радиостанции, менялась музыка, звучала разноязыкая речь. Случайно она услышала мягкий, бормочущий голос: «Андрей Максимов, программа «Ночной полет». У нас в гостях французская актриса Фанни Ардан». Голос ведущего стал напряжен. Чувствовалось, что его волнует близость известной и красивой женщины.

– Скажите, что больше всего вы не любите в женщинах?

В ответ быстро прозвучало только одно французское слово. Переводчица замешкалась – она, видимо, не ожидала такого ответа. Актриса повторила.

– Покорность, – наконец нашла нужное слово переводчица.

Ведущий удивился:

– Вот это да! Так мы потеряем половину нашей мужской аудитории! – выдохнул он. – В России в женщинах ценится именно терпимость, готовность к страданию, к жертвенности… Этому же учит нас и православие…

– Нет, нет! Я этого как раз не приемлю! – Голос актрисы был от природы импульсивен, чувствовалось, что она говорит о давно для нее решенном и обдуманном. – Никто не имеет права заставлять другого жертвовать для него или страдать.

– Браво, Фанни! Я навек твоя поклонница! – сказала Лиза и выключила приемник. Ей не хотелось дальше слушать передачу, она боялась потерять настрой. Ей оказалось достаточно того, что она получила от Фанни.

Температура у Саши оказалась не очень высокой, но Лиза почувствовала, что работать не сможет. Она решила лечь спать. Забравшись к сыну под одеяло, она подумала, засыпая: «Непокорность! Как это здорово!»

И в свете этого единственного, но так вовремя произнесенного слова ей показались мелочью и разговоры матери, и собственные разводы.

– Я буду делать только то, что хочу, к чему лежит мое сердце! – прошептала Лиза в подушку и, с облегчением вздохнув, крепко заснула.

7

…Одна из трудностей, с которыми столкнулось мое поколение – поколение, подраставшее в пору женской эмансипации, – состояла в следующем: женщина перестала быть хозяйкой и матерью и попыталась принимать участие в деятельности мужчин, не имея к этому никаких данных; она требовала той же заботы о себе, какой привыкла пользоваться, пока соглашалась считать себя ниже мужчины, а вместе с тем настаивала на своем праве заниматься мужскими делами, в которых понимала ровно столько, чтобы мешаться у всех на дороге. Она уже не была хозяйкой и еще не научилась быть славным малым.

А в наши дни ничто так не радует глаз стареющего джентльмена, как дельная и уверенная молодая девушка, которая может управлять конторой и отлично играет в теннис, в меру интересуется общественными делами, умеет ценить искусство и, крепко стоя на собственных ногах, смотрит на жизнь спокойно, проницательно и терпимо.

Уильям Сомерсет Моэм. Подводя итоги

– Представьте, уже десять вечера. Пожалуй, пора собираться домой. – Нина откинулась на спинку своего крутящегося стула и потерла уставшие от компьютера глаза.

– Сейчас закончу последнюю таблицу… – Юре выделили рабочее место за соседним компьютером, и он сидел к Нине боком. – Кто бы мог подумать? – Он распечатал результаты своих вычислений и показал Нине. – Вырисовывается необычная зависимость… Если рассмотреть это дело вот с такой позиции… – В его голосе слышался явный интерес.

– Можно проверить это завтра, – сказала Нина. – Сейчас уже поздно. Вы разве не торопитесь домой?

– Да собственно, нет. А должен торопиться? Как принято в вашем коллективе? – спросил Юра.

Нина промолчала. Нет – значит нет. Неудобно спрашивать, почему он не торопится. Она ждала Юру в течение всего дня. Уже с утра вздрагивала всякий раз, когда открывалась дверь в их комнату, пока не вспомнила, как Юрий сказал, что будет приходить работать вечерами после занятий в институте. Они заканчиваются в пять часов. Час на дорогу, итого… Нина посмотрела на часы. В лучшем случае он придет только вечером.

Женщина, приносившая им в офис домашние обеды, приготовила по ее просьбе рыбу.

– Филе морского языка с картофельным пюре по оригинальному французскому рецепту, – с гордостью объявила она Нине.

– Прекрасно! – Нина заплатила за филе, но аппетита у нее не было. «Возьму домой, разогрею в микроволновке», – решила она и засунула пакет в холодильник.

Через час она все-таки решила выпить кофе. Но и кофе показался ей в этот день невкусным.

«Меньше надо пить!» – нравоучительно сказала себе Нина и попыталась углубиться в работу. С горем пополам через некоторое время ей это удалось; она втянулась в вычисления, и привычные столбики цифр незаметно успокоили ее нервы. Когда за окнами потемнело, молодая сотрудница, что сидела недалеко от нее, стала собираться домой (она никогда не оставалась на работе дольше пяти часов – ей надо было бежать за ребенком в детский садик). Нина подумала: «Он не придет!» И на какой-то миг все в комнате потемнело от этой мысли, но она усилием воли выгнала ее и сердитым голосом пробубнила себе под нос:

– Меньше народу – больше кислороду!

И как раз в этот момент раздался стук в дверь.

– Кого это еще черти несут? – сказала сотрудница, собравшаяся уходить (она испугалась, что кто-нибудь задержит ее здесь, и тогда будет ругаться воспитательница детского сада), но вдруг осеклась, даже приоткрыв рот от удивления. Сначала в проеме двери показался сложенный мокрый зонт. Потом просунулся старый кожаный портфель, а уж за всем этим богатством появился его владелец. Юра вошел в комнату боком, несмотря на то что дверь открывалась полностью и широко.

– Надеюсь, я не опоздал! – сказал он застенчиво, но что-то в его голосе заставило Нину услышать: «Жаль, черт возьми, что все еще не разошлись по домам. Я предпочел бы работать в одиночестве».

– Ну, я побежала! – Сотрудница весело помахала им и умчалась.

– Садитесь здесь! – Нина указала Юре на стол, поставленный под углом к ее собственному. – Вот компьютер для вас. Девайс навороченный, процессор athlon 3000+, два чипа по 1024 мегабайта каждый. Останетесь довольны.

Юра снял пальто, небрежно бросил его на спинку стула и включил компьютер.

– На моей работе агрегат послабее, – признался он.

– У вас пальто мокрое. Не высохнет, если будет лежать в таком положении – останутся складки. – Она еле-еле сдержала в себе автоматическую потребность сейчас же встать и повесить пальто на плечики в шкаф.

– Плевать, – равнодушно отозвался Юрий. Он уже потирал руки перед экраном компьютера. – Введите в проблему. Что, собственно, является моей задачей?

Нина раскрыла перед ним папку с таблицами и коротко пояснила. Он быстро схватил суть и сразу предложил рассмотреть проблему с другой стороны.

– Ну, вот вам и карты в руки! – сказала она.

Он тут же повернулся к своему компьютеру и стал быстро вводить новые параметры.

«Может, он действительно тот человек, что нам нужен? – Впервые Нина подумала о Юре не как о мужчине, а как о работнике. – Было бы славно, если бы наконец нашли нужного человека».

Она невольно прислушивалась к стуку клавиш за своим плечом, что мешало ей заниматься собственными вычислениями. Юра же погрузился в работу сразу. Так они провели свой первый рабочий вечер. Нина очнулась первой.

– Представьте, уже десять вечера. Пожалуй, пора собираться домой. – Она взглянула на часы. – Разве вы не торопитесь? – Ее усталые глаза видели предметы словно сквозь дымку. Вот Юра сидел к ней боком, немного сутулясь, иногда поглаживая волнистую бородку, иногда средним пальцем поправляя оправу очков. Немного мешковатым показался ей Юрин твидовый костюм в мелкую серо-коричневую клетку. Зато руки у него были прекрасные – аккуратные, правильной формы, с тонкими пальцами. Она подняла голову. В кабинете Артура Сергеевича тоже еще горел свет.

– Да собственно, нет. – Она опять уловила в его ответе неуверенность.

– Вы так и не повесили ваше пальто! – вспомнила Нина.

– Плевать! – все так же небрежно ответил он и потянулся, хрустнув пальцами. – Жаль, что я не захватил из институтского буфета какой-нибудь еды. Я и не заметил, как проголодался!

– У меня есть рыба! – вспомнила Нина и пошла к холодильнику. – Вот, пожалуйста, филе морского языка и картофельное пюре. По французскому рецепту. Правда, холодное.

Она достала из шкафчика бумажные салфетки, одноразовые тарелки и вилки.

– В этом есть что-то мафиозное – предлагать рыбу! – сказал Юра. – Главарь мафии посылает противнику мертвую рыбу в знак объявления войны. Видели «Крестного отца»?

– Не помню. Моя рыба не мертвая, она жареная. Присоединяйтесь! – Нина разложила по тарелкам еду строго поровну, не предлагая мужчине большую порцию, как это делают женщины – машинально или желая понравиться. – Хлеба нет, – сказала она. – Я ем без хлеба, но можно сделать кофе!

Юра спокойно отправил в рот кусок морского языка.

– Я вчера вечером жарил камбалу, – сообщил он с набитым ртом, – смею вас уверить, получилось лучше!

– Вы сами готовите? – удивилась Нина.

– Всегда!

– Потому что не доверяете женщинам? – Нина презрительно скривила губы.

– Потому что люблю готовить, – сообщил Юра. – Мне, наверное, надо было родиться женщиной!

– Или поваром, – поразмыслила Нина.

– Лучше женщиной, – возразил ее собеседник.

– Почему? («Он нетрадиционной ориентации», – мелькнула мысль.)

– Женщина может не заботиться о хлебе насущном, жить как хочет, делать что хочет. Ее, как правило, кормит муж.

От неожиданности Нина поперхнулась.

– А вам бы понравилось жить в постоянной зависимости? – спросила она после того, как прокашлялась.

– В зависимости от чего?

– В зависимости от того, накормят или не накормят? – Нина уже доела свою порцию и выкинула грязную тарелку в корзину.

– Хм, мне это не приходило в голову, – признался он. – Чаще я наблюдал, как женщины требуют от мужей то того, то этого…

Он вопросительно посмотрел, куда ему девать свою грязную тарелку.

– В корзину! – показала рукой Нина, даже не подумав взять ее и выбросить сама. – Ну, будете кофе?

– Угу!

– Тогда пойдите в конец коридора, налейте в чайник воды, а я пока достану чашки! – Она специально вела себя так, чтобы Юрий не думал, что она им интересуется. «Меньше народу – больше кислороду!» – все время крутилось у Нины в голове.

Юра послушно встал и пошел в коридор.

– Чайник забыли! – напомнила она. Он так же послушно вернулся, взял электрический чайник и остановился, растерянно глядя на него.

– Нужна вода для кофе! – напомнила Нина.

– Да-да! – Юра быстро поставил на край стола чайник так, что тот чуть было не упал на пол, и снова сел к компьютеру. Клавиши быстро застучали. Нина вздохнула, взяла чайник и сама пошла за водой.

– Если попробовать сделать вот так и вот так, то изменится вся ситуация! – сказал Юра, когда она вернулась, и показал ей таблицы.

«Он очень умен, – подумала она, посмотрев через его плечо. – Мне это решение в голову не пришло. Опасный конкурент».

– Так будем кофе? – Он радостно засмеялся, обрадовавшись, что она оценила его остроумное решение.

– Конечно! – Нина быстро подошла к окну и вылила из чайника воду в цветы. – Давно не поливала! – сказала она в ответ на его недоуменный взгляд. На самом деле она прекрасно помнила, что поливала растения накануне, и протянула ему пустой чайник. – Четвертая дверь по коридору налево!

Теперь он решительно отправился в темноту. Нина уже с интересом ждала, чем закончится этот эксперимент. Тут открылась дверь с другой стороны, и в комнату из своего кабинета вошел Артур Сергеевич. Он был в куртке и в клетчатой кепке в стиле Шерлока Холмса, которую привез из туристической поездки в Англию.

– Ты еще здесь? Как дела? Вчерашняя журналистка материал не приносила? – спросил он и с удивлением уставился на Юрино пальто, лежащее на стуле. – Тут с тобой кто-то еще?

– Вчерашняя журналистка позвонила и сказала, что у нее заболел ребенок, поэтому материал она принесет позже. А со мной сейчас твой протеже, – объяснила она. – Очень способный, кстати, товарищ.

– Где он сейчас?

– Отправился за водой для кофе. Кстати, если он не появится через три минуты, придется мне идти выяснять, что с ним случилось. Там темно. Выключатель с непривычки отыскать трудно.

– Он что, не справится с этой проблемой?

Нина помолчала, потому что не могла найти сразу нужное слово.

– Некоторые бы сказали, что он чудак, – наконец нашла она правильное решение, – я же могу только констатировать, что он сильно отличается от других мужчин.

– Ты что имеешь в виду? – испуганно спросил Артур Сергеевич.

– Не то, что ты подумал, – махнула она рукой. – Если бы мы жили в Англии, я бы сказала, что он джентльмен со странностями, как все джентльмены, но мы живем не там, и поэтому я могу только отметить, что он не такой, как все.

В этот момент открылась дверь, ведущая в коридор, и перед Ниной и Артуром Сергеевичем предстал мокрый с ног до головы Юрий. В руках он все-таки держал наполненный чайник.

– Что случилось? – спросили Нина и Артур хором.

– Я всего лишь открыл холодную воду. Потом сразу сорвало кран.

– Ой! Я и забыла предупредить, что с краном надо обращаться осторожно! – Нина почувствовала вину. Сама-то она давно привыкла к коварной сантехнике.

Артур быстро выскочил в коридор.

– Вызывай дежурного по корпусу! – бросил он Нине.

Она извиняющимся жестом прижала руку к груди и стала набирать номер внутреннего телефона.

– Не надо никуда звонить! Там уже все нормально! Только уборщица пусть вытрет пол. Я сумел поставить кран на место. Ключ, к счастью, лежал под раковиной.

– Вы с этим справились? – с уважением спросила Нина. Она вспомнила, как ругались мужчины всего этажа на непослушный кран и очень немногим удавалось его завинтить.

– На трубе стерлась резьба. Требовалось найти правильное положение… Но кран обязательно надо менять. – Юра вытер руки носовым платком. – Я завернул общий вентиль, чтобы ночью не было потопа.

– Прекрасно. Вы точно незаменимый для нас человек. – Нина включила электрический чайник. – Вот кофе у меня только растворимый.

– Дареному коню в зубы не смотрят, – ответил Юра и с удовольствием выпил две чашки. Нина выпила одну, а оставшееся время просто сидела и смотрела на Юру. Он, по ее мнению, этого даже не замечал.

– Посуду оставим до починки водопровода. – Она накрыла грязные чашки салфеткой. – Поехали, я вас довезу до метро.

Юра отряхнул мокрые брюки, совершенно спокойно надел высохшее некрасивыми складками пальто, взял свой портфель и вышел в коридор. Она задержалась, чтобы проверить розетки и выключить свет. И в ту минуту, когда Нина напоследок оглянулась и уже взялась за ручку двери, ей показалось, что эта знакомая до мелочей комната в таинственном свете уличных фонарей стала другой – сказочно радостной, как перед Новым годом.

8

Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…

Ф.И. Тютчев

Респектабельность простерла свой свинцовый плащ над всей страной… и в гонках побеждает тот, кто преданнее других поклоняется этой всемогущей богине – и только ей одной.

Лесли Стивен. Кембриджские заметки, 1865 г.

– Ну что, продвигаются матримониальные планы? – спросила у Вики Пульсатилла, когда вечером следующего дня старшая дочь вернулась домой.

– Подвигаются, – небрежно ответила та и, не задерживаясь в опасной близости от матери, проследовала в свою комнату. Младшая сестра Катя сидела за столом и, подперев щеку рукой, учила уроки. Когда Вика вошла, она сделала значительные глаза:

– Мама здесь два дня рвала и метала!

Вика неопределенно пожала плечами:

– Ну и что?

Когда Пульсатилла возникла на пороге, Вика переодевалась в домашний халатик.

– В гостях, может быть, кормят лучше, а дома уж что бог послал. Пожалуйте к столу!

Катя с удовольствием отодвинула в сторону учебники, а Вика коротко сказала:

– Не хочу! – И стала разбирать свою постель.

Татьяна спровадила младшую дочку мыть руки и подошла к старшей.

– У тебя все в порядке? – Она слегка коснулась девичьего плеча.

– Ой, мама, не надо! Не приставай с разговорами! Все у меня в порядке, я просто устала! – Тело у Вики было напряженным и твердым как камень.

– Во сколько тебя завтра будить? Ты собираешься в институт? – еще более осторожно спросила Пульсатилла.

Дочь повернула к ней бледное лицо:

– Все твои хитрости, мама, шиты белыми нитками. Я встану сама, а в институт пойду ко второй паре. Как полагается по расписанию.

Пульсатилле стало ее ужасно жаль. Захотелось обнять и прижать к себе, как маленькую. Ах, как же быстро на самом деле выросли девочки! А она-то все время только и мечтала, чтобы это произошло поскорее, чтобы они стали самостоятельные, встали на ноги. Много бы она отдала за то, чтобы Вика теперь никуда не исчезала из дома, лежала бы на диване, как раньше, красила губы тайком взятой у нее помадой и смотрела по телевизору сериалы. Но нет, жизнь идет! Старшая дочка выросла – теперь не успеешь оглянуться, как скоро уйдет из дома и младшая… Нехороший Вика подает Кате пример.

– Послушай, – шепотом спросила она у Вики, оглядываясь на дверь в ванную, – ты… не того?

– Чего «не того»? Не беременная, ты имеешь в виду? – громко и зло спросила Вика.

– Да… то есть нет… Что ты кричишь? – Пульсатилла, почти на всех производящая впечатление чумы или атомной бомбы, сейчас смешалась.

«Ох, характер у дочери непростой! Даже если залетит, может и не сказать об этом!»

– Ты скажи, если что, – с неожиданным для себя смущением залепетала она. – Что-нибудь придумаем…

– Господи! Какие же вы все ханжи! – громко, плаксивым голосом сказала Вика. – Простые вещи вызывают у вас страх. И ведь боишься ты, мама, не того, что я могу, к примеру, умереть в родах, а того, что быть беременной и не замужем неприлично, что узнают соседи или не будет денег воспитывать ребенка, или еще придумаешь какую-нибудь такую же чепуху! – Дочь в сердцах швырнула подушку в изголовье постели.

– Тьфу, тьфу, тьфу! Что ты несешь! – сплюнула в сторону Пульсатилла. – Какая же ты еще дурочка! Обвиняешь людей в ханжестве, а сама совершенно не понимаешь жизни! Тебе не замуж надо выходить, а книжки правильные читать…

– Эти вот, что ли? – Вика быстрым шагом подошла к навесной полке, куда мать ставила книги, которые любила почитать на ночь, и сгребла оттуда целую охапку. Она поднимала над головой книгу за книгой и швыряла их на кровать. – Ты имеешь в виду вот этот кладезь познаний и жизненного опыта?

Одна за другой в воздухе совершали кульбиты «Анна Каренина», «Мадам Бовари», «Унесенные ветром», «Мария Стюарт», «Мария Антуанетта», «Жизнь Жанны Ней» и, наконец, последняя – «Подруга французского лейтенанта» Джона Фаулза. Из нее веером посыпались закладки.

– Вика! Что ты делаешь! Завтра на занятии я должна буду объяснять…

– Лучше бы ты преподавала экономику, мама!

– Почему? – Пульсатилла считала себя хорошим преподавателем. Ей нравилось рассуждать о характерах героинь, и она всерьез считала, что классика потому и становится классикой, что речь в ней идет о вечных ценностях. Она помнила, что и дочки, особенно старшая, когда еще училась в школе, с интересом слушали ее рассуждения. Теперь, после этого странного выпада, она подозревала почти наверняка: с Викой случилось что-то нехорошее, только вот надо еще выяснить что. От волнения и страха за дочь у Пульсатиллы задрожал подбородок.

– Фу! Как некрасиво дрожит у тебя лицо! – с презрением отвернулась Вика. – Надо уметь сдерживать себя!

– Поставь на место книги! – тихо, но твердо сказала ей Пульсатилла.

– Кладезь премудрости! – фыркнула Вика, но все-таки стала собирать тома. В дверях возникла младшая сестра.

– Ты поела? – спросила у нее Пульсатилла.

– Да, спасибо. Все было очень вкусно, – машинально ответила девочка, на что Вика презрительно фыркнула. Катя снова прошла к своему столу, с интересом оглядывая комнату. – Что это тут у вас было?

– Ветром сдуло, – ляпнула первое, что пришло в голову, Пульсатилла и стала собирать с пола листочки. Вика еще водружала книги на полку, когда Пульсатилла, взяв томик Джона Фаулза, вышла в кухню и, присев там к столу, принялась рассматривать вылетевшие бумажки. И каково же было ее удивление, когда она увидела, что некоторые заметки были написаны не ее собственной рукой, а еще не устоявшимся Викиным почерком.

«Посмотрю, когда они уснут», – решила Татьяна и уселась пить чай. И только когда в комнате девочек погас свет, она решилась читать отрывки, которые подчеркнула Вика.

Первая строка на бумажке, попавшаяся на глаза Пульсатилле, была подчеркнута. Далее следовала цитата.

Джон Фаулз пишет, как мужчины привыкли судить о женщинах:

Женщины, как товары на полках, терпеливо ждут своего покупателя, а мы заходим в лавку, рассматриваем их, вертим в руках и выбираем, что больше приглянулось – пожалуй, эту… или вон ту? И если они мирятся с этим, мы довольны и почитаем это доказательством женской скромности, порядочности, респектабельности. Но стоит одному из этих выставленных на продажу предметов возвысить голос в защиту собственного достоинства… Почему, собственно, замужние дамы, нарушающие брачный обет, заслуживают большего снисхождения, чем…

После чего почерком Вики была сделана жирная приписка: «Проститутки».

Пульсатилла перевернула несколько страниц. На одной из них был подчеркнут эпиграф.

Кто такой был этот Лесли Стивен, Пульсатилла не знала. Боже, какая каша, какая сумятица у девочки в голове! Таня отложила в сторону темный томик. Ей захотелось, будто наседке, раскрыть крылья над дочерьми и защитить их от мира. Но от всего не защитишь, подумала она и осторожно прошла к девочкам в комнату. Катя спала, по своей привычке свернувшись клубочком, как маленькая, посапывая во сне. Вика лежала тихо и неподвижно, вытянувшись на своей постели. «Тоже спит», – подумала Пульсатилла и в темноте склонилась над ее изголовьем. Лицо дочери было бледным, огромные, неподвижные, странно блестящие в темноте глаза смотрели в потолок.

– Вика! – ахнула в ужасе Пульсатилла. Ей показалось, что дочь умерла.

– Ты чего? – Вика потрогала мать за руку.

– Господи! – опомнилась Пульсатилла. – Ты что, не спишь?

– Не сплю, как видишь. – В шепоте дочери слышалось недовольство. – А ты чего шпионишь?

– Да что ты, я просто так зашла, – почему-то стала оправдываться Пульсатилла. – Я всегда к вам захожу, когда вы спите… всю жизнь… просто вы этого не знаете.

– Конечно, всю жизнь, – с еле заметной усмешкой прошептала дочь. – Как от очередного любовника возвратишься, так прямо сразу к нам!

– Как ты смеешь! – У Тани от негодования зашлось сердце. – Сопливка! Ты за собой смотри, пока не вляпалась куда-нибудь! Потом уж мне будешь указывать, как жить!

– Вот и ты ко мне не лезь! – заявила дочь и отвернулась к стене.

Пульсатилла в негодовании вышла из комнаты и отправилась мыть посуду. Наведя порядок в кухне, она специально поискала, чем бы еще заняться, но ничего не придумала и ушла спать на свой диван. Ворочалась она там, ворочалась, но заснуть не могла. Уж очень обидным показался ей упрек дочери. Вместе с тем она не могла не признать частичной его правоты.

Да, правда, она была влюбчива, случалось, что поступала опрометчиво, но во имя чего она бросалась в водопады чувств? Что вынуждало ее раз за разом отправляться в сомнительные экспедиции на поиски счастья? Только ли эгоизм и обида брошенной женщины? Вовсе нет. Ей хотелось вновь создать полноценную семью, в которой хорошо жилось бы всем – в том числе и дочерям. И в поисках даже не счастья, нет, а только благополучия Пульсатилла пускалась наудачу в каждое, даже на первый взгляд сомнительное новое знакомство. Надежда, что вдруг в каком-нибудь очередном самце, жаждущем развлечений и отдохновения от надоевшей домашней суеты, она найдет уж если не сказочного принца, то вполне подходящего мужчину, способного и желающего изменить ее жизнь, не могла ее оставить. «Где же их разглядеть с первого раза?» – думала Пульсатилла, подразумевая под словом «их» всех своих вероломных и непорядочных любовников, на которых когда-то были возложены определенные надежды.

Конечно, дочка пока еще не может всего понять, опыта маловато. И не дай ей, Господи, такого опыта! Все на свете сейчас отдала бы Таня, только бы девочки не испытали в жизни тех разочарований, которые пришлись на ее долю. Но вот что странно – после горьких мыслей о ее собственной печальной женской судьбе, после спасительной и все оправдывающей, вполне расхожей мысли о том, что негде взять приличного мужика, потому что хорошие заняты, а среди свободных шатаются одни козлы, Пульсатилла вдруг вспомнила не кого-нибудь, а Кирилла. Как бесовская тень, возник в ее памяти его образ в плаще страдальца. Таким Кирилл представился ей в ту ночь, когда они ехали от Нины. И хотя Пульсатилла прекрасно знала почти все о перипетиях его неудачного брака с подругой, скоропалительной женитьбе на Лизе и последующем новом разводе, в сердце ее невольно вползло сочувствие к сильно постаревшему за последние годы, но еще не утратившему бойкости бывшему Нининому мужу.

«Может быть, он не так уж и виноват во всех этих разводах? Ей я всегда говорила, что нужно по-другому себя вести, – подумала Пульсатилла. И в том, что мысленно она назвала подругу не по имени, а употребила по отношению к ней безликое местоимение, заключался некий элемент предательства, которое она почувствовала, но вины за которое не ощутила. – А уж в том, что Лиза сбежала от него с любовником, он вообще не виноват. За это его как раз надо пожалеть».

И как-то неожиданно получилось, что рассуждения о Кирилле привели Татьяну в благоприятное расположение духа. Она отвлеклась от мыслей о дочери и, упомянув по необходимости, как это водится у большинства женщин, имена Бога и Святой заступницы, положилась на то, что все, что сейчас кажется тяжелым и трудным, скоро как-нибудь с Божьей помощью рассосется. И уже с этой дополнительно принесшей облегчение мыслью Пульсатилла наконец успокоилась на своем диване и заснула.

9

…Слабый пол должен знать свою силу над нами и умело ее применять. Нас легче всего «купить» вниманием, интересом к нашей персоне. …Умная жена не тянет одеяло на себя, понимая, что для сильного пола в большинстве случаев на первом месте профессия. Мужчину надо во всем поддерживать, тогда он действительно добьется чего-то значительного. Удачливые в карьере политик и актер очень часто оказываются «продуктом» мудрой женщины…

Александр Домогаров, актер. Из интервью газете «Аргументы и факты», 2005 г.

…Основная масса мужчин уверена, что у каждого в этом мире свои обязанности: женщина должна тарелки намывать, а мужчина подниматься по карьерной лестнице. Все в такой семье подчинено мужчине и его целям. Женщина обычно всячески помогает мужчине делать карьеру, а мужчина в обратной ситуации всячески помогает ее разрушить. Он ведет с глупышкой просветительские беседы в духе «Посмотри, на кого ты стала похожа!», или «Ни одной чистой рубашки!», или «Ты только внешне похожа на женщину, а на самом деле ты мужик!».

Он гнет ее, ломает, оттаскивает за уши от социальной деятельности, вручая в качестве компенсации несколько старых мифов о «главном» предназначении – быть женой и матерью.

Наталья Радулова, обозреватель журнала «Огонек», 2005 г.

– Вам в какую сторону? – спросила Нина, открывая перед Юрой заднюю дверцу своего новенького «Пежо», который она очень любила.

– Все равно, куда вам удобнее.

– Похоже, вы действительно не торопитесь. – Она прогрела двигатель и включила «дворники». Дождя на улице уже не было, но на стеклах за день образовалась грязная пелена. Заработала печка, в машине стало уютно и тепло. Нина машинально включила приемник – передавали вечерний выпуск новостей. Юра устраивался на заднем сиденье. Для ее небольшой машины он с его приличным ростом, в пальто с приподнявшимися подкладными плечами оказался фигурой внушительной. Нина включила фары, полуобернулась и начала сдавать, аккуратно выруливая среди многочисленных, уже поставленных на стоянку на ночь машин.

– Вы меня специально посадили на заднее сиденье? – В неярком уличном освещении стекла Юриных очков таинственно блеснули. Нина мимолетно взглянула на него в зеркало заднего вида.

– Специально, а что? – Сейчас она не очень-то следила за разговором. Они выезжали на оживленную трассу, и ее внимание было занято тем, чтобы встроиться в общий поток. Какой-то нетерпеливый водила уже вовсю сигналил сзади, раздраженный ее медлительностью. – Ну сейчас, как же! – сказала она через стекло, будто торопыга мог ее слышать. – Полезу сломя голову, чтобы тебя пропустить!

Водитель не выдержал Нининой аккуратности и вырулил против всяких правил прямо перед ней, чуть не подрезав ее слева.

– Козел! – констатировала Нина ему вслед и выехала за ним. Теперь они ехали в общем потоке по средней полосе, и Нина могла переключиться на Юру. – Вы меня о чем-то спросили?

– Почему вы меня посадили сзади? Вообще-то мне все равно, где ехать, но только ногам тесно. – В голосе Юры послышался веселый интерес.

Нине стало немного совестно, что она не подумала о женских габаритах своей машины.

– Придется вам потерпеть в таком положении, уже недолго осталось до метро. Смысла нет останавливаться. Пока будем перестраиваться да пересаживаться – быстрее доедем.

– Но все-таки любопытно, почему вы так сделали?

– Потому что мужчины, сидящие рядом с женщиной-водителем, всегда считают своим долгом указывать ей, как надо ездить, – вздохнула Нина. – Удивительно, что мужчина мужчине, пускай тот даже ездит как колхозник на тракторе, делать замечания никогда не будет. А давать советы женщине каждый дурак считает своим долгом.

– Ну что вы! – Юра нисколько не обиделся. – Я не дурак. И ни в коем случае не стал бы давать вам советы. Я не только не умею ездить, но даже правил не знаю. Спасибо, что везете, хотя я мог бы и пешком… Здесь не так далеко. Я вообще люблю гулять… – Он смешался. – Хотя, конечно, спасибо за вашу любезность.

– Если правил не знаете, в следующий раз садитесь вперед, – засмеялась Нина и подрулила к метро. – Всего вам хорошего!

– Еще раз спасибо, что подвезли.

Юра долго выкарабкивался из машины, потом чуть не оставил на сиденье свой портфель, и она должна была ему об этом напомнить. Наконец он скрылся, а Нина поехала дальше.

«Не знает правил! – подумала она. – Мужчина не знает правил и не водит машину! Верно я сказала Артуру, что он не такой, как все!» И больше у нее почему-то не возникало воспоминаний о его красивых пальцах, умных глазах и чеховском выражении лица, а, наоборот, установилось прочное знание того, что к ним на работу пришел новый сотрудник, немного странный и не совсем типичный для современного мужчины.

Что ж, если мужчины с юности вбивают себе в башку, что женщина в первую очередь должна быть красивой, то девочки на первое место ставят в мужчинах силу. Мачо – вот идеал, культивируемый журналами. Что делать с мачо потом, скажем, на третьей неделе медового месяца, – вопрос до сих пор остается открытым.

Поэтому до дома Нина ехала с полускептической-полувопросительной улыбкой, которая появлялась у нее всегда, когда она не могла найти решение сложной проблемы. Она выпила на ночь чаю без всякого интереса, не задумываясь об этой вообще-то приятной церемонии, машинально намазала лицо кремом и улеглась спать. Напоследок у нее мелькнула уже заезженная мыслишка о том, что хорошо бы похудеть.

Юра третий вечер подряд направился к маме.

Настя, в общем, была недалека от истины. Елена Сергеевна, укладывая сына спать, укрывала его, как маленького, одеялом до уха – так он любил в детстве, – присаживалась на край постели и осторожно расспрашивала его о житье-бытье.

– Так ты все-таки будешь работать в той фирме, куда ходил устраиваться? – Она подоткнула ему под бока одеяло. Мать чувствовала, что каким-то образом с этим решением связаны Юрины ежедневные приходы к ней.

– Придется работать.

– Не хочется – не ходи. Любую работу надо делать с удовольствием, иначе толку не будет!

– Ты считаешь, я могу не ходить? – Юре понравилась новая работа, но сейчас он хотел решить для себя нечто принципиальное.

– Конечно. От всего надо получать удовольствие. Даже от работы. Впрочем, от работы в первую очередь. Но удовольствие все-таки превыше всего.

– Из всех моих знакомых женщин ты, мамочка, единственная, кто так считает.

– Либо у тебя мало знакомых женщин, либо тебе на них не везет!

– Ну а ты сама получаешь удовольствие от своей работы? – Юра высунул голову из-под одеяла и серьезно посмотрел на мать.

– Еще какое! Иначе я бы не работала. Мне нравится чувствовать себя молодой – вставать по утрам, выпивать чашечку кофе, красить глаза и выходить на улицу. Я неплохо себя чувствую, а если бы не работала, меньше бы за собой следила, перестала поддерживать форму. А ты мне еще утром говорил: я выгляжу моложе своих лет!

– И тебе не надоедает работа?

– Надоедает, конечно, но тогда меня поддерживает мысль о том, как я смогу потратить заработанные деньги. Что смогу купить на них, куда поехать, какие сделать подарки…

– Мама! Ты просто прелесть!

– Насколько я знаю, тебе нравится работа со студентами. Так не бросай ее. Кстати, чем от тебя так приятно пахнет?

– «Кормление» начальничков на Руси, от маленьких до великих, никогда не переведется, – засмеялся он. – Перед экзаменами студенты считают своим долгом дарить мне хорошую парфюмерию.

– Бесстыдник! Обираешь бедных студентов!

– Ей-богу, я им даже не намекаю! – Юра приподнялся на локте, чтобы матери лучше были слышны его слова.

– Верю. Думаю, что инициатива исходит от студенток. Девочки, насколько я помню, всегда были к тебе неравнодушны.

– Девочки – да! – Юра опять сполз под одеяло и удобно устроился на подушке. – До той поры, пока кто-то не успевает втемяшить им в головы, что мужчина должен их со держать.

– Я полагаю, теперь это происходит довольно рано. – Елена Сергеевна встала и пошла проверить, набралась ли вода в ванну. По дороге она взглянула на Юрину обувь. – У тебя ботинки мокрые!

– И брюки были тоже! – весело отозвался сын. – Сегодня мне пришлось немного поработать водопроводчиком!

– Ага! – Елена Сергеевна достала из тумбочки электрическую сушилку для обуви и приспособила к ней ботинки. – А ты, мой дорогой, сколько я тебя к этому ни приучала, так и не следишь за обувью с вечера, чтобы утром уже не возиться с ней!

– Я и так с ней утром не вожусь! – Юра смешно, по-мальчишески спрятался в подушку. – Все равно при нашей постоянной грязи ботинки через полчаса после выхода из дома становятся точно такими же, какими были накануне до чистки! – Он продудел это протяжно, как слоненок.

– Я же говорю: бесстыдник!

– Мама, подойди ко мне! – Он сделал руками хобот, как делал когда-то в детстве, и стал трубить.

– Ну что еще?

– Подойди! – Его голос был требователен, как тогда, когда ему было пять лет и он боялся спать без мамы.

Елена Сергеевна подошла, отодвинула одеяло, поцеловала сына в щеку.

– За что я тебя люблю, – сказал Юра, – так это за то, что ты никогда не упорствуешь в мелочах!

– Я тоже тебя люблю, – ответила Елена Сергеевна. – Главным образом за то, что ты – плохой ли, хороший ли – мой сын!

На этой сентиментальной ноте Юра заснул, а между тем вокруг него назревали некоторые события.

Пока он добирался к Елене Сергеевне, пил вместе с ней чай и объяснялся ей в любви, в его квартире за празднично накрытым столом сидела в одиночестве нарядно одетая Настя. Как рекомендуют уважающие себя светские журналы, она поставила на стол две высокие свечи и букетик цветов. Нелишним также было предположить, что и белье она надела не старое. Однако это нисколько не помогло. Юра не появился. Настя, естественно, не все время сидела на одном месте, будто квашня в кастрюле. Периодически она набирала номер Юриного мобильного телефона (предусмотрительно отключенного хозяином), зачем-то высовывалась в окно, будто Юре могло прийти в голову стоять под окнами, изображая впервые влюбленного. Время от времени она включала и выключала небольшой телевизор – в общем, проявляла все признаки женского беспокойства. И это, конечно, могло бы вызвать сожаление и сочувствие, если бы не злые зеленые огоньки, тем сильнее разгоравшиеся в ее глазах, чем ближе стрелки часов продвигались к двенадцати. Когда же они перевалили в сторону новых суток, Настя, будто решившись на крайнюю меру, набрала номер телефона Елены Сергеевны и по ее приглушенному голосу поняла, что Юра у нее и уже спит.

– Мамочка! – со слезами в голосе произнесла Настя, хотя глаза ее оставались совершенно сухи. Она считала, что ничего не может так расположить к себе будущую свекровь, как такое обращение к ней будущей невестки. – Мамочка! – с надрывом повторила она. – Мне кажется, наш Юрочка загулял! Его до сих пор нет дома! Ужин остыл. Я ужасно беспокоюсь, не случилось ли с ним чего!

– Не беспокойся, дорогая. – Елена Сергеевна к Юриным женщинам относилась философски. – Он у меня и уже спит. И ты ложись, поговорите с ним завтра.

– Но как же так?! – изобразила удивление Настя. – Я его жду, волнуюсь, а он у вас!

– Он пришел довольно поздно. Сказал, что устал, что не надо тебя беспокоить. Выпил чашку чаю и лег спать.

Настя изобразила такое глубокое переживание, на какое только была способна. Режиссер любого любительского театра принял бы ее на главные роли в амплуа героини не задумываясь.

– Вы, наверное, не хотите, чтобы мы с Юрой поженились… – добавила Настя в голос слезу. – А я вас так ценю, так люблю…

– Ну что ты, Настя! – Елена Сергеевна сохраняла спокойствие. – Я вовсе не против тебя, не против вашего с Юрой брака. У каждой пары бывают размолвки. Но сейчас тебе лучше лечь спать. Юра под моим присмотром, с ним ничего не случится, а утро вечера мудренее!

– Но если вы не против меня, пошлите его домой! – Настя приступила к главной цели своего звонка. – Это же не дело, чтобы муж, вместо того чтобы идти к жене, шлялся то туда, то сюда.

Елена Сергеевна деликатно пропустила существительное «жена» и глагол «шляться» мимо ушей.

– Ты же знаешь, он заходит ко мне довольно часто. И не стану я его будить сейчас, среди ночи.

Настя не смогла скрыть разочарования.

– Хорошо, я сделаю, как вы сказали. Но уж завтра, пожалуйста, если он снова придет к вам, пошлите его домой!

– Учти, – Елена Сергеевна улыбнулась в трубку, – если мужчину отправить куда-нибудь не по его воле, он может оказаться совсем в другом месте!

– Так то мужчину… – вырвалось у будущей невестки.

– Что-что? – переспросила Елена Сергеевна.

– Ничего. Спокойной ночи! – Настя повесила трубку и глубоко задумалась.

«Нет, она на самом деле против меня, эта его противная мать! Но все равно, – Настя прочистила ногтем щель между зубами, – я их заломаю! Не для того я терпела этого придурка столько лет, чтобы к тридцати годам оказаться на бобах. Женится как миленький и будет со мной пай-мальчиком! С его-то неспособностью зарабатывать деньги! Позор! Ну уж нет! На то в пруду и щука, чтобы карась не дремал!»

Разозленная Настя села ужинать в одиночестве, но кусок не особенно лез ей в горло. Она решила выпить вина. Но и вкус молдавского вина, и этикетка, на которой было указано его плебейское происхождение, ее раздражали еще больше. «Куда только не ездили мои подруги! – думала она. – Где только не загорали, где не развлекались! А я все парюсь со своим идиотом!» Она отыскала в шкафу непочатую бутылку водки, со злостью открутила металлическую крышку, налила себе сразу четверть стакана.

– Уф!

После водки Насте стало легче. К ней вернулась работоспособность, и она отправила в стиральную машину пару Юриных рубашек, ощутив при этом слабый запах его тела, смешанный с одеколоном. Это не растрогало ее, наоборот, вызвало новый прилив беспокойства. Она вспомнила слова Елены Сергеевны. «Интересно, а откуда он пришел к матери так поздно? Не в институте же сидел! Уж не завел ли роман с какой-нибудь студенткой? – подумала она. – Но нет, не думаю! Студенток надо водить в кафе, в кино, на дискотеки. А он любит валяться на диване. Но если он действительно устроился на дополнительную работу… – Она обдумала ситуацию и улыбнулась. – Пусть лучше устроится, а уж я сама буду встречать его у банкомата!»

Наутро торопившийся к первой паре в институт Юра за чашкой кофе выслушал рассказ Елены Сергеевны о звонке Насти.

– По-моему, тебе действительно сегодня надо поехать домой, – деликатно заметила мать, целуя его на прощание. – Нехорошо, когда женщина ждет тебя одна в твоей же квартире…

– Иногда лучше избежать сражения, чем вступать в бой, не зная, что хочешь получить от победы, – ответил Юра. – Что ты мне посоветуешь?

– Без женщины жить трудно… – заметила мать.

– Но если в сражении меня побьют, ты пустишь меня зализывать раны?

– Пущу, конечно. Но в этом случае лучше применить дипломатию, чтобы не доводить до войны. Купи Насте какой-нибудь подарок! Все женщины, в общем, более-менее одинаковы, дорогой!

– Кроме тебя!

– Я ведь твоя мама, а не любовница. Разница в этом.

– Ох, если бы не дурацкий инстинкт, из-за которого мужчины не могут спокойно существовать, не находясь в зависимости от юбки, близко бы не подошел ни к одной женщине! – пробурчал сын, выходя из квартиры.

10

Сидела обезьяна на берегу и ела банан. Мимо плыли два крокодила. Один предложил другому:

– Давай спросим обезьяну, замужем ли она? Если ответит, что замужем, скажем: «Надо же, такая обезьяна и замуж вышла», а если ответит, что нет, скажем: «Конечно, кто же такую обезьяну замуж возьмет?»

Подплыли. Крокодил спрашивает:

– Обезьяна, обезьяна, ты замужем?

Обезьяна подняла очи к небу, вздохнула и ответила:

– Как же, выйдешь тут замуж, когда кругом одни крокодилы!

Известный анекдот

Опрос еженедельника «Дочки-матери», 2005 г.

Вопрос мужчинам: «Что вы ищете в девушке?»

Станислав, 40 лет, риелтор: «Красоту. В первую очередь внешнюю: ноги, талию, грудь, ухоженное и интересное лицо».

Слава, 25 лет, директор по продажам: «Легкость на подъем. Чтобы не искала отговорки типа «голова болит», «уже поздно», «денег нет».

Леонид, 45 лет, преподаватель в академии: «Умение прощать мои недостатки и вредные привычки. Но у самой чтобы таких не было».

Егор, 57 лет, инженер-механик: «Трудолюбие и бережливость. Пугают женщины-транжирки, везущие из супермаркета телегу продуктов, которые можно своими руками добыть. Например, картошку, морковь, свеклу. Вообще уважаю тех баб, которые любят в земле ковыряться».

Дэн, 25 лет, продавец: «Чтобы мне было с ней интересно».

– Мать еще не пришла? – спросила Вика сестру, прямо в пальто заглядывая в кухню.

Катя сидела за столом, намазывала на хлеб масло, пила чай и одним глазом читала книжку.

– Ей позвонила какая-то женщина, мама оделась и куда-то умчалась.

– Куда? – Вика почувствовала, как неприятно у нее похолодело под ложечкой.

– Ты стала очень подозрительной в последнее время! – Катя оторвалась от книжки и взглянула на Вику. – Это с Мишей связано? – Мишей звали того самого парня, у которого Вика ночевала накануне.

– При чем тут Миша? – Вика ушла в прихожую и стала там раздеваться. До Кати донеслись шлепок упавшей на пол сумки, стук закинутых в угол ботинок и шепотом произнесенное ругательство. – Все-таки кто же ей звонил? – Вика снова вошла в кухню и налила себе чай.

– Иди сначала помой руки! – Катя хоть и была младше сестры, но к вопросам гигиены относилась строже.

– Обойдешься. Колбаса есть?

– Нет. Мама сказала, что до получки еще два дня. В пакете есть печенье.

– На фиг мне сдалось это печенье? Я жрать хочу! – Вика открыла дверцу холодильника, окинула взглядом полки, залезла в морозильник, снова закрыла его и со стоном извлекла пакет молока. – Вот сволочная жизнь! Вечно ни пожрать, ни выпить! Сколько я себя помню, на все вопросы один ответ: «Подожди, до получки осталось два, три, четыре дня!» Да провалилась бы она, эта получка! За эти деньги даже удавиться и то не получится – мыло с веревкой стоят дороже!

– Мама придет – она тебе покажет мыло с веревкой! – Катя засунула остаток печенья в рот и перевернула страницу. – Хочешь – ешь! А не хочешь – не мешай! Тебе вчера говорили – иди ужинать, а ты сказала – не хочу! Вот теперь и пей одно молоко!

– Ну и ладно! Не лезь ко мне! Все равно, кроме молока, ничего в горло не пойдет.

– Почему? – Катя оторвалась от книги и посмотрела на сестру с интересом. – Ты беременна?

– И эта туда же! – Вика возмущенно покачала головой и отпила молоко прямо из пакета. – Шпионка кардинала! Не дождетесь вы у меня, чтоб я была беременна! Я не такая дура, как наша мама! Плодить нищету!

– Значит, ты и я – мы нищета?

– А то кто же? И зачем я пошла в этот педагогический институт? Тоже все, как ты, книжки читала! Пошла бы на экономический – сейчас бы уже подрабатывала в банке!

– Ага! – Катя скептически поджала губы. – У тебя по математике тройка была. И потом, на экономический без денег все равно не поступить, так что судьба твоя стать дипломированным филологом. – Катя в раздумье посмотрела на оставшуюся горбушку батона, уже протянула к ней руку, но на всякий случай спросила: – Будешь горбушку?

Вика подумала. Посмотрела на крошки, усыпавшие край стола, за которым сидела Катя.

– Буду. Ты ведь ела уже?

– Ела. Бери. – Катя вздохнула. – Мне все равно худеть надо. Вон в банке варенье есть. Намазать?

– Не надо. – Вика осторожно, будто боясь подавиться, откусила кусочек хлеба и запила молоком. Поморщилась. – Живот болит. Может, у меня язва?

– К врачу надо идти. – Катя снова уткнулась в книжку.

– Ну что, ты даже не поговоришь со мной? Читаешь какую-то дрянь… Куда все-таки мама пошла? – Вика помолчала. – Детектив, что ли?

– Ничего не детектив! – Катя перевернула книгу вверх обложкой, посмотрела фамилию автора, заголовок. – Какой-то Джон Фаулз. «Подруга французского лейтенанта». Она тут на столе лежала. Мама читала, наверное. Я посмотрела – интересно. Вот я и стала читать. По крайней мере не женский роман.

Вика фыркнула:

– Ничего в ней нет интересного! Сплошная ерунда, Викторианская эпоха. Тоже мне, джентльмены! Теперь их днем с огнем не сыщешь! Да я сомневаюсь, что и сто лет назад они существовали. Козлы! В том числе наверняка и автор!

Катя забыла про книгу и смотрела на сестру, широко раскрыв глаза. Они с Викой любили друг друга, хоть и ругались довольно часто, как многие дети в семьях.

– Ты же говорила, что твой Миша хороший. Что он не такой, как все. Что он настоящий мужчина.

– Говорила, да ошибалась. Самый он настоящий слюнтяй и маменькин сынок.

– Вы поссорились? – Кате стало ужасно жалко сестру. Поссорилась с любимым человеком, в институте учиться не нравится, живот болит… Да, Вика требовала участия. – Ну не переживай! Помиритесь еще! А если он оказался плохим парнем, то, может, и лучше, что вы расстались!

Вика даже побелела от гнева. Она наклонилась к самому Катиному лицу и раздельно и четко проговорила:

– Я же ска-за-ла тебе, что-бы ты не лез-ла ко мне со своими у-те-ше-ни-ями! Что ты понимаешь в жизни, чтобы меня утешать? Маленькая сопливка! Какое твое дело? Я же не лезу к тебе проверять, как ты учишься в школе и что за оценки у тебя по математике! И ты ко мне не лезь!

– Вика! Какая ты! – Катя обиделась, поджала губы, взяла со стола свою книжку и направилась из кухни в комнату.

– И выкини эту дурацкую книжонку в помойку! – Вика на ходу попыталась выхватить Джона Фаулза из Катиных рук.

– Не отдам!

– Нет, отдашь! – Зазвенела оплеуха, отвешенная Кате, младшая сестра от обиды заплакала в голос и бросилась в свою комнату.

– Дура! Ведьма! Стервоза! Ненавижу! – рыдала она, кинувшись на кровать и в бессилии комкая подушку.

Вике стало стыдно за себя и жалко сестру. Она вошла в комнату, встала на колени у Катиной кровати и засунула голову под Катину руку.

– Ну ладно, не сердись! Ну хочешь, ударь меня так же! Ударь! Ну ударь!

Катя спрятала свою руку под живот и продолжала плакать.

«Ну что это такое? Сидела читала, никого не трогала, вдруг явилась сестра, налетела как фурия, обозвала, накричала, избила…» Катя зарыдала с новой силой и плакала до тех пор, пока не почувствовала, что Вика тоже заливается слезами. У самой Кати глаза частенько бывали на мокром месте, но чтобы Вика плакала? Этого Катя за ней не замечала. Она прислушалась. Точно. Катя осторожно повернула голову, приоткрыла глаза. Изо всех сил сдерживая рыдания, Вика кусала губы и молчала. Но вот слезы бурными потоками полились из ее глаз на Катину подушку, сестру затрясло как в лихорадке. На подушке под Викиным лицом вмиг образовалось мокрое пятно.

– Ты не сдерживайся! Плачь громко! Так легче будет! – Катя приподнялась и погладила сестру по спине.

И точно! Внутри у Вики будто что-то прорвалось, она закашляла неожиданно лающим басом, а потом вдруг начала делать такие движения, будто подавилась.

– Нужно воды! – испугалась Катя.

Она побежала на кухню, притащила оттуда стакан с водой и с ужасом наблюдала, как у Вики стучали зубы, когда та пила.

– Ложись под одеяло! – Катя забрала пустой стакан. – Ты, наверное, заболела!

– Дай мне подзатыльник! Как я тебе! – вдруг жалобным голосом попросила Вика и подвинула к сестре голову. Та подумала немного и осторожно дернула сестру за мелированную прядку. – Ты что, с ума сошла? – Вика повернулась к ней, села на постели и вытерла мокрое лицо тыльной стороной ладоней. – Больно же! Дали тебе волю, так стала дергать!

Девушка еще немножко повсхлипывала, потом замолчала. Посидев некоторое время на постели, она встала и подошла к молчащему телефону.

– Так кто же все-таки звонил маме?

– Откуда я знаю?

– Не тетя Нина? (Девочки издавна звали Нину по-родственному «тетей».)

– Нет. Ее я бы сразу узнала. Да и она меня всегда узнает. К телефону ведь сначала подошла я.

– И что эта женщина сказала?

– Ничего не сказала. Она меня по имени-отчеству назвала. Думала, что я – это мама. «Татьяна Семеновна? Добрый день». Ну, я тут же ее и поправила. Сказала, что сейчас позову маму.

– Лучше бы ты с ней вместо матери поговорила. По крайней мере узнала бы, что она хочет.

– Откуда я знала? Маме часто родители учеников звонят. И это, наверное, тоже мать какого-нибудь двоечника.

– Угу! И после разговора с матерью двоечника она быстро собралась и убежала? Оценки исправлять? Ну уж нет! Совсем непохоже. А голос у той женщины какой был?

Катя задумалась.

– Обыкновенный. Ну, может быть, немного вкрадчивый… Она так осторожно спросила: «Татьяна Семеновна?»

– Точно. Это она.

– Кто она?

– Мишкина мать. Она всегда слова произносит так осторожно, будто у тебя что-то выпытать хочет, а сама боится свой секрет выдать!

– Зачем она звонила?

– На меня, наверное, жаловалась. Она меня тогда увела в свою комнату и два часа уговаривала, что нам с ее Мишенькой пока еще жениться рано. Надо подождать.

– А ты что?

– А я ей нахамила.

– Что ж теперь будет? – Глаза у Кати округлились.

– Ничего не будет. Ни-че-го не бу-дет! – Вика снова подошла к постели и отнесла мокрую подушку сушиться на батарею.

– Ты его действительно любишь? – Катя опять была готова заплакать.

– Человека, который меня предал? Рассказал матери то, что я открыла ему одному под глубоким секретом? Он больше для меня не мужчина. Я не хочу его видеть. Я ничего не хочу. – Вика помолчала. – Я не хочу есть, я не хочу ходить в институт, я не хочу дышать…

– И не хочешь, чтобы наша мама разговаривала с Мишкиной матерью?

– Это мне теперь все равно. Я просто не хочу, чтобы мама влезала в это дело. Она и так в последнее время стала невозможной. С ней нельзя разговаривать, она ничего не понимает. Ей кажется, что ей все можно, а мне ничего нельзя, потому что я еще не окончила институт. Как будто все дело в институте! Закончу я его или не закончу – что от этого изменится?

– Мама будет спокойна, когда даст тебе образование. Она и мне все время это говорит. Ты же знаешь, ее любимая тема – «Вот когда вы выучитесь, я смогу умереть спокойно».

– Да что мне даст это дурацкое образование? Куда я с ним пойду? Только в проститутки или в няньки!

– Вот в этой книжке, что ты хотела выбросить, – глаза у Кати опять загорелись, – как раз и говорится о том, что одна бедная девушка нарочно вела себя так, чтобы про нее думали, будто она проститутка!

– Не проститутка! А любовница французского лейтенанта! Это разные вещи.

– Для англичан в то время это было одно и то же! И как раз эти разговоры и привлекли к ней внимание одного молодого человека! Джентльмена! А у того, как я поняла, уже была невеста из богатой семьи!

– Это все дурацкие выдумки! Джентльмены теперь вымерли, как мамонты! Так что книжку тебе действительно лучше не читать. – Вика сказала это уверенным голосом, но Катя видела, что думает она о другом.

– Ты действительно очень хотела выйти за Мишу замуж? – тоненьким голоском спросила Катя.

– Очень, – вздохнула сестра. – Я хотела изменить свою жизнь. – В ее голосе послышалось воодушевление. – Если б ты только знала, как живут люди! Я не имею в виду богатство, хотя это тоже, конечно, важно. Мишины родители не так уж богаты, но если бы ты видела комнату его матери! Не комната – настоящий кабинет образованной дамы прошлого века: шелковый диван, книжный шкаф на гнутых ножках, литографии в резных рамах, настоящие папирусы на письменном столе, зеркала и книги, книги кругом! Конечно, у них прекрасный, даже шикарный, я бы сказала, по моим понятиям, дом за городом, но дело не в этом. Мишин отец – дипломат, мать – филолог-лингвист, специалист по каким-то древним восточным языкам. Где, в каких странах они только не жили! Работали на раскопках во всех концах света. Мишка по-русски говорит хуже, чем по-французски и по-английски. По соседству с ними проживает какой-то банкир. Его сын – Мишкин приятель, и мы ходили к нему в гости. Так те, конечно, живут богаче, чем Мишкины родители. У тех дом – просто дворец, но там совсем другая атмосфера… – Вика посмотрела на сестру: – Если бы ты могла меня понять! Мне не денег хочется, мне хочется другого…

– Чего? – Катя сидела, приоткрыв рот, и во все глаза смотрела на сестру.

– Я хочу жить в том мире! – Вика гордо подняла голову и посмотрела вокруг себя, как королева, случайно попавшая к прачкам. – Я тоже хочу путешествовать, и знать иностранные языки, и заниматься чем-нибудь экзотическим, и чтобы к тому же еще платили много денег!

– Ну ты даешь! А как же мы с мамой?

– Тебя – я уже думала об этом – я взяла бы с собой, если бы собралась уезжать. А мама… Что мама? У нее на уме одни мужики! Да еще деньги! Два дня до зарплаты, три дня до зарплаты… Мама все равно меня не поймет.

– И ты поэтому хотела выйти за Мишку замуж? Без любви? И у тебя все сорвалось? Как жалко!

– Вот, сорвалось. – Глаза у Вики блеснули. – Но выйти я хотела не без любви. Он мне нравился. Мишка – добрый, покладистый. Может быть, потому, что горя еще в жизни не знал. Много бы я отдала, чтобы сейчас оказаться беременной, как вы все мне пророчите. Так ведь Мишка все боялся, как бы мне не навредить! Я сама, можно сказать, под него ложилась, а он ни в какую! «Мы должны быть осторожнее! Как бы ты не залетела!» И без презерватива – ни разу! Это его мамочка подучила! Хитрая стерва! Опасается, что ее мальчик женится на девочке не из «их круга»! Все твердила мне, что надо сначала проверить чувства. А сама, я думаю, уже навострилась поскорее увезти его отсюда подальше. Способности у него не очень большие, но надо думать, что он в случае чего и в Сорбонне доучится! На Сорбонну у него ума хватит. И закрутит там новый роман с какой-нибудь француженкой.

– Ах, черт возьми, как жаль! – совершенно по-взрослому проговорила Катя. – Неужели ничего нельзя сделать? Ты такая умная – придумай что-нибудь!

– Я уже придумала… Да это не сработало! Хотя сама идея была хороша. Просто люди теперь не те, чтобы ее реализовать. И Мишка оказался предателем. Все рассказал матери, хотя я просила его ничего ей не говорить!

– Что за идея? – Катя сгорала от любопытства. – Если ты говоришь, что не беременна, значит, что-то другое?

– Ладно. Время покажет. – Вика уже снова смотрела на сестру не как на подружку, а как старшая на младшую. – Я всю ночь не спала, пойду отдохну. А ты музыку не включай и поменьше читай дурацкие книжки!

– Что же мне читать? Газеты? Глянцевые журналы? – Катя немного обиделась на такую быструю перемену сестры. – Очень хорошо. Можешь послушать, какую чепуху в них пишут. Вот, например, журналистка популярного женского издания Лиза Боркова. – Катя показала сестре глянцевую обложку. – Смотри! И фотография ее напечатана. Рыжая – просто ужас. И еще в красном свитере, как попугай. Так вот, Лиза Боркова в последнем номере разразилась статьей на тему женской эмансипации. Хочешь посмотреть? – Она протянула Вике журнал, но, увидев, что та не сделала даже малейшей попытки его взять, прочитала кое-какие выдержки сама: – «…Замужество, какое бы счастливое оно ни было, все равно не дает развиться в полной мере творческому потенциалу женщины. В крайнем случае слабому полу уготована роль помощницы мужчины в его творческой работе. Актриса исполняет роль, порученную ей мужем-режиссером. Жена-секретарь правит рукописи мужа-писателя. Женщина-хирург ассистирует мужу-профессору и так далее. Единственное, что жене дозволяется, – самостоятельно вышивать, готовить экзотические блюда или мастерить шляпки. Таким образом она может удовлетворить свое честолюбие. Если роли меняются, брак, как правило, распадается. А если его поддерживать искусственно, то творческую женщину к середине жизни начинают мучить неврозы от нереализованного честолюбия…» Ты ведь у нас творческая личность? – Катя посмотрела на сестру. – И еще Энгельса цитату напечатали, чтобы придать вес своим словам. «Богатство мужа превращает женщину в рабыню». Как тебе нравится?

– Ты где деньги взяла, чтобы купить эту дрянь?

– Мне одна девчонка журнал дала. Ее мама читает. Потом полночи рыдает. Наверное, от нереализованного честолюбия.

– Как мама говорит, «ты лучше уроки учи»! – саркастически ухмыльнулась Вика. И с полной серьезностью добавила: – Особенно математику! А что касается честолюбия, так сообрази сама: мир населяют толпы мужчин, которым некуда девать силу и деньги. Разве женщины могут соперничать с ними? Ведь если на тебе ты сама, да ребенок, да еще муж в придачу, а ты вылезаешь из себя, чтобы стать лучшим хирургом, чем он, так ты уже не женщина – ты уже лошадь! Поэтому женщины и довольствуются вторыми ролями. Но самые умные из них на своих вторых ролях становятся главнее, чем мужчины на первых. Как Жозефина, мадам Рекамье и Диана Пуатье.

– То-то с Жозефинами потом и разводились, – заметила Катя. – А некоторых еще и на костер отправляли! И в тюрьму, и в монастырь, и под топор! – Но, заметив грозный взгляд сестры, Катя дальше сочла за лучшее привычно заныть: – Мне математика не дае-ется…

Но Вика, не слушая ее больше, решительными шагами отправилась в свою девичью постель.

Саша температурил всего одну ночь. Потом у него начались насморк и кашель, но температура установилась почти нормальная, и Лиза немного успокоилась. Конечно, он скучал, капризничал оттого, что нельзя было идти гулять и приходилось сидеть целый день дома, ныл и периодически срывался то на вой, то на плач. Все же благодаря Гале, приходившей на целый день, Лиза могла работать. В первую очередь она закончила редактировать большое интервью с Ниной.

«Напомнить ей о себе или промолчать?» – думала она все два дня, пока работала над материалом. Ей почему-то ужасно хотелось снова повидаться с Ниной. Лиза не видела в ней теперь ни соперницу, ни подругу. В нынешней Нине ее привлекали не прежние рассуждения самки, готовой до конца бороться за свое гнездо, а мысли карьеристки, поглощенной работой. На взгляд Лизы, совершенное отсутствие кокетства, простота, ум и искренность придавали Нине особенное значение: к ней хотелось вернуться, с ней хотелось поговорить о жизни. Но Нина за два часа беседы рассказала только о проводимых исследованиях и ни разу не упомянула о семье, личной жизни – о чем-нибудь таком, что позволило бы Лизе задать чисто женские вопросы. Нина как будто ощущала себя вне времени, вне общества. Она улыбалась, когда говорила о цифрах. Лиза, которой приходилось интервьюировать и актеров, и художников, знала эту глубокую поглощенность работой и уважала ее. Более того, она считала, что люди, погруженные в дело душой, составляют духовную элиту общества. Она и сама хотела бы в нее войти. И все же, все же… Лизу ужасно интересовали бытовые подробности Нининой жизни. Как она живет, с кем, не вышла ли замуж? Но спрашивать, как сложилась личная жизнь собеседницы, было бы дурным тоном, особенно если предположить, что Нина все-таки ее узнала.

Эти несколько дней, с тех пор как Лиза снова увидела Нину, помимо желания часто возвращали ее в прошлое, к тем уже далеким, как казалось ей, временам, когда она ощущала себя еще девчонкой. Двоякое чувство не покидало Лизу. С одной стороны, она все-таки вышла победительницей в чисто женской схватке за самца: увела от Нины мужа, несмотря на ее героическую стойкость и волю. С другой стороны, Лиза не могла не понимать, что эта победа оказалась для нее пирровой. Более того, кто знает, как сложилась бы ее дальнейшая судьба, послушайся она Нину. Уже спустя всего несколько месяцев жизни с Кириллом она убедилась в Нининой правоте, и, хотя собственные женские чары еще казались ей всемогущими, она с разочарованием обнаружила, что испытывать их, оказывается, не на ком. Кирилл, на удивление быстро свыкшийся с ролью мужа молодой и красивой женщины, молниеносно разучился ценить внешнюю привлекательность Лизы. Внутренней же общности у них не было никогда.

С перепугу Лиза кинулась в новый роман. Да и кто устоял бы перед молодым красавцем, выпускником военного училища, чей мощный торс и веселый взгляд было даже смешно сравнивать с дрябловатыми мышцами Кирилла, его уже порядочно отвисшим животиком и тусклыми глазками с набрякшими веками. Но, скоропалительно разорвав отношения с Кириллом и заключив новый брак с молодым лейтенантом, Лиза всего через несколько месяцев с ужасом убедилась, что брак вовсе не форма гармоничного сосуществования двух людей, а лишь возможность для мужчины получить бесплатную рабочую силу для ухода за ним самим и детьми. Женщина же при этом лишь пользуется средствами мужчины, и то не всегда. Некоторые мужья не могут содержать не только жену и детей, но даже и самих себя. Поэтому российским женщинам приходится работать не только дома, да и карьеру им сделать во сто крат труднее, чем мужчинам.

И когда эта печальная реальность отчетливо встала перед Лизой, она, вначале ужаснувшись, все-таки не сдалась обстоятельствам, а решила сделать все, на что была способна, чтобы переменить хотя бы в своей семье привычный ход вещей.

Эту свою многодневную битву за нормальное, по ее представлениям, существование Лиза не любила вспоминать. Наоборот, старалась стереть из памяти те подробности. Зато воспоминание о том, как с полуторагодовалым Сашкой села в московский поезд, чтобы вернуться домой, было приятным. Даже спустя многие месяцы оно напоминало ей о том чувстве внутреннего освобождения, которое посетило ее сразу, как только она решила уехать домой. Она еще помнила, как боялась, что муж, прочитав ее записку и обнаружив отсутствие детских вещей, бросится за ней в Читу на вокзал, чтобы остановить, помешать ей уехать самой и увезти сына. Она твердо знала, что никакие уговоры уже не смогут повлиять на ее решение. И когда поезд тронулся, а перрон остался пуст и никаких признаков присутствия на нем красавца лейтенанта не обнаружилось, Лиза не только не огорчилась этому, но вздохнула с облегчением и, напевая, стала устраиваться с Сашкой на жесткой полке плацкартного вагона.

– К мужу, наверное, едешь? – спросила ее сидевшая напротив пожилая женщина.

– Почему вы так подумали? – Лиза с интересом посмотрела на соседку.

– Веселая ты! Обычно, когда назад от мужа едут, ревут!

– Да, к мужу. – Лиза успокоила ее и, чтобы тетка не донимала расспросами, все время или спала, или занималась сыном.

Ехала она в Москву тайком, без денег, зная, что дома у нее нет, потому что отец уже завел новую семью, а с матерью она жить категорически не хотела. Впереди ее ждали проблемы устройства на работу, поиски жилья и все прелести жизни одинокой женщины с ребенком на руках. И тем не менее Лиза отчетливо помнила, что тогда в нечистом плацкартном вагоне, под стук колес, она впервые заснула с ощущением счастья. С ощущением, которое отсутствовало у нее все время после рождения сына.

С внешностью у Лизы были, однако, серьезные проблемы. Больше всего, конечно, ее беспокоили волосы. Впервые она заметила, что они стали вылезать пучками, сразу после возвращения в Москву. Она подумала, что это временное явление, связанное с родами, – так, кстати, говорили ей и врачи – и купила парик, чтобы переждать, пока организм придет в норму. Но этого не произошло, и теперь каждый раз, когда Лиза снимала с головы свой роскошный рыжий парик, сердце у нее болезненно сжималось. Проблема углублялась. Казалось, что на голове вообще нет волос – только кое-где виднелись жиденькие пучки. Лиза проводила расческой по голове в разных направлениях – и вперед, и назад, и с боку на бок, как рекомендовали косметологи, втирала в кожу разные мази – все было бесполезно.

«Хорошо, что проблема снаружи, а не внутри! По крайней мере ее хорошо видно!» Она шутила сама с собой, но каждый раз, когда готовилась снять парик на ночь, настроение у нее портилось. Даже мать и отец не видели ее без парика, думая, что эксцентричная дочурка специально завела такую вызывающую прическу. Сашка видел ее голову в натуре, но был еще достаточно мал, чтобы распространяться на эту тему. И Галя не знала о ее секрете довольно долго, пока Сашка не нарисовал простенький рисунок под названием «Моя мама». На голове у существа неопределенного пола были изображены три желтого цвета полоски.

– Ты что! Ты неправильно нарисовал! У мамы другая прическа, – сказала ему Галя и внесла коррективы оранжевым карандашом – вокруг Лизиной головы появились хвостатые яркие змеи.

– Нет! У мамы вот так! – продолжал упорствовать Сашка и стал настаивать на своих полосочках, зачеркнув нарисованную Галей роскошную шевелюру.

– Как странно он тебя видит! – Галя показала Лизе Сашкино творчество. Лиза могла бы просто улыбнуться в ответ, но решила быть справедливой и не подводить ребенка. Кроме того, ей была интересна Галина реакция.

– Устами младенца глаголет истина, – признала она правоту сына. – Это ведь у меня парик! – Она сделала одно быстрое, резкое движение и по округлившимся Галиным глазам поняла, что суровая правда оказалась для няни сюрпризом. – Вот теперь этот сюрприз я и буду носить на голове всю оставшуюся жизнь!

Было бы легче, если бы Лиза заплакала, но вот уже больше четырех лет, с тех самых пор как она почувствовала себя взрослой, слезы у нее куда-то исчезли.

Кроме того, с каждым месяцем она стала с некоторой тревогой замечать, что все больше худеет. Раньше у нее были вполне приятные формы, но сейчас без какой-либо диеты, вообще безо всяких усилий с ее стороны между талией и поясом брюк стали свободно пролезать сначала ладонь, а потом и кулак. В дополнение к этому кожа на плечах начала провисать неприятными складочками, а около коленок выросли отвратительные целлюлитные бугорки. Вопрос требовал кропотливого изучения (Лиза терпеть не могла чувствовать себя в чем-либо неподготовленной), но ей некогда было им заниматься. Она решила побольше есть, но это не принесло желаемых результатов. Кроме того, у нее совершенно пропал аппетит. От запаха пищи стало тошнить, как во время беременности, и она теперь стремилась выйти из кухни, когда Галя кормила Сашку супом. Единственное, что Лиза теперь ела без всяких ограничений, было мороженое. Она могла не завтракать, не обедать и не ужинать, но как только зачем-нибудь выходила из дому, ванильный рожок в шоколаде, купленный в первом же киоске, становился ее верным спутником.

Подошло время назначенной с Ниной встречи. Лиза обещала принести ей на подпись материал перед выходом в печать и старалась не отступать от своих обещаний. Она называла это «мужским стилем ведения дел», хотя прекрасно знала, что далеко не все мужчины отличаются пунктуальностью. Лизе было странно вспоминать, какой она сама была несколько лет назад. Она тоже могла без зазрения совести опоздать на важную встречу, а потом придумать нелепые оправдания. Могла не прийти куда-нибудь – просто потому, что не хотелось. Могла съесть на улице мороженое, тут же кинуть обертку под ноги прохожим и спокойно пойти дальше. И наконец, как небрежно она водила автомобиль! Но вот о своей красавице машине Лиза старалась не вспоминать. Как только она слышала слишком громкий звук чьего-нибудь двигателя или визг тормозов, то усилием воли переключала сознание на какое-нибудь неотложное важное дело. У нее в памяти даже была дежурная картинка для переключения: Лиза искусственно вызывала вид собственного рабочего стола со стопкой чистой белой бумаги и представляла, как на ней появляется текст ее будущей книги. Мысленно она исписывала все листы, после чего уже могла свободно думать о чем угодно, и мысли о машине больше ее не тревожили. Все-таки она была профессиональным психологом и в глубине души гордилась этим, хотя прекрасно помнила, что первые ее попытки утвердиться на этом поприще не удались.

«Я была совсем неплохим психологом! – говорила она себе. – Не моя вина в том, что законы рабства еще почти повсеместно процветают в нашем обществе! И в одиночку их не переломить».

Она прекрасно помнила, как Сашка заболел первый раз в жизни. Ему было всего три месяца от роду, и они жили тогда втроем в Забайкалье, в военном городке на съемной квартире. В поселке у них практически не было зелени – только копоть и мороз зимой и та же копоть и жара летом. Вокруг возвышались горы, поросшие лесом. Плохое сообщение, плохое снабжение, железная дорога только от Читы. Она и Сашку родила в Чите – в Москву не поехала, не хотела расставаться надолго с любимым мужем. Все беспокоилась, как он будет жить без нее. Уже потом ей рассказали доброжелательные знакомые из числа местных жен, что, пока она лежала то на сохранении, то в роддоме, к ее красавцу мужу все подкатывалась с предложениями товарищеской помощи по хозяйству жена его непосредственного начальника – усатого майора.

Сашке в тот день сделали прививки от полиомиелита и сразу АКДС, и вечером температура у него поднялась почти до сорока градусов. Лиза была неопытна, не знала, что делать, да и в доме у нее не хранилось почти никаких лекарств. Муж, как всегда, задерживался на работе. К двенадцати ночи она решила, что он не придет ночевать, как уже случалось не раз. И вот тогда в отчаянии Лиза выбежала из квартиры и стала колотить кулаками во все двери их старого, неустроенного двухэтажного дома. Она разбудила тогда весь подъезд.

– Какая-то истеричка! – обсуждали наутро происшествие соседки, жены сослуживцев.

– Избалованная и неумелая! – был вынесен всеобщий приговор.

– Мы думали, она сошла с ума! – рассказывали они еще потом долго друг другу. – Да все они там в Москве такие. Привыкли к хорошим условиям! Вот пусть теперь понюхает пороху здесь.

Почти никто не сочувствовал Лизе. А она так истошно кричала, чтобы кто-нибудь вызвал к Сашке по телефону службу спасения или «Скорую помощь», что создавалось впечатление, что она не понимает, где находится. Когда приедет «Скорая помощь», если до Читы шестьдесят километров? И что такого особенного случилось с ребенком? Ну сделали сыну прививку, ну поднялась температура. Явление рядовое, все знают, как надо с этим справляться. Ей стали предлагать лекарства – кто принес жаропонижающее, кто – супрастин, а она все кричала, что без врача ничего не будет давать, пока измученный мальчишка не уснул. Тогда она стала ходить как тень по квартирам и приставала то к одной женщине, то к другой:

– Посмотрите, пожалуйста, мой сын не умер? Не умер?

Да, в ту ночь в подъезде никто не мог заснуть. Для Лизы эта ночь была самой страшной в целой жизни. Никогда она не испытывала такого страха за себя, как испытала за сына. Правдой было также то, что она приехала совсем не подготовленной к жизни в военном городке, а тем более к материнству. Довольно скоро она всему научилась. Но за тот давнишний эпизод Лизе было не стыдно. Когда ребенок вдруг закатил глаза и стал дышать так тяжело, что она подумала, что очередной его вздох может стать последним, и заметила судороги, которых никогда не видела раньше, она была готова не только бегать по подъезду, но лететь на Луну или куда угодно, чтобы только кто-нибудь ей помог. Если она и была виновата, то в том, что до этого эпизода являлась слишком легкомысленной: вылупившись из-под крылышка папы с мамой, действительно ничего не знала о реальной жизни. Когда мама предостерегала Лизу от поездки в Забайкалье, она, ослепленная пришедшей к ней любовью, легкомысленно говорила: «Живут и там люди, рожают детей, ведут хозяйство» – и не делала ничего, чтобы обезопасить себя от случайностей.

Одна только мысль, что муж может уехать без нее, если Лиза задержится со сборами, приводила ее одновременно и в ужас, и в отчаяние. Куда угодно, только вместе с ним! Первые месяцы их жизни были действительно романтичными. Не покладая рук она вила свое гнездо. Трудности начались, когда родился Сашка. И реакцию мужа на его первую болезнь она запомнила прекрасно. Она провела ужасную ночь, действительно была близка к помешательству, боялась всего, даже то, что температура вдруг опустилась слишком быстро, ее испугало. Малыш весь вспотел, а потом стал холодным. Она переодела его, запеленала ножки. Он спал, и она в изнеможении задремала прямо на полу у его кроватки – боялась отойти, боялась, что силы оставят его и он умрет.

Муж пришел с работы под утро, ничего не зная о болезни сына.

– Лизка, дай мне скорее поесть! – громко с порога закричал он. – Через полчаса мне опять уходить! – Он тогда вообще был веселый, шумный.

– Тише! Что ты кричишь! Сашка болеет! – Губы у нее запеклись после бессонной ночи, и она еле могла ими шевелить. – Возьми себе хлеб, масло, пряники. Согрей чай. Больше ничего нет, я не могла приготовить еду – не отходила от Сашки, не было продуктов.

Он недовольно нахмурился, но тут новая мысль пришла ему в голову. Не получив еду, он решил восполнить это другим. Подхватив Лизу сзади, он понес ее на диван, что стоял в углу комнаты.

– Ты что, с ума сошел? – Ее возмущению не было предела.

– Ну что тут такого? – Муж, торопясь, принялся ее раздевать. – Сашка спит, ничего не услышит! Закрой перекладину кроватки пеленкой!

– Ты обалдел! Не соображаешь?! Я думала, ночью ребенок умрет!

– Да не умрет, не умрет! – Муж прислушался к Сашкиному дыханию. – Дышит спокойно, температуры никакой нет! Ты это все придумала, у страха глаза велики!

Он жизнерадостно засмеялся и опять потащил ее в угол. Звук пощечины, которую она отвесила ему, казалось, был слышен на всю округу.

– С ума сошла! Я как сейчас на работу пойду? – Муж схватился рукой за лицо и принялся рассматривать себя в маленьком зеркальце.

– Во-первых, ты сейчас не пойдешь на работу, а позвонишь, что не можешь отойти от ребенка. Во-вторых, ты отправишься в очередь за молоком, иначе мне нечем будет кормить сына. – Впервые она говорила с мужем таким ясным и холодным тоном. – А в-третьих, мне тоже не мешало бы немного поспать. Мне хватит двух часов. Я отдохну и восстановлюсь. И снова смогу взять все дела на себя. Тогда ты уйдешь.

– Ты что, идиотка? – Муж впервые назвал ее так. – Никому я звонить не буду. – Выражение его лица тогда показалось ей злым и чужим. – Я человек военный и должен быть на службе.

– Сейчас не война и не учения, – ответила Лиза. – Вон посмотри в окно! Твой майор со своей супругой отправился в магазин. Между прочим, у него тоже есть дети, он поймет. Два часа твоей службы сегодня ничего не решат. Задержишься после работы.

– Если я обращусь к начальству и скажу, что у меня заболел ребенок, меня не поймут. – Муж, ее самый дорогой в мире человек после сына, был непреклонен. – Это отразится на всей моей карьере.

– А если бы кто-нибудь из нас, Сашка или я, умер, ты тоже пошел бы на службу и думал о своей карьере?

– Дура! – ответил ей муж и хлопнул за собой дверью.

Весь тот день она пила не молоко, а воду, и ее собственное молоко – а она еще кормила сына – стало жидким и невкусным, и мальчик перестал брать грудь. Правда, вечером муж принес еду из буфета при столовой, и в том числе треугольные пакетики так необходимого ей молока. Она сварила на нем кашу на два дня, попила сама, покормила Сашку. Муж подкатился к ней, и ночью они помирились. Но в тот раз, впервые в жизни и на все оставшееся время, она отчетливо поняла, что Саша в первую очередь ее сын, а потом уже мужа.

С тех пор, как она говорила, «утекло уже очень много воды, в которую нельзя войти дважды», но каждый раз, когда у сына поднималась температура, ею овладевал этот безотчетный страх за ребенка, и она опять в который раз вспоминала, как в отчаянии бегала по холодному подъезду и звала на помощь.

Да, это было уже давно. А сейчас ей нужно было решить, в каком виде явиться к Нине. Однажды, еще до родов, Нина видела ее в естественном облике – с куцым уже тогда хвостиком на затылке и объемным животом, в котором помещался Сашка. Лизе хотелось прийти к Нине без рыжего парика, тогда она точно узнала бы ее без лишних объяснений. Это, конечно, было бы лучше всего, но… Лиза в который раз посмотрела на себя в зеркало, потрогала рукой непонятные кустики волос, вздохнула и отказалась от этой мысли.

– А не сделать ли мне вот что… – Она отбросила расческу и даже засмеялась от неожиданности. Собираясь к Нине, она извлекла из коробки, стоящей на антресолях, некий небольшой пакет и положила его в сумку. Потом оделась, взяла свои бумаги, натянула на голову без парика вязаную шапочку до бровей и поцеловала перед уходом Сашку.

Тот, увидев, что мать опять уходит, заныл, как делал практически всегда.

– Ну что ты ведешь себя как девчонка! – также привычно упрекнула его Галя, и Лиза, воспользовавшись их вялой перепалкой, выскользнула из квартиры. Путь ее лежал в ближайшую парикмахерскую.

– Вам стричься или что? – без интереса спросила ее свободный мастер.

– Стричься, – ответила Лиза и стянула шапку.

– Как будем стричь? – с сомнением в голосе спросила женщина, скорчив скептическую мину при виде Лизиных волос.

– Наголо, пожалуйста! – небрежно сказала Лиза, как будто стричься таким манером уже давно вошло у нее в привычку. И любой человек, увидевший ее в данный момент, нисколько не усомнился бы в том, что перед ним уверенная в себе, весьма избалованная жизнью молодая женщина.

11

В идеальном мире нас должны судить по красоте нашей души, но в реальном мире красивая женщина имеет больше преимуществ и часто оставляет за собой последнее решающее слово.

Эсте Лаудер, королева косметической империи

Нина через несколько дней совместной работы с Юрой совершенно привыкла к нему, будто они были знакомы не один год. Они сразу обнаружили общность профессиональных интересов: Нина как практик, а Юра как теоретик прекрасно дополняли друг друга, и это очень помогало им находить правильные решения. Общаясь с ним, Нина расширила свой кругозор, Юрий получил несколько примеров практического применения своих знаний. Артур Сергеевич, их непосредственный начальник, был даже удивлен, сколькими новыми идеями зафонтанировал этот тандем. И что было совсем немаловажным, Нина, обычно довольно замкнутая и часто неловкая с малознакомыми людьми, чувствовала себя очень комфортно рядом с новым коллегой. На удивление быстро она привыкла к его внешности, вначале казавшейся ей немного необычной, к его далеким от идеальных манерам. Такие молниеносные сближения случаются, когда люди, близкие по духу, волей случая оказываются вместе где-нибудь в сравнительно обособленном месте – в турпоездке или в санатории, бывает, что и в командировке. Тогда они часто уединяются, много разговаривают обо всем на свете и поверяют друг другу свои секреты. Правда, у Нины секретов имелось не так уж много, и она была не из тех людей, которые любят лезть к другим со своими откровениями, однако во все, что волновало ее в науке еще с институтских времен, Юра был посвящен.

Нину смущали его руки. Хорошо вылепленные и чисто промытые, не знающие физического труда, тем не менее, без всяких сомнений, они принадлежали мужчине – в них не было женственной пухлости, сентиментальной ухоженности капризных, богатых рук – произведений искусства. При хорошо просматриваемой костной лепке они имели довольно широкую форму ладони – лопаточкой. Пальцы же были подрагивающие, чувствительные, привыкшие к тонкой работе с клавиатурой. Такие руки, занимающиеся действиями с мелкой моторикой, встречаются у художников, слесарей мелкой сборки, часовых мастеров, врачей-инструменталистов. У людей, привыкших к тяжелым, длительным нагрузкам на кисть – музыкантов, машинисток, – руки, как правило, некрасивые: с напряженными под кожей твердыми мышцами, излишне выступающими сочленениями суставов, извитыми сосудами.

Нине нравились Юрины руки. Они вызывали в ней напряжение. Ей казалось, что они очень сексуальны. Иногда ей представлялось, как он ласкает ими другую женщину. Может быть, ей и хотелось бы пережить с ним новый роман, но по природе она была спокойным, рассудительным человеком и не верила в настоящую, новую и, самое главное, прочную любовь. А завести небольшую интрижку, так что потом неудобно будет смотреть в глаза друг другу, она не хотела. Нужно отметить, что и Юра не применял всех тех уловок, которые обычно используют мужчины из желания поддразнить женщину или воздействовать на ее подавленные инстинкты. Он не смотрел со значением ей в глаза, не прикасался к ней как бы случайно, не повторял за ней ее слов, не снимал с ее одежды несуществующих соринок, не делал двусмысленных комплиментов, не старался быть предупредительным – в общем, никак не обнаруживал, что он рядом с ней – мужчина. Однажды Нине случайно в голову залетела неприятная мысль, что Юра не ведет себя как мачо лишь потому, что она ему как женщина неинтересна. Но тут же включился выработавшийся с годами инстинкт самосохранения, и Нина сказала себе, что в коллективной работе такие сексуальные манки могут сослужить лишь плохую службу. Роман, даже если он и состоится, быстро закончится, а постоянно видеть рядом мужчину, который еще недавно оказывал тебе знаки внимания, а потом стал абсолютно равнодушным, еще тяжелее. Этим она успокоилась и работала рядом с Юрой, не трепеща и не вздыхая. Почему-то она стала представлять его отцом многочисленного семейства, задерганного бытом и многочисленными заботами, без сил, без желания смотрящим вокруг себя. Во всяком случае, по отношению к женщинам (так она себя утешала) интереса и любопытства, присущих здоровым самцам, еще инстинктивно направленным на продолжение рода, ему явно не хватало. Ей стало с ним легко и просто. Что думал о ней сам Юра, было неизвестно. Он с интересом работал, а в личной жизни ему было некуда деваться и от своих забот. Так что вольно или невольно, но Нина оказалась права.

Главной заботой Юры, конечно, были отношения с Настей. Мысль о том, что с этой женщиной он более-менее мирно сосуществовал около пяти лет, даже одно время не исключая возможности жениться на ней и ощущая определенное спокойствие властителя, которому не надо больше никого искать, постепенно, в несколько дней, стала вызывать в нем ужасное раздражение. «Кто из нас изменился? Я? Или она? – думал Юра о своих, теперь пугающих его отношениях с Настей. – Неужели я был до такой степени слеп и подавлен, что чуть не с радостью сошелся с такой не подходящей для меня женщиной?»

Да, вероятно, Настя была не хуже, а может, и лучше других женщин, но сейчас он совершенно не хотел ее видеть. Настя же, будто почувствовав его желание освободиться от нее, стать вновь свободным, наоборот (так ему представлялось), мучительно к нему привязалась. Если в первые месяцы их знакомства Юра думал, что они соединились как два разумных, свободных человека, в любой момент готовых разойтись, если отношения покажутся им в чем-то тягостными, то теперь выяснилось, что Настя не может без него прожить ни одного дня. Она изводила его разговорами о том, как привыкла к нему, как любит его всем сердцем, что она не может даже думать о том, будто он может без нее обойтись. С обезоруживающей доброжелательностью она постоянно внушала ему, что без нее он не справится с трудностями в этом ужасном океане современной действительности и что он, такой чувствительный и такой нежизнеспособный, легко может стать добычей каких-нибудь непорядочных людей. Она пугала его тем, что он может заболеть и останется лежать один в запертой изнутри квартире, и некому будет подать ему тарелку бульона и стакан воды.

Да, так она говорила, и получалось, что Юра, хоть и не хотел ее слушать, не мог не слышать ее слова, хотя и не верил ей. Он думал, что в состоянии прекрасно обойтись без ее услуг. И каждый раз ночью, когда Настя прижималась к нему и плакала, говоря, что не переживет, если он ее бросит, он чувствовал скуку, раздражение, духоту и желание остаться одному в своей постели. Однако одновременно к этому чувству присоединялись неловкость и неуверенность оттого, что он не может дать ей успокоение, уж если не моральное, то физиологическое. И когда она почти насильно все-таки вызывала в нем прилив возбуждения, он чувствовал себя от этого нисколько не лучше, а хуже, как будто совершил нечто ненужное ему, вредное, причинившее ущерб. Он чувствовал себя как человек, мечтавший о богатстве, но растративший по пустякам полученное наследство.

Бежать к матери стало теперь невозможным. После трех Юриных ночевок в квартире Елены Сергеевны Настя стала его там караулить. Однажды он все-таки старыми, со школьной поры известными путями пробрался к матери, а Настя не постеснялась устроить в присутствии Елены Сергеевны грандиозный скандал с воплями и слезами. Мама тогда очень расстроилась, а он, чувствуя себя неудобно за то, что доставил ей огорчение, решил, что будет лучше найти какой-нибудь другой способ бегства. Настя же, надо отдать ей должное, избрала беспроигрышную модель поведения – она волновалась о нем, она заботилась, а Юра вел себя как неблагодарная скотина. Конечно, он мог бы поменять замки в своей квартире, но Настя тогда караулила бы его на лестничной площадке и трезвонила в дверь до тех пор, пока он не открыл. В общем, Юре было не до взглядов Нины Ворониной. И хотя она нравилась ему и он ценил ее ум и приятную внешность, одна только мысль о том, что он может связаться еще с одной женщиной, приводила его в панический ужас.

12

Вопрос: «Что не может понять женщина?»

Макар, 23 года, легкоатлет: «Что я хочу поговорить по телефону в одиночестве. А еще что мне надо, ничего не спрашивая, постирать и погладить спортивную форму».

Алик, 37 лет, продавец: «Что я настроен решительно. И все эти сопли-вопли «Ах, у меня голова болит!» не прокатят».

Дима, 26 лет, переводчик: «Что ей надо потише сделать звук телевизора. Что я не буду мыть посуду после ужина. Что я хочу спать. Просто спать. Без нее».

Георгий, 31 год, аудитор: «Моя любовница не понимает, что я с ней просто встречаюсь, потому что мне так удобно. Семья – рутина, а тут – праздник с вариациями, досуг, удовольствия. Но разводиться я не планировал с самого на чала!»

Итак, встреча Лизы и Нины произошла там же, где и в первый раз – в рабочей комнате офиса, где компьютеров было больше, чем людей. На улице в тот день внезапно похолодало и потемнело, и хотя время было не позднее, изморозь за окнами создавала впечатление предзимнего вечера. Людям казалось, что они смотрят на мир сквозь не только запыленные, но еще и затемненные стекла. Встреча была обговорена по телефону. Нина хотела, чтобы она произошла пораньше. Юра должен был прийти к пяти, и ей было бы жаль делить его общество с Лизой. Бабские разговоры – особое дело, нечего вмешивать в них мужчин, – так сочла Нина. Но Юра, как назло, в этот день пришел на вторую работу пораньше – у него оказалось только две пары, и последнюю из них отменили – студентов отправили на станцию переливания сдавать кровь. Естественно, в волонтеры пошли единицы, большинство сбежали под шумок кто куда. Читать лекцию в такой обстановке было бы делом неблагодарным, и Юра распустил жалкие остатки желающих учиться и решил, что больше удовольствия он получит, отправившись к Нине.

Он открыл дверь в их комнату и удивился: Нина сидела одна, больше никого на работе не было.

– У вас тоже День донора или всех сморила чума? – поинтересовался он, как всегда небрежно бросая свое пальто на спинку стула.

– Хуже. Грипп, – ответила Нина, отрываясь от компьютера и наблюдая, как Юра усаживается за стол, включает блок питания и потирает руки в предвкушении интересного занятия. Почему-то она представила, как вот так же, потирая руки, он подходит к берегу реки, снимает пиджак, разматывает удочку, азартно плюет на червяка и закидывает блесну. – Послушай, а у тебя есть хобби? – неожиданно спросила она. В ожидании Лизы она слегка нервничала, и поэтому в голову ей приходили неожиданные мысли.

– Есть, – спокойно ответил Юра, поворачиваясь к ней на стуле, пока инсталлировалась программа. – Я книжки люблю читать.

Это совсем не согласовывалось с Нининым представлением об интеллигентном рыбаке или любителе-охотнике.

– Детективы, наверное? – с некоторым разочарованием спросила она.

– Иногда и детективы. Разное. – Юра уже отвернулся от нее и застучал по клавишам. – Сейчас я читаю Энгельса.

– Кого? – Нине показалось, что она ослышалась.

– Фридриха Энгельса, – уточнил Юра, чтобы больше не оставалось сомнений в том, что он читает не какого-то однофамильца, а именно классика марксизма.

– Ты что, коммунист? – В тишине комнаты это прозвучало как «Ты что, людоед?».

– Я беспартийный. Всегда им был, – спокойно сказал Юра. – А у Энгельса, кстати, есть забавные вещи. Иногда он пишет с позиций марксизма, но иногда и нет. А что, в вашей конторе это возбраняется?

Нина задумалась.

– По-моему, у нас люди мало читают, – наконец сказала она. – Но то, что не читают Энгельса, – это точно.

– Ну, к делу это не относится, – заметил Юра и хотел сказать ей что-то важное по поводу работы, но в эту минуту снова открылась дверь и в комнату вошла девушка, очень напоминающая Мэрилин Монро.

У Нины похолодело под ложечкой. Все, что составляло горечь ее последних месяцев жизни с Кириллом, все плохое, тягостное, неприятное, воплотилось перед ней сейчас в этом облике голливудской актрисы. Новоявленная Мэрилин, покачивая бедрами, подошла к ее столу.

– Здравствуйте, Нина! Не узнаете? – Лиза, а это, конечно, была она, оглядела комнату и остановила взгляд на повернувшемся к ней Юре.

– Лиза! – Дыхание у Нины на миг остановилось, лицо залила краска. Ей захотелось выгнать эту девчонку из комнаты, избить ее, растоптать. По какому праву она опять вмешивается в ее жизнь? Разве мало зла она уже причинила? Но в то же время чувство приличия, постоянно помогающее воспитанному человеку держать себя в рамках, заставило Нину сдержаться. Но этот возглас «Лиза!» содержал в себе столько эмоций, нетипичных для обычно спокойной Нины, что заставил Юру взглянуть на обеих женщин внимательнее.

– Значит, узнали! А в первую нашу встречу, – Лиза указала на свою папку и улыбнулась, как могла, очаровательно, – мне удалось сохранить инкогнито.

– К чему этот маскарад? – поинтересовалась Нина и тут же пожалела о своих словах. Она заметила, что Юра с интересом смотрел на Лизу.

«Нет, мне не все равно!» – сказала Нина себе. Внезапная ревность, взявшаяся непонятно откуда, дала о себе знать. Пусть у Нины не было с Юрой романа, но позволить этой девчонке увести от нее еще одного мужчину – и ангел бы воспротивился!

«Если я не последняя дура, то должна совершить какие-то действия, чтобы развенчать ее дутое очарование! – решила Нина. – Бывают, конечно, такие бабенки-вамп, что действуют на всех мужчин подряд как магнит, но я ведь могу все-таки попробовать побороться! Почему я должна сразу сдаваться и поднимать лапки? Эта Лиза, как крысолов, уводит за собой всех мужчин, но что-то не похоже, что она приносит им счастье. Во всяком случае, первое, что я должна сделать, – не показывать виду, что она меня удивила».

– Я принесла материал. – Лиза спокойно подвинула к себе пустующий стул и расстегнула папку. – Мне хотелось бы, чтобы вы его сразу прочитали.

– Мне сейчас некогда, я возьму его домой, – ответила Нина таким тоном, что любой бы понял, что ему пора удалиться. Но журналисты люди не застенчивые.

– Я могу посидеть сколько нужно! – улыбнулась Лиза. – Завтра утром статья должна быть сдана, чтобы успеть в очередной номер. – Интуитивно Лиза рассчитала правильно. Хотя у нее в запасе был еще целый день, слова «должна быть сдана» прозвучали для Нины как требование прокурора. Если кто-то должен был что-либо сдать к определенному сроку, для нее это означало приказ. Она сама была человеком обязательным и просто не умела подводить других.

«Хорошо. Я быстро прочитаю, со всем соглашусь и тут же выпровожу ее!» – подумала Нина и придвинула к себе папку. У Лизы в руках остался один листок.

– Это что? Не нужно? – спросила Нина.

– Это выноска – текст, который будет набран курсивом, предваряя начало статьи. Я называю это затравкой, – объяснила Лиза, улыбаясь при этом Юре. – Не хотите посмотреть? – Она протянула ему листок.

– С удовольствием, – улыбнулся Юра и взял бумажку.

«Надо же! Ко мне так не повернется лишний раз, а тут так «с удовольствием»!» – разозлилась Нина и вперилась в листки, почти ничего не понимая. Отдельные слова прыгали у нее перед глазами, а смысл не связывался.

– Какая-то чепуха! – специально сказала она вслух, чтобы осадить Лизу, и перевернула страницу.

– То, что вам не нравится, можно переделать! – ответила Лиза, но голос ее прозвучал озабоченно. Все, что касалось работы, было для нее теперь главным в жизни. А прежний блондинистый парик и легкое кокетство с незнакомым мужчиной так – просто шуткой. Мужчинка подвернулся – ей захотелось проверить, все ли еще так же, как раньше, сногсшибательно действует она на противоположный пол. Мужчины ведь предпочитают блондинок, не правда ли? Лизе было важно это подтвердить, несмотря на то что она презирала теперь таких куколок, какой несколько лет назад была сама. И отчего-то вдруг (бес не дремлет) при виде этого мужичка ей захотелось чуть-чуть позлить Нину. Кем была теперь Нина? Олицетворением правоты и благополучия. В сравнении с ней Лиза вдруг почувствовала себя абитуриенткой, на первом экзамене получившей высший балл, но с треском провалившейся на втором. Нина теперь представлялась Лизе поездом, груженным богатым товаром, который уверенно идет по расписанию от одной точки маршрута до другой, почти не меняя заданной скорости. Сама же Лиза себе казалась маленьким рейсовым автобусом, старым деревенским «пазиком», который вынужден терпеливо ждать, пока пройдет груженый состав. И Нина женским чутьем поняла, что Лиза ей теперь не соперница.

Юра тем временем читал придуманную Лизой «затравку». Нина видела, как он быстро пробежал глазами отпечатанные строчки, ухмыльнулся, аккуратно почесал средним пальцем свою шелковистую бородку, поправил очки и начал читать уже снова и вслух с различным выражением – то быстро, а то нарочито медленно. Читал он негромко, но Нина села так, чтобы хорошо слышать и видеть его и держать ситуацию под контролем.

– «Известный актер высказывается на страницах не менее известной газеты. – В голосе Юры слышалась нескрываемая ирония. – …Если я кого-то и могу убить, то, наверное, чисто теоретически я могу убить женщину!» Хм, хм! – Юра нарочито покашлял. – Скажите, – он повернулся к Лизе, – а вашей статьей и ее героями не заинтересуется милиция?

– Размышлять вслух ненаказуемо, – ответила Лиза. – Я просто хотела наглядно продемонстрировать, что в нашем обществе женщина до сих пор находится на положении раба римской фамилии.

– Скажите, – Юра прищурился на Лизу поверх очков, – а женщина не может убить мужчину?

– Женщина тоже может. – Лиза вздохнула. – Но вопрос не в этом. Из слов актера следует, что мужчину он бы не убил, а женщину – пожалуйста. Может быть, даже он не убил бы и собаку. За что же такое отношение к нам, бедным девушкам?

Нина подняла голову от листков и посмотрела на Лизу:

– Женщина не только мужчину, но и женщину может убить. Соперницу, например. – Она сказала это и устыдилась, как будто уже сейчас готова была убить Лизу.

Лиза тоже внимательно посмотрела на нее.

– А что, были такие мысли? – спросила она как бы между прочим.

Юра не понял тайного смысла ее слов.

– Нет, никогда! – искренне сказала Нина, хотя одна такая мыслишка в ее сознание все-таки забиралась, было такое, было. Просто мыслишка эта показалась настолько несерьезной, что Нина о ней тотчас позабыла.

– Я не понимаю! – вдруг горячо заговорил Юра, и Нина почувствовала, что он неспроста начал с Лизой дискуссию. – Мужчина может убить женщину, женщина может убить мужчину. Это одинаково плохо, как любое убийство. Почему вы, журналисты, не говорите о людях вообще, а непременно делите всех по половому признаку? Если внимательно читать все, что вы пишете в ваших газетах, то получается, что мужчина обязательно должен быть мачо, то есть так называемым мужиком. А мужик, получается, не человек, а самец, обязанность которого зарабатывать деньги и ежечасно совокупляться с кем угодно, без разницы, а какая у него натура, что он любит, что ненавидит, чем зарабатывает, как это ему достается – это уже стоит на последнем месте. При этом женщине в его жизни отводится роль глупой куколки с сексуальной начинкой, которую кто-то обязательно должен содержать, дарить ей подарки, для того чтобы она позволяла с ней совокупляться. И от этого всего несет таким непроходимым средневековьем, такой безудержной дикостью, что воротит с души! Вы в ваших журналах рекламируете красивое белье, косметику, кухню народов мира… Публикуете статейки, где говорится о том, как обольщать мужиков, какое надеть платье, как правильно накрыть на стол, чем накормить, чтобы возбудить его сексуальность… Для чего все это? Разве не для того, чтобы было легче подцепить дурачка Буратино и им командовать? А потом вы обижаетесь, что кто-то хочет убить женщину!

И Лиза, и Нина вначале оторопели от этого монолога. Лиза потом сказала:

– Не принимайте все так близко к сердцу. Мы тоже подневольные люди. Производители белья и украшений платят деньги за рекламу, которую мы помещаем на наших страницах. Что делать! Далеко еще не все женщины покупают красивое белье для того, чтобы понравиться себе самой, любимой. Кто нас будет читать, если мы перестанем публиковать слезливые любовные истории и станем резать только голую правду-матку? Но лично я специализируюсь на проблемных материалах. Вот как раз перед нами и сидит героиня моего очерка. – Лиза указала на Нину.

– Зря вы решили писать обо мне, – вздохнув, сказала Нина. – Я по сути и есть самый настоящий синий чулок. И не покупаю для себя красивое белье из принципа. У меня действительно ничего нет, кроме работы. Ни семьи, ни детей, ни любовников. – Нина заметила взгляд, брошенный на нее Юрием. «А! Пусть знает!» – решила она. Разговор как-то сам собой перешел за рамки их личных отношений с Лизой.

– Я думаю, что многим будет это интересно! – заявила Лиза. – Сейчас уже немало девушек, которые выбирают карьеру вместо рабства. К сожалению, они делают это не сознательно, а ввиду несложившихся отношений с мужьями или возлюбленными, но хотелось бы думать, что это лишь первый шаг к освобождению и всеобщему равенству.

– Люди все равно будут стремиться к идеалу, – задумчиво проговорила Нина. – А он, мне кажется, недостижим. Мне, конечно же, до идеала далеко…

– Не кто-нибудь, а Мэрилин Монро, – Лиза поправила свой парик, – сказала, что «любовь и работа – единственные стоящие вещи в жизни. Работа – это своеобразная форма любви».

– По-моему, она же и заметила, что «карьера – чудесная вещь, но она никого не может согреть в холодную ночь».

– Это тоже правда, – согласилась Лиза, и все они по молчали.

– К чему тогда вы приводите в начале статьи слова о том, кто кого может убить? – вдруг спросил Юра.

– Известный актер – выразитель общественного мнения. – Лиза достала из сумочки записную книжку. – Вот данные опроса молодых мужчин, проведенного солидной газетой. Извольте послушать! Ведь это просто людоедство! После таких ответов можно удивляться не тому, что женщин убивают, а что еще пока убивают не каждую вторую! Хотя рукоприкладство тоже встречается часто! Вы просто не представляете, насколько в нашем обществе развит деспотизм по отношению к слабому полу.

Нина взяла записную книжку, молча прочитала, а потом отдала книжку Лизе. Та с жаром снова заговорила:

– Для того чтобы выжить в такой привычной обществу среде, женщине приходится хитрить и изворачиваться. Происходит своеобразный торг: в пику угнетению выступает обман. А как же иначе? Безотчетное самопожертвование хорошо только в книгах. В реальной жизни ему цена – сама жизнь. Редко находятся мужчины, которые хотят видеть в жене друга и поступают с ней так же справедливо, как с лучшим товарищем. Большинство устраивают отношения Шерлок Холмс – миссис Хадсон, у которой можно принять на подносе обед и тут же отослать ее на кухню. Но миссис Хадсон надо платить. Наши же мужчины считают, что услуги должны доставаться им даром. Если домоправительница помоложе, они вменяют ей в обязанность и постель, но не тогда, когда хочется самой леди, а тогда, когда хочется джентльмену. И почему-то никого не заботит то, что женщины из-за такой жизни превращаются в тупых и вместе с тем хитрых животных, готовых при необходимости заискивать перед хозяином, а за его спиной наставлять ему рога и утаивать от него деньги. – Лиза посмотрела на Юру и добавила: – Может быть, кому-то это кажется не соответствующим истине, но, по статистике, это именно так.

– Многие женщины сами не хотят развиваться, – мрачно заметил он.

– Многие мужчины верхом блаженства считают посещение с друзьями банных заведений с пивом и услугами сомнительного свойства, – ответила Лиза.

Она обвела взглядом присутствующих, ожидая одобрения, но Нина, ничего не говоря, углубилась в содержание основной части статьи; Юра вздохнул и отвернулся к экрану своего компьютера.

– Понятно! Вам не понравилось то, что я написала! – заключила Лиза. – Но почему?

Нина не знала, что ответить. Да, действительно, то, что написала Лиза, было правдой, и Нина, лучше чем кто-нибудь другой, знала об этом. Но все же, все же… Нельзя писать так мрачно. Должна же быть в жизни мечта о том, что когда-нибудь за девушкой приедет принц на белом коне… впрочем, все знают, чем заканчиваются такие истории. Нина потерла лоб. Но в то же время ведь есть, есть на свете отдельные мужчины, которые любят своих жен! Нине так хотелось верить в это! Видимо, мальчиков нужно воспитывать как-то иначе с самого раннего возраста. Требуется преодолеть привычное распределение жизненных ролей. Но тогда и девочкам, которые обожают играть в куклы, надо объяснять, что, может быть, им придется служить в армии и стрелять.

Получалась какая-то чепуха. У Нины даже голова разболелась. Она отдала Лизе бумаги, а Юра молчал-молчал и вдруг сказал:

– Вы вот осуждаете мужчин, которые смотрят на женщин исключительно как на сексуальные объекты. Во всяком случае, пишете, что только женщина-личность может добиться признания и заслужить уважение в обществе. А сами, собираясь сегодня на работу, специально придали себе сексуальные черты Мэрилин Монро. И вошли в эту комнату, пошло раскачивая бедрами. На что вы рассчитывали? На то, что характерная внешность привлечет к вам внимание противоположного пола? Как же тогда назвать ваше поведение? Вы сами вырядились, извините, как объект для секса! Сделали это, чтобы подчеркнуть в первую очередь не ум, а пол! Вместе с тем вы претендуете на то, чтобы мужчины ценили вас как хорошего специалиста. Нет уж, дорогая, нельзя молиться сразу двум богам! Если не считать, конечно, что и сексуальный объект в своем деле может быть хорошим специалистом!

Лиза в удивлении приоткрыла рот. Нина, обомлев от такого поворота разговора, ждала, что последует дальше.

– Да вы просто козел! – Лиза даже заикнулась от возмущения. – Вы думаете, я буду в суд на вас под-д-давать? Да я с-сама с-справлюсь! – И, не помня себя, Лиза схватила с Нининого стола довольно тяжелый справочник по высшей математике М.Я. Выгодского, издание девятое, 1969 года, дополненное, и со всей силы треснула им Юру по голове.

Тот моментально обмяк на стуле, Нина вскочила со своего места и сказала совершенно по-бабьи:

– Ой, боже мой, что же это такое!

А Лиза, наоборот, застыла перед столом с округлившимися глазами.

– Кажется, я его убила! – прошептала она совсем с такой же интонацией, как Пульсатилла, которая несколько лет назад треснула по башке коньячной бутылкой Кирилла. – Теперь меня посадят, а Сашка останется сиротой! – И при мысли о горькой Сашкиной участи Лиза не выдержала и впервые за четыре года заплакала, сначала совершенно беззвучно, а потом, как Сашка, все громче причитая и подвывая: – Боже, какая я несчастливая! Ну за что мне все это, за что?! – И пока Нина бросалась от телефона, по которому не отвечала «Скорая помощь», к чайнику с водой, пытаясь намочить носовой платок, Лиза, скорчившись всем телом, опустилась на стул, стащила с себя парик и, рыдая, уткнулась в него совершенно лысой, наголо остриженной головой.

Юра пришел в себя без посторонней помощи. Вид у Лизы был такой, что можно было бы снова грохнуться в обморок. Нина со стаканом воды в руках не знала, кому первому теперь оказывать помощь.

– Эта плачущая лысая девушка действительно та самая нахальная журналистка, что треснула меня по башке, или мне это все снится? – Юра на минуту снял, потом снова надел очки.

– Лиза! – Нина подошла к Лизе сзади и обняла ее. – Ты это сделала нарочно?

Юра не понял, что именно Нина имела в виду: то ли удар справочником Выгодского, то ли обритую наголо голову. Новая прическа соперницы, пускай и бывшей, может поразить женщину больше, чем удар математическим справочником и даже, возможно, взрыв водородной бомбы. Юра имел возможность убедиться в этом. Нина, забыв про него, ласково ворковала, согнувшись над голой Лизиной макушкой, как над головой непослушного ребенка:

– Бьюсь об заклад, ты сделала это из дурацкого принципа, чтобы кому-то что-то доказать!

– Да уж, из принципа! – Лиза увидела, что Юра очнулся, и прекратила вытье. – Хорош принцип, когда волосы на башке ни черта не растут, как ни старайся!

Она взяла у Нины стакан и выпила из него всю воду, причем бедному Юре не досталось ни глоточка. После чего она глубоко вздохнула и, даже не подумав взглянуть на себя в зеркало, снова нахлобучила парик.

– Ладно, извините, сорвалась! – сделала она Юре со стула смешной поклон. – Зато насчет статьи все-таки не сомневайтесь! Статья выйдет – зашибись! – Она достала из сумки бумажный носовой платок, вытерла им глаза и встала. – Чао, бамбино, сорри! – Лиза еще раз шаркнула ножкой в сторону Юры, сохранявшего тупое молчание, и направилась к входной двери.

– Лиза! Дай мне свой телефон! – вдруг опомнилась Нина.

Тут входная дверь отворилась, и лицом к лицу с Лизой оказался вернувшийся на работу Артур Сергеевич. Лиза отступила на шаг. Артур Сергеевич проницательно обвел взглядом группу присутствующих, с особенным интересом посмотрев на Лизу.

– Что тут у вас происходит? – начальственным тоном спросил он. – У журналистки глаза заплаканные. – Он, шутя, грозно сдвинул брови. – Неужели вы умудрились такую красивую девушку до слез довести?

– Все в порядке. Это мне соринка попала. Сразу в оба глаза, – довольно нахально ответила Лиза и протянула Нине визитную карточку с телефоном: – Елизавета Боркова. Карточка редакционная, а ручкой подписан мобильный телефон.

– И мне тоже дайте вашу карточку! На всякий случай! – протянул руку Артур Сергеевич. Лиза дала карточку и ему.

– А вам не надо? – довольно робко спросила она напоследок у Юрия.

– С меня уже хватит общения с журналистами! – Он как бы невзначай прошелся ладонью по темени. Лиза, покраснев, повернулась на каблуках и выскочила из комнаты.

13

Спарта не знала домашнего рабства, поэтому у спартиатов было меньше соблазна пользоваться женами рабов. Женщины в Спарте занимали гораздо более почетное положение, чем у остальных греков. Они да лучшая часть афинских гетер были в Греции женщинами, высказывания которых мужчины признавали заслуживающими упоминания. Именно на почве проституции выработались единственно яркие типы греческих женщин, но то обстоятельство, что нужно было сначала сделаться гетерой, чтобы стать подлинной женщиной, служит самым суровым осуждением афинской семьи.

Гетеризм – такой же общественный институт, как и всякий другой; на деле не только терпимый, но и широко практикуемый, особенно же используемый господствующими классами, гетеризм на словах подвергается осуждению. Но это осуждение в действительности направляется не против причастных к этому мужчин, а только против женщин; их презирают и выбрасывают из общества, чтобы таким образом снова провозгласить, как общественный закон, неограниченное господство мужчин над женским полом.

Фридрих Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства

На самом деле в квартире Пульсатиллы в тот день раздался не один звонок, а два. Первым, к ее удивлению, позвонил Кирилл. С тех пор как они расстались после вечера, проведенного у Нины, она о нем почти не вспоминала. Жизнь со своими заботами вытеснила из памяти минутную симпатию к нему. И вот совершенно неожиданно Кирилл позвонил и сказал хриплым голосом:

– Танька! Как поживаешь? На меня вдруг навалилась такая тоска! Из-за погоды или еще из-за чего, не знаю, но просто хочется удавиться!

– А ты напейся! – с ходу посоветовала Пульсатилла.

– Это не выход! Мужики вешаются преимущественно в пьяном виде, я узнавал, – Кирилл вздохнул.

– Мне тоже недавно хотелось это сделать, – вспомнила Татьяна свои переживания по поводу Викиного ночного вояжа, – однако жизнь продолжается, и я живу!

– У тебя есть ради кого жить, суетиться! – заметил Кирилл.

– Это точно! – Пульсатилла подумала о своих девчонках и ощутила смутное беспокойство: обеих не было дома. Спокойнее всего она себя чувствовала, когда дочери были при ней и мирно спали в своих кроватях.

– Слушай, Танька! Давай с тобой сходим в кино! – вдруг предложил Кирилл.

– Да ты что! Я в кино сто лет не была! Что там смотреть? – изумилась Пульсатилла.

– Какая разница? Просто сходим, и все! Как раньше люди ходили – не ради кино, а ради того, чтобы пойти куда-нибудь вместе!

Пульсатилла заколебалась. В кино ее действительно никто не приглашал уже лет десять.

– Может быть, действительно сходить? – неуверенно произнесла она.

– Договорились, – обрадовался Кирилл, и у Пульсатиллы чуть сильнее забилось сердце: ей показалось, что слова Кирилла были сказаны не просто так, от нечего делать. А ей, одинокой женщине, так хотелось быть желанной, кому-то приятной.

Она еще несколько минут повертелась перед зеркалом, раздумывая, не повязать ли ей поверх пальто новый шарфик, и тут как раз из школы пришла Катя.

– А Вика где? – спросила Пульсатилла.

– В институте, наверное.

Катя стала переодеваться, и вот тут и раздался этот самый второй звонок, после которого Пульсатилла скоропалительно собралась, уже не думая ни о каком шарфике, и ушла, объявив, что вернется не скоро. Катя поняла, что мать вызвали по какому-то очень важному делу. И в то самое время, пока они с Викой обсуждали, кто позвонил и почему мать так поспешно ушла, Пульсатилла торопилась на встречу, но не с Кириллом, а с женщиной, позвонившей ей после него. Вика была права в своих предположениях. Этой женщиной действительно оказалась мать Миши – ее приятеля.

Встреча двух матерей была назначена в небольшом кафе. Это предложила Лилия Леонидовна – так звали Мишину мать.

Пульсатилла, приближаясь к условленному месту встречи, волновалась так, как в молодости, когда бежала на свидание, на котором должна была решиться ее судьба.

Она чувствовала себя неуверенно. Чем было вызвано желание противоположной стороны с ней познакомиться? Таня считала, что Вика не вовремя продемонстрировала родителям Миши готовность к самым близким отношениям с их сыном. Пульсатилла, со своей отнюдь не старомодной, а, наоборот, самой современной точки зрения (девственность нынче опять вошла в моду и стоит дорого), считала, что девушка должна иметь, что предъявить хоть самому мужу, хоть его родителям в качестве претензий или своих достоинств. Кое-что в таком же духе однажды предъявила сама Пульсатилла родителям своего бывшего мужа после его ухода к другой женщине. Правда, кроме чисто морального удовлетворения от устроенного скандала, она ничего не получила, но потом ни о чем и не жалела. В некоторых случаях и моральное удовлетворение чего-то стоит, если к тому же больше нельзя ничего получить. Сейчас Пульсатилла мысленно ругалась на Вику, но одновременно и сочувствовала дочери, и была готова защищать ее во всем. А в том, что защищать придется, Пульсатилла почти не сомневалась. Сам скоропалительный характер встречи после произошедшей накануне вечеринки нес в себе скрытую угрозу, хотя предложение встретиться Лилия Леонидовна сформулировала настойчиво, но вполне вежливо.

– Я специально приехала в город, чтобы повидаться с вами, если вы сможете сделать это сегодня и сейчас же, – вкрадчиво сказала она Татьяне по телефону. – В другие дни я бываю крайне занята, да и из нашего подмосковного поселка выбраться мне довольно сложно…

Пульсатилле ничего не оставалось, как согласиться с ней. Чем раньше она узнает, в чем дело, тем будет лучше. Все равно спокойствия ждать уже не приходилось. Да и широко раскрытые прошлой ночью глаза дочери Пульсатилла забыть не могла.

«Будь что будет! А я свою девочку в обиду не дам!» – подумала она, добравшись до места. Небольшое кафе, где ей назначили свидание, было почти пустым, только влюбленная парочка скромно попивала кофе в углу. Лилию Леонидовну Пульсатилла вычислила сразу, хотя ей никто никогда не говорил, как она выглядит. За столиком возле окна сидела немолодая (по виду значительно старше Пульсатиллы) изящная женщина (Пульсатилла сразу же охарактеризовала ее «гранд-дама-стакан») с совершенно седыми волосами, взбитыми в высокую прическу. При этом у нее было загорелое лицо и очень светлые голубые глаза, что, очевидно, и создавало эффект выигрышной внешности, но Пульсатилле сейчас было не до того, чтобы размышлять об этом. Однако рядом с этой грациозной женщиной Пульсатилла показалась самой себе громоздкой деревенской бабой. В который раз она мысленно лягнула себя за слабовольную любовь к сладостям. Все это вызвало у нее еще более решительное желание поставить незнакомку на место.

Лилия Леонидовна поздоровалась и, сложив под подбородком руки, спокойно подождала, пока Татьяна снимет пальто и повесит его на вешалку в углу.

– Что вы хотите – чай, кофе? – спросила она, когда взъерошенная, сердитая Пульсатилла уселась за столик.

– Мне все равно. Я ничего не хочу, – ответила Таня, упершись взглядом в крепкие, загорелые руки собеседницы с аккуратно подпиленными ногтями и крупными перстнями. – Я хотела бы как можно быстрее узнать, чем, собственно, вызвана срочность нашей встречи. Я очень волнуюсь, когда дело касается моих дочерей. Их у меня две, вы, наверное, знаете…

– Волнуетесь? – слегка приподняла брови Лилия Леонидовна. – Честно говоря, я представляла вас по-другому. У меня даже появились некоторые сомнения, не ошиблась ли я…

– Что это значит? Выкладывайте все как есть! – резко заявила Пульсатилла. – Что, собственно, произошло?

К ним подошла молоденькая официантка.

– Зеленый чай, – сказала ей мать Миши и вопросительно посмотрела на Пульсатиллу. – Позвольте мне все-таки что-нибудь заказать вам?

– Тоже чай. Тоже зеленый. – Пульсатилла почувствовала, что шея у нее начинает покрываться красными пятнами. Стараясь сделать это незаметно, она расстегнула верхнюю пуговицу кофточки.

Официантка отошла. Лилия Леонидовна посмотрела на Пульсатиллу, слегка прикусив нижнюю губу, и та поняла, что невольно чем-то нарушила подготовленный план. Но в чем была проблема, она еще не осознала.

– Давно ли ваша Вика занимается этим? – Лилия Леонидовна вытянулась в струнку, как будто боялась запачкаться.

– Чем – этим? – переспросила Пульсатилла.

– Ремеслом, – пожала плечами Лилия Леонидовна. – Если хотите, промыслом.

– Каким промыслом? – совсем обалдела от непонятных вопросов Татьяна. – Промысел я знаю только один – Божий. Да и в тот не особенно верю. – Она с досадой ощутила, как красные пятна лезут ей на лицо и покрывают щеки и даже лоб. – Вика учится в институте. На филологическом факультете. Не работает. Если не идет куда-нибудь с ребятами, из института приходит домой. Иногда ходит в библиотеку. Вот все ее занятия. Если хотите знать… – Пульсатилла замялась, подбирая нужное выражение, – Миша – первый мальчик, с которым она близко знакома.

Лилия Леонидовна откинулась на спинку стула, будто хотела оказаться подальше от Пульсатиллы, чтобы как можно быстрее понять, обманывают ее или говорят искренне. Во взгляде ее читалось явное недоверие.

– Признаться, у меня сложилось другое впечатление о Вике, – произнесла она, немного помолчав.

– Ваше впечатление, возможно, для кого-нибудь и важно, – нетерпеливо перебила ее Пульсатилла, – но вряд ли кто-нибудь лучше меня знает мою дочь.

В глазах Лилии Леонидовны вспыхнул огонек.

– А известно ли вам, – так же тихо спросила она, – что Вика буквально позавчера в нашем доме при большом скоплении уважаемых людей на вопрос о том, чем она занимается, нисколько не стесняясь, во всеуслышание объявила, что она – профессиональная проститутка?

Теперь на спинку стула откинулась Пульсатилла. Сначала ей показалось, что она неправильно поняла слова собеседницы.

– Я не расслышала, – неуверенно переспросила она, – на улице очень шумно… Что объявила о себе Вика?

– Мне очень жаль, но она сказала, что уже несколько лет профессионально занимается проституцией, – повторила Лилия Леонидовна.

– Какая-то чепуха! Этого не может быть! – захлопала ресницами Пульсатилла. Уж чего-чего, а такого поворота разговора она никак не ожидала. Ей даже стало немного смешно, что кто-то может серьезно говорить подобную чушь о Вике.

– Почему вы так уверены, что этого не может быть? – в свою очередь удивилась Лилия Леонидовна. – В наше время это не такая уж редкость.

– Потому что я знаю свою девочку! Ей бы это и в голову не пришло! Она домашний ребенок!

– У меня вовсе не сложилось о ней такого впечатления, – покачала головой Лилия Леонидовна. – Родители часто думают о своих детях лучше, чем они есть. Это ни для кого не секрет.

– Да вы думаете, что говорите? – Пульсатилла пыталась не привлекать внимания посторонних, но ее шепот был похож на крик. – Вика – проститутка?! Это нонсенс! Это смешно! В это невозможно поверить! Вы на нее наговариваете!

– Уж если кто и наговаривает, то в первую очередь она сама на себя, – поджала губы Лилия Леонидовна. – Никто же не тянул ее за язык откровенничать при гостях. В институт, к вашему сведению, она уже год как не ходит! Она сама это сказала. Как она выразилась, там у нее не было никаких перспектив.

– Куда же она тогда ходит каждое утро? – обмякла на стуле Пульсатилла.

– Ну, вот вы и подумайте в таком случае, куда она ходит! – На лице Лилии Леонидовны уже не осталось и следа удивления. Ей все стало ясно: наивная мать полагала, что ее девочка – паинька, а девочка на самом деле оказалась стервой. Житейская история, ничего особенного. Теперь следовало перейти к главной цели встречи. Объяснить этой мамаше-недотепе, что у ее дочери не может быть ничего общего с мальчиком из хорошей семьи. Иначе у нее самой могут быть крупные неприятности.

Официантка принесла два фаянсовых чайничка и чашки, разлила чай. Пульсатилла сидела за столом совершенно разбитая. В груди у нее будто одновременно бурлил кипяток и застывала, превращаясь в лед, вода.

«А вдруг это правда? И Вика действительно бросила институт? Сколько раз она говорила при Кате, что не знает, зачем она туда ходит…» То, что Вика в самом деле могла стать проституткой (ее гордячка Вика!), Пульсатилла представить так и не смогла.

Лилия Леонидовна отпила глоток чаю, наклонилась к Татьяне через стол и стала втолковывать ей дальше:

– Честно говоря, глядя на развязное поведение вашей дочери и слушая ее речи, я подумала, что это у вас, должно быть, семейное – настолько естественно-непристойно она себя вела. Но теперь я отчетливо вижу, что ошибалась. – Далее Лилия Леонидовна сказала, как медаль Пульсатилле навесила: – Вы, без сомнения, порядочная женщина! Просто Вика сумела обвести вас вокруг пальца.

– Я вам не верю! Представьте доказательства! – Пульсатилла с негодованием отодвинула от себя чай.

– Какие же вам нужны доказательства? – удивилась ее собеседница. – Человек с гордостью объявляет всем о своем ремесле. И звучит это так убедительно, будто она рассказывает о том, что работает… ну, не знаю кем… преподавателем литературы!

– Вот это-то и непонятно! – воскликнула Пульсатилла. – Профессиональные проститутки не стремятся выставлять свою профессию напоказ! Наоборот, даже скрывают ее.

– Не имею удовольствия знать, как ведут себя профессиональные проститутки, – холодно заметила Лилия Леонидовна, – но должна вас предупредить, что с сегодняшнего дня я буду прикладывать все усилия к тому, чтобы ваша дочь больше не искала встреч с моим сыном. Собственно, Миша после этого вечера понял все сам. Кстати, оказалось, что Вика уже несколько дней назад сама ему рассказала, чем занимается. Конечно, он был шокирован, но, из естественного чувства неудобства, сначала скрыл этот разговор от меня. И только по его подавленному состоянию я поняла, что между ними произошло нечто особенное, большее, чем простая ссора. Я настояла на том, чтобы он обо всем мне рассказал. Я посоветовала ему держать все в секрете и потихоньку расстаться с Викой, не доставляя ей особенных огорчений. Не скрою, вначале он колебался. Не знаю, зачем уж понадобилось вашей дочери продолжать свои откровения, но после того как Вика решила эпатировать своими рассказами еще и всех наших гостей, Миша, будучи, к счастью, разумным человеком, сам решил, что у него не может быть ничего общего с вашей дочерью. Он не хочет быть посмешищем в глазах родных и знакомых. – Лилия Леонидовна весьма красноречиво подняла глаза к потолку.

– Я так поняла, что Вика совершила какую-то экстравагантную выходку? – У Пульсатиллы появилось немного странное предположение о причинах поведения дочери.

– Весьма экстравагантную для общества пожилых ученых с мировыми именами. – Лилия Леонидовна снова поджала губы. – Можете себе представить! Академик Твердохлебский, звезда отечественной археологии, был без очков и не обратил сразу внимания на весьма решительный вид вашей дочери, ее из ряда вон выходящий наряд и совершенно серьезно поинтересовался, над какой интересной проблемой она сейчас работает. Он по рассеянности причислил ее к кружку молодых ученых, собирающихся у нас дома, к числу которых, кстати, принадлежит и мой сын. Знаете, что она ответила академику?

– Не знаю.

– Мне это дословно не повторить, – потерла кончик носа Лилия Леонидовна. – Что-то насчет сохранения как можно более длительной эрекции у старых хрычей вроде академика Твердохлебского. Термины, разумеется, при этом были употреблены другие.

Пульсатилла не удержалась и фыркнула от смеха. Все рассказанное было действительно в Викином духе.

– Что же он ей ответил?

– А он не расслышал сразу или не понял и попросил повторить погромче. Она и повторила. Заорала на всю гостиную так, что те, кто еще не слышал ее высказываний, теперь не пропустили ни одного слова. Нужно сказать, что все тут же собрались в гостиной.

– Она пошутила, – уверенно произнесла Пульсатилла.

– Да. Если бы! – Лилия Леонидовна отставила в сторону пустую чашку из-под чая. – Но ведь дальше, собрав вокруг себя значительную аудиторию, Вика со всеми подробностями начала живописать трудности работы в публичных заведениях. Рассказывала, как тяжело приходится работать «девушкам» с представителями самых разных возрастных групп, темпераментов и национальных привычек. Как опасна и трудна эта работа, как она иссушает душу, как убивает тело и как вызывает потребность любить кого-нибудь по-настоящему!

Пульсатилла вздохнула:

– Это Куприн, «Яма». А что касается Миши… Она за что-то на него рассердилась и либо решила ему насолить, либо заключила пари. Другого объяснения я здесь не нахожу.

– А почему не предположить, что ваша дочь сказала правду? – Лилия Леонидовна внимательно посмотрела на Пульсатиллу.

– Я съезжу в институт и проверю, учится она или нет. После этого поговорим, – ответила Таня.

– Нет уж. Другого раза не будет! – В голосе Лилии Леонидовны почувствовалась твердость стали. – В любом случае эти отношения следует прекратить. Даже если Вика настолько хорошая актриса, что сумела всех обвести вокруг пальца, толку от их знакомства с Мишей все равно не будет. Мы с мужем очень серьезно относимся к его друзьям, избирательны в знакомствах, сами не хотим выглядеть посмешищем в глазах людей и тем более не желаем этого своему единственному сыну. Даже если это и была шутка, не совсем понятно, откуда такие глубокие познания о проституции могут быть у студентки. Сейчас много девушек, подрабатывающих таким образом, и, вы понимаете, мне бы не хотелось, чтобы наш Миша продолжал находиться в этой среде. Я надеюсь, что нам с мужем, – тут Лилия Леонидовна сделала паузу и значительно посмотрела Пульсатилле в глаза, – не придется обращаться в какие-нибудь инстанции, где вашу Вику взяли бы на учет, а также проверили, чем занимается в учебное и свободное время ваша младшая дочь. Катя, если не ошибаюсь? Вы же не хотите, чтобы инспектора по делам несовершеннолетних пришли в школу, где она учится? И в том учебном заведении, где работаете вы сами, тоже могут поинтересоваться, не ведете ли вы работу по растлению малолетних или что-нибудь в таком роде…

Пульсатилла встала и, даже не подумав попрощаться, пошла к стойке, где висело ее пальто.

– Если бы я знала, что Мишкина мать такая гнида, – сказала она, – сама запретила бы Вике встречаться с ним.

– Ну вот, теперь вы и показали истинное лицо вашей семьи! – улыбнулась Лилия Леонидовна, обнажив ряд безукоризненных верхних зубов. – Всего вам хорошего. Пожалуйста, не забывайте мои слова о Кате.

Пульсатилла вышла из маленького кафе, грозно хлопнув дверью, и квартала два пробежала, не останавливаясь, не соображая, куда и зачем двигается. Потом она вспотела и запыхалась. Впереди была станция метро. Ничего не узнавая вокруг, женщина долго смотрела на красную букву «М», горевшую в вечерних сумерках, потом пару раз помотала растрепавшейся головой, восстанавливая таким образом способность соображать, и присела на гранитный парапет у входа в метро, расстегнув воротник пальто, чтобы отдышаться. Тане было что обдумать.

Даже если самое главное из того, что наговорила ей Лилия Леонидовна, и оказалось бы неправдой, все равно поведение дочери было странным. Неадекватность ее поведения была бы хоть как-то оправдана, если бы Вика была неуравновешенным четырнадцатилетним подростком, но в девятнадцать лет… Взрослая девушка! Должна бы уж научиться соображать, где и как уместно шутить! Нет, за всем этим что-то скрывалось…

Пульсатилла огляделась. Закончился рабочий день, вокруг нее сновали прохожие. Поток людей устремился в метро. Холодный ветер шевелил на углу возле урны прозрачную обертку от сигарет. Сознание внезапно прояснилось, и Пульсатилла узнала и улицу, по которой бежала несколько минут назад, и витрины магазинов, и станцию метро.

«Так можно и рехнуться, и в больницу попасть! – подумала она, вставая с парапета и застегивая пальто. Решительность тоже вернулась к ней. – Нечего гадать, первым делом нужно ехать в деканат. Самое главное – выяснить, учится девочка или нет. Все остальное – вторично!» Потом она вспомнила про Кирилла и посмотрела на часы. «Даже кстати, что он позвонил. Действительно, мне необходимо отвлечься, а то даже страшно подумать, что я могу сейчас сделать с Викой под горячую руку».

Поэтому Пульсатилла приняла абсолютно правильное решение: открыла сумку, достала зеркальце и тщательно подправила помаду на губах. После этого навертела на палец свою пушистую белокурую челку, чтобы придать ей необходимую форму, нащупала в кармане проездной и в общем потоке пассажиров спустилась в метро.

После ухода Лизы в маленькой комнатушке офиса воцарилось молчание: Юра опять повернулся к своему компьютеру, Нина склонилась над распечатанными таблицами.

– М-да! В принципе я доволен вашей работой! Даже очень доволен. – Артур Сергеевич еще немного постоял, будто ожидая реакции, но ни со стороны Нины, ни со стороны Юрия ее не последовало. – Результаты получились мало сказать неплохие – очень хорошие!

Нина склонила голову еще ниже.

– Ну, не буду вам мешать! – Артур прошел к себе в кабинет и тут же вышел оттуда с какой-то папкой. – Вот, папку забыл! – Непонятно, почему у него возникла потребность объяснить, зачем он вернулся в кабинет и невольно помешал важному производственному процессу. – А девушка очень симпатичная! Надо бы ей позвонить, как ты думаешь, Нина? – как бы в задумчивости произнес он и со значением повертел визитную карточку Лизы.

– Ты ведь женат, – грустно сказала Нина, подумав о том, какие все мужики бабники.

– Я же женат давно! – серьезно сказал Артур Сергеевич и ушел, на этот раз окончательно.

– Ну вот и скажи после этого, что Лиза со своей статьей не права! – Нина откинулась на спинку своего крутящегося стула и посмотрела на Юру.

– Что-то вяло сегодня идут вычисления… – не в тему ответил он.

– Это все из-за Лизы. – Нина включила свой компьютер. – Не девчонка, а ураган, чума, сплошное несчастье. Как только она появляется, моя жизнь идет наперекосяк… Вот пример с Артуром. Не думала я, что он такой ловелас. Женат он, видите ли, уже давно! – Она помолчала. – Знаю я, конечно, что большинство мужчин имеют любовниц, но утверждаться в этом знании каждый новый раз неприятно.

Юра тоже немного помолчал, потом спросил:

– Ты что, была с Лизой знакома раньше?

– Была знакома – это мягко сказано, – ответила Нина. – Несколько лет назад она отбила у меня мужа, с которым я худо ли, хорошо, но прожила тринадцать лет…

– Несчастливое число! – констатировал Юрий. – Я не знал, что ты была замужем. Ты что, до сих пор переживаешь свой развод?

– Я? – удивилась Нина. – Нет, по поводу мужа у меня больше нет никаких переживаний. Я уже привыкла жить без него. Мне одной даже гораздо больше нравится. Сама себе хозяйка.

– Тогда из-за чего волноваться? – Юра устремил взгляд на нее поверх очков. Она посидела еще немного, опять помолчала, даже и не пытаясь вникать в таблицы, не глядя на монитор, потом встала со своего места, обошла вокруг стола и подошла к Юрию.

– Вот из-за этого! – Нина протянула ему визитную карточку Лизы. – Я не хочу, чтобы ты ей звонил.

Юра не мог скрыть удивления.

– Я вообще-то и так не собирался.

– Кто вас, мужчин, разберет, – задумчиво произнесла Нина и спрятала карточку себе в сумку. – Сегодня не собираешься, а завтра позвонишь. Впрочем, при желании телефон всегда можно узнать.

– Не нужен он мне!

– Ну ладно! Я просто так сказала, на всякий случай. Имей в виду, мне будет неприятно, если ты закрутишь с Лизой роман.

– Не буду я крутить с ней роман!

– Хорошо!

Нина пожала плечами, прошла на свое место и снова углубилась в таблицы. Ей и самой уже хотелось заняться работой, настолько нелепым казался сегодняшний вечер. Она была недовольна собой. Зачем-то сказала Юре, чтобы не крутил роман с Лизой… Как дурочка молоденькая! Если мужчина захочет с кем-то начать отношения, разве его удержишь? Это еще женщину могут остановить вопросы этики, осторожность, да и то не всегда. А уж мужчину не остановит никто! Иметь любовниц – для многих вопрос престижа!

«Куда спокойнее, – подумала она, – отойти от всех любовных переживаний и мелких дрязг и молча заняться своим делом!»

Юра, казалось, тоже прочно прилип к своему монитору. Неизвестно, что думал он обо всем происшедшем, но Нине не хотелось больше ничего говорить. Однако что-то, видимо, не давало ему покоя. Он все время ерзал на стуле, то снимая, то снова надевая очки, то принимаясь средним пальцем потирать подбородок, то с задумчивым видом скребя затылок.

– А все-таки, – наконец не выдержал он, когда Нина уже почти совсем погрузилась в работу, – почему ты не хотела, чтобы я завел роман с этой девчонкой?

Нина с досадой подняла на него глаза. Вот они, мужчины! Казалось бы, умные, интеллигентные, независимые в суждениях, а на поверку обыкновенные себялюбцы! Больше всего их интересуют всегда они сами.

– Почему я не хотела? – На ее губах мелькнула ироническая улыбка. – Просто из принципа! Увести мужа от жены – это еще куда ни шло, но перебивать всех мужиков без исключения, в том числе и тех, которые просто нравятся, – это уже чересчур!

– Всех мужиков, которые нравятся… – С математикой у Юры дела обстояли хорошо. Во всем остальном мозги у него работали, видимо, с натяжкой. Нине показалось, она слышит, как они скрипят.

– А много их было?

– Кого?

– Которые нравились?

– Нет, за последние годы ты один, – спокойно ответила Нина, не поднимая головы. – И не беспокойся ни о чем, тебе ничего не грозит!

– Обидно! – Юра выпятил нижнюю губу, словно ребенок. – Неужели совсем ничего?

Нина оторвалась наконец от своих таблиц, посмотрела на него внимательно, потом опустила глаза и по-бабьи подперла рукой подбородок.

– Слушай, пойдем по домам! – сказала она. – Все равно сегодня не получается никакой работы.

– Нет, ты ответь! – настойчиво потребовал Юра. – Все-таки я мужчина или кто? Неужели ты не можешь в меня влюбиться?

Нина подумала.

– Может, я и влюбилась, но зачем? Я уже не в таком возрасте, чтобы все время бросаться в любовь. Мне уже полагается иметь взрослых детей-студентов, строить с мужем дачу на старость, разводить на участке цветник, раз в год ездить по путевкам – не к морю, нет, к морю в сорок лет уже слишком жарко. Мне пора на воды, пить минералку и промывать желчный пузырь. Лет через пять у меня могли бы появиться внуки, и жизнь покатилась бы дальше со своими спокойными радостями и переживаниями по поводу уже не собственных любовей и разводов, а разводов детей.

– Но ведь ничего этого у тебя нет?

– Нет.

– И у меня ничего такого нет. И это значит, Нина, – он внимательно посмотрел на нее, – мы с тобой еще молоды! Во всяком случае, гораздо моложе тех наших сверстников, у которых все это уже есть!

Нина пожала плечами:

– Ну, если измерять жизнь не годами, а приобретениями – значит, так.

– Тогда давай оставим всю эту твою меланхолию и отправимся домой. Мне что-то тоже сегодня в голову ничего умного не приходит. Ты довезешь меня до метро?

– С удовольствием.

И вот тут Юра встал, достал из шкафа Нинино пальто и галантно подал ей его.

«В нашем офисе я никогда не видела, чтобы кто-нибудь из молодых людей подавал девушкам пальто, – подумала Нина. – Интересно, почему этот простой акт вежливости в нашей стране приобретает смысл ухаживания? Если женщина мужчину не интересует, ему и в голову не придет приподнять задницу, чтобы помочь ей одеться».

– Я не подлизываюсь, мне просто приятно это делать, – сказал Юра, надев пальто ей на плечи и чуть задержав руки у воротника. Нина на секунду замерла и повернула к нему голову.

– Ну, так я и знала! – визгливый бабий голос в тот же момент достиг ее барабанных перепонок. – И я же еще сама устроила его на эту работу! А он тут б… нашел!

Молодая женщина в мокром плаще решительным шагом пересекла небольшое пространство комнаты и изо всей силы треснула Юру по голове мокрым зонтом. Брызги от зонта полетели во все стороны и коснулись лица Нины.

– Что это вы сегодня все меня бьете? С ума посходили? – Юра со стоном схватился двумя руками за темечко.

– Вы кто такая? Вы как сюда вошли? – Нина совершенно неожиданно для себя закричала во весь голос.

– Сейчас и тебе достанется, мерзавка! Погоди немного, вот только с этим гадом разберусь! – Молодая женщина многозначительно погрозила зонтиком в сторону Нины.

– Да что ж это такое?! Куда смотрит охрана?! Почему сюда спокойно могут войти всякие сумасшедшие?! – Нина подбежала к внутреннему телефону, но номер, как назло, выскочил у нее из головы.

«Господи! Какой же у них номер? Трехзначный… Число пи? Нет, не пи…» – Голова ее казалась пустой и звонкой, как чугунная бочка.

– Нина! Не надо охрану! Она сама сейчас уйдет! – Юрий перестал держаться за голову и начал бочком продвигаться к женщине. Вскоре он оказался на равном расстоянии от них обеих, но к Нине он повернулся спиной, а перед незнакомкой предстал лицом и, мало того, с весьма умильным выражением. – Настя! Что это тебе вздумалось применять силу? Успокойся, пожалуйста!

«Значит, он с ней знаком, – поняла Нина и почему-то очень расстроилась. – А! Это, наверное, его жена! И она меня приревновала!» Нине стало одновременно и страшно, и весело.

– Ты еще не знаешь, что такое сила! – громко заметила Настя. – В состоянии аффекта я запросто могу и убить! – Она сжала свободную от зонта руку в крепкий кулак. – Сам пойдешь домой или требуются дальнейшие действия с моей стороны?

Нина оставила телефон в покое и опустилась на первый попавшийся стул. В голове сам собой всплыл номер телефона охранника: семь в кубе – 343. На всякий случай она записала номер на бумажку, чтобы при ухудшении ситуации опять его не забыть.

«Первый раз в жизни меня приняли за чью-то любовницу! Как интересно! – подумала она и стала ждать дальнейшего развития событий. Но в то же время внутри у нее что-то напряглось. – Он сейчас уйдет вместе с этой женщиной, а я опять одна поеду домой. Как грустно!»

– Настя, успокойся! Может быть, хочешь чаю? – весьма миролюбиво спросил Юра.

– Я хочу, чтобы ты сейчас же оставил эту работу, и мы пошли вместе домой. К нам домой! А тебе нечего на нас глазеть! – В конце своей фразы Настя многозначительно погрозила в сторону Нины.

– Я бы с удовольствием сейчас ушла, но как материально ответственное лицо не могу покинуть помещение первой, – вежливо произнесла Нина. – Ваш муж здесь только совмещает, а у нас дорогие компьютеры и вообще…

– Вот за компьютеры можешь не беспокоиться! Они меня не интересуют! – Насте понравилось словосочетание «ваш муж», но на всякий случай она опять решила угрожающе поднять зонтик на неверного возлюбленного. – Долго я еще буду тебя ждать?

– Настя, ты же сама хотела, чтобы я наконец начал работать по-настоящему! – В голосе Юры появились оправдывающиеся нотки, и Нина поморщилась. – Где же логика, Настя? Мне сегодня первый раз в жизни перечислили приличные деньги, а ты настаиваешь, чтобы я бросил работу и шел домой? – Юра стал выворачивать карманы пиджака с видом преступника-недотепы, арестованного полицией. Из внутреннего кармана он достал внушительную пачку денег.

– Это все я приготовил, чтобы отдать тебе, Настя! – но с этими словами он почему-то не протянул деньги странной женщине с зонтиком, а принялся быстро заворачивать пачку в листы бумаги, как капусту. Нина смотрела на него во все глаза, не понимая, что он хочет сделать, но чувствуя подвох. На лице женщины появилась алчная улыбка. «Наша взяла!» – прочитала Нина в ее глазах. Так и думалось, что сейчас королевским жестом Настя протянет руку за деньгами. Но Юре показалось мало завернуть деньги в бумагу. Одной рукой он быстро выхватил из портфеля смятый полиэтиленовый прозрачный пакетик, скорее всего из-под бутербродов, и засунул сверток с деньгами туда.

– Деньги давай, а с любовницей прощайся! Я разрешаю, я добрая! – сказала Настя и протянула руку.

– Нет, Настя! Деньги – твой бог, а богам надо поклоняться! – Юра неожиданно вскочил на стул и моментальным движением выкинул сверток в форточку.

– Там же была уйма денег! – ахнула Нина, сама обсуждавшая с Артуром Сергеевичем Юрин гонорар.

– Ты что, сдурел?! – заорала Настя, не зная, что ей делать – кидаться в окно или на Юру.

– Имей в виду, деньги лежат посередине тротуара! Сейчас кто-нибудь наклонится и поднимет… – Юра с любопытством наблюдал за свертком сквозь стекло.

– Негодяй! Ты специально так сделал, чтобы выманить меня из комнаты! – задохнулась от гнева Настя, бегом устремляясь к дверям. – Но погоди! Меня нелегко провести! Выход из здания все равно один! И даже если ты сумеешь улизнуть сегодня, завтра я все равно достану тебя из-под земли. Институт, в котором ты работаешь, под землю не скроется! – Последние ее слова донеслись до Нины уже из коридора, и окончательным завершением сцены стал скрип медленно закрывшейся двери. Нина как сидела, так и продолжала сидеть на стуле, не зная, что сказать.

– Извини! – донесся до нее голос Юрия. Он довольно бойко спрыгнул на пол. – Ну а теперь нам лучше поскорее уходить.

– Выход из здания действительно один, – заметила Нина, вставая. Она даже немного вспотела в пальто. – Все окна снабжены сигнализацией.

– Попробуем выйти. – Юра тоже надел пальто и выключил свет.

Комната погрузилась во тьму, но теперь Нине стало казаться, что она участница какого-то приключенческого фильма.

– Закрывай контору и пошли! Где твоя машина?

– На офисной стоянке.

– Это сбоку?

– Да, там, где всегда.

Проходя мимо охранника, Юра вежливо поинтересовался, не слышал ли тот подозрительный шум. Охранник сказал, что шума не слышал, но какая-то взбудораженная женщина проходила в их офис.

– Так вот, она раздраконила на втором этаже мужской туалет! И сейчас оттуда хлещет вода по лестнице!

Протекающий туалет был больным местом всего здания, в котором располагалось столько же контор, сколько в Ноевом ковчеге зверей. До сих пор почему-то никому не приходило в голову скинуться и сделать в туалете капитальный ремонт. Охранник, заматерившись, кинулся оценивать масштабы аварии, а Юра тем временем быстро открыл окно рядом с его будкой.

– Вот это окно наверняка на сигнализацию не поставлено, – уверенно сказал он. – Каждый думает: зачем, если рядом сидит вооруженный ручкой и кроссвордом охранник? Давай вылезай! – Он выскочил первым.

Нина быстро подтянулась на подоконник, села, перекинула ноги на улицу и соскользнула в Юрины руки.

– Как перышко! – ухмыльнулся он и снова подтянулся, чтобы закрыть окно теперь уже снаружи.

«Это он нарочно? Обязательно надо похудеть!» – подумала Нина, а вслух сказала:

– Ты, по-моему, притворяешься, что работаешь преподавателем в институте. На самом деле ты вор-домушник! И очень находчивый!

– Называй как хочешь, только в кузовок не клади! – ответил Юра.

Через несколько минут, передвигаясь под дождем перебежками, хохоча и поскальзываясь на мокрой листве, они уже были в Нининой машине и выруливали со стоянки на оживленную магистраль. Дождь остервенело бил при этом в тонированные стекла Нининого «Пежо».

14

…У всех исторически активных, то есть господствующих, классов заключение брака оставалось сделкой, которую устраивали родители. И первая появившаяся в истории форма половой любви – страсть, и притом доступная каждому человеку из господствующего класса, – рыцарская любовь Средних веков – отнюдь не была супружеской любовью. В своем классическом виде рыцарская любовь устремляется на всех парусах к нарушению супружеской верности, и поэты воспевают это. И в Средние века вместе с единобрачием появляются два неизменных, ранее неизвестных характерных общественных типа: постоянный любовник жены и муж-рогоносец. Достоверность происхождения детей от законного отца продолжала основываться самое большее на нравственном убеждении, и, чтобы разрешить неразрешимое противоречие, кодекс Наполеона ввел статью: «Отцом ребенка, зачатого во время брака, является муж». Таков конечный результат трехтысячелетнего существования единобрачия.

Фридрих Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства

Самый сильный человек – самый одинокий.

Элеонора Дузе, великая актриса

Этот сильный, навязчивый дождь, к счастью, не застал Лизу на улице. Она услышала стук капель в окно, уже когда была дома – они пили с Сашей чай в кухне и пытались рассматривать книжку с картинками. Пытались – потому что Саша никакого интереса к картинкам не проявлял, а во время чтения порывался катать по столу паровозик, все время наезжая на чашку и проливая при этом чай, или соскакивал с места и отстреливался из-за двери от воображаемых бандитов.

«Какая все-таки разница между мечтами о замужестве и материнстве и тем, что получаешь в реальности. Между мечтами о работе – и трудовыми буднями. Не значит ли это, что мечтать вообще вредно? Мы все – нация мечтателей, может быть, поэтому и живем плохо? Надо написать об этом статью», – придумала Лиза, чтобы не раздражаться на Сашкину возню. Записав эти мысли на скорую руку в свой рабочий блокнот, она закрыла детскую книжку и начала убирать со стола. Тут-то и застучали по оконному стеклу настойчивые холодные капли.

– А все-таки хорошо, что я живу с Сашкой одна, никого не жду, ни перед кем не отчитываюсь, никому ничем не обязана! – Лиза произнесла это вслух, чтобы еще больше убедить себя в этом. Но вдруг сама собой перед ней всплыла картина ее детства. Мама хлопочет в кухне. Лиза, маленькая, играет на диване с куклами в теплой светлой комнате. Приходит с работы отец. Девочка со всех ног бежит к нему, он берет ее на руки, поднимает высоко под самый потолок и кружит долго-долго. Мать наблюдает за этим, притворно сердится и ворчит, что сейчас они обязательно сшибут люстру. Потом, через некоторое время после ужина, Лизу отправляют спать, но ей нисколько не страшно, потому что она прекрасно знает, что отец с матерью дома, рядом. Она чувствует себя в безопасности и в любую минуту может прийти, забраться к ним в постель и спокойно улечься посередине. Лиза подумала, что ее собственный сын лишен этой простой детской жизни в полной семье.

Горячая вода, бурля в раковине, омывала тарелки. Лизе стало грустно.

– Ну и чем все кончилось? – спросила она себя, надевая перчатки, чтобы мыть посуду. – Мама всю жизнь просидела домашней хозяйкой, а отец теперь наслаждается счастьем с молодой женой и новым ребенком.

«Зато ты в детстве была счастлива! – сказал в ответ ее внутренний оппонент. – Может быть, счастливое детство сделало тебя сильной».

– Может быть! Но у каждого своя жизнь. Нельзя мириться с тем, что тебя оскорбляет. – Лиза не заметила, как произнесла это вслух.

– Мам, ты с кем разговариваешь? – забежал в кухню вооруженный до зубов Сашка. Индейский лук и колчан со стрелами перепоясывали его грудь крест-накрест.

– Сама с собой. А тебе скоро спать, – заметила она ему.

– Не хочу! – Сашка с визгом унесся в комнату, и вскоре оттуда послышался шум упавшего стула. Ужасный рев подтвердил догадку, что стул упал прямо на Сашу. Лиза вбежала в комнату.

Сын, к счастью, был вполне цел и от злости пинал спинку стула и ножку стола.

– Это перевернутое сиденье можно использовать как укрепление. – Лиза решила переключить Сашкино внимание, показала, как нужно стрелять из укрытия по врагам, и снова удалилась в кухню. Подвывания и пинки, раздававшиеся еще некоторое время, свидетельствовали о том, что Сашка, хоть и перестал чувствовать боль, обиду на стул не утратил.

«Уложу его и еще поработаю над статьей!» – решила Лиза, заканчивая дурацкую ежедневную возню.

В маленькой кухне среди старых шкафов все-таки нашлось местечко высокому стакану толстого стекла с небрежно воткнутыми в него сухими растениями, банке с кофе на специальном подносе с парой кофейных чашек, нескольким рюмкам, висящим на металлическом крепеже. Остальное место на полках занимали банки и бутылки с детским питанием. Изречение американской писательницы Маргарет Митчелл, напечатанное крупными буквами на глянцевой бумажке, было прикреплено на самом видном месте: «Настоящую даму легко узнать: она ничего не ест».

Но уложить Сашку после всех приключений и стрельбы оказалось совсем не просто и закончилось тем, что Лиза, умывшись на ночь и сняв парик, прилегла с ним рядом. Сон тут же, как ярый предатель и враг, стал пробираться в ее сознание, и, если бы не Сашкины рассуждения и вопросы на всякие отвлеченные темы, она заснула бы буквально через секунду. А так ей пришлось еще придумывать ответы.

– Мам, почему ты лысая? – Этот вопрос был самым простецким из всех, но как на него ответить?

– Потому что теперь пошла мода на лысые головы. – Лиза решила не открывать Америки.

Наконец Сашка стал возиться не столь энергично, а вскоре и затих. Это означало, что он засыпает. Тут уж Лиза стала прилагать все усилия к тому, чтобы не заснуть вместе с ним. Самым лучшим способом было думать о прошедшем дне – воспоминание о том, как она пустила в ход тяжеленную книжку, рассмешило Лизу, но она не любила вновь и вновь возвращаться к пройденному, поэтому стала думать о своей книге. Ее интересовало, почему одни люди могут спокойно плыть по течению и принимать все, что дает жизнь – и беды, и радости, – с одинаковым спокойствием тупых животных. Но есть на свете и другие представители высших существ, у которых неустанно работает внутренний моторчик, и он-то как раз и является движущей силой их внутреннего беспокойства. Этих людей называют по-разному, в зависимости от рода занятий. Среди них иногда встречаются наркоманы и пьяницы, нередко – большие ученые, еще чаще художники, живописцы, архитекторы, артисты, музыканты, писатели и поэты. Пытаясь создать новое в искусстве, они бессознательно расширяют пределы времени – не столько для себя лично, сколько для своих творений. Таким образом они продолжают жить – в греческих вазах, египетских пирамидах, римских мозаиках, храмовых скульптурах, художественных полотнах. Вещи растягивают сроки личного бытия художника. Есть среди описанного типажа и несчастные люди – те, которые не могут определить причину своего внутреннего беспокойства. КПД их моторчика очень мал, они ничего не могут добиться в искусстве, любое дело, за которое они берутся, проваливается. Однако нет пределов той внутренней работе, которую они совершают ежечасно, ежеминутно.

Сашка наконец расслабился, засыпая, и превратился из чертенка в милый, теплый комочек. Лиза, приподнявшись, все-таки посмотрела, не притворяется ли он, и только после этого тихонько сползла со своей половины кровати. Сын спал. Она вышла из комнаты и плотно закрыла за собой дверь.

У-уф! На часах было половина одиннадцатого. По крайней мере еще в течение двух часов она могла принадлежать самой себе. Лиза с удовольствием сварила кофе и включила компьютер. Уже готовая статья о Нине лежала на столе. Лиза опять вспомнила, как сегодня днем ее обозвали «сексуальным объектом» за невинный блондинистый парик и манеру покачивать бедрами. А почему ее, собственно, это так обидело? Лиза задумалась.

Когда она была влюблена в Кирилла или в своего лейтенанта, разве не с удовольствием она отдавала себя за нежное словцо, за умильный взгляд, за возможность называться женой? Она вспомнила женщин, живущих и до сих пор в том небольшом поселке при воинской части, откуда уехала она с Сашкой. Она открыла при клубе консультационный пункт по вопросам семьи, брака и воспитания детей. Плату установила весьма умеренную. Ровно столько же денег Лиза отдавала няне – одной из соседок, которая с трудом согласилась сидеть с Сашкой два часа в день, пока Лиза работала в своем пункте. Соседка нуждалась в деньгах, так как у нее было трое детей, но работать по-настоящему не хотела – предпочитала требовать с мужа повышения по службе.

– Ничего у тебя не получится! – заявила она, узнав, зачем Лизе понадобились ее услуги. – Здесь давно уже есть свой, проверенный временем консультационный пункт – на общей кухне. Сама чего не знаешь – соседки подскажут, так что никто к тебе, девонька, не придет!

Но все-таки кое в чем няня ошиблась. Из любопытства ли, посмотреть на молодую жену нового лейтенанта или просто узнать, что такое профессиональный психолог и с чем его едят, но на первый прием к Лизе записались три женщины. Еще более удивительным оказалось, что все они по образованию были учительницами – количество высших педагогических учебных заведений в нашей стране огромно, несмотря на нехватку профессионалов в школах. Как поняла Лиза, им хотелось подтвердить или опровергнуть свои собственные взгляды на жизнь. Оказалось, что симпатичная внешность Лизе мешала: как только женщины убеждались в ее наружной привлекательности, они тут же начинали ей противоречить, интуитивно подозревая в ней соперницу, а не наставницу. Так Лиза убедилась, насколько силен и в женщинах голос пола. Почему-то раньше она полагала, что зов плоти в основном присущ только мужчинам. Оказалось совсем не так. Сколько за год она наслушалась рассказов о том, как в жилых городках далеких гарнизонов и в общагах военных академий женщины из ревности пытались убить себя, своих мужей и соперниц и иногда им это удавалось! Этих историй ей хватило на всю жизнь. Чем меньше был круг обитания этих женщин, чем ограниченнее число представителей сильного пола вокруг них, тем ярче, острее разгоралась борьба. И не самцы бились насмерть за право обладать хозяйкой жизни. Женщины сражались, животов не жалея, чтобы обеспечить себе домашний очаг, огонь в нем и пару кастрюль. В нескольких таких историях Лизе пришлось выступить в качестве арбитра и консультанта. Но как ни уговаривала она участниц этих драм, что их герой вовсе не стоит такой суеты и разумнее всего отойти на безопасное расстояние, все равно в умах подавляющего большинства женщин положительного отклика ее проповеди не имели. Потому что в России еще очень прочна наивная вера в мужчину – хозяина ФАМИЛИИ, владельца имущества, жены, скота и рабов. В столицах убежденность в этом все-таки постепенно ослабевает, но остается еще по-прежнему сильной женская вера в любовь, которая все побеждает, дает надежду жить и без которой существовать на свете просто скучно.

«Скучно» – вот слово найдено!» – обрадовалась Лиза. Конечно, скучно. Если в деревне мужчина до сих пор нужен не для развлечения – для выполнения тяжелых работ, то в городе прилично зарабатывающей женщине мужчина служит средством от скуки.

Девушки мечтают о собственных гнездах, птенцах и сильном крыле, что защитит их от житейских бурь. Но когда дети вырастают, когда бури проходят, зачем мужчина нужен женщине – часто самостоятельной, иногда более умной и почти всегда более культурной? Секс приедается, лекарство от скуки остается – вот в чем главное достоинство мужчин. Они остаются для женщин чем-то вроде детей – о которых можно заботиться. На них можно сердиться, срывать зло, их можно обманывать и обвинять в неудачах, плохом самочувствии, недостижимости юношеских мечтаний. Работает инстинкт собственничества – у других есть, у меня нет. Что же я, хуже? И вот идут они стройными рядами, мужчины и женщины, рука об руку, и знают они прекрасно, что часто ненавидят друг друга, обманывают и презирают, но все равно не могут расстаться, ибо движет женщинами прежде всего всепоглощающий инстинкт собственничества: зачем я уйду? куда я уйду? чтобы все осталось сопернице? Нет! Я ненавижу его – за унижение, за обманы, за то, что не достиг в жизни того, на что я рассчитывала, – но я не отпущу его: он мой до конца дней моих!

Вот Лиза поставила восклицательный знак, заканчивая последнее предложение, вытянула с удовольствием руки, размяла шею и помассировала свою круглую лысую голову. «Где-то я читала, что хорошо помогает для роста волос настойка красного перца», – подумала она и зевнула. Красного перца сейчас у нее не было, поэтому, выбросив из головы мысли об этом, она приготовилась выключить компьютер и в хорошем настроении отправиться спать с сознанием выполненного долга. Вдруг раздался осторожный звонок в дверь.

«Час ночи! Ничего себе!» Она подошла к двери и настороженно спросила:

– Кто там?

– Это я, Лиза! Ты не спишь еще? – Это был голос отца.

Она повернула защелку замка.

– Случилось что-нибудь?

Отец стоял, привалившись к двери, бледный, но с какой-то странной, почти придурковатой улыбкой.

– Что с тобой, папа? – Лиза не знала, что и подумать. Как журналист, она могла представить себе, что такие лица могут быть у молодых папаш, которым акушерка в дверях роддома сообщила новость о рождении тройни. Радость до обморока – вот как она могла бы охарактеризовать его выражение лица.

– Ты не одна? – Отец приподнялся на цыпочки и с высоты своего небольшого росточка попытался заглянуть Лизе через плечо. – У тебя кто-нибудь есть?

– Кому там быть? Сашка спит, я работала…

– Тогда, может быть, пустишь в дом?

– Ой, конечно! Я просто не ожидала, поэтому растерялась. Входи, папа, входи! – Она поцеловала отца в щеку, уловив примешавшийся к его одеколону посторонний запах духов, втащила его в коридор и стала торопливо снимать с него пальто. – Вот тебе тапочки! Что-нибудь будешь есть, пить? Пойдем на кухню!

Она суетилась вокруг него и все не могла понять, в чем же дело. А отец с прежним выражением благости на лоснящейся физиономии с удовольствием позволял себя тормошить: раздеть, надеть тапочки, проводить в кухню и усадить за стол.

– Ничего не буду! Поздно уже! – махнул он рукой дочери, но та все равно поставила чайник.

– Так ты расскажешь мне, в чем все-таки дело? – Лиза заглянула отцу в лицо. – Ты выглядишь так, будто выиграл сто миллионов!

– Больше! – сказал отец и таинственно замолчал.

– Двести? – удивилась Лиза.

– Знаешь что, дай мне водки! И кусочек чего-нибудь закусить!

– Стояла где-то бутылка. – Лиза открыла холодильник. – Вот водка! И банка маринованных огурцов.

– Отлично! Ты будешь?

– Не знаю. Ты пей и рассказывай. Ты что, играл в казино?

Отец аккуратно, не торопясь, что свидетельствовало о давно приобретенном умении и старой закалке, опрокинул в себя рюмку водки и закусил огурчиком.

– Какое там казино, девочка! Бог с этими казино! Лиза! Это такое чудо! Такое чудо! Я влюбился!

– Да знаю, знаю! – Лиза никак не могла понять. – Это всем известно: ты влюбился, поэтому развелся с мамой. Теперь у тебя новая семья, молодая жена, чудный способный ребенок, не чета Сашке! Я к этому уже давно привыкла! Что это сегодня на тебя нашло?

– Ты ничего не понимаешь! – Отец посмотрел на нее укоризненно и даже поднял кверху толстенький указательный палец. Лиза хотела налить ему еще, но он остановил ее. – Больше не надо, я на машине! Но хочется гулять пешком всю ночь напролет!

– Гулять пешком по нашим улицам опасно, – заметила Лиза и замолчала. Ей показалось, что она начала понимать, в чем дело, но боялась поверить своей догадке.

– Я снова влюбился! – подтвердил ее худшие предположения отец. – Считай, что я дурак, идиот, но я ничего не могу с собой поделать! У меня прекрасная семья, молодая жена и очаровательная дочка. Но я влюбился в другую женщину! Режьте теперь меня на куски!

– И что, ты теперь в третий раз женишься? – У Лизы возникло странное чувство: будто это не ее отец сидит перед ней и пьет водку, а взрослый сын рассказывает ей, старенькой маме, о своих любовных перипетиях.

– Ничего не знаю, ни о чем не думаю, порхаю в небесах и наслаждаюсь общением с ней, любимой! – до смешного возвышенно сказал отец.

– Когда же ты ее нашел? Еще несколько дней назад, во время твоей встречи с мамой, ничего подобного, как мне кажется, не было?

– Из-за твоей мамы все и произошло! – Отец встал, взял чайную чашку и налил себе кипятка.

– Сейчас заварю чай. – Лиза достала заварку, стала возиться с чайником и подумала: «Опять мама виновата!»

– Помнишь тот вечер, когда Сашка болел, а твоя мама в меня вцепилась, чтобы я отвез ее домой?

– Конечно, помню. Это было совсем недавно.

– Спасибо ей большое! – торжественно произнес отец. – Не вцепись она в меня, ничего и не было бы. Я бы ее не встретил!

– А что, девушка имеет привычку гулять по ночам?

– Во-первых, никакая не девушка, на десять лет старше тебя. А во-вторых, не гуляла, а искала свою собаку! Собака сорвалась с поводка и чуть не угодила мне под колеса! Собачка, правда, противная, дрянь. Но вот хозяйка… Хозяйка – прелесть!

– Говорят, собаки похожи на своих хозяев! – заметила Лиза. Она невольно заняла сторону всех отвергнутых жен.

– Вот ты сейчас точная копия своей мамы! – обиделся отец. – Недаром я от нее ушел!

– Что ж тут удивляться, что я похожа на маму? Все-таки родня! – Лиза вылила из отцовской чашки кипяток и налила ему крепкий душистый чай с жасмином. – А ты, папа, по-моему, ведешь себя как подросток! То в одну женщину влюбился, то в другую! Что же теперь будет с твоей второй семьей?

– Не знаю, Лиза, пока не знаю! – На лице отца появилось выражение недоумения. Он действительно напоминал ребенка, который сотворил очередную шалость, но не хочет за нее расплачиваться. Отец даже помахал руками, будто отгоняя ненужные мысли. – Что говорить о неприятном? Надо говорить о любви, надо думать о любви, наслаждаться ею! Если бы ты знала, какая она умная, красивая!

– Ты и прошлый раз так же говорил.

– Да? Не помню. Ты откуда знаешь? Тебя же здесь не было!

– Мама рассказывала. И плакала. Ты бы уж хоть ей-то не говорил о своих новых чувствах. Она ведь до сих пор надеется, что ты к ней вернешься. – И тут же Лиза вспомнила, как она сама в ненастный осенний день заявилась домой к своей, как она считала, неумной сопернице Нине и стала играть с ней как кошка с мышкой. «Да, я не только похожа на маму, – подумала она. – Есть во мне и отцовские гены!»

– Ну ладно, дочка, пойду! Что-то какой-то вонючий чай ты мне сегодня дала! Пить невозможно!

– Но это же прекрасный жасминовый чай, очень дорогой! – возмутилась Лиза, но отец уже был в коридоре. Он надевал пальто и ботинки. – Ты сейчас куда? – Лиза, прощаясь, поправила ему шарф.

– Поеду домой. – Отец засунул руку в карман. – Вот тебе деньги. Заодно и завез.

– Спасибо.

Он пошел к двери, немного сутулясь, в разочаровании от того, что Лиза не поддержала его влюбленность. И, несмотря на всю свою восторженность, он показался дочери совсем стареньким, спекшимся, сморщенным колобком, катящимся по грязной кочковатой дороге навстречу всевозможным опасностям.

– Подожди, папа! – Лиза кинулась к двери следом за ним.

Отец стоял уже на лестничной площадке.

– Что?

– Ты не говори пока никому о своей любви! Особенно своим женам! Ни той ни другой! Погоди! Посмотри, что дальше будет.

– Ух, какая ты стала мудрая, дочка! – улыбнулся отец. – И обрилась зачем-то наголо! – Он только сейчас обратил внимание на Лизин лысый череп.

– Это теперь мода такая, – вздохнула Лиза. – Иди уж, да будь осторожен. Смотри, мы не на Востоке! Русские женщины многоженства не жалуют. Мама, я знаю, будет очень недовольна всем этим! А скажется все на мне!

– Да в гробу я видел… – Захлопнувшиеся двери лифта так и не позволили Лизе узнать, кого, когда и что именно видел в гробу ее отец.

– Куда ты теперь поедешь? – спросила Нина у Юрия, когда они остановились возле метро. – Если мне позволительно высказать свое мнение, вид у твоей жены был, как у набравшего скорость танка. Лично я не хотела бы оказаться перемолотой его гусеницами.

– Я и сам не хотел бы, но придется терпеть. Сцена, конечно, предстоит драматическая, но… не убьет же меня Настя, в конце концов! Спасибо за транспортировку! – Юра помедлил секунду, но, не услышав больше никакого вопроса с Нининой стороны, взял свой портфель и открыл дверцу. – Кстати, Настя мне не жена! – застенчиво сказал он в заключение.

Нина удивилась:

– А кто же?

– Знакомая! – Юрин ответ был незатейлив, как валенок. Но Нина, которая, конечно же, вдруг ни с того ни с сего обрадовалась, тут же поняла всю тупость такого ответа. Она мысленно представила свою просторную до пустоты квартиру, в которой, возможно, где-нибудь в одиноком кресле завалялся брошенный лифчик; прохладную кухню с эркерным окном, в ней пустой чистый стол, на котором редко когда появлялись одновременно два столовых прибора или две чашки. Она открыла свою дверцу и высунулась на улицу.

– Тогда поехали ко мне, – сказала она. – По крайней мере в этом случае ревность твоей знакомой будет небеспочвенна. – Она произнесла эти слова легким тоном, но сердце ее замерло, а в голове возникли две противоречивые мысли. Одна из них прочно ассоциировалась с ощущением тоски: вот Нина откроет дверь, пройдется в одиночестве по квартире, закинет по местам мелкие вещи, засунет в шкаф пресловутый лифчик и уляжется в прохладную постель. Шум в соседней квартире заставит ее посмотреть на часы и покачать головой. Она возьмет с тумбочки журнал, немного полистает его и заснет. А завтра опять пойдет на работу. Вторая мысль была прямо противоположной: если она придет не одна, нужно будет преодолеть усталость, выглядеть обходительной, мягкой, остроумной, вместо того чтобы стереть косметику и помассировать лицо, придется, наоборот, подправить макияж. Она не сможет вовремя принять ванну, забудет о том, что хочется спать, и приготовит какую-нибудь еду, без которой она одна вполне могла бы обойтись. К тому же ей нужно худеть. Яблоко в постели и иллюстрированный журнал перед сном совсем неплохое времяпрепровождение. Раздражает только реклама женского белья и дружеские советы, как вызвать у мужчины сексуальное желание. Впрочем, Нина эти разделы практически всегда пропускала.

Юра стоял под дождем и смотрел куда-то вдаль. Он ничего не ответил на ее предложение. Она помолчала. Дальше стоять на площади нельзя – стоянка здесь была запрещена.

– Ты слышал, что я сказала?

– Слышал. – Он продолжал смотреть в сторону метро.

– До свидания, – сказал Нина. Он закрыл дверцу. Нина, осторожно тронувшись с места, поехала по кругу, чтобы потом свернуть и выехать на нужную ей улицу. Но почему-то ее рука сама повернула руль не в том направлении. Тут же сзади пронзительно запикали сигналы других машин. Нина, показав поворот, обогнула клумбу с пожухлыми от ночного морозца цветами и снова проехала вокруг площади. В крайнем ряду вдоль киосков с фруктами и овощами, горелой шаурмой, мимо торговцев газетами и мужичком с кучкой опят, лежавших на деревянном ящике. Вскоре она снова оказалась на том месте, где оставила Юру.

«Его уже тут нет!» – уговаривала она себя, а сама зорко всматривалась в толпу и вдруг увидела его – согнутые плечи, портфель под мышкой, лицо запрокинуто прямо под дождь, и волосы уже прилипли к мокрому лбу. Она ужаснулась: «Как я могла его оставить? Ведь ему действительно некуда идти! Он не захотел поехать со мной просто из гордости!» Медленно и плавно, как научил ее когда-то Роберт и как навсегда вошло у нее в привычку, она подъехала к краю тротуара, открыла, перегнувшись, правую дверцу и негромко позвала:

– Юра!

Он не услышал ее, отвернулся, опустил голову и побрел к метро. Толпа людей, наплывая, почти скрыла его фигуру. Нина испугалась так, будто он уходил от нее навсегда, на войну, в пустоту, в другую галактику и ей никогда больше не суждено его увидеть!

Влюбленным, даже тем, кто и не подозревает еще, что влюблен, вечно кажется, что вот сейчас, именно в эту решительную минуту, они должны совершить что-то срочное, непреложное, что категорически изменит их отношения с возлюбленными, а впоследствии перевернет всю их жизнь. Часто, впрочем, действительно так и бывает, только переворот совершается, к сожалению, не всегда в позитивную сторону. Но кто, в конце концов, возьмет на себя смелость объяснить это влюбленным не только без риска быть осмеянным, но иногда даже – тьфу-тьфу-тьфу – и без риска быть побитым?

Нина выскочила из машины, забыв запереть за собой дверцу, что в нашем городе означает то же, что уйти из одноэтажного дома, оставив открытыми настежь все окна, и ринулась сквозь толпу, расталкивая прохожих всем телом, как хоккеист на ответственном матче. Но то ли минута была упущена, то ли толпа отнесла от нее Юру бурным потоком, но только светлая голова его, еле различимая чуть выше десятков других голов, уже маячила впереди между дверями страшной пасти метро.

– Юра! – что было силы закричала Нина, в последней надежде, что он ее услышит.

– Ты не меня зовешь? – Внезапно кто-то осторожно поддержал ее под руку.

С неудовольствием и страхом, что сейчас из-за этой досадной задержки она потеряет Юру, который вдруг стал для нее очень дорогим человеком, она обернулась и не сразу поняла, что это он и стоит перед ней с пачкой свежих газет под мышкой и с участливым видом заглядывает ей в лицо.

– Ты чего так кричала? Забыла что-нибудь?

На Нину напала внезапная немота. Да, велик был контраст между тем неизвестным возлюбленным, уходившим от нее навсегда, и этим дежурным Юрой, оказывается, просто отошедшим в сторонку купить парочку печатных изданий. Как она не заметила, в какую сторону он отошел? Просто глупо!

– Ты меня звала? Эй! Проснись! – Он легонько тронул ее за плечо. Скрываться дальше было бесполезно.

– Ну да. – Ей уже было неудобно за свой порыв. – Я просто подумала: куда ты пойдешь? Наверное, я поступила глупо, что вернулась… – Она помолчала. – Но если тебе все-таки некуда идти – можно ко мне! У меня много места.

– Неужели ты не будешь жалеть, что меня пригласила? – В глазах у Юры засветились лукавые огоньки. – Тогда с превеликим удовольствием! А то вот пришлось прикупить газет, чтобы ночевать на набережной под мостом, как делают парижские клошары.

Она так растерялась, что не поняла, шутит он или нет.

– Службы спасения приезжают к ним под мосты, – со знанием дела продолжал объяснять Юра, – работники обязательно садятся перед ними на корточки, чтобы клошарам не казалось, что с ними разговаривают свысока, и уговаривают сменить газеты на одеяла или отправиться в ночлежки, чтобы не замерзнуть. А гордые граждане Франции не хотят этого делать ни за что на свете и только еле-еле соглашаются выпить сладкий чай и взять пару булочек, запакованных в пластиковые пакеты.

– Откуда ты знаешь? – спросила Нина, а сама подумала, что недооценивала его ум и проницательность.

– В кино видел.

– Я приглашаю тебя по-дружески! – сказала она с сильным нажимом на последнее слово, чтобы он все-таки не заподозрил в ней одинокую бабенку, изо всех сил старающуюся заполучить к себе мужичка на ночь.

– Ясно, по-дружески! – Юра покрепче взял ее под руку. Она уже хотела рассердиться, но вспомнила, что…

– Я же не закрыла машину! Бежим!

Ее блестящая подруга – предмет искренней любви и забот – находилась на том же месте, где Нина ее оставила.

– Если бы ее украли, я бы себе не простила!

– Не простила бы, что пригласила меня?

Нина помолчала. Юра опять сел назад. Когда она его подвозила до метро (в последнее время довольно часто), он так и не садился никогда на переднее сиденье. Говорил, что не хочет нарушать сложившуюся традицию.

Они поехали. Оба вдруг опять замолчали. Наконец Нина заговорила первой:

– Знаешь, я ведь уже достаточно долго живу одна. И у меня были разочарования в жизни, в мужчинах. Машина – одна из моих лучших подруг.

– А их у тебя что, много?

Нина, как в уме ни перебирала, кроме Пульсатиллы, вспомнить никого не могла.

– Оказывается, что немного. Всего две – машина и Пульсатилла.

– Кто?

– Таня. Не удивляйся, Пульсатилла – ее прозвище. Еще со школы. Пульсатилла – полевой анемон. Цветок такой весенний. Танька на него очень похожа.

– Познакомишь?

– Посмотрим. А ты не боишься, что я буду ревновать?

– Кого? Меня?

– Тебя.

– Но ты же пригласила меня по-дружески?

Нина закусила губу.

– А, все равно!

– Ревнуй, пожалуйста, мне это приятно!

Она внимательно посмотрела в зеркало заднего вида, но не на дорогу, а на того, кто сидел на заднем сиденье. Юра положил обе руки на спинки передних сидений и просунул голову между подголовниками. Лицо его в темноте выглядело грязноватым, как у мальчишки, два часа бегавшего под сильным дождем, и почти таким же счастливым.

– Имей в виду, Пульсатилла – так же как и Лиза – очень красивая женщина, – зачем-то сказала Нина.

– Не страшно! – Юра протянул руку и сзади погладил Нину по волосам.

«Как в романах или фильмах шестидесятых годов. После такой мимолетной ласки продолжение может уже и не требоваться – все равно будет хуже!» – Нина не сказала этого вслух, хотя соблазн у нее был. Жизнь приучила ее больше молчать, чем говорить, хотя мнение Юры на этот счет было ей интересно. Но в самом деле, не превращать же его в третью подругу!

Они приехали. Она завернула во двор, протянула в окно охраннику пропуск, подрулила к подъезду и сказала, стараясь быть громкой и веселой:

– Выходите, господин, мы приехали!

– Я и не знал, что ты живешь в таких хоромах! – удивился Юра, несколько смущенно оглядываясь по сторонам. Сияющие автомобили, спящие на своих местах у бордюров, обрамляли искусно сделанную детскую площадку. – А детям здесь плохо гулять, – заметил он. – Ни деревьев больших, ни травы!

– Мне все равно – у меня детей нет. И не удивляйся – квартира почти пустая. Мебель покупать некогда, да и неохота.

Юра озирался по сторонам, пока Нина, поприветствовав консьержку, вызывала бесшумный лифт.

– Я привык к своему старому, допотопному, возможно, не очень удобному жилью, – вздохнув, сказал он. – Здесь у тебя даже страшновато! Еще упадешь на таком скользком полу!

– Уже два раза деньги собирали на ковровое покрытие, – сказала Нина. – Да консьержка требует отдельную плату за то, чтобы его чистить. Лично я не против, но вопрос все как-то не решается.

– Я и не знал, что ты такая состоятельная женщина! – покачал головой Юра. – А я вот привык довольствоваться малым.

– Поэтому и выбросил столько денег в окно? – заметила Нина. – Ничего. Поработаешь в хорошей фирме лет пять, свою квартиру продашь, а новую купишь. Когда зарплата хорошая – не теряешься в пространстве. – Она подумала и добавила: – Интересно, эта Настя нашла деньги? Жалко было бы, если бы они достались постороннему человеку. А ей – материальная компенсация за моральный ущерб.

– За любовь надо платить. А за нелюбовь еще больше, – сказал Юра, останавливаясь в коридоре и не раздеваясь.

– Сам же деньги выкинул! Платить надо за все. – Нина опустилась на диванчик в коридоре и вытянула ноги. – Привыкла поздно возвращаться, а все-таки устаю!

– Я перед Настей, конечно, виноват, – вдруг сказал Юра. – Я избегал ее в последнее время. Что-то у нас не получалось.

Нине не понравился его тон. Так она и знала. Неужели сейчас начнется нытье? Не пастор же она, чтобы перед ней исповедоваться! Она решила быть суровой.

– Ну, разговоры потом. Сейчас – раздевайся. Можешь пока посмотреть телевизор – я пойду что-нибудь приготовлю. – Она встала, сняла верхнюю одежду, убрала ее в шкаф. Юра же, как будто был в офисе, тут же бросил свое пахнущее шерстью пальто на спинку диванчика.

– Ты из холодильника продукты достань, – велел он, – а уж я все приготовлю. Ты можешь посидеть со мной в кухне, чтоб мне не скучно было.

Она обратила внимание, как умело он повязал фартук. Что-то ей напомнила эта сцена.

– Имей в виду, – сказала она, – я фильм «Москва слезам не верит» терпеть не могу.

Он с удивлением посмотрел на нее:

– Почему ты вдруг вспомнила?

Она вздохнула:

– Уж очень ты на героя из этого фильма похож. Не внешне, а по поведению. Сразу в кухню, готовить… Все как там. Нет чтобы просто для первого раза посидеть. Я бы угостила.

– Да я поваром мог бы работать запросто! – Он нашел в тазике картошку и быстро стал ее чистить.

Сразу ведь нашел! Нине ничего не оставалось, как, присев у стола, смотреть на него.

– Так почему ты фильм-то не любишь? – спросил Юра, погружая картошку в раковину с водой. – Миллионы женщин мечтали бы найти такого мужика, как герой фильма – Гоша.

– Я не мечтаю, – совершенно искренне сказала Нина. – Мне этот Гоша противен! Эти его дурацкие заявления: «Всегда и все я буду решать только сам, на том простом основании, что я – мужчина!» – пахнут дикостью, козлиными шкурами и костяными топорами. – Нину даже передернуло от отвращения.

– Что же тебе не нравится в этом высказывании? – Юра достал из шкафчика сковородку и внимательно посмотрел на Нину.

– Все не нравится! И то, что он с таким апломбом говорит о себе не как о человеке, а как о мужчине, то бишь как о самце. И то, что он будет решать все сам, основывается не на его уме, силе, еще каких-то положительных качествах, а только на принадлежности к полу. А может, этот Гоша – идиот, и все решения будут идиотскими? И какая же тогда в его жизни отводится роль женщине? Согласно кивать и лепетать: «Холесе, мой господин! Все сделаю непременно»? Ты заметил, как в финальной сцене фильма героиня суматошно мечется по кухне, наливая этому самцу суп в тарелку? Только бы это божество снова не разгневалось и не оставило ее в одиночестве – ведь она посмела не поставить его в известность, что занимает положение в обществе выше, чем он, простой хороший слесарь!

«Как долго я тебя искала! – страстно шепчет героиня. – Как долго я тебя искала?!» А кого, собственно, она искала? И на что теперь готова ради этого «мужчины»? Умная, волевая женщина, сделавшая себя сама и воспитавшая дочь, готова не только простить его хамство, она готова покориться, прислуживать, суматошно суетиться перед господином только потому, что он нравится ей как любовник. А чему этот человек учит ее дочь? «Женщина должна уметь готовить, потому что она женщина!» – вот главная сентенция этого фильма. Я это ненавижу!

– Ты, наверное, не умеешь готовить? – улыбаясь, спросил Юра.

– Умею! Могу доказать! Но ненавижу, что должна уметь готовить только потому, что я женщина! А мужчина должен зарабатывать больше, потому что он – мужчина!

– По-моему, мы с тобой подружимся! – заявил Юра, удивительно быстро, ровно и красиво нарезая картошку. – Я тоже ненавижу идею, что мужчина должен зарабатывать больше женщины. Мужчина, как, впрочем, и женщина, должен зарабатывать столько, сколько нужно ему для жизни, чтобы быть довольным собой и жизнью. А если его заработок не укладывается в чьи-то претензии или понятия о том, как должен жить человек, – это проблема не мужчины, а того, кто эти претензии имеет.

– Почему же тогда большинство людей воспитывают своих мальчиков и девочек словом «должны»? «Ты девочка, поэтому должна уметь стирать, шить, мыть посуду. Когда ты выйдешь замуж, ты будешь должна…» ну и так далее. Напротив, если в семье мальчик, то бедному ребенку с раннего возраста внушают: «Ты мальчик, ты должен хорошо учиться, чтобы не быть дворником, чтобы получить хорошее образование, работу, содержать свою семью…» Просто ужас!

– Послушай! – Юра аккуратно выложил порезанную картошку на сковородку с предварительно разогретым маслом и повернулся к Нине. – Неужели у тебя нечего выпить за твои прекрасные слова и оригинальные взгляды, которые, кстати, целиком и полностью совпадают с моими?

– Выпить есть! – Нина открыла бар, где стояли нераспечатанные бутылки всех мастей и калибров. – Но вообще-то я стараюсь не есть и не пить после шести часов вечера.

– Сделай для меня исключение! – Юра осмотрел содержимое бара и хмыкнул: – Конечно, преимущество ты отдаешь благородным напиткам, но к жареной картошке с огурчиками лучше всего подходит водка!

Нина вспомнила о сравнительно недавнем визите Кирилла и Пульсатиллы.

– Недавно всю выпили. Если и осталось, то на донышке…

Юра посмотрел в холодильнике и действительно нашел между пакетом кефира и банками с соком бутылку водки.

– По рюмочке будет достаточно!

И в то самое время, когда Лиза после ухода отца ложилась спать, Нина с Юрой устроили классические посиделки в духе студенческих времен: по большой тарелке жареной картошки с маринованными огурцами, по рюмке водки, а потом по большой кружке чая с вишневым джемом и овсяным печеньем. Незапланированный визит превратился в теплый семейный вечер.

Тарелки после еды Юра сам сложил в раковину.

– Я помою! – с готовностью предложила Нина. – Это будет справедливо: ты картошку жарил, мне со стола убирать.

Еще она хотела добавить: «Иди пока раскладывай диван!» – но отчего-то промолчала.

– Помой, пожалуйста! – ответил ей Юра. – Тем более что мне уже давно пора идти. Пока метро не закрыли! Мне же тащиться еще на другой конец города!

– Куда? – опешила Нина. Отчего-то она считала делом уже решенным, что Юра останется у нее ночевать.

– Поеду к друзьям. Вместе учились. Хорошие ребята – муж и жена. Пригреют как старого товарища в любое время суток, но все-таки хотелось бы явиться к ним не в три часа ночи. Они тоже устали, у них дети…

– А ты разве…

– Нет, я поеду! – Юра решительно надел помятое пальто, взял портфель и поцеловал ее в щеку. – Ужин и беседа были восхитительны!

Дверь за ним захлопнулась, Нина замерла, храня на щеке ощущение его поцелуя. Спать ей не хотелось совершенно. Она прошла в свою почти пустую комнату, в которой только и были что широкая тахта, ковер на полу да телевизор на низком стеклянном столике. Она прошлась несколько раз от окна к двери, ступая, как балерина, на цыпочках, сделала плавный поклон, широко развела руки, будто раздвигала пышную юбку, засмеялась неизвестно чему и нажала на кнопку пульта телевизора. Плоский экран практически сразу же спустил ее на землю с небес. (Не включайте телевизор, если вам хорошо!) Известный телеведущий допрашивал молоденькую, но уже очень успешную актрису модного театра: «Что для вас главное? Работа или любовь?»

– Конечно, любовь! – с горящими глазами возбужденно говорила девушка, одетая в немыслимо рваный, но, видимо, очень модный наряд. – Правда, сама я еще такую любовь пока не испытала, но уверена: ради любви и семьи я могла бы оставить все!

– Все принести в жертву? – нарочито удивился ведущий. – И главные роли в спектаклях, о которых мечтают все актрисы страны, и съемки в кино? И работу в школе-студии?

– Да, конечно! – ни на миг не засомневалась актриса. – Я смогу пожертвовать всем ради мужа, детей, ради семьи! В этом и заключается красота русского характера моей героини, которую я в настоящее время играю.

Ведущий программы выглядел как сытый кот. Нина поняла, что ответы неопытной девочки его полностью удовлетворили. «Жертвенность принимается мужчинами всегда без возражений. А мог бы он сам, – она представила ведущего, беседующего со своей женой, тоже известной актрисой, – принести себя в жертву своей более талантливой супруге? Не просто жить рядом с ней, когда каждый занимается своим делом, а именно оставить все; профессию, которой долго учился; работу, которая приносит деньги и дает независимость; увлечения, на которые совершенно не остается времени за хозяйственными заботами и хлопотами по воспитанию детей? Жаль, что никому даже не пришло в голову задать ему этот встречный вопрос…»

Нина выключила телевизор и еще раз прошлась по комнате. Но настроения кланяться и отвешивать поклоны уже больше не было. В голове завертелась какая-то чепуха из прошлой жизни: все время чем-то недовольный, брюзжащий Кирилл, ее дурацкая возня по дому, лопнувшие помидоры в консервных банках, его противодействие, которое пришлось преодолевать, когда она обучалась вождению автомобиля…

На столике под телевизором лежал иллюстрированный журнал. Она взяла его, развернула наугад. С двухстраничного разворота под заголовком «Личная жизнь известных людей» на нее смотрело лицо очень популярного молодого актера. Она вчиталась в его слова, которые были приведены сбоку: «Раньше актрисы и в кино снимались, и хозяйство умели вести, по двое-трое детей рожали. А сегодняшние сыграют в одном сериале – и все, считают себя элитой. Ни носки мужчине стирать не хотят, ни посуду мыть. Мне такая жена не подойдет!»

«Вот соединить бы этого крокодила с актрисочкой из телепередачи и посмотреть, что с ними будет через полгода!» – подумала Нина и бросила журнал на пол.

В постель она улеглась в полном смятении чувств. Юра, час назад так мастерски жаривший картошку у нее в кухне, теперь стал казаться ей кем-то вроде злого агента вражеской разведки: невозможно предположить, какой страшной подлости от него ожидать в следующую минуту!

«И что у нас с ним получится, если мы соединимся хотя бы на время? – думала она. – Наверняка он будет мне изменять, как изменял другим, а я стану нервничать, ждать, думать, как побороть соперницу… Буду обманывать себя тем, что он меня все-таки любит, просто обстоятельства выше его, поэтому он вынужден поступать эгоистично… Боже, какой кошмар! Неужели это все будет? И этот ужас называется любовью? Нет, ни за что! Я сейчас живу хорошо! От добра добра не ищут! – Нина, уговаривая себя, закрыла глаза, повернулась на бок, натянула повыше теплое одеяло… – А все-таки хорошо, что он меня поцеловал!» – вдруг подумала она, уже засыпая, и на этом счастливо закончила свой тяжелый трудовой день.

15

Без денег нельзя быть леди.

Маргарет Митчелл

Как-то естественным образом получилось, что после кино Кирилл пригласил Пульсатиллу к себе. На всякий случай она позвонила девчонкам – обе были дома. Видеть Вику ей сейчас не хотелось – нужно сначала все разузнать, а уж потом заводить воспитательную беседу.

– Я заночую у подруги! – коротко сказала она в телефонную трубку и с относительно легким сердцем поехала к Кириллу. В квартире у него оказался жуткий беспорядок, холодильник был пуст, от прежнего, идеального при Нине, состояния домашнего хозяйства не осталось и следа. Поэтому они вдвоем с Пульсатиллой незаметно и быстро напились, а когда Кирилл обнял ее и напористо поволок в спальню, Татьяна уже не в состоянии была разглядывать обстановку. Единственное короткое воспоминание об интерьере мелькнуло у нее именно в спальне, где они когда-то устраивали званый обед в честь ее будущего французского любовника. Француз, однако, потом принес Таньке столько разочарований, что она и не желала о нем вспоминать. Сейчас ей хотелось одного: расслабиться и не думать о дурацком свидании с Лилией Леонидовной, странном поведении старшей дочери, о том, что через пару лет придется пристраивать куда-то младшую, и – самое главное – о том, что надо ежедневно, ежечасно зарабатывать деньги, чтобы быть здоровой, кормить себя, но в первую очередь дочерей. И когда Кирилл, торопясь, будто она куда-то уйдет, стащил с нее одежду и стал покрывать поцелуями ее роскошные волосы, шею и плечи, Пульсатилла с удовольствием отпустила от себя все нудные, надоевшие до осточертения мысли и предалась любви (а в Викторианскую эпоху сочли бы, что разврату) со всем безрассудством и страстью, на которые была способна ее сильная, открытая и нежная натура. На следующее утро, отлично выспавшись на широкой постели, она, однако, встала пораньше, еще до того, как ее неожиданный любовник открыл глаза. Стесняясь, что он, случайно проснувшись, увидит ее простое белье, Пульсатилла оделась и выскользнула из квартиры. Дверь собственного дома она открыла еще до того, как встали обе девчонки. Она приготовила незамысловатый завтрак – пару яиц и по бутерброду с маслом для каждой, сама хлебнула пустого чаю (есть не хотелось после вчерашнего) и поехала в деканат института, где училась Вика. Секретарь декана, по-видимому, тоже из студенток, предоставившая Пульсатилле документы, посмотрела на нее как на идиотку. Согласно тщательно просмотренным учебным ведомостям, дочь задолженностей по успеваемости не имела и занятия посещала регулярно.

– Вика на курсе считается одной из лучших студенток, – заметила секретарь.

«Наверняка передаст Вике, что я приходила, – подумала Пульсатилла, – ну и ладно. Главное, что я выяснила: Вика не бросила институт, все остальное – чепуха. Конечно, никакой проституткой она нигде не работает. Надо быть полной идиоткой, чтобы в это поверить. Однако теперь настали такие времена – никто не знает, что придет в голову этой молодой особе в следующий момент. Надо постараться выяснить, что же все-таки произошло там, в гостях? Но как это лучше сделать?»

На работу Пульсатилла приехала к часу дня, благо по телефону договорилась поменяться уроками с двумя коллегами. Татьяна была так счастлива оттого, что Вика вопреки наговорам все-таки училась в институте, что ее даже спросили, отчего это она так сияет.

– Ох, девчонки, могу только сказать, что правы те, кто утверждает: самое большое счастье – в детях! – загадочно ответила Пульсатилла (все участницы разговора, кроме нее, приближались к пенсионному возрасту) и убежала вести урок. «Девчонки» же захихикали, переглядываясь, так как пылкость и любвеобильность коллеги ни для кого не были секретом, и тоже разошлись по своим делам.

Однако к вечеру, по мере приближения ответственного разговора с Викой, Татьяну стали одолевать сомнения и беспокойство, и домой она явилась необычайно робкой, тихой и, как показалось дочерям, очень уставшей.

– Вы ели? – задала она, входя в их комнату, обычный для всех матерей на свете вопрос.

– Ели, – ответила младшая, Катя, озаряя мать чудесной, полудетской еще улыбкой. Вика промолчала.

– А что вы ели?

– Что бог пошлет! – Вика, сидевшая с ногами на своей постели, презрительно скривила губы.

– Макароны варили. – Катя кинула вопросительный взгляд на сестру: чего это она взъелась?

– Мне не оставили? – Пульсатилла проголодалась, но не обиделась бы, если бы и не оставили.

– Оставили, конечно! – Катя соскучилась по матери. Она подошла и потерлась плечом о ее бок.

– Пойдемте попьем чайку? Я по дороге купила пряники и пачку масла.

– Лучше бы хлеба купила, – пробурчала с кровати Вика. – Дома хлеба второй день нет ни крошки!

– Но ты же могла сама купить! – растерялась Пульсатилла.

– А деньги? Позавчера еще кончились! – Вика демонстративно легла на постель и отвернулась к стене.

– Как это кончились? – Пульсатилла разозлилась. – Я же не беру у тебя твою стипендию! У тебя должны быть деньги! Хлеба-то могла бы купить!

– Стипендия тоже кончилась! Не такая она у меня большая! – донеслось с кровати.

Пульсатилла знала, что Вика довольно бережливо относится к своим деньгам.

– Не на проститутские ли тряпки ты ее потратила, чтобы произвести фурор на публике? – ядовито поинтересовалась она. Дочь подняла с подушки голову и посмотрела на мать таким взглядом, что Пульсатилле показалось: дай сейчас этой девчонке волю, она мать убьет, не поморщится!

– С чего это ты взяла такую ерунду?! – наконец произнесла Вика и опять с презрением отвернулась.

– Знаю, раз взяла! – Пульсатилла уже готова была приступить к серьезному разговору, чтобы не дать Вике опомниться и перехватить инициативу, но младшая дочь вдруг обхватила ее за бока.

– Ну, мамочка, пойдем! Я так соскучилась, я хочу чаю с пряниками и сгущенкой! Сгущенка хоть у нас есть?

– Пойди посмотри в холодильнике под окном, – сказала ей Пульсатилла, а когда Катя убежала, низко наклонилась к Викиному уху и прошептала: – Имей в виду, мне все известно, сопротивление бесполезно! Лучше пошли пить чай, а поговорим после!

Но Вика, как она и предполагала, сразу сдаваться не собиралась и виду, что слышала материны слова, тоже не подала. Даже не хмыкнула в ответ – как лежала колодой, так и осталась лежать.

«Значит, дело тут тем более сложное! – решила Пульсатилла. – Но ничего не попишешь, все равно придется выяснить. И чем скорее, тем лучше». Она оставила Вику на время и отправилась в кухню пить с младшей дочерью чай.

Настя на следующий день проснулась невыспавшейся, голодной и злой. Воспоминания о приключениях, выпавших на ее долю накануне вечером, улучшить ее самочувствие никак не могли.

– Выглядеть стала как Баба-яга! – с досадой констатировала она, посмотревшись в карманное зеркальце. – И ничего удивительного – бегать целый вечер под дождем, разыскивая неверного любовника; потом, не дождавшись его, до середины ночи проливать слезы в бессилии что-либо изменить; потом заснуть и быть разбуженной неожиданным приходом обманщика. Она сделала вид, что ничего не случилось, будто она действительно рада, что он все-таки пришел к ней, а не остался ночевать у соперницы; положила на видное место сверток с деньгами, которые все-таки подобрала там, под окном его работы, хотя, если честно, с этим свертком так трудно было расстаться! И это бесконечное заклинание, которое уже порядком надоело ей самой: «Я-то тебя больше жизни люблю, а вот любит ли ОНА – еще неизвестно!» И наконец, созерцание возлюбленного, заснувшего через две минуты после того, как он лег, сразу повернувшись к ней спиной, – да, это выдержать с честью могла бы не каждая женщина, хотя, как Настя подозревала, многим доводилось попробовать этого счастья. Где уж тут было выглядеть хорошо? Однако, бодрствуя рядом со спящим Юрой, Настя для себя твердо решила: она сделает все, чтобы добиться своего. Она будет сидеть в его квартире хоть всю жизнь и не двинется с места. Не станет же он выгонять ее с милицией? Что Нина была любовницей Юры – сомнений не оставалось. А иначе с чего бы ему так измениться к ней, Насте? Она в раздражении и смятении не учла, что перемены в Юрином поведении произошли гораздо раньше, чем он устроился на дополнительную работу по ее же, Настиной, рекомендации. Она во всем винила воображаемую соперницу. Но после того как увидела Нину – даже растерялась. В той не было ничего особенного! Вот загадка! Почему же Юра выбрал ту женщину, а не ее – Настю? В чем между ними разница? Все женщины в принципе одинаковы – так считала она, но в этом одновременно была и права, и ошибалась. Все женщины одинаковы, но у каждой свои манеры, привычки, взгляды на жизнь…

«Подумаешь, разница!» – утешала себя Настя. Все бабы в определенном смысле хотят одного! Чтобы не пил, не изменял, любил и приносил домой побольше денег! Никакое воспитание и привычки ничего изменить не могут! Любовницы могут быть разными внешне, после блондинки – брюнетки, потом рыжие, или наоборот, но сущность всех любовниц одна: каждая хочет перетянуть мужика на свою сторону! С чего бы это ей, Насте, сдавать свои позиции? Сколько раз она наблюдала: какой-нибудь знакомый разойдется с женой, потом, глядишь, снова женится на похожей женщине, даже, может быть, в чем-то и худшей, чем прежняя, но все равно такого же типа. То, что Юра упорно вел свою линию в том, что не хочет жениться именно на ней, Настю обижало и разочаровывало, но все-таки у нее оставалась надежда на положительный исход дела. И с появлением в Юриной жизни Нины Настя смириться никак не могла. Мужчины полные идиоты! Видите ли, на ней, Насте, он жениться не хочет, а вдруг на той, новой, женщине захочет! С какой же стати?! Какая несправедливость! Какая обида! Ведь Настя провела несколько лет в неопределенности, без всех тех благ, которые составляли для нее сущность счастья! Правда, сам Юра от этого не страдал, но зато страдала она! И вот теперь, в самом преддверии победы, потерпеть фиаско! Нет, она должна сделать все, чтобы разрушить их отношения с Ниной! Пустить в ход хитрость, которую Настя называла житейской мудростью, если надо – обмануть, если необходимо – кого-нибудь подставить. Для победы все средства хороши. И если бы кто-нибудь вдруг поинтересовался у Насти, зачем ей так нужен Юра, человек на нее совершенно непохожий, более того, с противоположными жизненными принципами, она ответила бы не задумываясь: «Нужен, и все!»

А если еще и задумалась бы, то тут же добавила: «Кроме того, он теперь зарабатывает такую кучу денег! Не могу же я допустить, чтобы они уплыли в чужие руки. Юра ведь, в сущности, простофиля! Его еще из-за этих денег, не дай бог, обворуют или хуже – убьют! А вот я, без сомнения, смогу ими правильно распорядиться!»

И пока Юра спал, в голове его подруги гнездились самые разрушительные планы.

«Сначала я должна узнать, кто она, эта женщина, где живет, где бывает, какие у нее привычки… – думала Настя. – Потом нужно все время оказываться у нее на пути. Не всякая выдерживает такое. У многих нервы сдают очень быстро!» Это все Насте было ясно. Беспокоила ее материальная сторона вопроса. Ради чего она устроила Юру на работу? Ради денег. И вот теперь она должна эти деньги потерять. Невозможно же допустить, чтобы Юра оставался на этой работе дальше. Можно было бы выжить не Юру, а Нину, но кто даст гарантию, что на ее место не явится другая потенциальная соперница? Ничего, Настя могла бы найти Юре другую работу, даже получше прежней и в сугубо мужском коллективе, но вот в чем беда – не сделает ли он ей назло еще что-нибудь похуже? Эта женщина – Настя порядочно разбиралась в людях, – возможно, скоро устанет от ее натиска, но как поведет себя другая, оказавшись на том же месте? Бегать за Юрой по всей Москве не хватит никаких сил! Эта частная проблема осталась нерешенной.

Настя заснула под утро, а через полчаса будильник уже разбудил ее для нового дня. И самый важный вопрос – зачем ей нужен мужчина, с которым она по-разному представляла жизнь и счастье, жизнь с которым стала бы для обоих мукой, – так ни разу и не встал перед ней. Вековой инстинкт сыграл свою роль. Она хотела иметь рядом мужчину – и точка. Юра не подарок – ну что ж? Кто сказал, что сейчас легко можно найти другого мужчину, лучше? Она думала, что в конце концов добьется своего: Юра изменится, она его воспитает, он станет податливым тестом в ее руках. Воли и сил Насте было не занимать. Ее не интересовали книги, музыка, танцы, иностранные языки. Ей было плевать на все культуры мира и на все научные знания, накопленные цивилизацией, если они не касались ее непосредственного бытия. Для счастья ей требовался мужчина. Собственный, богатый, карманный. Чтобы она могла делать с ним все, что хотела. Не найдя по чистой случайности никого другого, она все свои устремления бросила на завоевание Юры, и только он один в настоящий момент ей был нужен. Ее мир без него оказался бы пуст. Она его не понимала и, в сущности, не любила; он часто ее раздражал, иногда бесил, но отпустить она его не хотела, не могла. Вместе с ним исчезла бы важная часть и ее собственной жизни. Она чувствовала себя спортсменом, у которого по какой-то причине впереди остались только последние Олимпийские игры. Ей нужна была победа. Дальше все – финиш, смена поколений, новые рекорды, пора дать дорогу молодым. И как хороший спортсмен, она могла положить жизнь во имя победы. Такова была Настя, и такова была ситуация, которую женщина решила переломить в свою пользу.

«Ведь все-таки он пришел! Не бросил меня одну, не остался там ночевать! – так думала она. – Это дает мне шанс!» И этим шансом Настя готова была воспользоваться. Когда пришло время возвращаться к борьбе, она решительно перекинула сумку через плечо и отправилась собственными руками творить свое счастье.

Но что же случилось накануне с Юрой? Почему он не поехал, как сказал Нине, к своим старым друзьям? Обманул ли он Нину? Стал ли жертвой досадной случайности? Как странно устроена жизнь… Пустяк, нелепое совпадение обстоятельств одним дают никчемную надежду, других повергают в пропасть отчаяния.

Вот очень близко к пропасти отчаяния и находилась Нина, обнаружив в шесть часов вечера, что Юры за его компьютером в закутке их комнаты все еще нет. Весь день она ругала себя за то, что дала ему уйти накануне ночью. Всякие ужасы лезли ей в голову – ему могли повстречаться хулиганы, могла сбить машина… Юрин телефон не отвечал. Она не знала, что и предположить… Вдруг вместо Юры в дверях оказалась вчерашняя женщина – Настя. С весьма решительным видом она направилась к Нининому столу. Нина замерла.

– Я пришла вам сказать, чтобы вы не ждали своего сотрудника, – заявила Юрина подруга, пройдя к его месту и по-хозяйски усевшись на его стул. И Нина поняла, что всем ее неосознанным мечтам и желаниям, размышлениям, сопротивлениям, мысленным обсуждениям вариантов пришел такой резкий и странный конец. Господи, как смешно! Что это она себе вообразила? Разве бывают милые, добрые мужчины свободными? Если мужчина умен и привлекателен, рядом с ним обязательно находится женщина. Неестественно, если бы было по-другому.

Нина постаралась взять себя в руки и изобразила внимание. Еще не все сотрудники закончили к этому часу работу, а кое-кто собирался задержаться, поэтому у Нины от внезапного стеснения не получилось даже внятно спросить, почему, собственно, Юра не может прийти и что это за манеру взяла эта женщина ходить вместо него по чужим учреждениям.

– Юра заболел! – Настя врала без зазрения совести. – Шутка сказать: вчера он заявился домой в половине третьего ночи!

Нина сразу же отметила, что примерно столько времени и должно было понадобиться ему, чтобы добраться до дома. Значит, он ей наврал, что поедет к друзьям. На самом деле он сразу вернулся домой!

Настя вдохновенно продолжала:

– Юра долго не мог уснуть от переживаний! Его, представьте себе, мучила совесть, что он заставил меня так волноваться! Я обзвонила все больницы и морги! Он просил у меня прощения, а потом у него начался приступ болезни. Разве вы не знали, что у него больное сердце?

Нина онемела от таких заявлений. Все вокруг уже стали прислушиваться к их разговору. Настя все повышала голос:

– Я вызвала «Скорую помощь». Врач сделал кардиограмму и сказал мне: «Кранты! Еще один такой приступ, и у вашего мужа, – Настя сделала внушительную паузу, – будет инфаркт!» Так что, – здесь она сбавила тон и сказала уже вполголоса, – если вы хотите, то можете беспокоить его по поводу работы, но имейте в виду – его смерть или инвалидность будут целиком лежать на вашей совести!

Нина в ответ на это только и могла, что раскрыть рот и беззвучно пошевелить губами.

– Срочно подыскивайте себе другого работника! Хотя бы на месяц! – Последнюю фразу Настя будто вколотила каблуком в пол.

– Спасибо, что вы пришли, – только и выдавила из себя Нина.

– Пришла и ухожу! – Настя с видом человека, честно выполнившего долг, поднялась с Юриного места и выплыла за дверь.

– У Юрия инфаркт? – тут же разнеслось по комнате.

– Это не точно, – сказала Нина, которой кое-что в Настином рассказе показалось подозрительным. Когда они с Юрой уплетали за обе щеки картошку, никаких признаков сердечного расстройства у него не было и в помине. Но… В самом деле, все бывает на свете. Говорят, что инфаркты развиваются сразу и неожиданно.

Новости в офисах распространяются со скоростью молниеносной, поэтому буквально через полчаса Нина и сама поверила в то, что является причиной Юриной тяжелой болезни.

Чувство вины, кстати, очень присуще нашим современницам и соплеменницам. Более того, если мужик вдруг запьет, заведет любовницу, проворуется или выкинет еще бог знает какую штуку, молва почему-то всегда за это винит его женщину – такова особенность нашего менталитета. В этом вопросе Нина не была исключением.

«Конечно, он вчера мог переволноваться – и бах! Нарушение кровообращения в сердце! Такое теперь часто бывает. Хорошо, что не умер!» Она винила себя, но все равно на дне ее души появлялся тяжелый, черный осадок, не позволяющий сейчас же бежать справляться об истинном состоянии здоровья Юры: ведь он ее обманул, он вернулся к этой ужасной женщине, и, значит, все, что их соединяло, пропало зря. Юра ей, Нине, не принадлежит. Им владеет та, другая.

Если бы Юра мог знать о том, что кто-то с таким сожалением вспоминает проведенные с ним часы, он наверняка бы растрогался, но интрига заключалась в том, что ему в этот момент и в голову не пришло думать о Нине. Он был занят совершенно другим. Полный тревоги, объятый страхом, он сидел в квартире Елены Сергеевны около телефона и сам обзванивал морги, больницы и бюро происшествий, потому что Настя позвонила ему, ничего не подозревающему о своем предынфарктном состоянии, в институт и сообщила страшно встревоженным голосом, что Юрина мама чувствует себя очень плохо и просит его, Юру, не ходить сегодня на вторую работу, а сразу, как только он закончит занятие, приехать к ней. Юра, естественно, тут же позвонил матери. Ее телефон не отвечал, так как Елена Сергеевна в этот вечер как раз отправилась в театр со своей лучшей подругой. (Насте очень повезло: она заранее узнала об этом. Этот поход в театр, кстати, растянул Юрины мучения на три часа.) Он стал звонить Елене Сергеевне на мобильный – мобильный тоже не отвечал, так как она отключила свой телефон, не думая, что ее кто-нибудь будет искать. Пока Юра, действительно чуть не в состоянии сердечного приступа, разыскивал Елену Сергеевну, Настя спокойно вернулась домой и занялась приготовлением вкусного ужина. Можно представить себе состояние Елены Сергеевны, когда она, одетая наряднее, чем обычно, причесанная и надушенная, открыла дверь в квартиру, а ей навстречу вышел бледный, с трясущимися руками ее единственный сын.

– Что случилось? – спросила она, схватившись за сердце.

– Нет, что с тобой случилось? – Сын ожидал увидеть мать больной, чуть живой, может быть, в сопровождении каких-нибудь чужих людей, по доброте доставивших ее домой, не бросивших на улице. – Откуда ты? – Он кинулся к ней.

– Из театра. – Елена Сергеевна ровным счетом ничего не понимала.

– Зачем же по театрам ходить, когда я тут все больницы обзваниваю! Ведь ты же плохо себя чувствовала!

У Елены Сергеевны действительно накануне побаливала голова – чуть-чуть поднялось давление, но она никому об этом не говорила и не подозревала о Настином звонке.

– Искусство лечит! – улыбнулась она, не понимая сути вопроса.

– Ты что, издеваешься надо мной? – Юра почувствовал раздражение. Он так торопился приехать сюда, сходил с ума, не пошел вечером на работу, а мать была в театре! Черт знает что!

– Что же я, не имею права развлечься? – удивилась, в свою очередь, Елена Сергеевна. – И почему ты в таком виде? Ты что, выпил лишнего?

Этот вопрос явился последней каплей в их разговоре. О, как ужасно непонимание между самыми близкими людьми! Если бы действительно слова каждый раз совпадали с мыслями! Насколько проще жилось бы тогда на свете!

Оскорбленный в лучших чувствах, Юра схватил пальто и кинулся мимо матери на лестницу со словами: «Я из-за тебя на работу опоздал, а ты меня подозреваешь черт знает в чем!»

Ах, если бы он знал, с каким сожалением думала Нина в это время о его болезни! Он бы немедленно поехал к ней и, возможно, даже заключил бы ее в объятия, но… Час был поздний, Юра ничего не подозревал, к тому же не выспался и хотел есть. Так материальное в очередной раз победило духовное. Купив обязательную вечернюю газету, Юра отправился домой, где его уже ждала во всеоружии Настя. И как раз тогда, когда он вошел в квартиру и захлопнул за собой дверь, Нина, просидевшая допоздна на работе, открыла дверцу своей машины. Верный двигатель с ходу завелся, женщина ласково провела рукой по рулю и поехала домой в свою прекрасную, спокойную, но теперь кажущуюся пустой квартиру.

Не лучшее положение в этот час было дома и у Пульсатиллы. Катя за чаем бормотала нечто невразумительное:

– Вике надоело так жить, как мы живем, она хочет попасть в другую среду, она сама мне так сказала.

Больше ничего Пульсатилла от нее не добилась.

«В какую такую другую среду? Действительно в проститутки, что ли?» Бедный Фамусов был не в состоянии понять взгляды своей дочери Софьи. Но сплошь и рядом и в те времена, и сегодня земля полнится не только отцами, но и матерями, не понимающими дочерей. «Маменька, не срамите себя!» – самое актуальное высказывание на эту тему, несмотря на то что сделано было почти сто пятьдесят лет назад.

Вика так и не вышла в кухню. Пульсатилла сама пошла за ней:

– Дочка! Нам нужно поговорить!

«Тебе нужно, а мне не нужно!» – ожидала она услышать в ответ, но, к ее удивлению, именно такого ответа не последовало.

– Нужно – пожалуйста! – с вызовом произнесла Вика и с независимым видом проследовала из комнаты в кухню. Вопрос матери «Чаю налить?» она оставила без ответа. Пульсатилла осторожно начала свою партию:

– Я виделась с Лилией Леонидовной.

Вика ничего не ответила, только презрительно фыркнула.

– Как бы там ни было, доченька, я должна тебе сказать, что ты избрала неверную манеру поведения. Она никуда не может привести, кроме как в тупик.

Вика опять не возразила, продолжала молчать и, казалось, чего-то ждала.

– Я только не понимаю, что вынудило тебя так поступить? – Пульсатилла на самом деле горячо сочувствовала дочери, попавшей в переделку, но одобрить ее поведение никак не могла. Дочь наделала глупостей. Пульсатиллу интересовали мотивы. В них заключался корень зла.

– Что именно тебе не понравилось? – Вика сделала ангельски невинное лицо.

– Ты сказала, будто работаешь проституткой. Я не понимаю, зачем ты это сделала?

– Разве у нас не в почете любой труд?

– Вика! Фу! Ты же умная девочка!

– Но разве ты сама, мама, не проститутка?

– Я? – Пульсатилла с превеликим изумлением уставилась на Вику.

– Ну да. – Вика соблюдала прежнюю невозмутимость. – Чему ты так удивляешься? Разве сегодня ты ночевала дома?

Пульсатилла на миг потеряла дар речи. Потом обрела его снова:

– Во-первых, я ночевала у подруги, а во-вторых…

– Неправда! – Вика бесцеремонно ее перебила. – Ни у какой подруги ты не ночевала. Я позвонила тете Нине, у нее тебя не было, а больше подруг у тебя нет.

– Я – совсем другое дело, – строго сказала Пульсатилла. – Я – взрослая женщина. Мне уже много лет, у меня есть профессия, и я сама зарабатываю себе на хлеб.

– Значит, поэтому ты можешь спать с кем попало? – тоненьким голоском поинтересовалась Вика.

– Что значит «с кем попало»? Я же не беру за это деньги.

– Ну, это твое личное дело. На мой взгляд, это еще хуже. Сколько у тебя было любовников? Я уже и считать перестала. То один, то другой, то какой-то француз… Вчера опять у кого-то была! При этом ты отдаешься всем бесплатно или за угощение, как подзаборная пьянчужка.

– Вика! – Звонкий звук пощечины взорвал воздух. – Думай, негодяйка, что говоришь! Я – твоя мать!

– Ну и что? Тем более, значит, мне есть с кого брать негативный пример!

На нежной щеке дочери расплылось розовое пятно. Пульсатилла же вся покрылась краской. Она подалась к Вике, но та холодно отстранилась от нее. Пульсатилла уже чуть не плакала.

– Вика! Ты не понимаешь меня! Сними с себя на минутку броню! Посмотри на мир моими глазами! Попытайся понять мои мысли, и может быть, тогда ты будешь ко мне добрее!

– А ты меня понимаешь? Ты ко мне добрая? – Как ни крепилась Вика, губы у нее все-таки задрожали, и по щекам покатились предательские слезы. Она стала обеими ладонями, торопясь, вытирать их, чтобы никто, даже родная мать, не смог заподозрить ее в слабости.

– Вика! – Пульсатилла протянула к дочери руки, чтобы поймать непослушницу в крепкие объятия, но Вика упрямо уклонилась. – Вика! – повторила Пульсатилла. – Ну не надо делать вид, что ты хочешь быть похожей на ранних христиан-мучеников и что сейчас злая мать бросит тебя на растерзание диким зверям. Дело того не стоит. Я просто хочу уберечь тебя от новых неприятностей, от очередных неправильных шагов! Для этого ты должна рассказать мне все, что произошло в гостях у Миши. Пойми, у меня больше жизненного опыта, чем у тебя…

– Я и не сомневаюсь в этом, – перебила Пульсатиллу плачущая Вика. – Только что-то твой опыт ничего хорошего тебе не принес!

– Вика! Ну как же ты можешь так говорить! Ведь я же тяну вас двоих…

– Да знаю я это, знаю! Можешь не повторять! – Слезы у Вики высохли, и на лице появилось отчетливое выражение скуки и презрения. – Я тысячу раз уже слышала то, что ты собираешься сейчас сказать: и что нас бросил отец, и что он нам материально не помогал, и что ты ждешь не дождешься, пока мы с Катькой вырастем и сами будем себя кормить. И вот тогда ты наконец вздохнешь свободно и, может быть, тоже устроишь свою личную жизнь! Мне эти разговоры надоели до колик в печенках! Я готова отравиться, обколоться, повеситься, пойти, как ты говоришь, в проститутки, только чтобы больше никогда не слышать твой голос! Эти твои хамские выражения, эти оскорбительные замечания, эти дурацкие вопросы: «Вика, я надеюсь, ты не беременна?»

Пульсатилле показалось, что у дочери сейчас начнутся судороги. Рот ее свело безобразной гримасой. Татьяна чувствовала, что такая же истерика может вполне случиться и у нее самой.

– Вика, если ты сейчас же не прекратишь, я не знаю, что сделаю с тобой или с собой! – тихим голосом сказала Пульсатилла. – Будь ты чуть-чуть взрослее, ты бы поняла, как сильно меня обидела, но сейчас ты этого не понимаешь. Я больше не хочу ничего слышать. Обещай мне только, что этот кошмар с мнимой проституцией не повторится. В противном случае ты навредишь сама себе.

– Я и так уже это делаю.

– Но зачем? – У Пульсатиллы побелело лицо и остро заломило затылок. Она почувствовала, что еще немного – и грохнется в обморок.

– Тебе назло! Чтобы ты от меня отстала! Чтобы не лезла ко мне со своими двуличными поучениями! Как ты сама не видишь, что ты глупа! Мало этого – ты еще и ханжа!

– Я ханжа?

– А разве не ханжество говорить мне, что ночевать у парня в присутствии его родителей неприлично, это может мне повредить? А ночевать у него без родителей – можно! Почему ты думаешь, что Мишка не скажет матери, кто и когда у него ночевал? Если он говорит ей все, абсолютно все! Даже то, на каком месте у него прыщ вскочил!

– Что ж, он делает правильно. Жаль, что ты мне всего не говоришь!

– Значит, ты не заслуживаешь!

Перед Пульсатиллой всплыло холодное и холеное лицо Лилии Леонидовны, ее руки, унизанные дорогими массивными перстнями. Вспомнилось и то, как она говорила о своем муже: «мы думаем», «мы не разрешаем», «мы заботимся»… Лилия Леонидовна всегда жила как за каменной стеной. Она же – Танька-Пульсатилла – последние долгие десять лет крутилась одна. Обида застила ей глаза. Белесый туман заполнил черепную коробку. Она хотела вздохнуть, схватиться руками за стол, но не удержалась и грохнулась на пол. Вика смотрела на нее расширившимися от ужаса глазами и, когда мать упала, с визгом бросилась вон из кухни.

– Катя! Скорее! Мама умерла!

На шум и грохот из комнаты выскочила Катя, подбежала к матери, закричала: «Мамочка!» – стала целовать, обнимать и поднимать Пульсатиллу, будто в одиночку могла осилить тяжесть материнского тела. Вика стояла неподалеку, бледная и холодная, тяжело дыша, сжав зубы и сцепив на груди руки.

– Что ты стоишь? «Скорую» вызывай! – громко заплакала Катя.

Из горла у Вики вырвалось что-то вроде сипа.

– Катька! Ты знай! – исступленно говорила она. – Знай, Катька! Если мама умерла – я тебя никогда не брошу! Никогда-никогда! Сама тебя воспитаю и до ума доведу!

Пульсатилла очнулась. Пошевелила губами и открыла глаза. Катя с щенячьим повизгиванием стала ее целовать. Вика тоже опустилась на колени и принялась поднимать маму. Таня лежала на полу и соображала, действительно ли она слышала последние слова Вики или ей все это показалось. Вид с пола на знакомую с детства кухню был совсем другим. Пульсатилле почудилось, что она лежит на дне какого-то странного колодца.

– Ох, погодите, девочки, не тяните меня. Дайте сначала воды! – Таня сглотнула слюну и глубоко вздохнула несколько раз. Она была жива, руки, ноги и голова остались целы. Пульсатилла вспомнила, что недаром не так давно говорила Нине: «Дети до смерти доведут!»

– Мамочка! Мама! – Катя суетилась возле нее с водой.

– Я сейчас встану, все будет хорошо! – Таня попила воды и постаралась улыбнуться. Правда, головой качать сильно боялась: кто его знает, что там случилось в ее голове? Дочери подняли ее под руки, усадили на табуретку, привалили спиной к стене.

– Мама, вызвать «Скорую»? – Вика, будто ничего не произошло между ними, стояла возле нее с телефоном в руке.

– Не надо, милая. А то еще в больницу заберут, а в школе учителей не хватает, уроки вести некому… – Таня от всех переживаний, страха за себя, за дочерей, стыда, что действительно не очень праведно вела свою жизнь, опустила голову и заревела, как ревела, только когда была девчонкой. Она же хотела как лучше! Она думала, что имеет право на собственную жизнь! А дочки, оказывается, все подмечали, но понимали по-своему. И Таня плакала от невозможности ничего исправить: что сделано – не воротишь, а доказать, что все это сделано без дурного умысла, а наоборот, с надеждой на хороший исход, по-видимому, уже было нельзя. Пульсатилла плакала оттого, что вдруг почувствовала себя больной и старой.

– Не надо, мамочка, не плачь! – Катя рядом с ней тоже заливалась слезами.

– Все прошло! Жизнь прошла! – Пульсатилла еще поплакала немного, а потом, в точности так же как Вика час назад, вытерла ладонями слезы и жалобным голосом попросила девочек: – Я хочу лечь. Постелите мне на моем диване!

– Может, лекарство дать? Валидол? Корвалол? – Голос у Вики теперь был спокойный, но лицо испуганное, бледное.

– Не надо лекарств! – Таня хотела добавить, что лучшее лекарство – понимание между людьми, но не стала этого говорить. И так уже довоспитывалась, что чуть не умерла.

Ловкие Катины руки взметнули вверх чистую простыню, взбили и уложили подушки, сверху раскинули одеяло.

– Ложись, мамочка!

Пульсатилла осторожно разделась, стараясь не делать резких движений, вползла на диван.

– Можно я лягу с тобой? – У Кати сделались такие испуганные глаза, что отказать ей было невозможно, хотя Таня предпочла бы остаться одной. Ей хотелось поразмышлять, погоревать втихомолку о своей жизни. Вырастет Вика, поймет, как недолог и труден бабий век. Но Катя – еще ребенок – быстро скинула с себя одежду, влезла в ночную сорочку, нырнула к матери под одеяло, обняла ее. «Эта – как котенок, – подумала Пульсатилла. – Просит еды, тепла и ласки! И пока еще счастлива. Сколько ее еще надо растить! Старшая – та другая! Понять бы, что хочет Вика! Понять бы и дать! На, возьми! Пользуйся! Но как ты поймешь ее, если она – как сундук, окованный железом и закрытый на три замка?»

Пульсатилла закрыла глаза.

– Мамочка, ты спишь? – беспокойно шепнула ей в ухо Катя.

– Сплю. Не беспокойся. И сама спи! Вика тоже сейчас ляжет. Все будет хорошо. Утро всегда вечера мудренее. – Пульсатилла поцеловала, погладила Катю. Дочь успокоенно прижалась к ней, засопела. Вика пошербушилась немного в своей комнате и тоже легла. Таня услышала, как скрипнула ее кровать. И тут, как назло, зазвонил телефон. Таня подождала: не положат ли на том конце трубку? Все-таки поздний час. Но кто-то был настойчив – телефон все звонил и звонил. Она высунула ноги из-под одеяла, чуть подвинула спящую уже Катю, собираясь встать. Вика оказалась нетерпеливее.

«Может быть, это ее?» – подумала Пульсатилла.

– Мам, это тебя! – Вика поднесла телефон к постели, лицо ее было непроницаемым, как у сфинкса.

– Алло? – произнесла Пульсатилла слабым голосом. Кто бы там ни был, пусть знает, что звонить так поздно неприлично.

– Твои девочки уже легли? – спросил в трубке мужской голос, показавшийся ей знакомым. Но кому он принадлежал, Татьяна разобрать не могла. «Шантажисты! Лилия Леонидовна подослала!» – похолодело у нее все внутри.

– Кто это говорит? – спросила она как можно более независимо, будто рядом с ней находился полк охраны.

– Танька, ты что, сдурела? С кем была вчера, не узнаешь? Это же я, Кирилл!

– А! – Пульсатилла вздохнула с облегчением. Пришло же ей в голову – «шантажисты»! В наше время чего только не испугаешься! – Я не ожидала, что ты позвонишь! Уже поздно…

– Так я нарочно выждал время, чтобы твои девчонки уже легли! – Голос у Кирилла был уже не такой унылый, как накануне. – Я думал, ты ко мне опять придешь, как вчера! Я бы за тобой заехал!

– Ох нет, дорогой! – Пульсатилла чуть ли не в первый раз в жизни отказывала мужчине. – Кажется, я уже отгулялась.

Кирилл помолчал.

– Тебе что, не понравилось вчера?

– Моя старшая дочь обозвала меня проституткой за мой вчерашний вояж с тобой.

– У вас там что, скандал? – поинтересовался Кирилл.

– Уже закончился.

После паузы он произнес:

– Мне всегда представлялось, что ты идеальная мать. Во всяком случае, ты всегда так восторженно говорила о своих детях!

– Как видишь, не всегда получается быть идеальной матерью. – Пульсатилле показалось, что Вика подслушивает за дверью, и она понизила голос до шепота: – Серьезно, Кирилл, я больше не могу к тебе приходить. Как выяснилось, моя личная жизнь плохо сказывается на отношении ко мне девочек. Наверное, я должна поставить на себе крест. – Пульсатилла говорила это искренне, нисколько не рисуясь. Разговор с Викой заставил ее по-другому посмотреть на свою жизнь.

– А мне показалось, вчера тебе было неплохо. – Его голос опять стал грустным.

– Какие твои годы! – попыталась бодро держаться Татьяна. – Найди себе кого помоложе! – Она вовсе не кокетничала с ним.

– После того как меня бросила Лиза, я не могу смотреть на молодых девчонок.

«Может быть, он позвонил потому, что со мной ему не надо притворяться? – подумала Таня. – Уж кто, как не я, знает всю его подноготную!»

Она произнесла как можно более веселым тоном:

– Ну-ну! Не грусти! Мы все еще потанцуем на твоей свадьбе!

Он решил уточнить:

– Все – это кто?

Катя беспокойно заворочалась в постели.

– Ну, ты, я, Нина! Все твои друзья! А сейчас – извини. Не могу больше с тобой говорить, разбужу девочек! – Пульсатилла положила трубку, и в ту же минуту в комнате Вики погас свет. Сон у самой Пульсатиллы куда-то улетучился.

Ей стало жалко себя. «Разве же не для дочерей я старалась? Хотела иметь мужа, семью, но не для себя одной. С мужчиной жить легче. Он тебе и заработок отдаст, пусть не полностью, он и мусор вынесет. Может и починить что-нибудь, если уж очень повезет найти умелого мужичка. Некоторые даже и обед приготовить могут…» Пульсатилла рассуждала так, будто сама она никогда замужем не была, хотя ее замужество продолжалось больше десяти лет; предательство мужа стерло из ее памяти все хорошее, что, несомненно, было у них, и теперь она бывшего своего благоверного никогда не вспоминала, словно родила детей волшебным путем без участия мужчины. А любовники… Да, действительно, Вика в чем-то права: ее мать отдавала мужчинам больше, чем получала от них, но как иначе их приворожить – современных, чаще всего женатых? Вон в женских журналах только и пишут: для того чтобы завоевать мужчину, женщина должна быть нежной, терпеливой, уметь все прощать, а в постели вести себя как героиня порнофильма. Нельзя победить этот стереотип, если он насаждается повсеместно. Мужчина в современном мире – хозяин. Хозяин в производстве, хозяин в политике, хозяин в отношениях с женщиной. Те, кто не хочет с этим считаться, остаются в одиночестве. Да, вырастает теперь и в нашей стране новое поколение молодых женщин, которые сознательно все берут на себя – и воспитание детей, и обеспечение семьи, и все прочее… Но счастливы ли они?

«Как жалко девочек! Сколько предстоит им еще пережить, прежде чем они выработают свой взгляд на положение женщины в современном мире!» Пульсатилла была истинным продуктом советской школы – на все у нее должны быть сформированы определенные взгляды. Как же, без взглядов нельзя! Тогда жизнь так и будет тебя бросать из стороны в сторону, как ветер бросает выбившуюся из стога соломинку…

Вдруг дверь в соседнюю комнату приоткрылась, и в проеме показалось светлое привидение – Вика, ступая по полу босыми ногами, осторожно проследовала в кухню.

«Хочет пить? – подумала Пульсатилла. Звук воды, наливающейся в стакан, был подтверждением ее предположения. Но дальше последовали новые звуки: будто кто-то разворачивает конфету. – Откуда у нее конфеты? И не похоже на нее припасти лакомства и есть их в одиночку».

Таинственные шорохи продолжались. Пульсатилла осторожно выползла из постели. Тоже босая, она неслышно подошла к кухне и заглянула внутрь через застекленную дверь. Вика стояла у стола и быстро разрывала шуршащие упаковки таблеток. Целая кучка маленьких белых лепешечек уже лежала перед ней на столешнице. Стакан с водой стоял наготове. У Пульсатиллы остановилось дыхание. Она не знала, что ей предпринять. Если Вика обнаружит ее присутствие, она разом запихнет таблетки в рот.

Не в силах оторваться от ужасного зрелища, Пульсатилла продолжала стоять за дверью. Разорвав вторую упаковку и высыпав таблетки в кучку к первой, Вика принялась за третью.

«Она решила все сделать серьезно, не просто попугать меня», – подумала Таня. Тут же она нашла правильное решение. Осторожно отойдя от двери, женщина оказалась посередине комнаты и с нарочным шумом быстро опрокинула стул, легла на пол, будто упала, и низким голосом захрипела:

– Вика! Доченька! Помоги!

Пульсатилла правильно рассчитала, что в этой ситуации Вика не станет пихать в рот таблетки. Так и получилось: она выскочила из кухни, подбежала к матери.

– Что случилось?

– Мне плохо! – захрипела Пульсатилла. – Хотела встать в туалет и опять упала! Голова закружилась! Помоги мне подняться!

– Я же говорила, что надо было «Скорую» вызывать! Я сейчас вызову! – Вика побежала к телефону.

– Принеси мне, пожалуйста, воды! – Голос у Пульсатиллы был слаб, как у умирающей.

Стакан, что стоял наготове в кухне, оказался как раз под руками. Пульсатилла краем глаза посмотрела: воды в нем не убавилось – значит, Вика еще не успела принять лекарство. Слава богу! Пульсатилла медленно выпила воду. Дочь поддерживала ее голову.

– А ты почему не спишь?

– Да так, – уклончиво ответила Вика. Пульсатилла решила, что «Скорая» сейчас может оказаться кстати.

– Набери все-таки ноль-три, я боюсь, что мне может стать хуже. Вдруг ударит инсульт? – Она нарочно сгущала краски. – Только переведи сначала Катю на ее место в вашей комнате.

Вика помогла девочке перейти на свою постель. Таня в это время тяжело поднялась и села на свой диван.

– Включи теперь свет! И звони!

Вика металась по комнате, но, во всяком случае, пока была у нее на глазах. Велико у Пульсатиллы было желание под каким-нибудь предлогом переместиться в кухню и выбросить опасные таблетки в помойку, но она сдержалась: «Не топором лечат душевные болезни». Она легла и попросила Вику посидеть с ней и подержать ее за руку.

Довольно быстро приехала «Скорая помощь», врач осмотрел Пульсатиллу, померил давление, пощупал пульс, расспросил о жалобах и, не найдя ничего особенного, сделал на всякий случай какой-то укол и посоветовал пойти на следующий день в поликлинику.

– Спасибо, доктор! – душевно поблагодарила она, но после отъезда «Скорой» начала ругать врачей за то, что они ничего не знают. – Придется, видно, надеть белые тапочки и ползти на кладбище! – со слезами в голосе сказала она.

– Ну может, тогда надо в больницу? – Вика растерялась.

– В больницу едут утром.

Шел третий час ночи. И Пульсатилла, и Вика были уже вполне измучены.

Вика подсела к матери на диван и закрыла глаза.

– Не можешь мне сделать горячего чая?

– Конечно, сейчас. – Вика снова с готовностью встала и собралась идти в кухню.

– Помоги мне, я с тобой.

– Зачем? Я принесу! – удивилась Вика.

– Мне страшно одной.

– Ну что за ерунда? Ты, мама, как маленькая! Полежи минутку, чай скоро будет.

– Нет, я не останусь одна, я боюсь умереть!

В глазах дочери появилось сомнение.

– Как же я тебя дотащу? Ты же не можешь идти!

– Поддержи меня, я дойду!

– А если ты опять упадешь?

– Я чувствую, что нет!

Вика сдалась и, поддерживая Пульсатиллу, провела ее в кухню и усадила на принесенный из комнаты стул.

– Это от чего? – слабым голосом спросила Таня, указывая взглядом на таблетки, которые Вика в суете не успела убрать, только отодвинула в дальний угол стола.

– Да так, пустяки, это витамины, я рассыпала нечаянно. – Дочь сгребла таблетки в ладонь и поискала взглядом, куда бы их положить. Естественно, коробочки якобы из-под витаминов нигде не оказалось. Не желая привлекать больше к таблеткам внимания, Вика небрежно высыпала их в мусорное ведро. Ведро было чистым. Пульсатилла сама вечером положила в него новый пластиковый пакет. Извлечь таблетки оттуда ничего не стоило.

– Ну, приготовь же чай!

Пока Вика возилась с чаем, Таня внимательно из-под полуопущенных век наблюдала за ней. Вот ведь характер! Вика демонстрировала полную уверенность в своих действиях – никаких признаков того, что час назад эта девчонка всерьез собиралась покончить с собой.

– Недаром я всегда говорила, что самое главное – чтобы ты окончила институт, – вдруг произнесла Пульсатилла. – У тебя от природы высокий потенциал! Тебе предстоит головокружительная карьера!

Вика от неожиданности чуть не уронила чашку, которую держала в руках.

– Почему ты так думаешь? – спросила она, и по ее голосу мать поняла, что попала в точку. Девочка была очень честолюбива.

– У тебя очень сильный характер! Воля к победе! – сказала она.

– Поэтому я и не бросаю институт, – ответила Вика и подала чай.

– Те, кто там собрался, – Пульсатилла хотела уточнить, что имеет в виду тех, кто собрался у Лилии Леонидовны, но потом решила, что это и так Вике понятно, – были очень противные и нахальные?

Вика помолчала и спросила:

– Тебе с сахаром?

– Нет, мне надо худеть, – ответила Пульсатилла. – Тебя там, наверное, что-нибудь унизило?

Вика помолчала некоторое время, отошла к раковине, включила воду, хотя раковина была пуста. Она подставила ладонь под струю и смотрела, как вода веером стекает с пальцев. Потом наконец сказала:

– В общем-то, нет. Если они и были противные, то только своим благополучием. Старый маразматик академик все время, правда, норовил меня погладить по спине, но ему простительно – он уже одной ногой в могиле стоит. Обидно было то, что по сравнению со всеми, и особенно Лилией Леонидовной, я казалась себе такой козявкой! Просто букашкой, которую хочется раздавить! Мы с Мишкой весь день накануне и всю ночь практически не выходили из его комнаты. Я все боялась знакомиться с его матерью, думала, как она меня примет? А когда он меня все-таки познакомил, Лилия Леонидовна попросила помочь на кухне, но не ей самой, а их домработнице. А сама даже туда не зашла. Меня это оскорбило. Я поняла, что она никогда не примет меня на равных.

– И поэтому ты решила объявить себя вне общества?

Вика обернулась и посмотрела на мать так, что Пульсатилла прикусила язык.

– Вне общества! – Презрению Вики не было предела. – Это Лилия Леонидовна – общество? Да у нас проституция легализована фактически во всех видах – в кинофильмах, на телевидении, в шоу-бизнесе. Нашла тоже Викторианскую эпоху в наше время и в нашей стране!

– Я же говорю, доченька, что ты очень умная! – попыталась нейтрализовать ситуацию Пульсатилла. – Но даже самые умные люди иногда делают ошибки! Видишь, твой выпад в адрес Лилии Леонидовны не привел к хорошему.

– Ты ничего не понимаешь! – В голосе Вики слышалось столько горечи. – Я на Лилию Леонидовну хотела плевать! Я придумала всю эту комбинацию для того, чтобы окрутить Мишку, но… Мой расчет не оправдался.

– Почему?

– Джентльмены нынче перевелись.

Неясная догадка теперь засияла в сознании Пульсатиллы ярким светом.

– Так ты хотела поступить с Мишкой, как героиня из романа Джона Фаулза? Нарочно поставить его в ситуацию, в которой он обязан был быть джентльменом? Бедная ты моя девочка!

Вика наклонилась и подставила под воду лицо. Струя холодной воды заливалась ей в рот и в нос и, как показалось Пульсатилле, мешалась со слезами. Пульсатилла тихонько встала, достала из шкафчика чистое полотенце. Выключила воду, накинула его на голову дочери, стала вытирать ее мокрые волосы, глаза, щеки и ласково приговаривала:

– Какой-то дурак написал, а ты поверила, доченька! Ведь роман – это просто фантом, выдумка, больше ничего! Какая же ты еще одновременно умная и глупенькая в твои девятнадцать лет!

– Вот это-то и обидно! – Дочь отняла у матери полотенце, села на табуретку, закрыла полотенцем щеки и нос. Теперь на Таню смотрели совершенно детские, чистые, наивные, немного покрасневшие от воды и слез глаза. – Я учусь на филологическом. – Сквозь полотенце голос Вики казался глуше обычного. Прежнего звонкого запала в нем уже не было слышно. Таня подумала, что за два дня дочь повзрослела сразу на несколько лет. – Нам вечно твердили, что в самых лучших литературных произведениях герои более реальны, чем живые люди. Что литература отображает жизнь, позволяет приобрести знания и опыт. И на ее примерах надо учиться! И вот все оказалось неправдой. И человек, казавшийся очень хорошим, на поверку оказался подлецом. Так может, и не нужна вовсе литература? Счастье и так приходит само собой, а чтобы научиться, как противостоять злу, пример надо брать не с положительных героев, а с негодяев!

– Смешная ты, просто детсад, – посмотрела на Вику Пульсатилла. – И в литературе, и в жизни есть и герои, и подлецы. Но разве можем мы распоряжаться по своему усмотрению жизнями настоящих людей, а не выдуманных героев? Ты, наверное, хотела, чтобы Миша, как герой Джона Фаулза, тебя полюбил?

– Я хотела, чтобы он на мне женился.

– Еще смешнее. Миша твой – не самостоятельный английский дворянин Викторианской эпохи! Он всего лишь студент, у которого есть мать и отец, имеющие свои планы относительно будущего своего сына. И вполне возможно, что его ранняя женитьба на тебе в эти планы совершенно не входит. Как же ты при всем твоем уме не смогла это учесть?

– Я думала, он меня действительно любит. – Вика сложила полотенце, бросила его на стол. – Я ведь не собиралась при гостях устраивать этот цирк. Но накануне вечером, когда мы с ним лежали в постели и он захлебывался от восторга, я намекнула ему, что моя жизнь невыносима, что у меня совершенно нет никаких средств к существованию, что я не вижу другого выхода, кроме как получить эти средства, пойдя в проститутки.

– Вика! – вскричала Пульсатилла. – Ну как ты могла такое сказать?!

Вика нисколько не обратила внимания на огорчение и возмущение матери.

– У меня просто не было другого выхода. Я-то надеялась, что он, как джентльмен, тут же предложит мне свою помощь. Но он сказал: «Ну иди! У нас любой труд почетен. Говорят, что девочки с образованием пользуются большим успехом. Можно даже устроиться к какому-нибудь бизнесмену или иностранцу, чтобы ездить с ним в командировки…»

– Он так сказал? Козел! Чтоб ноги его больше здесь не было! – возмутилась Пульсатилла.

– Больше и не будет! – тихо, но твердо объявила Вика. – Но я должна была его наказать! Вот тогда я в отместку и рассказала при всех, чем занимаюсь. Да! Я рада, что Лилии Леонидовне было за меня неудобно! По крайней мере это самодовольное выражение с ее лица слетело!

– Ах, милая моя, – вздохнула Пульсатилла. – Ты поступила прямо по пословице: «Пусть свекрухе будет хуже, а я себе глаз выколю!» Она забудет о твоей эскападе через месяц!

– А я забуду через два часа!

Еще одна догадка обдала холодом сердце Пульсатиллы.

– С помощью витаминчиков? – тихо спросила она. – А как же Катя? Если со мной что-нибудь случится, Катька останется сиротой. Вот ей тогда точно придется идти в проститутки!

Вика помолчала. Потом сказала тихо:

– Витаминчики уже в ведре.

– Ну вот и славно! – Пульсатилла хотела ее обнять, но побоялась спугнуть. Уж она-то знала, о чем необходимо разговаривать с женщинами, потерпевшими фиаско в любви, – о соперницах. Эти разговоры могут быть бесконечными. Ничто так не лечит, как дружеская беседа. Для Вики соперницей была Лилия Леонидовна. – Кстати, ты не знаешь, откуда родом Лилия Леонидовна, где она училась, работала, как начинала свою жизнь? – невинным тоном спросила Пульсатилла у Вики.

– Знаю, конечно! – Дочь опять презрительно фыркнула, но презрение ее, к счастью, относилось уже не к Пульсатилле, а скорее к воспоминаниям о пережитом и к Мишиной матери. – Лилия Леонидовна стала такой прима-балериной сравнительно недавно! – начала с легким вздохом свой рассказ Вика. – Может быть, ее пример и подтолкнул меня претворить свой план в жизнь.

Пульсатилла внимательно слушала. Ей тоже была интересна жизнь Лилии Леонидовны.

– Родом она откуда-то с юга, – Вика налила себе холодной воды, – из Краснодарского края, и в молодости была вовсе не такой изящной особой. Мишка мне показывал ее фотографии. Она девчонкой дома и за поросятами ухаживала, и гусей из огорода гоняла, и корову умела доить! И физиономия у нее тогда была поперек себя шире, а вовсе не такая изысканная, как сейчас. Жили они в колхозе, мать – какая-то мелкая служащая в конторе, отец на комбайне работал… в общем, в ранней молодости Лилия Леонидовна никаких признаков аристократизма не проявляла. Поступила после школы в пединститут на исторический факультет и на практику случайно попала в Крым, на раскопки какого-то кургана. И вот там она быстро подцепила Мишкиного отца – сына известного профессора-археолога, лингвиста и путешественника. Не знаю, что уж у них там на раскопках произошло, но он женился на ней, и она приехала в профессорскую квартиру в Москву. Быстро родился Мишка, а дальше все как по писаному: иностранные языки, одна диссертация за другой, маленького Мишку сбагрили бабушке, а Лилия Леонидовна постепенно теряла пышные формы и приобретала научные знания.

– Не вижу в этом ничего плохого, – заметила Пульсатилла. – У тебя, между прочим, положение не хуже: по крайней мере не надо поросят кормить и из станицы в Москву перебираться. Все у тебя под руками: библиотеки, Интернет – только учись. Самой можно всего добиться при твоем-то уме и воле. А ты почему-то решила – замуж! Не дочитала, наверное, Джона Фаулза до конца! Там ведь концовка неоднозначная. Героиня только наполовину счастлива в замужестве. Во втором варианте финала она не становится женой английского джентльмена, а предпочитает остаться в мире искусства.

– Я тоже вовсе не однозначно хотела замуж! – Вика опять норовисто фыркнула. – Замужество нужно было мне не как способ простого и безбедного существования! Я хотела выйти замуж только для того, чтобы на законных основаниях, так же как когда-то и сама Лилия Леонидовна, органично попасть в другую среду! Я хотела бы стать большим ученым, каким-нибудь редким специалистом, как она. Ездить по всему миру, читать лекции за границей… Мне нужны вовсе не деньги и тряпки!

Пульсатилла примирительно улыбнулась:

– Ну, если не деньги и тряпки, тогда еще не все потеряно! К счастью, ты не беременна. Не бросила институт…

– Что вы все меня беременностью пугаете? Неизвестно еще, почему Мишкин отец на Лилии Леонидовне женился! Может, как раз по этой самой причине!

– Может быть, не исключено, – задумчиво сказала Пульсатилла. – Но Миша на тебе, беременной, судя по всему, мог бы и не жениться! – Она задумалась. Ей тоже стало обидно за себя. – Лилии Леонидовне, конечно, повезло. Ты думаешь, я в молодости не мечтала совершить открытие в области педагогики? Ты думаешь, я была уверена, что всю жизнь просижу в своей средней, не самой лучшей школе, с не самыми успешными учениками? Совсем не так. Я собиралась поступить в аспирантуру, открыть новаторский класс, стать «учителем года» или еще кем-нибудь в таком же роде… Но! После третьего курса я вышла замуж, и вскоре на свет появилась ты. Мои родители тогда еще были живы – они дали мне доучиться, нянчились с тобой. А вот Катю я уже нянчила одна. Потом от меня ушел муж, и жизнь моя покатилась и покатилась под горку, и я только успевала преодолевать все новые и новые трудности. И куда-то провалились мечты и о новаторстве, и об аспирантуре, и об «учителе года»… Мечты мечтами, а жизнь есть жизнь. Я знаю, ты меня осуждаешь. – Пульсатилла настолько ушла в себя, рассказывая свою жизнь Вике, что не заметила, как дочь отрицательно помотала головой. – Для того чтобы человека понять, надо попасть в такие же, как у него, обстоятельства, преодолеть их и потом сказать: да, я это смогла, а кто-то нет! И тогда можно уже презирать, ненавидеть и не прощать, но только сначала надо прожить жизнь. И о Мише я тебе не советую горевать. Не все готовы к экстраординарным решениям. Ты выбрала оригинальный способ, но Миша оказался к нему не готов. Что ж, забудь о нем и иди своим путем.

– Куда идти?

– Вперед! Что делала Лилия Леонидовна? Изучала иностранные языки. И ты изучай! Запишись на курсы, найди подработку. Вступай в научное общество, напиши хотя бы простенькую студенческую статью! Не стой на месте! Двигайся вперед! Только, – Пульсатилла умоляюще приложила руку к груди, – не бросай институт и не заводи детей раньше времени!

Вика покачала головой.

– Но скажи, мама, а если я тоже ничего не добьюсь в жизни? Ради чего тогда жить?

– Ради дочери, которая у тебя когда-нибудь родится, или ради сына. Они станут для тебя гораздо главнее того, о чем ты сейчас мечтаешь. Так живут тысячи людей, и попробуй-ка скажи им, что их жизнь неправильная.

Вика помолчала, потом подошла к окну, выглянула за штору.

– Смотри-ка, уже светает!

– Да, мы с тобой так и не поспали.

– У меня сегодня всего две пары с утра, я приду домой и посплю, – сказала Вика. – А ты Катьку в школу отправь, вызови врача и ложись! Ничего не делай. Я посплю и схожу в магазин. Деньги займу у кого-нибудь.

Пульсатилла улыбнулась:

– Нет, моя дорогая! Я лежать не хочу. У меня сегодня дополнительные занятия с двоечниками и лоботрясами. Как раз заработаю немного, чтобы тебе было с чем сходить в магазин.

– Но как же твоя голова?

– Иди умывайся! Ты делаешь это всегда дольше всех.

И когда Вика ушла умываться, Пульсатилла, проследив, что дочь крепко закрыла за собой дверь в ванную, тщательно выгребла из мусорного ведра все таблетки, отнесла их в туалет, бросила в унитаз и несколько раз спустила воду.

16

Часто ли люди во имя каких-то своих интересов прибегают ко лжи о состоянии здоровья? По моим наблюдениям, практически постоянно. Ребенок не хочет идти в детский сад. Что он говорит? «У меня болит горло, голова, нога» – в зависимости от собственной фантазии и ситуации. Кто его научил? Никто. Он сам сообразил, что для тех, кому он дорог, ничего нет важнее, чем его здоровье. Не поручусь, что ребенок, находящийся на воспитании государства, будет злоупотреблять этой ложью так же часто. Он понимает: в лучшем случае его отправят к доктору, в худшем – оставят одного в скучной спальне. Никто не будет каждые два часа измерять температуру, готовить специально для него вкусные блюда, никто не позволит не учить уроки. Закономерность прослеживается четко: чем больше человека любят, тем больше у него возможностей манипулировать этим в собственных интересах. Не придет же в голову одинокой женщине жаловаться самой себе, что у нее болит, к примеру, живот? Либо она самостоятельно молча примет таблетку ношпы, либо так же молча потащится в поликлинику. Наоборот, сколько приятного для себя может извлечь из этого обстоятельства любимая кем-нибудь женщина! Это и чашка чаю на подносе, принесенная в постель, и, очень может быть, несколько свежих цветков в вазе, и ласковый голос, почти приказывающий: «Лежи! Лежи!» А нелюбимые женщины предпочитают ни на что не жаловаться, особенно на свое здоровье, чтобы не усугублять раздражение и нелюбовь к себе. Это мудро, но для здоровья вредно. Невозможно всегда находиться в состоянии длительного страдания. Тем не менее жизненный опыт показывает, что одни люди склонны преувеличивать собственные болезни, другие предпочитают не обращать на них внимания и никому о них не говорить.

В нашем же повествовании получилось, что сразу три женщины стали заложницами ложных сведений о состоянии здоровья дорогих людей. Нина с волнением думала о болезни Юры, Вика – о болезни Пульсатиллы, а сам Юра – о болезни матери. И хотя обстоятельства были разными, результат оказался один. Все, кто хотел извлечь пользу из этой лжи, ее получили. Пульсатилла преследовала благородную цель спасти дочь – и добилась этого: Вика вместо больницы отправилась с утра в институт, завитая и надушенная. Настя надеялась избавить своего потенциального жениха от искушения ее бросить, и тоже получилось – Юра вернулся после визита к матери не куда-нибудь, а к ней, Насте. Что впоследствии случилось с Ниной – мы еще узнаем. Ясно одно: сколько бы ни продолжались дискуссии о пользе и вреде лжи и правды, необходимо отметить, что во всех наших случаях ложь сработала. А это означает, что лозунг «Для достижения цели все средства хороши» еще не устарел и какой-нибудь новый Островский может с чистым сердцем заняться разработкой темы «Правда – хорошо, но ложь тоже полезна».

Однако, кроме женщин – героинь нашего романа, в орбиту Настиной лжи попали, как в нити паутины, и некоторые мужчины.

Когда Артур Сергеевич узнал от Нины, что Юра надолго выбыл из строя, он весьма огорчился.

– Как жаль, – задумчиво произнес он, вертя в руках дорогую сувенирную ручку, очередной подарок сослуживцев по случаю какого-то праздника. – А я, честно говоря, совсем уже было вознамерился серьезно с ним поговорить.

– О чем? – немного удивилась Нина. Она считала, что все разговоры с Юрой должны вестись через нее, раз уж она его в каком-то смысле опекала.

– Я ведь говорил тебе, что собираюсь создать специальный отдел. – Артур бросил ручку в предназначенное для нее углубление на подставке и не попал, что еще больше усугубило его раздражение.

– Да, говорил.

Он сам сформировал у Нины убеждение, что в этом отделе она должна быть руководителем, Юра – ее правой рукой. Возможно, они бы взяли в помощь еще одного или двух человек. А что? Результаты их с Юрой совместной работы того стоили.

– Я хотел спросить у него, собирается ли он окончательно развязаться со своей прежней работой?

– Ему нравится преподавать в институте, – напомнила Нина, еще не понимая, в чем дело.

– Это все равно! – Артур снова взял ручку и стал вертеть ее в руках. – Если бы он возглавил этот вновь созданный отдел, прежняя работа, я думаю, ему стала бы не нужна.

Нина замерла. Такого поворота событий она не ожидала. Она даже не нашлась вначале, что сказать. Но потом решила прояснить собственные позиции.

– Вот как? – вежливо, но настойчиво сказала она. – Я предполагала, что, если такой отдел будет создан, место его руководителя должно остаться за мной! Мне кажется, ты сам об этом не раз говорил! Разве ты не боишься отдавать новый и очень важный отдел, который, возможно, будет влиять на всю политику нашей фирмы, по сути дела, малознакомому тебе человеку?

– Не понимаю, чего мне бояться, – уклончиво сказал Артур. – Ты сама характеризовала этого парня очень хорошо. – По всему было видно, что этот разговор ему не нравится и он стремится как можно скорее его окончить. – К тому же о чем теперь говорить? Ведь ты сказала, что Юрий выбыл надолго?

– Это уже вторично. – Нину не так легко было сбить. – Ты мне все-таки скажи откровенно, ведь мы с тобой знакомы не один год. Почему ты решил отдать руководство отделом не мне, а сотруднику, который проработал у нас не больше пары месяцев? Что-то изменилось в твоем отношении ко мне? Или я допустила какую-то серьезную ошибку в работе?

Артур понял, что ему не отвертеться от ответа. Конечно, он мог бы в приказном порядке быстро закончить этот разговор, но теперь, когда не было Юры, ему не хотелось терять хорошее отношение Нины. Он понимал, что своим намерением обидел ее, но рано или поздно она все равно узнала бы о назначении Юры или кого-нибудь другого. Какой смысл скрывать от нее это?

– Ну, во-первых, ты говорила, что человек он очень толковый, – неторопливо начал он. – Во-вторых…

– Что же, за два месяца он стал в нашем деле толковее меня? – По голосу было слышно, что Нина не принимает всерьез это объяснение.

Артур замялся.

– Конечно, нет. Но Юрий – мужчина. Он мог бы очень быстро тебя догнать. И с ним мне было бы легче работать. Не обижайся! – миролюбиво добавил он, видя, что Нина закусила губу.

– Что значит легче работать? А что, со мной работать тяжело?

– Нет. Мы прекрасно работали. Но, честно говоря, мужчине помощником и ближайшим сотрудником лучше иметь мужчину. Какие-то дела ведь приходится решать и в неформальной обстановке…

– Ты имеешь в виду, что не можешь пригласить меня в баню с девочками? – Нина была вне себя.

– Нет, но я думал…

– Что ты думал?

– Что у тебя с этим парнем роман. Вы выглядели как два голубка. Извини, если я так назвал более серьезные отношения.

– Какое тебе дело до моих отношений? Разве они мешали работе? И потом, разве ты сам не собирался звонить этой журналистке – Лизе? Значит, у мужчин могут быть на работе неформальные отношения, а у женщин – нет?

– Не надо утрировать! Все-таки принято считать, что мужчины лучше подходят для роли руководителя.

– Значит, ты руководителей по половому признаку выбираешь? А ты, часом, не голубой? – Нина от злости говорила уже не совсем корректные вещи. Но ей было теперь все равно, что о ней подумает Артур. Оставаться в подчиненных у Юры или у кого-то другого она бы все равно не стала. Даже не из-за личной обиды. Это было несправедливо – воспользоваться ее трудом, чтобы посадить на подготовленное место другого человека. Нина не стала бы работать ни на него, ни на Артура. И если бы Юра стал начальником, она бы все равно немедленно ушла.

– Но в другой фирме тебя тоже могли не назначить руководителем! – примирительно сказал Артур, будто прочитав ее мысли.

– Почему? Потому что я не всегда ношу брюки?

– Вот ты сейчас устроила скандал, а мужик бы не устроил. Ушел бы или остался. Но молча.

– А потом застрелил бы тебя из-за угла. В общем, я ухожу!

Нина вышла из кабинета Артура, позволив себе хлопнуть дверью. Хлопнула, взглянула машинально на Юрино место и застыла: на спинке стула, как обычно, висело его драповое пальто. Раздутый портфель стоял на сиденье рядом. Пара потрепанных книжек лежала на столе. Самого обладателя этого богатства нигде не было видно. Нина опустилась на свой стул.

«Значит, он пришел! Хорошо! Он выздоровел вопреки неутешительным прогнозам! – Она почувствовала обиду и злость. – Отлично! Я рада, что все оказалось не так уж страшно. Сейчас его увидит Артур и пригласит к себе на беседу. Юра будет назначен начальником нового отделения. Что же делать мне? Я сказала, что ухожу, но не пожалею ли я об этом?»

«Все правильно, так и надо!» – закричала бы Настя, узнай она обо всех этих служебных перипетиях. Получилось даже лучше, чем она задумала: Юра будет начальником, а эту женщину выгонят к чертовой матери! Браво!

Нина задумалась о своих в гневе вылетевших словах. Прошли те времена, когда она нигде ни для кого ничего не значила. Теперь ей нравилась самостоятельность; нравилось, что благодаря ее решениям дело становится успешным. Вся нынешняя работа проходила согласно ее первоначальной идее. И теперь ее хотят потеснить. И кто? Два человека, которым она доверяла: с одним училась, он вытащил ее из болота, в котором она увязла, но и она много сделала для него. Другого она почти любила. Почти… а теперь? Неужели было бы лучше, продолжай Юра болеть?

Нинина коллега, как всегда в этот час, собиралась в детский сад за ребенком.

– Что с тобой? – спросила она, увидев, какое у Нины лицо.

– Ничего! Где же он? – Она кивнула в сторону Юриного пальто, не в силах произнести вслух его имя.

– Взял чайник, пошел за водой. Но что-то долго его нет. На третьем этаже опять прорвало! Я видела, там ходили мужики с проволокой в резиновых сапогах.

– В какой дыре, черт возьми, мы арендуем помещение! – вдруг сказала Нина громко, во весь голос и даже развернулась корпусом в сторону Артуровой двери. – Куда смотрит начальство! Нельзя же, в конце концов, всю жизнь экономить на сотрудниках! Туалет через день не работает, горячее питание за свой счет, деньги на занятия иностранными языками просили – так тоже получили фиг с маслом!

В воздухе повисла напряженная тишина. Все, кто был в это время в комнате, дружно втянули головы в плечи и стали напряженно смотреть на экраны своих компьютеров. Сотрудница, которой нужно было бежать за ребенком, поспешно натянула на себя куртку и на прощание спросила:

– Ты специально нарываешься? Работать больше не хочешь?

– Мне нечего бояться! – гордо заявила Нина. – Я правду говорю!

При этих ее словах открылась дверь, и в помещение вошел Юра с чайником, полным воды.

– Однако! Неплохая зарядочка! – улыбнулся он Нине, как будто они и не расставались. – Чтобы выпить чашку кофе, надо сбегать по лестнице на первый этаж и обратно. Лифт отключен!

Все промолчали, Нина выдавила из себя подобие улыбки.

– Как твое здоровье? – спросила она.

– Прошу прощения за то, что вам вчера дали обо мне неверную информацию! – небрежно сказал он. – Произошла ошибка. Сгустили краски. Заболел не я, а моя мама. Я же совершенно здоров и приглашаю всех, кто хочет, выпить со мной кофе.

«Ошибка! – подумала Нина. – Я так волновалась, так винила себя. А ему всего лишь небольшая ошибка».

Юра, видя всеобщее замешательство, поднял над головой чайник и двумя пальцами пощелкал по нему.

– Кофе с коньяком! – уточнил он. – Студенты принесли!

Сотрудники по-прежнему молчали.

– Да-да. Конечно. С удовольствием. – Нина резко встала, вскинула сумку на плечо, схватила из шкафа свою одежду и выскочила из комнаты.

– Нина! Ты куда? – Юра быстро вышел в коридор следом за ней.

– Считай, что вместе с тобой я больше не работаю! – донеслось до него уже откуда-то снизу.

Юра выпил кофе в одиночестве, а когда из своего кабинета вышел Артур и, увидев Юру, сразу пригласил к себе для переговоров, сотрудники почувствовали приближение тревожных перемен.

Отец теперь заходил к Лизе практически каждый день. Он говорил, что приходит поиграть с внуком, но Лиза понимала, что на самом деле он приходит рассказать ей о своей любви. До сих пор отец не так уж часто баловал дочь посещениями, главным образом потому, что боялся встретиться у нее с бывшей женой. Теперь же, когда он стал обманывать и вторую жену, встречи с первой перестали его так уж пугать. Более того, как-то из случайного разговора с матерью Лиза поняла, что та в курсе его новых похождений и даже испытывает по этому поводу какое-то странное удовлетворение. Теперь мать Лизы в собственных глазах была вроде участницы дамского клуба под названием «Дом, где разбиваются сердца». Неизвестно, знала ли вторая жена о существовании соперницы, но Лизе это было абсолютно безразлично, и она ни с матерью, ни с отцом об этом не заговаривала. У Лизы оказалось полно своих проблем. Главная из них: найти новую няню для Сашки. Галя совершенно неожиданно для Лизы и, похоже, для себя самой собралась выйти замуж за африканского студента и была намерена уехать с ним в Африку. Известие это Лизу огорчило: Галя была ей хорошей помощницей, и Сашке с ней было неплохо. И потом, она просто тревожилась за Галю. Кто знает, куда, в какие условия увезет ее муж? Как там станут относиться?

– А, хуже не будет! – небрежно отмахнулась Галя. – У меня характер легкий, я со всяким могу найти общий язык!

Лизе оставалось только вздохнуть и пожелать счастья своей помощнице.

Еще одной проблемой Лизы остались так и не желающие отрастать волосы. Парики, которые были так ей к лицу – что рыжий, что блондинистый, – она теперь ненавидела и открыто щеголяла на публике с лысой башкой. В холода натягивала до самых бровей шерстяную шапочку, а на работе снимала ее, стараясь не обращать внимания на удивленные взгляды сослуживцев. Когда по редакции поползли слухи о том, что волосы у нее все выпали после «облучения», Лиза решила их опровергнуть. Громко рассказала историю о том, что влюбилась в одного рок-музыканта и, чтобы он ее заметил и полюбил, придумала себе такую нелепую прическу. История эта сначала некоторое действие возымела, но после того, как оказалось, что волосы все равно больше не хотят расти – ни рядами, ни пучками, – народ стал Лизу жалеть, а слухи пошли еще более угнетающие. Договорились даже до того, что жить ей осталось всего месяца четыре, если не меньше.

На все эти глупости Лизе, конечно, было бы наплевать, но почему-то ей перестали давать интересные задания и, хотя в зарплате не обижали, работу поручали мелкую, примитивную и стали предлагать почаще оставаться дома. Лиза не знала, как разрубить этот гордиев узел. Несколько раз ей в редакцию звонил Артур с предложениями посетить какое-нибудь чревоугодное заведение, но Лиза каждый раз вспоминала, что ради этого ей придется искать, с кем оставить Сашку, и отказывалась под каким-нибудь предлогом. Ей не хотелось больше встречаться с мужчинами.

Но вот однажды поздним вечером, когда неожиданно выпал первый этой зимой снег, в коридоре ее съемной квартиры вновь раздался громкий, нетерпеливый звонок.

«Опять, наверное, отец зашел рассказать о своей красавице», – слегка усмехнулась она, подходя к двери. Как ни любила Лиза отца, но его восторженность, в последнее время доходящая до экзальтированности, не только не умиляла ее, а раздражала.

«Седина в бороду, бес в ребро», – думала она, и бьющее в глаза счастье отца не могло остановить ее скепсис. Отцу, видимо, было необходимо рассказывать кому-нибудь о своей любви, он вел себя как впервые влюбившийся подросток.

– Что будет дальше? – как-то спросила его Лиза. – Ты идешь по одному и тому же кругу. Когда-то ты был женат на маме, потом влюбился в молодую женщину, развелся с мамой, женился снова и родил ребенка. Еще совсем недавно ты был совершенно счастлив. А что же сейчас? Зачем тебе новая женщина? Знает ли твоя молодая жена о твоем увлечении? У тебя так горят глаза, что не заметить этого невозможно!

– Поэтому я и стараюсь бывать у тебя как можно чаще, чтобы позднее являться домой. Ссылаюсь на то, что слишком много работаю. А жены… – Отец усмехнулся. – Как правило, они умеют терпеть. Твоя мама тоже готова была делить меня с любовницей, даже после того как я объявил ей, что ухожу. Она меня умоляла, чтобы я жил с кем хотел, но только не разводился с ней. Думаю, что только глупые женщины затевают скандал, замечая в муже перемены. И потом – есть ребенок. Я должен его вырастить, воспитать! Не беспокойся, дочка! Все будет хорошо!

– Значит, ты надеешься, что и сейчас все станут закрывать глаза на твой кобелизм? Извини, но назвать это по-другому я не могу!

– Это не кобелизм! Это любовь! – Отец даже обиделся. – Когда в один ужасный день ты заявилась домой вся растрепанная и решительная, будто собралась отправиться по меньшей мере на Марс, а не в занюханный военный городишко, мне помнится, ты со всей ответственностью заявила, что на свете ничего нет выше любви! Не помнишь? Так это было или не так? Может, скажешь, я что-нибудь искажаю?

– Так, папа, – с грустью обняла его Лиза. – Но сделай скидку на то, что мне было тогда всего двадцать лет.

– Когда мужчина приближается к шестидесяти, он способен гораздо на большее, чем девушка в двадцать лет! – глубокомысленно заявил ей отец.

– Ты меня пугаешь, папа! Что теперь будет?

– Я хочу наслаждаться счастьем, сколько смогу!

– Это эгоизм! – Лиза еще добавила, что жажда романтики в двадцать естественна, а в шестьдесят – смешна.

– Доживешь до шестидесяти – узнаешь! Главное, чтобы пока все оставалось как есть!

Сама Лиза считала, что не сможет больше никого полюбить. У нее был Сашка – ей хватало его для выражения эмоций, а уж заботиться о нем приходилось больше, чем о ком-либо еще. Ей даже стало казаться, что прежней Лизы больше не существует и что каким-то образом это связано с процессом утраты волос – будто ее организм, отвергая вместе с прической Мэрилин Монро старую сущность, меняет не только волосы, но и кожу, и мышцы… Будто от старой Лизы остался один скелет, на который должно нарасти новое мясо – чувства, мысли, взгляды, привычки. Только тогда в ней сможет возродиться новый человек – умный, взрослый и современный, а от старого останется лишь прежнее имя – Лиза. И пусть у нее больше не будет воспоминаний.

Итак, в коридоре раздался звонок. «Это отец возвращается после свидания», – подумала она.

Сашка спокойно спал, Лиза пошла открывать. На лестничной площадке стояла мама. В расстегнутом пальто, без шарфа, без сумки, непричесанная. На лице ее застыла гримаса недоумения.

– Что случилось? – Лиза втащила ее в квартиру.

– Твой отец… Мне позвонила его жена… У них был скандал.

– Как мне все это надоело! Раздевайся! – Лиза стала стягивать с матери пальто, но не могла скрыть раздражения. – Любовь-морковь: скандалы, встречи, расставания… Я хотела еще поработать, мама… Ты сама сделай себе что-нибудь, что хочешь – чай, кофе… Может быть, ты хочешь есть?

– Лиза… – Мать остановилась в коридоре, не проходя в комнату.

– Ну что еще?

У матери был остекленевший взгляд. Если она куда-то и смотрела сейчас – то только внутрь себя. Видела ли она там что-нибудь – было неизвестно. Лиза испугалась. Никогда она не видела мать такой, даже в те тяжелые дни, когда отец уходил от них. Лиза спросила по-дурацки первое, что пришло в голову:

– Квартиру обокрали?

Мать прямо в коридоре опустилась на пол, обхватила голову руками.

– Твой отец умер.

Лизе показалось, что она не расслышала. Она просто не могла ожидать такого. Ее отец умер? Такой влюбленный, восторженный и совсем еще не старый?

Она встала на колени рядом с матерью, стала отдирать ее руки от головы.

– Как же так? Отчего? Он был у меня позавчера! И выглядел совершенно здоровым!

Мать, привалившись к тумбочке, плакала навзрыд. Слезы потоками растекались по ее лицу. Она не могла говорить.

– Это ошибка! Не может быть! У тебя неверные сведения! Кто-нибудь, наверное, что-нибудь перепутал! – Лиза вскочила и побежала в кухню. Холодной кипяченой воды не было, она набрала воду прямо из крана. – Мама, пей! Успокойся и все расскажи! Медлить нельзя ни минуты! Можно еще успеть что-нибудь сделать!

– Что же тут сделаешь? – Мать продолжала рыдать, не в силах остановиться. – И я даже не могу заказать ему гроб! – сквозь слезы говорила она. – Я теперь ему никто – бывшая жена, даже не вдова!

– Мама! О чем ты думаешь! Как это произошло? Кто тебе сказал?

Лизе показалось, что здесь, на полу в передней, сидит совсем не ее мать, а какая-то посторонняя женщина, случайно попавшая к ней в дом и рассказывающая о своих неприятностях, никакого отношения к Лизиной семье не имеющих. Будто бы умер чей-то чужой отец. Эта женщина говорила какую-то чепуху!

– Я не виновата, доченька! Я не виновата!

У Лизы вдруг затряслись руки. От волнения она стала слегка заикаться.

– Мама! Я ничего не понимаю! Мне плохо! Надо же делать что-нибудь! Куда-то идти! Скажи, что надо делать?

Мать на минуту замолчала, уставившись перед собой красными, опухшими глазами, потом сказала уже не беспомощным, горестным, как минуту назад, а грубым, злым, почти мужским голосом:

– Докобелился, старый кобель!

И вот тут Лиза поняла: то, что ей только что сказали про отца, – правда.

Лиза взяла себя в руки: молча поднялась, взяла стакан с водой и прошла в кухню. Вылила воду в раковину и посмотрела, как выплеснувшиеся капли упали на линолеум. Потом она, переступив через материны ноги, прошла в туалет, достала там тряпку, которой мыла полы, и аккуратно затерла пролившееся. После этого поставила на плиту чайник и села на табуретку за стол. Голова ее неожиданно стала пустой, и только шум чайника, быстро разогревающегося на плите, доносился до ее сознания.

Через некоторое время на кухню вошла мать. Лиза смотрела на нее молча, уже ничего не говоря, ни о чем не спрашивая. Она поняла главное – отца больше нет, остальное было не важно. Мать села сбоку от Лизы, подняла голову, будто находилась в зале суда, на месте обвиняемого. Она сказала громко, раздельно, будто хотела, чтобы слышал ее весь зал:

– Это я рассказала его молодой жене, что у него есть новая любовница. – Она опять замолчала, как бы слушая со стороны отзвук своих слов. Вид у нее был ужасный, но выражение лица горделивое и даже боевое. – Я отомстила ей за себя.

Лиза подумала: «Если то, что испытывает сейчас моя мать, тоже есть любовь, то сколько же в таком случае зла любовь приносит людям!»

– Мне было плевать, кого еще он удосужился полюбить! – горько улыбнулась мать, по-прежнему смотря в стену. – Хоть десять новых любовниц, хоть двадцать! Но меня он заставил страдать именно из-за этой женщины, которая сейчас унижена и оскорблена точно так же, как я когда-то!

– Это было глупо с твоей стороны, – заметила Лиза. – Ведь если бы отец не умер, он никогда не простил бы тебе этого!

– Мне было наплевать на его прощение! Я поняла, что он уже никогда ко мне не вернется!

– Я раньше не верила, что в человеке до старости могут играть роковые страсти, – сказала Лиза.

– Не до старости, а до смерти!

– Что же произошло? – Лиза почти догадалась, но решила уточнить. – Молодая жена устроила ему скандал, а у отца оказалось больное сердце? Старое не по возрасту? У него случился инфаркт?

– Сердце у твоего отца всегда было молодое, – с какой-то непонятной гордостью заявила мать. – Вот с головой – не в порядке. Врачи со «Скорой» предположили, что у него лопнул сосуд в мозге.

– Его будут вскрывать? Я бы не дала. – Лиза поморщилась: она не могла представить, что можно говорить так о ее отце! Она и не верила еще сердцем, что речь шла о нем. Как будто раздвоились сознание и душа. Ей нужно было время, чтобы все понять.

– Не думаю, чтобы нас пригласили участвовать в этом деле, – сказала мать. – Тебя, как дочь, еще, может быть, позовут на похороны, а уж меня…

И вдруг страшное и грозное лицо этой почти старой женщины снова по-детски сморщилось, и из глаз опять полились крупные слезы.

– Мама, ну что ты! – Лизе теперь стало ее ужасно жаль.

– Когда я выходила замуж за твоего отца, я мечтала, что мы с ним вместе состаримся и умрем в один день. А теперь я даже не смогу полноправно подойти с ним попрощаться!

– Мама! Какая теперь уже разница?!

– Вся жизнь пошла насмарку, деточка! Вся моя жизнь!

Лиза не нашлась что ответить, только вспомнила, что где-то у нее лежали несколько таблеток снотворного. Она заставила мать их принять и уложила ее спать на диване. Снотворное подействовало быстро и страшно: мать как будто впала в кому, она стала храпеть и свистеть во сне, и невозможно было ее растолкать. И Лизе вдруг пришло в голову, что мама теперь рядом с ней стала маленькой, как будто впала в детство. Лиза постелила себе в Сашкиной комнате старое пальто на полу и с наслаждением вытянулась на нем. Ей не хотелось спать рядом с сыном, будто она могла его испугать своими эмоциями.

«Чувствуешь ли страх, когда умираешь?» – подумала она. И ей показалось, что она уже не может чувствовать ничего. И только проснувшись утром раньше всех от того, что у нее заныли бока, и снова вспомнив и осознав, что смерть отца не ночной кошмар, а реальность, она подумала, что теперь у нее двое детей – маленький Сашка и старая мать.

Юра явился к себе домой вечером после одиннадцати. Артур разговаривал с ним по поводу нового назначения почти два часа. Сначала, ничего не говоря о личных Юриных перспективах, Артур нарисовал ему перспективы расширения деятельности фирмы. Он рассказал о предполагаемой организации нового отдела и как бы невзначай поинтересовался мнением Юры на этот счет. Юра в процессе этого разговора весьма воодушевился, как перед студентами, обрисовал всю заманчивость перспектив и возможность получения колоссальной прибыли.

– Вот вам в таком случае и предстоит возглавить новое дело! – торжественно возвестил ему Артур, ожидая услышать в ответ как минимум что-нибудь в духе «Премного благодарен».

Но Юра в ответ замялся, стушевался и жалобно пробормотал:

– А как же Нина? Я думал…

– Вас эти вопросы не должны волновать. Я вам доверяю, беритесь за дело!

Юра сидел молча.

– Вас что-то смущает? – недовольно нахмурился Артур.

– Но…

– Ваш месячный оклад будет… – Глаза у Юры расширились, после того как Артур назвал цифру. – И процент от прибыли предприятий, которые будут пользоваться нашими услугами.

– Когда нужно дать ответ? – спросил Юра.

– Когда? – удивился Артур. – Немедленно. От таких предложений умные люди обычно не отказываются!

– Я должен подумать в течение суток, – негромко произнес Юра и вышел из кабинета. За шумом выдвигаемого стула он не слышал, как Артур громко и неодобрительно сказал: «Хм!», но, выйдя из кабинета, все же уважительно попрощался с ним за руку. После Артура помещение покинули последние остававшиеся там сотрудники, и в течение еще некоторого времени Юра был один.

– А что, интересно решить это не таким привычным способом, а вот таким! – сказал он себе и с удовольствием занялся сложнейшими вычислениями.

После этого, свежий и бодрый, как всегда после интересной работы, он с удовольствием купил вечернюю газету и спустился в метро, где вполне уютно устроился на своем любимом месте – угловом сиденье вагона – и до самого дома читал критическую статью по поводу нашумевшего сериала, который не смотрел.

– Хоть бы Настя куда-нибудь взяла и уехала! – мечтательно произнес он, входя в лифт. Но Настя вопреки всем мечтам находилась в кухне, из которой заманчиво пахло жареной курицей и тушеными овощами. Юра сказал «Привет!», прошел в комнату, бросил пальто на стул, портфель на пол, чего Настя терпеть не могла, и завалился в уличных брюках на диван, на котором уже было постелено белье на ночь. Стопку растрепанных книжек он положил рядом на подушку и нежно прилег на них щекой. Настя, сияя прической, всеми родинками, яркой помадой и обтягивающей кофточкой, вышла из кухни, прошлась перед ним взад-вперед. Он стойко молчал. Тогда она подняла его пальто и портфель и спросила:

– Ужинать будешь?

– Жаль, что зимой не бывает мух, – ответил ей Юра.

– Почему? – Настя клюнула на подвох.

– Потому что мы здорово бы могли сэкономить на липучках для них. Твой голос настолько сладкий, что все мухи к нему прилипли бы.

– Я и сама вся сладкая! – Не в Настиных намерениях было сейчас нарываться на конфликт. – Может быть, принести тебе еду на диван?

«Женщина должна быть нежной, уступчивой, во всем угождать мужу…» – вспомнилось Юре прочитанное не так давно в каком-то журнале.

– Ну, принеси! – Он устроился в позе турецкого султана – бедра разведены, щиколотки скрещены, руки уперты в ко лени.

– Сию минуту, повелитель! – Настя, победно виляя бедрами, быстро внесла поднос, на котором дымилась курица с овощами, стоял бокал с вином и в плетеной корзиночке лежал порезанный тонкими кусочками белый и черный хлеб. Когда Настя опустила поднос, в вырезе кофточки значительно и с намеком показались неоспоримые аргументы женского превосходства, и это возымело некоторое действие на Юру. Ему стало совестно.

– Ты ела?

– Мне без тебя не хотелось, я ждала тебя, дорогой.

Юра принял поднос, Настя с готовностью сбегала за второй тарелкой и вилкой, проворно влезла на диван и привалилась к Юриному боку. Юра вздохнул, взял из стопки верхнюю книжку и принялся одновременно есть и читать. Настя на это посмотрела недовольно, но решила потерпеть, дожидаясь, когда содержимое Юриной тарелки убавится больше чем наполовину. Но, видя, что он не собирается прекращать чтение, Настя решительно положила руку с накрашенными ногтями поверх страниц и сказала:

– Ну уж нет, дорогой! Чтение во время еды не полезно для процесса пищеварения. – И ее цепкие коготки вытащили книжку у Юры из-под носа.

Отрываться от недоеденной курицы было все-таки жаль. Юра ничего не сказал и в три приема запихнул в себя остатки еды.

– А сейчас – десе-е-ерт! – игриво потянулась к нему Настя.

– Может быть, сначала чай? – слегка отодвинулся Юра.

– Ни в коем случае! Чай – потом! – Накрашенные ноготки так и замелькали, пока она расстегивала пуговицы на его рубашке.

– Послушай, отпусти меня, а? – Юра попытался остановить это мелькание, но Настя закрыла ему рот поцелуем.

– Какой ты глупый! Не говори ерунду! Никуда я тебя не отпущу! Ты мне нужен, и я тебя люблю!

– Я тебе вовсе не нужен. – Юра попытался поговорить с ней серьезно. – Я ничего не хочу, кроме одного: чтобы меня оставили в покое и дали почитать книжку!

– Скоро почитаешь! После десерта и чая!

В ловкости Насте было не отказать. Юра и не заметил, как вскоре был совершенно раздет, спеленат простыней – наверное, для надежности, чтобы не убежал, – и Настя, возбужденная этой возней и тоже совершенно голая, победно уселась верхом на него, как ведьма.

– Вообще-то это нечестно так поступать с человеком против его желания! – в последний раз попробовал возразить Юра.

– Очень хорошо! Ну и пусть!

После того как Настя ловко и до конца сделала свое дело, просить: «Отпусти меня» – стало уже бессмысленным. Юра не нашел ничего лучшего, как отвернуться к стене и закрыть глаза.

– Ну, так чай пить будешь? – Весьма довольная собой, Настя больше не стала надевать провокационную кофточку, а завернулась в весьма игривый халатик.

– Не буду!

– Ну на, почитай! – Настя с улыбкой вернула ему отобранную во время ужина книжку. Юра открыл ее наугад. И отдельные слова, и целые предложения скользили теперь мимо его сознания. Книга стала ему безразлична. Все вертелась и вертелась в голове докучливая фраза из женского журнала: «В семье самое важное, чтобы муж хотел быть именно с женой. Для достижения этого хороши любые средства».

«Любые средства? Убить ее, что ли?» Он спустил ноги с дивана и нащупал штаны. Тут же, точно она подглядывала за ним, появилась из ванной Настя.

– Ты куда?

– На лестничную площадку. Хочу курить.

– Ты же не куришь!

– Теперь буду.

– Отлично. Вот пепельница. Кури, пожалуйста, здесь. Ты же знаешь, мне нравится запах дыма!

Юра вспомнил, как Настя буквально еще месяц назад морщилась каждый раз, когда он иногда тянулся за сигаретой. Он молча направился в коридор.

– Не пущу! – Она шутливо обхватила его поперек талии сзади. – Сейчас на лестницах курят одни алкаши.

– Очень хорошо, с ними и выпью!

Она все-таки чуть-чуть надула губки, но, когда он вышел, дверь на лестницу на всякий случай оставила приоткрытой.

«Как будто я вправду могу убежать», – с досадой подумал Юра. Дым сигареты показался ему невкусным и горьким, по ногам пронзительно дуло. Он не выдержал долго, вернулся на теплый диван, накрылся одеялом и заснул. Но спал он некрепко и ночью с неприязнью чувствовал рядом с собой горячее тело Насти.

17

…Современная индивидуальная семья основана на явном или замаскированном домашнем рабстве женщины. Муж должен в большинстве случаев добывать деньги, быть кормильцем семьи, и это дает ему господствующее положение, которое ни в каких особых юридических положениях не нуждается. Он в семье – буржуа, жена представляет пролетариат. Что происходит за юридическими кулисами, где разыгрывается действительная жизнь, как исполняется на практике в течение жизни равенство сторон и обязанностей – об этом закон может не беспокоиться.

Фридрих Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства

Битвы дорого обходятся победителям.

Татьяна Доронина, актриса

Нина и в самом деле не вернулась больше к Артуру. Ни с кем, кроме Юры, она не была там близка, никто из фирмы ей и не звонил. Она понимала, что, возможно, поступает неправильно, что за место под солнцем необходимо бороться, а в случае проигрыша – терпеть и ждать часа победы, но она не хотела идти к Артуру и поэтому не шла. Себе она говорила: «Свободный я человек или нет? Если свободный, то могу делать все, что хочу! Деньги на жизнь у меня пока есть, могу себе позволить маленький перерыв. Тем более что я позволяла Артуру наслаждаться плодами моей работы в течение двух лет без отпуска. Захочу – вообще уеду куда-нибудь отдыхать!» Но какая-то сила не позволяла Нине на самом деле серьезно задуматься об отъезде, и она проводила дни дома: поздно вставала, бродила по квартире, слегка и беспорядочно читала, потом снова могла завалиться в постель, вечерами шла куда-нибудь, но в театры не заходила, музыку на концертах не слушала. Чаще всего оказывалась в супермаркетах, но продуктов не покупала – просто смотрела на товары, на людей, думала, наблюдала. Супружеские пары – мужчины и женщины были предметом ее особенного интереса. Ей было забавно наблюдать, как катят женщины тяжелые тележки с продуктами, мужчины же с озабоченным видом идут за своими женами, предлагая по дороге купить то или другое. Женщины смотрят на них часто с насмешкой и снисходительно. У касс же расплачивались мужчины – они были «денежным обеспечением товарной массы». Если же женщины делали покупки одни, без мужчин, их выбор товаров, как правило, оказывался строже, содержимое колясок менее внушительно, и у касс они стояли, всем своим видом показывая, что могли бы без всего этого барахла обойтись, но если уж зашли в магазин, то необходимо расслабиться и что-нибудь купить. Сама Нина от нечего делать каждый раз покупала какой-нибудь новый соус, а поскольку она ничего не готовила, за несколько таких посещений у нее в холодильнике вырос этих соусов целый отдел. Она почти ничего не ела, иногда обходилась единственной булочкой и несколькими чашками кофе в день. Но, несмотря на безделье и неприкаянность, она чувствовала себя хорошо – молодой и стройной, как в те странные месяцы своей жизни, когда рассталась с Кириллом.

О Юре она старалась не думать. Вечное наше «хочешь как лучше, а получается как всегда» почти не тревожило ее. Когда человек не надеется на что-то волшебное, это волшебное и не приходит к нему, однако и сильных разочарований в жизни тоже не наступает.

«Что Юра? Ничего особенного в нем нет, – решила она, обдумав отношения с ним сразу после своего ухода с работы. – Сначала показался симпатичным, думала, что подружимся, надеялась на любовь. А он поступил, как все мужчины: едва оказался перед выбором – переступил через мой труп и теперь наслаждается успехом. Бог с ним, от меня не убудет!» Нина понимала, что только дурак не принял бы предложение Артура, и старалась не таить в сердце обиду. Однако новых поисков работы пока не предпринимала – в душе, а главное, в голове поселилась устойчивая лень.

«Опять по утрам причесываться, бежать куда-то ни свет ни заря, задерживаться на работе, хлопотать о чьей-то прибыли… Нет, не хочу!» И она, ничего не предпринимая, ждала, а чего именно ждала – и сама не знала.

Несколько раз Нина ходила гулять в свой старый двор, где жила когда-то с родителями, и в старый парк с речушкой, прудом и мостиком с грифонами – посетила то место, где пережила когда-то довольно странный роман с инструктором по вождению. Но ни то ни другое место не принесло ей ни щемящих воспоминаний, на которые она рассчитывала, отправляясь в это путешествие, ни успокоения. Она стала другой. Время трех товарищей необратимо прошло, и она больше не была Патрицией Хольман. Нина стала героиней уже совсем другой истории – самостоятельной, независимой женщиной. Она не желала больше что-нибудь менять в своей жизни в ущерб себе. Пусть кто-то называет это эгоизмом, пусть. Да, Нина стала эгоисткой, но эгоизм ее не распространялся на других людей и не причинял никому вреда. Свобода, которой владеют мужчины, – главное их богатство – теперь принадлежала и ей.

В начале декабря, когда она без скуки коротала вечерние часы, из полудремотного состояния ее вывел телефонный звонок.

Последнее время звонки беспокоили Нину редко, и ей даже стало интересно, кому она понадобилась. Пульсатилла куда-то исчезла, от Артура приглашения было ожидать бессмысленно, Юра тоже ни разу не дал о себе знать. Не звонил больше и Кирилл.

– Здравствуйте, Нина, – знакомый женский голос произнес это в трубку и замолчал.

– Здравствуйте! Кто это? – Нина не сразу узнала собеседницу.

– Это… – голос опять помолчал, – Лиза.

– Боже мой! Лиза?! – Как за этот месяц изменился ее голос, ничего победно-напористого, независимого и самодостаточного не было и в помине в тех простых словах, что прозвучали в телефонной трубке.

Этот голос не мог принадлежать благополучной и красивой женщине.

– Лиза, что случилось?

– Я хотела бы к вам приехать. Всего на несколько минут. – Фраза в целом звучала вполне благозвучно, но короткое дополнение «всего» означало, что Лиза боялась отказа.

– Конечно, приезжай! – Такому голосу отказать нельзя, к тому же Нина и не была ничем занята. Однако отнюдь не всегда посещения Лизы заканчивались для нее приятно. Она решила узнать, в чем дело.

– Формальная причина – я хочу привезти вам статью с вашим интервью, только что вышедшую в последнем номере нашего журнала.

– А неформальная? – Нина постаралась произнести эти слова как можно мягче.

Лиза помолчала.

– Две недели назад у меня умер отец. И мне не с кем поговорить.

– Лиза! Я вам сочувствую… – начала Нина, но Лиза перебила ее:

– Вы не волнуйтесь, я не буду грузить вас своим горем и своими воспоминаниями… – Лиза торопилась, будто боялась, что ей откажут.

– Бедная девочка! – вырвалось у Нины. – Обязательно приезжай!

И пока она диктовала адрес, Лиза, записывая, судорожно сглатывала слюну, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не услышал, как она плачет.

Дав адрес Лизе, Нина скорее помчалась за продуктами. Отвыкнув питаться по-человечески за годы одиночества, она неважно теперь представляла, чем угощать молоденьких девушек. Но выбор интуитивно сделала правильный: колбаса, семга, шпроты и хлеб, две пачки разного печенья, коробка зефира в шоколаде и бутылка полусладкого вина – все это действительно пригодилось. Когда прозвучал звонок домофона, стол был накрыт и бокалы расставлены. Можно было подумать, что Нина приготовилась к романтическому свиданию: пара свечей, поставленных друг против друга, праздничные приборы и высоко срезанный букетик мелких хризантем дополняли убранство стола.

«Как странно мы с Лизой встретились, мир тесен! – думала Нина, разглядывая свое отражение в зеркале ванной комнаты. – Вот уж действительно время лечит! И я совсем другая, и Лиза не та!»

Но когда Нина, услышав звук лифта, открыла дверь, она удивилась: навстречу ей вышла внешне совершенно спокойная, улыбчивая без навязчивости, модно одетая молодая женщина в кудрявом рыжем парике. Инстинктивно Нина опять почувствовала опасность, насторожилась, подобралась.

– Извините за внезапное вторжение, – Лиза была сама вежливость, – но если бы я не собралась к вам сегодня, в выходной день, то не собралась бы, наверное, никогда.

«Надо же! – подумала Нина. – Вот уж точно, что я теперь счастлива – не замечаю не только часы, но и целые дни».

Лиза разделась: сняла свою модную куртку, высокие ботинки. Осталась в красном полосатом свитере, черных брючках, махровых носках. Она вытряхнула из сумки сандалеты, нацепила на ноги. Нина подумала, что несколькими годами раньше Лиза ходила в высоченных сапогах выше колен на огромных каблуках. Теперь перед Ниной была уже не девушка в боевой готовности подцепить жениха, а умудренная жизнью, хоть и молодая женщина.

– Ты выросла! – сказала она, внимательно посмотрев Лизе в глаза.

– Давно! – Лиза поправила парик перед зеркалом. – Противная штука! Все время съезжает набок!

– Проходи! – Нина повела ее к накрытому в комнате столу.

– Какая роскошь! – Лиза обвела глазами помещение. – Простор, пустота и шикарно накрытый стол! Очаровательно! Я могу об этом только мечтать!

«Когда ты жила в моей квартире с моим бывшим мужем, роскоши там было побольше, разве не помнишь?» – хотела спросить Нина, но промолчала.

– Я имею в виду, что все это, – Лиза обвела руками по сторонам, – лично твое! Добыто тобой и принадлежит только тебе! Это здорово! Мне это еще предстоит!

– Ничего, – миролюбиво заметила Нина. – Ты меня моложе лет на пятнадцать, у тебя еще все впереди! Кстати, как твой ребенок? Мальчик, кажется?

Лиза нежно улыбнулась.

– Мальчик. Остался с мамой. Я сейчас живу у нее. Раньше снимала квартиру, но после смерти отца… Мама все время плачет, очень постарела. А от Сашки ушла няня. Вот так все и получилось. Но я мечтаю жить так, как ты – свободна, как ветер, никому и ничем не обязана.

Нина помолчала.

– А твой сын… – Она не умела расспрашивать про детей. Еще про школьников можно спросить, как учатся, куда собираются поступать. Но про маленького? Надо иметь детей, чтобы все про них знать. – Он тебя слушается? – наконец набрела она на вопрос.

– Ой, давай об этом не будем! – Лиза потянулась к коробке с зефиром. – Угощаешь?

– Конечно! – Нина усадила ее за стол. – Хочешь вина?

– Хочу!

Да, в этом Лиза не изменилась. Нина не забыла, как эта девчонка уплетала когда-то на ее кухне жареную картошку. Нина открыла бутылку, положила на тарелку Лизе, вспомнив ее аппетит, закуску, сразу – и рыбу, и сыр, и колбасу.

– Ой, я теперь все это не ем! – Лиза взяла бокал, но тут же поставила его назад, соскочила с места, выбежала в прихожую, принесла журнал. На развороте страницы красовалась Нинина фотография. – Вот статья! Мы же ее обмываем!

Женщины чокнулись.

Лиза гордилась проделанной работой:

– Очень фотогенично вышло!

Бывшие соперницы выпили на брудершафт, обнялись и поцеловались.

Но все-таки в поведении Лизы Нина заметила некоторую натянутость.

– Ты сказала, что твой отец… – начала она через некоторое время.

– Да. – Лиза поставила бокал и посмотрела прямо перед собой. – Помоги мне в этом разобраться. Я не могу понять… Нет, никакого криминала, никаких сыщиков, милиционеров, убийц и подпольных денег. Все очень просто – человек умер оттого, что у него лопнул сосуд в голове. Не выдержал перегрузки. Я думаю – от любви.

– Как я могу разобраться? – Нине стало неловко. – Я не могу судить…

– Не надо судить, – перебила ее Лиза. – После того как отец… Я подумала, что ты самый близкий мне человек по духу.

Нина вовсе не хотела брать на себя ответственность за бывшую соперницу. Она сказала уклончиво:

– Каждый должен себя понять сам. Осознать свою жизнь.

– Я этого и хочу. – Лиза залпом допила вино. – Но я запуталась. Вроде все просто – и одновременно сложно. Неужели без любви в самом деле нельзя жить на свете?

– Как тебе не стыдно? – посмотрела на нее Нина. «Дурочка какая-то. Несколько лет назад умничала и важничала, теперь задает детские вопросы». – Ты же психолог, что по этому поводу говорит ваша наука? – попыталась она пошутить. Но Лиза была серьезна.

– Когда дело касается близких – перестаешь что-либо понимать, – сказала она. – Если в себе я еще как-то разобралась, то в отношениях отца – темный лес. Ему было почти шестьдесят. Пять лет назад он ушел от матери, женился на молодой женщине, родил маленького ребенка, был от него в восторге. И вдруг опять – новая любовь. Что же, прежняя провалилась куда-то? Или это была не любовь? Почему с нами это происходит? Я сама пережила те же чувства – сначала один мужчина, потом – другой. И сколько раз за жизнь это может повторяться?

Каждого человека волнует в первую очередь личная история. Все, что не касалось Кирилла, Нину практически не интересовало. Все, что у Лизы было с ним, отдавалось в Нининой душе не болью, а странной, терпкой горечью, одновременно и приятной, и неприятной.

– Раз ты сама это пережила, – осторожно произнесла Нина, – попробуй проанализировать, отчего произошло угасание чувств. Когда любовь на пике – невозможно влюбиться в кого-то другого, если ты не маньяк.

– У меня не было от Кирилла детей, – неуверенно сказала Лиза.

– У меня тоже не было, – заметила Нина, – однако это не помешало мне прожить с ним тринадцать лет. Когда любишь, дети не имеют значения. Вот если уже разлюбил, тогда каждое лыко в строку!

– Кирилл был стар…

– Ему не было тогда и сорока!

– Мне-то было двадцать!

– Двадцать. – Нине не хотелось напоминать, что все в истории Лизы произошло так, как она ей когда-то и предрекала. Но может, поэтому Лиза и пришла именно к ней, а не к кому-то еще? – Ты расскажешь мне о своей жизни с молодым мужем? – спросила она, подумав, что это важно. – Из-за чего все-таки вы с ним разошлись?

Лиза сидела теперь с совершенно несчастным видом. Как-то незаметно слетела с нее видимость благополучия. Нине стало ее искренно жаль.

– Я уехала от мужа, – наконец просто сказала Лиза. – По меркам военного городка, совершила предательство.

– Почему?

Лиза опять помолчала. Потом, пожав плечами, начала говорить:

– Ты помнишь, где мы с тобой познакомились?

Нина отлично помнила – в автошколе, на курсах вождения.

– Все тогда были в тебя влюблены.

– После того как я сдала экзамен, отец купил мне машину.

– Отец? Я думала, Кирилл, – удивилась Нина.

– Нет, машину купил отец. – Лиза помолчала. – В ту пору он, наверное, уже знал, что не будет жить с моей матерью, поэтому подлизывался ко мне.

Нина наполнила бокалы себе и Лизе.

– Давай за память об отце!

– Давай. – Они немного отпили, закусили виноградом. – Водила машину я тогда отвратительно, – продолжала Лиза.

Нина посмотрела внимательно: не кокетничает ли ее собеседница? Но нет, в ее взгляде не было и намека на кокетство. Она стала рассказывать:

– Я плохо училась, я признаю. Права мне купил Кирилл, а я тогда думала, что не надо тратить время на то, что можно купить за деньги. Но тем не менее, – она иронически улыбнулась, – красивая машина у меня была, я ее очень любила, и, между прочим, многие из тех, кто со мной учился на курсах, считали за удовольствие прокатиться на ней. Помнишь все это? Мне иногда кажется, что я тогда была просто чудовищем!

– Может быть, – пожав плечами, отозвалась Нина.

Лиза потянулась к ней через стол и протянула руку.

– Спасибо, что не врешь, как другие.

– Не вижу смысла. – Нина прекрасно помнила юную блондинку в блестящем пальто с какими-то опереточными мехами, ее чудесную машину и толпу поклонников у передней дверцы. Легко, будто играючи, эта блондинка очаровала тогда и ее мужа.

– Так вот, – Лиза невесело усмехнулась, – Кирилл из любви, наверное, – тут уж поморщилась Нина, – прощал мне все мои ошибки. Но мой молодой муж, поехав со мной в первый раз, ужаснулся. «С тобой нельзя ездить, ты – самоубийца!» – сказал он мне после первой же совместной поездки и предпочитал больше не ездить. И не советовал брать машину с собой. Тем не менее я отправила свой автомобиль в наш городок по железной дороге. Я подумала, что там, где нет большого потока машин, я выучусь ездить как следует. В общем, так и произошло. Я научилась соблюдать все правила, свободно пересекать нерегулируемые перекрестки, особенно внимательна была на железнодорожных переездах. Но видно, уж так повелось, что из двух влюбленных один любит больше, чем другой. И в нашей вновь образовавшейся семье именно я оказалась на вторых ролях. И из-за того, что стала, по сути, приложением к своему мужу, выполнявшему важный государственный долг – а на мой взгляд, занимавшемуся совершенно бессмысленным делом. И потому, что я была сразу беременной, потом роженицей, потом кормящей мамой – некрасивой, неопытной, оторванной от дома. Ребенок поглощал тогда все мое существо, а знаний и опыта не хватало. Я была никчемной хозяйкой, не умела экономить, не умела готовить для мужика. – Лиза невесело улыбнулась. – В общем, в сравнении с другими женами я занимала последнее место.

Нина молчала. Ей было понятно: московская девочка в далеком военном городке чувствовала себя как теплолюбивая канарейка, выпущенная на волю поздней осенью. Девочка, прежде окруженная любовью богатых, взрослых мужчин – отца и мужа, – полюбила мальчишку-ровесника, тоже имеющего мало представлений о мире.

«Он, наверное, Лизе еще и изменял», – с сочувствием подумала Нина и как в воду глядела.

– Представь себе, мой муж немного увлекся там дочкой полковника! – Лиза сказала об этом с выражением натуралиста, рассказывающего о своих опытах, – со смесью интереса и беспристрастности.

– Что ж, и ты побывала в шкуре оставленной женщины, это полезно, – ответила Нина без всяких признаков злопыхательства.

– Для самообразования – полезно, для самолюбия и кормления ребенка – не очень, – заметила Лиза не без горечи. – Но мой муж не оставил меня, нет. Просто дочка полковника под разными предлогами чаще стала приходить на службу к отцу. Стояло жаркое лето, она приехала в городок на каникулы – училась в Чите. С началом осеннего семестра она укатила, мой муж поскучал без нее месяц или полтора, а потом постепенно забыл. Я же не сдавалась: устроила что-то вроде женской консультации, раскатывала всюду на своей красивой машине… В общем, вела себя не так, как принято в военных городках. Жена полковника, сама, видимо, положившая глаз на молодого лейтенанта, несколько раз делала мне замечания. Она даже ставила мне себя в пример! Я никак не могла понять, зачем это нужно: ведь она, на деле вертящая мужем, как ей угодно, всегда притворялась перед ним послушной женой, служанкой, рабыней даже. А в реальности была жесткой и холодной натурой, честолюбивой до ужаса, тщеславной до тошноты, и постоянно прикрывала свою сущность сюсюканьем, слащавыми улыбками и глупыми словами о патриотизме. Неужели полковник не мог понять характер своей жены?

Я же не пользовалась там успехом ни у кого. Друзья мужа считали меня взбалмошной и избалованной. Вполне допускаю, что им нашептывали все это их жены. Они, мне кажется, искренне недоумевали, зачем я вышла замуж за лейтенанта и приехала в такую даль. Сами они хвастались друг перед другом и продвижением по службе мужей, и тем, как они ловко умеют с ними управляться. Жены на ролях денщиков были там явлением столь же принятым, сколь и распространенным. В наш век, в государстве, претендующем на цивилизованность, они не допускали и мысли о каких-либо других отношениях между мужчинами и женщинами, кроме отношений начальника и подчиненного. Причем очень удачными считались семьи, в которых позицию начальника скрытно занимали жены. Идеалом для женщин, как я заметила, служил как раз брак бравого полковника. Сам он поначалу мог иметь мнение какое угодно, но если оно в чем-либо расходилось с мнением его жены, можно было не сомневаться: в течение трех дней полковник свое мнение менял. И это касалось и служебных вопросов тоже. Как это удавалось его жене – оставалось тайной. Однако все женщины городка стремились подражать ей – толстой, властной, немолодой, в бытовом смысле хитрой, а во всем остальном – почти неграмотной тетке. Вполне вероятно, что это именно она способствовала возвышению своего доброго, неглупого, но, видимо, до смерти боявшегося ее супруга. Женщины в городке утверждали, что в молодости она была больна какой-то редкой и тяжелой болезнью; муж долго лечил ее и даже возил в Москву на консультации. Лечение ей помогло, но с тех пор он ужасно боится, как бы опять с женой не случилось чего-либо подобного, поэтому никогда с ней не спорит.

– За что жены тебя не любили?

Лиза усмехнулась:

– За всякие глупости. Например, когда еще у нас не было стиральной машинки, а друзья приходили звать моего мужа на рыбалку или охоту, я вставала возле входных дверей и громко, во всеуслышание заявляла, что поехать с ними мой благоверный никак не может, потому что в воскресенье полно хозяйственных дел. Нужно постирать белье, помочь мне приготовить обед на три дня, погладить и помыть полы. «Да что же у тебя делает жена?» – спрашивали у мужа сослуживцы, а женщины вторили им: «Она не любит мужа!»

– Да, ситуация, – усмехнулась Нина, которая сама в течение тринадцати лет в одиночку стирала, и гладила, и подавала еду, и готовила, и мыла.

– «Он с тобой разведется!» – пугали меня, – продолжала Лиза. – Но удивительное дело: по мере моего пребывания в роли прислуги я странным образом стала замечать угасание своего влечения к мужу. Если раньше я не могла спокойно видеть его замечательно красивое тело, теперь, после того как поздно вечером я падала в постель без сил от изнуряющего и отупляющего домашнего труда, оно стало меня раздражать. Иногда соседки спрашивали меня, чего я добиваюсь. Я отвечала, что хочу, чтобы у меня оставалось больше времени играть с ребенком, гулять и заниматься спортом. Несправедливо, что мужчины обязаны ходить на тренировки или играть в футбол, а женщины тем временем готовят для них еду, стирают и учат с детьми уроки. Хозяйственные дела нужно делить с мужьями поровну.

«Да они же устают на службе!» – крутили пальцами у висков мои соседки.

«Устают не больше, чем женщины, сидящие у постели больного ребенка, – отвечала я им. – У многих из вас не по одному ребенку – по двое, по трое. Если бы ваших мужей вместо службы засадить дома и заставить их выполнять всю домашнюю работу, ту самую, с которой успешно справляетесь вы, через неделю они подняли бы бунт!»

Я говорила, что переключение служебных дел на домашние – лучший отдых, только женщины должны быть сплоченнее и требовательнее! Это ничего не изменило в жизни нашего городка, только я прослыла подстрекательницей и ниспровергательницей основ. Жена полковника, во второй раз пригласившая меня на беседу, открыто намекнула, что перевод моего мужа в более цивилизованные края целиком зависит от моего поведения.

– Что же было дальше? – спросила Нина. Она не хотела быть Лизе судьей, но про себя знала: она сама тоже была Кириллу фактически прислугой, но не из-за неграмотности и невежества. Она хотела быть ему помощницей и другом, поэтому брала на себя то, с чем он не мог справиться. В конце концов, Нина усмехнулась, Кирилл ее предал.

– Я ушла из-за машины, – сказала Лиза. Они уже перешли в кухню варить кофе. Нина кипятила воду в кофеварке и ждала момента, когда нужно всыпать кофе. Лиза просто сидела за столом и монотонным голосом говорила ей в спину: – Если рассказывать коротко, мы все-таки попали в аварию. За рулем была я. Причем незадолго до того я выслушала несколько замечаний насчет того, что женщины – курицы, машину водить не могут, ну и так далее.

«Ага! – без злости подумала Нина. – Дело объясняется просто: тот, кто не любит, – не хочет лишних хлопот. Зачем заботиться, волноваться, стремиться научить? Никто не хочет угождать нелюбимому человеку. Проще либо откупиться раз и навсегда, либо раз и навсегда запретить. Мне запрещал водить машину Кирилл, Лизе – ее второй муж. Но ни она, ни я не подчинились. Что ж, все произошло по справедливости, мы с Лизой квиты».

– Я никому не рассказывала об этой аварии, даже отцу, – продолжала Лиза. – Не знаю почему – наверное, правду открыть было неудобно, врать тоже не хотелось.

Нина сварила кофе и подала ей чашку.

– Недалеко от нашего городка, в лесу, мы попали в клещи.

– Не так уж редко это случается, – заметила Нина. – Со мной был такой эпизод, когда я еще только училась.

– Я пошла на обгон военного грузовика, а впереди навстречу мне вдруг выскочил из-за пригорка легковой автомобиль. – Лиза сейчас вся была там, в густом осеннем лесу, прозрачном от солнца, оранжевом от листвы. – Кажется, это был «Мерседес». Он приближался ко мне с такой ужасающей скоростью, что я растерялась. Я поравнялась с ним, и времени на то, чтобы его обогнать, у меня уже не было. Муж мой словно оцепенел. Я направила машину на обочину встречной полосы, зная, что не удержусь на ней – вылечу в кювет. Но в кювет было все равно лучше, чем в лоб летящему «Мерседесу», – шансы на спасение, хоть небольшие, оставались. Сашка, к счастью, был в это время дома с няней. В какую-то секунду моя машина подпрыгнула, как кузнечик, перевернулась на крышу, еще проползла несколько метров, прокрутилась вокруг своей оси и остановилась. Мы остались живы и не сломали себе шеи по чистой случайности – попали на относительно ровную площадку, поросшую травой. Если бы в этом месте росли деревья – нам не выжить. Мой муж первый понял, что, если бензобак поврежден, машина может взорваться. Он выбрался и отбежал от машины подальше, забыв про меня. У меня заклинило замок ремня безопасности, я выбиралась довольно долго. Пожара, по счастью, не произошло, я выползла на землю и осталась лежать. Я тоже подумала про взрыв, но отползти подальше не было сил. У меня была сломана грудина. Ключица и рука болтались и страшно болели. Но все это я поняла уже потом. Сразу после аварии я еще не осознала, что жива. Если бы машина взорвалась, я двадцать раз могла бы сгореть заживо, но этого не случилось, бензобак не был поврежден. В какой-то момент я повернула голову и увидела, что муж стоит поодаль между деревьев. Я поняла, что он жив. А мне жить уже не хотелось, потому что я поняла, что в этой страшной ситуации он бросил меня умирать. Я закрыла глаза и притворилась, что ни на что не реагирую. Муж выждал немного, потом осторожно приблизился ко мне и молча пощупал мой пульс. Я посмотрела на мужа – мне хотелось увидеть его лицо. В нем не было ни капли любви. Только раздражение и злость. Увидев, что я жива, он стал орать, что больше никогда не сядет со мной в машину. Я лежала на спине и продолжала молча на него смотреть, а он, вместо того чтобы мне помочь, все орал и орал, махал руками, как судья на ринге, который отмахивает счет над упавшим. И в этот момент я поняла, что больше не люблю его и не хочу с ним жить.

– Выпей! – Нина налила Лизе коньяка. Но та отрицательно помотала головой. Ей не нужен был коньяк – ей требовалось выговориться.

– Машина была искорежена, но не так, чтобы ее нельзя было починить. Дорога оказалась пустой, поставить ее на колеса мы бы вдвоем все равно не смогли, даже будь рука у меня целой. Мне стало на все наплевать, я радовалась только, что Сашка не пострадал. Встав с земли, я пошла по обочине по направлению к дому, надеясь, что какая-нибудь попутка меня подберет. Я даже не обернулась, но чувствовала, что муж еще долго изрыгал мне в спину ругательства. Когда я была уже дома, приехал и он на помятой машине – хорошая техника оказалась на ходу, хотя и пострадала. Я в это время прилаживала к больной руке косынку.

«Ну? – Он встал передо мной с видом рабовладельца, желающего наказать раба. – Будешь еще воображать себя крутой водилой?»

Только кнута не было у него в руках.

«Ты трус! – сказала я ему. – Отвези меня в больницу».

Муж дал мне пощечину.

«Всякая б… будет давать мне оценки!» – сжав кулаки, прошипел он.

Я больше ничего не сказала, ушла в комнату, стала собирать вещи, которые могли мне понадобиться. Рука болела нестерпимо. Он ушел отпрашиваться к начальству, и через час мы уехали. Всю дорогу он выговаривал мне еще за то, что теперь должен взять отпуск по уходу за ребенком, в то время как у него на носу срочная работа. Как только ключица у меня зажила, я собрала Сашкино барахло, и мы с ним уехали в Читу. Там я села на поезд и вернулась домой. – Лиза залпом осушила рюмку с коньяком. – Вот и вся невеселая история моего замужества. Самое плохое, что я больше не могу никому верить.

– Что стало с твоей машиной? – спросила Нина.

– Вероятно, она так и гниет под забором в том военном городке, если ее кто-нибудь не своровал. Муж передал мне через своих родителей, что моя машина его больше не интересует. Потом он перевелся в другое место, снова женился. Сейчас, по слухам, его жена ждет ребенка. Я не желаю ей ничего плохого. Из нашего городка мне никто не пишет. Да и я никому не пишу, никому я там не нужна. Вот машину жалко. Ее, конечно, можно было бы восстановить. Но я туда уже не поеду. Специального сервиса там нет, транспортировка сожрет много денег. И самое главное, я даже не знаю, смогу ли теперь когда-нибудь сесть за руль. Я действительно тогда очень испугалась.

– Ты с тех пор не водила? – У Нины что-то мелькнуло в глазах.

– Нечего водить. У отца машину я даже боялась просить – совесть мучила: вдруг и ее разобью?!

– Одевайся! – Нина решительно потянула Лизу за рукав.

– Куда?

– Пойдем учиться водить на моей машине.

– Ты что? Мы же с тобой выпили. – Лиза смотрела на Нину, широко раскрыв глаза.

– Ничего, это как раз хорошо. Страха не будет. А ездить станем по дворам, медленно и осторожно. Во дворах ГИБДД нет. Права у тебя сохранились?

– Где-то валяются в сумочке.

– Ну, пошли! – И хотя Нина сознавала, что предприятие рискованное, интуитивно чувствовала, что должна сейчас помочь Лизе.

Они оделись и вышли на улицу. Нина щелкнула пультом дистанционного управления, послушная электроника освободила автомобиль от противоугонного замка.

– Садись! – Вообще-то Нине было очень жаль свою машину.

Лиза поколебалась и села. Нина уселась рядом с ней.

– Держи ключ зажигания, включай ближний свет и поехали! Пристегнись на всякий случай.

Лиза, всю жизнь презиравшая ремни безопасности, теперь аккуратно щелкнула язычком ремня и завела машину.

«Жизнь всему учит», – подумала Нина.

– Если бы не ремни, свернула бы я себе тогда башку, – спокойно дополнила ее мысли Лиза и медленно поехала вокруг двора, мимо стоящих кольцом дорогих машин.

«Если, не дай бог, заденем какой-нибудь джип, потом не расплатимся!» – подумала Нина.

– Выезжаем на улицу. – Она протянула охраннику пропуск, и тот открыл им шлагбаум. На улице было темно, но ясно и сухо. Выпавший снег растаял, асфальт высох. Лиза вела машину спокойно, небыстро, и Нине даже стало казаться, что рядом с ней совершенно другая женщина, а не та Лиза, которую она когда-то знала. Они покружили по тихим улочкам, проехали между дворов и вернулись обратно.

– Не знаю, как на проспектах, а здесь ты водишь нормально! – похвалила Нина, когда они остановились. У Лизы блеснули глаза.

– Спасибо тебе!

– Не за что! Пойдем теперь допивать чай?

– Мне пора домой, уже поздно. Я очень рада, что тебя повидала. – Лиза взяла с заднего сиденья свою сумку.

– Хочешь, я подвезу тебя до метро?

– Я лучше пройдусь пешком. Хочу побыть одна, подышать воздухом. Спасибо тебе за все.

– Заходи еще! – пригласила Нина и, когда поднялась в собственную квартиру и посмотрела на пустой стул, на котором час назад сидела Лиза, почувствовала, что этой девушки, может быть, станет ей не хватать.

У Насти была, что называется, широкая косточка: мощное, крепкое тело, сильные мышцы. Она двигалась быстро, упруго, что придавало ей сходство с хищным животным – когтистым и хитрым. Нина принадлежала к другой породе. Ее фигура, с годами немного расплывшаяся, вообще весь облик свидетельствовали отнюдь не о решительности и быстроте, а скорее о задумчивости и мудрости – такими бывают высокие сосны в бору, с толстыми стволами, пушистой зеленой кроной на верхушке и смолистым запахом загорелой от солнца коры. И глаза у Нины были не страстные, влажные, как у Насти, а спокойные серые, матовые, только лишь иногда казавшиеся темными. Но вот прически у обеих женщин и вправду были одинаковые, что свидетельствовало не столько о схожести вкусов, сколько о манере наших мастеров-парикмахеров стричь всех под одну гребенку.

Итак, в этот вечер обе женщины – Нина и Настя – укладывали одинаковые прически, но мысли у них были разные. Вообще-то Нина находилась в собственной квартире, а Настя – в Юриной. Нина, двигая щеткой для волос сначала с левой стороны направо, а потом обратно, размышляла не о себе. Она думала о Лизе и ее парике. «Немудрено, что после таких переживаний у девочки волосы на голове не растут! Ей нужен хороший психотерапевт, но она к нему не пойдет – не позволит профессиональная гордость. Куда это может завести? Неизвестно. Надо ей как-то помочь». И Нина решила, пока она не работает, разузнать, что пишут по этому поводу в Интернете.

Настя, водя расческой справа налево, в свою очередь, размышляла, правильно ли она сделала, что послала Юрия в гости к Елене Сергеевне. Она должна была найти союзницу в лице его матери.

Прошло уже больше месяца с тех пор, как она нанесла визит в фирму, где работали Нина и Юра, и с той запомнившейся ей ночи, когда Юра вернулся домой под утро. С тех пор Юра приходил хоть и поздновато, но каждый день, и Настя пока претензий к нему не предъявляла. На ее вопросы, где же он бывает после института, Юра уклончиво отвечал, что бродит по книжным магазинам, и на самом деле это было правдой. Во всяком случае, количество книг, которые он приносил домой, все увеличивалось. Настю пугало, что так он истратит все деньги, которые заработал на фирме, но возражать она пока боялась. Иногда она обнаруживала в его карманах чеки из книжных магазинов, они ужасали ее стоимостью книг, но совпадали с короткими рассказами Юры о его местопребывании, что заставляло Настю пока мириться с этими обстоятельствами.

Незаметно и скучно миновал Новый год, в институте у Юры началась сессия, с матерью он давно помирился – в общем, жизнь текла. Но все-таки некий червь сомнения не давал Насте расслабиться. Из-за этого она пребывала в несвойственной ей растерянности – Юрина жизнь благодаря ее усилиям возвратилась на круги своя, но Настя не добилась в принципе того, что хотела. Ей нужны были деньги, обеспечивающие стабильное положение в жизни и все атрибуты внешнего успеха. Пока же она получила только Юру, однако он стал другим, мыслями и планами с ней не делился и вообще разговаривал мало. Ей даже иногда хотелось остаться одной – довольно тягостно оказалось терпеть любовника, не желающего с тобой общаться. Поэтому сегодня она отпустила Юру к матери с легким сердцем.

Она никогда не вспоминала о том, что явилась причиной возникшего между ним и Еленой Сергеевной недоразумения. Наоборот, своими высказываниями Настя каждый раз напоминала Юре о том, что нет в мире лучшей невестки – любящей, уважительной, доброй.

«Ты вряд ли найдешь другую женщину, такую, как я», – было скрытым лейтмотивом всех ее разговоров.

Юру, много лет имевшего дело со студентами, провести было нелегко, но иногда он вполне позволял себя обмануть: студентам он все равно предпочитал чаще ставить тройки, чем «неуды», а уж с Настей ему и вовсе не хотелось связываться. Доказать ей что-либо было невозможно, если она сама не хотела изменить свои взгляды. Поэтому он пришел к выводу: уж если не получается с ней разойтись, пусть она даст ему возможность спокойно погрузиться в его книжный мир, где ему так спокойно и интересно жить. Он скучал и по общению с матерью, но, помня скандалы, которые устраивала по этому поводу Настя, предпочитал теперь у матери не ночевать. К Артуру Юра не ходил, считая, что не имеет права перебегать Нине дорогу.

Он часто вспоминал Нину, их милые вечера за совместной работой, ту единственную поездку к ней домой. У него даже щемило сердце от чего-то несбывшегося, недостижимого. С Ниной были связаны Юрины смутные представления о том, что встречаются иногда спокойные и покладистые женщины, не похожие ни на его бывшую жену, ни на нынешнюю подругу. Юрий думал, что с Ниной ему, наверное, было бы комфортно жить, но Настя – он отчетливо это понимал – превратила бы их жизнь в ад, поэтому до нынешнего дня он и не думал предпринимать решительные шаги. Юра был достаточно умен, чтобы представлять, что его смутные мечты о комфортном существовании, по сути, являются уходом в прошлое, погружением в детство, когда он постоянно чувствовал всеобъемлющую любовь и заботу матери.

«Женщина, конечно, может для достижения своих целей на время притвориться, что относится к тебе как мать. Это, например, сейчас практикует Настя, – размышлял он. – Но со временем притворство превратится в лучшем случае в раздражение, в худшем – в ненависть».

«Ты хочешь, чтобы я возилась с тобой, как твоя мамочка?!» – это был один из самых мягких возможных вариантов ссоры, проигрываемых в его сознании.

При этом Юра прекрасно знал, что каждая женщина терпеть не может, когда мужчина становится при ней беспомощным ребенком, но в то же время сама мечтает о том, чтобы муж относился к ней, как хороший отец к маленькой дочери. И поскольку Юра уже давно был рьяным сторонником эпикурейства, он выработал для себя принцип не бросаться от женщины к женщине, не заводить авантюрных романов. Его вкусы, между прочим, диктовали и выбор книг: он никогда не покупал детективы, а предпочитал литературу образовательную, среди которой выделял мемуары исторических деятелей. А настоящим его коньком была эпоха раннего христианства. Короче, Юра понимал, что он обречен.

Однажды, направляясь к матери, он встретил в метро девушку из фирмы Артура. Бывшая коллега и рассказала ему, что Нина ушла с работы.

«Может, она заболела?»

В тяжелую болезнь, заставившую Нину уйти с работы, как-то не верилось. Весь вечер у Елены Сергеевны Юра был рассеян, а на обратном пути решительно свернул со своей ветки и поехал к Нине. О Насте он в этот момент не подумал. Он просто забыл о ней, как забывают люди о каких-то несущественных для них вещах. Причем забыл без всякого волевого усилия – так психологи советуют не думать о неприятном. Найти Нинин дом оказалось делом непростым – он ведь только однажды приезжал туда. Юра пошел наугад, стараясь восстановить в памяти обратную дорогу, по которой шел от Нины ночью. Но, увидев дом, он сразу вспомнил и подъезд, и квартиру. Он вошел во двор, и охранник почему-то беспрепятственно пропустил его, как старого знакомого. У подъезда Юрий увидел припаркованную Нинину машину, и это укрепило его в уверенности, что он не ошибся адресом. Бампер к бамперу с ее изящной машиной стояло механическое чудовище – мощное и грязное. Юра ощутил нечто вроде ревности, будто увидел рядом с Ниной сильного здорового мужика.

«Будет неудобно, если она не одна», – подумал он, но все-таки вошел в подъезд. Конечно, нужно было предварительно позвонить, но он, такой способный к математике, был не в состоянии запомнить ни одного номера телефона. Всякие оргтехнические штучки, которые довольно часто дарили ему по праздникам студенты, он тут же передаривал случайным знакомым, так как слабости к девайсам не имел. Записать в память мобильного телефона ее номер он тоже не удосужился – терпеть не мог автоматику и поэтому по старинке держал старую записную книжку в картонной обложке. Но сейчас книжки у него с собой не было. Поэтому, рискуя оказаться в смешном положении и положившись только на удачу, поднялся на лифте и позвонил в дверь Нининой квартиры.

Она открыла не сразу. Сначала раздались чьи-то шаги, шуршание, смех, потом кто-то посмотрел в глазок, до Юры донесся чей-то возглас, затем на минуту все стихло, и наконец дверь открылась. Перед Юрой стояла удивленная и даже несколько озадаченная Нина. За ее спиной он увидел ярко залитый светом коридор, чьи-то пальто и куртки, сваленные на диванчике. До него донеслись хихиканье и возбужденный шепоток. Юра сделал шаг назад.

– Я, должно быть, не вовремя, у тебя гости?

Он уловил в голосе Нины некоторое замешательство:

– Я тебя не ждала…

– Что ж, я приду в другой раз.

– Ты не позвонил… – Она не знала, что делать.

– Конечно, нужно было позвонить. – Он неловко стоял и переминался с ноги на ногу. Потом так же неловко, боком, стал отходить к лифту. Нина, оглянувшись, ухватила его за рукав пальто.

– Нет уж, входи, раз пришел! – Она отошла от порога и широко распахнула дверь. – Увидишь, что тут у нас происходит. – Она загадочно улыбнулась. – Ты не будешь лишним!

Юра немного помедлил и шагнул в коридор. Из кухни навстречу ему вышли две женщины. Одну, которая была моложе, он знал – ее звали Лиза. Вторую даму – пышнотелую, постарше, он не встречал раньше. Но у нее был такой распространенный в Москве приятный тип внешности, что Юре показалось, будто он знаком с ней давным-давно.

– Это моя подруга Татьяна. А с Лизой вы знакомы, – сказала Нина и, как ему показалось, посмотрела на подруг с интересом: было ощущение, что ей самой захотелось узнать, что изменится в их обществе с приходом Юры. Во всяком случае, он подумал, что Нина преследует какую-то тайную цель.

Ему стало неловко, что он нарушил покой этого маленького общества, Юра почувствовал себя слоном, разгромившим посудную лавку.

«Посижу минутку, спрошу, почему Нина не работает, и уйду», – решил он. Но Нина сразу потащила его за стол, уставленный закусками и бутылками. Знойная женщина Татьяна, предварительно осведомившись, не за рулем ли он, налила Юре в бокал чего-то очень крепкого. Нина положила полную тарелку вкусной еды, Лиза в рыжем парике сидела напротив него, призывно улыбаясь. Ему стало хорошо. Все чокнулись, он выпил содержимое бокала до дна и вскоре опьянел. Правда, где-то в подсознании у него осталась мыслишка, что его специально хотят напоить, но Юрий так устал от своей домашней возни, от скрытого недовольства, от самого вида Насти, что чужое намерение в эту минуту совпало с его собственным. Вскоре он уже перестал понимать, почему не бывает в компании этих чудесных женщин постоянно, зачем ушел из Нининого дома куда-то в ночь несколько недель назад и почему явился к ней только сегодня, а не гораздо раньше. Потом он еще помнил, что Лиза засобиралась ехать домой и предложила его подвезти, но Юра отказался, заявив, что ездит только с Ниной. А когда вся компания высыпала вниз к подъезду провожать Лизу и решившую ехать вместе с ней Татьяну, он убедился, что мощное чудовище, стоящее впритык к Нининой машине, принадлежит не кому-нибудь, а рыжей журналистке.

С нескольких попыток Лиза осторожно вывернула с обочины на тротуар, причем Юра помогал ей активнее всех: бегал перед машиной вперед и назад, смешно размахивал руками, показывая расстояние, отделяющее Лизин джип от Нининой машины, так, что Нина испугалась, что Лиза задавит его. Впрочем, Лиза совершенно спокойно выехала со двора, и Юра увидел, как из ее машины ему прощально машет Татьяна. На обратной дороге в подъезде он уже крепко держался за Нину, чтобы не упасть на скользком полу; в лифте, опираясь спиной на противоположную стенку с зеркалом, признался в любви, а вернувшись в ярко освещенную кухню, понял, что плохо себя чувствует, и жалобным голосом попросил кофе. Пока Нина варила кофе, Юра с воодушевлением рассказывал ей про затюканного и пугливого императора раннехристианской эпохи Тиберия, а потом, пока она наливала кофе в чашку, вышел в комнату, рухнул на широкий диван и мгновенно заснул с ощущением счастья и легкой улыбкой на губах.

Настя терпеливо ждала Юру до одиннадцати вечера. После того как начался последний выпуск телевизионных «Новостей», она решительно стала листать Юрину записную книжку, в которой довольно быстро отыскала и адрес, и телефон Нины. Но звонить сопернице по здравом размышлении Настя не стала. В этом не было никакого смысла: допустим, Нина ответила бы, что Юры у нее нет. Как узнать, правда ли это? Почему-то Настя решила сразу, что Юра загулял. Простая мысль, что его, задумавшегося о Тиберии, могла сбить машина, даже не пришла ей в голову – то ли так сработала интуиция, то ли у эгоистов все мысли направлены в первую очередь на себя. То, что Юра все-таки загулял, было для Насти не просто оскорблением, но крахом налаженного порядка и всех устоев. Она с таким терпением наставляла его на путь истинный, и вот он опять сорвался! Настя не принадлежала к той породе женщин, из которых выходят, к примеру, жены рок-певцов, самодеятельных бардов и артистов театров. Для этих товарищей явиться вовремя домой – вещь небывалая, и любящие сердца дрессируются быстро. Настя любила во всем порядок. Закончилась работа – сразу домой. Ужин, телевизор, теплые объятия – плата за послушание. Поэтому Настя и решила сразу ехать к Нине. Если Юры у этой женщины нет, она извинится – и все. Если же блудный мужчина там – мало никому не покажется. Настя больше не собиралась сдерживать себя во имя приличий. Выцарапать глаза сопернице и надавать пощечин неверному – было самое малое, на что она рассчитывала. Итак, в половине двенадцатого ночи Настя вышла из дома, готовая к борьбе не на жизнь, а на смерть. Но то ли иногда бес шутит с нами, то ли бережет Господь, однако первая цифра в трехзначном номере Нининой квартиры была записана неразборчиво, в результате чего Настя оказалась перед совершенно другой дверью соседнего подъезда. Она дождалась жильца, который открыл бы ей дверь подъезда. Им оказался плотный чернявый человек в дубленке и большой меховой шапке, приехавший на блестящей черной машине. Волей судьбы она поднялась с этим человеком в лифте на один и тот же этаж. Настя заметила, что он с интересом посмотрел, как она нажимает кнопку звонка, но, ничего ей не сказав, открыл дверь квартиры напротив своим ключом и исчез. Дверь за ним бесшумно закрылась, и тогда Настя стала звонить более настойчиво. Никто не открывал.

«Прячутся, гады!» – решила она и стала колотить в дверь кулаком. Это тоже не помогло, и Настя, уже разъярившись, расстегнув меховой полушубок, несколько раз пнула дверь ногой.

После этого соседняя дверь приоткрылась.

– Эй! Извини, пожалуйста, разве пожар? – поинтересовался тот самый солидный господин – он уже снял верхнюю одежду и остался в деловом костюме. – Зачем такую хорошую, дорогую дверь портишь?

Настя повернулась к нему, достала из кармана носовой платок, вытерла пот со щек и лба.

– За этой дверью живет бесчестная женщина! – сказала она. – Она у меня мужа увела!

– Не может быть, дорогая! – удивился солидный мужчина. – За этой дверью моя двоюродная сестра живет! С мужем и тремя детьми. Не могла она никого увести, я бы знал. И вообще сейчас их нет, они за границу отдыхать улетели!

– Я знаю, что говорю! – Настя достала листок с адресом и вслух его прочитала. – Не ошибаюсь?

– С адресом не ошибаешься, – подтвердил тот. – Но с сестрой ошибаешься! Она порядочная женщина, мать троих детей! Зачем ей чужого мужа уводить? В нашей семье такого позора никогда еще не было!

– Не было, так будет! – запальчиво сказала Настя. – Я вам такое устрою, что век помнить будете! – Она снова лягнула дорогущую дверь.

– Э, погоди, дорогая, не спеши! – поднял перед собой обе руки сосед. – Ты ведь не сумасшедшая женщина, нет? Как тебя убедить, чтобы ты скандала не поднимала? Муж моей сестры такой большой, хороший человек, а ты говоришь какую-то неправду! Не надо скандалить! Моей сестре плохо будет! Нам всем плохо будет! А дети? Ты о них подумала?

– Плевать я на них хотела. Сейчас мне очень плохо! – Настя опять пихнула дверь. В еще одной квартире на площадке послышалось какое-то движение и щелкнул затвор замка.

– Да вызови ты милицию, Рустам, и дело с концом! – пропищал из-за двери женский голос. – Я бы сама вызвала, да мужа дома нет!

– Э, зачем милицию, не надо милицию! Такая хорошая женщина! – миролюбиво проговорил Рустам. – Я, кажется, знаю, как тебя убедить! Заходи ко мне, дорогая, я тебе фотографию моей сестры покажу! Тогда ты поймешь, что ошиблась, и спокойно пойдешь к себе домой. Будешь кушать, спать, хорошо жить… Зачем ночью скандалить?

– Не нужна мне фотография, – пробурчала в раздражении Настя, но сомнение в ней поселилось. Главным образом подозрительным показалось упоминание о детях. Настя допускала, что у Нины мог быть ребенок, но чтобы трое и муж – человек с Кавказских гор? Как-то это не вязалось с ее обликом.

«Что я теряю? – подумала она. – Вид у этого человека приличный, машина – дорогая, не съест же он меня, не убьет? А я уж буду тогда в полной уверенности, что Нину здесь искать не стоит».

Она вошла в квартиру и замерла: всюду было светло, просторно. Такой приятной, мягкой восточной роскоши Настя никогда еще не видела. Квартира оказалась чем-то вроде ханского дворца. Внутренние стены были сломаны, посередине помещения располагался большой зал, из которого в разные стороны вели резные двери с золочеными ручками и с закругленными верхушками, как в мусульманских мечетях. Полы были устланы пушистыми коврами, по периметру зала располагались низенькие шелковые диваны, у одной стены стоял огромный деревянный резной сундук-шкаф с позолоченными и эмалевыми инкрустациями на крышке. Мужчина открыл боковую дверцу сундука, там оказался шкаф с полками. Он достал альбом.

– Проходи, дорогая, посмотри сама!

Настя никак не могла ходить в грязных сапогах по расписным коврам. Мужчина смотрел на нее. Настя секунду подумала, решительно сняла сапоги, скинула полушубок, бросила его на ковер и, ступая в колготках, подошла к мужчине.

– Прошу садиться! – вежливо пригласил он ее на диван, и вскоре Настя увидела на фотографии его самого, еще одного представительного мужчину, троих детей разных возрастов и среди них молодую женщину восточного типа, совершенно непохожую на Нину.

– И эта женщина точно живет в соседней квартире? – на всякий случай еще раз спросила она.

– Зачем бы я стал тебе врать, дорогая! – прижал хозяин обе руки к сердцу. – Зачем нашей семье такой позор! Да я сам бы первый поговорил с сестрой, а тебе спасибо сказал, что сюда пришла!

– Ну извините тогда, ошибочка вышла! – Настя вернула мужчине альбом и встала с дивана. – Вот ведь как интересно получается: у вас измена считается позором, а у нас – пустяком! Одним удовольствием! – Она покачала головой и пошла за своим полушубком.

– Э, дорогая! Ты не совсем права! – Рустам с интересом посмотрел на ее плотные, обтянутые черными колготами, аппетитные икры. – Для женщины измена мужу – позор! А мужчине разрешается многоженство!

Настя, почувствовав его взгляд, обернулась.

– Не торопись, дорогая! Такая красивая женщина, как ты, не должна бегать за мужчинами! Они сами будут выстраиваться к тебе в очередь, а ты только пальчиком указывай – то хочу, это хочу!

– Ага! Сладко говорите! – Настя покачала головой.

– Верно тебе говорю, дорогая! Присаживайся, отдохни! Гостьей моей будешь! Чай сейчас приготовлю!

Что может быть приятнее восточного гостеприимства? Настя вздохнула, снова опустила на пол свой полушубок, прошла по мягким коврам в комнату, села.

Хозяин Рустам полушубок поднял, встряхнул, куда-то унес.

– Я его на вешалку повешу. Что за мех у тебя, дорогая?

– Козлик, – ответила Настя и чуть не заплакала. Когда-то действительно это был модный мех, но с тех пор уже столько времени утекло, а она все донашивает своего старенького козла. Уже и по рукавам швы кое-где распоролись, и подол обтрепался. И почему-то упоминание об этом козлике навело ее на мысли о Юре.

– Да, видно, муж у тебя не богат! – Рустам появился с подносом, на котором стояли серебряный, очень изящный заварочный чайник и хрустальные кружечки с извитыми ручками – что-то среднее между бокалами для глинтвейна и пивными кружками.

– Какие интересные! – повертела Настя кружку в руках.

– Нравится? Возьми ее себе! Это мой подарок тебе, дорогая!

– Ну что вы, зачем же? По какому случаю?

– По случаю нашего знакомства! – Рустам снова исчез и очень быстро вернулся с вазочками какого-то тягучего варенья и круглых печений, обмазанных медом и орехами.

Она посмотрела на Рустама. Глаза у того горели восточным огнем, щеки раскраснелись, а его довольно значительная полнота, спрятанная в европейского покроя костюм, придавала ему сходство с арабским шейхом, только не хватало темных очков и белого покрывала на голове. Настя вдруг почувствовала себя Шахерезадой, готовой рассказывать сказки хоть до утра.

– Попробуй варенья из айвы, дорогая! Моя мама варила! – угощал ее Рустам. И совершенно обалдевшая от своего визита Настя постепенно забыла о Юре, о Нине, о том, зачем она сюда пришла, и смотрела на нового знакомого с плохо скрытым восторгом: вот перед ней был настоящий мужчина! Вежливый, обходительный, услужливый, рядом с которым не стыдно быть Шахерезадой!

Их разговор перешел далеко в ночь. Настя уже угощалась каким-то сладким вином и даже забыла о том, что вообще-то ей надо двигаться в обратный путь. Ее обаятельный хозяин тоже не вспоминал об этом и все рассказывал о каких-то своих знакомых, все сплошь больших начальниках и руководителях фирм, и о своей важной роли при них. Он потчевал ее рассказами о своей жизни до перестройки, когда он, как выразился, бегал по кавказской деревне голопузым мальчишкой, рассказывал о своей сестре, замечательной женщине, братьях, их женах, племянниках и в основном о том, кто из них чего в жизни добился. И как поняла Настя, был только один человек в его родне, не пользующийся уважением и успехом, – какой-то парень, чей-то внучатый племянник, художник, который в настоящее время скитается по Европе и рисует на улицах портреты туристов.

– А твой муж чем занимается, дорогая? – спросил ее наконец Рустам.

И Настя, почувствовав к этому человеку доверие, призналась ему, что Юра ей вовсе не муж, но она хотела бы за него выйти, потому что ей надоело быть не замужем и надоело не иметь своего дома.

– Понимаю, – значительно посмотрел ей в глаза Рустам и тоже сделал признание. Оказывается, у него было две жены. Одна на родине, в селе, где он вырос и где его женили сразу после армии, а вторая еще в одном городе, тоже на юге. На этой женщине он женился несколько лет назад. У обеих жен есть от него дети, у каждой – хороший дом, и он с удовольствием содержит обеих. Только в Москве – Рустам грустно покачал головой – у него нет пока жены, потому что не встретилась еще ему такая женщина-москвичка, которой он мог бы доверять и которая бы относилась к нему честно.

– Что значит «честно»? – спросила Настя, подумав, что, пожалуй, она согласилась бы занять вакантное место.

– Я врать не люблю, – пояснил ей Рустам. – Москвички – что? Не умеют жить коллективом. Каждая хочет перетянуть одеяло на себя. Хочет, чтобы я был женат только на ней, а с другими женами развелся. А куда я прежних жен дену? И детей? Нет, – Рустам покачал головой, – я всех люблю. Если со мной будут поступать честно – я и сам честный человек. Если найду такую женщину – сразу женюсь! Куплю ей дом, пусть заводит хозяйство, рожает детей, но измены не потерплю. Голову ей тогда мои люди отрежут!

– Дом? – удивилась Настя. – А чья же это квартира?

– Моя, но это квартира так себе, для представительства. Дом должен быть другой – солидный, прочный…

«Ничего себе!» – подумала Настя и спросила:

– А третья жена какой должна быть национальности? Русской? Или с Кавказа?

– С Кавказа две жены у меня уже есть, – важно ответил Рустам. – Теперь для разнообразия другую женщину хочу! Знаешь, у поэта Пушкина есть произведение «Бахчисарайский фонтан». Много было у хана жен, но все восточные женщины, а хан полюбил славянку!

– Угу! – Настя «Бахчисарайский фонтан» уже подзабыла, но смутно представляла себе, что история в этом Бахчисарае случилась неприятная.

– Вот так-то! – назидательно произнес Рустам.

– Как же мне теперь до дома добраться? – вспомнила Настя, вежливо поблагодарила за чай, встала с дивана и посмотрела на часы. – Метро закрыто, на частника у меня денег нет.

– А зачем тебе домой, дорогая? – широко улыбнулся Рустам. – Оставайся здесь! Час поздний, я тебе спальню для гостей покажу…

Собственно, этого предложения Настя и ожидала, но, когда очутилась во внутренних покоях и увидела роскошную резную постель, покрытую не синтетикой, нет, а настоящим шелковым, вышитым, нежно-голубого цвета покрывалом, то завизжала от восторга, запрыгнула на нее и раскинулась на шелковых подушках.

«Пусть меня выносят силой, – подумала она. – Сама я отсюда никуда не пойду!»

И когда наутро Рустам принес ей кофе в постель и сказал, что на работу ей больше ходить не надо и что сейчас он ненадолго отлучится по делам, а когда вернется, они поедут в самый лучший ювелирный магазин и купят ей колечко, какое она захочет, а потом еще новый полушубок, Настя потянулась на прохладных простынях со всей своей кошачьей грацией и подумала: «Вот уж свезло наконец в жизни, так свезло!»

18

Не оглядывайся назад!

Маргарет Митчелл, американская писательница

Кто знает, где проходит граница между неудавшейся жизнью и счастливой?

Агата Кристи

Лиза неожиданно для себя стала у Нины частой гостьей. Тому вечеру, когда вдруг явился Юра, предшествовали несколько странных для Лизы дней. Она почувствовала, что ее таинственным образом тянет к Нине. Женщина, которую несколькими годами ранее Лиза искренне презирала, теперь стала для нее ближе матери. «Кто изменился? – думала Лиза. – Я или она?»

Нина никогда не умничала, не кричала, не спорила о политике, не рассказывала поучительных историй. Она жила естественно и незаметно, как течет вода из водопроводного крана, и строгая необходимость этого течения видна только тогда, когда она почему-либо прекращается. В какое бы время Лиза ни прибегала к ней – а видеться с Ниной стало для нее потребностью, – ее старшая подруга занималась вполне обыденными вещами: готовила очень простую еду, читала газеты или книги, иногда мыла голову или накладывала на лицо крем, но все эти простые действия Нина совершала тихо, без разговоров, без свойственного очень многим женщинам ажиотажа. Лиза заметила, что Нина никогда не ходит «на охоту», то есть никогда никому не желает специально нравиться.

«На чем зиждется ее спокойствие? – думала Лиза. – Как она относится к своей жизни? К своему совершенному одиночеству?»

Нина никак не определяла это в разговорах с Лизой. И именно потому, что Нина никогда не поучала, не навязывалась, не кокетничала, Лиза теперь чувствовала постоянную потребность видеть ее и общаться с ней.

Лиза никогда не замечала, чтобы Нина скучала. Иногда ей казалось, что та чего-то ждет, незаметно, но постоянно, как, бывает, холодным, вьюжным февральским днем тонкая веточка мерзнет на ветру, но исподволь уже готовится распустить почки.

Как-то Лиза не удержалась и спросила об этом.

– Ничего не жду, просто отдыхаю, пока у меня есть деньги, – ответила, к ее удивлению, Нина. – Такое, оказывается, наслаждение быть незанятой! – пояснила она. – Вставать, когда хочешь, есть, когда хочешь, идти, куда хочешь… Я раньше никогда не испытывала этого состояния. Сначала училась, потом ухаживала за мужем, потом работала. А теперь просто живу, наслаждаюсь жизнью.

Это Лиза понимала. Сама она уставала до изнеможения, но, начав свою гонку по жизни, уже не могла остановиться. Она хотела сделать карьеру в журналистике и делала ее. Времени видеться с Ниной у нее было не так уж много, но, поручив сына матери, Лиза внезапно обнаружила, что облегчила себе жизнь. Она уже не вникала в то, что мать слишком потакает Сашкиным капризам или говорит ему не совсем то, что нужно. Лиза прощала все, думая, что так будет легче им обеим: мать, заботясь о Сашке, постепенно успокоится после смерти отца, а она сама получит больше возможностей для развития. Единственное, что ей очень не нравилось, – мать постоянно сюсюкала.

– Ты делаешь из него девчонку! – как-то, не выдержав, сказала Лиза.

– Уж кому на роду что написано, – ответила мать.

Лиза потом долго думала над ее словами. Опыт – вторая мудрость. Мать потом пояснила, что она имела в виду.

– В каком человеке что заложено, – сказала она. – Вон тебя воспитывала девочкой, а ты была всегда хуже сорванца. И сейчас, даже когда ты выросла, характер у тебя все равно остался мужской. Как тебя ни переделывай – ничего не получится. Если ребенок до поры до времени ощущает потребность в ласке – пусть он ее получает. А потом поглядим, что из него будет!

– Ты нарушаешь все основы нашей педагогики! – заметила Лиза.

– Да бог с ней, с педагогикой! – ответила мать. – Колонии и тюрьмы переполнены людьми, выросшими на нашей педагогике. Что-то, значит, не все в этой педагогике в порядке!

Лиза решила написать об этом большую статью.

И в тот вечер, запомнившийся Лизе, они с Ниной вначале говорили о воспитании детей.

– Ты никогда не хотела иметь ребенка? – спросила Лиза.

– Может быть, и захотела бы, произойди это, как у большинства других женщин, естественным образом. Но поскольку само собой это не случилось, я не стала настаивать и переделывать природу.

– Ты не скучаешь без ребенка?

– Скучаешь тогда, когда у тебя уже что-то было, а потом исчезло. Когда не знаешь, как это бывает, то и не думаешь об этом.

– Большинство людей считают, что рождение детей и их воспитание – необходимое занятие для женщины, – заметила Лиза. – Без этого женщину и женщиной-то назвать нельзя.

Она задумала еще одну статью на эту тему, но боялась своим вопросом обидеть Нину.

– Мне кажется, это весьма условное представление, – ответила та, и Лиза поняла, что «детские» проблемы Нину действительно не волнуют. – Иногда посмотришь, – уточнила Нина, – молодая мать не только воспитать ребенка не в силах, но даже и выкормить его самостоятельно не может. А все ей хочется быть большой девочкой с настоящей куклой. Я думаю, это оттого, что общество подвержено стереотипам в распределении ролей между людьми. Даже психологи, навязывая мужчинам и женщинам разные роли, будто не замечают, что многие дети не вписываются в их представления. Есть женщины злые, нетерпеливые, неумные и жадные. Им нельзя доверять воспитание детей. Но для того чтобы быть матерью, не надо иметь диплом и определять индекс интеллекта, поэтому у нас и рожают все, кто считает, что женщине без этого никак нельзя. Мне кажется, неправильно. Многие мужчины – прекрасные воспитатели. Они любят заниматься с детьми, возиться на кухне, ходить по магазинам… А общество заставляет их играть совершенно несвойственную им роль – быть добытчиками. Вот часто и получается, что умные и добрые отцы, которые могли бы превосходно воспитать детей, становятся обузой для семьи, никчемными работниками на службе только потому, что у них другое призвание. А женщины, которые через пару месяцев после родов рвутся изо всех сил на работу, должны, обливаясь слезами, заниматься ненавистными им делами – кормить, поить, укладывать спать, терпеть капризы, пускай даже у одного, своего собственного ребенка. Этим людям поменяться бы ролями в семье – но нет, они не могут себе этого позволить. Женщины, и в первую очередь сама жена, будут смеяться над этим мужчиной, приятели по мужской стае отвернутся от него, хороший человек превратится в изгоя. Последствия ясны: пьянство, деградация, смерть. Роли определяют весь спектакль, который мы называем жизнью.

– Но ты ведь, насколько я понимаю, относишься к жизни не так? – Лиза боялась пропустить даже словечко. Ух, какая могла бы выйти статья!

– Я получила хороший урок. Он длился тринадцать лет, мне преподал его Кирилл, если ты помнишь.

Лиза промолчала.

– Я пыталась быть женщиной в лучшем смысле этого слова, – продолжала Нина. – Более того, я пыталась быть женщиной именно в том смысле, который вкладывают в это слово мужчины. Ведь когда мужчина уверяет всех и себя самого, что жена его не любит, это означает лишь, что она недостаточно жертвует для него – своим временем, профессиональным ростом, здоровьем… Я пыталась быть безупречной женой. Я положила к ногам мужа свое образование, которое далось мне нелегко, свои взгляды на жизнь, даже настроение. Я стремилась стать для него идеалом. Я хотела быть такой, – тут Нина улыбнулась, вспомнив о чем-то, – как Патриция Хольман в «Трех товарищах». Ты помнишь Ремарка?

Лиза кивнула.

– Так вот, лишь после развода я поняла, что Ремарк, будучи мужчиной, выставил, как флаг, это пугало в серебристом платье только для того, чтобы у мужчин был романтический образ, которым они могли бы прикрываться в качестве так называемого примера и беспрепятственно управлять женщинами. Плывущая по течению, всегда улыбающаяся, всегда бездельничающая, всегда со всем соглашающаяся Патриция Хольман потому и умерла по велению автора от туберкулеза, что идеалы не могут существовать долго, они непременно развенчиваются. А мы до сих пор, как дурочки, клюем на специально подсунутый нам образ, чтобы было с кого брать пример, забывая себя в интересах мужчины и той навязанной им роли, от которой вот уже несколько тысячелетий женщины никак не могут освободиться. Вот Лев Толстой ведь не любил ту Наташу Ростову, которая в конце концов стала счастливой матерью – он придал ей все неприятные черты женщины-самки, женщины-мещанки, он показал, как всей своей жизнью, новыми потребностями она сдерживает порывы и устремления своего мужа, и имел в виду свою собственную жену Софью Андреевну.

– А сейчас ты освободилась от потребности любить? – недоверчиво спросила Лиза.

– Не знаю.

– И ты готова к одиночеству?

– Наверное.

– А если Кирилл попросит у тебя прощения и захочет опять жить с тобой?

– Нет. Это уж точно невозможно.

– И если появится новый мужчина, и он полюбит тебя, ты откажешься от него в угоду своей свободе?

– Я познакомлю его со своими взглядами. Если он не примет их, я думаю, что откажусь. Жизнь так прекрасна сама по себе, что я не хочу больше тратить ее в угоду кому-то и в ущерб себе.

И Лиза впервые почувствовала свою вину перед Ниной. Сколько же страданий пришлось пережить этой женщине, чтобы не утонуть, не увязнуть в злобе и разочаровании, а прийти к такому упрощенному, животному, в представлении Лизы, пониманию счастья? Зачем только она разбила ее семью?

У Лизы странно забилось сердце. Ее взволновали слова Нины. Чего в них было больше: эгоизма выздоравливающего человека, все силы которого направлены на то, чтобы победить болезнь, или просто желания спокойного благополучия – растительной жизни без новых тревог? И вдруг она различила в словах своей старшей подруги присутствие истинной свободы выбора. Лиза подумала, что нечто похожее на то, что говорила Нина, ощущала и она сама, когда жила с Сашкой в своей скромной съемной квартирке, – прекрасное чувство душевной независимости, силы и свободы. Ощущение той редкой радости Лиза помнила до сих пор. Теперь в доме матери было все не так: ощущение полной свободы исчезло, но Сашка находился под присмотром, и это тоже кое-чего стоило. Свобода значила очень много. У Лизы и из собственного опыта были кое-какие наблюдения на эту тему. Например, с тех пор как она стала ездить на машине отца, к ее огромному удивлению и радости, у нее на голове обнаружился легкий каштановый пух растущих волос. И хотя своим видом эти волосики напоминали нежный пушок годовалого ребенка, для Лизы это стало знаком того, что все в ее организме приходит в норму.

– Знаешь, я напишу статью, – сказала Лиза. – Эпиграфом возьму слова Джона Фаулза. Недаром его главная героиня все-таки в конце концов решает не выходить замуж за очень приличного человека. Она выбирает свободу!

Нина только пожала плечами в ответ.

– Как же у тебя оказалась отцовская машина? – Она была рада, что Лиза теперь ездит самостоятельно.

– Все просто. Мама пошла и забрала ее у теперешней официальной вдовы. Вдова не возражала – у нее остались деньги, новая квартира и еще одна машина, и поэтому она с легкостью написала на меня доверенность.

– Ты видела когда-нибудь новую любовницу своего отца? – У Нины теперь тоже была слабость. Она пыталась отгадать, что скрывается за фасадом внешне вполне благополучных супружеских пар. Ей казалось, что, каждый раз проигрывая чужие ситуации заново и примеривая их на себя, она избавляется от своей старой, давно позабытой, но сохранившейся в подсознании обиды.

– Никогда. Она меня не интересует. – При этих словах раздался настойчивый звонок домофона.

– Я никого не жду. Кто бы это мог быть? – Нина пошла к двери.

– Помнишь, когда-то я пришла к тебе с серьезным разговором по поводу Кирилла, и через несколько минут заявилась твоя подруга! – крикнула Лиза вслед. – Прости меня за тот разговор!

Нина вернулась в кухню.

– Случаются совпадения. Представь себе, это снова она.

– Теперь-то мне нечего ее бояться! – почесала голову Лиза.

Пульсатилла вошла в некотором смущении, что вообще-то для нее, как мы знаем, было совершенно несвойственно. В руках она держала хозяйственную сумку, наполненную, судя по запахам, оттуда доносившимся, чем-то очень вкусным.

– Ага! И эта дамочка здесь! – Пульсатилла покосилась на Лизу. – Ну что же, тем лучше!

Нина не без некоторой тревоги заметила зловещий оттенок в словах подруги. Лиза, давно уже не чувствующая за собой никакой вины, смотрела на Татьяну без боязни и с интересом. А та решительными движениями извлекала на стол запотевшую от холода бутылку водки, салатницу, наполненную сиренево-желтоватым содержимым, в котором без труда угадывалась селедка под шубой, и запакованную в три шерстяных платка кастрюльку.

– Что это? – с изумлением спросила Нина, не ожидавшая ни самого визита подруги, ни тем более такого кулинарного сопровождения.

– Пельмени! И не фабричные, а собственноручного изготовления! – торжественно возвестила Пульсатилла и огляделась. – Где у тебя тарелки? Надо есть, пока горячие!

– По-моему, тебя будут кормить, – тоненьким голоском протянула Лиза. – А можно мне присоединиться?

Татьяна посмотрела на нее строго:

– Не можно, а нужно! – Потом перевела взгляд на Нину. – Конечно, я не одобряю этой сомнительной дружбы между женой и любовницей, но… Есть обстоятельства, которые кое-что изменяют!

– Ты говоришь так торжественно, что можно подумать, будто тебя выдвигают депутатом в Государственную думу! – заметила Нина, накрывая на стол. Лиза быстро соскочила со своего места и стала ей помогать.

– О, как у вас тут все слаженно! – От зорких глаз Пульсатиллы не могло укрыться, что Лиза хозяйничала на кухне Нины, как у себя дома. – Что же, тем лучше! Каяться буду перед обеими!

– В чем? – хором спросили Нина и Лиза.

– Я замуж выхожу! – торжественно объявила Татьяна.

– Ну? Поздравляю! – сказала Нина. – А за кого?

Лиза села на свой стул, не спуская с Пульсатиллы широко раскрытых глаз. Ей показалось, что она догадалась, за кого та выходит замуж.

– В этом-то все и дело! – Одним движением Татьяна сорвала пробку с горлышка бутылки и разлила водку.

– Ну, за кого? – Нина тоже не могла сдержать любопытства.

– Девочки, простите меня, но я выхожу замуж… за Кирилла!

– Вот это да! Поздравляю! – с восторгом подтвердила свою догадку Лиза.

– Нашего полку прибыло! – Нина опустила глаза. Из кастрюльки с пельменями поднимался пар. Пульсатилла села напротив и гордо, испытующе на нее посмотрела.

– Лиза! Накладывай пельмени! – велела она.

Нина опустила голову на руку и стала вспоминать свое прошлое. Ситуация была вполне комической, но отчего-то ей стало очень-очень грустно.

– Что же вас всех на него тянет, будто он медом намазан? – спросила она.

Таня посмотрела на подругу, вздохнула и тоже подперла щеку рукой.

– Ну, девочки! – Голос ее прозвучал жалобно. – Вы уже попробовали, дайте и мне теперь свое счастье испытать! Я же не виновата, что мне за столько лет никто замуж не предлагал, а вот он вдруг взял и предложил. Я и не думала. Не подозревала!

Лиза смотрела на Нину и улыбалась. «Вот оно и пришло, то самое, о чем я спрашивала ее буквально сегодня! – подумала она. – Как-то теперь поведет себя ее величество Спокойствие?»

Нина еще помолчала немного, потом вздохнула глубоко, словно приготовилась теперь уже навсегда расстаться с иллюзиями, и сказала:

– Конечно-конечно! Попробовал сам, дай теперь попробовать и другому! Нет ведь пророков в своем отечестве! – Она еще немного подумала о чем-то, потом вдруг хлопнула в ладоши и громко скомандовала: – Что ж, Танька, пьем за тебя! Говорю это как старшая жена младшей жене! – Она поднесла ко рту рюмку с водкой и быстро, ловко выпила до дна. Лиза поцеловала Татьяну и выпила следом за ней. Пульсатилла опрокинула рюмку со словами: «Девчонки! Как я вас все-таки люблю!» – после чего все полезли друг к другу целоваться и обниматься. К тому времени, когда в квартиру позвонил Юра, дамы были уже сильно навеселе и на взводе.

Но Юра, понятия не имевший о подоплеке этого вечера, как истинный мужчина, полагал, что веселье вызвано только его приходом. Обнаружив исключительную доброжелательность со стороны всех трех женщин, он тоже с облегчением наклюкался. Когда же он проснулся наутро в квартире Нины, то никак не мог вспомнить самое главное: было между ними что-нибудь или нет?

Нина быстро догадалась, что Юра забыл решительно все, поэтому вначале, смеха ради, сделала вполне таинственною гримасу. Однако вскоре ей надоело наблюдать, как он мучается сомнениями, и она объявила, что ничего между ними не было. Хотя на самом деле она говорила неправду. И, несмотря на невменяемое Юрино состояние (а не исключено, что как раз и вследствие оного), все произошло настолько мило, что Нина такого качественного продолжения банкета и не ожидала. С некоторой иронией она даже подумала: «Что ж, не одной Пульсатилле счастье!»

Завтракать они с Юрой уселись в дружном молчании. Юра чувствовал себя неудобно, но не делал попытки сбежать, так как понимал: убеги он сейчас, больше здесь никогда уже не появится. Нину ситуация немного забавляла. Теперь она уже не чувствовала влюбленности, как несколько месяцев назад, но и чувства разочарования тоже не испытывала. Наоборот, проведя с Юрой ночь, Нина спокойно осознала, что он тот мужчина, с которым ей могло бы быть хорошо.

Юра барахтался между двух огней. С одной стороны, у него болела голова и поэтому просто сидеть рядом с Ниной, ничего не говоря, и пить холодную воду с лимоном было замечательно. С другой стороны, требовалось как-то объясниться. У него создалось впечатление, что Нина собиралась угостить его завтраком и выпроводить восвояси. Но там его ждала Настя, а очутиться с ней с глазу на глаз было бы невыносимо.

Наконец Нина спросила, наливая кофе:

– Ты не опоздаешь на работу?

– В институт мне к четырем, а больше я нигде не работаю.

– А у Артура? – Нина удивилась. Она считала, что Юра должен был возглавить вновь созданный отдел.

– Я не был там с того вечера, как ты оттуда ушла.

Нину будто поразил столбняк.

– Но ведь Артур сделал тебе предложение?

– Я не хотел перебегать дорогу тебе.

Чтобы мужчина не принял повышение по службе из-за женщины… Это было нечто из ряда вон!

– Ты отказался?

– Я ушел, чтобы не создавать конфликтной ситуации.

Юра выпил кофе, но от еды отказался. Они еще посидели молча. Нина переваривала услышанное. Вдруг Юра заискивающе сказал:

– Слушай, у меня так болит голова! Можно я полежу у тебя немного?

Нина вздохнула.

– Если честно ответишь на мой вопрос. Почему в ту ночь, когда ты сказал мне, что отправишься к друзьям, ты оказался у этой женщины?

Юра не стал думать, как ответить. Голова так раскалывалась, что напрягаться, дабы соврать покрасивее, возможности не было.

– Я сказал тебе про друзей, чтобы ты не волновалась. На самом деле к друзьям ехать было поздно – они живут очень далеко, на другом краю Москвы. И жалко было Настю. Она бы не спала до утра, а потом побежала бы меня разыскивать. Мне было жалко вас обеих – и тебя, и ее.

– Ну что ж, ответ принимается. – Нина знала, что правда в таких случаях лучше, чем ложь. По этому ответу она по крайней мере могла судить о Юрином характере.

«Он добрый, а это неплохо. Другое дело, что доброта приводит к бесконечным переживаниям». Она спросила:

– Но сейчас, когда ты сидишь у меня, Настя тоже волнуется?

– Да, наверное, волнуется, – поморщился Юра. – Но пусть уж теперь она свыкнется с мыслью, что я окончательный подлец, идиот, дрянь, кто угодно. Я согласен на все, только бы она оставила меня в покое. Самое главное, что, пока она живет в моей квартире, мне некуда деться.

Нина еще немного подумала.

– У меня не отель, в котором можно в любое время забронировать номер, но можешь считать, что я пригласила тебя погостить.

Юра вздохнул:

– Не хочу подвергать тебя риску. Настя достанет меня из-под земли. Придется мне и в самом деле ехать к друзьям. Полежу немного и поеду на работу. А потом уже к ним.

– Лежи. – У Нины наступила апатия. Она не знала, что еще ему сказать.

– Посидишь со мной немного? Ты не торопишься?

– Посижу.

Она поправила ему сбитые за ночь подушки, встряхнула одеяло. Юра деликатно спросил:

– Можно раздеться?

Она усмехнулась:

– Можно.

Чтобы его не смущать, Нина вышла в кухню, убрала грязную посуду. Потом услышала слабый голос:

– Нина, иди сюда!

Она подошла. Он лежал на ее диване с совершенно больным видом. Несчастный подросток, запутавшийся в подружках.

– Дай мне руку!

Нина присела к нему на край постели и инстинктивно втянула живот, чтобы не выпятилась предательская складка на талии. Юра взял ее руку, поцеловал. Потом приподнялся, приблизил свое лицо к ее шее и стал принюхиваться, шумно, как собака.

– Ты чего? – Нина испугалась. Она вспомнила, как Кирилл, когда она завязывала ему галстук, говорил, что руки у нее пахнут луком. Она даже поднесла к носу ладонь и понюхала.

– По-моему, ты меня обманываешь! – наконец сказал Юра и заглянул ей в глаза. – Ночью у нас что-то было! Теперь я знаю тебя по запаху!

Нина промолчала.

– Чудесный запах! – Юра притянулся к ней поближе и ткнулся в шею всем лицом. – Я мог бы нюхать тебя очень долго!

– Ну, нюхай!

Они напоминали животных. Принюхиваясь и ласкаясь, они будто знакомились друг с другом заново, а когда обнаружили, что оба, совершенно умиротворенные, обессиленные и в то же время наполненные новыми, глубинными силами, лежат обнаженные рядом, будто Адам и Ева, Юра сказал:

– Мне кажется, я мог бы нюхать тебя всю жизнь.

– Это ты подлизываешься, чтобы не ехать к друзьям? – спросила Нина. – Я тебя и не гоню!

– Нет! Я поеду, я просто так сказал! Животные находят друг друга по запаху, и я тебя нашел.

– Тогда давай поговорим не как животные, а как математики. – Нина закрылась до подмышек простыней и уже не пугалась складок ни на животе, ни на талии. Юра с интересом посмотрел на нее.

– Никто из женщин никогда мне такого не предлагал.

– Мы ведь разумные люди? – спросила его Нина. – У каждого из нас есть свои воззрения, привычки, характер. Ты с этим согласен?

– Согласен. – Она ему нравилась, это точно. И чем дольше она говорила, тем больше он чувствовал ее непохожесть на других женщин. Она не стремилась вопреки всему привязать его к себе. Она объясняла, почему большинство людей с таким трудом уживаются вместе.

– В моей теории нет ничего необычного. Решение проблемы на уровне математических знаний из курса средней школы. В то же время почти никто из влюбленных их не учитывает.

– Не учитывает чего?

– Не учитывает, что жизнь человека в принципе так же проста, как решение квадратного уравнения. У обычного среднестатистического человека есть тело, руки, ноги, голова, характер – это всего лишь икс. То, что случится с этим иксом в жизни, зависит от коэффициентов. Образование, дурные привычки, друзья, вкусовые пристрастия, женитьбы, разводы – все это коэффициенты. Переменная – это судьба. Она всегда находится в зависимости от них. Свою судьбу человек творит сам, значит, нужно постараться, чтобы коэффициент был введен нужный. Или его не было вовсе. Влюбленные применительно друг к другу есть всего лишь дискриминанты квадратных уравнений. – Она засмеялась, сама удивленная простотой теории, которую придумала несколько лет назад.

– Жена Байрона тоже любила математику, – задумчиво произнес Юрий. – Байрон называл ее принцессой параллелограммов, но в конце концов сбежал от нее.

– Это потому, что коэффициенты уравнения жизни самого Байрона были отрицательных значений. Поэтому он безжалостно сметал со своего пути любящих его людей. Они ему не подходили.

– Ты любишь читать? – обрадовался Юра. – Я – очень! Просто мечтаю о том, чтобы открыть сейчас книжку, которую захватил с собой.

Нина отодвинулась от него.

– Нет, ты не обижайся! – Он снова взял ее за руку. – Мне очень хорошо с тобой, но стало бы еще лучше, если бы ты сидела рядом или была поблизости, а я мог читать. Без чтения я не могу жить.

– Тогда читай! А я пойду погуляю. Я больше люблю гулять. – Нина оделась, уже не стесняясь его присутствия. – Погода чудесная, настоящая зима!

– Знаешь, кем бы я мечтал быть? – вдруг спросил ее Юра.

– Неужели библиотекарем?

– Нет, это слишком просто. Я хотел бы быть рантье – английским джентльменом, чтобы меня никто не заставлял работать и я спокойно мог бы просиживать часы в библиотеках. Может, я даже сам что-нибудь смог бы написать.

Нина усмехнулась:

– Про английских джентльменов не знаю, а французские рантье платят шестидесятипроцентный налог на наследство, поэтому их работать заставляет сама жизнь. – Она стояла уже в дверях. – Ты дождешься меня или уйдешь в институт?

– Возвращайся скорее, – сказал Юра. – Мне будет без тебя скучно.

Нина вышла из квартиры и подумала: «Если я вернусь, а его уже не будет, значит, он пойдет утешать ту женщину. В этом случае наше с ним уравнение останется без корней, так как он будет бесконечно менять нас с ней, как коэффициенты».

Она нарочно не стала торопиться назад с прогулки, а когда вернулась, открыла дверь спокойной рукой. Юра спал, положив рядом с собой поверх одеяла ее халат – видимо, для того чтобы можно было вдыхать ее запах. Старая книга из букинистического магазина лежала рядом с ним на полу. Нина подошла к нему и, холодная, прямо с мороза, поцеловала.

– Я опаздываю на работу, – произнес он, не открывая глаз. – Но мне так хорошо, что нет сил выбраться из этого сладкого состояния.

– Я тебя отвезу, – сказала Нина.

– Имей в виду, вечером я должен буду зайти домой. Я не могу оставить Настю без контроля. Бог знает, что она может придумать. Ты не обидишься?

Нина подумала.

– Я не обижусь, – сказала она. – Но если ты не придешь сегодня ночевать, больше я тебя не впущу.

– Я не могу ничего обещать, пойми меня.

Она подождала, пока он оделся, потом они сели в машину. Нина, как и обещала, отвезла Юру в институт.

Этот путь он проделал на переднем сиденье и напоследок наклонился к ней для поцелуя.

– Прощай, – сказала она. – Эти два раза были чудесными.

– Все-таки два? – спросил он. – Животный инстинкт меня не обманул. До свидания.

Она ничего не ответила и, когда дверца машины захлопнулась, сразу же тронулась с места. Чтобы не ехать домой, Нина придумала себе развлечение – сходила в кино, а потом в парикмахерскую. Домой на лифте она поднималась с твердым намерением вернуть себе свободу и не думать больше о Юре. Выйдя же из лифта, она обомлела. Аккуратно подстелив газету на половичок и привалившись спиной к двери, перед ней на полу сидел Юра и, подсвечивая себе карманным фонариком, читал все ту же растрепанную книгу.

– Интересно? – спросила она.

– Очень! Захватывающая история, произошедшая чуть менее двух тысяч лет назад. Если бы ты оставила мне ключ, я уже успел бы приготовить ужин.

Нина ничего не ответила, молча отперла замки, и они вошли.

– Ты не рада, что я вернулся?

Нина села в коридоре, не снимая пальто.

– Я буду с тобой откровенной, – сказала она. – Я уже привыкла жить одна. Более того, мне так легко, не скучно, удобно. И я боюсь, что у нас с тобой ничего не получится. Мы потеряем время, растратим нервы на пустяки, кроме того, я стала никакой хозяйкой. Терпеть теперь не могу готовить и убирать. Подумай серьезно: может, тебе лучше вернуться домой?

Он почесал свою волнистую шевелюру, в которой за это время появились первые седые волоски, и сказал:

– Я придумал такую штуку. Давай на год сдадим наши квартиры, возьмем деньги сразу и вместе поедем путешествовать. Выправим паспорта, поездим по Европе, хоть автостопом. Поживем в разных городах, а потом вернемся. Если нам будет плохо вдвоем, каждый сможет изменить свою жизнь.

Нине понравилось это предложение.

– Но как же Настя? – спросила она. – Она ведь живет в твоей квартире.

– Больше не живет, – ответил Юра. – Не знаю уж, куда она делась, но вещи она забрала все, прихватив даже кое-какие мои.

– Ну что ж, – сказала Нина и стала расстегивать сапоги. – Тогда иди разжигай очаг и готовь пищу, а я посмотрю в Интернете объявления о сдаче жилья внаем.

Эпилог

…Как только отпадут экономические соображения, вследствие которых женщины мирились с обычной неверностью мужчин… вырастет новое поколение мужчин, которым никогда в жизни не придется покупать женщину за деньги, и поколение женщин, которым никогда не придется отдаваться мужчине из каких-либо других побуждений, кроме подлинной любви… Когда эти люди появятся, они отбросят ко всем чертям то, что, согласно нынешним представлениям, им полагается делать; они будут знать сами, как им следует поступать, и сами выработают соответственно этому свое общественное мнение о поступках каждого в отдельности – и точка.

Фридрих Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства

Нина и Пульсатилла забеременели очень быстро и родили детей практически одновременно, с разницей в две недели.

У Тани опять родилась девочка, и безумный от счастья Кирилл с легкостью согласился на то, чтобы имя новорожденной придумали две старшие дочери его жены. Вика и Катя мучились целую неделю, но потом все-таки пришли к общему соглашению – третью сестру они назвали Кристиной.

Нина тихо и самостоятельно в сорок лет родила мальчика. Поскольку Юра тоже не возражал против любого имени, она назвала мальчика Робертом, но в первую же ночь после приезда из родильного дома неизвестно почему стала называть его Мисюней, и так они с Юрой и зовут ребенка до сих пор.

Лиза первое время была у Нины кем-то вроде главного консультанта по уходу за маленькими детьми, потому что Нина, точно так же как в свое время сама Лиза, не имела ни малейшего понятия о самых простых вещах, известных любой, даже самой необразованной женщине-матери. Поэтому она первое время безумно пугалась любых проявлений жизнедеятельности ребенка и, когда в первый раз в роддоме увидела, что Мисюня сильно срыгнул после кормления, в панике чуть не подняла на ноги всех врачей и сестер. Вообще в первый год жизни Мисюни Нина была совершенно сумасшедшей матерью, и, если бы не Юра, который имел опыт общения со своим сыном от первой жены, она вполне могла бы сойти с ума, забыв все свои математические формулы. Но когда сыну исполнилось полтора года, Нина потихоньку взяла себя в руки и к концу второго года его жизни, когда у них с Юрой практически закончились все средства к существованию, решила пойти работать. Юра с удовольствием остался с Мисюней дома. Теперь, когда мальчик уже стал ходить в ясли на два часа в день, Юра решил написать роман на историческую тему – смесь фэнтези с реальными фактами, но пока дальше первых двадцати страниц дело у него не продвинулось: то перед тем, как забрать ребенка из яслей, ему надо пройтись по магазинам, то зайти в аптеку, то в поликлинику. Он продолжает сдавать свою квартиру, а Нина с удовольствием работает в новой фирме, занимает там ведущее положение, задерживается допоздна и, когда приезжает домой с работы, вздыхает, целует уже спящего к этому времени Мисюню и жалуется на то, что безумно устала и что день был сумасшедший. Юра, пока она раздевается, суетится в кухне, разогревая диетический ужин. Мисюня всегда не помнит, как выглядит мама, но после выходных, как правило, вспоминает. Юра сильно поправился от сидячего образа жизни, и теперь они с Ниной вместе сидят на различных диетах. Книги он забросил, но сетует на то, что ему совершенно некогда ходить в бассейн и тренажерный зал и что он постепенно тупеет. На что Нина отвечает ему, что если бы она не работала, то уж, конечно, выбрала бы время, чтобы позаниматься спортом.

Пульсатилла же, наоборот, с большим удовольствием сидит с Кристиной дома и наслаждается своим статусом домохозяйки. Уже на первых сроках беременности она без всякого сожаления оставила работу в школе, «чтобы ученицы над ней не смеялись», и пользуется теперь полной свободой от общественно полезного труда. С Ниной они практически не видятся, а если изредка перезваниваются, то Татьяна считает своим долгом рассказать ей, какое новое приобретение для дома сделал ее муж. Дела у Кирилла идут неплохо, и она с удовольствием и часто ходит по магазинам, выбирая членам своего теперь многочисленного семейства то одну обновку, то другую. В разговорах с посторонними людьми Пульсатилла говорит про мужчин, что хоть в большинстве своем они «неисправимые козлы», все же от них бывает польза. Катя, когда у нее есть время, с удовольствием помогает матери возиться с Кристиной. Она в этом году оканчивает школу, много занимается и собирается поступать на экономический факультет престижного вуза. Кирилл обещает ей материальную поддержку.

Вика уехала из нашей страны. Окончив институт, она завербовалась в археологическую экспедицию. Сначала работала в Турции, потом в Греции, потом в Тунисе. Там она познакомилась с группой немецких ученых и теперь в составе их экспедиции и в компании симпатичного немца – археолога-любителя, смертельно, кстати, в нее влюбленного, ездит по всему миру, изучает древнюю культуру и язык какого-то маленького народа, название которого никто не может произнести, кроме нее самой, членов экспедиции, Пульсатиллы и Кати.

Ко всеобщему удивлению, мама Лизы тоже нашла себе «старичка». Освободившись после смерти своего бывшего мужа от постоянных мыслей о нем, она стала вести более свободный образ жизни и однажды на прогулке с Сашкой с этим «старичком» и познакомилась. Но все-таки она уверяет Лизу, что это у нее так, для удовольствия, для разнообразия, для общения. А настоящее все осталось в прошлом, потому что, как она говорит, настоящая любовь приходит не сразу, а только когда проживешь с одним человеком много лет – по ее словам, не меньше двадцати. Тогда, мол, наступает полное единение душ. Но многие люди этого или не знают, или не доживают, отсюда, по ее мнению, происходят все беды и несчастья, и как Лиза ни пытается весьма популярными примерами переубедить ее, пожилая дама все равно настаивает на своем. Лучшим примером для нее является собственная жизнь и те чувства, которые она сама испытала.

Лиза по-прежнему живет с матерью и сыном, но общается с ними редко. Когда она приезжает с работы, сын уже спит, а мать разговаривает по телефону со своим «старичком» или бесконечно красит ногти и волосы. У Сашки характер ужасный, справиться с ним никто не может, но Лиза надеется, что он «перерастет». Сын целиком находится на попечении бабушки. Лиза зарабатывает деньги. Она теперь заместитель главного редактора большого глянцевого журнала.

Артур Сергеевич, несколько раз увидев ее по телевизору в разных передачах, снова пытался навести мосты, но встретил равнодушный отказ. Фирма его процветает, в ней давно уже создан новый отдел, и руководит им женщина.

Да, у Лизы со временем отросла пышная, волнистая шевелюра, почти неотличимая от ее парика. Сам парик Лиза выбросила, а шевелюру выкрасила хной в ярко-рыжий цвет. Шевелюра от этого не испортилась, и Лиза выглядит как молодая, вполне самодостаточная дама. Она по-прежнему, когда есть время, любит бывать у Нины. Юра относится к ней спокойно и приветливо, но на работе Лизе завидуют и все-таки почему-то не любят.

Октябрь 2005 – февраль 2006 г.

Content

Ирина Степановская
Джентльменов нет – и привет Джону Фаулзу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог