Ирина Степановская

На скамейке возле Нотр-Дам

На пути к Прусту

Часть первая

В Париж!

Неожиданно для себя, переступив через тридцатилетний порог своей относительной юности, я пристрастилась к кофе. Я помню, что в детстве мне категорически не нравился его вкус. Потом, в годы студенчества, следуя моде, я кофеек все-таки попивала. Садилась за столик с нашей большой компанией где-нибудь в кафе, неспешно затягивалась сигаретой и покачивала длинной ногой, закинутой на другую. При этом казалась самой себе безусловно элегантной. Через некоторое время после окончания института чувство собственной неотразимости на удивление быстро прошло, сменившись тягой к бытоустройству – обоям, ламинату, цепторовским кастрюлям. Еще позднее наступило время тортиков, конфет и других сладких изысков, закончившееся неминуемым набором лишних килограммов и – как следствие – чередованием одной безуспешной диеты с другой. В общем, в юности мечтая быть оригинальной, самодостаточной и неуязвимой, к тридцать четвертому году своей жизни я оказалась ни в чем особенно себя не проявившей и не сделавшей никакой карьеры, как, впрочем, и многие другие мои сверстницы. Гордиться я могла только одним весьма скромным достижением – преодолев тягу к тортикам и вернувшись в десятилетней давности джинсы, я научилась есть мало. Большей частью, впрочем, из экономии, чем от силы воли. И поэтому я пристрастилась к кофе. Без него на голодном пайке у меня падало давление и кружилась голова. А поскольку я вовсе не мечтала завалиться в обморок в единственном приличном пальто где-нибудь в метро или на грязном тротуаре, по утрам перед выходом на работу я выпивала две большие чашки крепкого кофе и заедала их тем, что валялось в старом буфете – огрызком печенья, засохшим куском черного хлеба. Этого хватало на весь день.

И как-то так получилось, что постепенно жизнь стала тяготить меня. Собственной семьи у меня не было, а на любой работе я могла продержаться не более двух лет. Потом меня или сокращали, или я уходила сама. Впрочем, и у большинства моих знакомых семьи были такие, что хоть волком от них вой. Что же касается работы, я даже толком не помнила своей специальности, записанной в дипломе. Что уж говорить об интересе, если каждое утро я считала, сколько дней еще осталось до выходного.

Я уже не мечтала ни о доме, в котором мне хотелось бы жить, ни о друзьях (старые куда-то после окончания института растерялись, а новых я не приобрела). У меня не было даже собаки, потому что у моей матери была аллергия на шерсть. И ко всему я теперь относилась весьма скептически. Ничто, по большому счету, меня не интересовало.

К тому же по ночам меня часто мучил страх. Он приходил сразу, как только я собиралась заснуть, и нашептывал всякие гадости.

– Вот сейчас тебе тридцать четыре, – привычно вкрадчиво начинал он, стоило мне только закрыть глаза, – … а через год будет тридцать пять. Потом тридцать шесть… Вашу дурацкую контору прикроют… Никуда тебя больше не возьмут, потому что ты уже старая, и тебе придется снова сесть на шею родителям…

В этом месте страх ехидно хихикал.

– Никто тебе не поможет! Ты стала некрасивой и отвратительно одета. У тебя дешевая косметика, а духи, всем одинаковые, подарила на Восьмое марта та самая дурацкая фирма, в которой ты так ненавидишь работать. И весь ваш отдел воняет именно ими, так что когда входишь в комнату, кажется, будто зашел в парфюмерную лавчонку на рынке. Ты стала дешевкой. Кому ты нужна?

Я знаю, что никому.

Это вербальное истязание могло продолжаться до тошноты, до сердцебиения, до мучительного чувства тоски, которое ощущалось в горле и мешало дышать. Я переворачивалась с боку на бок, со спины на живот, распластывалась как лягушка, принимала позу эмбриона – ничто не помогало. Мысли вращались в мозгу тяжелыми жерновами, перемалывая и перематывая одно и то же – неудачи и промахи, неудобные ситуации и откровенные предательства. Не спасала и сероватая зыбь за шторами, означающая переход конечной точки ночи в начало рассвета. К этому времени я уже обычно замирала на своем диване, усталая, безвольная и, несмотря ни на что, смертельно хотящая спать.

Но иногда мне удавалось смирить свой страх и не дать ему разгуляться до полного безобразия. Безобразие же заключалось в том, что я явственно представляла, что вот сию минуту я внезапно превращусь в отвратительную ночную бабочку с жирным брюшком и толстыми хищными лапками, всю покрытую мохнатым слоем тусклой пыльцы. Такие бабочки летом иногда залетали в мое окно. Их неповоротливые тела, похожие на туловища толстых старух в вытертых бархатных кацавейках, с самого раннего детства вызывали во мне отвращение и ужас. Я помню, как в пять или в шесть лет летними вечерами забивалась в угол кровати и смотрела, как бабочки летали по комнате, гипнотизируя меня своим бессмысленным кружением. Они тупо бились в пластмассовый плафон под потолком, оставляя на нем сероватые полоски пыльцы, а к утру замертво падали на ковер, обессиленные от собственной глупости. И тогда мне казалось, что вот так же упаду и я. И буду лежать неподвижная, с задранными кверху скрюченными лапками, будто мертвая. И никто не придет мне на помощь. А через несколько дней в комнату войдет моя мать и небрежно смахнет веником мое тело. Поморщится и унесет его в мусорное ведро. А я буду знать, что она выбрасывает меня – ее единственного ребенка. Но я буду молча наблюдать за этим как бы со стороны, не в силах ни закричать, ни пошевелиться.

И сейчас, в свои тридцать четыре, я вспоминала это так ясно, как будто видела перед собой этих отвратительных бабочек из моего детства – как они кружатся, приближаясь к моему лицу. Я в ужасе наматывала на голову одеяло, как будто эта тканевая защита могла помешать достать меня этим гадким насекомым, и задыхалась. Однако удушье мне помогало. Инстинкт самосохрания оказывался сильнее. Я разматывала голову, кашляла, вставала с дивана и с закрытыми еще глазами шлепала в кухню. Страх отступал, подхрюкивая и ухмыляясь, но я прекрасно знала, что для него наступила лишь временная передышка до следующей ночи.

По дороге я плотно прикрывала дверь в комнату родителей, чтобы не проснулась мать и не пришла ко мне с разговорами, которых я терпеть не могла. В одиночестве я кипятила воду и варила кофе. Кофе обжигал мне рот и давал энергию. На короткое время становилось легче, до тех пор, пока на сцене не появлялась жаба в розовом распахнутом халате с оборками – жалость к себе.

Ну почему все так по-дурацки сложилось в моей жизни? – с этого пункта я уже не боялась умереть, но начинала давиться слезами. Почему я не родилась в богатой семье какого-нибудь потомственного профессора или политического деятеля, писателя или директора крупного завода? Почему я не смогла воспользоваться даже тем, что имела? Не смогла вовремя выйти замуж за какого-нибудь своего однокурсника, родить ему детей? Сейчас вместе с ним ходила бы по магазинам и ругалась из-за пустяков. Почему я не смогла стать пусть не очень успешной, но, по крайней мере, не одинокой? Почему? – к этому заключительному вопросу моя ночная сорочка на груди была уже вся обмочена слезами. Вперемешку лезли в голову всякие глупости, например, как однажды воспитательница детского сада послала меня в какую-то кладовку за мячом, а я умудрилась заблудиться среди трех дверей, несмотря на то, что ходила в этот детский сад несколько лет. От таких воспоминаний мне становилось только хуже, хотя я не только до сих пор отлично помнила расположение комнат в том старом здании, но и прекрасно знала ответы на все свои риторические вопросы.

Вот они.

Я не вышла вовремя замуж потому, что никого из тех, кто мне это предлагал, не любила. А тот, кого я любила, на мне не женился. Моя любовь к нему была похожа на огромный блестящий шар, почти десять лет наполненный радостью. Потом шар незаметно начал сдуваться, пока вся радость из него не исчезла, а внутри под блестящей оболочкой остались лишь клочки грязной ваты, комкастой и желтоватой – такой раньше на зиму затыкали окна. И так получилось, что в моей жизни, кроме этой сдувшейся радости, больше ничего не осталось – ни института с его бешеными друзьями, ни родителей с их укоризненными высказываниями о моем неправильном выборе, ни других людей, городов, стран… Да, радости не осталось, а любовь стала мной. Она меня наполнила. Просочилась во все мои клетки, жилы, сосуды, заполнила мозг и сердце и там замерла. Меня, как отдельной единицы, больше не существовало. Столб выглядел таким же бесчувственным, как я. Но столб не был заполнен любовью, а я была.

Самое удивительное, что я теперь никогда не вспоминала ЕГО. И никогда не видела ЕГО во сне, будто кто-то наложил табу на его образ. Теперь другое – бесцветное и скучное – я видела вокруг себя. И это другое составляло всю мою жизнь. А ОН – моя любовь – он умер. Непредсказуемо, внезапно. И в этот день меня не было рядом с ним. С тех пор прошло более трех лет. Получалось, что из всех моих тридцати четырех жизнь моя продолжалась на этом свете чуть менее трети – то время, когда я все-таки была с ним. И оттого, что в этом я уж точно бессильна что-то исправить, меня и мучает страх по ночам. А я лечу его кофе. И вот парадокс – после кофе под самое утро я вдруг засыпаю. Сплю еще полчаса или час. Потом от визга будильника просыпаюсь с ужасной головной болью и иду на работу. Вечером приползаю домой, заваливаюсь в своей комнате на диван, включаю беззвучно телевизор и снова пью кофе. И так невыносимо медленно тянется моя жизнь.

1

Я работаю в конторе, где кроме меня трудятся еще пять или шесть особ женского пола, ничем, на мой взгляд, не примечательных. Я не могу сказать точно, сколько их – пять или шесть, потому что все они похожи друг на друга – как внешностью, так и разговорами. Я знаю, что все они моложе меня. Они кажутся мне клонами. В нашей конторе мы занимаемся тем, что оптом продаем парфюмерию одной новой, мало кому известной французской фирмы, которая пытается сделать деньги на своем товаре за счет этикетки – на это покупаются многие. Взяли меня в эту фирму из-за знания языка. По стечению обстоятельств, ближайшая к моему дому школа оказалась «французской», и я честно отбыла в ней срок, равный десяти годам – такой дают за тяжкие преступления. В школу ездили дети со всех концов города, обучение действительно было поставлено по-настоящему, но меня туда взяли случайно – в год, когда мне исполнилось семь, вышло какое-то постановление, что ребенка нельзя не взять на учебу, если он живет на ближайшей улице. Поэтому оказалось, что за десять лет французский язык был «вбит» в меня на веки веков.

Впрочем, почти все, что случалось в моей жизни, происходило большей частью именно случайно. Пожалуй, за исключением самого факта моего рождения. Моя мать часто и с удовольствием любила рассказывать мне, как долго у них с папой не было детей. Класса до третьего меня эти разговоры пугали – я по своей наивности полагала, что дети берутся откуда-то сами собой, прямо так и появляются в кроватке. Когда же оказалось, что моей матери для того, чтобы я появилась на свет, понадобилось долго лечиться, а лечение для меня всегда было сопряжено со страхом и болью, вместо радости от осознания факта своего рождения я ощутила ужас и тревогу. Смогу ли оправдать столько надежд? И чуть не до окончания школы я чувствовала угрызения совести, что не являюсь блестящей ученицей и не отмечена никакими особенными способностями. Потом, в институте, эти мысли ушли как-то сами собой, но и теперь, когда моя мать собирается пуститься в воспоминания на эту тему, я выхожу из комнаты. Я не могу отделаться от неприятного чувства, что все усилия моих родителей, затраченные на мое рождение и воспитание (а других детей они так и не смогли родить), потрачены впустую.

Так вот, одна молодая особь женского пола, чье рабочее место также по случайному совпадению оказалось рядом с моим, пришла однажды на работу, заварила себе в фаянсовой кружке чай и, совершенно неожиданно повернувшись ко мне (обычно со мной никто не разговаривал без особой необходимости), спросила:

– Не хочешь на неделю поехать в Париж?

Какое-то время при полном молчании остальных ее товарок я осмысливала эти слова. Сначала мне показалось, что я ослышалась. Потом все-таки, мысленно повторив звуки, которые она произнесла, я поняла, что действительно прозвучало «…в Париж». В темени стали ворошиться неповоротливые чурки мыслей.

В Париж. Зачем? В командировку? Не может быть. Кто она такая, эта моя соседка, чтобы предлагать мне командировку в Париж? Такая же мелкая служащая, как я. И кто я такая, чтобы мне предложили поездку в Париж? Нет, ничего такого быть не может. На всякий случай я переспросила:

– Что ты сказала?

За соседним столом фыркнули. Конечно, они подумали, что до жирафа доходит быстрее. Но моя соседка не стала возводить очи к небу. Она повторила, но уже с некоторым нетерпением:

– Не хочешь поехать со мной на неделю в Париж? Я ищу компаньонку.

В комнате установилась напряженная тишина.

Я поняла, что все остальные варианты были ей уже перепробованы. Осталось спросить у меня. Просто на всякий случай, вдруг соглашусь. Но я не случай. Я не хочу идти у них на поводу. Я уже открыла рот, чтобы отказаться. Но вдруг в моей памяти всплыл розовеющий в преддверии солнечного утра каменный мост через Сену, объединяющий в одно целое два небольших острова. Замелькала перед глазами солнечная зелень в верхушках платанов и жирафьи пятна на их коре. Зазвучали чьи-то шаги – мужские и женские – по усыпанным гравием дорожкам. И я увидела себя – молодую, безумную и счастливую, шагающую по этому мосту вдоль медлительной реки, огибающей контрфорсы Нотр-Дам. Я падаю со своим любимым на деревянную, покрашенную простой коричневой краской скамейку – вторую на боковой аллее, если считать со стороны острова Святого Людовика. Он обнимает меня, мы хотим мороженого, но его еще не продают в такую рань. На дне его спортивной сумки с белым ремнем через плечо всегда лежит стеклянная бутылочка кока-колы. Он носит ее с собой на всякий случай, если мы вдруг захотим пить. А когда он открывает ее брелком от ключа, нежная пробка со звоном делает полукруг, падает на землю и катится в сторону, заваливаясь на один бок. И тогда я прыгаю за ней, чтобы положить сорванную крышку в пластиковый мешок хлипкой урны. А из открытой бутылки вырывается наискосок легкий дымок, и губы мои припадают к ее круглому твердому горлышку…

Я вдруг почувствовала, что безумно хочу в Париж. Хочу до спазмов в горле, до рези в желудке, до судорог в ногах. В общем, можно было уписаться, так я снова хотела увидеть эту скамейку.

Я посмотрела на свою соседку внимательно, может быть, в первый раз за все то время, которое она работала со мной – год или больше, и спросила:

– Как тебя зовут?

Она растерялась. За моей спиной раздалось возмущенное перешептывание остальных. Мне было на них наплевать. Какое мне было дело, кого и как из них зовут? Я иногда не помнила своего собственного имени. Вернее, это тоже не имело для меня никакого значения.

Она ответила:

– Елена.

Ах да. Когда мне нужно было к ней за чем-нибудь обратиться, губы мои действительно выдавливали что-то похожее на это имя. Я медленно произнесла про себя: «Е-ле-на». Звучало спокойно. С какой-нибудь Ларой, Ирой или Настей я бы не поехала. В звучании имени есть своя магия. Раскатистые, свистящие и шипящие звуки – будируют. Мне же хотелось только спокойствия. Спокойствия души, граничащего с летаргическим сном.

Я спросила:

– Сколько нужно денег?

Она торопливо начала объяснять. Я закрыла глаза. Она замолчала. Тогда я сказала с закрытыми глазами.

– Не надо деталей. Назови общую сумму. Если я найду деньги – я поеду.

Она назвала, но в голосе ее почувствовалось сомнение, правильно ли она поступила, предложив мне составить ей компанию. Я представила, что вот сейчас она откажется от своего предложения, и я не поеду в Париж – затевать поездку одной у меня не хватит решимости. Я взяла себя в руки. Придав своему лицу состояние деловой заинтересованности, спросила:

– Зачем тебе нужна компаньонка?

Она ответила довольно громко, ничего не скрывая, из чего я заключила, что кроме меня все в комнате были в курсе ее дел:

Она сказала:

– Мой друг летит во Францию на три дня на авиасалон своим ходом. Он – летчик. Поэтому мы договорились, что, если я в это же время окажусь там по туристической путевке, мы сможем провести в Париже вместе три дня.

Я подумала: вы вместе, а я зачем? Но она тут же ответила, будто прочитав мои мысли:

– Он будет там всего три дня, а путевка продается на неделю. Он улетит назад на своем самолете, а я останусь. Вдвоем с кем-нибудь будет дешевле и веселее.

Мне понравилось ее прямодушие, но я решила, что она зря рассчитывает на то, что я поеду, чтобы за свои деньги умиляться свалившемуся на нее счастью. Дудки. Не дождется. Но тут эта самая скамейка – простая, коричневая, без всяких прибамбасов, стоящая на дорожке под широким платаном, вдруг снова встала перед моими глазами, и я ощутила смиренное, но непреодолимое желание ее погладить. Ощутить под своими руками ее гладкое тепло, лечь на спинку щекой и облиться слезами… И хорошо было бы на ней умереть.

Я ответила:

– Я поеду.

По комнате прокатился вздох облегчения, граничащий с сочувствием. Естественно, моей соседке, не мне. Но на всех моих сослуживиц, включая и Лену, мне тогда было глубоко плевать.

Хлопоты о путевках взяла на себя Лена.

* * *

Вообще-то вся эта парижская история, говоря по совести, началась для Лены намного раньше, чем я о ней узнала. Лене, я уже не помню, каким образом, но, в общем, тоже совершено случайно достался пригласительный билет на московский авиасалон. МАКС – аэрошоу. Билет оказался один на два лица. Если бы второе лицо для поездки на шоу у Лены нашлось, может быть, жизни всех участников этой истории стали бы развиваться совсем по-другому. Но произошло то, что произошло. Никто из знакомых и родных, включая Ленину маму, в тот день с ней поехать не смог. Лена повертела в руках билет, оценила его стоимость (а он был не из дешевых), подумала – и решилась ехать одна. Не умрет же она там от одиночества? В Яндексе она нашла маршрут, как будет добираться своим ходом, оделась потеплее – день обещал быть прохладным, и отправилась навстречу своей судьбе.

К МАКСУ или не к МАКСУ, но все станции электричек в направлении Рязани были свежепокрашены в светло-зеленый цвет, как, впрочем, и сами электрички, и даже столбы электропередач. Сиденья в вагонах покрыли свежим дерматином: нигде не бросались в глаза прорехи с вылезающей грязной начинкой. Народу в вагоне было немного, и публика была, как заметила Лена, необычная. Вместо бабок с кошелками, дачников, бездельников, работяг всех национальностей и профессиональных нищих на скамейках парами, группами и поодиночке сидели мужчины представительного вида в костюмах и галстуках, и все, как сговорившись, ехали в одном направлении, не выходя на промежуточных станциях.

– Платформа «Отдых», – объявил голос диктора по переговорному устройству поезда.

Единственный пьянчуга на весь вагон опять-таки случайно усевшийся напротив Лены, при этих словах внезапно очнулся, посмотрел в окно и внятно, с презрением произнес:

– Что это за «Отдых»? Ни баб нет, ни озера! – И тут же снова опустил голову на грудь и, по-видимому, задремал.

Лена, услышав его слова, не удержалась и фыркнула – таким ей это показалось забавным. Настроение у нее вдруг стало прекрасным. Что с того, что она едет на аэрошоу одна? Вовсе ей не скучно среди всех этих людей. И выкрашенные вагоны электричек, и солнечное утро, и мужчины, едущие с ней, и даже грязноватая дворняжка, бежавшая вдоль перрона по земле по своим делам, все вдруг стало ей казаться милым и веселым. Она смотрела в окно на пробегавшие мимо поселки и перелески и предвкушала что-то интересное для нее, новое и незнакомое.

Диктор объявила новую остановку, и мужчины в галстуках потянулись к выходу.

«Моя!» – опомнилась и Лена.

В билете было написано, что на станции всех будет встречать бесплатный автобус. Она решила не упускать из виду мужчин с портфелями и пристроилась позади них в нескольких метрах. Все вместе они сели в автобус, и Лена всю дорогу невольно слушала их разговоры о том, что на дорогах сейчас жуткие пробки и на автомобилях мужчины рисковали бы попасть на автосалон только к вечеру. Это не зрители, это деловые люди, догадалась Лена.

Для того чтобы пройти на летное поле, нужно было отстоять еще минут пятнадцать в очереди на контроль. На августовском ветру Лене стало прохладно. Хорошо, что взяла с собой куртку. Она повязала голову косынкой в цветочек, подняла воротник… но вот и контроль. Служащий вежливо оторвал край ее билета. Впереди простор, дорога в чистом поле, а дальше люди, вывески, плакаты и виднеющиеся хвосты самолетов. Лена с энтузиазмом пошла вперед.

Выставка аэротехники была открыта буквально накануне. Специально так делается или нет, но в дни московского авиасалона небо всегда бывает чистое. Вот и теперь. Лена надела солнцезащитные очки. Синь над полем была такая праздничная, такая яркая, какая не всегда бывает и весной. Выгоревшая жарким июлем трава пахла как-то особенно сильно – степью и солнцем. Пускай к этим запахам примешивался еще и керосиновый оттенок, Лене он не мешал наслаждаться чудесным днем. Она быстро обогнала своих прежних попутчиков в галстуках и теперь шагала одна – легкая и веселая – по широкому полю навстречу колышушейся вдалеке толпе, бравурным маршам и отдаленному пока, но торжественному голосу распорядителя полетов, доносившемуся из громкоговорителей.

Вдруг, как гром внезапно налетевшей грозы, над ней раздался страшный рев двигателей. Казалось, он заполнил собой все пространство неба. Лена интуитивно шарахнулась в сторону. Звук приближался к ней из-за поля, из-за больших павильонов-шале, закрывавших от зрителей взлетно-посадочную полосу. Но, начинаясь оттуда, он врывался в небо и уже сверху, прямо из-под редких, бугристых снежно-белых облаков обрушивался на людей, которые поднимали ему навстречу головы, стараясь понять, что за источник этого страшного шума. Однако самолеты, ушедшие на взлет, а это ревели именно они, были еще не видны людям со стороны павильонов. Они взлетали за лесом, над полями набирали высоту и, развернувшись, мчались назад, готовые к выступлению, полные решимости показать все, на что они способны.

Одновременно с ревом прекратились марши. Лена была уже возле начала демонстрационной полосы, на которой стояла техника.

– В небе пилотажная группа итальянских летчиков, – солидно, но сдержанно по громкоговорителю объявил распорядитель полетов.

Лена задрала голову так, что пришлось придерживать рукой косынку. Еще ничего не было видно. Небо синело, как раньше, и два или три облачка показались ей похожими на сахарную вату. Внезапно рев двигателей, к которому она уже привыкла, смолк – шумовая волна переместилась в другом направлении. И вдруг в полной тишине, что показалось нереальным, из-за синей кромки леса появилась четверка самолетов. Внезапно снова с небес обрушился звук, и в реве и грохоте итальянские истребители пронеслись над аэродромом, развернулись с противоположной стороны, вернулись и сделали несколько петель. Затем они выпустили разноцветные газовые шлейфы в цвет итальянского флага, разошлись веером и ушли снова за лес, на посадку. На Лену напал приступ щенячьего восторга.

– Ура, итальянцы! Какие вы молодцы! – Она даже сорвала с головы косынку и замахала им вслед. Но небо уже опять стало чистым, и Лена, уняв свой восторг, неспешно пошла дальше. Вокруг нее теперь было много людей, они толпились около стоящих на земле самолетов и вертолетов, тут же островками стояли киоски с газированной водой, мороженым и воздушной кукурузой. Никто не обращал на Лену внимания, и ей от этого было хорошо и свободно. Она переходила от группы к группе, останавливалась, где хотела, смотрела на летчиков из разных стран, дежуривших рядом со своими машинами, и чувствовала, что внезапно окунулась в совершенно до этого неизвестный ей и даже очень странный мир, в котором главное совсем не то, к чему она раньше привыкла. В воздухе в это время друг против друга кружились два вертолета. Будто у них сватовство, брачные игры, – подумала Лена про вертолеты, как про живые существа. Ей стало казаться, что машины существуют в воздухе сами по себе.

Но вот впереди, на по-особенному огороженной площадке показались два необычных самолета. Один прямой и длинный, как сигара, а другой – толстяк-коротышка, оба были выкрашены темно-серой краской. Возле них с внутренней стороны заборчика стояли двое рослых парней в летных комбинезонах. Снаружи колготилась особенно густая толпа. Над площадкой на мачте реял звездно-полосатый флаг.

Американцы! – поняла Лена и стала пробираться поближе. Еще двое, с радостными коричневыми лицами, по всей вероятности, механики, с удовольствием пожимали руки сторонникам российско-американских отношений. Один из летчиков – рыжеволосый, веснушчатый, коротко стриженный парень в летном комбинезоне с нашитым на карман американским флагом, заметив Лену, дружелюбно ей улыбнулся. Стоящий рядом с Леной низенький худощавый молодой человек спрашивал летчика по-английски:

– Каким путем вы летели из Америки?

– Дозаправлялись в воздухе, потом сели на базу в Германии, потом прилетели сюда, в Москву, – вежливо стал объяснять ему американец.

Лена подумала, неужели этот простой, такой симпатичный парень может заниматься чем-то вредным для нее, для ее страны?

Ей хотелось найти ответ в его глазах, но он уже не смотрел на нее, а задрал голову вверх. Из громкоговорителя снова заиграла музыка, а потом донеслось объявление диктора и одновременно с ним в небе появились толстый, как бочка, противолодочный вертолет, с крутящейся на брюхе антенной для обнаружения лодок, и самолет «А-50» с круглой и плоской антенной, сверху покрашенной в зеленые и розовые цвета. Американцы переглянулись, и до Лены, которая стояла рядом с заборчиком, донеслось уважительное: «Авакс»! Русский «Авакс»!» И в этом шелесте букв, и в этом интересе Лене приоткрылось что-то вроде соперничества молодых петушков. Ей стало немного страшно. Она хотела уже выбраться из толпы и идти дальше, как вдруг кто-то слегка задел ее локтем.

– Сфотографируемся! Давайте сфотографируемся с американцами! – кто-то полноватый, потный, краснолицый, в светлом костюме и желтом галстуке, попятился на Лену и, оттеснив ее в сторону, потащил за перегородку двух русских парней в летных комбинезонах. Гости переглянулись на миг в недоумении, но потом поняли, разулыбались, пошли навстречу с протянутыми руками. Наши сначала немного смущались – все-таки не каждый день видишь потенциальных противников, но потом, не без помощи перевода краснорожего, освоились, засмеялись, стали дарить американцам какие-то значки. Толпа наблюдала за встречей с неослабеваемым интересом. Лена тоже стояла, разглядывала летчиков, прижатая людьми к самой перегородке. Рядом с американцами наши парни казались пониже и как-то до обидного победнее – костюмами, телами и лицами. Лене стало даже жаль наших.

– Улыбочку! Улыбочку! Ну-ка не трусьте, обнимитесь с американцами! – пошло кривлялся за перегородкой потный дядька, наводя на летчиков объектив фотоаппарата. И Лена видела, что нашим ребятам его веселье кажется наигранным и поэтому неприятным. Американцам же было, по-видимому, все равно. Они были в гостях, и одаривать улыбками посетителей шоу входило в их культурную программу. Наконец краснолицый сделал несколько кадров и хотел уже убрать фотоаппарат, но один из наших летчиков сказал ему:

– Нас-то снимаешь, а сам хочешь остаться в тени?

– Ни в коем случае! – немного смутился и еще более покраснел краснорожий. – Я только «за»! Просто некому сфотографировать было всех вместе. – Он оглянулся в толпу и взгляд его тут же упал на Лену. – Вот нас девушка теперь сфотографирует! – Его лицо вдруг осветилось какой-то непонятной Лене досадливой и вместе с тем хитренькой мыслью. – Жаль, что Валерка ушел на взлет. Цифра-то его. Ему, если что, и отвечать.

Лена и охнуть не успела, как все они – и американцы, и краснорожий, и двое наших летчиков – уже протащили ее за перегородку и в ее руках оказался фотоаппарат. Краснорожий очень громко ржал и под шумок пристроился к нашим сбоку, чтобы на всякий случай быть в кадре от американцев подальше.

– Ну, все! Хватит! Ребята, нам пора! – Лишь только Лена раз нажала на кнопку, он выбежал из ряда и почти вырвал у нее из рук фотоаппарат, даже не сказав «спасибо».

– Нет-нет! – вдруг замахал ему руками рыжий американец. – Еще одно фото! Теперь вместе с девушкой! – Он весело взял Лену за руку и включил в их круг. – Россия, Америка! Дружба! – сказал он на ломаном русском и тоже дал Лене какой-то значок.

– Конечно-конечно! Какие вопросы! Айн момент! Русские девушки – самые красивые девушки в мире! – заголосил шутовски краснорожий, выпрыгнул вперед и снова сделал парочку кадров. Вся розовая от смущения Лена пожала американцу руку, что также было запечатлено на камеру, и наконец вся компания распалась на части. Русские летчики и краснорожий куда-то поспешно удалились, а американцам снова стали задавать вопросы. Лена пробралась сквозь толпу и пошла за летную полосу снова в поле. Возле самого дальнего павильона на взгорке прямо на траве сидели люди. Здесь было удивительное место. Вся наземная часть выставки расстилалась перед людьми, как на ладони, а над всем полукругом возвышалось небо.

Купол небес, откуда-то вдруг вспомнилось Лене. Она пробралась на самую макушку пригорка и тоже села на траву. Из громкоговорителя раздался громче обычного очередной марш, и диктор наиторжественнейше заговорил снова. Лене показалось, что точно такой же голос она слышала по телевизору, когда случайно прошлой весной смотрела парад на Красной площади.

– Внимание! Выступает единственная в мире пилотажная группа «Русские соколы», в составе… – Диктор стал перечислять фамилии летчиков, а Лена, так же как сотни других людей, стала обшаривать глазами небо, стараясь не пропутить появление самолетов. Но все-таки для нее, как и почти для всех, их первый пролет оказался сюрпризом. Совсем с другой стороны, откуда их и не ждали, в сопровождении оглушительного гула, бело-голубые красавцы самолеты четверкой появились над полем. Лене с ее места они были прекрасно видны, но все-таки она встала, как и почти все, кто наблюдал их полет. А голос диктора гремел над полем, сливаясь с ревом двигателей: «…высший пилотаж на боевых самолетах класса «тяжелый истребитель»! Единственная в мире пилотажная группа, выполняющая фигуры высшего пилотажа на боевых самолетах!..»

– Прямо с шоу и сразу в бой, – заметил кто-то позади Лены.

– Не хилая групповуха, – ответил говорившему голос помоложе. Лена с негодованием обернулась. Говорившие, по всей видимости, отец и сын, стояли рядом, почти сразу за ней и смотрели на самолеты. В одинаковых куртках, в солнцезащитных очках, какие-то одинаково рыхлые с хищными, полураскрытыми рыбьими ртами, они показались ей омерзительными.

– А вам так летать слабо! – сказала она в их сторону.

– Девушке, видимо, нравятся летчики, – заметил папаша.

– Да ты знаешь, курица, что у них в полку делается? – скривив пухлые губы, добавил сынок. – Все там проворовались. Уже свою гребаную символику продают.

– Не нравится, так зачем пришли? – бросила Лена через плечо и отошла. Ей не хотелось из-за разговоров пропустить захватывающее зрелище.

«Русские соколы», улетев за лес, перестроились четверкой ромбом и появились снова. Ровно над аэродромом двое крайних сделали переворот и разошлись в стороны. Оставшаяся пара приблизилась друг к другу, почти задевая носом хвост впереди идущего самолета, и так парой снова улетела за лес, но тут же вернулась, причем первый самолет уже летел вниз головой. В это же время с другой стороны из-за горизонта к этим самолетам присоединились еще четыре. Все вместе они сделали горизонтальную «бочку», диктор в это самое время пояснил, что «Соколы» – единственная в мире группа, кто делает горизонтальную «бочку» вшестером, и снова ушли за лес. Все, кто был на аэродроме, буквально замерли от восторга. Самолеты опять вернулись, опять вшестером, и взмыли вверх практически вертикально. И только по скорости, с которой они уменьшались и превращались в маленькие серебристые крестики, можно было судить о том, насколько быстр их полет. Неужели ушли насовсем? – с сожалением подумала Лена. Но самолеты уже снова четверкой вернулись опять, построившись теперь широким ромбом. Не сдвинувшись относительно друг друга ни на сантиметр, они кувыркнулись над полем вниз головой и, будто улыбнувшись, еще покружили над зрителями, над участниками, над ангарами и киосками. Теперь им по плану предстоял прощальный проход. Снизившись на минимальную высоту, так, что стали видны все полоски, все звезды на фюзеляжах, самолеты с выпущенными шасси приняли позу кобр. Их выгнутые тела горделиво и неспешно проплывали над полем, и было странно знать, что несколько минут назад эти же самые самолеты на бешеной скорости улетали вверх, чуть не в стратосферу, и только вернулись с этой высоты. Летчики включили фонари и в самом центре поля перед толпой зрителей отстрелили ловушки. Ловушки образовали дымный разноцветный веерный хвост, и так отсалютовав, самолеты опять стремительно взмыли вверх и теперь уже окончательно улетели, на прощание качая крыльями, будто хотели сказать: «Мы сделали, что умеем. Ну-ка, попробуйте теперь вы, если сможете!»

Лена почувствовала, что глаза ее стали влажны от слез. И большинство зрителей, а не только она одна, восхищенно молчали, переживая заново этот короткий, прекрасный полет.

Это странный и незнакомый мир. В нем существуют сильные машины и сильные люди. Наверное, они живут по своим правилам и своим законам. И хочется думать, что эти и правила, и законы честнее и лучше, чем в ее привычном мирке. Примерно так думала Лена, снова начав свое шествие по демонстрационной полосе, но только теперь в обратную сторону. Она и не заметила, что пробыла на МАКСЕ четыре часа. Устали ноги. Ей захотелось сесть. В первом же попавшемся кафе она выпила кофе и съела пирожок. Еще посидела, отстраненно поглядывая по сторонам. А в голове были самолеты. Лена в первый раз наяву видела их полет.

Пока она закусывала, демонстрационная полоса постепенно пустела. День стал клониться к вечеру. Люди тянулись к выходу. А Лена все смотрела в небо, в ту сторону, куда улетели самолеты. И небо казалось ей тревожным и радостным. И каким-то странно сиренево-голубым.

Кафе опустело. Худой официант стал вытирать ее стол. Подъехал рабочий технической службы на забавной оранжевой тележке собирать мусор. Лена поняла, что пора уходить. Она расплатилась и пошла снова по опустевшей уже полосе в поле, к выходу. Персонал хлопотал возле техники, закрывали двери, чистили площадки.

На автобусы, развозившие зрителей к станции электричек, выстроились огромные очереди. Лена встала в конец. Откуда-то прилетел уже прохладный по-вечернему ветер. Лена поеживалась в своей курточке. Вдруг какой-то знойный и черноволосый человек гортанными криками стал агитировать пассажиров ехать с ним на его маршрутке. Маршрутное такси якобы стояло неподалеку.

– Два часа будете на автобус стоять, а на маршрутке – р-раз, и все в порядке! – размахивал он руками. – Э-э-э, какие люди, все бы вам халяву подавать… – горестно качал он седеющей уже головой.

Лена подумала и первая решительно вышла из очереди.

– Где ваша маршрутка?

– Молодец, дэвушка! – Водитель показал ей, куда идти. Следом за Леной потянулись и другие. Но оказалось, что автобусы в пути задерживались не просто так. На дороге от аэродрома к станции образовался огромный затор. Несколько машин ГИБДД с включенными мигалками свидетельствовали о их явном намерении блокировать дорогу всерьез.

– В объезд поедем! – не растерялся маршруточник. Не доезжая до места затора, он быстро развернулся и свернул на еле заметный проселок. Маршрутка теперь по ухабам ехала среди густого леса.

– Я здесь двадцать лэт уже живу, все тропинки знаю!

– У себя в горах бы лучше знал, – пробурчала какая-то женщина на сиденье рядом с Леной.

Очень скоро они выехали на другую, уже вполне широкую дорогу. Лена обрадовалась. Затянувшееся возвращение мешало ей снова пережить необыкновенное впечатление, произведенное на нее выставкой и полетами. Лене хотелось домой, выпить горячего чаю, сесть за компьютер, поделиться увиденным с друзьями. Особенно много друзей у Лены не было, но контакты – и после школы, и после университета – остались. К тому же были среди ее знакомых и несколько молодых людей – так, ничего особенного, но на которых она тоже не прочь была бы произвести впечатление. Но очень скоро, проехав несколько километров по новой уже дороге, маршрутка опять встала.

– Пока випов не провэзут, дороги не будэт, – горестно сказал маршруточник и съехал на обочину. Вперед двигаться все равно было невозможно. Он вышел из кабины и закурил. Пассажиры молча еще сидели некоторое время.

Вокруг дороги стоял густой сосновый лес, может быть, как раз из-за него и показывались в небе самолеты. Высокие стволы сосен наверху золотило вечернее солнце. Подлесок уже темнел в вечерней тени. Чего сидеть? Выйдет, подышит. Лена на всякий случай взяла свою сумку и выпрыгнула из маршрутки. Прошлась вперед по обочине, вернулась и опять остановилась. Стоять на земле было приятно – трава после августовских дождей отросла, хоть и невысокая еще, но свежая. Зеленая. А дальше земляные кочки утопали в рыжих прошлогодних сосновых иголках. Может, здесь даже и грибы есть, но Лена углубляться в подлесок не стала. Однако зорким глазом все-таки углядела вблизи муравейника кустик земляники. На одной веточке еще цвел кособокий запоздалый цветок, а рядом с ним под листом пряталась коричневая засохшая ягода. Лена сорвала, понюхала, подула на ягодку, бережно отерла с нее пальцами придорожную пыль, слегка поморщилась, но не удержалась – сунула ягоду в рот. Земляника оказалась горькой, сухой и все-таки ароматной.

Скоро осень. Лене стало немного грустно. Водитель – мужчина, как показалось Лене, средних лет, из небольшой серебристой машины, что съехала на обочину следом за их маршруткой, в открытое окно несколько раз с интересом взглянул на Лену. Она подобралась, но вместе с тем и отвернулась. Девушка на обочине – это как-то уж получилось слишком.

– Девушка, а ведь вы – переводчица? – вдруг услышала она у себя над ухом довольно приятный голос. Лена обернулась. Тот самый мужчина из серебристой машины стоял около нее и с интересом смотрел на нее сверху вниз.

– Нет, – удивленно сказала она. – Вовсе я не переводчица. Почему вы так решили?

– Странно, – мужчина покачал головой. – Я сначала не мог вспомнить, где я вас уже видел, а потом вспомнил. Это же переводчица!

– Нет, – Лена пожала плечом и перекинула сумку. – Вы меня с кем-то спутали. – Она уже хотела отвернуться и забраться снова в свой микроавтобус, но мужчина вдруг как-то по-домашнему тепло сказал:

– Да подождите, у меня и доказательство есть! Не уходите никуда, – он быстро открыл дверь своей машины и взял с сиденья фотоаппарат. Фотоаппарат Лене показался знакомым. Кажется, она начала понимать. Что там говорил этот краснорожий? Камера не моя…

Лена уже с любопытством ждала, что будет дальше.

– Смотрите! – Мужчина встал близко рядом с ней, загорелся экран фотоаппарата. На Лену пахнуло удивительным запахом. Что-то незнакомое, смесь металла, резины, масла, она могла представить, что так пахнет от автогонщиков или возле доменной печи, вскользь она видела ее на картинке в учебнике химии – это был удивительный запах. Так никогда не пахли никакие Ленины знакомые. Это был запах рабочего человека, но работа у него была неизвестная Лене. Она наклонилась и взглянула на снимки. Ей бросился в глаза американский флаг, и вот она стоит среди мужчин в летных комбинезонах. Сбоку будто прячется от кого-то противный краснорожий. Он пригнул голову, так что было плохо видно его лицо, а его желтый галстук, запомнившийся Лене, запрокинулся ветром ему на плечо.

– Это совпадение, – улыбнулась Лена и посмотрела прямо на мужчину. – Я все-таки не переводчица. Но я, кажется, знаю, как вас зовут. Вы Валерий.

– Вот это да. Таких совпадений не бывает. – Теперь он с удивлением, но вместе с тем и с улыбкой смотрел на Лену. У него были небольшие зеленовато-карие глаза и рыжеватые волосы. Он был не так уж высок, но весь какой-то очень надежный, сильный. А что производило это впечатление силы, Лена и ответить бы себе не могла.

– Да, совпадение. – Теперь ей уже не хотелось никуда ехать. Так бы она и стояла рядом с ним. – Совершенно удивительное, но совпадение. Я была сегодня на выставке, и меня один ваш товарищ попросил всех сфотографировать. А потом…

На дороге внезапно началось движение. Машины с обочин стали съезжаться на полосу, где-то впереди, далеко раздался вой мигалок. Водитель ее маршрутки бросил третий уже по счету окурок под колеса и заторопил пассажиров:

– Поэхали уже, поэхали!

Лена тоже интуитивно дернулась в направлении своего микроавтобуса.

– Ваши вещи все с собой? – Валерий вдруг взял ее за руку. Лена ужасно вдруг почему-то заволновалась и только кивнула.

– Садитесь ко мне! По дороге доскажете…

И Лена не стала раздумывать. Валерий провел ее к передней дверце, отгородив от других, тоже торопливо выезжающих машин, подсадил ее в салон. Когда они поехали, Ленина маршрутка уже затерялась довольно далеко впереди.

– Вы сумку поставьте назад, чтобы она вам не мешала.

И Лена послушно поставила сумку. Почему-то она как-то сразу поняла, что надо делать все, что ей скажет этот сильный незнакомый еще человек.

Довольно быстро они выехали на многополосное шоссе и помчались в сторорону Москвы, не обгоняя, но и не отставая. Лена была не большой знаток вождения, но и то, как Валерий вел машину – спокойно, но уверенно, – ей тоже сразу же понравилось.

– Ну, колитесь теперь, как вас зовут? Оказывается, меня-то вы уже знаете. – Валерий, улыбаясь, посматривал на нее.

И Лена, обычно скромная и осторожная Лена, вдруг все ему без утайки о себе рассказала. И как ее зовут, и где она работает, и что живет с мамой, а с ее отцом мама давно разошлась, и еще раз повторила, как она попала на тот случайный снимок.

– А ведь мне про вас этот мой знакомый сказал, – пояснил Валерий, – что вы – наша новая переводчица.

– Он вас разыграл, – улыбнулась Лена. – Правда, я не понимаю, зачем это ему понадобилось.

– Хотел, наверное, скрыть от меня, что нарушил секретный режим. Мы ведь контактируем с американцами строго в рамках специальной программы.

– До сих пор? – удивилась Лена.

– Так ведь и они с нами тоже так, – пожал плечами Валерий. – Они наши потенциальные противники. Хотя, конечно, сейчас совсем не то, что раньше. Мне рассказывали, что в семидесятые их на наш аэродром и вовсе бы не пустили.

– Почему?

– Зачем им вблизи смотреть нашу технику? Фотографировать будут. Потом по фотографиям изучать.

Лене стало немного жутковато, но вместе с тем и ужасно интересно.

– Я так поняла, что вы тоже имеете к этим делам отношение?

– Я летчик, – сказал Валерий.

– И вы сегодня летали? – поразилась Лена.

– Сегодня не летал. Сегодня наших летало шестеро. Трое не участвовали. Мне тоже не повезло. Дежурил возле машины. У нас на тренировке несчастный случай произошел два года назад. Начальство до сих пор осторожничает. Ну, правильно, конечно… Осторожность не помешает…

Лена слушала его со смесью недоверия и удивления. Почему-то ей казалось, что таких людей и таких профессий, как у этого Валерия, сейчас вообще нет. Ни о чем таком никто уже не говорил, не показывал, не писал… По телевизору во время парадов или в редких новостях демонстрировали только машины. А то, что кто-то управляет машинами, – это оставалось за кадром. Лена и думать никогда не думала, что может познакомиться с таким человеком. Сама эта поездка с Валерием, их разговор казались ей нереальными, как будто она смотрит какой-то фильм. И в то же время ей ужасно не хотелось, чтобы их знакомство закончилось просто так. Вот он довезет ее до какого-то места. Может быть, всего лишь до метро, а не до дома, и она должна будет уйти. А он останется в своей необыкновенной жизни, и она больше никогда ничего о нем не узнает. С другой стороны, чего это она так озаботилась? Ведь очень вероятно, что он женат и у него есть дети…

Подмосковные города внезапно закончились, машина замедлила ход, встраиваясь в новую пробку. Четыре полосы были перегорожены – строилась новая дорожная развязка.

– Знаете, а если бы вы были переводчицей, я бы вас еще проще нашел! – сказал вдруг Валерий.

– А зачем? – даже как-то оробела Лена.

– А вы мне понравились.

Лена растерялась, не зная, как себя вести. Такого напора в отношении нее никто, пожалуй, еще не демонстрировал.

– Вы это всем сразу говорите? – У нее даже в горле немного пересохло.

Валерий немного помолчал. Протянул руку, включил музыку.

– А чего тянуть? – Машина практически стояла среди десятков других машин. Я человек серьезный, с серьезными намерениями. – Он, снова улыбаясь, будто изучающе разглядывал Лену. Ей вспомнилась фраза из какого-то фильма. Ее часто в разговоре употребляла Ленина мама. Сейчас она к месту или не к месту всплыла в Лениной памяти.

– Приходите ночью на сеновал, не пожалеете! Вы привлекательны, я – чертовски привлекателен, – сказала она. – Не так ли?

Но Валерий не обратил на этот выпад никакого внимания.

– А вы ведь, – он немного подождал, пропуская сбоку другой автомобиль, – надеюсь, не замужем?

– Я – нет, – даже немного испуганно ответила Лена. И набравшись храбрости спросила: – А… вы?

– И я не замужем, – сказал Валерий, махнул в окно другому водителю и выбрался из пробки. Дальше они мчались к Лениному дому, оставив позади широкие проспекты, пробираясь по узким из-за везде припаркованных машин улицам.

Ленин район был не пафосный, но и не бедный. Обычная девятиэтажка утопала в зелени деревьев. Березы дорастали почти до крыш. Пониже набухали колючие шарики каштанов. Еще ниже зеленели кусты сирени и жасмина.

– Хорошо тут у вас, – Валерий почти подъехал к Лениному дому.

– Не жалуюсь. И до метро пешком пятнадцать минут. – Лена соображала, где бы ей лучше выйти. Прежние улыбки, перегляды, смущение – все куда-то исчезло, ушло. Осталась усталость и ощущение чего-то недоделанного. Ей уже стало немного досадно, что она вот так сразу, как это говорят, «повелась». Сейчас они въедут в ее двор, она выйдет из машины, и ничего больше не будет. Значит, не судьба. – Лена не относилась к тем девушкам, кому хотелось замуж любой ценой.

– А у нас в степи сейчас сушь. – Так Лена узнала, что Валерий пока служит в далеком военном гарнизоне. При каком-то таинственном институте, и как она поняла, занимается испытаниями самолетов. Вопрос о его переводе в команду «Соколов» – уже вопрос решенный. Все дело в квартире. Когда ее дадут?

– А у тебя большая семья? – Она спросила это уже без стеснения, как спрашивает товарищ. И вдруг услышала:

– Моя жена утонула в прошлом году. Мы были в санатории на Черном море. А сын живет сейчас у моих родителей.

– А сколько ему сейчас? – спросила она. Сразу в душе забилась какая-то нотка – жалостливая и тревожная. Ей опять стал близок своим несчастьем этот почти незнакомый человек.

– Шесть лет. Скоро в школу. Как только переведусь, сразу заберу его сюда.

– А у меня нет детей, – жалобно зачем-то сказала Лена.

– Будут еще. Нам во двор?

– Не обязательно. Я могу выйти и здесь, на углу.

Но Валерий все-таки доехал до ее подъезда.

– Ну, счастливо? – В ее голосе не прозвучал вопрос, хочет ли он ей позвонить. И Валерий тоже не спросил ни телефонный ее номер, ни адрес электронной почты. Лена не то чтобы обиделась, как-то не поняла, а зачем он все-таки ее подвозил? Она вошла в подъезд и уже с лестницы услышала, как уехала его машина.

В течение всей следующей недели никакого продолжения этой истории не было, и Лена, поначалу почти постоянно вспоминая Валерия, начала уже постепенно забывать о своем неожиданном знакомстве. Хотя ощущение силы и защищенности, которые она уловила в этом человеке, остались. Не мог он просто так исчезнуть, думала она. Может быть, снова улетел куда-нибудь? И вдруг в субботу увидела серебристую машину около своего подъезда. Она замедлила шаги, не зная, как себя вести. Валерий появился с тортом и букетом роз.

– Я пришел познакомиться с твоей мамой, – сразу сказал он, как только она подошла. Лена даже не улыбнулась, от неожиданности стала лихорадочно вспоминать, а вообще заправлена ли у нее в комнате постель.

– Ты не смущайся. Я ведь не на парад пришел.

Она пожала плечами. Ну, что же, пусть будет, как будет.

Когда она познакомила Валерия с мамой, тот вел себя так, будто они с Леной уже давным-давно знают друга. Потом он стал приезжать каждое воскресенье. А через месяц объявил, что получил перевод и комнату в общежитии. И что они с Леной должны пожениться к Новому году. А в октябре месяце он будет выступать на авиасалоне под Парижем.

* * *

Когда в горячке я согласилась ехать в Париж, я и понятия не имела, в какие ввязалась хлопоты. Во-первых, мне понадобился загранпаспорт, которого у меня не было. Во-вторых, хоть Лена сама выбирала и туристическую фирму, и отель, деньги за свою долю все равно должна была дать я. Моя экономия, связанная с отвратительным аппетитом, в конце концов, сыграла мне на руку. Оплатить путевку я смогла сама. Но совсем без денег ехать в Париж, это было бы по меньшей мере странно. Я ткнулась к нескольким оставшимся знакомым – всюду получила отказ. Один из телефонных разговоров на эту тему услышала моя мать.

– Если ты хочешь поехать отдыхать, конечно, мы с папой дадим тебе деньги.

Чуть не с первого же дня моего романа с НИМ мои родители, случайно увидевшие нас на улице, высказались о моем избраннике резко и несправедливо. Он, в свою очередь, никогда о них дурно не говорил, но он с ними практически и не был знаком. Но даже если бы и познакомился поближе, это мало что изменило бы. Его такие вещи не интересовали. Свой выбор сразу же сделала я, и не в пользу родителей. Примерно с этого времени между нами будто установилась высокая непробиваемая стена. Меня раздражало любое их участие в моей жизни, и если раньше я бывала испугана и шокирована некоторыми неосторожными высказываниями моей матери, то последние десять лет я попросту не слышала, что она мне говорит. Возражать было бесполезно, да мне и не хотелось возражать. А после ЕГО смерти это было бы и бессмысленно. Мы ограничивались редкими замечаниями. Отца я видела еще реже – он много работал. Когда он приходил, мать кормила его в кухне, а я не выходила. Меня подташнивало от запаха еды. Иногда я слышала, как он спрашивал у матери обо мне.

– Как Танечка?

– У нее болит голова, – был почти неизменный ответ. Меня он вполне устраивал.

Сейчас мать стояла в коридоре с вытертой старой сумкой. Когда-то из этой сумки мне выдавались деньги на завтраки в школе, потом на кафе в институте.

– Отдашь, когда сможешь, – сказала мне мать, подавая пачку денег. Если бы она не сказала, что «в долг», я бы их никогда не взяла. Но сейчас я неуверенно протянула руку.

– Я очень рада, что ты поедешь. И даже не спрашиваю – куда. Куда бы ты ни поехала – это должно пойти тебе на пользу, – сказала мать. Я ничего не ответила на это. Почему она все время вмешивается в мою жизнь? Какое ей дело, куда я собираюсь? Это она нарочно сказала, что ничего не спрашивает, а потом с отцом наверняка будут обсуждать это каждый день, пока я не уеду. А если я скажу, что собираюсь в Париж, она наверняка припомнит ту мою давнюю поездку…

Язык мой не повернулся сказать «спасибо». Я стояла с деньгами в коридоре, как ледяной столб, пока она не ушла. Потом я вернулась в свою комнату и долго сидела, разглядывая деньги. Они жгли мне руки, застилали глаза. Несколько раз я порывалась встать и вернуть их. Но мысль о том, что если я не поеду сейчас, то я уже никогда в Париж не поеду, заставила меня остановиться. Я и сама не подозревала, как много значила для меня сама эта идея – Париж. Я ведь была там счастлива. Несколько дней сплошного счастья. За это, в принципе, можно было бы отдать жизнь. Если пересчитать на Москву – здесь за десять лет у меня вряд ли набралось бы столько дней такого безоблачного, щенячьего восторга. А ведь я там плакала. Да, сейчас я вспомнила, что я плакала в Париже. А здесь, в Москве – слезы не лились. Они окаменели внутри меня. Я вдруг вспомнила, что в Англии жила такая королева – Виктория. Она после смерти своего мужа, принца Альберта, устроила в своем дворце траурный зал, в котором просидела несколько лет, почти никуда не выходя. Она носила черное и все плакала по своему горячо любимому супругу. Она даже не приходила на открытия заседания парламента, и англичане стали этим очень недовольны, потому что они хотели видеть свою королеву. И вот однажды к ней пришли ее министры и сказали, что, посколько она является действующей королевой, ей пора выходить и приниматься за работу. И она вышла, видя в этом свой долг, но, видимо, печаль ее сидела в ней так глубоко, что она перестала влезать во все тонкости управления государством, и это как раз способствовало тому, что английская монархия стала выполнять больше представительские, чем управленческие функции. Конечно, это звучит как лекция, которую я читаю студентам, но это вообще-то моя особенность. И ОН тоже всегда говорил мне, что нужно «повышать образность языка». Боже, как я была благодарна ему за замечания! Не хуже, чем сама Виктория, которая почти во всем следовала советам своего принца Альберта. Но я – не королева. Какое уж тут государство? Я все никак не могу управиться с собственной жизнью. А впрочем, собственная жизнь – разве это тоже не госудаство, в котором ум – парламент, а руки-ноги – армия? Господи, как ОН бы посмеялся надо мной за эти мои фантазии… ОН был гениальным поэтом.

Он был безумно талантлив, мой друг. Но зарабатывал деньги тем, что писал какую-то халтуру. Сценарии сериалов. Он сам даже не говорил никогда о том, что пишет. Когда я приходила к нему и с благоговением спрашивала, над чем он сейчас работает, он отрывался от компьютера, прищуривал глаза и рисовал мне словесные картины, будто смотрел через видоискатель камеры. Он мог рассказывать что угодно – я слушала и восхищалась, потому что его рассказы были и в самом деле достойны восхищения. Он рисовал мне картины: как голубеют и блестят на солнце вершины гор, как спотыкаются измученные лошади, и краснокожие воины с раскрашенными лицами ведут их под уздцы, и камни падают из-под копыт прямо в пропасть. Как достойно сидят в повозках под шерстяными пологами их женщины, завернутые в красные одеяла, и держат у груди сморщенных, смуглых детей. И эти картины были совершенно отличны от тех, которые потом воплощались в экранной жизни.

– Танька, деньги еще никто не отменял, – говорил он.

Но, как я могла заметить, денег у него почти никогда не было. Он не умел с ними обращаться. Он их не любил. И когда они появлялись, растрачивал их, не считая, на всякие глупости. Мы тогда и в Париж поехали на неожиданно свалившийся на него гонорар. Он вел переговоры, чтобы открыть в Париже выставку своих фотографий – он ведь еще чудно фотографировал. Правда, когда мы туда приехали, того человека, с которым мой друг вел переговоры, на месте не оказалось, тот зачем-то должен был срочно улететь в Штаты. Но, как оказалось, мой друг нисколько из-за этого не расстроился. Уже потом я узнала, что в Париж он, похоже, сбежал. Его третья жена вроде бы родила ему ребенка. А он говорил, что ребенок не от него, и поэтому он не хочет ехать в роддом. Я была счастлива, потому что надеялась на его развод…

Но это я узнала потом, а в Париже я даже не знала, что он, оказывается, в третий раз официально женился. По большому счету, это не имело для меня никакого значения. Ведь мы и познакомились, когда он уже был женат. Только на своей первой тогда жене. Однако любил он всегда только меня. Только меня…

Кстати, это именно он пристрастил меня к кофе. Он пил его постоянно. Он обожал жевать кофейные зерна. Он говорил, что они придают ему бодрость, как индейцу на горном перевале, уставшему от трудного пути. Это было правдой. Ему было от чего устать. Вся его жизнь была войной. За себя. Он много лет искал себя, и он искал тех, кто сможет его оценить в полной мере. Он выдавал халтуру на-гора, но я-то знала, что в его столе лежат прекрасные куски никому не нужных произведений. Гениальные отрывки чудесных сценариев, сотни страниц незаконченных романов, целые действия брошенных пьес. Он почему-то не мог ничего закончить. Бросал, загораясь новой идеей, работу, на которую потратил много времени.

– Почему ты бросил? – спрашивала я его.

– Потому что это – говно. – И он расписывал мне замечательные новые проекты. Восхитительные идеи. Они были чудо как хороши. Только чтобы их воплотить, у него всегда не было времени и не было денег. У меня тогда денег тоже было немного. Как, впрочем, и сейчас. И вот я смотрела на эти бумажки, что дала мне мама, и думала – как это гадко с моей стороны – пользоваться ее деньгами. Она ведь терпеть не могла ЕГО. С другой стороны, мой друг часто брал деньги в долг. Я возьму в долг, – решила я. И обязательно отдам, что бы ни случилось. После этого мне стало легче. И вся моя затея с поездкой с этого дня получила реальное воплощение. Я доведу дело до конца. Я поеду. Может быть, в Париже мне повезет, и я снова увижу ЕГО, хотя бы во сне. Мне очень не хватало снов, в которых я была бы вместе с ним. Я потихоньку начала собираться.

* * *

Внезапно оказалось, что у Лены в Париже была двоюродная или троюродная тетка. Нельзя сказать, что Лена совсем не слышала о ней, но редкие разговоры в семье о какой-то Маше, которая была намного старше ее и когда-то давным-давно неудачно вышла замуж за какого-то француза, Лену не очень волновали. Однако мама вдруг сказала:

– В случае чего, в Париже есть к кому обратиться. Маша живет там уже лет двадцать. Совсем ее теперь, наверное, не узнать, – и вздохнула.

Лена засомневалась:

– Она о моем существовании и знать не знает.

У матери в кухне подгорали оладьи.

– Не знает – напомним. Родных-то нехорошо забывать. Она и у своей-то матери не была лет десять.

У Лены возникло чувство раздражения. Зачем ей еще какая-то тетка?

– Стоит ли беспокоить? – сказала она. – Я ведь еду не одна, можно сказать, с подругой. И у Валерия будет совсем мало времени. Мне хочется там с ним больше побыть.

– Посмотришь по обстоятельствам. Но Машин телефон я тебе все-таки дам. И сама ей позвоню. На всякий случай, мало ли что. – Ленина мама за свои сорок пять лет за границей так ни разу и не была. Некогда было, да и больше ей хотелось куда-нибудь в Трускавец, подлечиться. Да и сама Лена только пару раз отдыхала в Турции и один – в Египте. Поэтому поездка в Париж ее тоже волновала. Как оно все там будет?

– Ладно, позвони.

– Вот и хорошо. А сейчас иди, ешь оладьи.

Мамины оладьи всегда были объедение – нежные внутри, снаружи с хрустящей корочкой. Но сейчас у Лены кусок не лез в горло. С тех пор, как объективно наметились у нее перемены в личной жизни, Лена места себе не находила. Кажется, и понимала – вот она, судьба, а в то же время настроение было какое-то паршивое. И все время на душе скребло – правильно ли она поступает, не ошибается ли?

«Ну что я извожу себя? Что неправильно?» – стараясь успокоиться, спрашивала она себя каждую свободную минуту, как только оставалась одна. И сама себе отвечала: вроде все правильно, вроде повезло – я встретила хорошего человека. Надежного, достойного. Но это были не ее собственные слова, а будто она слышала, как кто-то этими словами говорил про Валерия со стороны. Ей же самой хотелось другого. Ей хотелось любить очертя голову, бежать на свидания не раз в неделю по расписанию, а как только зазвонит телефон. Ей хотелось получать эсэмэски с безумными словами, слышать милые глупости и самой наговаривать их в телефон…

Но ты тоже уже не семнадцатилетняя дурочка, – уговаривала себя Лена. Тебе самой-то сколько? Уже двадцать пять! А Валерию вообще под сорок, что же ты хочешь, чтобы он каждый день приезжал встречать тебя после работы с цветами? Да у него на это совсем нет времени. То он на полетах, то еще где-то… Но в то же время в ответ на все эти разумные слова сердце ее бешено колотилось: хочу! Хочу и эсэмэсок, и цветов, и глупостей, и прогулок под дождем, хочу всего! Хочу, потому что в семнадцать лет у меня этого не было. Мне пришлось много учиться, чтобы всего добиться самой. Самой поступить в университет, самой найти работу, самой зарабатывать и еще по дому маме помогать. И я очень хочу, чтобы у меня все было, как у других. Как у моих подруг, как в кино, как в книгах. Красивая любовь. Это так здорово!

Это так глупо! – сказала бы ей мама, если бы Лена ей рассказала о своих мыслях. Но мама ничего не говорила, потому что дочка все понимала сама. Понимала, и все-таки тосковала. Валерий оказался мужчиной солидным и обстоятельным. Он ничего не делал не обдумав и впопыхах. Он ей всегда заранее звонил и обо всем обстоятельно договаривался. Он просчитывал заранее разные мелочи, вплоть до всех возможных вариантов развития самых незначительных событий. Например, когда они ехали в кино, он проверял маршрут по трем разным источникам. Лену это и умиляло и раздражало одновременно.

– А если проверить по одному источнику, что-нибудь изменится? – спрашивала она.

– Один источник может не учесть все варианты подъезда к назначенному месту. Мы попадем в пробку и не будем знать, как выбрать другой путь, – не понимал Валерий.

– И пусть. Постоим в пробке. Разве ты не хочешь побыть со мной?

– В пробке? – смеялся он. – Не хочу. Для этого есть более приятные места.

Она смеялась тоже, но все-таки, все-таки… Проницательный человек сказал бы, что Лене не хватает романтики. Возможно, она как раз была из числа не часто уже теперь встречающихся девушек, для которых внешние проявления любви составляют самую суть отношений, а может быть, она действительно «пробежала» тот возраст, когда взгляды и слова важнее, чем дела. Во всяком случае, безоглядно, безмерно счастливой Лену в этот период ее жизни назвать было нельзя. Хотя она и уважала своего жениха, и гордилась им, и, по старой русской женской привычке всех жалеть, даже жалела его. Хотя, спрашивается, в чем было жалеть молодого здорового мужика, к тому же занимающегося своим любимым делом и собирающегося жениться на прелестной, тоже здоровой и неглупой девушке? А вот жалела. Жалела даже за то, что, когда незадолго до отъезда была с ним в гостях, на юбилее у Валериного командира, жена именинника, отловив Лену в уголке, спросила:

– Я слышала, ты, девочка, замуж за него собираешься? – И, не получив вразумительного ответа, потому что Лена даже не нашлась, что сказать этой полной женщине с участливым лицом, так непривычен и неожидан был вопрос, услышала: – Это хорошо. Будешь за ним, как за каменной стеной. Хотя Валерий человек не простой…

Надо же, какие у них тут отношения. Какое дело этой тетке, на ком он женится и кто за кого замуж выходит? Можно подумать, она может что-нибудь изменить? Лена и не подозревала, что жены командиров в военных гарнизонах все равно что королевы-матери – законной власти не имеют, но влиянием обладают огромным. И когда поделилась с Валерием своим недоумением и узнала реальное положение вещей, тогда и пожалела его. Боже, под каким же прессингом находятся эти люди! Мало того, что в небе каждый день приходится рисковать жизнью, так еще на земле никакого покоя! Естественно, что давно привычная Валерию гарнизонная среда была абсолютно по духу непонятна Лене, нигде, кроме родной столицы, никогда не жившей.

– Пошли к столу! – обняла Лену тогда за плечи хозяйка. – Радоваться надо, что такой парень тебя полюбил. А будешь кукситься – и не заметишь, как уведут!

Лену напугали ее слова. Нет, она не хотела потерять Валерия. Конечно, он был из другого мира, в котором шла некая таинственная, очень важная и ответственная работа. Этот мир населяли сложные и умные летающие машины, призванные выполнять некую таинственную миссию – секретную и опасную. И вместе с тем в виде неких подводных течений постоянно присутствовали какие-то внутренние интриги, постоянные разговоры о повышениях по службе, переводах и окладах, о служебных и «настоящих» квартирах…

Это все вместе Лену тяготило. Она тогда весь вечер молча просидела рядом с Валерием за юбилейным столом, воспитанно улыбалась шуткам, значения которых не понимала, и думала, что все это – жизнь Валерия. И она должна отдать свою жизнь ему. Иначе ничего не получится. И нужна ли ей его жизнь? Положа руку на сердце, Лене было страшновато.

И еще ее тяготило то обстоятельство, что некоторые из гостей наверняка знали первую жену Валерия. А все то, что было связано с прежней его жизнью, Лене хотелось отмести, вычеркнуть. Не знать ничего самой и дать забыть ему. Начать с нуля. Это был самый лучший выход для них обоих – так ей казалось. Ей вообще казалась странной эта история – молодая женщина приехала с мужем и сыном отдыхать в санаторий, вдруг идет купаться ночью, одна, чуть ли не в шторм… В комнате остаются муж и ребенок, которому уже давно пора спать…

Расспрашивать у кого-то подробности этой истории было неприлично, поэтому Лена делала вид, что прошлая жизнь Валерия ее совершенно не касается. Она даже не подозревала, что ей хотят устроить негласные смотрины. Ей было бы странно узнать, что ход ее жизни мог бы зависеть от мнения командира Валерия и его жены. Конечно, не настолько, что Лена рисковала своим замужеством, однако мнение командира имело для Валерия огромное значение – от этого человека зависело и продвижение по службе, и получение квартиры, да и в общечеловеческом смысле мнение командира, его жизненный опыт, а также опыт его супруги невозможно было обойти вниманием. И хоть тот вечер прошел для Лены ужасно скучно, на самом деле он сыграл важную роль в ее жизни. Прощаясь с командиром, Валерий невольно сделал легкую паузу, слегка задержав свою руку в его руке. Тот весело и со значением хлопнул Валерия по плечу. Его жена возле двери ласково поправила на Лене косынку.

И после этого вечера Валерий в разговорах с Леной стал совершенно откровенен относительно планов на будущее, и вообще стал с ней говорить о таких вещах, которые должны быть интересны только близким людям. И Лена уже относилась к нему, как к родному человеку. А когда Валерий сообщил ей о своем плане их совместной поездки в Париж, у нее на глаза даже навернулись слезы восхищения. Вот оно – романтическое путешествие! Впереди ее ждали приятные хлопоты и великий город, в котором она будет себя ощущать не обыкновенной туристкой – Валерий обещал, что она поедет в Ле Бурже на авиасалон. Как это должно быть здорово! А впереди ее еще ждала красивая свадьба. Валерий продумывал все детали до мелочей. Нет, с какой стороны ни посмотри, а жизнь сделала удивительный поворот. И сердце Лены замирало не только от тревоги, но и от восторга.

* * *

Если Лениной тетке Маше, то есть теперь уже давно Мари, к тому времени, когда началась эта история, исполнилось сорок лет, мне было тридцать четыре, а Лене – двадцать пять. Таким образом, три разновозрастные российские, как бы это получше выразиться, «тетки» – молодая, постарше и еще раз постарше – встретились однажды осенью в парижском аэропорту Шарля де Голля, не представляя, к чему это их приведет. Мы совершенно друг друга не знали и не жаждали узнать. Если бы не обстоятельства, мы никогда не увидели бы друг друга и не стали бы друг другу близкими и нужными. И мы не разошлись бы потом с таким непредсказуемым результатом. Короче, когда наш самолет приземлился, мы с Леной вышли, разинув рты следуя указателям со словом «sorti»[1], каждая в своих мыслях, как две чокнутые дурочки.

У меня в голове вертелось «сортир». И эта вбитая в меня со школьных времен неопределенная форма французского глагола «выходить» приобретала в моих мыслях простейшее утилитарное глумливо-практическое значение. О чем думала Лена, я не знала. Тем не менее, следуя указаниям «к выходу», мы оказались в зале прилета в толпе встречающих. Много там было разных людей, в том числе и представителей турфирм с табличками с соответствующими названиями. Мы быстро отыскали свою, но до времени остановились в сторонке. Лена искала глазами женщину, которая могла бы быть похожей на ее троюродную тетку. Я тупо стояла возле нее. Воспоминания пока не одолевали меня, аэропорт я не помнила, свой прежний приезд сюда – тоже. Может быть, это было оттого, что прошлый раз мы с НИМ по горло накачались виски в дьюти-фри, а потом еще и вином в самолете. И начальный этап поездки остался, если можно так выразиться, за пределом моего сознания. Смутно я помнила, что нас кто-то тоже встречал, а потом до гостиницы мы ехали в автобусе. Потом, добравшись до комнаты, целовались и обнимались как безумные. Подробности же стерлись из памяти, как становится нечетко-тусклой иллюстрация в очень старой книге. Поэтому, лишенная воспоминаний, я просто стояла как столб, ожидая, куда меня дальше поведет Лена. Лена же с затравленным видом все озиралась по сторонам, пока не увидела элегантную молодую даму, решительно шагнувшую к ней через толпу.

– Леночка?

– Тетя Маша! – Лена кинулась в раскрытые незнакомые, но вроде бы родные объятия. Встреча в Париже состоялась. История началась.

2

Ленина тетка оказалась хрупкой, невысокой блондинкой. Я знала, то есть Лена сказала мне в самолете, что в аэропорту нас будет встречать ее родственница, которая живет во Франции уже двадцать лет, но почему-то воображала себе Машу именно теткой – полной, пожилой, небрежно одетой и возможно даже с усиками над верхней губой. Когда же мы с Леной увидели, что изящная женщина в светло-сером костюме, с голубой косынкой на шее под цвет ее глаз подходит к нам с листком с отпечатанными на нем Лениными именем и фамилией, мы обе удивились. Лена – тому, какой неожиданно приятной внешне оказалась ее родственница, а я – своим наивным представлениям о том, какими должны быть тетки.

– Тетя Маша, – после объятий Лена затараторила так, будто боялась, что Мари сейчас бросит ее и уйдет. – Вам вся Москва передает привет: и тетя Олеся, и дядя Игорь, и…

Впервые за несколько лет мне стало неудобно: зачем я мешаюсь у них под ногами? Мне захотелось тут же уйти – как-нибудь добраться до гостиницы (я даже забыла, что нас ждал автобус, впрочем, ваучер все равно был у Лены) и дальше быть одной, но… Я услышала голос Мари и опомнилась. Она стояла передо мной и протягивала мне руку. Рукопожатие Мари было прохладным и суховатым.

На фиг я ей сдалась, а она – мне.

– Аншанте! – тут же выскочило вперед меня слово из моего школьного прошлого.

– Аншанте, – улыбнулась Мари. Вокруг глаз у нее, конечно, были морщинки, но, положа руку на сердце, я никак не дала бы ей лет больше моих.

Лена, торопясь, извлекала из сумки кулек.

– «Мишки на севере», «Мишки косолапые», «Белочка» и «Столичные», – она нелепо суетилась возле Маши. – Мама сказала, что вы, наверное, соскучились по московским конфетам.

– Почти все туристы в сборе, но нет… – Я вдруг услышала наши с Леной фамилии. Это полноватый мужчина в желтой футболке с логотипом нашей турфирмы, надетой прямо поверх куртки, разговаривал возле меня с кем-то по мобильному телефону.

Я опомнилась:

– Лена, нас ищут! Ты поедешь с нами в гостиницу или как? – Лена осторожно взглянула на Мари. Та только вежливо и немного холодно улыбнулась.

– Конечно, в гостиницу! Мы ведь решили! – Лена засмеялась будто чему-то веселому, тряхнула головой в повязанной косынке – она, как я поняла, любила носить косынки завязками на затылке под волосами – они ей шли – делали этакой озорной девчонкой, и отыскала в сумке наши документы.

– Вы в нашем списке последние. – Наш трансферист проверил свои бумаги и повернулся к Мари:

– А вы, мадам?

– Нет, я только встречаю.

– Как жаль, мадам, – он окинул Мари тем одновременно вежливым и восхищенным взглядом, каким большинство мужчин смотрят на хорошеньких женщин, и я почувствовала что-то вроде малюсенького укола ревности. Про меня бы он так не сказал. И одновременно с этим я поняла, что его взгляд – это не только мое впечатление о внешности Мари. Пожалуй, она не просто хорошенькая, хоть уже, так сказать, и «в возрасте». В ней есть нечто, что привлекает мужчин и чего нет во мне. Я посмотрела на Лену. Есть ли это в Лене? Я не поняла. Мне показалось, что тоже нет. Лена была самая обычная, и только эта ее темная косыночка в веселенький цветочек придавала ей какое-то сельско-пейзанское очарование.

Парень в желтой майке пригласил всех в автобус.

– Вам нужно сначала устроиться в гостиницу, а потом поедем ко мне, – сказала Мари. – Я живу совсем рядом с Эйфелевой башней. Очень удобно – вечерами я могу читать, не включая свет.

Трансферист, прислушивающийся к ее словам, заметил:

– Это очень удобно, мадам, экономия электричества. Но, наверное, нужно иметь плотные шторы, чтобы свет не мешал ночью?

– Мне не мешает. Я хотела бы поехать с вами и подождать моих девочек в гостинице.

– Конечно, мадам! – Трансферист оглядел нас с Леной, как будто желал убедиться, что мы с ней достойны такой чести, и повел всю группу в автобус. Он хотел посадить Мари на первое сиденье поближе к себе, но она со скромной элегантностью отвергла его приглашение и прошла в самый хвост автобуса. Как раз туда, куда хотела бы сесть я.

– Садитесь с Леной. Вам, наверное, есть о чем поговорить, – и я с невежливой настойчивостью отодвинула Мари на ряд вперед. Она насмешливо взглянула на меня, но ничего не сказала, действительно села с Леной, а я устроилась у окна в одиночестве. Там, где хотела, в последнем ряду, и где окна наполовину были задернуты занавесками. И, когда автобус тронулся, я вдруг незримо почувствовала того, кто раньше сидел рядом со мной.

* * *

В тот ранний вечер, в который в квартире Мари раздался телефонный звонок из Москвы, она оказалась дома совершенно случайно – вот так оказываются наказуемы слишком ранние уходы с работы. Но Мари как раз не была халтурщицей и лентяйкой. Опять-таки случайно в тот вечер вырубился Интернет в ее небольшой конторе, и месье Дюпон, которому она верно служила уже лет семь и с которым вместе поднимала его фирмочку, оптом закупающую и доставляющую разнообразные сувениры во всевозможные парижские ларьки, отпустил ее домой. Мари была одновременно и секретаршей, и логистиком, и специалистом по рекламе, но зарплату получала только одну. Мари теперь сносно говорила еще на трех языках, кроме родного, так что Дюпону при необходимости она заменяла еще и переводчицу. Поэтому он и согласился отпустить ее пораньше. Но, несмотря на загруженность, Мари вовсе не жаловалась на свою жизнь. Платили ей, даже учитывая одну зарплату, неплохо, мужа у нее уже давно не было, детей тоже… Однако тем приятней обещал быть для Мари свободный вечер. Впрочем, Мари не считала себя одинокой. У нее была Лулу – маленькая беленькая собачка – лохматая и не особенно породистая, зато преданная хозяйке всем своим собачьим сердцем. Лулу было уже порядочно лет – никто не знал сколько, потому что она перешла к Мари по наследству – вместе с квартирой. Хозяева продавали квартиру с условием, что новая хозяйка возьмет их щенка, сами они куда-то уезжали. И когда Мари пришла за ключами, она увидела Лулу, вжавшуюся в угол возле входной двери. Казалось, собачка поняла, что она останется, когда другие уедут. Мари стало ее жаль. Она взяла ее на руки и стала говорить с ней по-русски. Собачка поняла слова утешения. Они стали неразлучны. Вернее, Лулу, будто понимая, что хозяйке необходимо работать, легко переносила одиночество в квартире по будним дням, но в воскресенье… О, воскресенье принадлежало безраздельно ей и Мари. В воскресенье Лулу категорически возражала, если Мари куда-то уходила без нее. Мари иногда даже казалось, что в ее отсутствие Лулу тщательно изучает календарь – так безошибочно она выделяла именно воскресенье из целой недели рабочих дней. Воскресенье было праздником для Лулу. В воскресенье они поздно вставали, валяясь вдвоем в постели сколько хотели. Потом шли пить кофе на крышу. Да, да. Из квартиры Мари, как и из некоторых других квартир этого дома, был выход на крышу. Крыша была поделена на небольшие отсеки перегородками, вроде тех, которыми у нас перегораживают лоджии в многоквартирных домах. Кстати приобретение этой квартиры Мари считала своим основным жизненным успехом. Иногда Мари задумывалась, чем еще она могла бы похвастаться в жизни? И как-то получалось, что, в общем, ничем. Ее внезапное и неожиданное замужество, казавшееся дома волшебным, быстро окончилось счастливым разводом без всяких сожалений. Уже через несколько месяцев совместного проживания муж произнес весьма обидную для ее слуха фразу: «Какие-то вы, русские, странные – не понимаете обычных вещей». И поскольку тут же оказалось, что своей молодой русской жене он предпочитает старую французскую любовницу, Мари с грустью констатировала, что она, наверное, действительно чего-то не понимает в их отношениях. И поскольку у мужа на поверку не оказалось ни денег, ни какого-то более-менее прочного положения, и это он, наоборот, рассчитывал, что Мари сразу же, чуть ли не с первых дней ее пребывания в новой стране начнет искать работу, что в принципе было невозможно, разве что как сразу пойти в уборщицы, Мари, может быть, даже несколько прагматично рассудила, что, по-видимому, ей лучше сразу расстаться с ним, не дожидаясь появления детей, и отправиться самой в свободное плавание. Лучшей доли – в смысле нового мужчину – Мари искать не хотела, к тому же ей было просто некогда. Переменив несколько работ, она наконец нашла Дюпона, взяла кредит в банке и купила вот эту свою крошечную студию с выходом на крышу. Сейчас кредит был практически уже выплачен, но Мари не хотела брать новый. Ей нравилась ее квартирка. Нравилась она и Лулу. И к сорока годам Мари как-то успокоилась. Решила, что будет жить спокойно, свободно, делать, что хочет, лишь бы была вместе с ней Лулу. О возрасте Лулу Мари предпочитала не думать.

Вот так они и жили возле самой Эйфелевой башни в районе современной застройки, очень напоминающей московские шестнадцатиэтажки, неподалеку от площади Трокадеро. Конечно, это не Пасси и не авеню Бурдонне, на которой звон колокола церкви Дома инвалидов сливался весной с гудением шмелей. В ней кроме так называемого холла площадью семнадцать метров был еще крохотный открытый кухонный отсек и ванная комната с настоящей ванной. В ванной стояла газовая горелка, а в кухне не было большой плиты – она не помещалась, а только маленькая плиточка. По московским меркам, квартирка Мари была даже меньше, чем хрущевка, но Мари и Лулу были совершенно довольны своим положением. Мари очень нравилось жить на самом верху, на шестнадцатом этаже. На крыше, на крошечном участке бетона, Мари разместила кадушку с рододендроном, в апреле бешено покрывающимся махровыми желтыми соцветиями. Вдоль перил у нее располагались горшки с вечно зеленым плющом и геранью, и, когда герань отцветала, плющ живописно оплетал стену и решетку балкона, как в средневековых замках. Иногда в веточках плюща запутывались какие-то насекомые, и тогда Лулу с гавканьем бросалась на них. Когда было солнце, Мари выносила на крышу складное кресло и загорала. Лулу грелась возле нее на специальном коврике, а в жару пряталась в тень балконной решетки. Когда Мари пила лимонад, Лулу просила сливки, которые Мари покупала специально для нее. В дождливую же погоду по воскресеньям они обе любили где-нибудь пообедать. Для этого они ехали на автобусе до вокзала Монпарнас или на такси в район площади Одеон или Люксембургского сада. Мари тогда смотрела на дождь за окном, на идущих мимо нее прохожих. Она заказывала себе утку, выпивала бокал красного вина и чашку кофе. Лулу утиное мясо не любила, поэтому довольствовалась собачьим паштетом, припасенным для нее специально. Мари иногда курила, а Лулу, обожавшая запах тонких сигарет, лежала у нее на коленях, согреваясь от газовой горелки, и согревала своим теплом Мари.

Мари не любила вспоминать Москву. Что там делается сейчас, она не очень представляла. Родителям она, конечно, звонила. И раз или два они даже приезжали к ней в гости, но люди они были не очень привыкшие разъезжать по заграницам (как и Машина мама), поэтому внутри семейного круга все считали Машу отщепенкой. В те дурные годы, в конце восьмидесятых, когда наивные люди ходили по улицам с приемниками в руках, чтобы слушать передачи с очередных партийных съездов, Маша была ребенком. На ее долю хватило и очередей, и неразберихи в умах, и темноты на улицах, и красных пиджаков быстро обогащающихся нуворишей. Приехать в Москву ее не тянуло, несмотря ни на какие завлекательные рассказы. Два раза в год в отпуск Мари ездила к морю – на Лазурный Берег или на Майорку. Номинально она, конечно, была в курсе, кто теперь у нас президент, но как зовут премьер-министра или какого другого руководителя – понятия не имела, да ее это и не интересовало. Она жила делами своей фирмы и своей кудлатой Лулу. Впрочем, если собачий возраст можно бы было пересчитать на человеческий, то оказывалось, что Лулу была много старше Мари. Кстати, это было заметно и по ее нраву: она еще меньше, чем хозяйка, заглядывалась на кобелей, а если хвостатый кавалер и привлекал чем-нибудь ее внимание, то дело, как правило, ограничивалось вежливым обнюхиванием. Таким же манером и Мари вежливо улыбалась мужчинам, но в жизнь свою никого больше не впускала. После мужа и еще до появления у Мари квартиры и Лулу было несколько любителей русской экзотики, но все романы с французами кончались для Мари неудачно. Она не отказывалась от знакомств, но, в конце концов поняв, что русский и французский характеры совмещаются плохо, решила не кидаться на первых попавшихся знакомых. Русские же эмигранты почему-то вообще Мари не прельщали. Да и по совести говоря, кого-то, действительно заслуживающего внимания, чтобы впустить в свою жизнь, у Мари так и не оказалось. И будучи от природы не очень темпераментной, она решила не тратить нервы, по принципу – от добра добра не ищут. Вот при каких обстоятельствах свалился на Мари звонок из Москвы. Маша поговорила с Лениной мамой, пожала плечами в недоумении и стала листать календарь, выясняя, какой это будет день недели. В рабочий день Мари поехать просто бы не смогла, но наш приезд пришелся на воскресенье. В принципе, Ленина судьба ее не очень интересовала, но Мари вдруг вспомнила, какой беспомощной и наивной сама в первый раз явилась во Францию, и решила ехать в аэропорт. Единственная тревога у нее была о Лулу. Будет неудобно, если она не пригласит Лену в гости. Лулу же ревновала Мари ужасно.

– Не волнуйся! Я еду встречать свою племянницу. Она тебе понравится, – сказала Мари по-русски, закрывая Лулу в квартире. Та ответила из-за двери отчаянным визгом. Лулу беспокоило, позволят ли ей в присутствии гостей спать, как она привыкла, на постели с хозяйкой.

– Все будет хорошо, – сказала Мари и направилась к лифту. Лулу услышала звук асансора и демонстративно ушла под диван. Вот в этот самый день Лена и за компанию с ней я в буквальном смысле свалились с неба на головы Мари и ее собачки.

* * *

Автобус двигался быстро. Я не могла понять, когда закончился пригород и начался город, да это было мне и неважно. Я тупо смотрела в окно и боялась пошевелить рукой. Той рукой, которая была обращена к пустому сиденью. Это было бы ужасно – ошутить рядом с собой пустоту, когда память услужливо подсовывает тебе ощущение прошлого. Поиски утраченного времени полное фуфло по сравнению с тем, что я ощущала тогда во время этой поездки в автобусе. Рядом со мной будто ехало привидение – вроде нет никого, а я чувствовала дыхание и тепло рядом с собой. Я боялась повернуться и как раз поэтому смотрела в окно. О чем я думала? Об обыденном. О том, о чем думала в последнее время почти постоянно. Зачем я живу? Пить, есть, спать, прекрасно сознавая, что твое существование никому не нужно, не хочется. Не жить – страшно. Вот и получается, что привязывает меня к жизни только одно – страх не жить. Я знаю, что некоторые думают, что я просто бешусь с жиру. Я живу в большом городе, у меня есть комната в родительской квартире, есть отопление и свет, я не голодаю и хожу хоть в дешевых, но в незаштопанных колготках (для моей матери, например, незаштопанные колготки, которые надеваешь под брюки, – символ приличного благосостояния). Я также знаю, что многие вполне резонно могут сказать мне, что я ничего такого не сделала и не заслужила, чтобы мне быть по жизни богатой и счастливой, а другие люди, стартовые условия которых были гораздо хуже, чем у меня, добились всего сами, и поэтому я не имею права жаловаться. Но ведь я жалуюсь только на то, что со мной нет ЕГО, с которым я хотела бы прожить жизнь. Неважно – в бедности или в богатстве, скорее в тревогах, чем в радости, мне это все неважно. Я хочу его ощущать рядом. Ощущать в себе, знать, что он здесь, среди живущих, и я всегда смогу до него добраться – на самолете ли, на пароходе, на космическом ли корабле…

И поэтому все мысли о том, что на земле безуспешно борются за жизнь инвалиды, смертельно больные, бедные, в смысле, нищие люди, не спасает. Знание того, что люди в буквальном смысле умирают от голода, но хотят при этом жить и надеются на лучшее, не имеют для меня никакой ценности. Он умер – тот, кого я любила. Вернуть его невозможно. Все, что я ощущаю сейчас как его присутствие, – иллюзия, болезнь моего ума, не более того. Это ужасно. Все, что у меня есть, – это воспоминания.

Я закрыла глаза, хотя начались уже крыши. Высокие парижские крыши с изогнутой кровлей, башенками, решетками, флюгерами и окнами, отражающими солнце. Да, сегодня было солнце, оно согревало мне лицо через стекло автобусного окна, а тогда шел дождь. Я это ясно вспомнила, хотя час назад совершенно не помнила, какая была погода в тот наш приезд.

Я была словно огромная неуклюжая черепаха, вяло шевелящая лапами в море воспоминаний. Пласты воды – то теплые, то прохладные, а иногда ледяные – накатывали, омывая мое черпашье тело – я была рада всем этим пластам. Мне даже вдруг вспомнилась школа и моя училка по французскому – вот уж кого я никогда раньше не вспоминала. Досадным айсбергом проплыли ссоры с родителями, веселой мультипликашкой – университет с его сокурсниками и друзьями. Картинки прошлой жизни извлеклись из памяти сами, так иногда бывает во сне. И когда просыпаешься, не можешь сразу понять – правда это когда-то было или просто приснилось.

Да, в тот наш приезд в Париже шел дождь. Человечек, что нас встречал, довез нас на автобусе до какого-то места. Мы вышли. Мой друг и он о чем-то поговорили. Я стояла в стороне и озиралась по сторонам – все не могла поверить, что я в этом городе. Потом они договорились, и тот человек поймал нам такси. Сказал водителю адрес гостиницы и дал деньги. Я сейчас отчетливо это вспомнила. Даже вспомнила, что на водителе была удивительная шляпа – это был чернокожий парижанин в желтой соломенной шляпе.

Да, они тогда готовили выставку, посвященную войне, что-то связанное с французскими летчиками. Он мог бы готовить выставку о садомазо или о русской кухне – мне было бы все равно. Я была с НИМ – и этого мне совершенно хватало для счастья.

Мы поехали в такси. Я была ошеломлена. Мне было захватывающе интересно. Я себя чувствовала кем-то вроде подруги Джеймса Бонда, которая всегда и во всем помогает своему герою. Я помню, что я сидела на заднем сиденье, прижавшись к боку моего спутника, и капли дождя, промочившего нас, пока мы стояли, холодили мне шею мокрым воротником плаща.

Гостиница нам была забронирована. «Скажи шоферу, – велел мне мой спутник, – что нам нужно в «Королевскую оперу», и спроси, далеко ли это от центра». Я перевела.

– Это в районе Больших бульваров, – ответил шофер, повернув ко мне свое широкоскулое лицо. Шляпа его при этом сдвинулась на затылок. – На улице Мазагра, мадам.

Я чуть не выскочила из машины, чтобы расцеловать этого забавного человека.

– Ты слышал? Ты слышал? – тормошила я своего спутника. – Шофер подумал, что я твоя жена! Он назвал меня «мадам»!

ОН отодвинулся немного и взглянул на меня иронически:

– Ну почему все женщины так хотят замуж? Я лично не вижу в замужестве ничего хорошего. При слове «замуж», Танька, ты дуреешь.

Мне стало стыдно, как будто я сказала что-то совершенно неприличное. Я потупилась и стала сама себя чувствовать мокрым воробьем. Ему, видимо, стало меня жалко, поэтому он снова придвинулся и приобнял меня:

– А не приходит тебе в твою голову, дурочка, что он назвал тебя «мадам», потому что ты с дороги выглядишь на двадцать лет старше, чем есть на самом деле? – ОН обожал дразнить меня, мой друг, и наблюдать за моей реакцией. Естественно, что я тут же схватилась за пудреницу. ОН расхохотался. Он так и думал, что я это сделаю. Я с ним не мыслила самостоятельно, я жила по шаблону.

Однако этот шаблон появлялся во мне, только когда я была с НИМ. Любого другого человека я могла бы искалечить за такие слова. Но мой спутник был не «любой другой». В панике я стала рассматривать свое лицо. У меня был комплекс – из-за нежной кожи у меня рано появились под глазами морщинки. Есть ли они у меня сейчас – не знаю. Наверное, есть, но они меня не волнуют. Впрочем, я и в зеркало теперь практически не смотрюсь. Но тогда я не знала, как мне поступить – то ли убрать пудреницу, то ли нарочно продолжать в нее смотреться.

– Приехали, мадам-месье! – Тогда водитель выручил меня этими словами. Он вопросительно смотрел на нас из-за своей загородки, отделявшей его от салона. Я делано помахала ему.

– Мадам очень хорошо говорит по-французски. – Он даже вылез и открыл передо мной дверцу. И я снова готова была его расцеловать.

– Он похвалил меня! – я похвасталась специально.

Но мой друг опять посмотрел на меня так, что мне снова должно было бы стать стыдно. Совсем с ума сошла – принимать за чистую монету похвалу какого-то негра, к тому же таксиста! Однако теперь я не поддалась ему и поперлась в отель.

– Танька, бери чемодан! – Таксист составил наши вещи у порога. Я обернулась. Мой друг стоял и смотрел на меня, на вывеску отеля, на, откровенно говоря, не самую красивую парижскую улочку с такой красивой, открытой и даже ласковой улыбкой, что я поняла – он ощущает то же, что и я – восторг и удивление. Какая же я глупая, что приставала к нему со своими комплексами! Я тут же схватила свой чемодан, он приобнял меня свободной рукой, и мы вместе вошли в отель – как мне хотелось бы думать, дружной супружеской парой.

Я вдруг опомнилась. Наш туристический автобус чуть резче затормозил у перекрестка. Я огляделась по сторонам, будто спала и вдруг проснулась. Я видела чудесный сон. Что-то холодило мне руку. Я посмотрела. Моя старая пудреница, неизвестно с какого времени завалявшаяся на дне кармашка моей дорожной сумки, была сейчас у меня в руке. Я машинально открыла ее и посмотрелась. На меня смотрело ничего не выражающее черепашье лицо с мутными серыми глазами. Я защелкнула крышку, швырнула пудреницу назад и вдруг заплакала. Беззвучно и горько. Плечи мои даже не согрогнулись, и я не издала ни единого звука. Просто слезы в несколько ручьев текли по щекам, и я не могла и не хотела пошевелиться, чтобы их остановить. Я даже не удосужилаь вытащить платок, чтобы их вытереть.

Наш автобус рванулся со светофора и вдруг круто завернул на Большие бульвары. Я вдруг узнала здание Оперы, зады его с крутыми лесенками оказались справа от моего окна. Сердце у меня запрыгало так, будто в моей груди метались сто испуганных молний: все то, что давно было похоронено в моей памяти, запрятано в темные тайники, закрыто тяжелыми замками действительности, теперь всколыхнулось, взорвалось и расцветило мою жизнь яркими красками. И весь мой мир, который уже много лет для меня представал в однообразном сером цвете, теперь заиграл, заискрился и запел в моей душе. Я поняла, что приехала не зря. Дождь, который прошел в Париже несколько лет назад, вдруг окончился, выглянуло солнце. На платанах снова желтели листья. В проулке на секунду мелькнул светлый купол Сакре-Кер. Автобус стал останавливаться возле отелей. Туристы с сумками поочереди пробирались к выходу. Мы проехали бульвар Бонн-Нувель, и я узнала нашу станцию метро. Лена, Мари и я остались в салоне последними. Автобус остановился, не доезжая до арки Сен-Дени. Крошечная улочка Мазагра, я точно это вспомнила, была налево.

– Гостиница «Королевская опера», – объявил нам наш трансферист. – Автобусу туда ехать нельзя. Но здесь два шага пешком. Пойдемте, я провожу.

Лена и Мари пошли к дверям. Я поковыляла за ними.

– Что с вами? – спросила Мари, случайно обернувшись.

– Ничего.

Теперь они все смотрели на меня.

– Мадмуазель, могу я чем-нибудь помочь? – участливо спросил трансферист, когда я вышла. Он даже взял у меня мою сумку.

– Ты плакала? – спросила Лена.

– Нет. Это дождь. – Я сама не понимала, чего я несла.

– Дождь? – Они взглянули на безоблачное небо.

– Пустяки, – заверила я.

Мари на меня внимательно посмотрела. Я сделала вид, что инцидент исчерпан, и храбро вошла в те же гостиничные двери, в которые уже входила раньше. Трансферист отнес наши ваучеры за стойку регистрации. Лена вытащила свой паспорт. Мари присела в сторонке. Холл не показался мне знакомым, и это позволило мне без эксцессов тоже отдать свой паспорт вежливой девушке-администратору. Трансферист, попрощавшись с Мари и не обращая больше внимания на нас, ушел. Мы с Леной получили ключи и потащили вещи к лифту. Мари пошла с нами. В лифте зеркало отражало нашу группу в полный рост. Я хотела отвернуться, но не удержалась. В зеркале стояли Лена, Мари и еще какая-то женщина. Я даже сразу не поняла, что это – я. Хотя пример с пудреницей мог бы послужить мне уроком. Как же они должны воспринимать меня? Во мне снова поднялся тот страх, который приходил ко мне по ночам. Все сбылось. Так и есть. Я больше не тот человек, которого я в себе знала. Эта тусклая, злая, больная тетка – это была и я, и не я. Я просто устала с дороги! Пришли на ум спасительные слова из тех дней. Нет, врешь. Дорога тут ни при чем, – расхохотался мой страх. Теперь эта женщина – это ты. И такой, какой ты была, ты больше никогда не будешь. Я закрыла глаза. Бывают же в жизни совпадения! Зачем я приехала в эту же самую гостиницу! Как глупо было с моей стороны во всем довериться Лене. Почему я не посмотрела ваучер с названием отеля, еще когда мы были в Москве? Я не смогу, не смогу здесь жить!

– Приехали! – Лена толкнула меня под локоть. Двери лифта раскрылись, мы подтащили вещи к своему номеру, Лена вставила карточку-ключ…

И вот тут меня и прорвало. Желтые шторы, шкафчик без дверок и что-то похожее на козетку… От козетки мне стало по-настоящему плохо. Я впомнила, что ОН обожал меня любить именно на этой (а может быть, на такой же точно, но я решила, что на ЭТОЙ) козетке. Я вдруг завыла. Завыла, бросилась на эту довольно шаткую вещицу грудью и стала обливать ее слезами. Лена и Маша остолбенело стояли посреди крошечного номера.

– Таня, ты что? – Лена неуверенно погладила меня по спине. Я только дернула ногой и зарычала:

– Отстань!

Лена отошла и испуганно посмотрела на Мари. Та выглянула в коридор. Кругом было пусто. Маша решительно закрыла дверь нашего номера.

– Ну-ка, перестаньте и выпейте воды! – Она прошла в ванную и принесла воды из-под крана. Лена перехватила у нее стакан и поднесла ко мне.

– Уйдите от меня! – рыдала я, теперь перевернувшись на спину. Голова моя лежала на сиденье этой треклятой козетки, смотрела я в потолок, а ноги мои нелепо протянулись по полу, заняв собой почти все пространство до противоположной стены. Перед моими глазами стояло в тумане слез ЕГО лицо – почти всегда насмешливое его выражение сменялось детским, почти испуганным в момент наслаждения. Как будто он боялся, что что-то недополучит от меня. Я отчетливо видела на потолке, как в зеркале, наши тела – мое, обнаженное, гибкое. Молодое. И его – уже со складочками и ямками, но такое теплое, родное, желанное… Я рыдала вслух, горько и глухо, как ухает филин.

– Да прекратите же вы истерику! Что случилось? – Мари была раздосадованна, а Лена испуганна.

– Может быть, вызвать врача?

Я только бессмысленно размахивала в воздухе руками.

Мари вздохнула, присела на корточки и крепко, внезапно, обняла меня, не давая мне вырваться.

– Все будет хорошо, слышите? Все будет хорошо! – уговаривала она меня тем же голосом, каким уговаривала Лулу.

И вдруг под влиянием ее голоса я внезапно обмякла, замолчала и провалилась то ли в обморок, то ли в кратковременный сон. Во всяком случае, на какое-то время действительность совершенно перестала для меня существовать.

– Ну-ка, подхватывай ее, – сказала Лене Мари, и вдвоем не без труда они взвалили меня на кровать. – Как ты думаешь, у нее есть с собой халат или по крайней мере ночная сорочка? Хорошо бы ее переодеть во что-нибудь, что не мешало бы дышать.

– Надо посмотреть в ее сумке. – Лена решительно открыла замок и выложила мои вещи на соседнюю кровать. – Смотрите! – Из моих скудных тряпок выскользнул пакет. Три старые фотографии просвечивали сквозь прозрачную полиэтиленовую пленку.

Я и ОН на берегу Сены возле «Консьержери», я и ОН на острове Святого Людовика, я и ОН на той самой скамейке на задах Нотр-Дам…

– Ты знала, что она уже раньше бывала в Париже? – спросила у Лены Мари, бегло просмотрев фотографии.

– О ней никто ничего не знал. Я взяла ее с собой, потому что кроме нее мне не с кем было ехать, – вяло сказала Лена.

– Весьма опрометчиво пускаться в такие путешествия с малознакомыми людьми. – Мари потеряла свой безмятежный вид, и это ей не шло.

– Что теперь делать? – жалобно спросила Лена. Перспектива возиться со мной, в то время как назавтра у нее была назначена встреча с Валерием, ее совершенно не устраивала.

– Нельзя оставлять ее одну, – сказала Мари. Ей вообще-то тоже не улыбалось тратить на меня время. В квартире сидела запертая Лулу, и Мари представляла, как собачке должно быть обидно. Пропало их совместное воскресенье. – Если она в течение получаса придет в себя, – Мари взглянула на свои швейцарские часики, – поедем все вместе ко мне в гости.

– А если нет?

– Тогда придется отправить ее в больницу. Так будет лучше для всех, – произнесла Мари. Ей от всех этих приключений ужасно хотелось выпить. Лене тоже хотелось выпить. Но, собственно, не ради самого пития, а, так сказать, отпраздновать поездку. И перед Мари ей, конечно, тоже было неудобно. В общем, когда я открыла глаза, они обе сидели на Лениной кровати и в четыре глаза смотрели на меня. Смотрели с опаской – не собираюсь ли я их укусить. И странное дело, мне стало как-то странно легко и даже, стыдно сказать, весело, будто с диким ревом и слезами я потеряла четверть своего жизненного веса.

Определенно, я чувствовала себя лучше. Лена и Мари переглянулись.

– Она пришла в сознание.

Я сказала:

– Простите. Мне страшно неудобно.

Они молчали и продолжали с сомнением смотреть на меня. Очевидно, не могли оценить мое состояние.

– Я уже в полном порядке. – Они все еще не понимали, можно ли со мной нормально общаться. Я оказалась в глупом положении. Если я сейчас попытаюсь встать, может быть, они снова навалятся на меня? Но и лежать больше мне тоже не хотелось.

Я сказала:

– Можно я встану?

Обе переглянулись.

– Тань, ты точно в порядке? – Лена наклонилась к моему лицу и вглядывалась в мои зрачки. Так делают врачи «Скорой помощи» в сериалах.

– Да я не помираю, не бойся.

Она отодвинулась, и я спустила ноги с постели. Мари тоже встала и отошла подальше.

– Я вас не укушу. – Почему-то теперь она стала меня раздражать, эта Мари.

– Ну и хорошо. – Она, казалось, приняла какое-то решение. Облизнула губы, прошла в ванную и покрыла их наново светлой губной помадой.

– Если вы уже оклемались, я предлагаю вызвать такси и поехать ко мне в гости.

– Вообще-то у меня на сегодняшний вечер были другие планы.

– Таня, поедем! – умоляюще прошептала мне Ленка. – Я не могу тебя оставить одну и к Маше в гости не поехать тоже не могу.

«В конце концов нужно быть справедливой не только к себе, – подумала я. – Они и так потратили на меня столько времени».

– Ну, хорошо, спасибо… – промямлила я. Мари вышла первой и спустилась к портье. Таня помогла мне напялить запасной свитер, потому что тот, который был на мне, был облит слезами и соплями, и через некоторое время мы все втроем вышли на улицу.

* * *

Лена знала, что Валерий с товарищами будут совершать перелет из Москвы в Ле Бурже приблизительно в то же время, что и мы с ней, но только мы – на пассажирском самолете, а они на своих «Су». Она даже наивно сказала Валерию при расставании в Москве:

– Вот было бы здорово увидеться в небе!

Он снисходительно засмеялся.

– Мы полетим разными эшелонами.

– Эшелонами?

– Так называются воздушные коридоры, по которым летают самолеты. И даже если бы мы летели в одно время, мы все равно не могли бы увидеть друг друга. Слишком разные скорости. И военные самолеты не летают над пассажирскими из соображений безопасности.

– Жаль… Мне было бы приятно увидеть ваши самолеты.

– Это работа. – Он как-то по-новому взглянул на Лену.

– Я понимаю.

Этот разговор состоялся накануне, но сейчас Лене казалось, что между вчерашним днем и сегодняшним прошло уже очень много времени. Она ждала звонка от Валерия. День подходил к концу. Звонка все не было. И пока я закатывалась в истерике, Лена мучилась сомнениями – все ли в порядке у Валерия, не сорвался ли их замечательный план, не вмешались ли еще какие-нибудь непредсказуемые обстоятельства. Пожалуй, в сравнении с Леной и Мари, которые были озабочены реальными делами – одна женихом, а другая собачкой, – я оказалась наиболее свободной: меня мучили виртульные переживания, а их – самые настоящие.

Итак, мы вышли на бульвар.

Осенний вечер был не по-московски теплым. Легкий ветерок пах морем. Платаны роняли сухие листья, но кроны их были еще по-летнему полны. Во всех кафе горели огни, и в них под навесами за столиками, выставленными на улице, сидели люди – группами, парами и поодиночке. Некоторые были с собачками. Звучала музыка, светились окна, громадно высились светлые здания – все похожие друг на друга и ни одного одинакового. По асфальту бесшумно катились машины.

– Я – в сказке, – сказала Лена.

Я в этой сказке уже была. Маша в ней жила. Мы стояли втроем и думали все о разном. Не знаю, что чувствовали Лена и Мари, но мне вдруг захотелось назад, в свою виртуальность. В черно-белый парижский дождь, в мокрое такси, в поцелуи на козетке. Я смотрела на яркие картинки вокруг и чувствовала себя до омерзания реальной. Вдруг я поняла, что мне нужно сделать, чтобы вернуться в прошлое. Я должна была выпить. И много выпить.

– Вы поезжайте, а я пойду в кафе, – сказала я как можно более твердым голосом.

– Тань, ты же обещала! – Лена смотрела на меня почти что с ненавистью. Мари тоже разозлилась.

– Вы выложили из сумки ваш паспорт?

– Нет. – Я действительно даже не думала о каком-то паспорте.

– Бегать по консульствам не входит в наши задачи, – холодно сказала она. Подъехала машина.

– Танька, идем! – Лена буквально впихнула меня в такси. И я поехала. Но сколько ни закрывала глаза, пытаясь сосредоточиться, черно-белый Париж больше не входил в мое сознание. «Это потому, что водитель – не негр в желтой шляпе», – с мрачной иронией сказала я себе.

– У меня дома есть коньяк, – вдруг сказала Мари. И я вдруг подумала, что ее, наверное, от меня уже тошнит.

* * *

Мы доехали до Марсова поля. Эйфелева башня горела, как мне показалось, гораздо ярче, чем десять лет назад, но толпы людей из разных стран все так же скользили между ее ажурных ног. В стороне в ночном небе золотился купол церкви Дома инвалидов. Лена смотрела по сторонам, раскрыв рот. Я смотрела на все это великолепие без единой мысли. Мари, уже не скрывая, торопилась домой. Вдруг у Лены зазвонил телефон.

– Я в твоей гостинице, а ты где? – спросил ее Валерий. Мари посмотрела на меня, я – на Лену. Щеки ее зарделись.

– Мы с моей подругой идем к моей тете. – Она отошла в сторонку.

Мари посмотрела на часы. Лулу давным-давно пора было выводить гулять.

– Можешь сказать, где она живет?

– У Эйфелевой башни, – неуверенно пробормотала Лена.

– Я сейчас приеду за тобой.

– Но я не знаю… Может быть, сейчас это не очень удобно. – Лене очень хотелось провести этот вечер с Валерием, но теперь в историю вмешались мы двое – я и Мари, и наивная Лена думала, что будет неудобно оставить нас прямо здесь.

На мой взгляд, это было бы как раз очень удобно. Мари отдохнула бы от нас. Вид у нее сейчас был, прямо скажем, бледноват.

– Скажи мне адрес тети, я приеду.

Лена неуверенно повернулась к Мари:

– Это мой жених. Можно я скажу ему ваш адрес? Он собирается за мной приехать.

Мари вздохнула и взяла у нее трубку:

– Соедините меня с портье, я продиктую ему адрес.

И мы пошли к дому Мари. Она шагала впереди, торопясь, как мне показалось, и чуть-чуть согнувшись. Она устала и больше не следила за своей походкой. Лена же, наоборот, летела как на крыльях. Она все оглядывалась по сторонам, как будто хотела получше запомнить все, чтобы потом пройти этим же путем с Валерием.

«Счастливая!» – без всякой зависти вдруг подумала про нее я.

Вскоре мы свернули и вошли в подъезд. Дом был длинный, опоясанный по этажам лоджиями. Ничего особенного, обычная многоэтажка. Даже странно, что в центре Парижа были такие.

Мы вышли из лифта, и сразу же до нас донесся жалобный собачий визг. Я заметила, что у Мари дрожали руки, когда она отпирала дверь.

– Лулу! – позвала она нежно. Визг прекратился, но в комнате никого не было видно, только несколько довольно больших лужиц блестели на полу в свете огней Эйфелевой башни. Мы нерешительно остановились возле входной двери.

– Простите собаку. Она, как видите, меня не дождалась. – Мари сбросила туфли, прошла на носочках, огибая лужи, и нагнулась под диван.

– Лулу, иди сюда!

Ответом было молчание. Тогда Мари встала на колени перед диваном.

– Лулу, выходи! – Мари будто просила прощения. – Ну, я ведь знаю, что ты там! – Комок черно-белых спутанных волос на миг показался из-под дивана. Показался и спрятался. Послышалось глухое рычание.

– Ну, вылезай! – Мари схватила собачку за передние лапы и потащила. Лулу неохотно выкатилась, как на лыжах, и ее глаза недобро блеснули сквозь челку на нас и опять спрятались за волосами. Мы с Леной так и стояли, не входя в комнату. Я почувствовала себя виноватой.

– Знаете, Мари, мы все-таки пойдем. Погуляем внизу, пока не приедет Валерий.

– Проходите, я сейчас все вытру. – В руках Мари уже были ведро и тряпка. Лулу опять где-то скрылась. – А как же коньяк? Вы ведь хотели выпить? – Мари неуверенно посмотрела на меня.

– Обойдусь.

Лулу бочком выскользнула из угла и шмыгнула в кухню. Через секунду оттуда донеслись негромкие звуки – будто кто-то тихонько босиком шлепал по полу. Это Лулу стала жадно пить воду из миски. Мари пошла, взглянула на нее и вернулась.

– Нет, сидите. Лену я все равно не отпущу, пока за ней не придут. Мне кажется, выпить теперь не помешает нам всем. – Она снова скрылась в кухне, я видела – она насыпала Лулу сухой корм, погладила ее и тут же снова возникла в дверях с коньяком и стаканами. Тут наконец пришел черед и Лениных конфет. Всяческие «Мишки» были высыпаны из кулька в стеклянную салатницу и поставлены перед нами. Мы с Леной сидели, будто овечки. Маша подсела к нам.

– Ну же, Лулу! Я не сержусь на лужи! Иди ко мне! – крикнула она в сторону кухни. Лулу вышла, облизываясь, и, теперь уже не торопясь, вскарабкалась к ней на колени.

– Слава богу, все в сборе. – Мари чмокнула Лулу в кудлатую макушку, пересадила ее в угол дивана и разлила коньяк.

– Ну, девочки, хряпнем! – И с этими словами она превратилась в не очень уже молодую, довольно обыкновенную москвичку. Каждый день такие встречаются и в метро, и в магазинах, и прут тяжелые сумки в свои семейства, и входят в горящие избы, и останавливают на скаку всяких животных.

Я как-то расслабилась и разом опрокинула в себя все, что было налито в рюмку. И, на удивление, даже не закашлялась. Глядя на меня, Лена поморщилась, наверное, подумала, что я еще и пьянчужка. На самом деле я почти не пила. Только кофе.

Мари, кстати, как и я, хорошо хлебнула. Лена в ожидании свидания только чуть-чуть пригубила напиток (а коньяк был хорош, если, конечно, я что-то понимаю в коньяке). И мы опять замолчали на небольшом диванчике Мари. Никто из нас не знал, что сказать. Только Лулу почесывалась в своем углу так, что меня просто подмывало спросить, не водятся ли у нее блохи. Лена, как я понимала, украдкой посматривала на настенные часы и про себя высчитывала время, сколько понадобится ее дорогому супермену, чтобы добраться до квартиры. Мари опять взяла Лулу на руки и стала что-то нежно нашептывать ей на ушко. Пауза явно затянулась.

– А нельзя еще коньяка? – вдруг спросила я. Ей-богу, первая порция не оказала на меня никакого действия. Наверное, это привычка к кофе сделала меня нечувствительной к алкоголю.

Мари, не подав виду, взялась за бутылку.

– Да я могу и сама налить, – на меня напал какой-то бес. Мне вдруг захотелось разрушить этот мирок, в котором все для всех было определено. Одна, я кинула взгляд на Лену, случайно подцепила хорошего жениха. Теперь у нее пойдет по накатанной дорожке – квартира, дети, машина, поездки в санаторий. (Я, кстати сказать, не подозревала о случившемся в санатории с первой женой.) Разве Лена прилагала какие-то усилия, чтобы ее жизнь образовалась таким образом? Нет, никаких. Это все получилось случайно. Теперь в Париже они будут гулять, целоваться и миловаться, а послезавтра поедут на авиасалон, где эта никчемная девица (я подумала о Лене) вместе с другими приглашенными будет сидеть в ложе для гостей, а ее жених наверняка посвятит своей невесте какой-нибудь самый сложный из всех рискованных пируэтов. За это она его вечером зацелует чуть не до смерти, и они проведут вместе бурную р-р-романтическую ночь! А я в это время буду лежать одна в пустом гостиничном номере. Я залпом выпила свой коньяк и перевела взгляд на Мари.

«Эта тоже хороша! – сознание мое постепенно подергивалось туманом. – Целуется все время со своей ободранной псиной».

Мари будто подслушала мои мысли, подняла голову и внимательно на меня посмотрела.

– Ваше здоровье?

– А я уже выпила свой коньяк, – с вызовом я показала ей свою пустую рюмку. Лулу неодобрительно покосилась на мою руку.

– Бог любит троицу, – сказала Мари и снова взяла бутылку.

– Таня! – За ее спиной Лена взяла меня за руку и тряхнула. – Тебе опять будет плохо.

– Не будет, – произнесла я и снова выпила. Лена отказалась, Мари тоже чуть-чуть пригубила из своей той, еще первой, порции.

– А не скучаете ли вы по вашей несчастной Родине? – вдруг с пафосом вопросила я у растерявшейся Мари. – Или вам глубоко плевать на то, как мы там живем?

– Я так и знала. – Лена смотрела на меня умоляюще. Как же, жених уже должен скоро приехать, а я тут надралась как свинья. Что же это подумает обо мне этот летчик-налетчик? Говорят же, с кем поведешься, от того и наберешься. Это или примерно это я донесла до Лениного сознания. А заодно и до Мари.

Мари после моей тирады встала, взяла под мышку Лулу и ушла с ней в кухню. Заодно она унесла мою рюмку. Я услышала, как звякнуло в раковине стекло и зажурчала вода.

– Тань, ты сможешь одна добраться до гостиницы? – Лена смотрела на меня одновременно и сердито, и в то же время умоляюще.

– Ага! Испугалась! – Я казалась себе необыкновенно остроумной. Почему это у всех все должно быть хорошо, и только у меня – плохо?

Мари вышла из кухни без собаки и протянула мне стакан.

– Выпейте воды. Может быть, это вас успокоит, – холодно сказала она.

Я взяла у нее стакан и со всего маха швырнула его в противоположную стену. Одновременно со звоном разбившегося стекла раздался звонок домофона. Мари взглянула на Лену. Та кинулась в коридор. Мари застыла у стенки рядом с лужей воды. С площадки донесся шум лифта.

– Валера, ты? Как хорошо, что ты пришел так быстро!

– На помощь пришли Вооруженные силы? Целая эскадрилья или авианосец? А как там у вас в Министерстве обороны с коррупцией? – Я восседала на диване одна, будто была здесь хозяйкой. Лулу заливалась визгливым лаем и металась между мной и входной дверью. Лена кинулась открывать. Ни разу я еще не видела ее жениха.

– Извините, что поздно. – Он вошел и остановился у дверей.

Валерий оказался блондином. У него была хорошая фигура и хорошее лицо. Короткая кожаная куртка ему очень шла, но в целом такие «правильные» мужчины были не в моем вкусе. В студенческие времена мне всегда хотелось над такими типами посмеяться.

– Почему одежда не по уставу?! – рявкнула я с дивана.

Валерий на секунду оторопел.

– Три наряда вне очереди! – продолжала я.

– Сделай же что-нибудь, – вцепилась ему в рукав Лена. – Как приехала в Париж, так не может успокоиться.

– Не метите ли в министры обороны? Может… – Я действительно никак не могла успокоиться. Отчего-то мне захотелось довести его до бешенства.

Валерий сделал в мою сторону быстрое движение.

– Животное! Чтоб тебя… – Закончить предложение мне не удалось, так как через секунду я уже валялась на полу с красной от оплеухи щекой.

– Вы ее убили! – в ужасе сказала Мари.

Я была очень даже жива, больно мне не было, только кружилась голова – не от удара, от коньяка, но вставать с пола не хотелось. Меня охватила апатия. Доигралась, получила по морде. Уже лет восемь меня никто не бил. Меня вообще никто не бил, кроме НЕГО. Но на НЕГО я даже не могла сердиться. Я валялась на полу с закрытыми глазами и вспоминала отзвук другой пощечины. Кажется даже, по той же самой щеке. Я сказала тогда, что очень хочу родить, и получила так же, как и сейчас, по морде.

– Ты что, с ума сошла? – Ни до, ни после я не видела у него ТАКОГО лица. Будто заговорила каменная глыба. – Надо быть ответственной! Что значит родить? А как ты будешь воспитывать ребенка?

Я тогда сказала:

– А ты?

Его глаза, обычно серые, позеленели от злости.

– Разве я давал тебе когда-нибудь повод думать, что хочу еще одного ребенка?

– Но ведь те твои дети не от меня?

– Запомни, идиотка! – Он не сказал это, а будто отрубил. – Дети бывают сами по себе. Их надо кормить, учить и лечить независимо от того, кто их мать или отец.

Я тогда сидела и тупо смотрела на него. Он подошел ко мне, поцеловал в макушку и сказал уже мягче:

– Танька, мы не имеем права заводить ребенка. Я не разобрался со своей жизнью, а ты хочешь навязать мне еще чью-то.

– Но с другими своими детьми ты прекрасно разбираешься.

Вот тут-то он и стукнул меня.

– Никогда не лезь не в свои дела.

И сейчас, лежа на ковре, я думала, что ОН был прав. Может быть, он предчувствовал, что скоро умрет? Как бы я сейчас жила с ребенком? Как бы там ни было, повторять со своим ребенком ошибки своей матери я не хотела.

– Валера, что ты с ней сделал? – Голос Лены раздался надо мной.

Я чуть-чуть разомкнула веки. Она стояла и смотрела то на меня, то на своего жениха в явном недоумении.

Я быстро снова закрыла глаза. Пусть-ка этот бугай тоже поволнуется. Небось ему мало не покажется, если выяснится, что он меня убил. Но Валерий спокойно отряхивал руки. Он даже не подумал оправдываться. Скотина!

– Ничего с ней не будет. Я ее шлепнул не сильно, просто чтобы она замолчала. Получилось звонко, но сейчас оклемается.

– Как вы могли? – Теперь Мари опустилась передо мной на колени и попыталась нащупать мой пульс. Лена в ужасе сжала голову руками. Валерий брезгливо склонился надо мной.

– Да жива она, не волнуйтесь. Ковер у вас мягкий, сильно удариться она не могла.

Лена совершенно не знала, что делать. Если ее жених меня убил, им здесь, во Франции, не выпутаться. Конечно, я вела себя отвратительно, но бить женщину… Над этим можно было задуматься, но задумываться ей сейчас не хотелось.

Мари поднялась с пола и стала рыться в каком-то блокноте.

– Наверное, придется вызывать службу спасения. Или врача… Нет, – она возмущенно смотрела на Валерия. – Это же надо было так сделать…

Лена жалобно лепетала, кружа за ней по пятам:

– Господи, вы не волнуйтесь! Только бы Танька пришла в себя! Мы ее перевезем в гостиницу…

Вид у Мари был растерзанный. Ну и в историю она попала! Полная квартира каких-то людей, незнакомая женщина валяется на полу, и вдобавок Лулу осторожно подкралась к Валерию и во всеобщей суматохе вцепилась ему в ногу.

– Вот это да! Она мне прокусила ботинок, – удивился тот. – Маленькая, а кусается! – Хитрая Лулу уже отбежала подальше и скалила зубы на всех из кухни.

– Лулу! – закричала Мари.

– Так тебе и надо. – Валяться на полу мне надоело, и я поднялась. На удивление, я чувствовала себя неплохо. Конечно, горела щека, но всосавшийся в кровь коньяк смягчил мою боль и притушил злость.

– Слава богу! – Лена помогла мне снова сесть на диван.

Лулу из кухни делала вид, что загрызет сейчас всех чужих, кто находится в комнате.

– Знаете что? – У Мари наконец созрело решение. – Пусть Таня останется у меня, а вы, – она посмотрела в сторону Лены и Валерия, – уходите. Увидимся после, иначе соседи вызовут полицию.

– Конечно, пусть уходят, пока этот дебил не поубивал тут всех.

Лена, которой, прямо сказать, хотелось уйти больше всего на свете, кинулась к Мари, чтобы расцеловать ее в обе щеки. Валерий то ли не расслышал моих слов, то ли не понял в этом шуме и гаме, но только не прореагировал. Он во все глаза смотрел на Мари.

В конце концов, они даже не стали прощаться со мной. Лена схватила его за руку и поволокла к лифту. Мари закрыла за ними дверь и, не произнеся ни слова, достала из шкафа плед и постельное белье. Выразительно положив его рядом со мной, она вышла на кухню, и я слышала, как она там в одиночестве что-то выпила. По-моему, это был коньяк. Я бы, правда, выпила с ней еще, но она мне не предложила. Я было хотела и ей кое-что сказать, но тут меня, что называется, «догнало», я запрокинулась головой на диванную подушку, ногами сползла чуть ли не до середины комнаты и вот уже по-настоящему заснула.

– Черт бы побрал этих идиотов! – сквозь сон я услышала, как это сказала Мари. Она еще постояла надо мной в изнеможении, не в силах понять, что ей делать теперь с моим телом. Наконец, со вздохом она набросила на меня плед и оставила в покое.

Они с Лулу эту ночь провели в неудобном раскладном кресле, и до сих пор, когда я иногда вспоминаю этот свой день в Париже, я верю, что истинные христианские чувства не могут умереть в людях окончательно.

* * *

– Куда мы пойдем? – Лена, очутившись на улице, на нервной почве начала хохотать. Верно говорят: «Не имела баба забот, так купила она порося». Ну, вот я как раз и оказалась для Лены порядочной свиньей. И, освободившись наконец от заботы обо мне, Лена почувствовала себя счастливой.

На улицах по-прежнему были люди. Эйфелева башня горела огнями. Трава на газонах от ее света приобрела зеленый оттенок фантастической красоты. Вдоль Марсова поля таинственно темнели пирамиды туй.

Валерий шел рядом.

– Поедем к тебе в гостиницу?

Лена смутилась. Откровенно говоря, ей пока не хотелось в гостиницу. Хотелось еще погулять.

– Не знаю… Может, пройдемся пешком?

Валерий посмотрел на часы.

– Я должен вернуться к утру. В девять начнется предполетная подготовка. Потом обед, снова подготовка, ужин – и спать. Послезавтра полеты. Времени мало.

– Тогда поехали, – тоненько сказала Лена. Ей нужно теперь привыкать к жизни по расписанию. Да ее жизнь и в Москве не отличалась особым разнообразием.

Они вышли к Дому инвалидов. Валерий стал ловить такси, а она старалась запомнить все, что видела вокруг. Какая волшебная ночь! Вот белые розы на газоне – нежные головки не шелохнутся на стройных стеблях. Ей казалось, что она сама такая же, как эти розы. А ведь в путеводителе написано, что здесь, на Марсовом поле, какая-то военная школа или что-то еще, связанное с милитари. Война и розы. Как странно, неестественно. Она подошла и взяла Валерия за руку. Поездка по ночному Парижу, к сожалению, не заняла у них и десяти минут. И вот они с Валерием уже расплачивались с водителем перед входом в гостиницу. Ключ от номера был у Лены в сумочке.

Ночной портье не обратил на них никакого внимания. Когда двери лифта сомкнулись за ними, Валерий привлек Лену к себе. Что-то изменилось в его поцелуе. Лена поняла – это был поцелуй мужчины, который очень хочет. Налета дружественности, что-то вроде того, что мы с тобой, дорогая, не только любовники, но и большие друзья, прямо-таки товарищи по оружию, который всегда раньше сопровождал его ласки, не было и в помине. «Вот что делает Париж с мужчинами!» – только и успела подумать она. Дальше происходило что-то необыкновенное. Во всяком случае, она таких ощущений еще никогда не испытывала. Даже не подозревала, что ее тело и его тело могут быть такими слаженными, такими желанными и так чувствовать и понимать друг друга. Он отпустил ее только перед рассветом, и она не уставала от его ласк, наоборот, ей хотелось повторения – еще и еще. Когда же, наконец, она почувствовала, что он изнемог, и тоже задремала, прижавшись губами к его плечу, и потом, окончательно расслабившись, вытянулась и заснула крепким сном, она не поняла, что еще в предутренней темноте он выскользнул из постели, быстро оделся и ушел, поцеловав ее на прощание.

Валерий шагал по Большим бульварам, а Париж в это время только еще готовился просыпаться. Уборщики сонно разворачивали змеи шлангов, чтобы смыть в сточные канавы нападавшие за вечер листья платанов. Пустые такси медленно ехали по улицам в поисках запоздалых гуляк. Перед кафе на бульваре Монмартр выгружали в корзинах устрицы, остро пахнущие морем. Привозили их теперь не разносчики на тележках, как во времена Моруа, Ремарка и старины Хэма, а на мотоциклах и легковых «каблуках» – но Валерий ничего не знал об этом. Запах устриц – острый, наполненный морем, не нравился ему. Он шагал, торопясь, а ноздри его немного двигались, и он морщился, стараясь избавиться от всего, что связывало его с морем. Он шел быстро, будто наведенный на цель, не заглядываясь ни на кафе, ни на крыши домов – все разные, но все великолепные. Его не заинтересовала и уже открывшаяся булочная на углу Итальянского бульвара, почти возле Оперы, из окошка которой толстая негритянка завлекала одиноких путников волшебным ароматом плюшек. И на здание Оперы с множеством лесенок, балкончиков, золотых финтифлюшечек и золотой арфой Орфея на крыше он тоже не обратил внимания. Он шел вперед, влекомый странным чувством, присущим зверям в период гона или людям – когда они говорят, что их посетило озарение. Он шел интуитивно и быстро, почти как Шварценеггер-Терминатор, выбирая дорогу не по карте, не по указателям улиц. Впрочем, в Париже трудно заблудиться, особенно человеку военному, хоть раз видевшему Париж на карте. В общем, практически пробежав, гонимый интуицией, Большие бульвары, у Оперы Валерий спустился в метро и далее поехал к Трокадеро – ближайшей остановке от Эйфелевой башни.

Мари спала, во сне чувствуя, что тело ее еще сковано усталостью. Тем приятнее ей казался этот сон или полудрема, тем блаженнее всем существом она чувствовала, что еще может лежать в тепле, не вставая. Когда раздался звонок в дверь, она пошевелилась, но сквозь сон подумала, что вставать в такую рань ни за что не будет.

Однако в это время уже не спала я. Разница во времени между Москвой и Парижем дала о себе знать, и я, кстати, в этот день совершенно не мучимая бессонницей, проснулась как штык в семь по московскому времени. К тому же не последнюю роль в моем пробуждении сыграли затекшая от неудобной позы спина и невыносимый храп Лулу. Так что в то самое время, когда Мари досыпала на своем кресле, я осторожно вышла из ее кухни на кусок крыши. Париж расстилался подо мной океаном крыш, и швейная игла Башни высилась хоть и сбоку, но совсем рядом со мной, так, что мне показалось, что я, встав на цыпочки, могла бы потянуться и прыгнуть, достав ее рукой в прыжке. И у меня защемило сердце от счастья и ужаса, что вчера я потеряла целый вечер, а сейчас еще могу потерять и день, если останусь проводить утро с Машей.

Я тут же решила немедленно освободить квартиру Мари от своего присутствия. Не тут-то было. Лулу перестала храпеть, приоткрыла один глаз, сквозь челку подозрительно глянула на меня и заворчала. Мари повернулась на спину и застонала. Я замерла. Мне вовсе не хотелось ни здороваться с ней, ни объясняться, ни говорить жалобным голосом «Извините!», мне хотелось просто уйти и никогда больше в эту квартиру не возвращаться.

В этот момент и раздался звонок.

Я посмотрела на Лулу, думая, что та сейчас оглушительно залает. Ничего подобного. Подлая собачонка уткнула свой черный нос в лапы, очевидно, в надежде, что кто бы ни вошел сейчас в квартиру, ее не заметят. Звонок повторился.

– Мари! Звонят в дверь! – осторожно сказала я, обернувшись к креслу.

– Откройте сами, если не трудно, – промычала она и демонстративно повернулась на другой бок. Мне ничего не осталось сделать, как пойти отпереть и остолбенеть. Как ни была я вчера пьяна, Валерия я не забыла. И это он сейчас, словно робот, шагнул прямо в комнату мимо меня.

– Что-то с Леной?

Он не удостоил меня ответом. Секунду он постоял на месте, как бы оценивая обстановку, потом осторожно подошел к импровизированной постели Мари и заглянул ей в лицо. Будто завороженная, я тоже шагнула в комнату.

Мари теперь лежала, повернувшись к окну. Лицо ее, все еще хранившее следы ночной усталости, было бледным и казалось от этого немного больным. Непричесанные светлые пряди закрывали лоб и половину щеки. Валерий вдруг присел перед постелью на корточки и осторожно отвел ее волосы. Он смотрел внимательно, как делают молодые собаки, стараясь запомнить новые видения и запахи. Странное выражение умиления и узнавания появилось в довольно обычных, правильных, но не очень выразительных чертах его лица.

«Может, он маньяк?» – мелькнула у меня единственная подходящая случаю мысль. Но Лениному жениху было, по-видимому, наплевать на мои мысли. Он все смотрел на Мари, не отрывая взгляда. Я тихонько, по стеночке стала подкрадываться ближе.

Если он кинется на меня, мне одной с ним не справиться. Я старалась ступать как можно тише. Но как назло, нога моя ни с того ни с сего подвернулась, и я плюхнулась на четвереньки прямо перед креслом Мари, но с другой от Валерия стороны.

– Тише ты, разбудишь! – прошипел он мне. Полная возмущения, я поднялась во весь рост, готовая поставить его на место. Вчерашнюю пощечину я тоже не забыла.

– Если ты уже собралась – брысь отсюда! – сказал Валерий шепотом, но с таким выражением лица, будто прогонял кошку.

– Никуда не пойду! – Я словно забыла, что еще пять минут назад сама кралась к двери.

– Это еще почему? – удивился он.

– А вдруг ты с ней что-нибудь сделаешь?

Валерий поднялся и тоже выпрямился во весь рост. Так мы с ним и стояли с разных сторон над креслом Мари. Сама же она со стоном натянула на голову одеяло.

– Что, например, сделаю? – Он теперь смотрел на меня чуть ли не с омерзением.

– Убьешь ее, например! – Я и не заметила, как стала повышать голос.

– Ты что, сумасшедшая?

– Вовсе не сумасшедшея! Кто меня вчера так отоварил, что до сих пор шека болит?

– Пить надо меньше, дура! – презрительно сказал он.

– Ну, дайте же человеку поспать, идиоты, – заворочалась под одеялом Мари. Лулу, которая весь наш разговор с Валерием трусливо пряталась под хозяйкиным креслом, наконец тоже высунула наружу морду.

– Тоже хороша! – сказала я ей. – Гавкаешь, когда не надо, а чуть что – только тебя и видели.

Лулу остервенело залаяла в ответ. И зазвенел будильник.

– А что, у нас опять «Чуть что»? – Зевая, Мари высунулась из-под одеяла и стала рукой искать часы. Вдруг она увидела Валерия, сказала: «Ой!» и опять натянула одеяло до подбородка. Потом она посмотрела на меня и спросила, досадливо поморщившись: – Неужели у нас тут опять что-то происходит?

– Не знаю! – теперь уже громко и сердито сказала я и показала на Валерия: – Вот он явился ни свет ни заря и всех перебудил! А я тут ни при чем! – Во мне проснулась какая-то детская глупость – желание наябедничать. Хотя я никогда в своей жизни ябедой не была. Я даже покосилась на Мари не без подобострастия: – Я вовсе не хотела его пускать!

Но тут Мари пришла в голову та же мысль, что и мне.

– Что-нибудь с Леной?

Валерий пожал плечами.

– С Леной все в порядке. Она спит в гостинице.

Мы обе с Мари молчали, ожидая продолжения. Зачем-то ведь снова явился он сюда ни свет ни заря?

– Я пришел, – Валерий помолчал секунду, – чтобы пригласить вас, Маша, – он немного подумал и посмотрел на меня, – вернее, вас обеих, – он вдруг мне подмигнул, – на завтрашнее авиашоу.

Мы с Машей непонимающе молчали. Мы-то тут при чем, и вообще зачем для этого надо было переться в такую рань? Можно было все передать и через Лену.

– Спасибо, но… не могу обещать, – замялась Мари. – Я ведь работаю… И потом, я думала, вы специально приехали сюда вместе с Леной?

– Ну, да! – сказал Валерий и как-то очень уж небрежно, на мой взгляд, пожал плечами. – Но я буду вместе с Леной. А ей будет даже веселее, если вы приедете.

– Я не приду! – сказала я громко. Никакое авиашоу не входило в мои планы.

И тут он посмотрел на меня так, что я тут же и поняла: разве я тебя, дуру, приглашаю?

Он подошел опять поближе к креслу.

– Но я надеюсь, что вы найдете время, Мари?

Я чуть не ахнула, глядя на него. Откуда только взялись в его лице и нежность, и смущение?

– Честно скажу, не знаю. Я ведь ничего не понимаю в самолетах…

– Лена тоже ничего не понимает! – тут он осекся, перехватив мой взгляд.

«Знаю, что ты все расскажешь Ленке, – теперь говорили его глаза, – но имей в виду, я не делаю ничего плохого! Просто было невежливо не пригласить Мари на шоу. Она столько возилась с вами, ведь так?»

Я весьма скептически поджала губы.

«А не твое собачье дело!» – будто ответил он мне и снова повернулся к Мари.

– Лена вам позвонит, чтобы вы ехали завтра вместе! – Он резко повернулся и быстро пошел к выходу так, чтобы Мари ничего не успела возразить. Я уже возмущенно качала ему вслед головой, но тут Мари резко высунулась из-под одеяла.

– Постойте! А как же ваша укушенная нога? Болит?

– И не думает! Собака прокусила только ботинок! – Он улыбнулся вдруг весело и по-мальчишески, и дверь за ним закрылась. Мари так и сидела на кресле, глядя на дверь. Лулу осторожно тявкнула вслед.

– Совсем с ума сошел! – сказала я. – Приперся в шесть утра, чтобы пригласить нас на авиашоу!

Мари высунула ноги на пол, зевнула, взъерошила светлую копну волос и улыбнулась:

– По сравнению с тем, что вчера вытворяли тут вы, Таня, приход этого человека – всего лишь небольшая неосмотрительность.

– Я осознала свою вину, – скрипучим голосом выдавила я.

И вдруг Маша выскочила из постели, вытянулась вся в струнку, демонстрируя мне очаровательную фигуру, и легкими шагами подошла к окну – раздернула шторы. Солнце тут же ворвалось в комнату и расцветило пол веселыми пятнами. Влетел ветер и отозвался в моей душе мрачным вихрем. Да делайте, что хотите. Какое, в конце концов, мне дело до вас?

– Какой хороший денек! Подумать только, что уже осень. Пойдемте, Таня, на крышу пить кофе! У меня перед работой еще есть полчаса.

Нет, я не хотела здесь больше задерживаться ни одной минуты. Я повернулась и молча пошла к двери.

А Мари и не подумала мне возражать. Она отправилась в ванную, с удовольствием приняла очень горячий душ, растерлась пушистым полотенцем и намазалась с головы до ног пахучим кремом. После этого, напевая, она сварила себе кофе и разогрела в микроволновке молоко для собаки. Потом она натянула джинсы и взяла поводок. Прогулка с Лулу доставила ей сегодня большое удовольствие.

* * *

Несмотря на все, что я теперь думала о Мари, Париж в это утро околдовал и меня. Я не пошла, как ходят туристы, привычным путем, – по Марсовому полю к Военной школе. И не пошла путем «американским» – по проспекту президента Кеннеди до высотки Радио Франс, а потом по мостику через Сену к символу американизма – копии статуи Свободы. Ноги сами понесли меня в другом направлении. Осмысливая мой путь теперь, я вообще даже не могу твердо утверждать, что память – это продукт деятельности мозга, как утверждают физиологи. Мой мозг не помнил дороги, но ноги (а может, клетки памяти в тот момент перенеслись в мои подошвы?), мои ноги вынесли меня сами. Безошибочно и точно, по набережной и улице с неизвестным мне названием я вышла туда, где стояла десять лет назад со своим спутником таким же ясным воскресным утром. Тогда мы тоже шли с ним от Эйфелевой башни и случайно оказались сбоку от англиканской церкви.

– Смотри! Это же американцы. Они выходят после окончания воскресной службы, – он остановился на углу.

Мне был непонятен его интерес – что тут такого? Люди выходят из церкви. Какая разница, французы они или американцы? Но он стоял и жадно смотрел. Я молчала, стараясь ему не мешать. Иногда моему спутнику становилось неудобно – не передо мной, перед ними. Теми, кто выходил – вдруг кто-нибудь заметит, что он глазеет на людей, как на зверей в зоопарке. Тогда он отводил глаза, делая вид, что разглядывает архитектуру церкви, но через некоторое время опять возвращался к своему жадному созерцанию. Эти люди, американцы, интересовали его куда больше, чем я.

– Ну, пойдем! – осмелилась я попросить его. – Я уже замерзла.

– Скоро пойдем, не мешай!

Поток прихожан прекратился довольно быстро, но мой спутник все еще стоял на самом ветру и ловил взглядом оставшихся редких посетителей.

– Зачем тебе здесь стоять? – не понимала я. – Вход в церковь открыт. Можешь свободно в нее войти. Никому не запрещают входить в церковь и после богослужения, будь ты хоть мусульманин, хоть православный. Хоть кто!

Он посмотрел на меня, как на низшее существо, и со злостью сказал:

– Наплевать мне на церковь. Я смотрю на людей. Это люди из другого мира, в котором ты никогда не жила и жить не будешь. Неужели тебе не интересно?

В его глазах я была мокрицей, которая осмелилась немного проползти по его штанине. Примерно с земли до уровня колена.

И я отчетливо помню, что меня и эти его слова, и его взгляд не только не разозлили, но привели в страшное смятение.

«Я чем-то не угодила ему?» – забилась в виске обжигающая ледяным страхом мысль. Но чем? Ведь ночью у нас все было хорошо? Однако я боялась даже перед собой утверждать это наверняка.

– Ну, ладно… – Я сдалась, даже и не думая бороться за себя, за собственные желания. – Если ты хочешь, мы еще постоим.

Он посмотрел на меня с иронией:

– Танька, ты ничего не поняла!

– Но что я должна понять? Ты объясни – я постараюсь!

Я совсем запуталась. Что он хочет от меня?

– Танька, они всегда были свободными. С рождения. Их воспитывали не так, как нас. Это много значит, Танька.

– Негров в Африке тоже воспитывают не так, как нас. Однако ты же не поехал в Африку на них смотреть.

Он еще молчал некоторое время, прежде чем ответить. И я видела, что он задумался не над ответом мне, ответ ему был ясен, он задумался над чем-то своим.

– Мы привыкли жить по инструкциям, – наконец сказал ОН, отвернувшись от меня, и я была вынуждена следовать за ним, как Луна за Землей, чтобы не потерять ни слова. – Мы привыкли следовать правилам. С рождения – в детский сад. Потом в школу. Потом в институт. Если не поступишь – ты неудачник. Если окончишь, но не будешь работать – вообще ненормальный.

– Но ведь и за границей так же?

– Танька, ты дура! Так же, да не так же! Люди, у которых есть деньги, совершенно спокойно могут не работать, и их никто не будет осуждать.

– Но ведь у нас денег нет? – Я смотрела на него почти с жалостью. Так вот он о чем. Он боится, что его все считают неудачником.

– Да будь у меня хоть миллион долларов, все мои жены, бывшие и настоящие, все, как одна, послали бы меня работать. Вкалывать на какую-нибудь дурацкую фирму. Или в сраное рекламное агентство, в котором люди пекут такое говно! Чтобы я был послушным, покладистым. Вставал в семь часов, обязательно брился, получал гроши, но был как бы при работе.

– Я никогда тебе ничего о работе не говорила…

Он еще раз взглянул на меня с сожалением, будто хотел сказать, не говорила, потому что я не твой муж.

И вот сейчас я стояла в Париже уже без него и вспоминала наш разговор, и снова смотрела на колокольню и узкий длинный неф самой церкви. Погода была точно такая же, как тогда, но сейчас ветер казался мне более теплым, а солнце – поярче. Двери церкви были закрыты.

Войти? Не войти? В тот раз мы так внутрь и не вошли.

– Ладно, Танька, пошли! – он смилостивился надо мной, обнял за плечи, повернул и потащил куда-то в проулок. – Детей, хоть и глупых, все равно приходится кормить, чтобы они не умерли с голоду.

«Глупый ребенок…» Вообще-то мне было тогда не так уж мало лет – двадцать два или даже двадцать три… Подсчитывать сейчас было неохота. Конечно, в слове «глупый» было уничижение, но ведь «ребенок» же… Я была согласна остаться глупым ребенком навеки. Только бы быть ЕГО ребенком!

Тогда на мне был модный белый плащ. Ветер кружил по гранитным ступеням желтые листья. Я подняла повыше воротник своей куртки.

И на черта я сейчас пойду внутрь?

Раньше я думала, что это страшно – знать, что мир есть, он существует, а тебя в нем уже нет. А теперь мне не страшно. Ведь ОН уже умер. Он получил этот опыт вперед меня, так чего мне бояться? Для чего я живу?

ОН говорил тогда о свободе. Да, я не свободна. И никогда не буду свободной. Видимо, меня действительно так воспитали. Я прекрасно знаю, что мир несовершенен, и в нем много чего можно усовершенствовать, но в нашей стране это невозможно. А для меня это вообще нигде невозможно. Я даже не буду пытаться. Я все равно даже для себя ничего не сумею сделать правильно. Что уж говорить о том, что надо быть полезной другим?

И почему-то в этот момент передо мной отчетливо всплыло нежно-бледное лицо Мари и молоденькая мордочка Ленки. Они всплыли на миг и исчезли.

Я шагнула через улицу. Прохожих было немного, машин тоже. Отойдя подальше, я обернулась, чтобы снова посмотреть на церковь. Да, я не свободна, но моя несвобода мне дорога. Может быть, она единственное, что меня еще охраняет от смерти. Я мыслю стереотипами. Один из них: покончить с собой – это больно. Другой: я не люблю разговаривать со своей матерью, но, если вдруг она заболеет, я не смогу ее бросить. Я должна буду ухаживать за ней. Третий: если кто-то кого-то любит, то эти люди должны жениться и жить вместе. И все в таком роде.

Я остановилась и посмотрела назад через дорогу, чтобы мысленно попрощаться с церковью. Но черт возьми! Она вдруг показалась мне странной – гораздо меньшей и какой-то другой архитектуры. Я еще немного прошла вперед – хотела оглянуться еще раз – вдруг просто ракурс оказался не тот, и взгляд мой неожиданно уперся в набережную. Впереди меня была Сена. Я, ничего не понимая, подошла к парапету. Я вроде бы помнила, что там, где мы стояли с НИМ, реки не было. Я закрыла руками лицо, чтобы сосредоточиться. Нет, я не могла ошибиться. Я помнила отчетливо – ОН взял меня за плечи, и мы пошли каким-то узким проулком. Зашли в ближайшее кафе… Я вернулась. Обошла церковь кругом. Нигде никакого проулка не было. Незнакомые улицы. Мне стало страшно. Будто кто-то специально запутал меня.

Я спросила себя: может, так люди сходят с ума?

Какого цвета была машина, которая меня только что пропустила через дорогу? Я ничего не помнила. Как же я могла запомнить церковь, у которой стояла восемь лет назад?

Нет, надо успокоиться. Перво-наперво проверить память. Я стояла у парапета. Только что по набережной навстречу мне прошел человек с собакой. Кто это был? Мужчина, женщина? Какой породы была собака? Я напряглась и еле сдержала себя, чтобы тут же не обернуться. Нельзя оборачиваться! Я должна вспомнить сама. Я закрыла глаза, чтобы сосредоточиться. Еще раз, спокойно! Я вспоминала… Только что навстречу мне прошел мужчина… Средних лет… Его собака была невысокая, кудлатая. Похожая на Лулу. Нет, шерсть Лулу – черно-белая. Собака, прошедшая сейчас передо мной, была другого цвета. Какого?

Я обернулась. Набережная передо мной была пуста. У меня подкосились ноги. Какая-то мистика!

Но вдруг на другой стороне дороги, не со стороны реки, а со стороны домов я увидела удаляющуюся от меня женщину. С собакой на поводке. И псина вовсе не была похожей на Лулу. Это был черный и гладкий французский бульдог. Если еще минут двадцать назад я была уверена в своем пути, в местности, в воспоминаниях, то теперь я уже сомневалась, в самом ли деле я – это я? А может быть, я нахожусь уже даже и не в Париже?

Нет, что за чепуха! Передо мной от другого берега отходили заполненные туристами плоские катера с ярко-оранжевыми сиденьями. Я повернулась и нашла в небе иглу Эйфелевой башни.

Нет, все-таки я в Париже. И тут меня осенило: господи, как же все просто! Вот оно объяснение. Я вдруг поняла, почему ОН меня не любил.

Я была – другая! Может быть, похожая на кого-то, но не та. И он относился ко мне не так, как к другим, потому что не могу ведь я принять эту церковь, которая сейчас возникла передо мной, как ту, настоящую, что была когда-то. И я для НЕГО настоящей не была. И все мои заслуги были для него, словно чужая проходная улица. И потому-то я была другая, я не смогла ЕМУ доказать, что я достойнее всех, кто занимал его внимание, кто по непонятным для меня причинам вдруг становился его женами и матерями его детей, в то время как я, при всех своих усилиях, навечно остаюсь для него «Танькой». И именно потому, что я была другая, ему было на меня наплевать, как мне сейчас наплевать на эту, другую церковь. И не его вина, что это я по своей легкомысленности и самонадеянности верила, что своей любовью сумею переломить его равнодушие ко мне, сумею развернуть его чувства в свою сторону. Фиг! Если ты ненастоящая, если ты другая – ничего из этого не получится… Я, не оборачиваясь, пошла прочь. Я ошиблась. Это просто была не та церковь.

* * *

А Лену незадолго до того разбудил звонок Валерия.

– Валер, а ты где?

– Еду на аэродром.

Она ждала какого-то продолжения, хоть капельку чего-то, что напомнило бы и ей и ему о прошедшей ночи, но он говорил отрывисто и сухо.

Он не один, кругом посторонние люди, – догадалась она. Вкратце суть разговора свелась к тому, что Валерий попросил Лену связаться с теткой и пригласить ее на завтрашний праздник. Он даже подобрал уже весомые аргументы, но Лена не возражала, и это сократило их разговор еще больше.

– Ты сейчас куда? – спросил он в заключение.

– Пойду, погуляю.

И Лена отправилась к Елисейским Полям.

Елисейские Поля означают райские поля, а вовсе не землевладения какого-то фантастического Елисея, наподобие королевича из «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях». Лене было даже забавно, что до того, как она прочитала путеводитель, у нее было примерно такое представление.

Четырнадцатого июля – когда улица, а вернее бульвар, которым, в сущности, являются Елисейские Поля в той их половине, которая располагается ближе к Тюильри, украшен французскими флагами, и по ней маршируют нарядные военные и сам президент Французской Республики говорит речь – она кажется торжественной и широкой. В обычный же воскресный денек, каким выдался этот день в Париже, эта легендарная авеню представилась Лене вполне домашней, милой и уютной. Многие магазины не работали, в кинотеатрах народу с утра не было вовсе, поток машин не утомлял шумом, и праздношатающихся прохожих было не так уж много. Лена была немного удивлена – эта знаменитая улица даже показалась ей скучноватой. И даже знаменитая Триумфальная арка, пропускающая через себя улицу, как каменная радуга, не произвела на Лену должного впечатления. Ничего особенного, у нас на Кутузовском – арка больше.

С разочарованием она подумала, что вообще-то она совсем по-другому представляла себе утро в Париже. С другой стороны, а что ее, собственно, не устраивало? Лена задумалась и решила, что вообще-то ей и желать большего нечего – все хорошо. Валерий ушел от нее утром, она сейчас была свободна, здорова и не голодна. Настроение у нее улучшилось, она подошла к подножию Арки и решила перейти на блинный пятачок к Вечному огню, от которого как раз в это время расходились сгорбленные ветераны. Низенькие корейцы фотографировались на фоне центрального барельефа с «Марсельезой». Лена постояла в самом центре площадки и разглядела, как было написано в путеводителе, на строгой прямой улице с одного конца площадь Тюильри, а с другого – безумное чудище Дефанса. Но в душе ее не было ни восторга, которого она ожидала, ни нежности к Парижу.

Она пошла от огня по кругу и стала внимательно, как прилежная ученица, осматривать боковые барельефы. Со стороны улицы Ваграм Ленино внимание привлекла надпись: «Аустерлиц». Ей сразу вспомнился вбитый в голову образ – тонкий и храбрый князь Андрей падает со знаменем в руке под высоким небом. На но барельефе арки было изображено совсем другое – победные лица французских солдат и под колесами пушек поверженные русские воины.

Какая гадость! Лена пошла, но тут снова зазвонил из сумки ее телефон.

– Ты перезвонила Мари? – теперь уже без всякого приветствия переспросил жених.

– Еще не успела.

– А что ты делаешь? – В его голосе было и удивление, и неудовольствие, что его просьба-приказ были до сих пор не выполнены.

– Я вот тут смотрю, как наших под Аустерлицем отколошматили, – с каким-то непонятным злорадством вдруг сказала Лена.

– Ты, собственно, где? – спросил Валерий.

– У Триумфальной арки, – голос Лены был наполнен одновременно и иронией и торжеством. Мол, я не просто не позвонила, я делом занимаюсь, достопримечательности осматриваю.

– Ну, позвони, пожалуйста, – уже миролюбиво-просительно повторил жених.

– Ладно, позвоню, – сказала Лена уже своим обычным голосом и, действительно, уйдя с исторического места, чтобы связь была нормальной, перезвонила Мари и пошла, куда глаза глядят.

Как оказалось через самое короткое время, Ленкины глаза незримо глядели в мою сторону. И как это часто бывает, когда что-то не ищешь, это что-то находится само собой. В данном случае этим чем-то была для Ленки я. И это объяснить просто: оказавшись без мужчины, женщина ищет подругу – надо и выговориться, и выплакаться. И хоть я подругой для Ленки не была, здесь, в Париже, я невольно оказалась для нее самым близким человеком. Не к Мари же, которую она почти не знала, ей было идти со своей печалью?

А попалась я Ленке на глаза, потому что, наугад углубившись от набережной в какой-то переулок, внезапно снова попала на место, показавшееся мне знакомым. Передо мной снова была церковь, очень похожая на ту, перед которой стояли мы с моим другом. И я выпялилась на нее, как баран на новые ворота. И угол этого сооружения был практически таким же, как тот, что я обнаружила в начале своего сегодняшнего пути. Я сообразила: здания были похожи. Вернее, они были типичны. В башке у меня заныло, закрутилось, зажглось и поплыло разноцветными пятнами: вот серый камень углов, вот яркие пятна травы и темные пирамиды туй. Так все же – которая из них? Та или эта? Я подошла ближе к фасаду. Какой-то мужчина, поглощенный своими мыслями, остановился перед закрытыми высокими дверями рядом со мной.

Я спросила его на плохом английском:

– Что это за церковь?

– Американский кафедральный собор, – ответил он с неудовольствием. Верхом неприличия с моей стороны было спрашивать его о чем-то в то время, когда он, согласно своей протестантской вере, собирался общаться с Богом напрямую.

Значит, именно рядом с этим зданием мы стояли тогда с моим другом, а не с тем, которое двадцать минут назад вызвало у меня такую бурю воспоминаний. Я прошла за угол и прислонилась лбом к каменной стене. Теперь моя душа, истощившись у предыдущего здания, была пуста. Я не могла исторгнуть из нее ни крупинки чувства. Мой рот скривился в презрительной усмешке над самой собой. Я ошиблась, я опять ошиблась!

Я вздохнула и повернулась к стене спиной. Передо мной открылось прекрасное синее небо.

– Я ошиблась, – сказала я себе. – Но это по крайней мере означает, что с головой у меня все в порядке. Приняла одно здание за другое. Ну и что? Они похожи. В целом ничего плохого в этом нет. Наоборот, нашлось логичное объяснение тому, что я заблудилась на набережной.

Я огляделась – вон и проулок, где было кафе, куда мы зашли тогда. Но мне почему-то не захотелось в него зайти снова. Я просто прошла мимо и заглянула внутрь. Кажется, тогда мы сидели за столиком у окна, но теперь я ничего не почувствовала. Видимо, на вчерашней козетке вылилась большая часть моих слез. Но нет, козетка здесь была ни при чем. Что-то во мне сломалось сегодня. Как раз возле церкви. Я без конца перетирала одну только мысль – когда я была настоящей? До НЕГО или с НИМ? И мне казалось, я никогда этого не пойму.

Машинально я шла и шла, пока не открылся мне перекресток широких и элегантных улиц. Блестящие машины катились передо мной в четырех направлениях. Прохожих заметно прибавилось. Обнявшиеся парочки ворковали, продвигаясь по пути удовольствий. Мотоциклисты катили на своих «тачках» в разноцветных блестящих шлемах. Кипела жизнь. И я подумала одновременно с сожалением, но вместе с тем и с гордостью, что не хочу участвовать в ней, хочу находиться выше ее простых радостей, наблюдать за жизнью как бы издалека, не отрываясь от нее окончательно и навсегда. Я закрыла глаза и попыталась напрячься изо всех сил, желая ощутить того, незримого, с кем ходила здесь много лет назад. Я все еще помнила почти каждое его слово, но ощущение, что он сейчас находится рядом со мной, подобное тому, что я испытывала вчера в автобусе или в гостиничном номере, все не приходило. Какая-то женщина, случайно оказавшаяся рядом со мной, бегло взглянула на меня и остановилась:

– Вам помочь?

– Нет, нет. – Она смотрела на меня с сомнением. В знак благодарности и того, что я вполне адекватна, я помахала ей рукой. Она пошла, еще несколько раз оглянувшись в мою сторону. Я тоже пошла за ней, без цели.

И вдруг сбоку послышался знакомый голос:

– Привет! – Энтузиазма в этом возгласе не было. Я повернула голову. Передо мной стояла Лена.

Если бы она кинулась ко мне с объятиями или стала тормошить меня и спрашивать, что я здесь делаю, и удивляться, что, мол, надо же вот так, не сговариваясь, вдруг встретиться не где-нибудь, а в самом Париже, я послала бы ее куда подальше и ушла. Но Лена стояла передо мной молча и смотрела на меня так обыденно, будто мы с ней только что вышли из нашей рабочей комнаты в нашей московской фирме и через минуту встретились там же в буфете. И этот ее обыденный вид без радости в глазах при виде моей персоны вдруг странно подействовал на меня. В голове пронеслось: вот – Лена. Мы с ней какую-то часть жизни проводим сообща. Она не сделала мне ничего плохого. Вчера она возилась со мной весь вечер. Я не должна поворачиваться к ней спиной, если я – нормальный человек.

И после этих правильных в принципе мыслей в моей голове не родилось ничего лучшего, кроме банальнейшего вопроса:

– Ты что здесь делаешь?

– Прогуливаюсь, – Лена слегка пожала плечами.

Что-то неважный у нее был вид.

– А где твой жених? – Я тут же вспомнила о Мари.

– Уехал.

Она не стала морочить мне голову, мол, я же тебе говорила, что Валерий будет очень занят и что ему надо готовиться к полетам и, собственно, поэтому я и пригласила тебя с собой и так далее, и так до бесконечности, как любят делать женщины, чтобы оправдать свое одиночество.

– Куда ты теперь? – спросила я.

Она пожала плечами:

– Не знаю. Мне все равно.

Я предложила:

– Надо чего-нибудь пожрать.

Вообще я не любительница выражений «жрать», «срать» и тому подобных, не говоря уже о матерных, но вот сейчас интуитивно я поняла, что употребленное мной «пожрать» вышло уместно и Ленку развеселило.

– Чего-нибудь французского?

Я засмеялась:

– Давай! Слопаем с тобой по какому-нибудь фуа-гра! – Я даже забыла, что дома не ем и только пью кофе.

– Ну, идем?

– Идем! – Я взяла ее под руку. И вдруг мы обе, не сговариваясь, заскакали по тротуару, как две безумные козлицы, и захохотали так громко, что от нас шарахнулась парочка деликатных французских клошаров, не вовремя вылезших из-под моста. И нас «понесло». Мы дико хохотали и вели себя совершенно неприлично. Даже официант во время нашей шикарной трапезы поглядывал на нас с изумлением, но нам было плевать. После еды мы с ней еще долго бродили по Парижу. И когда наконец вернулись в гостиницу, ноги у нас гудели так, что мыслей в голове уже не осталось. Мы кинули жребий – кому из нас первой залечь в горячую ванну. Он выпал мне, и из ванной комнаты я слышала, как Лена разговаривала со своей теткой. Когда я вышла, Лена сказала:

– А ты не хочешь поехать на авиашоу? Со мной поедет Маша. Я могла бы устроить билет и тебе.

– Боже упаси!

– Но что ты завтра будешь делать одна?

Ленкино осунувшееся от усталости личико выражало раскаяние – как же, подруга (я поняла, что теперь она меня считала подругой) остается одна, когда они все вместе едут развлекаться!

– Не переживай! Есть у меня чем заняться. Обойдусь без твоего Валерия.

– Ты сердишься на оплеуху! Но пойми… – начала было Ленка.

– Иди лучше в ванную. – А когда она вышла оттуда, я громко стала сопеть, чтобы она подумала, что я уже сплю. Но я не спала, а вспоминала, что я уехала на несколько дней отдохнуть, потому что ОН все равно прогнал меня в очередном приступе раздражения. Я уехала, а ОН умер. И никто даже не вспомнил обо мне из всех его приятелей, включая того, с кем он что-то делал в Париже, чтобы сообщить мне. И когда я вернулась, все уже было кончено. Он был похоронен по блату на престижном кладбище в окружении своих жен, детей от разных браков и деятелей искусства, хотя по заслугам не был достоин этого приятного пустяка. А я еще долго потом не могла поверить, что его больше нет, что мне не надо бежать к нему с кастрюлькой бульона в его комнатушку, которую он называл студией и в которой прятался от всех своих семейств. Мне не надо было больше навещать его в больнице, вызволять из милиции, потому что у него была слабость драться с представителями закона…

Я могла наконец заняться собственной жизнью. Вот тут-то как раз и оказалось, что собственной жизни у меня нет.

* * *

Наутро мы с Ленкой проспали самым позорным образом. Мари появилась у нас в комнате в половине седьмого утра, элегантная и невозмутимая. На ней был надет все тот же вчерашний светло-серый костюм с голубой косынкой, но сверху – ослепительно белый плащ. Примерно такой же был у меня, когда я в первый раз была с НИМ в Париже. За этот плащ я почему-то еще больше Мари невзлюбила. На Ленкином же стуле лежали приготовленные старые джинсы и теплый коричневый кардиган. Под него она собиралась напялить черную водолазку, а голову повязать своим любимым пестрым платком.

«Ну и будет выглядеть в своем платке да в пуховом кардигане как московская курица!» – вдруг с досадой подумала я.

Вообще-то, казалось бы, какое мне было дело до Ленки и до ее тетки? Собрались вместе ехать, ну и поезжайте! Но нет, необъяснима русская женская душа. Пока Мари аккуратно, чтобы не накапать на свой ослепительный плащ, пила предложенный мной кофе, а сама Ленка чистила зубы, я незаметно убрала с Ленкиного стула ее вязаное барахло и положила на ее черную водолазку свою короткую кожаную куртку – еще из тех времен, но так и не вышедшую из моды. Вот так-то будет лучше, прикинула я. В моей куртке с заклепками Ленкина молодость будет выигрышно оттенена сорокалетней элегантностью Мари.

– Мы можем опоздать, – произнесла Мари, поглядев на свои маленькие часики на браслете-цепочке.

– Ну, сам-то герой в это время уже будет возле своего самолета! Он не узнает о вашем опоздании, – сказала я и поинтересовалась: – Собачку-то с кем оставили? Не нагадит она снова у вас по всей квартире?

Мари холодно на меня посмотрела и поставила чашку.

– Мерси. Очень вкусный кофе.

– Московский. Растет у нас на каждом углу прямо в банках.

– Это вы о чем? – Улыбающаяся Ленка возникла из ванной комнаты, розовая от смущения. Сама пригласила тетку, и сама же опоздала.

Мари взглянула на нее и не могла не улыбнуться – так наивно выглядела Ленка.

– Ты ослепительно хороша, но собирайся же скорее! – Она достала из сумки солнечные очки и водрузила их себе на нос, будто боясь ослепнуть от Ленкиной молодости.

– Я быстро! – Ленка, отвернувшись, надела лифчик и впрыгнула в водолазку. Я видела, что Мари сквозь свои черные очки смотрит на Лену, не может оторваться.

Смотри, смотри. И почему я тогда сразу приняла Ленкину сторону, я до сих пор не знаю. Мари ведь не сделала ничего плохого, подумаешь, согласилась поехать на шоу? Ленка изо всех сил торопилась вползти в узкие по моде джинсы.

– Глотни горяченького на дорогу. – Пока она закручивала волосы в пучок, собираясь спрятать их под косынку, я, прямо как мамка, наливала ей кофе. А когда увидела, что она сделала со своими волосами, ахнула: – Ты что, опупела прятать свою красоту? – Я сунула чашку с кофе ей в руки, и пока она глотала его, обжигаясь, перевязала на ней платок так, чтобы пушистая грива волос спускалась из-под него почти до пояса.

– Спасибо, Таня! – Ленка, наверное, никогда в жизни не видела меня такой, как сегодня утром. Ну и пусть! Что уж у них там получится на этом их шоу – не мое дело. Но отдавать на растерзание неопытную Ленку этой французской мегере – так я теперь думала о Мари – было не в моих правилах.

– Спасибо за кофе, и до свидания! – Мари тоже встала со стула и направилась к выходу. Ленка схватилась было за свой кардиган, но я его быстро перехватила.

– Вот куртка. Бери! Будет тебе как раз впору. – Я накинула куртку Ленке на плечи.

– Нет-нет! Зачем? – удивилась Лена. – Я пойду в своем!

– Находишься еще в своем! – прошипела я. – Бери, не отказывайся! Я знаю, что говорю.

Мари уже нетерпеливо постукивала пальчиком по косяку, но упрямая Ленка ни за что не хотела ехать в моей куртке. В этот момент и прозвенел мобильник.

– Это Валера! А мы еще здесь! – испугалась она и машинально включила громкую связь.

– Привет, вы уже едете? – Из телефона действительно звучал голос Валерия.

– Да-да, мы едем, – залепетала Ленка. Я посмотрела на нее с иронией, как будто сама не была такой же.

– Ты вместе с Машей? – уточнил он.

– Конечно. – Ленка все-таки напялила на себя свой кардиган и теперь влезала в кроссовки.

– Отлично! Вас будет встречать Серж Валли. А я уже не смогу увидеться с вами до полетов. – Он отключился.

– Кто нас будет встречать? – вдруг разогнулась Лена.

– Какой-то Серж Валли, если я правильно расслышала, – сказала я.

Ленка посмотрела на меня чуть ли не с испугом и стала стягивать с себя кардиган. И потянула к себе мою кожаную куртку, которую я все еще держала в руках. Мари была уже в коридоре у лифта.

– Вот так-то лучше. Слушайся старших! – попробовала я пошутить, но что-то в Ленкином взгляде меня остановило.

– Ну, давай! Чтоб все было хорошо! – Я поцеловала Ленку в щеку и подтолкнула ее к выходу. Она вышла, а я кинулась к окну, чтобы не пропустить момент, когда они будут идти по улице. Я хотела убедиться, что Ленка в моей куртке выглядит как надо. В кардигане было бы хуже. И я в этом убедилась.

Ленка и Мари свернули за угол. Я отвернулась от окна и в одиночестве повалилась на свою постель.

* * *

Как я и подумала, имя Сержа Валли было Лене знакомо. Она встретилась с ним как раз в тот вечер, когда была вместе с Валерием на юбилее. Она не запомнила, по какому именно случаю оказались в том доме три французских летчика из группы «Мираж», но один из них показался ей приятным. Это как раз и был Серж Валли. Смуглый, изящный, значительно ниже Валерия ростом, он поцеловал ей руку. И в ее жизни он был вообще единственным мужчиной, который умел это делать. После того вечера она не видела его больше, но ощущение ее руки в его руке и прикосновение его губ возникли в памяти сейчас так ясно, что Лена была ошеломлена. Что же это значит? Она ведь даже забыла его имя.

Большую часть пути до городка, где проходило авиашоу, нужно было проехать по скоростной железной дороге. Мари взяла на себя покупку билетов и посадку в вагон. Оказалось, что билеты она зарезервировала заранее по телефону – примерно за час до отхода поезда. Почему она в этот день не оказалась на работе, я не успела спросить, а Лена даже не подумала. Народу вместе с ними ехала тьма, но давки не было. На перроне все чинно компостировали билеты, по порядку проходили в вагоны и занимали места.

Лена и Мари уселись на втором этаже вагона. Напротив них на мягкой скамейке расположилась многочисленная семья: дородная молодая красавица африканка в ярко-красном платье с монистами, ее высоко-худощавый, белокожий и очень гибкий муж и трое кудрявых ребятишек-полукровок, один из которых еще безмятежно спал в матерчатой сидячей коляске. Лену умилило, как трогательно папаша поправлял ему головенку каждый раз, когда она бессильно падала малышу на грудь, в то время как мать в высоченном золоченом тюрбане восседала величественно и неподвижно. Огромные серьги в ее ушах таинственно покачивались при каждом торможении поезда, и Лена видела, что муж смотрит на нее и на все свое семейство с нескрываемым восхищением и гордостью. Потом на остановке в вагон вошел немолодой человек в поношенной джинсовой куртке и такой же шляпе, закрывающей верхнюю часть лица. Человек что-то негромко, вежливо проговорил, ни к кому конкретно не обращаясь, а Лене даже показалось, что он поет. Она не могла разобрать ни слова, кроме «мерси, мерси».

– Кто это? – спросила она у Мари.

– Это нищий, он просит подаяние.

– Но ему же никто не подает? За что он благодарит?

– Здесь не Москва, где каждому проходимцу возле метро сыплются пятаки.

– У нас пятаки уже давно не сыплются, – заметила Лена.

– Что, перестали подавать нищим? – удивилась Мари.

– Нет, просто меньше, чем десятку, подавать неприлично. Инфляция.

Нищий оказался в проходе возле них. Лена достала из кошелька бумажку в пять евро.

– Ты с ума сошла! – удивилась Мари. – Если хочешь, дай ему несколько центов. Или, уж ладно, так и быть – один евро. Но имей в виду, ты окажешься в целом поезде самой щедрой.

Лена неуверенно смотрела на свою банкноту – дать все-таки или не дать? Нищий тоже смотрел на банкноту с любопытством. Тогда Мари вытащила из кармана монетку в пятьдесят центов и показала ее нищему. Тот ловко сорвал с головы шляпу и перевернул ее. Мари опустила монетку в шляпу. Лена хотела сделать то же самое со своей банкнотой.

– Не смей! – Мари прикрыла Ленины деньги рукой. – Я уже подала ему. А тебе эти евро самой пригодятся.

– Может, он голодный…

– Оставь свои русские глупости. Ты – работаешь, а он – нет.

Нищий понял, что больше ему ничего не светит. Он ловко вынул монету из шляпы и сунул в карман, а шляпу опять водрузил себе на голову.

– Мерси, мадам! – вежливо сказал он Мари. А к Лене обратился: «Спа-си-бо!» – это единственное знакомое ему русское слово он произнес нараспев и дальше враскачку пошел по вагону. Лена посмотрела на Мари:

– За что он поблагодарил меня? Я-то ведь для него ничего не сделала!

– Ты хотела дать ему деньги. И он поблагодарил тебя за внимание, которое ты ему уделила.

– За внимание? На черта ему мое внимание? – Лена сорвалась со своего места, догнала попрошайку и сунула ему в руки злосчастную банкноту.

– Мерси, мерси, мадемуазель! – сказал тот удивленно. Негритянское семейство воззрилось на нее в полном составе, включая проснувшегося малыша.

Лена вернулась на свое место, вся красная.

– Вот уж неистребимая в своей щедрости русская душа! – с некоторой иронией проговорила Мари. – Впрочем, мы подъезжаем!

Лена достала из сумки зеркальце и посмотрелась в него. Мари поднялась со своего места и слегка одернула юбку.

– Если бы ты знала, сколько трудов мне пришлось положить на то, чтобы не смотреться в зеркало ежеминутно.

– Почему не смотреться?

– Потому что ты и без зеркала должна знать – ты единственная и неповторимая в целом мире, – серьезно ответила ей Мари и стала продвигаться к выходу. – Не потеряйся. За мной!

И Лена поспешила за ней, найдя, что в такой толпе ей действительно стоит держаться поблизости от своей тетки.

* * *

Я же в это самое время размышляла, как мне провести день. Ничего конкретного в голову не приходило, я подремала, а потом встала и подобрала валявшиеся после Ленкиного ухода вещи. Потом в ванной комнате над раковиной я тщательно перемыла все чашки из-под кофе. Затем навела порядок на тумбочке, где у нас с Ленкой находилось немудреное хозяйство: чай, сахар, чашки да привезенная из Москвы на всякий случай пачка печенья. И как я ни тянула время, до завтрака, прилагавшегося к проживанию в номере, все равно оставалось еще пятнадцать минут. Тогда я подошла к зеркалу, висевшему в крошечной прихожей, и близко, почти вплотную придвинув к нему лицо, уставилась на себя. Я разглядывала себя тщательно, сантиметр за сантиметром, сверху вниз и с одного бока до другого, несколько раз меняя направление взгляда. Мне не нравилось в собственном лице ничего, ни одной детали, рассмотренной ни по отдельности, ни вместе взятыми. Мне не нравились мои глаза, брови, уши, волосы, не говоря уже отдельно о носе, губах и подбородке. Щеки с разных ракурсов казались мне то слишком толстыми, то не в меру выдающимися. Брови слишком густыми, а ресницы, наоборот, слишком тонкими. Глаза мои были невыразительными, а за описание их цвета не взялся бы самый продвинутый литератор: на их тусклом, неопределенном фоне без всякой системы мельтешили дурацкие черточки и загогулины. Губы были не слишком тонкие и не толстые. Они не придавали мне ни очарования, ни злости. В них не было никакого характерного изгиба – ни следа характера, каприза или глупости, которые придают женскому лицу очарование. Ни одного намека на силу воли, решительность или еще на что-нибудь такое, что внешне отличает одного человека от другого, в моем лице не было заметно. Я убедилась, что я была никакая. Но что показалось мне еще более страшным, вместе с этим «никаким» моя кожа уже стала утрачивать и присущую молодости упругость. Я поднесла руку и потрогала свой подбородок. Он показался мне обвислым и мягким. Чтобы рассмотреть лучше свою кожу, я почти прилипла к зеркалу. И вдруг увидела целиком расплывшееся отражение своего лица: на меня из зеркала опять, не мигая, смотрела мудрая черепаха. Она была внимательная и старая. Я ужаснулась, отпрянув, но тут простая мысль остановила меня.

Ну и чего же в таком случае я хочу? Я еще должна радоваться тому, что имею. Как я вообще могла рассчитывать на то, чтобы стать чьей-то женой? Оказывается, я не так уж бедна – у меня, во всяком случае, была моя поездка в Париж, и уж ее-то никто у меня не отнимет. Я вспомнила чувство, которое возникло во мне, когда я впервые услышала от Ленки предложение поехать вместе с ней. Я вспомнила туманное видение острова Святого Людовика, течение Сены и контрфорсы собора Богоматери. И я решила: сегодняшний день принадлежит целиком этому месту. Я пойду туда, я найду эту самую скамейку, я буду есть мороженое, пить кока-колу, я буду думать о НЕМ, вспоминать только хорошее, и я подарю ему жизнь в моих мыслях. У нас с ним снова будет целый день жизни. Я решу проблему утраченного времени. Мы познаем жизнь через ощущения. Я буду ощущать его присутствие через воспоминания. Один день жизни в воспоминаниях – много это или мало? Я душу бы заложила, чтобы он целый день думал обо мне! И приняв это решение, я успокоилась. Мне стало легче. Я отошла от зеркала, умылась очень горячей водой, растерла полотенцем лицо и в почти хорошем расположении духа отправилась на первый этаж гостиницы завтракать.

Пригород Парижа, где проводился международный авиасалон, был переполнен. Чем меньше оставалось времени до начала полетов, тем больше людей все прибывали и прибывали на поездах пригородного сообщения, на машинах, мотоциклах и велосипедах. Лена подумала, что сами люди очень отличаются от тех, которых она видела на МАКСе. Там сплошь были деловые лица. Здесь толпа радовалась жизни. Дела оставались где-то за кадром. Сам воздух, прозрачный и свежий, казалось, источал благоуханье моря. Лена отчетливо чувствовала запах водорослей и соли, хотя знала, что море отсюда вовсе не близко. Это ветер нес этот запах.

Недалеко от станции в условленном месте их действительно ожидал Серж Валли. Лена сразу узнала его в невысоком загорелом человеке, стоящем по-военному ровно рядом с темно-синим автомобилем с открытым верхом. На ветровом стекле этого кабриолета был прикреплен специальный пропуск. Мари шла рядом с ней спокойно и скромно, но, когда после знакомства с Сержем Мари свободно стала говорить с ним на его родном языке, Лена поняла, что ей лучше молчать.

Валли, как истинный француз, был галантен с ними обеими. Он заботливо усадил их на заднее сиденье своей машины, сам занял место водителя, и они помчались. Приятно было ехать с ним через все запрещенные места, кордоны и заграждения, туда, куда нельзя было проезжать другим машинам! Благодаря спецпропуску их беспрепятственно пропустили и на сам аэродром. Солнце уже поднялось высоко. Веял теплый ветер. Мари повязала голову голубой косынкой, надела солнечные очки. Лена сидела рядом с ней, как пришпиленная.

Обогнув летное поле, Серж подвез обеих дам к трибуне для гостей, указал их места и стал прощаться.

– Я оставляю вас до конца полетов. Хоть я сегодня и не летаю, работают мои друзья – я должен быть с ними. – Он неопределенно махнул рукой в даль летного поля.

– Мы еще увидимся? – вежливо спросила Мари, подавая ему руку на прощание.

– Конечно, мадам.

– Тогда я не говорю «до свидания». – Мари казалась Лене дамой высшего света. Рядом с ней Серж Валли был вполне гармоничен. Лена с досадой подумала, что это она оказалась здесь сбоку припеку, хотя благодаря Валерию должна бы играть главную роль. Лена и не подозревала, что со стороны, в моей черной куртке и пестрой косынке на пушистых волосах, она производит впечатление миндального деревца, еще только готовящегося расцвести: нежная молодость дорого стоит. Валли повернулся и прямо посмотрел Лене в глаза.

– Мадемуазель, я хорошо помню, как мы познакомились с вами в Москве. – Лена смутилась.

– Какая красивая у вас машина! – Про машину она сказала потому, что не знала, что вообще сказать, хотя машина в самом деле была очень красивая.

– Это машина моей жены, моя – гораздо меньше, – ответил Валли. – Я снимаю квартиру в Париже, а жена с детьми живут постоянно в Блуа, это на Луаре. – И, улыбнувшись, добавил: – В Париже проще иметь маленькую машину.

– Вы в Париже работаете?

– Учусь. В Сан-Сир. Это военная академия. Раз в неделю приезжаю домой, – он улыбнулся, видимо, вспомнив о доме. – Катрин сама предложила мне взять ее машину, чтобы вас встретить.

– Передайте ей привет от нас! – сказала Мари. Лена же промолчала.

– До встречи! – улыбнулся он еще раз, и Лена повторила за ним, как эхо: «До встречи…»

Когда он ушел, Лена переспросила Мари:

– Что он сказал насчет машины?

Мари в это время протирала платочком стекла театрального бинокля.

– Он сказал, что это машина его жены. А что?

– Ничего, – ответила Лена. – Вполне естественно, что у человека есть жена, а у жены – отличная машина. Можно только порадоваться за их семью. – Она не захотела продолжать разговор и отвернулась, глядя в толпу. – Сейчас начнется!

– Волнуешься за Валерия? – Мари коснулась ее руки. Лене почему-то стал неприятен ее жест.

– Естественно.

– По-моему, твой жених стоит того, чтобы за него волноваться. – Мари поднесла к глазам бинокль и приготовилась смотреть шоу. Лена искоса взглянула на тетку. В своей светло-голубой шелковой косынке, развевающейся на ветру, в темных очках, с биноклем, Мари была похожа на красивую актрису из какого-то зарубежного детектива. Лена критически подумала про свои джинсы и кожаную курточку с чужого плеча. Ей вдруг сделалось очень и очень грустно среди беспредельной толпы, солнца и светлого неба. Вдруг откуда-то сверху полилась бравурная музыка, и женщина-диктор мурлыкающим голосом сделала объявление. Раздался рев. Полеты начались.

* * *

В это время я в гостинице за завтраком наслаждалась тающими во рту круассанами и горячим кофе, который заботливо подливала мне толстущая негритянка в белом переднике – как я поняла, одновременно и буфетчица и кастелянша. За соседним столиком с аппетитом поедали йогурты и вареные яйца два толстых немца. Третий в их компании – по моим понятиям, совершенно на немца не похожий – меланхоличного вида брюнет в их оживленном разговоре участия не принимал и с грустным видом пил один чай.

Худеет, что ли? Я вспомнила, как худела сама, и понимающе на него посмотрела. Он сначала ответил мне недоумевающим взгдядом, даже оглянулся – ему ли действительно адресована моя улыбка, и, убедившись, что за соседними столиками не было никого, кто еще мог бы привлечь мое внимание, заулыбался мне в ответ. Я доела круассан и раздумывала, не взять ли еще булочку. Негритянка вновь подплыла с фаянсовым кофейником.

Чтобы в Париже я отказывала себе в еде? Хватит, в Москве наголодалась. Я милостиво ей кивнула. Моя чашка наполнилась в третий раз. Круглая булочка на вкус была чуть солоновата, но это оказалось очень вкусно. Я разрезала ее вдоль и намазала маслом. С хрустом откусила сразу половину. Сбоку от меня раздался шум. Это тучные немцы, вставая, отодвигали стулья. Я взглянула в их сторону с набитым ртом. Третий в немецкой компании, извиняясь, мне улыбнулся – мол, прошу прощения за причиненные неудобства.

– Ты идешь, Михаэль? – загремел баритоном один из толстяков, тот, что сидел спиной ко мне. Я не понимала по-немецки, но интонация, действия и имя стали мне понятны.

– Идите, я скоро приду. – Михаэль посмотрел на меня, и я догадалась, что он ответил. Мне стало неудобно. Не поднимая глаз, я стала допивать свой кофе, торопясь уйти (третья чашка все-таки оказалась лишней), и вдруг услышала по-русски:

– Можно мне присесть?

Не знаю, что удивило меня больше: родной язык или то, что кто-то захотел присесть рядом со мной. Я оторопела и поперхнулась. Очевидно, Михаэль расценил это как знак согласия и, осторожно придвинув стул, сел. Я так растерялась, что булочка с маслом утратила для меня всякий вкус. Я осторожно положила ее, недоеденную, на тарелку. Негритянка с кофейником проплыла мимо моего столика, посмотрела на меня, но больше не остановилась. Я проводила ее взглядом. Михаэль молчал.

Я выразительно кивнула ему на негритянку.

– Ну да, сколько же можно кофе наливать? Вдруг посетительница лопнет?

Он вскинулся:

– Вы хотите еще кофе? Я сейчас ей скажу.

Я, протестуя, подняла в ответ обе верхние конечности.

– Ни в коем случае. Иначе я действительно лопну. – Видно, Париж все-таки здорово действовал на меня на ментальном уровне. Иначе с чего бы вдруг я, дама уже предбальзаковского возраста, вдруг изо всех сил надула обе щеки и со всего маху хлопнула ладонями по ним, как по воздушному шару. Звук раздался, я вам скажу, еще тот. Все, кто в этот момент завтракали вокруг нас, человек семь или восемь англичан, дружно повернули в мою сторону головы. Михаэль оторопел и вдруг прыснул со смеха.

– Я еще и не то умею, – с мрачным видом добавила я. – Хотите боевой клич индейцев? – И я в полной готовности продемонстрировать навыки, приобретенные в последние предперестроечные годы в пионерском лагере, открыла рот, вытянула губы трубочкой и уже поднесла к ним руку, собираясь быстро-быстро сложенными пальцами прошлепать по самому их краю.

– Хочу, но только не здесь! – Мы вышли из ресторана в холл, потом на улицу, и уже там, возле входной двери в отель Михаэль вдруг сам открыл точно так же рот и захлопал по своим губам, как только что собиралась сделать я. «У-у-у-уу!» – звук получился дребезжащий, не громкий. У меня бы получилось лучше. Но, впрочем, если в нем и недоставало силы, то техника была соблюдена полностью.

– В лагере научились? – спросила я.

– Да, – он посмотрел на меня, улыбаясь. – В пионерском.

– Под Москвой, – уточнила я.

– Под Москвой. – В его глазах читался вопрос.

– Год будем уточнять? – Я пыталась вспомнить лица десятилетних мальчишек, которые бегали за мной по территории моего лагеря, – и не могла вспомнить ни одного. Все они для меня теперешней слились в одно разгоряченное, грязное, с бешеными глазами лицо.

– Можно уточнить, – он не собирался сдаваться.

– А какой смысл? – я вдруг опомнилась. Зачем я стою здесь с этим человеком? – Ведь если даже вдруг выяснится, что по какому-то странному совпадению мы с вами отдыхали в одном и том же лагере, в один и тот же год и (подумать только!) в одну смену, то все равно я не смогу вспомнить вас, а вы меня. Удачного вам дня. – Я повернулась и вошла назад в отель. Там служащие за стойкой оформляли шумное семейство прибывших итальянцев, а из буфетной комнаты слышалось звяканье посуды – негритянка убирала со столов и заменяла после завтрака бумажные скатерти. Краем глаза я все-таки взглянула в широкое окно. Михаэль стоял, задумчиво подпинывая ногой маленький камушек. Мне почему-то стало жаль его оставлять. Не убудет же меня, если я все-таки спрошу его, в каком он был лагере…

В этот момент широко раскрылись двери лифта, и из него с шумом выкатились оба толстеньких немца и прокатились через холл наружу.

– А-а-а! Вот он где! Мы его ждем в номере, а он, оказывается, уже вышел! – Обе немецкие колбаски подкатились к Михаэлю и, обняв его с двух сторон за плечи, поволокли назад в холл. Я посмотрела на всю эту картину и, пожав плечами, пошла к лифту.

– А можно все-таки узнать, как вас зовут? – Михаэль остановил своих дядек, как я потом узнала, две толстые колбаски были его родственниками со стороны матери, и быстро подошел ко мне.

– Таня, – сказала я и протянула руку.

– Миша. – Он слегка пожал мои пальцы. – Вы здесь надолго?

Я мысленно сосчитала оставшиеся дни и ужаснулась. Оказывается, я в Париже уже третий день.

– До воскресенья, – сказала я и вошла в лифт. Он отошел к своим дядькам, и двери лифта плавно закрылись за мной.

* * *

Полеты открывал уже знакомый Лене французский самолет «Мираж». Она заглянула в программу. Пилотировал его летчик с какой-то трудно читаемой фамилией. То ли дело фамилия Валли. Пять букв одинаково пишутся на всех языках. Правда, немного кажется не французской эта фамилия. Но Лена не особенный знаток. Она вздохнула и запрокинула голову в небо. Как бойкий фокстерьер, «Мираж» вырвался с взлетно-посадочной полосы на свободу. Очень быстро набрав высоту, он завертелся вокруг своей оси, молниеносно снижаясь: «бочки» следовали непрерывной спиралью. Казалось, сейчас он неминуемо врежется в землю. Толпа зрителей ахнула, сердце Лены ушло в пятки, но самолет, резво вывернувшись из последнего вращательного движения над самым полем, под аплодисменты зрителей резко ушел вверх и исчез за небольшим лесом. Через мгновение он уже развернулся и на очень высокой скорости, силясь догнать звук собственного двигателя, стал делать петли с переворотами, будто заходя в атаку и справа, и слева. Восторженные зрители бешено аплодировали. Лена мельком взглянула на Мари. Та что было силы отбивала ладони.

«Ишь, как хлопает потенциальному противнику», – почему-то с неприязнью подумала Лена и опустила свои руки.

Четыре минуты полета, заявленные в программе, окончились мгновенно. «Мираж», будто сам неудовлетворенный такой до смешного малой продолжительностью полета, рассерженно ворча, улетел за горизонт. С трибуны Лене были видны его фюзеляж и хвост, молнией мелькнувшие при посадке.

Потом в небе появился темно-серый, как все американские самолеты, истребительный бомбардировщик «F-15Е», но до него Лене уже не было никакого дела. До полета Валерия оставалось совсем не так много времени, и у нее стали от волнения холодеть руки и ноги, несмотря на то, что день выдался очень теплым для осени. После американца в небе еще резвилась всякая пузатая мелочь, а Лену уже прошибал такой озноб, будто на нее напала внезапная лихорадка.

Потом распорядитель полетов будто заторопился. Очередной самолет еще съезжал на боковую полосу, а из динамиков уже неслись строгие слова, звучащие, как мурлыканье. У французского диктора оказался мягкий парижский выговор.

– В небе самолет «С-27», пилотируемый летчиком первого класса Валерием… – И Лена услышала фамилию, которая в скором времени должна была стать и ее собственной. Она чуть не заплакала, оттого что оказалась соединена с самолетом, взлетающим сейчас в вихре страшного рева, странной и непрерывной связью. Ее душа раздвоилась и была одновременно и душой Лены, обычной московской девушки, стоящей в толпе и наблюдающей за небом, и душой самолета – умной машины, устройства которой она совершенно не знала, но будто знала душу самолета – сильную и отважную. И Лене казалось, что это она сама сейчас, одетая в металл, несется по взлетно-посадочной полосе. И это вовсе не Валерий, а она своими чувствами, своей энергией управляет серебристым металлическим телом, этими чуткими крыльями, этими шасси, работающими благодаря одной только ее мысли. В первый раз Лена чувствовала такое странное единение своей души со всем миром – и с самолетом, и с окружающими ее людьми, и даже с самой Землей – вне стран и континентов, на которой в этот момент, казалось, не было разногласий и противоречий, а были лишь леса, поля да небо в облаках. И она неслась в этом небе – невесомо и сильно, как одно из многих космических тел. Она бы даже предпочла, чтобы Валерий сейчас находился не там, внутри взлетающего самолета, а был рядом с ней, стоял на трибуне, как самый простой человек. Хотя ей было бы даже жалко делить свои ощущения с кем-то третьим, пускай этот третий и был на самом деле самым главным участником полета.

Самолет взлетел и улетел за горизонт для разворота. Звук, как она уже к этому привыкла, вначале тоже исчез вслед за ним, а потом вернулся, но с некоторым отставанием. Это казалось странным, что раньше звука она увидела самолет, и он выглядел неправдоподобно большим – так близко он пролетал. На малой высоте и с предельно малой для такой машины скоростью (диктор сообщил – сто шестьдесят километров в час, скорость автомобиля), под 45 градусов к поверхности земли, «СУ» не пролетел, а прошаркал над летным полем, напоминая старенького Змея Горыныча, собирающегося на пенсию. Над центром поля Горыныч развлек толпу тем, что выпустил из-под кромки крыльев красные дымовые шашки, что еще больше усилило сходство, а потом, при полном молчании зрителей, на секунду завис неподвижно, будто раздумывая, что ему следует дальше делать и что показать, и вдруг со страшной скоростью взмыл в небо, и у людей, в том числе и у Лены, захватило дух и сами собой запрокинулись головы. Из-за облаков наконец вырвался страшный рев, и с огромной высоты самолет-Горыныч стал плеваться вниз в толпу красными столбами огня и дыма, пряча в них самого себя. Но огонь этот был, конечно, не настоящий, и вскоре его красные следы разлетелись по ветру. И самолет показался снова, и все увидели отчетливо, что он теперь парит высоко в небе, безраздельно гордый и одинокий.

«И я должна буду всю свою жизнь прожить с этим человеком», – вдруг подумала Лена о Валерии.

Тут истребитель ринулся вниз, сделав заодно несколько «бочек»-переворотов, и по сравнению с ними «бочки», только что выполненные «Миражом», показались переворотиками пластмассовой игрушки, и вдруг опять самолет взмыл над полем. Теперь он выполнил пару-тройку «мертвых петель» и вдруг неожиданно завис неподвижно, остановив свой корпус в полнейшей тишине. Под высоким углом к земле и небу он балансировал плоскостями в восходящих потоках воздуха и стоял на месте. Всем показалось, что он застыл и вот сейчас упадет. В толпе вокруг Лены зашелестело название этой фигуры по-русски: «Кобра! Кобра!» И Лена была горда, что «кобру» пока выполнять могут только наши. И эта «кобра» в воздухе была так хороша, что люди закричали, замахали самолету, а некоторые даже запрыгали на своих местах.

И если бы Лена могла заглянуть за пределы их трибуны, она могла бы увидеть, как восхищенно горели глаза у летчика-француза, уже вернувшегося после полета вместе со своим «Миражом» на свою стоянку. И американские парни высыпали, как один, на площадку к своему дальнему бомбардировщику и сосредоточенно наблюдали за полетом. И смуглые итальянцы смотрели с одобрением на наш самолет и громко аплодировали пилоту. И Лене в этот миг показались смешными и глупыми все ее подспудные мысли о том, что это она, а не Валерий совершает этот полет, и на нее вдруг свалилось такое огромное чувство ответственности за этого человека, что ей стало страшно. А у Мари, с таким же восхищением, как и все, наблюдавшей за полетом, вдруг защемило в груди, и вновь появилась мысль, ранее усердно отгоняемая: зачем все-таки Валерий пригласил ее на это шоу.

* * *

Не знаю, ей-богу, что это нашло на меня после завтрака, но мысль о том, что я отдала Лене свою более-менее приличную кожаную куртку и теперь мне придется идти к своей скамейке у Нотр-Дам в старом Ленкином жакете, привела меня в некоторое смущение. Мне не хотелось выглядеть в собственных глазах и в глазах этой главной парижской Дамы бедной родственницей. Я сняла со спинки кресла этот, связанный еще, наверное, Ленкиной мамой, с позволения сказать, «кардиган», не без отвращения примерила его и тут же сняла. Нет, идти на свидание на скамейку к Нотр-Дам в таком виде не годилось. Ничего хорошего из этого не могло бы получиться. Мой друг терпеть не мог некрасивых женщин. Вернее, он говорил, что некрасивых женщин просто не бывает на свете – есть плохо одетые женщины. Я вспомнила, что во времена наших с ним встреч я была помешана на тряпках. Между прочим, тогда было трудно купить действительно интересную вещь, да у меня и не было для этого денег. Я отказывала себе в развлечениях, в отдыхе, даже в нормальной еде – лишь бы хорошо выглядеть. Я пускалась в безумства – занимала и перезанимала. То мне нравился пушистый лисий полушубок – я сама казалась себе в нем неотразимой, то какие-то, как я сейчас понимаю, дурацкие сапоги выше колен. Деньги за эти вещи я потом отдавала месяцами, мой друг никогда не помогал мне, да и с чего, с каких заработков ему было мне помогать? Единственное, что он сделал для меня в материальном смысле, – вот взял меня с собой в Париж. Хотя, повторюсь, мне что на неделю в Париж, что в Жмеринку, в общем, было не так уж много разницы – лишь бы с ним.

Так вот, он смеялся надо мной, когда я выглядела плохо. Он любил, чтобы женщины рядом с ним выглядели победно. И сам он любил шиковать, когда было на что, а когда было не на что, занимал у кого попало, но, в отличие от меня, никогда занятое не отдавал. Впрочем, насколько я знаю, жен своих он одевал. И не в траченные молью (как я потом убедилась) лисьи полушубки, а в хорошие шубы, дорогие сапоги и настоящие драгоценности. Бог знает, откуда у него для этого находились деньги. Мне он говорил, что все его женщины одеваются сами на свои средства. Может, так было и в самом деле, узнавать теперь мне совсем не хотелось, да и к чему? Однако Ленкин кардиган был бы прямым оскорблением его памяти. Я села на свою постель и с решительным видом достала из сумки тощий кошелек. Обедать в Париже или купить себе шмотку? Выбор передо мной не стоял. Естественно, я должна была выбрать вещь. К тому же что значит голодать? Я кинула взгляд на стол. Чай у нас с Ленкой был. Кофе тоже. Завтрак в гостинице у меня оплачен, значит, с голоду я не умру. В конце концов, хоть и неудобно, но могу в буфетной за завтраком каждое утро потихоньку класть в сумку стаканчик с йогуртом или лишнюю булочку. Значит, вперед! Перед тем как идти на свидание, я должна купить себе новую куртку или жакет. А Ленкин кардиган я повесила обратно.

К моей кровати подобрались солнечные лучи. Я выглянула наружу. Время приближалось к одиннадцати. Парижане уже давно трудились в конторах, предвкушая перерыв для второго завтрака, а я все еще прохлаждалась в отеле. Напялив свой серенький свитерок, я положила все деньги в карман и вышла на улицу.

Боже, сколько туристов теснилось на Больших бульварах! Воистину, Париж – город, притягивающий людей со всего света, независимо от времени года. Здесь практически не бывает мертвого сезона. Я опять сосчитала оставшиеся мне дни. Я шла по Большим бульварам и чувствовала, как время протекает через меня. Мне было прохладно. Ближайший универгмаг был у Оперы. Он назывался «Au Printemps».

Я любовалась на крыши домов и вспоминала. Да, мы были с ним в этом универмаге. Он еще никак не мог запомнить, как переводится на русский его название. Принтер какой-то, – смеялся он над написанием этого слова, а я льстиво подхихикивала, находя очень остроумными его морфологические изыскания. Ему надо было купить подарки. Что он мог привезти из Парижа своим женщинам, если не духи? Я заметила ему тогда, что духи можно купить и в аэропорту, дешевле и особо не напрягаясь, а это время потратить на что-нибудь другое.

– На что другое? – уставился он тогда на меня.

Я пожала плечами, хотя прекрасно знала, на что хотела потратить время. Я хотела бы просто посидеть с ним в последний день перед отъездом где-нибудь в кафе на одном из Больших бульваров за чашкой кофе, никуда не торопясь, даже не разговаривая, просто сидеть и смотреть на проходящую мимо толпу и чувствовать его рядом. Но я не сказала ему об этом. Больше всего я боялась надоесть ему со своей любовью. В конце концов, подарки так подарки. Все равно вместе. Мне даже стало интересно. Я была согласна хоть на что. И мы пошли с ним тогда в «Au Printemps». Такого отдела духов, как там, я еще никогда в жизни не видела. А запахи! Какие там были запахи! И еще я была горда, что он тогда нуждался во мне, хоть и не показывал этого особенно. Я же могла объясниться с продавщицами по-французски, а он нет. А еще – какие в этом универмаге были продавщицы! Все, как одна, супермодели. У них, наверное, существует специальный отбор, чтобы устроиться на работу в такой магазин. Во всяком случае, в то время, когда мы выбирали духи, мой друг смотрел вовсе не на меня.

Тонконогая козочка доставала флакончики один за другим и подносила прелестными пальчиками к носу покупателя специальные бумажечки с запахами. Когда мы только подошли к ее прилавку, она назвала меня «мадемуазель» и первую бумажечку дала понюхать мне.

– Это не для нее, – сказал мой друг, и я тогда первый раз в жизни почувствала себя униженной, хотя раньше я ощущала себя просто обделенной, как если бы детдомовского ребенка вдруг обнесли бы сладостью или игрушкой, доставленной из общей коробки, полагающейся всем.

– Месье выбирает подарки, – деликатно сказала продавщица, но следующий пробник протянула уже не мне, а ему. И обращалась впоследствии уже только к нему.

В результате мы купили три коробки духов: для его матери, для жены, той, с которой он в то время сосуществовал, а последнюю, самую маленькую по объему, как я надеялась, для меня. Но в этом мои надежды не оправдались.

– Это еще для одного человечка! – сказал он мне на выходе из магазина, аккуратно укладывая коробки на дно своей небольшой белой сумки, которую всегда носил через плечо.

Я была готова зареветь.

– Не ревнуй! – он обнял меня за плечи. – Это для жены того самого человечка, который меня сюда привез.

А я вовсе в этот момент и не ревновала. Мне просто хотелось, чтобы он подарил мне что-нибудь на память об этой поездке в Париж.

– Ты что, мещанка, да? – презрительно скосился он на меня. – Будут деньги, я тебе в ГУМе духи куплю. Точно такие же, как здесь. Из того же самого Парижа.

– Мне ничего не нужно, – ответила я, делая вид, что рассматриваю задний фасад Оперы. Ужасно мне не хотелось, чтобы из глаз все-таки выскользнула предательская слезинка.

– Ну и отлично, – выдохнул он, и на этом наш разговор был закрыт. Правда, когда мы были уже в аэропорту и шлялись от нечего делать по залам, дожидаясь своего вылета, он подвел меня к ларьку с сувенирами и спросил, что мне хочется получить. Откровенно говоря, ничего меня в этом ларьке не прельщало, кроме, пожалуй, длинной нитки разноцветных африканских бус, которые, как я думала, неплохо бы подошли к моему свитеру из грубой шерстяной пряжи. Но бусы стоили недешево, и кроме того, я вспомнила обвинения в мещанстве, поэтому я просто отрицательно мотнула головой. Мой друг оставил меня сторожить нашу ручную кладь и ушел в туалет, а мне вдруг так захотелось действительно купить себе что-нибудь на память, что я, подхватив две довольно тяжелые сумки, быстро, пока он не увидел меня, устремилась к парфюмерному магазину. Времени у меня было катастрофически мало, что выбирать, я не знала, поэтому, бросив сумки у полок для хранения вещей, я быстро схватила, что попало, и устремилась к освободившейся в этот момент кассе. Как выяснилось, попалась мне в руки ланкомовская тушь для ресниц, хорошо известная в России, так что никакого особенного удовольствия я потом от этого своего поступка не получила. Более того, уверилась в мудрости своего друга – точно такая же тушь в ГУМе стоила еще и дешевле, так что его авторитет оставался непоколебим. Когда же я, спрятав свое приобретение, вышла из магазина, то увидела его, стоящего посреди дороги и озирающегося по сторонам.

– Танька, ну где ты шляешься! – он протянул мне пакет.

Я заглянула. В пакете лежали африканские бусы.

– Откуда ты узнал, что они мне понравились? – От благодарности я готова была задушить его в объятиях.

– По твоим жадным глазам понял. – Он взял меня двумя пальцами за подбородок и сказал: – У меня осталось денег ровно на два бокала вина в баре. Повезешь меня в Москве до дома на такси?

– Повезу! – Я готова была пообещать не то что такси, а все сокровища мира.

– И еще одно условие – ты мне дома дашь эти бусы на денек, я покажу их кое-кому.

– Кому?

– Есть у меня дружок. Специалист по Африке. Сдается мне, что он проспорит мне бутылку вискаря.

– Ну, конечно, дам. – И мы отправились с ним в бар, а в Москве я действительно довезла его на такси до дома.

Вот это все я и вспомнила по дороге в «Au Printemps». Я представляла, как войду в парадные двери, теперь уже одна, и снова буду подниматься по эскалаторам и, возможно, снова зайду в парфюмерный отдел. А интересно было бы снова взглянуть на девушку, которая работала тогда… Интересно, какая она теперь стала? Постарела ли так же, как я, или вышла замуж и больше не работает? А может, все еще показывает покупателям духи своими ухоженными ручками?

Однако я помнила и тамошние цены, и свой тонкий кошелек. Желание просто поглазеть на продавщиц, теряя зря время, быстро улетучилось. Неужели поближе не найдется какого-нибудь тряпочного магазина попроще? Все-таки не на прием же в Елисейский дворец мне идти. Я стала придирчиво всматриваться в витрины, но магазинов женской одежды не наблюдалось. Снова попался старинный театр, у входа в который красовалась большая афиша с портретом господина в чалме, предлагавшего фокусы достопочтенной публике. Его лицо и улыбка ужасно напомнили мне «индийского мага, брамина и йога» и тем самым заставили меня улыбнуться. А дальше шло царство банков, офисов, деловых контор и, конечно, кафе. Наконец я увидела вход в здание, напоминающее старинный магазин, что-то вроде петровского пассажа на Петровке. Я вошла. В глубину здания вели немыслимые коридоры, по обеим сторонам которых размещались букинистические лавки, прилавки с сувенирами и старинными монетами, сборище фантастических старинных игрушек и даже чучела и шкуры убитых зверей. Все это казалось и не помещением, и не улицей. Крытые галереи извивались под разными углами, я поднималась по одним лестницам и спускалась по другим, совершенно потеряв ориентацию в этом странном закрытом городе. Вывеска музея восковых фигур совсем смутила меня. Я хотела бы выбраться на улицу, но не знала как. Полутемные залы то ли баров, то ли кафе были пусты. На стеклянной стене одного из них бушевал столп огня – я присмотрелась: в стеклянной стене отражалось обычное дневное солнце. В остальном же здесь был полумрак и полное ощущение вечера. Я готова была уже закричать, в надежде, что кто-нибудь поможет мне выбраться, но вдруг какая-то сухопарая дама, увидев меня, вышла из дверей своего бутика, не дожидаясь, пока я в отчании буду колотиться в ее двери.

– Могу я помочь вам, мадемуазель? – хрипло сказала она басом, поднося к сморщенным губам сигарету.

– Я заблудилась. – Мне не оставалось ничего, кроме как откровенно признаться в собственной беспомощности.

– А что вы искали? – Дама с интересом рассматривала меня.

– Магазин одежды. – Вид у меня, должно быть, был дурацкий.

– Таких здесь нет, – она выпустила кверху колечки дыма.

– Мадам, как мне выйти на улицу? – Я вспомнила свое хождение между двумя церквями. Мир, в котором я находилась теперь, показался мне таким же нереальным, и я не хотела в нем оставаться.

Дама пожала плечами:

– Когда на улицах была грязь, люди ходили под этими крышами и спасались от дождя. Теперь никто сюда не заходит. Может, убрать с дороги асфальт. – Она снова выпустила дым. – Вы что, русская?

– Да. А как вы узнали? – Я больше уже не боялась.

– Третий муж моей бабушки был из России. Выговор у него был такой же, как у вас. Он работал шофером грузовичка, а бабушка держала вот эту лавку. Теперь я вместо нее.

Я вежливо промолчала. Дама разговаривала со мной и одновременно будто заглядывала внутрь себя, вспоминала.

– Она мечтала устроить свое ателье, как Коко Шанель, но везет не всем, верно? – Она взглянула на меня испытующе. – Хотите – зайдите ко мне. Сделать вам кофе?

Она вдруг стала мне интересна, эта женщина, и я подумала, что мне не обязательно быстро искать дорогу назад.

– Большое спасибо. – Я шагнула внутрь и огляделась по сторонам: чего только не было в этом крохотном магазинчике! Темной тафты шейные мужские платки соседствовали с современными гофрированными, будто измятыми шарфиками. Перчатки выше локтя для бальных платьев лежали в коробках вместе с китайскими веерами. Фарфоровые японские чашечки и шелковые коврики непонятного назначения, расшитые подушечки для ног и старинные золотые кисти для занавесей – все это помещалось, казалось, без всякой системы.

Пока я озиралась, дама вскипятила воду в крошечной, спрятанной за занавеской микроволновой печи. Кофе она насыпала самый обычный, растворимый, какой продается во всех магазинах, и подала мне в белой чашке на расписном русском подносе – красное с золотым.

– Как интересно у вас, – я с благодарностью взяла чашку. – А посетителей много?

– Мало. Налоги большие. Нужно бы закрыться, но куда девать все это добро? – и она обвела свои владения маленькой ручкой в бурых мелких пятнах.

– Я шла в «Printemps», а попала сюда. Случайно, – призналась я.

– А что вы хотели купить? – поинтересовалась дама, прикуривая от окурка новую сигарету.

– Куртку или жакет. У меня ничего нет, кроме того, что на мне.

– Вы приехали из России без теплой одежды?

Я мысленно улыбнулась. Все иностранцы думают, что у нас в любое время года носят шапки-ушанки.

– Куртку отдала подружке, – уточнила я, чтобы меня не считали совсем уж сироткой.

– Подружке нужнее? – улыбнулась моя собеседница.

– Угу, – я кивнула.

– Знаю. Мужчина? – Француженка проницательно посмотрела мне в глаза. У нее было узкое лицо, все в морщинах, но живые темные глаза.

– Да.

– Ой-ля-ля. – Она задумалась ненадолго. – А у вас есть друг?

– Нет.

– Что же так?

Я немного помолчала:

– Он умер.

– Когда? – Она закуривала уже третью или четвертую сигарету.

– Несколько лет назад.

– Несколько лет? И вы до сих пор одна? Почему?

Я подумала, прежде чем ответить.

– Потому что я не могу его… – И вдруг я почувствовала, что из меня сейчас потекут слезы.

– Разлюбить? – подсказала мне дама.

– Нет, это другое.

– Он женился на другой?

– Нет, то есть да. – Я совсем смешалась. – Он уже был женат, когда мы познакомились.

Она не удивилась.

– Обычная история. Большинство моих возлюбленных тоже были женаты. Таковы мужчины.

Я криво ухмыльнулась и уточнила:

– Потом он еще был женат два раза.

Дама вопросительно на меня посмотрела.

– Такой человек был экстраординарный?

Я только шмыгнула носом.

– Но ведь он умер?

– Да.

– И что же вы? – Она, видимо, что-то не могла понять, а мне уже надоел этот разговор. К чему опять копаться в себе? Я поставила чашку на столик.

– Спасибо за кофе.

– Так почему же вы не выходите замуж? – Она словно буравила меня своими темными глазами с густо нарисованными карандашными полосками на веках.

Я вдруг поняла, какое мне было нужно слово. Забыть! В этом все дело.

– Я не могу его забыть.

Дама вдруг почему-то так обрадовалась, что даже хлопнула себя по обтянутому брючками бедру.

– Вот и со мной было то же самое! – Она вдруг взяла меня за руку, словно торопилась поговорить со мной, будто с лучшей подругой.

– Он был такой подлец, мой последний любовник. Проходимец и обманщик. Он поступал со мной ужасно. Он постоянно выманивал у меня деньги. Он изменял мне. Теперь он ушел, но я не могу его забыть…

Я не поняла и половины из того, что она говорила, и поэтому ничего не смогла ей ответить.

– Спасибо за кофе. Я что-нибудь вам должна?

– Нет, нет, – она будто все еще про себя размышляла.

– До свидания, мадам! – Я осторожно, чтобы чего-нибудь не задеть, двинулась к выходу.

– Постойте, детка! Мне кажется, у меня есть то, что может вам подойти!

Мне стало неловко. К тому же старье, что было в лавке, мне явно не подходило. Я соображала, как мне лучше выскользнуть незамеченной. Но дама перебирала какие-то вещи в старом шкафу и ежесекундно поглядывала на меня, попыхивая очередной сигаретой.

– Нашла! – Дама вытряхнула из шкафа какой-то сверток и с хрустом распаковала его, длинными красными ногтями сдирая с пакета клейкую ленту.

– Спасибо, мадам, но мне правда не хочется вас затруднять, – я все-таки попыталась встать на ноги.

– А ты все-таки посмотри!

В руках у хозяйки скользнуло что-то сине-зеленое, шелковистое и вместе с тем упругое. Когда это нечто окончательно развернулось передо мной и обрело присущую ему форму, я увидела, что это было пальто из тонкой гобеленовой ткани. Годов, примерно, шестидесятых. Великолепное пальто, в таком могла бы сниматься Катрин Денев. Моя рука сама потянулась к нему, чтобы пощупать.

– Хлопок и шелк, – пояснила хозяйка, набрасывая пальто мне на плечи. – Я сама носила это пальто в одна тысяча девятьсот шестьдесят девятом году. – Она подвела меня к зеркалу.

Я встала прямо. Посмотрела в зеркало. Никакой черепахи не было и в помине. Из глубины зеркала мне в глаза смотрела незнакомая испуганная женщина. Красавицей ее было не назвать, но фигура была стройной, голова пропорциональной, а морщин в полумраке комнаты вообще было не видать.

Я сняла пальто. Аккуратно сложила его и положила на стул.

– Хорошее пальто. Но, наверное, дорогое.

– Дорогое, – подтвердила хозяйка. – Ткань очень дорогая. Теперь снова в моде.

– Спасибо, – я сделала шаг к выходу. – Но денег на это пальто у меня нет.

Я двинулась к выходу.

– А! – француженка снова взяла меня за руку. – Третий муж моей бабушки был русским! Бери пальто! Не надо денег!

– Нет, нет! Мне так неудобно…

– Бери! Пусть оно принесет тебе удачу.

Я все еще стояла, не зная, как поступить.

– Надевай! – Она кинула мне пальто, и мне ничего не оставалось, как надеть его.

Пальто было приталенное, с золотыми пуговицами, с широким длинным поясом без пряжки. Оно село на меня так, будто специально для меня было сшито. Я завязала пояс узлом.

– Ой-ля-ля! – пощелкала языком дама. – В одна тысяча девятьсот шестьдесят девятом году у меня была точно такая же фигура! – Она как будто выпрямилась и расправила худые плечи. – Очень элегантно! – Она взглянула на мои ноги. – Но туфли все-таки нужно будет купить!

– Мне бы тоже хотелось что-нибудь вам подарить, но здесь у меня ничего нет.

– Иди! И найди себя мужчину! – Женщина села на низенький стульчик и, откинув голову, снова меня оглядела. – В таком пальто это будет нетрудно.

Я все еще не могла уйти.

– Иди! – Она встала. – Мне нужно заняться кое-какими делами. – Она отвернулась от меня и стала складывать вынутые вещи назад в шкаф.

Я повременила еще секунду, потом тихонько повернулась и вышла. Дорогу на улицу я нашла сама и без всяких трудностей, словно моими ногами кто-то руководил. Правда, Большие бульвары остались за домами, я оказалась в тихом проулке, а когда его пробежала, универмаг «Au Printemps» одним своим боком будто вырос передо мной, и я не удержалась, все-таки вошла.

Магазин изменился. Он стал современным и безликим. Наверное, и я была такой. Если меня не понимали, значит, нечего было понимать. Если мной не интересовались, значит, нечем было интересоваться. Первый шаг по памятным местам не принес отдохновения душе. Я шагнула на эскалатор и покатилась вниз. Надо идти к Нотр-Дам. Вот уж где я должна снова ощутить ЕГО присутствие, обрести любовь. Эскалатор спускался в вестибюль первого этажа. Я занесла уже ногу, чтобы с него сойти, и тут заметила, что на меня внимательно смотрит девушка из ларька с сувенирами. Девушка смотрела не на меня – на мое пальто и тут же перевела взгляд налево. Следом за ней посмотрела и я. На огромном плакате, висящем на задней стене, красовалась известная всему миру манекенщица в пальто, наподобие моего. Правда, рекламировала она не пальто, а сумочку новой модели, висевшую у нее через плечо. Одной рукой манекенщица поддерживала сумочку за ремешок, а другой легко прикасалась к узлу пояса, перехватывающего пальто на талии. Не знаю уж, что на меня нашло, но я встала перед молоденькой продавщицей отдела сувениров в точно такую позу. Точь-в-точь, как на плакате. Продавщица удивилась. Я улыбнулась и помахала ей. Тут она поняла мою шутку и улыбнулась в ответ. Я не стала больше ее пугать, гордо повернулась и ушла, оставив ее вместе с сувенирными Эйфелевыми башнями и тарелками с Джокондой. Но настроение у меня вдруг стало прекрасным. Теперь мой путь лежал прямиком к Нотр-Дам.

* * *

Легкая тучка налетела неизвестно откуда и остановилась прямо над полем в самой середине неба, загородив собой солнце. Самолет «Су-37К» в это время уже мчался за горизонт, и вдалеке было видно, как он, снизившись, выпустил парашют и через мгновение побежал колесами шасси по взлетно-посадочной полосе.

– Вот и окончен полет, – сказала Лена. Мари, все это время стоявшая рядом с ней, вдруг взяла и перекрестилась. Лена с удивлением на нее посмотрела.

– Чего это вы?

– Не знаю. – Мари вытерла платочком увлажнившиеся глаза и еще раз повторила: – Правда, не знаю, – казалось, она сама была собой удивлена. – Я очень волновалась.

Лена пожала плечами.

– Я тоже. А ты крещеная?

Она все время путалась: не знала, как лучше обращаться к тетке – на «ты» или на «вы».

Мари улыбнулась:

– Я родилась давно. Еще в дохристианскую эпоху. Тогда креститься было не принято.

Лена вытаращила глаза.

– Шуток не понимаешь? Мама у меня была комсомолкой, папа – комсомольцем. Какие крестины? Я жила в аморальном безверии. Ты-то небось уже крещеная?

Лена пожала плечами.

– Мама крестик повесила на день ангела – вот и ношу. А так, чтобы в церкви креститься – этого не было.

– Вот оно, современное православие! – иронически скривила губы Мари. – Впрочем, я первое время ходила в русскую церковь. Она недалеко от Елисейских Полей.

– А потом?

– Что – потом?

– Ну, теперь ходишь?

– Некогда все. К тому же у меня собака. – Мари вспомнила про Лулу и подумала, как она там?

Они обе засмеялись. Главный полет для них был окончен. Все остальные самолеты в сравнении с самолетом Валерия не представляли для них интереса. Они сели на свои места – до этого стояли – и стали болтать. Но каждая в ожидании конца полетов ощущала волнение: Лена мучилась оттого, что хотела увидеть одновременно и Валерия, и Сержа Валли, а Мари… Себе она говорила, что со стороны Валерия пригласить ее – простая вежливость. Что же касается Сержа Валли… Ну, он ведь был француз, а французы… Мари уже хорошо знала, что такое французы.

Синий кабриолет подкатил вовремя и аккуратно остановился в назначенном месте недалеко от трибуны. Валерий, приехавший вместе с Сержем, встал в нем и стал энергично махать, но Лена и Мари уже и без того увидели его – всегда, когда ждешь, все замечаешь раньше других. И Серж, и Валерий оба уже успели переодеться и были, не сговариваясь, в почти одинаковых голубых рубашках и легких куртках. Валерий, который был выше Сержа, выглядел в сравнении с ним еще солидней. Серж напоминал молоденького курсанта. Лена и Маша стали пробираться к ним через уже начавшую расходиться толпу. Серж вышел из машины навстречу, и Лена заметила, что Валерий вышел тоже, стараясь казаться таким же галантным. На минутку замялись, решая, кто куда сядет. Серж уже открывал переднюю дверцу перед Мари. Логично, конечно, что жених и невеста должны бы сесть вместе сзади. Но неожиданно Лена вдруг тихо сказала Валерию:

– Пусть Мари сядет со мной, а то неудобно – междусобойчики в гостях.

Валерий не стал возражать. Он мягко подхватил Машу за локоток и обнаружил, что за этот же локоток ее уже держит Валли. Приятно улыбнувшись, Валли тут же оставил руку Маши Валерию и сел на место водителя. Тот залихватски прыгнул вперед, дамы повязали платки – Маша свой голубой, а Лена – пестренький, и кабриолет помчался. Валерий развернулся спиной к обочине, лицом к Сержу и дамам и сообщил:

– Серж приглашает нас всех в гости.

– К себе домой? В Блуа? – Лена широко раскрыла глаза.

– Да, в Блуа, – Серж расслышал ее слова.

Мари отрицательно качнула головой.

– Спасибо, но я не могу. Я и так уже отпросилась сегодня.

– Не сегодня и даже не завтра. Завтра еще будут полеты для специалистов, – пояснил Валерий. – Послезавтра или через день. Когда работа закончится.

Лена обрадовалась.

– Как здорово!

Серж Валли взглянул на нее в зеркало заднего вида и улыбнулся.

– Ты редко бываешь такой веселой, – заметил Валерий.

– Сегодня чудесный день, правда, Мари?

– Правда. Мы очень за вас волновались. – Мари посмотрела на Валерия. Он попытался заглянуть ей в глаза, но ничего не увидел – глаза Мари были скрыты солнцезащитными очками. Тогда он протянул руку к Лене.

– А ты волновалась?

– Еще как! – Валерий вдруг непонятно над чем захохотал. Серж опять улыбнулся. Лена, невольно все время смотревшая на него в зеркальце, подумала, что это у него просто такая манера – приятно улыбаться. Она даже подумала (какая странная мысль ее посетила), что если бы первым космонавтом стал не Гагарин, то им следовало бы стать Сержу Валли – такая у него была обаятельная внешность.

– Так, значит, мы сейчас едем в Париж? – уточнила Мари.

– В Париж, – подтвердил Валерий.

– В Париж… – эхом отозвалась Лена. – Так обыденно звучит… «Куда мы едем? В Париж…» Как странно. Как в Васюки какие-нибудь. Так не должно звучать! Ведь Париж – это волшебство, легенда, это… – она замолчала, увидев нечто неприятное в глазах Валерия.

– Лен, ты похожа на курицу, – сказал он.

– Да! – Она рассердилась и бросила ему вызов: – Париж – это больше, чем город. Париж – это…

– Это – что? – спросил Валерий, как спрашивают несмышленых, надоедливых детей.

– Это – пласт культуры! – выпалила она. В ней вдруг восстал дух противоречия. Всплыло то, что вчера она была без него, ходила одна и с Танькой. И хотя в принципе неплохо провела время, но ожидала чего-то другого… Она считала это несправедливым, хотя и понимала, что, наверное, он и правда по-другому не мог. Хотя…

– Париж – это Бальзак, Гюго, Пиаф, Шарль Азнавур, Мирей Матье… – Лена действительно разгорячилась.

– А еще Бельмондо и Пьер Ришар, – перебил ее Валерий.

Лена покраснела и замолчала. Серж Валли по-прежнему улыбался в зеркальце. Но сейчас ей показалось, что улыбался он только ей, именно ей.

Дорога на Ла Вийетт, по которой они возвращались из Ле Бурже, врезалась в Париж с северо-востока. Протащившись некоторое время в пробке на Рю де Фландр, они благополучно выехали к бульвару Святого Мартина, от которого до нашей с Ленкой гостиницы было рукой подать.

– Нехорошо заставлять Сержа ехать еще и ко мне, – сказала Мари. – Я приехала на метро и так же вернусь. Остановите где-нибудь возле станции!

– Не беспокойтесь, я довезу вас, – Серж Валли вышел попрощаться с Леной.

– Ты разве не останешься со мной? – Лена смотрела на Валерия с удивлением и разочарованием.

– Не получится, к сожалению. – Он задрал голову и, прищурившись, следил за полетом какой-то птицы. – Завтра работа с раннего утра. Нужно быть в форме. Ты иди в гостиницу, отдохни. Мы довезем Машу и вернемся вместе с Сержем назад. Завтра он тоже летает.

Лена не нашлась, что сказать. «Иди в гостиницу… отдохни…» Что она, старуха? Только закончился рабочий день, на улицах было полно людей, кафе были переполнены… Она не устала!

Мари сняла косынку, очки.

– Спасибо за удовольствие! – Она протянула Валерию руку. – Никогда не думала, что это так захватывает – смотреть, как летают самолеты!

Но он не позволил ей отойти от машины. И руку ее не взял, придержав Мари за плечо.

– Надо пользоваться гостеприимством нашего друга. Садитесь! – Он почти впихнул ее назад, на заднее сиденье.

Лена еще никогда не устраивала скандалы, но сейчас ей захотелось закричать, затопать ногами, стукнуть Валерия чем-нибудь тяжелым. Они поедут провожать Машу, а она должна остаться одна в номере?

– Лен, ты же не сердишься? – Валерий, видимо, тоже почувствовал смущение. – Служба есть служба.

И Лена, на которую вдруг накатило ужасное спокойствие, выдержала с ледяной улыбкой его нарочито веселый взгляд.

– Конечно, дорогой! – сказала она и подошла попрощаться к Валли.

Он улыбался все так же – мягко, по-доброму.

– Не забудьте, послезавтра едем к нам в гости.

– Я не забуду.

Неизвестно, что прочитал Валли в ее глазах, потому что добавил:

– Катрин и дети будут очень рады.

Лена не стала спрашивать, сколько у него детей.

– Валерий тоже будет рад. – Она выдернула свою ладонь из его руки, резко повернулась и подошла к жениху.

– Удачной тебе завтра работы! – Она на глазах Валли и Маши крепко обняла Валерия и поцеловала в губы. И какое-то недоброе чувство заставило ее внимательно на них посмотреть. Все одобрительно улыбались.

– Спокойной ночи! – Валерий смотрел Лене вслед, пока она не вошла в гостиницу. А когда она, нарочно не оборачиваясь и не смотря, как они отъедут, вошла в лифт, он сел в машину рядом с Мари. Серж Валли с невозмутимым видом повез их по Большим бульварам, а Лена, войдя в свой номер, повалилась на кровать, обливаясь слезами.

Какое-то время ехали молча. Мари чувствовала себя неудобно, но вместе с тем при мысли о Лене она испытывала некоторое раздражение. Мари оправдывала себя, оправдывала изо всех сил, а раздражалась из-за того, что чувство вины преследовало ее весь этот день, всю поездку. А в чем была вина? Мари вслушивалась в себя – и не находила ответа.

«Лена молода. У нее еще впереди много хорошего, – мысленно говорила она себе, – закончится ее путешествие в Париж, и она выйдет замуж. В конце концов, никто не отменял ее свадьбу, и ничего не случится, если ее жених побудет один вечер джентльменом. Ведь, положа руку на сердце, это неприлично – сначала пригласить меня на шоу, а потом позволить уехать домой в одиночестве…»

Так она уговаривала себя, пока не услышала голос Сержа Валли:

– Как вас отвезти, Мари? Через площадь Согласия или Триумфальную арку?

– Через площадь Согласия ближе, – рассеянно сказала она.

– Скажите ему, что я хочу проехать через Триумфальную арку, – Валерий посмотрел ей прямо в лицо.

– Но…

Как Серж Валли распознал эти слова? Загадка. Но машина уже ехала по Елисейским Полям, тем самым путем, которым накануне шагала Лена. Мари повернула голову. Валерий сидел, неотрывно глядя на нее. Его глаза блестели в свете проносившихся встречных машин.

– Хоть чуть-чуть подольше, Мари. – Его лицо показалось ей очень усталым и грустным.

– Прекрасная шутка, – она улыбнулась совсем легко, по-французски, но острая игла вонзилась ей в сердце.

«А ведь он моложе меня всего на два или три года… Может быть, у меня могло бы с ним что-нибудь получиться? – Но она тут же вспомнила о Лене, о Ленином розовом личике после умывания, о ее молодой и гибкой фигурке… – Что это я? Смешно соревноваться с молодыми. У них прекрасная разница в возрасте. Он будет своей мудростью уравновешивать ее молодость».

Уже стемнело. Валли поднял верх кабриолета. Он был сшит из какой-то ткани, похожей на темную замшу. Валерий вдруг осторожно погладил ее руку. У Мари возникло ощущение, что ее укрыли в гнезде. Мари любила Париж. Он заменял ей Родину, семью. Но сейчас она с горечью подумала, что вот сейчас приедет домой, и кроме Лулу никто не будет ее ждать.

– Мы скоро приедем, – сказала она в темноту машины.

– Мари, я хочу увидеть вас до своего отъезда. – Валерий наклонил голову, чтобы его услышала она и не услышал Серж Валли. Кровь бросилась ей в лицо. Машина уже подъезжала к дому.

– Остановите здесь где-нибудь, где сможете, Серж, – Мари будто торопилась скорее уйти, и в то же время ей не хотелось уходить. Серж сбавил скорость, выискивая место для остановки.

– Послезавтра мы с Леной должны будем ехать в гости к Сержу. Не ехать нельзя. Командир приказал провести с европейцами встречу в неформальной обстановке. Завтра полеты… – Валерий торопился, поэтому почти бормотал, но Мари понимала каждое слово. Она будто сжалась, пока он говорил, и сидела не шевелясь.

Валли остановился и вышел из машины, готовясь высадить Мари. Он уже даже взялся за ручку ее дверцы.

– Придумайте что-нибудь! Я очень прошу, Мари. – Лена бы удивилась, услышав сейчас своего жениха. Еще никогда в разговоре с ней у него не было такого просящего и одновременно требовательного тона. – Я обязательно должен увидеть вас перед отъездом. Скажите когда? Это очень важно. Лена не будет меня ждать завтра. Вы разрешите мне позвонить после полетов?

Мари даже испугал его тон. За двадцать лет она отвыкла от накала русских страстей.

– Вы – странный человек, – только и нашла она что сказать. Она вышла из машины, не глядя на Валерия, хотя ее спину прожигал его взгляд.

– До свидания, Серж. Вы были очень любезны, что меня подвезли. – Она протянула Валли руку.

– До свидания, Мари.

Валерий стоял и смотрел, как они прощались. Когда Мари скрылась за углом, он прошел вперед и сел в машину рядом с Сержем. Тот с любопытством взглянул на него, но ничего не сказал. Через секунду они уже мчались обратно в Ле Бурже.

* * *

Вообще-то в сравнении с флорентийской Санта-Мария-дель-Фьоре, с Исаакиевским собором, с собором Святого Петра и даже с храмом Христа Спасителя святилище Парижской Богоматери с ее главного фасада не кажется таким уж монументальным. Однако монументальность – не главное в женщинах. Как истинная парижанка, Нотр-Дам изысканна спереди и умопомрачительна сзади. Она напоминает платье конца девятнадцатого века – убористый элегантый перед и роскошные оборки сзади. Ее контрфорсы – это шлейф, пикантно выдающийся назад и делающий соблазнительной всю фигуру. Недаром я всегда любила именно ее вид сзади – со стороны острова Святого Людовика.

Я помню, как мы шли с НИМ сначала от площади Бастилии, поглазев на маленького мальчика, несерьезно скачущего на самом острие иглы монумента, посвященного победе народа над королями, потом по мосту Сюлли перешли на остров Святого Людовика, а уже потом по одноименному мосту вышли к Нотр-Дам. Сегодня я не пошла этим путем. Ехать к Бастилии было далеко и глупо, я выбрала путь банальный. (Узнав про это, мой друг наверняка заметил бы с усмешкой, что самостоятельность не придала мне оригинальности.) Но, как бы там ни было, я спустилась в метро, проехала две остановки и вышла на острове Сите на площадь перед главными дверями собора. Она сейчас почти пустовала – утренний наплыв туристов схлынул, а вечерний еще не начался. И несмотря на все прошлые похвалы моего друга именно заднему виду на собор, я обнаружила, что и с фасада Нотр-Дам прелестна.

Небольшие группки таких же, как и я, посетителей сверяли свои часы с ее колоколами, подростки гоняли по площади на велосипедах, мимо меня торжественно проплыли на красивых лошадях дамы – форменная одежда их не портила – это были конные полицейские. Двадцать восемь древних королей над порталами скорбели о былой власти, а химеры этажом выше молчаливо философствовали по поводу людских пороков. Здесь была особая атмосфера – снисхождения и прощения.

Сена неспешно омывала собор и набережную. Разросшийся плющ обнимал парапеты и спускался к воде, и я вспомнила, как мой друг назвал его усиками стареющей женщины, приникающей щекой к коже своего молодого любовника. Я не поленилась подойти к парапету и погладить рукой упругие ветви.

– Ты назвал их «усики стареющей женщины», – повторила я как стихи. – Я скоро состарюсь без тебя. – Я разговаривала вслух, и мне было безразлично – слышит ли кто-нибудь меня. Наглядевшись вволю на ветви плюща, наприжимавшись грудью и животом к камням парапета, налюбовавшись на недостроенные, но такие совершенные, что даже и мысли не возникало об их недоделанности, башни собора, я потихоньку пошла по набережной Сены. И снова, только с другой теперь стороны, мне открылась его апсида и ребристые контрфорсы, в других церквях запрятанные внутрь стен. И я подумала – то, что бывает скрыто под платьями обыкновенных женщин, Парижская Дама спокойно выставляет напоказ. Как истинной женщине, ей нечего стыдиться. Я даже засмеялась от удовольствия, так мне понравилось собственное сравнение. Я помахала Великой Даме в порыве нежности и пошла дальше, туда, где на задах собора был разбит небольшой сквер. К мосту Святого Людовика вела тенистая аллея, и, собственно, я проделала весь путь в Париж, чтобы посмотреть, сохранились ли на ней скамьи, и среди них именно та, на которой я так крепко прижималась к груди своего друга, пытаясь спрятаться на ней от его нелюбви.

Скамьи были на месте. Тень от лип и платанов над ними еще больше подчеркивала темноту отполированного спинами дерева на сиденьях скамеек. Все скамьи были заняты, но я только покосилась на одну из них. Так влюбленные дети, боясь, что откроются их симпатии, обходят стороной предмет своего внимания. Сейчас я еще не готова была сесть на ту, которую сразу узнала и определила «моей». Я проскочила по мосту с одного острова на другой, развернулась там и теперь уже медленно, застревая на каждом шаге, пошла обратно, стараясь восстановить все мои прежние ощущения. Я узнавала места: вот здесь продаются сэндвичи. Вот в этой кондитерской мы ели мороженое. Мне повезло, что и этот день, как тот, давний, выдался изумительной красоты. Недаром же этот остров так ценят парижане. Должно быть, здесь действительно какой-то фантастический воздух или особенные флюиды. Со мной вдруг произошло нечто невероятное – я забыла о том, что вокруг меня люди, я разговаривала вслух. Я смеялась, я плакала. Слезы потоками текли у меня по щекам. Это был катарсис. Я кричала в небеса, я молила ЕГО, чтобы он меня услышал. Я говорила ему:

– Ты видишь? Ты думал, что я – безмозглое, бессильное существо. Ты был для меня весь мир. Ты думал, что без тебя я никогда больше не осмелюсь, не найду в себе силы приехать сюда. Тебе было все равно, но в глубине души ты знал, ты надеялся, что уж я-то, в отличие от всех твоих любовниц и жен, никогда не смогу тебя разлюбить, забыть, выбросить вон из своей жизни. Ты обращался со мной бессердечно и думал, что я вполне достойна твоего отношения. Что ж, и за это я должна благодарить тебя. Когда я была с тобой, я действительно была полным нулем. Только ты в это время существовал для меня. Так почему же ты все-таки снисходил ко мне? Я не знаю, но я действительно была тебе благодарна, ведь ты приоткрыл для меня часть своего мира, но, к сожалению, не взял ни частицы моего. Я думала только о тебе, всегда только о тебе. Теперь ты находишься в другом мире, в другом состоянии. Я надеюсь, что там у тебя нет ни жен, ни детей. Возьми меня к себе! Сделай так, чтобы мы снова встретились! Здесь, на земле, без тебя нет смысла. Зачем я живу? Я думаю, что я могла бы покончить с собой, но я не уверена, что, если я сделаю этот шаг без твоего участия, мы встретимся в том, твоем, другом мире. Сделай так, чтобы никто не переживал о моем уходе. Я хочу быть с тобой все равно где. Разве моя преданность не заслуживает этого?

Вдруг я остановилась и обнаружила себя стоящей на самой оконечности острова, на остром мысе, напоминающем хвост большой лодки, с которой гранитные ступени спускаются в воду, в самую глубину. Если бы я вдруг не пришла в себя, я точно сошла бы по этим ступенькам вниз. Что было бы со мной? Я не умела плавать. Я вдруг отпрянула от кромки воды – ведь я стояла на самой последней ступеньке. Я оглянулась. Осеннее солнце согревало позади скромную клумбу цветов и юную пару, расположившуюся на парапете вдали от меня.

Мне вдруг стало жарко. Я расстегнула пальто, сняла его и, свернув, подстелила прямо на ступени. У меня дрожали колени, я села. Тело мое было пустым, как будто из него вынули все звуки, мысли, прошлые видения. Я ничего не чувствовала, но мне хотелось что-то ощутить, что было связано с НИМ. Я полезла в свою сумку и достала бусы. Те самые африканские бусы, которые мой друг купил мне в аэропорту и потом носил показывать какому-то своему товарищу.

Бусы были выточены из дерева и раскрашены. Между деревянными шарами и эллипсами располагались еще какие-то детали из металла и обточенные каменные шестигранники. Я повертела бусы в руках. Рисунки на дереве немного стерлись – так часто я их раньше носила. Мой друг говорил, что очень любит их видеть на мне. Несколько раз мы с ним ездили в гости к его каким-то знакомым – все по делам, и он просил, чтобы я надевала эти бусы. Когда я снимала их, он любил перебирать их в руках…

Я ни разу не надевала их со дня его смерти. Так же, как плющ, теперь я гладила бусы, перебирала их пальцами и ласкала. Вот черный камень со множеством граней, так что они сливались в шар, как дорогой футбольный мяч. Я будто увидела, как ОН катал его на ладони, а вся остальная связка бус болталась между его рук, как четки. Я тоже покрутила черный камень. На солнце он был как живой – блестящий и теплый. И вдруг я заметила посередине тонкую трещину. Неужели разбила? Какая жалость… Но вдруг я подумала, что буквально минуту назад, когда я рассматривала бусы, никакой трещины на нем не было. Я еще повертела камень в пальцах, внимательно разглядывая. И вдруг он, до этого казавшийся абсолютно целым, слегка поддался под моими пальцами, и трещина увеличилась.

Так он развинчивается! – догадалась я и стала раскручивать две половинки. На них не было резьбы, только один зазор, в который надо было попасть, прикладывая половинки друг к другу. Сейчас половинки распались, и мне открылась шаровидная гладкая полость, заполненная нежной бумажной массой, что-то вроде тонкой, плотно свернутой салфетки. Я посмотрела внимательней – естественное ли это содержимое шарика или что-то похожее на тайник. Детский тайник, куда девочки прячут от мам всякие глупые записки. Я повернула к ладони бумажный комок, он не выпал. Но когда я слегка подпихнула его ногтем, он все-таки поддался и теперь лежал у меня на ладони, похожий на старинную пилюлю, обсыпанную сахарной пудрой.

Я осторожно ногтем поддела пилюлю. Мной двигало ничем не оправданное любопытство – надо же, я и не знала, что в черном камне моих бус есть что-то вроде тайника. Бумага распалась на тонкие клочки. На них я заметила какие-то цифры. Это меня удивило. Я растрепала на ладони весь комок. Ничего не поняла, ни одного слова. Но слов и не было. Только какие-то скопления цифр, написанных столбиками еле заметно.

Какая-то глупость! Я резко встала, непонятно почему, но мне не понравились эти цифры. Я резко стряхнула бумажки в Сену, и они, чуть-чуть продержавшись на поверхности воды, очень быстро утонули.

Я вставила оба полушария друг в друга и нажала. Половинки сомкнулись, камень снова стал одним целым. Я наделы бусы на шею – они должны были бы очень украсить собой мой свитерок, но мне показалось, что черный камень стал жечь мою кожу. Я сняла бусы и снова положила их в сумку.

Сена стала темнеть, солнце снизилось к крышам. Я огляделась. Влюбленные ушли. Я еще раз взглянула вниз, на ступеньки, ведущие к воде, но спускаться вниз мне больше не захотелось.

Я надела пальто, взяла свою сумку и пошла назад к Нотр-Дам и «своей» скамейке.

* * *

Лулу сидела под дверью с внутренней стороны квартиры и тихо скулила. Она не знала, что происходит вокруг нее, но чувствовала своим собачьим сердцем, что в ее жизни случились какие-то изменения, и не к лучшему. В голосе Лулу слышалась тоска существа, не понимающего своей вины, но готового отдать все, чтобы вернуть счастливые времена. А счастье Лулу заключалось в присутствии Мари, в теплоте постели, в кусочке поджаренного хлебца, которым Мари баловала ее вопреки всем советам собачьих диетологов.

– Сейчас, дорогая, сейчас! – Мари уговаривала Лулу, отпирая дверь. Она приготовилась к тому, что после душераздирающего визга Лулу кинется ей навстречу, встанет на задние лапы, испачкает передними белый плащ, завиляет хвостом, зальется умильными слезами… Не тут-то было. Лулу как-никак по рождению была француженка и умела показать свою волю. Посмотрев на Мари сквозь седоватую челку полными грусти глазами, Лулу картинно повернулась к хозяйке спиной и демонстративно ушла в кухню.

«Надеюсь, ты хорошо повеселилась», – укоризненно покачивался кудлатый хвостик Лулу.

– Ах, ты, маленькая интриганка! – Мари весело сбросила свой белый плащ, подбежала и схватила собачку за задние ноги. Лулу завизжала с таким отчаянием, будто ее тащили на живодерню. Но Мари ловко обхватила ее за живот, подняла, как ребенка, на вытянутых руках, покружилась с ней, потом прижала Лулу к себе и обцеловала всю ее усатую морду. И только после этого заметила на полу обгрызанный и растерзанный свой (очень дорогой) лифчик. Это была достойная месть за авиашоу. Что ж, Мари посчитала, что она ее заслужила.

– Противная Лулу! Злая собака! Вредная собака! – сказала укоризненно Мари, разглядывая бюстгальтер, но тут же засмеялась и шлепнула испорченной вещью Лулу по спине. Та опять истерически завизжала.

– Ну, хватит тебе, противная ворчунья! Имею я право куда-нибудь сходить без тебя? – Она снова подхватила Лулу и стала баюкать ее перед зеркалом. Визг Лулу сменился то ли на всхлипывание, то ли на всхрюкивание. В дверь позвонили.

– Входите! – Мари крикнула это по-русски и осеклась. Как она могла сказать по-русски? Значит, она себя выдала? Если по-русски, кого же она ждала?

Никто не вошел, но звонок повторился. Мари с Лулу на руках открыла дверь. На пороге стоял малознакомый ей господин. Кажется, она изредка видела его. Он жил этажом ниже, и иногда они встречались в лифте.

– Мадам! – Господин откашлялся и строго посмотрел на нее и на Лулу. – Если вы будете продолжать мучить собаку, я буду вынужден обратиться в полицию.

– Я не мучаю собаку, месье! Вы неправильно подумали. – Мари даже рассердилась.

Когда приходит не тот человек, которого ждут, это чаще всего выходит пришедшему боком. Но здесь наблюдался другой случай. Господин, по-видимому, не собирался сдаваться.

– Она визжала три часа подряд! – И, несмотря на то, что сейчас Лулу сидела на руках у Мари с самым благостным видом, он добавил недоверчиво: – Вы уверены, что можете справляться с животными?

– Но, месье! – Мари поняла, что дело не так просто, как кажется. Внутреннее ее раздражение перешло на меня и Ленку. Она ведь так и говорила, что на нее будут жаловаться соседи. – Этой собаке уже много лет, и все это время я прекрасно с ней справлялась.

– Видите ли, у моей жены часто болит голова. А когда еще визжит собака… Вы понимаете?

– Я понимаю. – Последнее высказывание пришлось явно не к месту. У его жены болит голова! И что, теперь весь дом должен из-за этого ходить на цыпочках?

– Видите ли, Лулу скучает только последние два дня. До этого она прекрасно справлялась сама.

– С чем справлялась?

Ах, какой он был нудный и недоверчивый, этот господин!

– Ну… готовила мне ужин, отвечала по телефону, в общем, я не могу на нее пожаловаться!

– Мадам! Вы не хотите меня слушать.

– Еще раз простите! – Мари закрыла дверь.

– Ну, что? Добилась? – спросила она Лулу, спуская ее с рук на пол. Та как ни в чем не бывало завиляла хвостом и стала наскакивать на свой висевший в коридоре поводок. Ну, что же, пора гулять. К тому же Мари изрядно проголодалась. Она надела джинсы и курточку потемней, забрала в пучок волосы, захватила сумку, специально приспособленную для прогулок, и взяла Лулу под мышку.

Эйфелева башня уже опять переливалась огнями. Но Мари хорошо знала, что по Марсовому полю ни в коем случае нельзя выгуливать собак. Боковыми улочками они с Лулу добежали до Дома инвалидов и, пользуясь темнотой, чтобы, не дай бог, их не увидел какой-нибудь полицейский, Мари пустила Лулу присесть под кустиком в дальней части сквера. Дальше пошло легче. Недалеко располагалось кафе, которое Мари хорошо знала. Повар здесь готовил прекрасный луковый суп. Не из бульонных кубиков, как почти везде, а на настоящем мясном бульоне. Суп подавался в глиняном горшочке с потеками (что свидетельствовало о том, что он действительно томился в духовке, а не был разогрет в микроволновой печи) и с толстой сырной коркой на поверхности только что поджаренного белого хлеба.

Аккуратно закатив совочком в пакет пахучие катышки Лулу, Мари оглянулась, будто она была исламской террористкой, опустила пакетик в уличную урну и вытерла руки влажной салфеткой. Теперь она вполне могла перевести дух.

В кафе, несмотря на чудесный вечер, народу было немного. Часть столиков была выставлена на террасу, но Мари предпочла уединиться в дальнем углу, где знавший ее официант освободил для нее маленький столик. Окна до пола отделяли их с Лулу от улицы, и в то же время Мари не чувствовала себя в замкнутом пространстве. Этим и прекрасен Париж – ты сидишь отдельно, но находишься как бы в общем пространстве – вот она улица, вот рядом люди. Они идут куда-то по своим делам, но ты не чувствуешь себя одинокой.

Официант принес на стол лампу. Какой-то человек в темном плаще за соседним столиком читал за чашкой кофе газету. Мари видела его со спины. Интересно, ждет ли он кого-нибудь? Ей захотелось увидеть его лицо и, может быть, с ним познакомиться. Она скинула на пол сумку с колен. Лулу громко тявкнула. Мужчина обернулся. Он оказался молод – около тридцати. Мари подумала: очень жаль. У него было приятное спокойное лицо. Мари, извиняясь, улыбнулась: вот как неловко вышло. Мужчина встал, наклонился, поднял ее сумку и подал ей. Лулу опять тявкнула, теперь уже благодарно.

– Спасибо, месье. – Молодой человек посмотрел на них и тоже улыбнулся. А Мари разглядела белый воротничок вокруг его шеи, ленточкой выглядывающий в вырез плаща. Он оказался священником, этот молодой человек с гладко выбритым подбородком, без креста на толстой цепи и с ненавязчивой теплотой во взгляде. – Извините меня, я такая неловкая.

И зачем его понесло в священники? Молодой человек вернулся на свое место и стал негромко разговаривать по мобильному телефону:

– Неужели с самим Господом Богом?

Подошел официант со своим блокнотом. Выбор был между луковым супом и салатом с копченым лососем. Все-таки Мари заказала суп и подумала: а интересно, Валерий пробовал когда-нибудь настоящий луковый суп? Наверное, нет. Лулу опять тявкнула. Ах, да. Мари поняла, что Лулу хочет ветчины.

Молодой священник допил свой кофе, взял газету и ушел. Луковый суп не обманул ожиданий. Порцию ветчины она и Лулу разделили поровну. Бокал красного вина выпила одна Мари.

– Что-нибудь еще? – спросил подошедший официант.

– Нет. То есть да. – Мари не хотелось возвращаться домой. – Чашку кофе.

– А для собачки?

– Конечно, – сказала Мари. – Принесите еще печенье.

– Счастливая собачка! Живет у такой красивой хозяйки, – официант кокетливо сделал «козу» в сторону Лулу. Мари улыбнулась. Приятно все-таки, что кто-то замечает тебя, пусть даже, может быть, по долгу службы.

С печеньем они расправились быстро, пора было уходить. Сквер перед Мари выглядел волшебно. Она так любила вечерний Париж!

Спала Мари в эту ночь плохо – то собака прижималась к ней слишком тесно, то ветер колыхал штору. Но самое главное – как только Мари закрывала глаза, она будто снова видела в темноте машины лицо Валерия и слышала его слова: «Мари, мне нужно обязательно вас увидеть…»

А вот о чем она действительно не подозревала, так это о том, что происходило со мной и Леной во время ее таких безмятежных посиделок в кафе.

* * *

Любой бы заплакал на Ленином месте. Что за несправедливость? За стенами гостиницы кипел своей жизнью вечерний Париж, а ее, словно непослушную девочку, засунули в комнату и сказали: «Иди, отдыхай!» Лена, жизнь которой была прямолинейна до ужаса – школа, университет, работа, мама и немногочисленные подруги, сейчас чувствовала себя обманутой, как пятиклассница. Ее привычный, прямолинейный мир рушился на глазах. Как человек справедливый, она не могла не чувствовать двойственность положения: да, с ней поступили несправедливо, но ведь и она не во всем была честна. Что означали эти ее перемигивания с Сержем Валли? Только одно – он ей нравился. И в этом была безнадежная правда. Оказывается, нелегко быть честной с собой. А тут еще жених куда-то свинтил. Она ведь искренне волновалась за него во время его полета, а он… Лена была рассудительной по природе, но вот сейчас рассуждать не могла. Все было плохо! А почему так получилось – откуда она знала?

Лена содрала с головы свою пеструю косынку, выпросталась из рукавов моей куртки. Оттолкнув куртку в сторону, Лена закрыла лицо руками и зарыдала в голос. Вот такой оказалась наша поездка в Париж – мы рыдали обе. Это ли не фарс! Но Лене, в отличие от меня, было немногим больше двадцати лет. Она не испытала особого счастья в жизни, но и особенных горестей еще тоже не испытала. Ее организм брал свое. Проплакавшись, она почувствовала, что хочет есть. Все хотели есть в этот вечер, но оказалось в конце концов, что легли спать голодными только я и Серж Валли.

Итак, проплакавшись, Лена захотела есть. Она еще полежала немного, потом сняла кроссовки. Так и есть – ноги немного распухли. Она решила сделать ступням прохладный душ. Стало легче. Она немного походила по номеру, повесила мою куртку в шкаф. Подумала и надела свой старый коричневый кардиган. Посмотрелась в зеркало. Конечно, кардиган выглядел уже не модно, но удивительно – он вдруг своим теплом придал Лене силы.

– Да плевать я на все хотела! – сказала она, всунула ноги в туфли – после ванны они вошли сразу же, и решила пойти куда-нибудь поужинать.

На Больших бульварах находятся десятки кафе, но ближайшим к нашей гостинице оказался крошечный китайский ресторанчик. Лена, поколебавшись, вошла внутрь. Как было удивительно, что на третий день пребывания в Париже ей вдруг захотелось, чтобы в ресторанчике с ней сидела я – странная женщина, с которой она почти не разговарила на работе. Судьба порой выкидывает с людьми подобные штуки. А с кем еще сейчас могла бы поужинать Лена? Жених уехал. С Мари? Когда она вспоминала о тетке, на сердце накатывалось тяжелое чувство. Зачем мама вообще звонила ей? И хотя внешне Маша вела себя безупречно, Лена интуитивно чувствовала – что-то происходит, но она не могла понять – что.

Маленькая китаянка с крошечными ручками и ножками подбежала к Лениному столику. Ресторанчик был размером с крупный газетный киоск или, наоборот, с мелкий салон сотовой связи. Тем не менее в нем присутствовало все, что полагается в китайских ресторанах – меню, темно-красные скатерти на столах, лампы по стенам в оранжевых матерчатых абажурах, барная стойка у боковой стены с развешанными на ней ковриками с иероглифами. Хозяин-китаец вел бухгалтерию, повар-китаец орудовал в полутораметровом кухонном отсеке, единственная официантка отвечала за чистоту. Дочь хозяина изучала в Сорбонне древнероманскую культуру, но время от времени посещала заведение отца с целью пообедать и приводила друзей. Семейный бизнес процветал. В вечернее время зальчик на четыре крохотных столика, отделенных от кухни стойкой с кассовым аппаратом, чаще всего пустовал – в ресторане не было открытой террасы. И поэтому зашедшая сюда Лена пользовалась огромным вниманием со стороны и повара, и официантки.

Ей вначале принесли чай и бумажного раскрашенного дракона, державшего в отверстии на хребте свернутые салфетки. Повар встал к плите и стал помешивать ароматное мясное варево. Лена ждала у окна, рассеянно и печально глядя на улицу.

Затем официантка принесла теплую лепешку, похожую на лаваш, и соус в керамической мисочке. Предложила макнуть. Лена макнула. В другой миске, побольше, подали мясо. Лена макала лепешку, подцепляла кусочки мяса, глотала, жевала, запивала чаем. И по мере насыщения паническое настроение ее улетучивалось. Конечно, в ситуации ничего хорошего не было, но ощущение катастрофы прошло.

«Почему я предполагаю что-то нехорошее? – думала она. – Валерий должен быть со своими товарищами. Я видела их компанию, знаю традиции. Это даже несправедливо с моей стороны что-то подозревать».

Доев последний кусочек, она вынула телефон и позвонила.

– Валера, ты где? – В трубке слышались громкие мужские голоса. – Все понятно. У вас сейчас дружеская беседа.

– Ага.

– Ну, ладно, счастливо. Завтра позвонишь?

– Обязательно.

Она помолчала.

– Все хорошо?

– А как же.

– Ну, тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она отключила телефон и сообразила, что он даже не спросил ее – а где сейчас находится она. Что ж, к этому, наверное, нужно привыкнуть. Главным во всем должен быть он.

Официантка убрала пустую миску и вопросительно посмотрела на Лену.

– Принесите мартини.

Китаянка сделала вид, что нисколько не удивилась. Ох, уж эти русские! Совсем не умеют ни есть, ни пить. Но мартини принесла с удовольствием – это был почти самый дорогой напиток в их баре.

В бокале лежала деревянная игла с наколотыми вишенками, как длинная зубочистка. Лена представила себя в длинном черном платье без рукавов и в перчатках выше локтей, как у Одри Хепберн. Вот она сидит с длинной сигаретой в драгоценном мундштуке, а двое мужчин в смокингах, конечно, один из них Валерий, а другой – Серж, наперегонки склоняются над ней и подносят ей огонь, чтобы прикурить. Потом она идет танцевать и по очереди танцует с обоими… А они за ее спиной ревниво кидают друг на друга яростные взгляды…

Лена вздохнула и тут же вспомнила их с мамой маленькую московскую кухню. А она еще, как дура, сюда эти чертовы «Мишки» везла… Ей вспоминалась комната Мари, собака, сама ее тетка в сегодняшнем белом плаще и вчерашнем светло-голубом костюме… Нет, положа руку на сердце, Мари невозможно было в чем-то упрекнуть.

Лена рассматривала счет, когда ее внимание привлек звук машины через дорогу. Она взглянула в окно и обмерла: у входа в гостиницу затормозил синий автомобиль Сержа Валли.

Зачем он вернулся? Неужели что-то случилось в дороге? Ей представилось, что на обратном пути они попали в аварию, что Валерий разбился и сейчас находится в больнице или даже… Господи, боже мой!

Тут она вспомнила, что буквально минуту назад разговаривала с Валерием по телефону.

Забыв и про свои далеко не новые туфли, и про уставшие ноги, Лена помчалась через дорогу в гостиницу. Маленькая китаянка, покачивая круглой головой, подсчитывала чаевые. Когда Лена влетела в отель, Серж Валли стоял у стойки регистрации. Она увидела его со спины и подумала, что он приехал за ней, чтобы отвезти ее в их общую с Валерием компанию. Правда, ей показалось странным, что Валерий только что ей об этом не сказал.

– Вон мадмуазель, которую вы ищете, – легким кивком показал на нее администратор за стойкой. Валли повернулся. Лена смотрела на него распахнутыми глазами. Губы ее слегка приоткрылись.

Серж Валли был человеком на натуре добрым. Он достаточно разбирался в жизни, чтобы без объяснений понять, кто из двух дам в первую очередь интересует его русского коллегу. Мари была интересной женщиной, он мог бы спокойно разделить с Валерием его вкус. Но Лена, смешливая наивная Лена с ее почти детской задорностью, с которой она перечисляла французских знаменитостей, и удивила, и рассмешила, и в конечном счете покорила его. За те два часа, пока Лена рыдала на своей постели, мочила ноги в ванне и ужинала, он успел отвезти Валерия назад, к его товарищам, и, сославшись на неотложные дела, отказался принять участие в дружеском застолье, куда его настойчиво приглашали.

Он, как и Лена, вдруг почувствовал в происходящем некую двойственность. Он уважал Валерия как летчика, но ему вдруг стало жаль его невесту. Он представил, что делает Лена, оставшись одна. Он угадал и ее голод, и слезы. Он почувствовал ее одиночество и ее неуверенность в незнакомом городе, несмотря на всю ее любовь и восхищение Парижем, и решил снова ее увидеть. К тому же русское застолье его не прельщало. В прошлый раз он уже наблюдал и разговоры за столом в облаках табачного дыма, и русскую грусть, и русское веселье, и песни под гитару, все более печальные, в прямой пропорциональной зависимости от выпитого. Он помнил крепкие русские объятия и заверения в дружбе. Все это ему было симпатично, но происходило словно в театре. Сейчас ему было бы скучно снова смотреть этот спектакль. Он, собственно, собирался поехать домой, в свою небольшую квартирку, которая принадлежала только ему. Его жена Катрин, когда бывала в Париже, останавливалась у своего отца – на престижной авеню Фош. Дети любили бывать у него. Особенно его дочь Соланж. Но сейчас уже вовсю шли занятия в школе, и Соланж было некогда. Сын же, Даниэль, достигнув ужасно взрослого возраста, четырнадцати лет, вообще разлюбил куда-либо ездить с родителями и дома практически не покидал своей комнаты. Так или иначе, Серж Валли решил, что он должен заехать, узнать, как у Лены дела.

– Все в полном порядке. Я доставил Валерия на место в лучшем виде.

– Спасибо. – Лена стояла растерянная. Значит, Валли заехал просто сообщить ей об этом? Серж улыбнулся ей, и она уже в тысячный раз отметила, какая у него обаятельная улыбка.

– Я заметил, Париж вам понравился?

Она радостно закивала.

– Как может Париж не понравиться?

Он подошел поближе.

– Прокатимся? У меня сегодня свободный вечер.

У Лены из головы улетучилось все – и то, что она собралась быть хорошей женой, и Мари, и я, и московская кухонька заодно с ее мамой…

Какое это было замечательное предложение! Самое лучшее, какое она могла услышать за все три дня ее пребывания в Париже!

Валли распахнул перед ней дверцу автомобиля. На Больших бульварах ветер носил запахи осенней листвы, фонари загадочно просвечивали сквозь кроны деревьев. И Лена подумала, что, как бы ни повернулась дальше ее жизнь, эту прогулку с Сержем Валли она не забудет никогда.

Часть вторая

Возле Нотр-Дам

Человек не может постоянно пребывать в состоянии душевного подъема, это известно из физиологии. Через некоторое время кора надпочечников, вырабатывающая гормоны стресса (а сильное переживание тоже в каком-то смысле стресс для организма), истощается. Поэтому после своего сидения на ступеньках на острове Святого Людовика мое тело и душа находились в состоянии отупения. Я, как во сне, добрела до сквера возле Нотр-Дам и углубилась в знакомую аллею.

Когда я подошла к «моей» скамье, двое людей – мужчина и женщина, сидевшие раздельно по краям, как по команде, встали и разошлись в разные стороны. Теперь я была возле скамьи одна. Где-то в отдалении слышались звонкие голоса – это возле стены собора дети всех цветов кожи вместе играли на детской площадке. Их мамы из разных стран, видимо, не боялись, что дети подцепят друг от друга какую-нибудь заразу. По песочной аллее, кивая головками, пересеченными траекториями сходились и расходились голуби. Возле урны стояла пожилая дама и кидала им кусочки хлеба. Голуби не дрались, только парочка самых сильных подскакивала и взмахивала крыльями, чтобы ухватить кусок вперед других. Около меня же будто образовалось разряженное пространство. Никто не покушался сесть на «мою» скамью. Я поняла, почему вставшие со скамьи мужчина и женщина сидели по краям. В середине было мокро. Как раз в этом месте между деревьями оказался небольшой просвет, и очевидно, прошедший недавно небольшой дождик воспользовался этим, чтобы намочить скамью. А ведь я совсем его не заметила!

Я провела рукой по волосам. Действительно, они были влажные. В каком же состоянии я шла, если не заметила, что на меня капает водичка с неба! Я подняла вверх лицо. Недаром же ОН тогда говорил, что в Париже нужно одеваться капустой – дождь и солнце сменяют друг друга по несколько раз на дню. Какая мука в этих неотвязных воспоминаниях… Нет, неправильно говорят, что если Бог хочет наказать, то он отнимает разум. Память – вот главное мучение.

А ведь я стремилась испытыть эту муку, я страстно хотела этого в Москве, я для того сюда и приехала, чтобы в воспоминаниях снова пережить те прекрасные дни, чтобы снова заполнить душу любовью.

Я наклонилась и провела по сиденью пальцем. Края скамейки были как прежде – сухие, прохладные, гладкие. Но мне не хотелось садиться с краю. Кто-нибудь придет и сядет на свободное место, нарушив мое уединение. И с ним, я отчетливо это помнила, мы сидели в центре. Вот здесь, где сейчас царствовало темное пятно, я тогда, будто кролик, прижалась к груди своего друга.

В сумке у меня лежала свернутая газета. Не знаю зачем, я захватила ее с собой в самолете. Я вытерла носовым платком скамью и аккуратно постелила газету. Уселась. Закрыла глаза и попыталась вызвать к жизни воспоминания. Мы ели мороженое. На дне его белой сумки лежала бутылочка кока-колы. Я захотела пить. Он ключом поддел пробку, она отскочила и ребром покатилась по этому песку, описывая полукруг. Моя память сама бежала по одному и тому же полукругу. Скамейка, пробка, профиль Нотр-Дам, и он сидит, небрежно склонившись ко мне, положив на мое плечо свою легкую руку. Я и сейчас, словно собака, готова была лизать эту руку.

Я поймала себя на том, что сижу с закрытыми глазами. У меня не было желания видеть мир. Я вдыхала влажный, такой чудесный воздух, который не смогла бы описать, когда жила в Москве, но который прекрасно вспомнила теперь – он и тогда был таким же, – и мне казалось, будто я сижу закутанная в этот воздух, как в ткань.

Вдруг я услышала шорох, возникло ощущение движения рядом. Глаза открылись сами собой. Я повернула голову. На «моей» скамье с краю сидел старик. Он был страшно худ, вельветовая куртка болталась на нем, но на ногах были прекрасные начищенные ботинки, а морщинистую шею украшал пестрый шейный платок. Рост старика было трудно определить. Между колен у него стояла черная палка, а загорелую лысую голову с одного бока прикрывал фетровый берет. Такие старики до сих обожают существовать на Монмартре.

Ему, наверное, лет сто, не меньше, – я инстинктивно отодвинулась подальше.

– Простите, мадемуазель, если помешал, – сказал старик и внимательно посмотрел сначала на меня, а потом на мою газету.

– Нет, ничего. – Как-то уже было неприлично снова закрывать глаза.

– Простите, мадемуазель. Вы, наверное, русская?

– Откуда вы знаете?

Он засмеялся и сухим сморщенным пальцем указал вниз и вбок:

– Газета.

Я посмотрела: действительно, из-под края моего пальто явственно было видно название без первых нескольких букв: «…овский комсомолец».

Я согласилась:

– Да, русская.

– Откуда вы?

– Из Москвы.

Старик посмотрел на меня нежно, будто я владела сокровищем. Его лицо, все в темных пятнышках и морщинах, сморщилось, как у маленькой обезьянки. Палец, указывающий на газету, дрожал:

– И эта газета из Москвы?

– Наверное. Из самолета.

Он повернулся ко мне с улыбкой. Сквозь прорезь его рта виднелись очень белые вставные зубы.

– Вы не подарите мне ее?

Я немного опешила. Газеты мне было совершенно не жалко, но неудобно было вытаскивать из-под себя. И, кроме того, влажная скамейка… Я развела руками:

– Но я на ней сижу.

Он замахал на меня смуглыми лапками.

– О, я вас не тороплю! Нисколько! Просто когда будете уходить, оставьте газету на скамейке.

Черт бы побрал этого старика! Теперь мне уж никак было не сосредоточиться на своих воспоминаниях. Он заметил мое недовольство.

– Простите еще раз, – сказал он огорченно. – Я вас отвлек от ваших мыслей.

Я внутренне скривилась, но в то же время посмотрела на старика внимательней. У него был мутный от времени взгляд, но в целом глаза его были ласковыми. Он был совсем не похож на тех противных, занудливых стариканов, пара-тройка которых жила в моем подъезде. Те могли бы меня запросто придушить в лифте просто за то, что я была их гораздо моложе.

Машинально я поправила полу своего пальто, и шелковистая ткань под пальцами напомнила мне о даме, это пальто подарившей. Незнакомая женщина сделала мне дорогой подарок, а я не хочу поговорить с этим человеком несколько минут. Мне стало стыдно.

– Вы любите Россию, месье? – повернулась я к старику и увидела, что от моего вопроса у него слегка зашевелились белые волоски на висках.

– Мадмуазель, я русский! Правда, в России никогда не был, но я люблю русское. В том числе читать русские газеты.

– Что же интересного в газетах? – Я даже не помнила, когда в последний раз читала газету. Этот «… комсомолец» и то не читала. Просто зачем-то засунула его в сумку. Наверное, я вообще это сделала машинально, ничего не соображая. В Париж я летела сама не своя.

– Мне все интересно! – Он как-то хитренько взглянул на меня, и я увидела, что глаза у него не русские – мутно-коричневые, миндалевидные.

– Вы, наверное, потомок эмигрантов первой волны? – из вежливости спросила я.

– По-то-мок? – сказал он это слово нараспев. – Я – не потомок. Я – русский.

– Ну, ваши родители, наверное, из России? – Вообще-то мне не было никакого дела, откуда его родители.

Он немного замялся.

– Не знаю, как сказать. Мои родители – русские. Из Харькова. Харьков до революции принадлежал России, а сейчас – Украине. Так что я не знаю, как правильнее сказать, откуда я родом. – Он помолчал. – Я уже давно не работаю. Я прихожу сюда знакомиться с русскими туристами.

– Зачем? – вырвалось у меня.

– Чтобы не забыть русский язык.

– Вы преподаватель?

– Нет, мадмуазель. Я просто не хочу забыть русский язык. Потому что я – русский.

Угу. Хорошо, что он никогда не был в России. Он мог бы разочароваться. Насколько я знала, его соотечественники в последнее годы разговаривали на бог знает каком языке, только не на том русском, который он, по-видимому, любил.

– Неужели у вас в Париже нет русских знакомых? Я имею в виду таких людей, кто живет здесь, как и вы, с рождения?

Он отвернулся от меня и посмотрел куда-то в даль сквера.

– Есть, мадмуазель. Но не все хотят иметь со мной «коннесанс».

– Знакомство? Почему?

По-моему, он нарочно сделал вид, что заснул. Я наклонилась и заглянула ему в глаза. Но он не спал, он смотрел в глубь себя.

– Месье? Все в порядке?

– Вам скажу. – Он испытывающе взглянул на меня. – У вас красивое, доброе лицо.

Красивое, доброе лицо? У меня?

Старик спросил:

– Вы знаете, на каком месте сидите?

Я задумалась над его вопросом. Что-то в этом человеке все-таки располагало. Я знаю, вы можете подумать «Кукушка хвалит петуха…» и тому подобное. Нет, это было вовсе не «красивое, доброе лицо». Я уже не жалела, что он отвлек меня от моих мыслей. Наоборот, я уже почти хотела рассказать ему свою историю. Она еще не рвалась из меня наружу, но я уже перестала относиться к ней, как к великой тайне. Я собиралась сказать ему, что в последние несколько недель моей жизни я только и делаю, что рвусь сюда, чтобы воскресить в своей памяти счастливые минуты. Но он не дождался моей исповеди. Следующий его быстро заданный вопрос снова поставил меня в тупик.

– Вы такая юная, – я уже готова была поверить, что с высоты восьмидесяти или девяноста лет мои собственные тридцать четыре могут показаться детским садом. – Вы, наверное, не знаете, что такое коллаборационизм?

Я удивилась. Пожалуй, даже больше, чем если бы он спросил меня о том, что такое коммунистическая партия.

Вообще-то я что-то слышала о коллаборационистах – тех людях, кто сотрудничал с немецким оккупационным режимом в годы Второй мировой войны. Но кого сейчас это может интересовать? Даже моя мама родилась уже после войны. Я попыталась вспомнить, что я когда-либо видела или читала об оккупационном Париже. Люди сидят в уличных кафе – точно так же, как и до войны, только много немецких офицеров. Открыты все кабаре, соглашательское правительство заседает где-то в Виши – на память пришла марка известной косметической фирмы…

Старик смотрел на меня со странной настойчивостью во взгляде.

– Вижу, вы все-таки не знаете, на каком месте мы с вами находимся, – повторил свою странную фразу старик.

Я огляделась. Место выглядело прелестным: дождика не было и в помине, сквозь поредевшую осеннюю листву опять светило солнце. Вокруг нашей скамейки снова ходили во всех направлениях влюбленные парочки, воркуя, как все еще подбирающие крошки голуби.

– Да. Вы ничего не знаете, – все бормотал он.

Я молча ждала.

– Мадмуазель, – он снова хитро посмотрел на меня. – Двести лет назад на этом самом месте был морг. Я видел его изображение на старинных гравюрах. Мрачное здание.

Меня передернуло. Я не могла поверить: элегантный, так я бы его назвала, сквер позади самого знаменитого собора Парижа – и вдруг… Невольно я отодвинулась от своего собеседника. А он, наоборот, нагнулся ко мне, взял меня за руку своей птичьей лапкой и зашептал мне в лицо, брызгая слюной.

– Да, да, мадмуазель, здесь был морг. – Мне стало жутко. Он, наверное, был сумасшедшим, этот старикан! – Все, кому я рассказываю эту историю, торопятся уйти, – вздохнул он. В его глазах появилась муть, похожая на слезы. Он оттолкнул мою руку.

– Идите, мадемуазель, я вас не держу!

Внутренне содрогаясь, я сказала:

– Ну, что вы! Я вовсе не боюсь! Я как раз очень хочу услышать вашу историю!

– Так слушайте! – Он согнулся на скамейке, сомкнув руки на своей палке, стоящей между его колен, опустил голову. Он больше не смотрел на меня, говорил, будто сам с собою. А я видела только его берет и обсыпанные крупной перхотью плечи вельветовой куртки. – Да, здесь был морг, но место это не было невеселым. Трупы, свезенные за ночь со всего Парижа, складывали у той стены, на задах собора, и многие зеваки, которым утром нечего было делать, прогуливались сюда, на Ситэ, и специально заходили во двор, чтобы поглазеть на мертвецов. Удивительно, но некоторые люди радовались, когда обнаруживали здесь своих знакомых. Они радовались тому, что те уже никогда не смогут причить им вред.

Я будто заново обвела взглядом так полюбившийся мне сквер. Я всегда думала, что это прекрасное, благостное место, а оказалось, что земля, на которой стояла моя любимая скамейка, вся была пропитана смертоносным духом. Какой ужас! Я сделала попытку встать. Старик почувствовал это, хотя ко мне не повернулся.

– Оставьте, мадемуазель. Не надо бояться этого места. Весь вопрос в том, как относиться к тому, что я вам рассказал. Представьте солнечное парижское утро. Тогда ведь не было телевидения, Интернета. Сюда приходят люди за новостями. Все жадно глядят на мертвецов, а кое-кто отпускает шуточки…

Мои глаза вдруг закрылись сами собой.

– Нет, шуток в то утро не было, – сказала я, неизвестно почему.

– Не было? Вы уверены? – Он неожиданно быстро повернулся ко мне. Я не увидела это, а почувствовала. Да. Точно. Никакого сквера не было и в помине. На этом месте был просто двор, ограниченный забором и каменной стеной.

Я ясно видела, что в глубине двора, в ряду вместе с другими телами, у каменной стены я лежу с закрытыми глазами в каких-то мокрых, тяжелых тряпках. И по двору среди других людей идет немолодая женщина. В руках ее плетеная кошелка с луком и помидорами. Она оглядывается на землю по сторонам, она явно ищет кого-то, и в этой женщине, бледной, растрепанной, со страданием на лице, я узнаю свою мать. Вот, прижимая ко рту кулак, она склоняется надо мной, из кошелки снарядами падают луковицы, падают, ударяясь в мою грудь, живот. Мне не больно. Она опускается передо мной на колени. Гладит пальцами мой лоб. Мне это приятно. В отдалении полукругом выстраиваются люди. Все смотрят на нас, причем я не чувствую ни боли, ни веса, ни ее слез, которые струятся сначала по ее лицу, а потом капают на мое.

– Доченька! Доченька!

Я слышу в толпе перешептывания. Звучат и отдельные голоса:

– Кого это она нашла?

Толпа придвигается ближе.

– Дочку. Дочь.

Потом мужской голос:

– Что она с собой сделала?

– Ее бросил возлюбленный, и она умерла.

Видение было явственным, как ночной кошмар. Я с силой затрясла головой, чтобы его прогнать. Старик понимающе спросил:

– Вы что-нибудь видели?

Я тяжело дышала. Что это было? Галлюцинация, сон? Меня затошнило. Он усмехнулся:

– Здесь заколдованное место. Каждый здесь видит что-то свое. Страшное свое, чего большинство боится.

– Вы тоже здесь что-то видите? – Я еще не могла прийти в себя.

– Одно и то же. Уже много лет. Всегда ненавижу это смотреть. Это страшно. Но когда не прихожу сюда долго, я тоскую.

– Расскажите мне, что вы видите. – Мне вдруг ужасно захотелось это узнать. В жизни не бывает случайных встреч, и если мне довелось здесь увидеть этого старика…

Я решила выспросить его до конца.

– Вы хотите знать, что я вижу, мадемуазель… – Он закрыл лицо сухими ладонями, опершись о колени локтями. Его палка упала на землю, но я не торопилась ее поднимать – боялась спугнуть. Я едва слышала его голос: – Я вижу прекрасный весенний день. Я молод и красив, мне двадцать лет. У меня есть семья – отец и мать. Брат и сестра, они меня моложе. Мы живем в небольшой квартирке на холме. Сейчас там живут состоятельные люди, а тогда, в войну, там толклись бедняки, проститутки, небогатые клерки, артисты. Художников тоже было хоть отбавляй. Немцы не особенно к нам туда лезли. Зимой, если шел дождь, на брусчатке становилось очень скользко. Им было не проехать туда на машине.

Я изумилась:

– Вы помните немцев?

Старик гордо выпрямил спину и посмотрел на меня с достоинством:

– Мадемуазель. Если в сорок третьем году мне было двадцать лет, следовательно, я родился в одна тысяча девятьсот двадцатом году.

– Вы замечательно выглядите, – ляпнула я, хотя, вероятно, это звучало очень глупо. Но старик принял мой комплимент:

– Правда? Не врете?

– Истинная правда, – заверила его я.

– Вам воздастся, – покровительственно махнул он рукой.

– А что же было дальше в вашем видении?

– Всегда одно и то же. – Губы его нервно дернулись. – Нечего есть, не на что жить. Отец работал в русской газете. Она, естественно, закрылась. У нас было много русских друзей. Из Харькова, из Петербурга, из Киева… Мы не успели уехать, как другие. Но если бы мы уехали, они все потом не отвернулись бы от меня.

– Кто они? – Я его совсем не понимала.

– Все! Все это чертово так называемое русское общество.

– От вас отвернулись русские?

Мне уже мерещились отряды Сопротивления, измена, предательство, Луи де Фюнес с компанией в старом фильме «Большая прогулка». Мне и в голову прийти не могло, что вот здесь, в современном Париже, кто-то еще может сидеть на скамейках и вспоминать годы оккупации. Для меня это было все равно что эпоха Ивана Грозного.

– Я ведь пошел служить в полицию.

– В немецкую? – ахнула я. Господи, боже мой, оказывается, передо мною живой полицай.

– Ну, что вы, – старик поморщился. – В Париже не было немецкой полиции. В Париже было гестапо, а полиция была своя, местная, французская.

– И вы сотрудничали с немцами?

– Никоим образом. Иначе после войны меня бы арестовали и посадили в тюрьму. Нет, моя дорогая, я не сотрудничал с немцами.

– Так что же тогда? – Я не могла его понять.

– Слушайте. Смотрите! – Он указал своей сморщенной лапкой куда-то вперед. – Я работал в полиции. Немцы, англичане, американцы – ворам и убийцам все равно. Какой бы ни был режим – вор встретит вас на улице и отберет кошелек. Ему хорошо – вам плохо. Так было и будет всегда.

Я слушала.

– В тот день, – продолжал старик, – я работал целые сутки. Я очень устал, но был доволен. Мы поймали банду воров. Негодяи, они воровали у людей кошельки. Человек зайдет выпить вина. Расслабится. Или дамские сумочки, ну, вы понимаете. У моей матери тоже однажды украли кошелек. И вот мы их поймали, и я как раз записывал все на бумагу. После этого их должны были отправить в тюрьму. Они были в чем-то похожи на нас, на сыщиков. Молодые, злые, наверное, тоже голодные. Разница была в том, что, если бы мы их не поймали, они бы пошли ужинать в ресторан, а мы, голодные, отправились бы домой. Но, к несчастью, мы их поймали. Мы бежали за ними по улицам. Взбирались на лестницы. Прыгали вниз – все было, как в кино… – Он замолчал.

– Но все-таки что же было дальше?

– Приехал офицер из гестапо. Он хорошо говорил по-французски. Спросил у меня, кого мы задержали. Я объяснил. К несчастью, один из этих воров украл бумажник и у кого-то из немецких офицеров. И сейчас этот бумажник лежал на моем столе в качестве доказательства.

– Сколько человек вы задержали? – спросил меня офицер.

– Пятерых, господин офицер, – ответил я.

– Я заберу их с собой, – сказал он, и тон его был такой, что я не посмел ему возразить. Я подумал, что, может быть, они хотят провести собственное расследование. Что-нибудь в таком духе…

Мне показалось, что я догадалась, что будет дальше.

– Они привезли арестованных вот сюда, – старик показал на то место, которым я любовалась полчаса назад. – К стене собора. Быстро зачитали обвинение на двух языках – по-немецки и по-французски и расстреляли здесь всех пятерых.

Мы долго молчали. Старик смотрел на стену, и я не сомневалась, что он снова видит эту картину.

– Печально, – сказала я наконец. – Но при чем здесь вы? Не вы же их расстреливали?

Старик помедлил с минуту, потом посмотрел на меня.

– Французы меня ни в чем и не обвинили. Но русские, все, кого я знал и кому стала известна эта история, отвернулись от меня. Моя невеста, русская, из Москвы, не захотела за меня выйти. И даже спустя много лет они не хотели со мной разговаривать.

– Всю жизнь? – Это не укладывалось у меня в голове.

– Да, всю жизнь.

– Но ведь вы были ни в чем перед ними не виноваты?

Он вздохнул и потер лоб.

– Не знаю, мадмуазель.

– И вы прожили свою жизнь, все время думая об этом?

– Нет, сначала я тоже обиделся на них. Не думал, не вспоминал. Женился на француженке, переменил свою фамилию на ее, завел друзей среди французов, из полиции ушел. Жизнь опять кипела вокруг. Но вот выросли дети, умерла жена. И я теперь опять хожу к этой стене. Те парни, они, конечно, были виноваты. Но вот их давно уже нет, а я есть. Но я не могу сказать, что я счастлив, что прожил свою жизнь, а они нет.

Я не знала, что ответить на это.

– Я стал ходить в русскую церковь, искать знакомых. Молодые, такие как вы, не хотели меня слушать. У всех свои дела. Ровесников почти не осталось. Но те, кто есть, до сих пор не хотят разговаривать со мной.

– А вы пробовали им все объяснить? – спросила я.

– Пробовал. Они оскорбили меня.

– Как?

– Не пригласили отметить День Победы.

И я не поняла, что мне лучше сделать – начать хохотать над ним или заплакать.

Мы посидели с ним еще. Я замерзла. Уже наступил вечер.

– Зачем вы мне все это рассказали?

Он пожал плечами:

– Я всем это рассказываю. Всем, кто захочет меня слушать.

– Но зачем? Вам хочется услышать, что вы невиновны?

Он пожевал губами и будто подтвердил нараспев:

– Да, это тоже имеет место… Но главное не в этом.

– А в чем?

– Я прихожу сюда смотреть в прошлое. И, когда я снова это вижу, я чувствую себя молодым. Это отвратительно, мадемуазель, но это так. Мне жалко тех пятерых. Я мечтал бы что-нибудь исправить. Даже их не поймать. Но все-таки прихожу я сюда, потому что люблю в себе это ощущение молодости.

Я хотела сказать: «Вы – эгоист», но проглотила слова на вылете из моего рта. Я вспомнила одновременно всех – Лену и Мари, своих собственных родителей, свой город и толпы людей, его населяющих, и ЕГО – такого далекого теперь, такого несправедливого ко мне. А я разве не эгоистка?

– Дай Бог вам здоровья, – сказала я старику и встала со скамьи.

– Гезеточку не забудьте! – вежливо попросил он. Я отряхнула газету, рагладила, свернула и подала ему.

– Спасибо, мадемуазель!

– Вам спасибо, месье!

Он удивился и совсем каким-то другим, вполне старческим и даже комически-театральным жестом приставил ладошку к уху:

– Простите?

Я повернулась и быстро пошла вдоль Нотр-Дам по набережной. Уже было совсем темно. Не знаю, кого мне сейчас хотелось увидеть, мне кажется, всех, из тех людей, кого я здесь знала – Лену, Мари или даже Валерия, и каждому из них я могла бы сказать, что люблю его.

* * *

Серж Валли и не предполагал, что между ним и Леной вполне возможна связь. Не романтическая, в том смысле, в каком она встречается чаще всего между мужчиной и молодой девушкой, испытывающей нечто, что правильнее называть по старинке «томлением чувств», а самая натуральная, искрометная, насыщенная плотским желанием связь, тем более яркая, чем меньше у любовников времени и больше запретов. Серж любил свою жену, любил детей и свою работу. Он был доволен жизнью. И при всем при этом ему все-таки чего-то не хватало для полного счастья, как вполне обычному человеку – только натуры ограниченные считают себя во всем счастливыми. Лена считала, что любит Валерия, но в то же время чувствовала неполноту и некоторую странность их отношений. Она это приписывала суховатому характеру своего жениха, возрасту и пережитой трагедии. Трудно жить на свете чувствительным людям: блеск чьих-то глаз, мечтательное выражение лица, смутная улыбка могут свести их с ума в самый, казалось бы, спокойный период жизни. И если Ленин парижский период спокойным было назвать нельзя, то Валли был спокоен и занят лишь умственно, но не сердечно.

Эта русская девушка странно его разволновала. Как человек воспитанный, сдерживаемый дисциплиной и моралью, он не думал о ней напрямую как об объекте вожделения и удовлетворения плоти, но он не мог отогнать от себя воспоминания о ее лице, ее улыбке, ее голосе и даже смешной французской речи. И еще эта девушка во время поездки в машине выказала перед всеми странный запал чувств, а это было так непохоже на французских девушек. Делай, что хочешь, думай, как хочешь, а я буду делать и думать, как я хочу. Если наши мысли и чувства совпадают – мы пойдем вместе. Если же разойдутся – то каждому своя дорога – вот девиз большинства французских пар. Но Лена была русской, а про русских недаром говорят, что они какие-то другие люди. Вот и сейчас эта девушка не делала ничего особенного – она молча сидела рядом с ним в машине и блестящими глазами смотрела вокруг. И он видел – она не думает ни о себе, ни о нем, она наслаждается Парижем, и те улицы и дома, которые Серж видел десятки раз, становились для него по-новому прекрасными.

Они быстро объехали весь центр, и он уже думал провести ее по пустынным восточным набережным, как вдруг она сказала:

– Уже поздно. Вам пора возвращаться. Ведь завтра вам нужно будет работать.

Его поразило, с какой странной для незнакомого человека заботой прозвучали ее слова.

– Хорошо. Еще только одна площадь. Недалеко отсюда. Я хочу вам ее показать.

Они действительно проехали еще немного, и он остановил машину. Они были в центре Парижа, недалеко от Пале-Руаяль, но это был уже другой город. Не знакомый Лене, очень старый. Узкие улицы, темные дома, в которых горели немногие окна – как это не было похоже на освещенные огнями признанные туристические кварталы. Лена вышла из машины, ступила на влажную после дождя брусчатку. Серж вышел следом и встал рядом с ней. Им открылась маленькая круглая каменная площадь в обрамлении одинаковых каменных домов. Черный конь тяжело нес своего закованного в латы всадника через нее, и вдруг застыл посредине в виде каменного изаяния. Тишина. Пара прожекторов, перекрещиваясь лучами, освещала скульптуру. Блестели под ногами влажные камни брусчатки. И ни травы, ни кустика. Никого. Но было какое-то таинственное очарование в этой площади, состоящей, казалось, только из огней и камня. Лена запрокинула голову. Над ней было небо. Она прищурилась и разглядела несколько звезд. Как хорошо! Она смотрела на Сержа, на дома, на площадь – маленькая фигурка, затерянная в Средних веках. Ей не было страшно. Она не читала, не знала об ужасах средневекового Парижа. Вот он был перед ней – старый, покойный, умиротворенный, вечный.

– Спасибо, Серж. Я не забуду этот вечер. – Ленино лицо было растроганным, нежным. Исчезли и настороженность, и смущение. Сержа не покидало ощущение, что оба раза, когда он ее видел, она была страшно напряжена.

И он вдруг сказал:

– Я тоже, Элен.

И подумал: какая малость может сделать ее счастливой. Он от этой прогулки получил даже больше, чем она: ощущение сделанного добра, нужности, причастности к чужой жизни.

Он спросил:

– В отель?

Она только кивнула. Он понял: она не произнесла ничего вслух, потому что боялась спугнуть, расплескать впечатление от поездки.

Он сказал:

– Вам к лицу этот город.

Она улыбнулась ему с благодарностью, и чувство доброты наполнило его до краев. Когда они расставались, Серж хотел напомнить Лене, что послезавтра он и Катрин ждут их с Валерием в гости, но вдруг раздумал и не стал упоминать об этом. Не потому что хотел отменить визит, просто ему показалось лишним в данный момент упоминать о жене.

* * *

После расставания со стариком у Нотр-Дам я еще весь вечер бродила по Парижу, не помня себя. Я не выискивала специальный маршрут, я даже не заглядывала в туристическую карту, которой снабдили всех туристов в агентстве. Мне было все равно, в какую сторону идти. У меня болели ноги, на пятке вскочила мозоль. Я терпела ее и шагала. Париж дышал вместе со мной. Это был живой организм, я была в его чреве, я чувствовала себя молекулой его огромного тела – непростого и не всегда здорового. Я приняла Париж таким, каким он был в веках – не всегда отмытым и нарядным. Я увидела его трагические стороны. Мой старик показал мне, что Париж – не всегда праздник, который с тобой. Все смешалось передо мной на его улицах – прошлое и современность, разные эпохи, разные судьбы. Я переходила с улицы на улицу, с набережных на площади, под конец я уже еле тащилась, но все-таки шла. И меня гнало вперед странное упорство, как будто я что-то должна была вспомнить и понять, но до сих пор пока не вспомнила и не понимала. Вдруг я почувствовала, что, сделав еще шаг, – упаду. Тогда я остановилась и огляделась. Незнакомый бульвар расстилался передо мной. Фонари освещали листья деревьев, прекрасные дома в большинстве уже спали. Я глянула на часы. Было два часа ночи. Метро закрылось. Как же мне добраться домой? Вот тут я пожалела, что так неосмотрительно стерла пятки. Я доползла до ближайшего угла и взглянула на табличку с адресом на стене дома. Я, не жалея денег, поймала первое же такси. В общем, я оказалась не так уж далеко от гостиницы. Через несколько минут я уже вползала в двери нашего отеля. И, только поднимаясь в лифте, я вдруг подумала, что впервые за все мое нынешнее пребывание в Париже я не вспомнила, что входила в эти самые двери несколько лет назад не одна.

В нашем номере еще горел свет. Я осторожно открыла дверь – Лена не спала. Она лежала в постели и блестящими глазами смотрела в потолок.

– Что с тобой? – спросила я, удивившись ее странному виду. – Ты плачешь?

– Нет…

Я подумала, что она здорово надралась.

– С Валерием была на банкете?

– Нет. – Она досадливо поморщилась при этом вопросе. – А ты где была?

– Нигде. Гуляла.

– Одна?

– Одна. С кем еще? – Я плюхнулась на кровать и задрала ноги. На пятке красовался здоровенный волдырь. Надо было сделать ванночку для ног, прилепить пластырь, но у меня не было сил. Я свернула в комок свое одеяло и подложила под ноги, чтобы было повыше. Так стало легче.

– Можешь выключить свет? – спросила я Лену.

– Ты что же, не будешь раздеваться?

– Я не могу.

Тогда она встала и, чего уж я совершенно от нее не ожидала, раздела меня, как больную, аккуратно уложила и накрыла своим одеялом.

– А как же ты?

– Мне не холодно.

– Но все-таки, как прошло? – Я имела в виду авиашоу.

– Нормально, – она тоже разделась и выключила свет.

– Да, чуть не забыла, – сказала она, когда я уже почти засыпала. – Тебя тут искал какой-то молодой человек.

– Ты ошиблась. Меня некому искать. – От усталости я еле выговаривала слова.

– Не думаю. Он четко спрашивал Таню.

Я ничего не ответила, сон меня сморил, и я даже не вспомнила, что это мог быть мой утренний знакомый Михаэль.

* * *

Ровно в четыре часа дня на следующий день, когда Мари была на работе, раздался звонок. Но номер звонившего ее мобильный телефон не определил. Как она ни была занята, этот звонок неизвестно откуда был для нее одновременно и тревожен и ожидаем. Более того, когда с утра начался шквал других, определяемых звонков, Мари почувствовала раздражение и разочарование. Она не ответила, когда Валерий сказал: «Разрешите, я позвоню», но она ведь и не отказала ему. И до четырех часов она подспудно ждала. А когда телефон все-таки позвонил, она не сразу ответила.

Валерий освободился раньше в этот день, чем предполагал. Все его товарищи, включая командира, знали, что вместе с ним в Париж приехала Лена, и старались его особенно не загружать. Таким образом, уже в три Валерий покинул аэродром, а в четыре звонил Мари.

Он начал без обиняков:

– Мари, я здесь. И я должен вас увидеть.

Она больше не стала сопротивляться. Ответила тихо, будто они были заговорщиками.

– Приезжайте к Люксембургскому саду. Сориентируетесь в метро?

– Конечно.

– Тогда перезвоните, как доедете. Я выйду.

Месье Дюпон, начальник Мари, не знал, что и подумать.

– Мари, вам нужен хороший муж, – часто говорил он ей на правах руководителя фирмы. Но теперь, когда у его подчиненной явно появился мужчина, он был не рад.

– Месье Дюпон, мне сегодня надо уйти по делам. Я поеду в издательство, которое готовит для нас рождественские открытки. – Вранье было правдоподобным, потому что всю информацию об открытках Мари в этом издательстве уже собрала и завтра смогла бы ответить на любой вопрос своего начальника.

Месье Дюпон вяло наблюдал из-за своей двери, как Мари надевает плащ, как повязывает косынку, как проводит по губам кисточкой с блеском, и с сожалением думал, что он уже в возрасте, не совсем здоров и к тому же обременен тоже больной женой и девяностолетней тещей. Иначе как бы он мог упустить такую женщину?!

Мари не думала ни о чем. Мысли ее будто остановились, словно законсервировались. Она лишь представляла путь, который предстояло преодолеть Валерию. Вот он садится в метро, проезжает два перегона между двумя станциями, поднимается на поверхность. Сейчас он должен ей позвонить.

Мари достала из сумочки телефон, засунула его в карман плаща. Должен позвонить…

Телефон молчал.

Он не может разобраться в линиях пересадок. Не попрощавшись с начальником, чего за все годы с ней не бывало, она быстро вышла из своего здания и почти бегом направилась к метро.

Звонок раздался, когда она его уже не ждала.

– Мари, я в саду. Я у большого фонтана.

– Хорошо, я иду.

Она вошла в сад с бокового входа. Валерий заметил ее сразу. Удивительно, но он, не отрываясь, все время смотрел в ту самую сторону.

– Куда мы пойдем?

– Все равно.

Он взял ее за локоть, взял крепко, и она подумала, что когда женщину держат так, то это значит, что ее не хотят отпускать. От волнения она не понимала, ни что ей говорить, ни как себя вести. Она решила молчать и ждать.

Их обогнала группа русских туристов. Русская речь, вмешавшись в поток ее мыслей, неприятно и резко смутила ее. Она взглянула на Валерия. Он ни на что не обращал внимания. Он шел, сосредоточенно глядя перед собой, и о чем-то напряженно думал.

«Господи, пронеси!» – почему-то возникло у нее в мыслях. Мари провела его в самый тенистый уголок сада к старинному фонтану. Студенты с сэндвичами, дети с парусниками и велосипедисты обычно сюда не заглядывали. Несколько пожилых дам сидели на тяжелых металлических стульях и читали.

– Садитесь, – Мари передвинула на песке еще один довольно тяжелый стул. – Вон там есть еще один свободный!

Валерий оглянулся и принес еще один стул. Несмотря на обилие скамеек, парижане любят сидеть именно на этих старых стульях, но Валерий даже не обратил никакого внимания на это обстоятельство.

Они сели рядом. Валерий, казалось, все собирался с мыслями. Маша молчала.

Затем, будто решившись, он полез в нагрудный карман куртки и вынул бумажник, а из него достал небольшую фотографию.

– Я хочу вам кое-что показать. – Он протянул фотографию Мари.

Она удивилась. Взяла фотографию, посмотрела. Изображен был зал, по-видимому, зал Дворца бракосочетаний. В окружении торжественно одетых молодых людей и девушек в нарядных платьях, а также нескольких молодых военных стояла пара: это был сам Валерий, сосредоточенный, серьезный, а рядом с ним девушка в подвенечном платье. На взгляд Мари, девушка была немного рыхловатой, в длинной фате, закрепленной на самом верху высокой прически. Мари перевела взгляд на Валерия.

– Что это?

– Вглядитесь внимательнее, неужели вы ничего не замечаете?

– Нет. – Мари действительно ничего особенного не замечала.

– Но вы же как две капли воды похожи на мою жену!

Мари чуть ли не с возмущением снова посмотрела на фотографию.

– С чего вы взяли! Я совсем не похожа… – Она посмотрела внимательнее. – Ну, может быть, волосы светлые… Но я и прически никогда такой не носила.

Мари была разочарована. Девушка на фотографии не произвела на нее никакого впечатления. Она ей не нравилась, и то, что Валерий уверял ее в их сходстве, Машу даже рассердило.

Валерий сказал:

– Знаете, моя жена была для меня вначале олицетворением моего идеала женщины. В жизни она оказалась совсем не такой, как я ожидал.

– Какой же?

Он взял фотографию из ее рук, взглянул на нее.

– Пожалуй, можно сказать, что полной противоположностью от ожидаемого.

– Вы что же, разлюбили ее?

– Откровенно сказать, последний год мы провели как враги.

Песок был влажный после дождя, и у Мари замерзли ноги в легких туфлях. Волнение ее улеглось, наступило разочарование, и ей хотелось как можно скорее закончить этот разговор.

– Вы разошлись с женой?

– Нет, она погибла.

У Мари образовался в груди неприятный комок.

– Мне очень жаль. – Она почувствовала, что он не только не возражает, а даже хочет, чтобы она расспросила его подробнее.

– Как это произошло?

– Ужасно глупо. Мы поругались в очередной раз. Была уже ночь. Жена как будто хотела мне что-то доказать, хлопнула дверью и ушла. Она пошла купаться, хотя море в ту ночь было неспокойным. – Он помолчал. – Я не пошел за ней. Я курил на балконе. Мне в голову не могло прийти, что она полезет в море. Когда оказалось, что она не вернулась и утром… – Он замолчал. – …С нами тогда был наш маленький сын…

– Сколько ему?

– Сейчас шесть. Пока он живет у моих родителей. Хороший мальчик, болеет, правда, часто.

– Мне кажется, дети всегда болеют, – сказала Мари. Упоминание о ребенке ее расстроило окончательно. Какая непростая история. Ее племянница уже вошла в эту жизнь, готова взять на себя и хлопоты, и тревоги. Зачем тогда здесь сидит она, Мари?

– Но я не о сыне хотел говорить, – Валерий поднял голову и посмотрел Мари прямо в глаза. – Впрочем, и о нем тоже, но не сразу.

Маша опустила голову, смотрела в землю.

– Маша! – Он повернулся к ней всем телом и взял ее за руку. – Я хочу, чтобы вы наплевали на ваш дурацкий Париж, вышли за меня замуж и уехали со мной в Россию.

Нельзя сказать, чтобы Мари в глубине души совсем уж не ждала чего-нибудь подобного. То есть она предполагала, что Валерий скажет ей, как она ему нравится. В этом случае Мари уже приготовилась слегка его пристыдить. Конечно, она выслушала бы Валерия со всей внимательностью, мягко бы его пожурила и попыталась развернуть в сторону Лены. Но такой прямоты, такой решительности и такого предложения она не ожидала.

– Вы с ума сошли. – Сейчас это оказалось единственным, что само собой вырвалось наружу.

– Нет, Маша, не сошел. Судьба сыграла со мной злую шутку: тогда, много лет назад, я должен был встретить вас, а встретил другую женщину, которая стала моей женой. Как удивительно, что вас я нашел в Париже. Но я счастлив, что я вас все-таки нашел.

– Так вы что же, готовы оставить Лену? Но ведь она уже готовится к свадьбе. – Маша смотрела на него с недоверием и даже со страхом.

– Послушайте, пусть мои слова покажутся вам жестокими, но я уже понял, что лучше остановиться до свадьбы, чем после нее.

Мари встала со своего стула, подняла воротник плаща.

– Хороша же я буду в глазах всех родных.

– Какое значение имеют родные, когда речь идет о жизни – вашей и моей. И Лениной в какой-то мере тоже. Лена еще молода. Она еще встретит своего человека.

Мари вспомнила, что вчера она думала про Лену точно так же, но по-прежнему молчала.

– Плевать на все! – Валерий обнял ее за плечи. – Все объяснимо, все поправимо, только скажите: вы едете со мной?

Как прекрасно тесное это объятие!

– Нет, вы точно сошли с ума!

Он сжал ее плечи сильнее.

– Да или нет?

В ее голове все прыгало и вертелось. Мелькало личико Лены, ее квартира, Эйфелева башня, и только лицо бедного месье Дюпона ни разу не возникло в сознании Мари.

– Маша, нужно решать. Я улетаю послезавтра.

Она действительно растерялась. Никто еще никогда с таким напором не просил ее уехать вместе с ним. Даже ее единственный французский муж никогда не был таким решительным, таким властным. «За этим мужчиной я буду как за каменной стеной», – подумала она.

– Но что я буду делать в России?

– Будешь моей женой! – Он нашел ее губы. Она закрыла глаза. Может быть, действительно, вот ее счастье?

Они снова сели, теперь тесно рядом. Она спрятала голову у него на груди.

– Ты хочешь, чтобы мы забрали твоего мальчика?

– Да. Он не видел матери больше пяти лет. Он забыл ее черты. Если у него и сохранились воспоминания, то они смутные. Мы сможем сказать, что ты и есть его родная мама, ведь ты так на нее похожа.

Мари слегка отстранилась. Посмотрела на Валерия.

– Но ведь это несправедливо по отношению к той женщине. Она – это не я. У нее была своя жизнь. У нее был сын. Зачем же лишать его матери?

– Животные выкармливают чужих детенышей, и те считают их своими родителями. Мальчик ничего не узнает.

– А родители твоей жены? Они живы?

– Нет. – Он помолчал. – Сын все время спрашивает о матери. Он не знает, что она умерла.

Мари подняла голову и внимательно посмотрела на Валерия.

– Так ты хочешь жениться на мне из-за ребенка?

– Я хочу соединиться с той женщиной, о которой мечтал всю жизнь. Я уверен, ты будешь прекрасной матерью.

Мари отстранилась еще дальше.

– А почему ты уверен? Я ведь совсем тебе не знакома. Я долго жила одна. У меня свой характер, привычки. У меня была целая жизнь без тебя! Наконец, у меня есть еще и собака.

Он сказал:

– К черту твою жизнь. У меня тоже была жизнь: была жена, была невеста. Но я увидел тебя и решил все поменять. Я не боюсь все поменять. А почему ты боишься? Ты мне не веришь?

Мари поднялась и отступила от своего стула.

– Мало ли кто на кого похож. Вдруг завтра ты обнаружишь, что и я тоже не та женщина, которую ты искал. – Она повернулась и быстро пошла, почти побежала к выходу из сада. Навстречу ей, взявшись за руки, катились на роликовых коньках парень и девушка. Они посторонились, пропуская ее через узкие старинные ворота.

– Пардон, мадам, – сказал парень. Девушка чему-то засмеялась. Они покатились дальше.

В воротах Мари не выдержала и оглянулась. Валерий сидел на своем стуле и смотрел на фонтан. Мари медленно пошла по улице вдоль решетки сада. Она уходила. А ее сердце страстно желало, чтобы он догнал ее и опять обнял. Но никого не было.

«Нет, я правильно поступила», – сказала она себе, остановилась у обочины и подняла руку, вылавливая такси из потока машин. Такси затормозило быстро. Она в последний раз оглянулась. Тротуар был пуст. Маша села. Через несколько минут она была уже на фирме, занимающейся рождественскими открытками.

А мы с Ленкой в этот день ходили по Парижу, открывая не город, а друг другу себя. Почему-то девушки любят рассказывать о своем детстве. О Ленкином детстве я узнала от нее почти досконально. Мне же самой хотелось больше слушать, чем говорить. Но впервые за несколько лет, а может, и за всю мою жизнь я слушала эту девичью болтовню с удовольствием. Вечер мы закончили как самые обыкновенные туристки, в Лувре, и у меня целый день совершенно не екало сердце. В Лувре я со своим другом никогда не была. Однако по одному поводу кошки все же скребли. И это их виртуальное царапанье когтями касалось африканских бус. Черный камень настолько стал неприятен мне, что я предпочитала о нем не думать. В конце концов, вечер снова закончился в том же китайском ресторане, и все та же официантка узнала Лену, а хозяин сделал нам даже небольшую скидку. Лена, правда, почему-то все смотрела на двери нашего отеля, расположенного как раз наискосок, а я ела и думала о своей ноге. Мозоль на пятке стала еще больше и, по-моему, прорвалась.

– Валерий не звонил? – перед сном все-таки осторожно спросила я.

– Я сама ему позвонила. У него все в порядке. Завтра мы едем в гости к Сержу Валли, – сказала она, и мне показалось, что я не услышала никакого напряжения в ее голосе.

* * *

Новое утро началось очень рано со стука в дверь. Я приоткрыла один глаз и взглянула на свои ручные часы. Шесть утра! Рановато даже для Парижа. Кто бы там ни был, я готова была послать всех подальше.

Стук повторился. Лена выскользнула из своей постели и прошлепала к двери.

– Кто там?

– Ты что, еще не собралась? Мы же договорились, что в шесть я заеду!

Я узнала голос Валерия. Боже мой, такая рань, а он уже орет. Как хорошо, что я еще могу поспать. Так крепко, как здесь, я не спала много лет. Какое счастье, оказывается, просто спать! Я натянула одеяло на голову и с наслаждением вытянула ногу с раненой пяткой. Пусть делают, что хотят, только бы меня не трогали!

– Как ты могла проспать? Серж приедет через полчаса! – Голос Валерия грохотал, как майский гром.

– Таня спит, – показала ему на меня Лена.

– Ничего с ней не сделается.

Сквозь полудрему я думала, что Валерий – остолоп, не имеющий никакого понятия о такте.

– Я должна вымыть голову, – сказала ему Лена.

– А без этого нельзя?

– Нельзя.

Сквозь щель между одеялом и простыней я увидела, что Ленка ушла в ванную, а он уселся на ее кровать прямо напротив меня.

Я осторожно рассматривала его в щель между одеялом и подушкой. Лицо у него было измученное и злое, он расстегнул свою куртку и сидел, опустив руки на колени. Я поняла, что, пока он здесь, я не засну. Я высунула голову из-под одеяла:

– Привет!

– А, это ты…

Он посмотрел на меня, как на муху, как на неизвестно откуда взявшуюся мелкую проблему, на которую жаль тратить время.

– Может, отвернешься, пока я встану?

Он только фыркнул, но встал. Отошел к окну, стянул с себя куртку и бросил ее, не оборачиваясь, на Ленкину кровать.

– Знаешь что? – я была только в трусиках, а моя футболка лежала довольно далеко на стуле. – Ничего с тобой не случится, если ты подождешь Лену в холле.

– Ой, подумаешь! – Он скривился на меня, но все-таки вышел в коридор, предварительно постучав к Ленке в ванную и крикнув: – Поскорее!

Я села на постели, прислушиваясь к шуму воды из ванной. Потом встала и проверила дверь. Она была захлопнута. Пятка моя болела неимоверно. Лопнувшая мозоль покрылась грязно-коричневой кровянистой коркой, и всунуть ногу в кроссовки не было никакой надежды. Вот шум воды стих, на минуту воцарилась тишина – это Ленка вытирала голову, а потом включился фен.

Хорошо, значит, ванна скоро освободится.

Я уже в футболке опять завалилась на постель. Вдруг взгляд мой упал на то место, на котором сидел Валерий. Но что это? Под Ленкиной кроватью лежал мужской бумажник. Очевидно, он выпал из кармана куртки, когда Валерий кидал ее. Как не хотелось мне вставать, но все-таки я сползла и вытащила бумажник. Надо отдать его Ленке, а то останутся без денег. Я повертела бумажник в руках. Сбоку высовывался край какой-то плотной бумаги. Я пощупала – фотография. Сама не знаю зачем, машинально отстегнула кнопку застежки и раскрыла бумажник. Старая черно-белая фотография была воткнута в одно из его отделений. Я не смогла удержаться и посмотрела. И тут же удивилась настолько, что вытащила снимок целиком. Фотография была сделана в день свадьбы. Жених был Валерий. Я перевела взгляд на невесту и еще более удивилась. Невестой была Мари – только значительно моложе и с другой прической. Не может быть! Я вгляделась получше. Точно Мари! Тогда что же означают все эти разговоры о погибшей жене? Я рассматривала снимок под разными углами зрения. Девушка с фотографии все-таки была довольно крупной – почти одного с Валерием роста. С другой стороны, Мари сейчас тоже не маленькая. А с возрастом она вполне могла похудеть…

Я заколотила в дверь ванной. Ленка была уже готова.

– Что случилось?

– Смотри! – Я показала ей фотографию.

– Что это??

– Валерий, наверное, выронил. Его бумажник. Ты ничего не замечаешь?

Лена смотрела на фотографию, потом с испугом посмотрела на меня.

– Ты хочешь сказать, что это моя тетка? Но этого никак не может быть. Мари была замужем за французом. Это все знают в нашей семье.

Я снова взяла фотографию у Лены из рук. Снова посмотрела. Теперь девушка на снимке показалась мне действительно только похожей. Но сходство было удивительным.

Лена опять взяла у меня фотографию.

– А Маша красивее этой невесты.

Я не могла не согласиться.

– Она более изящна.

Лена помолчала.

– А я говорила тебе, что первая жена Валерия погибла?

– Вот эта девушка?

– Наверное, она, если она его невеста. Другой не было.

Я уставилась на снимок – лицо под фатой было радостным и безмятежным.

Не знаю, почему я это сказала:

– Никакие несчастные случаи просто так не случаются. Ты, подруга, будь с ним поосторожнее! Знаешь сказку о Синей Бороде?

– Не знаю.

Зачем я сказала о Синей Бороде? Снова началось. ОН пугал меня: «Бойся меня. Я для тебе – Синяя Борода!» – то ли в шутку, то ли всерьез. Боже, – я подумала, как мне было хорошо вчера с Леной! Я ЕГО практически не вспомнала. С ней я была как бы под защитой, с ней ничего не могло напоминать мне о прошлом. И вот сегодня опять… Впрочем, я ведь была сама виновата – зачем сказала о Синей Бороде?

А Ленка и не заметила, что я назвала ее подругой.

– Надо положить фотографию назад.

Тут раздался стук в дверь.

– Лен, ты готова?

Я быстро вложила фотографию и бросила бумажник назад под кровать.

– Давай назад в ванную! Включай снова фен!

В дверь барабанили, будто случился пожар.

На одной ноге, в трусах и футболке я поскакала к двери.

– Что ты стучишь? Ленка сейчас будет готова!

Валерий ворвался в наш номер, как разъяренные болельщики врываются на стадион.

– Вы не находили мой бумажник?

– Еще чего! – Я притворно зевнула и снова залезла под одеяло. Валерий метнулся в сторону окна, стал озираться по сторонам, полез под кровать…

– Вот же он! – Он подозрительно посмотрел на меня.

– Поздравляю, растеряша!

Он придирчиво осмотрел бумажник, но раскрывать при мне не стал. Подошел к ванной комнате.

– Лена, ты скоро наконец?

Лена распахнула дверь и вышла навстречу. Банальное сравнение, но она действительно была свежа, как утренняя роза. Ее волнистые русые волосы струились по плечам, раскрасневшееся то ли от смущения, то ли от горячего воздуха фена лицо казалось таким чистым, таким юным, что я невольно подумала:

«Зачем он, остолоп, таскает с собой эту старую фотографию?»

Валерий мельком взглянул на нее и снова отошел к окну.

– Вон Серж подъехал!

Лена промолчала и покраснела еще больше. Валерий ничего не заметил, он двинулся к дверям.

– Возьми мою куртку! – напомнила я. И Лена без стеснения открыла шкаф.

Валерий, нахмурившись, взглянул в мою сторону.

– Это что, ее куртка?

Лена смутилась:

– Ну, да, а что? Мы же подруги.

Он выхватил куртку у Ленки из рук.

– Никогда не бери чужие вещи. Одевай то, что у тебя есть.

Я не могла упустить момент, чтобы его не уесть:

– По-русски грамматически правильно говорить о себе – не «одевай», а «надевай».

Ленка неуверенно сказала:

– Но мне не хочется надевать этот старый кардиган…

– Ничего. Куртку я куплю тебе сам!

Лена взглянула на меня. Я из кровати пожала плечами. Она секунду подумала, потом решительно надела кардиган и вышла из номера. Валерий, не попрощавшись, потопал за ней. Я встала, закрыла за ними дверь и открыла окно. Мне хотелось, чтобы утренний воздух выветрил из нашей комнаты его запах. Я увидела из окна, как Лену и Валерия встретил симпатичный молодой человек, все вместе они уселись в красивую машину и уехали.

А что сегодня буду делать я? Голова была пустая, как чугунная бочка. Я помахала руками перед своим лицом, чтобы забыть Валерия, его невесту, Ленку и Мари. Мне хотелось разобраться с африканскими бусами, но память отказывалась уже вспоминать. Я не могла сосредоточиться ни на чем. Я посмотрела на часы – почти семь. Я решила поспать еще самую малость и стала закрывать окно. И вдруг с улицы кто-то крикнул:

– Здравствуйте, Таня!

Я высунулась из окна и увидела внизу Михаэля. Над улицей светлело небо, превращаясь из серого в голубое, а вдали на бульварах уже просыпалась жизнь.

– Можно к вам зайти?

Михаэль, в отличие от Валерия, не был мне неприятен. Я пожала плечами.

– Я сейчас поднимусь!

Я закрыла окно и повернулась лицом в комнату. Какой беспорядок! Кровати не заправлены, на стульях одежда… Я сама не причесана и в трусах…

Я натянула джинсы и босая пошлепала к двери. Сколько раз уже за это утро в нее стучали! Чтобы еще не стал стучать и Михаэль, я сама открыла дверь, не дожидаясь, пока подойдет. Вернулась в номер и села на постели, скрестив ноги, как будто занимаюсь йогой. Его почему-то долго не было. Я уже устала сидеть в этой позе. Михаэль постучал не в дверь, а об косяк. Я фыркнула.

– Входите!

Михаэль вошел с букетом ромашек.

– Это вам.

Я остолбенела. Я даже не могла вспомнить, кто мне когда дарил цветы? Мой друг, вот уж точно, не дарил никогда. Но вот когда-то раньше… В памяти возникло: я в пионерском лагере. Моя кровать вдоль окна под шерстяным зеленым одеялом. На окне стоит стеклянная банка, а в ней колокольчики и ромашки.

– Я к вам приходил и вчера, и позавчера, – доложил Михаэль, – но вас не было.

Я по-прежнему сидела в позе йога. Наверное, со стороны это выглядело забавно, если не нелепо.

Он огляделся по сторонам, поискав глазами, куда можно поставить цветы.

На столике стоял пустой стеклянный кувшин.

– Вон туда!

Я слезла с кровати, взяла кувшин, чтобы налить в него воды. Он опустил ромашки. Это действительно было очень красиво – крупные ромашки с яркими вытянутыми листочками и желтой серединкой.

– Вы уже завтракали? – Я не могла найти место для букета. Мне хотелось, чтобы он стоял в комнате как бы для всех и в то же время для меня одной.

Он ответил:

– Я хотел позавтракать с вами. Пойдемте вниз?

Я вспомнила о ноге.

– Не знаю, что надеть. Натерла ногу. – Я никогда не сказала бы так ЕМУ. Если бы он сказал: «Пойдем, позавтракаем вместе», – я молча вставила бы ногу в испанский сапог. И он ничего бы не узнал о моей боли.

– Давайте я посмотрю!

– Вы что, врач?

– Ну, да. Ветеринарный.

Я засмеялась. Наверное, это кстати. Я ведь в последнее время ощущала себя кем-то вроде животного.

Я села на постели, вытянула ногу.

Он осмотрел мою пятку.

– Не двигайтесь с места! Я сбегаю в аптеку. Куплю мазь и лейкопластырь.

– Ну, что вы… – я была смущена. Все-таки неудобно… Но он был уже у двери.

– Никуда не уходите!

– Но можно я пока приму душ?

Он ответил с типично врачебными интонациями:

– Можно! Но дверь не запирайте и пятку не мочите!

Дверь за ним закрылась.

И неужели это я сейчас кокетничала? Танька, ты говорила, что меня любишь? – Я будто услышала голос с небес.

Люблю. Люблю все лживые отговорки, пустые обещания, обидные слова… Еще люблю.

Я прошла в душ.

Танька, тебя что, купил этот немецкий увалень букетиком завалящих ромашек? Ты еще узнай, где он так чисто научился говорить по-русски?

Ленка раскидала свой шампунь, мочалку и мыло. Я собрала это все в пакет, повесила за веревочку на ручку крана.

Ты никогда бы не пошел в аптеку за мазью для меня, сказала я мысленно и отгородилась от зеркала занавеской.

* * *

Серж Валли встретил Лену и Валерия обычной для него улыбкой. Конечно, Лена не думала, что он будет рассказывать Валерию об их прогулке, но все-таки ей было тревожно – как-то они встретятся? И еще ее волновало, как она приедет к Сержу домой, увидит его жену и детей. В общем, состояние Лены было неспокойным. Валерий был мрачен и только из вежливости старался казаться веселым.

– У тебя все в порядке? – спросила его Лена, когда они сели вместе в машину на заднее сиденье.

– Естественно, – снисходительно бросил Валерий. И только Серж, не подавая виду, все так же улыбался им в зеркало.

Они выехали из Парижа и поехали по дороге на Орлеан. Лене все было в новинку. Серж иногда что-то говорил, обращаясь к ним, она почти ничего не понимала из-за шума дороги, но согласно улыбалась, весело кивая. В конце концов, ее везут в гости, почему она должна быть невежливой?

Когда они выехали на скоростную восьмиполосную трассу, ветер налетел на них и стал бешено трепать ее волосы.

– Жаль, что я забыла в номере косынку.

Когда они остановились на бензоколонке, она увидела сувенирный киоск.

– Подождите меня, я куплю себе платок с Эйфелевой башней.

– Я куплю тебе сам. – Валерий обогнал ее и пошел к киоску. Серж Валли повернулся к ней, чтобы что-то сказать. Валерий вернулся и протянул ей пакет. Платок был однотонный и голубой. Почти такой же носила Мари. Лена смотрела на него и не знала, что сказать. Платок ей совершенно не нравился. Случайно она повернула голову в сторону Валли. Тот опустил глаза, и Лене показалось, что он что-то хочет, но не может ей сказать. Решительно она засунула платок назад в упаковку и поехала дальше с развевающимися волосами.

Березки по обочинам дороги, шиповник, поля невысокого подсолнечника и кукурузы… Из любопытства она спросила, на какой широте расположен Париж.

– Широта Воронежа, – прокомментировал Валерий.

– До Гавра столько же, сколько до Луары, – добавил Серж, – и ветер с океана несет прохладу и частые дожди.

– Зато, наверное, в январе тепло?

– Не очень, – ответил Серж. – Гололед и ветер. При минус единице бывает очень холодно.

– Да, – заметил Валерий вполголоса. – А не хотите минус тридцать с ветерком где-нибудь на полигоне в Ашулуке?

– Что-что?

– У нас бывает минус тридцать, – примирительно объяснила Лена. Серж Валли деликатно присвистнул.

Незаметно они проехали Орлеан. Собственно город остался в стороне. Теперь вдоль дороги проносились низенькие виноградники. Кустики томатов и перца иногда виднелись на задах дворов. Лену удивило, что часто помидоры росли в кадках.

– Земля здесь бедная. Известняки, – пояснил Серж.

– Во Франции – и бедная! – шепотом сказала Лена Валерию. – Это в аграрной-то стране. – Как человек старательный, она еще перед отъездом изучила памятку для туриста. Дворы, видимые с дороги, – крошечная поверхность земли, вымощенная песком, камнем или плиткой – пирамидальная туя в горшке, домик для птиц на ветке дерева – вот и весь французский двор. Какие уж тут дачи! Старательность жителей умилила Лену. Каждая пядь земли была вычищена, украшена.

– Здесь, в Блуа, – сказал Серж, когда они уже подъезжали, – у нас дом, доставшийся Катрин по наследству. – Блуа – небольшой городок, но очень известный во Франции. Здесь когда-то родилась Жанна д’Арк. Мы прогуляемся к удивительному замку. В нем жил король Генрих III, и здесь проткнули шпагой герцога де Гиза. Вы слышали что-нибудь про Варфоломеевскую ночь?

– Ну, в общих чертах, – вежливо сказала Лена. – Кое-что урывками. Неприятная история.

– Что же ты, о Жанне д’Арк, что ли, не знаешь? – сердито прошептал ей Валерий.

– Французы тоже, я думаю, не знают об Иване Сусанине, – тихонько ответила она. – К чему притворяться, что мы такие уж знатоки французской истории?

– Да, дети изучают историю в школе, но, по-моему, тут же забывают о ней, – улыбнулся Серж.

Валерий скептически поджал губы, а Лене почему-то захотелось увидеть детей Сержа. Да и познакомиться с Катрин ей тоже было интересно. Как ни формален их визит, но ведь они едут в гости. Обрадуются ли хозяева их приезду?

Они свернули с шоссе на узкую дорогу, по обеим сторонам которой в два ряда росли старые, высокие деревья. Они смыкались кронами над дорогой, и Лене казалось, что они едут по зеленому туннелю. Вскоре начались улицы городка. Неширокие и извилистые, с белыми каменными двух-, трехэтажными домами под старыми черепичными крышами, с небольшими садиками во дворах, они очень понравились Лене. Ставни с изображениями лилий, цветущие герани в ящиках на окнах, над дверями. Металлические резные вывески, старинные звонки – Лене казалось, что она попала в сказку о Коте в сапогах.

– Вот мы и приехали! – сказал Серж, остановившись у большого дома, стоявшего не в ряду улицы, а чуть дальше, особняком. Он вышел из машины и набрал код замка на воротах. Они открылись. Серж въехал во двор и посигналил. Валерий и Лена вышли из машины. Моложавая женщина в легких светлых брюках и лиловой кофточке, улыбаясь, спустилась по наружной лестнице со второго этажа им навстречу.

– Познакомьтесь! Катрин, моя жена, – сказал Серж и ласково обнял женщину, поцеловал ее в щеку. Она на миг прижалась к нему и поспешила к гостям, поправляя на ходу кофточку. Валерий церемонно познакомился с хозяйкой, а Лена, вдруг покраснев, подумала, что ничего у нее с Сержем не будет.

И очень хорошо! И прекрасно! Так и должно быть, – но Лена не могла подавить в себе нелепого чувства какой-то низменной радости от того, что недавно прогуляла с мужем этой замечательной с виду женщины целый вечер и она, эта женщина, не подозревает об этом.

Катрин повела всех в дом. Валерий держался немного скованно, а Лена смотрела по сторонам с жадным любопытством и не могла не отметить, как все было хорошо и удобно устроено в этом старом просторном доме.

Окна со светлыми занавесками были распахнуты навстречу небу и воздуху. Если с утра в Париже было прохладно, то сейчас, почти в полдень, в Блуа было замечательно тепло. Бабье лето в разгаре. Небольшой ветерок шевелил занавески, и было видно, как за островерхими крышами домов на изгибе блестела река и повсюду разливалось ощущение покоя. И Лене вдруг остро захотелось жить так же – спокойно и серьезно, любить своего мужа и верить в счастливую и долгую совместную жизнь с ним. Она искренне сказала Катрин о своем восхищении их домом.

– А где наши дети? – спросил у жены Серж.

– У себя наверху. – На второй этаж вела широкая лестница.

Катрин позвала:

– Дэни! Соланж! Спускайтесь вниз! К нам приехали гости!

Первой появилась девочка. Она бросилась к отцу и повисла на нем.

Будто родители чувствовали, каким именем нужно назвать дочь. Соланж напоминала солнышко. Ее загорелое лицо все, вплоть до глазниц, было покрыто веснушками, что придавало ее круглому личику задорный вид. Она носила модные очки и все время их поправляла – они сползали с ее маленького носика. Соланж была похожа на Катрин.

Даниель же не был похож ни на мать, ни на отца. Он спустился из своей комнаты в наушниках, в шортах, босой и, узнав, что гости приехали из России, сказал, что это, наверное, ужасно далеко. Поздоровавшись с Валерием и Леной за руку, он тут же ушел обратно, к себе наверх. От объятий отца Даниэль уклонился.

Соланж же пропела: «Бонжур, мадам! Бонжур, месье!» – и немного покраснела, когда Лена, крепко пожав ей руку, расцеловала ее в обе щеки.

– Даниэль не хочет стать летчиком? – спросил Валерий, не зная, о чем еще можно спросить в случае, когда сам Даниэль уже скрылся из виду.

– Нет, археологом или журналистом! – ответила Соланж, с любопытством посматривая на гостей. Было видно, что слово «Россия» произвело на нее большее впечатление, чем на брата.

Их пригласили в гостиную. Серж откупорил бутылку вина и стал его разливать по бокалам из простого прозрачного стекла. С обычной своей милой улыбкой он подошел с подносом к Лене, и та, хоть и не хотела сейчас спиртного, не могла отказаться. Она взяла бокал и взглянула Сержу прямо в глаза в первый раз за весь день. Он продолжал улыбаться и вдруг…

Он ей подмигнул! Ласково и весело, но в то же время таинственно, как заговорщик подмигивает заговорщику, рискуя быть пойманным. Лена опустила глаза и сосредоточила все внимание на том, чтобы от растерянности не пролить вино. А Серж уже направлялся к жене. Она взглянула на Катрин. Та улыбалась мужу привычно и спокойно, как, вероятно, улыбалась ему много раз. Лене вдруг стало жарко. Она хотела пригубить вино, но Валерий толкнул ее под руку.

– Хочешь, чтобы они подумали, что ты не можешь подождать минутку?

– За знакомство! – провозгласил Серж.

– За знакомство! – эхом подтвердила Катрин.

Все немного выпили. Лена отошла к окну и встала к нему спиной, оглядывая комнату. Просторная гостиная была наполнена воздухом. Старая мебель красивого, не слишком темного, но и не слишком светлого оттенка не забивала пространство. Из современных предметов был только дорогой телевизор на низкой подставке. Стены украшали картины. Катрин с Валерием уселись на такой же простой, как все вокруг, но очень удобный, мягкий диван. Серж снова начал хлопотать с бутылками. Со двора раздался велосипедный звонок. Лена выглянула вниз. Это Соланж направилась куда-то на велосипеде. Плетеная корзинка была прочно привязана к рулю. Вот Соланж выехала за ворота. Лена обвела взглядом чудесный пейзаж вдалеке, а повернувшись назад – обстановку гостиной. Она подумала, что где-то здесь в доме находится и супружеская спальня. Лена почувствовала себя здесь лишней. Ей захотелось домой.

Серж, будто поняв это, обернулся к ней и улыбнулся ободряюще. И она почувствовала именно в нем, а не в Валерии, оплот покровительства.

– Совсем забыл! Мы же привезли русские сувениры! – Валерий попросил Сержа достать из машины пакет. Они вместе пошли вниз, а Лена и Катрин, оставшись вдвоем, не знали, что сказать друг другу.

«Вы счастливы с Сержем?» – хотелось Лене спросить у Катрин, но она понимала, что такие вопросы не принято задавать.

– Как вам понравился Париж? – наконец, улыбнувшись, спросила Катрин, и Лена ответила искренне, ни минуты не сомневаясь:

– Он чудесен!

– А я не очень люблю Париж, – сказала Катрин, и в глазах ее мелькнуло что-то грустное, какая-то тень. Лена заметила ее, но расспрашивать побоялась.

– Ваш отец, я слышала, живет в Париже?

– Да.

– Вы, наверное, часто к нему приезжаете?

– Не очень.

Катрин опять замолчала. Лена внимательно всмотрелась в ее лицо. Оказывается, Катрин была уже не так молода, как показалось Лене вначале. Она была светлой шатенкой, с темными глазами, с прекрасной фигурой, но теперь Лена могла бы поручиться, что Катрин была значительно старше Сержа, и прекрасный цвет ее лица, и хорошая фигура – все это было результатом упорной борьбы с возрастом.

О чем-то разговаривая (как они умудрялись это делать на разных языках?), со двора вернулись Валерий и Серж.

– Эти подарки для вас! – сказала Лена, принимая из рук Валерия аккуратно запакованную коробку. Она и сама не знала, что в ней находится. Валерий еще в Москве сказал ей, что подарки привезет сам. Тогда Лена согласилась с этим, но теперь, увидев извлеченные на свет божий купленные им русские сувениры – такие продаются и в Париже в лавках на бульваре Сен-Мишель, – набор расписных черно-красно-золотых деревянных ложек с разделочной доской, пожалела, что не взяла этот труд на себя. К счастью, ложки все-таки вызвали у Катрин восхищение. Лена так и не поняла – искреннее или нарочитое.

Во дворе опять позвонили. Это вернулась Соланж. Серж вышел к ней и помог отвязать корзинку.

– Сейчас будем обедать! – Катрин пригласила гостей в столовую. Туда же поднялся с корзиной Серж. Катрин достала из низкого шкафчика скатерть и положила ее на широкий, массивный стол – на вычурных ножках, с красивой полированной столешницей.

– Позволь мне, Катрин! – Серж мягко отстранил ее от стола, взял скатерть и по-женски взмахнул руками: вышитое бирюзовое полотно безукоризненно ровно легло на столешницу. Широкая стеклянная ваза с толстым дном, наполненная водой, тут же оказалась посередине. Ее поставила Катрин.

– Соланж, срежь в саду розы!

Валерий вызвался помочь девочке. Лена услышала, как внизу они вооружались садовыми ножницами. Через секунду Лена услышала голос Валерия, имитирующего звук летящего самолета, и громкий восторженный смех Соланж. Катрин расставляла по скатерти тарелки.

Интересно, она каждый день кормит Сержа на этой скатерти и из этих тарелок?

Из сада явились Соланж и Валерий. В руках у Соланж была корзинка листового салата. Валерий галантно вручил темно-красные розы Катрин.

– Поставьте их в вазу! – улыбнулась она. Серж, явно стараясь всех развеселить, напялил на голову высокий поварский колпак. Интересно, откуда он его взял. Потом он стал рвать листья салата в салатницу.

– Серж обожает готовить, – сказала Катрин.

Лена с восхищением наблюдала, как ловко он сбрызнул зеленую яркую смесь оливковым маслом и еще чем-то розовым. Вот уже им был порезан багет, в салатницу положены разрезанные на четвертинки вареные яйца, консервированные горошек и кукуруза, ломтики помидора и еще какой-то извлеченный из банки овощ, названия которого Лена не знала. Консервированные сардинки были выложены на специальное прямоугольное блюдо, несколько бутылок с красным и белым вином были открыты, стулья расставлены вокруг стола.

– Прошу садиться! – Серж выдвинул стулья дамам, включая Соланж.

Все уселись, но одно место оставалось свободным.

– Где же Даниэль? – не выдержала Лена.

– Он наверху, – улыбнулась Катрин.

– Разве он не будет есть? – удивился Валерий.

– Он еще утром попросил, чтобы обед принесли ему в комнату. Он обожает есть в своей постели. Соланж ему отнесет на подносе, – спокойно сказала Катрин, и Лена поняла, что никто в этой семье не видит в желании Даниэля чего-то особенного.

Однако Соланж не торопилась тащиться с подносом к брату. Она выбирала со своей тарелки сладкую кукурузу. Серж подливал всем вино. Лена заметила, что Валерий, очевидно, не любивший «траву», почти не притронулся к салату. А между тем салат был очень красив: листья были сочные, разных оттенков – и темно-зеленые, и светлые, и красные с багровой каймой, и почти совсем белые. Лена макала их в острый соус и хрустела, как кролик. Катрин одобрительно ей улыбалась:

– Когда Серж бывает дома, он не вылезает из нашего огорода. Этот салат он вырастил сам. А маринованная морковь – его шедевр и слабость! – С этими словами она поставила на стол еще один салатник с аккуратно уложенными столбиками одинаковых маринованных морковок. Лена выразила восхищение. Серж подал большие тарелки к горячему блюду. Катрин открыла привезенную Соланж корзинку.

– Ах, какой запах! – втянул воздух носом Серж.

– Фирменное блюдо – телятина! – объявила Катрин, накладывая на тарелки пахучее, горячее мясо. Серж достал из корзинки соус к мясу в специальном соуснике с крышкой и плетеную коробку. В ней, в салфетках, оказался жареный картофель.

– Это что, из «Макдоналдса»? – шепнул Валерий на ухо Лене.

– Когда приезжает Серж, я заказываю еду в нашем любимом ресторане, – улыбнулась Катрин. – Невозможно вкуснее приготовить телятину, чем это делает месье Гомез, шеф-повар. А соус у него просто бесподобный!

Валерий попробовал мясо.

– Действительно вкусно. Но Лена потренируется и приготовит не хуже. Правда, Лен? – он взглянул на Лену. Она только пожала плечами в недоумении.

Серж сказал:

– За наших русских друзей!

– За вас и ваш прекрасный дом! – хором ответили гости.

Телятина была на редкость нежной и сочной.

– Даниэль, наверное, голоден! – через некоторое время осторожно сказала Лена. То, что мальчик сидит один там, наверху, ее немного смущало.

– Он спустился бы, если бы проголодался, – сказала с набитым ртом Соланж. Катрин, не торопясь, поставила на поднос тарелки с едой и отправила Соланж наверх.

– Спроси его, хочет ли он десерт? – крикнула она дочери вдогонку.

– Думаю, что не хочет! – ответила Соланж уже сверху. – Даниэль мне вчера сказал, что не будет больше есть сладкое.

И десерт оказался замечательным – пирог с яблоками и взбитыми сливками.

– Лена, ты должна обязательно взять рецепт у Катрин! – сказал Валерий.

– О, я его не знаю, – улыбнулась та. – Я всегда покупаю десерт в кондитерской.

Лицо у Валерия вытянулось:

– А моя мама раньше по праздникам делала торт «Наполеон», – неизвестно к чему сказал он.

– «Наполеон»! В Москве! Это забавно! – сказала, спускаясь со второго этажа, Соланж, явно подражая взрослым. Валерий не стал ей пояснять, что его родители живут не в Москве.

– Мы можем передохнуть немного, а потом отправимся гулять, – предложил Серж. – Мы с Катрин покажем вам замок.

– Отлично! – сказала Катрин, хотя Лена могла бы дать голову на отсечение, что после обеда ей хотелось бы отдохнуть.

Поблагодарив хозяев, гости встали из-за стола. На втором этаже дома оказалась еще одна гостиная, практически пустая. Только старый диван, обтянутый кожей, да такой же старый книжный шкаф, набитый старыми книгами, стояли у стены. Кофе было решено для экзотики выпить здесь, в этом зале. Окна здесь были расположены на другую сторону – в город, и со второго этажа прекрасно были видны разбегающиеся вниз улочки. И всюду над ними – красные черепичные крыши домов.

– Нет ли у вас подзорной трубы? – спросил Валерий.

Тут же нашелся старый бинокль в потрепанном кожаном футляре. Лена с Валерием по очереди стали смотреть. Улицы городка сбегали вниз, к реке. Окна во многих домах были открыты. На подоконниках стояли обыкновеные герани в горшках, зеленый плющ поднимался с земли и увивал и стены, и крыши, и деревянные ставни окон. Людей почти не было. Только в единственном доме, в небольшом окне под самой крышей Лена увидела девочку, ровесницу Соланж, в красном платье и блестящих стеклянных бусах. Девочка сидела в темном проеме окна и, задумавшись, подперев щеку рукой, с грустью смотрела вниз, на улицу.

– Как картина в раме. Подумать только, какая она печальная! Считай, на другом конце земли, а и у нее свои хлопоты, проблемы! – изумилась и даже умилилась Лена, и ей захотелось приблизиться к девчушке, приласкать ее, погладить по темным волосам и утешить. Но оказалось, что окно было очень далеко – так велико было разрешение у бинокля.

– Серж, это – военный бинокль?! – спросил Валерий, внимательно рассматривая вещицу. Но Сержа уже не было в комнате. По звяканью посуды внизу можно было догадаться, что он там занимается послеобеденной уборкой.

– Это мой прадедушка воевал, – сказала Катрин.

– Неужели при Наполеоне? – вырвалось у Лены. Валерий взглядом показал ей на бинокль, и пока Катрин не видела, выразительно постучал себе по виску: мол, ничего не соображаешь.

Лена смутилась.

– На Первой мировой, – вздохнула Катрин. – Но мой прадедушка уцелел. Собственно, этот дом, в котором мы живем, и есть его дом. В комнатах детей есть портреты всех наших предков. Ребята сами так захотели.

– Можно нам посмотреть?

– Я думаю, да.

Все вышли в коридор, и Катрин постучалась в ближайшую дверь.

– Соланж! Можно к тебе войти?

Соланж сама появилась в дверях, любезно распахивая их навстречу гостям. Ее комната была такой же веселой и светлой, как и она сама. Куклы в старинных одеяниях – в платьях с кринолинами, с кружевными воротниками, в плащах с капюшонами, в париках – висели на стенах, прикрепленные в шахматном порядке.

– Соланж играет в детском итальянском театре, – с гордостью заметила Катрин. – Они там сами мастерят наряды.

– Можно посмотреть фотографии дедушки и бабушки? – спросила Лена.

Соланж тут же встала и с видом экскурсовода вытащила из ящика стола красивую коробку. В ней были аккуратно сложены фотографии в старинных рамках. Мужчины на них были с тросточками, в костюмах и галстуках. Некоторые держали в руках шляпы-котелки. Дамы выглядели не роскошно, но «прилично», в скромных длинных платьях, в более поздние годы – тоже в костюмах и маленьких шляпках.

– Кем были ваши предки? – не удержался, спросил Валерий. Лена подумала – мелкими буржуа.

– Их можно назвать фермерами, – ответила Катрин. – За городом прадедушка сумел купить участок земли. Посадили небольшой виноградник. Вся семья трудилась на нем. Потом дети выросли, занялись кто чем. Но на первом месте была торговля. До сих пор младший брат моего отца держит у нас в городе винный магазин.

– А ваш отец?

– Он пошел на государственную службу. Хотя в шестидесятые годы, – тут Катрин мило улыбнулась, – он был ярым революционером! Теперь он сам вспоминает о том времени, смеясь.

И снова Лена заметила, что мимолетная тень пробежала по лицу Катрин, когда она говорила об отце.

Тем временем они подошли к комнате Даниэля. Тот вовсе не торопился им открывать.

– Мы хотим посмотреть портрет дедушки! – мягко сказала Катрин, постучав снова. Наконец что-то щелкнуло, и замок открылся автоматически. Боже, что творилось в комнате Даниэля! На полу и на столе засыхали остатки недоеденных трапез по меньшей мере трех предыдущих дней. Кровать представляла собой некое сооружение, напоминающее то ли старинный балдахин, то ли корабль под парусами. Книги, диски, смятые журналы, старые тапочки и новые ботинки – все это было навалено прямо на нее и на пол. В самой середине постели на подушках возлежал сам хозяин и недовольно блестел на вошедших квадратными стеклами очков.

– Мы на минуту, – извиняющимся тоном сказала Катрин.

«Моя мама сгорела бы со стыда, если бы кто-нибудь увидел такой беспорядок», – подумала Лена. Катрин спокойно обвела взглядом комнату:

– А где портрет прадедушки?

– Вот он! – недовольно показал мальчик на стену пальцем и пробурчал в сторону матери: – Я ведь просил меня не беспокоить!

Лена и Валерий остановились у самого порога, боясь ступить на середину комнаты. Напротив кровати Даниэля висел небольшой плакат с изображением какого-то рокера с гитарой и на мотоцикле.

– Ах, да! – Катрин, осторожно обходя подносы с остатками завтрака, подошла к стене и перевернула плакат обратной стороной. Зрителям предстал застекленный кусок белого картона с рисунком по нему черным карандашом. Верхнюю часть широкого, молодого лица с подкрученными усами скрывала лихо надетая на лоб шляпа-котелок. В глазах проблескивало что-то семейное, присущее лицам Катрин и детей. Это и был портрет прадедушки, написанный, что привело в изумление Лену, самим Модильяни в Париже в 1910 году.

– Они были знакомы?

– Да-да. Прадедушка тоже баловался живописью. Но до дружка Моди ему было далеко, и он быстро оставил свое увлечение. Но вот у Даниэля явно наследственные склонности к богемной жизни! – Катрин улыбнулась и потрепала сына по голове: – Пойдешь с нами гулять?

Даниэль только презрительно хмыкнул. Лена, взглянув на Валерия, заметила на его лице признаки недоумения.

Когда они попятились к дверям, Даниэль даже и не подумал вылезти из постели, чтобы попрощаться. Катрин аккуратно повернула рисунок назад к стене. Помахала сыну.

Вся компания вышла из комнаты.

– Все-таки странно, что взрослый парень развел такой свинарник и никто не заставит его там убрать, – заметил Валерий, когда они на минутку остались с Леной одни – Катрин вышла переодеться к прогулке.

– Наверное, у него переходный возраст, – сказала Лена.

– Сдать бы его в казарму. Научился бы там заправлять койку в линеечку! – пробурчал Валерий, глядя в окно. Несколько лодок с отдыхающими двигались по реке вверх или вниз по течению.

– Вот твой сын вырастет, ты его и сдашь! – сказала Лена.

– Да уж будь спокойна, такой свинарник развести я ему не позволю!

Из кухни доносились веселые голоса Катрин и Сержа. Вот они вышли к гостям, готовые к прогулке.

– Не хотите, чтобы Даниэль стал военным? – спросил Валерий.

– Еще есть время подумать, – улыбнулась Катрин.

– Мы на него не давим, – сказал Серж. – Чем больше давление, тем больше сопротивление, не так ли?

– Я своего сына обязательно сделаю летчиком! – произнес Валерий.

– Если он захочет, – добавила Лена.

– Кто его будет спрашивать?! Не захочет, заставим! – улыбнулся Валерий, но Лена не поняла, сказал он это всерьез или в шутку.

Соланж передумала идти с ними и добровольно вызвалась отвезти назад в ресторан использованную посуду. Серж с Катрин и Валерий с Леной отправились гулять вчетвером. Осматривали прелестный замок, в который пришла к королю Жанна д’Арк с предложением спасти Францию; смотрели на прогулочную повозку под лиловым балдахином, запряженную парой белых лошадей. Лену удивило, что родители вместе с детишками весело махали из повозки прохожим: кто руками, кто разноцветными флажками, а незнакомые люди с улыбками махали им в ответ, будто в повозке катались их собственные дети, а не чужие туристы. Ей тоже захотелось прокатиться. Катрин и Серж ее с удовольствием поддержали. Повозка оказалась широкой, будто небольшой автобус. Они уселись попарно – Валерий рядом с Катрин, она с Сержем. Потом к ним подсели другие пассажиры. Серж незаметно для остальных погладил ее по руке. Лена от этого волновалась всю прогулку.

И еще попутно ей лезло в голову, что, когда они уходили, Катрин кому-то позвонила и дала распоряжения по хозяйству: привести в порядок все комнаты, кроме детских, подмести дворик перед домом. Помыть машину.

«Катрин не работает, – думала Лена, – не готовит, не убирает, не возится в огороде, чем же она занята целый день?»

Лена изучающе вглядывалась в лицо Катрин, та ей вежливо улыбалась, но улыбка Катрин казалась Лене таинственной и немного грустной. Лена подумала, что как бы ни сложилась ее собственная жизнь, но жить так, как живет Катрин, ей уж точно не придется, и было непонятно – хорошо это в принципе или плохо. И еще вспоминалось Лене, как Валерий сказал: «Не захочет, заставим…»

* * *

Пока в Блуа катилась повозка, я ожидала Михаэля в своем номере. И он пришел. Просто пришел, как самый нормальный человек, не опоздав, не обманув, не вывалив на меня море всяких отговорок и экивоков.

– Ну, давай сюда твою ногу!

Я ожидала боли, но больно не было – Михаэль ловко обработал мою рану, приклеил пластырь.

– Ну, вот и все! Теперь нога будет спасена!

Не знаю, что со мной в этот момент произошло. Огромная волна благодарности, водопад нежности, озеро умиления вдруг всколыхнули и затопили мою, непривыкшую к ласке душу. Конечно, я понимала, что он не сделал для меня чего-то особенного, и океан моей признательности был вовсе несоразмерен его небольшой услуге, но со мной никогда никто так нежно не обращался. Я потянулась к его руке, схватила ее, притянула Михаэля к себе и стала покрывать поцелуями его лицо, руки, шею… Я была как безумная. Я закрыла глаза, чтобы не видеть его лицо. Закрыла специально, чтобы не натолкнуться на его удивление или еще хуже – на отвращение к моей внезапной, слюнявой нежности. Мне непременно был нужен кто-то, кому я могла бы показать, что я – женщина, что я хочу любить, что я хочу и умею ласкать мужское тело, что я хочу в ответ получать ласку. И я буквально сбила Михаэля с ног, затопила его потоком поцелуев. Моя выплеснутая на него энергия была равна огромной силе артериальной крови, пробивающей себе каналы сквозь толщу тромба. Этим тромбом была моя прошлая любовь, а энергией – нежность, которую я вдруг почувствовала к Михаэлю.

Я не помнила, как мы оба оказались раздеты. Инстинкты природы работали за меня. Я очнулась только тогда, когда уже лежала без сил, как во сне или, вернее, в бреду, с ощущением бессилия во всем теле, а горячие влажные поцелуи Михаэля обжигали мне щеки. Я открыла глаза и ужаснулась. Чужое лицо склонилось надо мной. Я это лицо не узнала – в тесной близи все лица кажутся чужими. Лицо не улыбалось. Оно смотрело на меня с тревожным вниманием, даже с любопытством.

– Тебе было хорошо? – спросил этот чужой человек.

Я не ответила.

Он чуть отодвинулся от меня. Повторил:

– Хорошо тебе было?

Тяжелые шестеренки, маховики стали медленно вращаться в моей башке, как в тот день, когда Лена впервые спросила меня, хочу ли я поехать в Париж. Я сообразила: для него это был всего лишь очередной акт с незнакомой, немного взбалмошной женщиной.

Мне захотелось размозжить чем-нибудь тяжелым это незнакомое лицо. Но все-таки какая-то часть моего мозга, видимо, еще остающаяся живой и способной соображать, заметила мне, что этот человек ни в чем передо мной не виноват. Я сама ввергла его в пучину моих нереализованных страстей и удушающих комплексов. Я сказала:

– Да, было хорошо. Но теперь – уходи.

Он удивился:

– Но как же? Мы ведь хотели вместе позавтракать? – Он потянулся куда-то, пошарил на тумбочке, посмотрел на табло своего мобильного телефона. – Завтрак еще не закончился.

– Нет. Уходи, – сказала я, закрывая глаза и поворачиваясь к нему спиной. – Я не пойду с тобой завтракать. И вообще, никогда не приходи ко мне больше.

Я не слышала, а чувствовала, как он помолчал несколько секунд. Потом поверхность кровати немного поднялась – это он встал. Я не смотрела в его сторону, но будто видела: он одевается. Потом он снова присел рядом, на край – зашнуровывал ботинки. Потом раздались шаги, они стали удаляться, и тихо захлопнулась дверь. Я осталась одна. Я еще полежала. Потом вдруг резко вскочила и села на постели. Обвела взглядом комнату – она была пуста. Холодный, скучный свет падал из окна – это солнце закрыла одинокая туча. Бешенство напало на меня. Я встала на четвереньки и стала крушить постель – она не поддавалась. Головные валики – это не подушки, их можно бить, но нелься скомкать, поднять, вонзить в них кулаки, бросить на пол. Я переключилась на одеяло. Я пинала это невинное создание рук человеческих, я сжимала его, будто мяла тесто, я рычала, рвала углы зубами, я бесновалась, обливаясь потом, не помня себя. Наконец я бросила одеяло на пол, свалив со стола стеклянный кувшин с принесенными мне ромашками. Вода пролилась, замочив ткань, ромашки выпали, но кувшин не разбился. Я опомнилась. Подняла кувшин, подняла одеяло, отжала мокрый конец, развесила сушиться на стуле. Потом собрала ромашки, сломала их стебли и отнесла в ванную комнату в мусорную корзину. Потом я вернулась в комнату и повалилась навзничь на кровать поперек, без подушки, без валика, без одеяла. Кровать еще хранила чужой запах. Запах был мне одновременно и приятен, и невыносим. Он свидетельствовал о моем предательстве. Я снова встала, подошла к тумбочке, открыла банку с растворимым кофе, понюхала – так делают в парфюмерных магазинах. Мне бы больше хотелось пожевать кофейные зерна, но в номере их не было. Я поставила банку рядом с собой, снова легла на постель. Закрыла глаза.

«Что же, Танька, – услышала я вдруг знакомый голос с небес. – А ведь ты сейчас поступила как обыкновенная шалава!»

Я молчала.

«Да, дружок! – ЕГО голос будто надо мной издевался. – Это и есть самое что ни на есть настоящее предательство!»

Я не отвечала, но слезы сами вдруг полились из моих глаз.

«А как красиво ты хотела все изобразить! – Голос напирал на меня, он давил, обвинял, разрастался, заполнял мое существо. – Я уж тут чуть было не уписался от умиления: Танька едет в Париж для того, чтобы повидаться со мной, вспомнить меня. Подышать со мной одним воздухом! Какое благородство! Какая красота души! А свелось все к банальному…»

– Ты не смеешь так говорить! – шептала я куда-то в направлении окна. – Я действительно так по тебе скучала! Я до сих пор скучаю по тебе. Я скучаю по твоему телу. Я даже тоскую по той несправедливости, с которой ты поступал со мной.

«Какая же в моем отношении к тебе несправедливость? – удивился голос. – Ты получала, что заслуживала».

– Неправда! Неправда! – я от слез теряла силы к сопротивлению. – Я ни разу тебе не изменила за все годы! И за те, что была с тобой, и за те, что ты был не со мной, и даже за те, что я была уже без тебя…

«Что же, милая, уповать на прошлые заслуги! Сегодняшний эпизод все перевешивает!» – ОН все издевался надо мной, все потешался, все ерничал…

– Это нечестно! Это вышло случайно! У меня просто не осталось сил, чтобы быть одной! – Я и сама не поняла, как из меня выскочили эти слова. Голос как будто даже обрадовался:

«Вот это ты правду сказала, что у тебя больше не осталось сил. Ну так надо оценивать силы, прежде чем брать на себя тяжелую ношу. К тому же я тебя ни о чем не просил».

– Не просил? – Я вдруг села на постели. В моей памяти будто открылась некая запрятанная коробка. И эпизоды моей прошлой жизни стали выскакивать из нее один за другим. – Не просил? – я уже говорила громко, вслух и смотрела в окно, будто именно там, в сером небе, находился тот, к кому я обращала свои слова. – Значит, это не ты просил меня провезти в этих чертовых бусах какие-то бумажки, то порошки… Значит. Это не ты просил меня рискнуть разок, ради тебя. Только один разок ради тебя. Но потом эти разы становились все чаще. Да, с тобой в Париж я ездила только раз. Но ты возил меня по Москве. Возил с собой в Питер, еще куда-то, и каждый раз я надевала на себя эти бусы. И когда мы приезжали, ты часто оставлял меня одну – уставшую, голодную. Хватал эти африканские мерзости и куда-то уносил. Потом возвращал мне их, уже не такие тяжелые, как раньше, и заваливался спать. А я смотрела на тебя, спящего, и думала, что я могу сделать для тебя что угодно. Лишь бы ты снова и снова просил меня: «Танька! Давай съездим с твоими бусами еще разок!» Я одна любила тебя так, как больше никто не любил.

«Откуда ты знаешь, что никто?»

– О любви судят не по словам, а по делам. Больше, чем я, для тебя никто ничего не делал. Я даже сама себе приказала не вспоминать, что фактически ты использовал меня как связную. Как глупую закланную овцу, которая за тебя пойдет в тюрьму и даже на Голгофу…

«Ну, это уже гордыня! Максимум, что ты бы получила – это пять лет. А если бы хорошо себя вела. Тебя бы выпустили как ранее не судимую по амнистии. Подумаешь, пять лет, если любишь!»

– Ты подлец! – крикнула я.

«А еще говорила, что ты МЕНЯ любишь. Любовь нужна была прежде всего тебе самой…»

Я обессиленно замолчала. У меня больше не было аргументов. Туча в окне ушла, и я снова увидела чистое небо. Все-таки в этот мой приезд погода в Париже была замечательная.

А не вскрыть ли вены, пока Ленка не вернулась? – мелькнула мысль. Где-то по краешку сознания прошло видение площади перед моргом у Нотр-Дам. К тому же я не хотела портить Ленке дни перед свадьбой. Нет! В Париже оставалось быть три дня, с самоубийством можно было и подождать, по крайней мере, до возвращения в Москву. Уж если приспичит, можно это дело обделать потихоньку и дома. Так сказать, не отходя от кассы…

Мне захотелось есть. Я вытерла слезы. С сожалением подумала, что завтрак я пропустила – не хватало еще встретить внизу Михаэля. Я влезла в юбку, взяла свое новое пальто. Оно нравилось мне все больше. Умываться, краситься, причесываться не хотелось. Я помотала головой, чтобы дать волосам свободу. Сойдет и так. Я подошла к окну, чтобы его закрыть. Сверху мне подмигнуло осеннее солнце. Совсем как мой друг – он любил отпустить мне парочку гадостей, после чего чувствовал себя превосходно.

– Свинья! – вдруг сказала я прямо солнцу и с силой захлопнула окно. Несколько прохожих, случайно проходивших мимо гостиницы, с удивлением на меня посмотрели. Я извинилась. Они поняли, что ничего со мной не случилось, и пошли дальше, каждый к своей жизни.

* * *

Тем временем повозка катилась по будто игрушечной улочке, уставленной магазинчиками и уютными кафе. Почти в каждом окне красовалось изображение королевской лилии, а у каждого входа – деревянная кадка с цветущим в ней олеандром. Георгины, розы, фиалки образовывали огромную круглую клумбу в центре крошечной площади, так что казалось, будто площадь существует для того, чтобы все могли любоваться цветами. Повозка сделала по площади круг и снова подъехала к замку.

– Ну, теперь в кафе! Здесь готовят очень вкусный кофе, – предложил Серж. Катрин по-прежнему ласково улыбалась, и было непонятно, хочет она в кафе или нет. Валерий был готов следовать за ними, но Лена, выбравшаяся из повозки последней, все не могла отвести взгляда от потрясающей красоты замка с двумя эмалевыми барельефами перед въездными воротами – на одном из них женщина в мужском костюме с королевским флагом ехала на белом коне. На другом был изображен король – с лицом, выражающим брезгливость и обещающим предательство. Перед замком полукругом расстилалась небольшая площадь, а дальше, за ней, к берегам Луары спускался город. И в глазах рябило от черепичных крыш.

– Давайте еще погуляем здесь! – сказала Лена и вдруг наткнулась на скучающий, равнодушный взгляд Катрин: та в этот момент на долю секунды перестала следить за собой. Лене стало не по себе – незваный гость хуже татарина. Она посмотрела на остальных. Серж улыбнулся ей, а Валерий сказал:

– Мы тут посидим, – он пригласил Катрин присесть на нагретые за день камни бордюра, за которым был виден город. Но Серж сказал:

– Смотрите, Лена! Старинный фонтан. – И повел ее в глубь площади.

Чаша фонтана без воды, с низким ободом из того же камня, что и бордюр, окаймляющий площадь, лежал прямо перед ними. Он был почти разрушен, а на дне его лежали сжавшиеся серые листья – следы летней засухи. Серж мягко сказал:

– Это мой любимый фонтан.

Она наклонилась – на одном боку чаши, выбитый из камня, на нее смотрел сидящий дикобраз. Он повернулся к ней в профиль и косил из глубины столетий хитрым глазом.

– Боже мой! Он как живой!

Оказывается, Валерий и Катрин подошли к ним сзади.

– Дикобраз – символическое животное той династии, что построила замок, – сказала Катрин заученным тоном.

– Ему преположительно столько же лет, сколько и Джоконде, – сказал Серж. Он наклонился и погладил каменное животное.

Дикобраз был стар и лыс. Он вытягивал вперед морщинистую шею и царапал землю когтями. Длинные острые иглы на его спине свидетельствовали о его мощи.

– Это действительно старинный фонтан, – сказала Катрин. – Пока у города нет денег, чтобы привести его в порядок. Может быть, когда-нибудь он опять заработает. Если откроется благотворительный фонд, я с удовольствием дам деньги на его починку.

– А деньги не украдут? – вырвалось у Валерия.

Видно было, что Катрин удивилась его вопросу:

– Как же украсть? Фонтан не иголка! Сразу видно – работает он или нет.

Лене стало неудобно:

– У нас русское мышление, – сказала она. Валерий толкнул ее в бок.

– У нас в России сейчас процветает коррупция… – промямлила Лена и поняла, что сказала еще хуже. Валерий так и впился в нее взглядом.

– Во Франции тоже встречаются такие явления, – спокойно отозвался Серж. – И очень много злоупотреблений было во время революции.

– Особенно по части отрубания голов! – прибавила Катрин и снова улыбнулась.

– Франция стара, как этот дикобраз, и мудра от пережитого. У вас еще все впереди, – сказал Серж, имея в виду Россию. Лена увидела, что Валерий еле сдержался, чтобы не ответить ему чем-то резким.

– Пойдемте в кафе! – снова предложила Катрин. Они покинули площадь, вышли на улицу и остановились перед небольшим зданием с широкими, зеркальными витринами. – Я уже говорила вам, что семья моего дяди занимается виноторговлей. Вот их магазин и при нем небольшой дегустационный зал.

– Как идут дела? – поинтересовался Валерий.

– Неплохо, – улыбнулась Катрин. – У хозяев заключен договор с туристическими фирмами, и все гиды приводят туристов сюда.

– Хотя в магазинчике по соседству можно купить вино не хуже, но дешевле, – заметил Серж и, все так же улыбаясь, посмотрел на жену.

– Бизнес есть бизнес, – сказала она. – Здесь вино можно попробовать. И бутылки упакованы в подарочные коробки. – Лена поняла, что она не просто так привела их к магазину своих родственников.

– Мы обязательно купим здесь вино на память, – сказала она. – И, когда откроем бутылки в Москве, будем вспоминать вас и ваш чудесный город.

Катрин улыбнулась и открыла перед ними дверь. И они вышли через час, нагруженные пакетами, коробками и коробочками, провожаемые до порога родственниками Катрин.

– Печенье в дорогу! – прибежала еще девочка лет восьми и протянула Лене фирменный пакетик. Лена пожалела, что ей нечего подарить в ответ.

– Не волнуйся, они на нас сделали хороший бизнес! – шепотом успокоил ее Валерий.

– Катрин, это для вас и Сержа! – Лена передала часть пакетов своим французским друзьям. – Откройте это вино в Новый год! И тогда, через огромное расстояние, вы почувствуете наш привет вам и нашу любовь!

– О-о! – Катрин все-таки смутилась, а Серж внимательно посмотрел на Лену.

Минута для прощания была выбрана подходящая. И как ни предлагали хозяева остаться у них ночевать и ехать в Париж рано утром, Валерий твердо стоял на своем. Утром ему уже надо было быть на аэродроме. Наши самолеты улетали в Москву.

Как настойчиво Серж ни предлагал отвезти гостей назад в Париж, ими было решено самим добираться на поезде.

– Дорогу из Парижа на аэродром я уже знаю хорошо, – сказал Валерий. – Только проводите нас на вокзал, чтобы мы не уехали куда-нибудь в Ниццу.

Все засмеялись, а Лена решила, что Катрин, наверное, восприняла их отъезд с облегчением.

«Что же ее все-таки тяготит?» – думала она, но не могла найти ответа. На минутку они снова вошли в дом за своими вещами.

«А я ведь, скорее всего, больше сюда уже никогда не приеду, – Лене стало грустно от этой мысли, – …и никогда больше не увижу ни Катрин, ни Соланж, ни Сержа, ни даже этого сердитого мальчика Даниэля…»

Когда они расставались, Лена крепко поцеловала Соланж, поблагодарила Катрин. Она надеялась, что Серж один пойдет их провожать, но Катрин не оставила мужа.

Поезд был серебристый, похожий на длинную змею. Оставалось еще несколько минут до отправления. Уже были выкуплены билеты, пожаты руки, озвучены последние пожелания здоровья и счастья. Пора было садиться. Лена и Валерий прошли за заградительный отсек на перроне. Катрин и Серж остались снаружи. Лена дошла до своего вагона и остановилась, чтобы в последний раз обернуться и махнуть рукой на прощание. Но Катрин и Сержа уже не было у барьера. Они уже отвернулись от поезда и удалялись в глубину вокзального пространства. Она увидела, как Серж взял Катрин под руку и, наклонившись к ней, стал что-то говорить.

– Заходи, опоздаем! – подтолкнул ее Валерий, она переступила через еле заметную щель, отделяющую пол поезда от перрона, и, как только они нашли свои места, серебристая змея тут же тронулась, почти мгновенно набрав скорость. И одновременно с тем, как ее спина вместе с набором скорости все крепче вжималась в спинку сиденья, Лена чувствовала, как с нее слетают, как сухие листья у фонтана, воспоминания и сожаления об этом чудесно проведенном дне. Она впомнила удаляющиеся фигуры Катрин и Сержа и ощутила радость, что вот сейчас, оставшись с Валерием, она может расслабиться рядом с ним, поболтать, посплетничать, в общем, сделать все те простые и простительные вещи, которые делают все люди, возвращаясь из гостей.

Из-за большой скорости пейзаж за окном стал неразличим. Лена опустила шторку и посмотрела на Валерия. Он сидел рядом с ней, плотно сжав губы, прикрыв глаза. Она подумала, что он спит.

Ей захотелось достать зеркальце, чтобы подкрасить глаза. В дорожной сумке куда-то задевался ее тюбик с тушью для ресниц. Нужно было выложить из сумки разные мелочи, чтобы легче было отыскать маленькую косметичку той самой французской фирмы, в которой мы вместе с ней работали. Фирма снабжала своих сотрудников к праздникам всякими мелочами собственного изготовления. В этих хлопотах выскользнул на пол шелковистый и поэтому скользкий платок – его утренний подарок. Она осторожно спустила с колен сумку, чтобы поднять его. Но Валерий, оказывается, не спал. Он сам наклонился и подал ей платок. Она улыбнулась, взяла его. Вот отыскались и тушь, и зеркальце. Спать ей не хотелось, надо было скоротать время. Она огляделась по сторонам – ничего интересного: поезд выглядел изнутри, как длинный самолет. В отдалении дремали самые обычные пассажиры. От скуки она подкрасила ресницы, примерила платок. Его бледный оттенок опять ей не понравился. Она повязала платок, как бандану. Ну, так еще было ничего.

– Ты не умеешь его носить, – вдруг она услышала голос Валерия. Он смотрел на нее из-под полуприкрытых век. – Его надо повязать по-русски, как носит Мари.

Лена посмотрела на него внимательнее. Ни нежности, ни любви – ничего, что отличает выражение влюбленного человека или, уж по крайней мере, жениха, не было на его лице. Только усталость и холодное раздражение. Что-то вдруг всколыхнулось в ней – протест и желание заявить о своих правах, восстановить свой статус невесты.

– За сегодняшний день ты меня ни разу не поцеловал, – сказала она.

– Я устал. Поездка меня утомила.

– Тебя? Привыкшего к гораздо большим нагрузкам?

– Я привык нагружаться по делу, а не заниматься самоуничижением.

– Чем? – Лене показалось, что он сказал недостаточно разборчиво.

– Тем, что ты слышала. Самоуничижением!

Она не поняла, о чем он говорит.

– Ты так шутишь?

– Нисколько. – Он приподнялся на своем месте и теперь смотрел на нее, как строгий институтский преподаватель. Губы его сжались в одну тонкую бледную нить. Рыжеватые волосы, которые он зачесывал назад, растрепались. Ей захотелось поправить их. Она протянула руку, но он уклонился.

– Я думал, ты описаешься от умиления, такой ты расточала елей перед этими французами. – Лена остолбенела от неожиданности.

– Я просто была вежливой. – В первый раз он разговаривал с ней в таком тоне. Она хотела думать, что это недоразумение.

– Серж и Катрин пригласили нас в гости. Они были нашими хозяевами, такими милыми, любезными…

Он стоял на своем:

– Ты вела себя так, как будто мы занимаем по отношению к ним унизительное положение! Как будто мы – какие-то недоумки, приехавшие из Африки, только что слезшие с дерева. Мы! Да они с завистью смотрят на нашу технику. Мой самолет…

– При чем тут самолет? – Лена никак не могла его понять.

– Да при том, что мы соревновались с ними на полетах!

– Ты что же, их гостеприимство мерил достоинствами твоего «Су»? Ты думаешь, что, если бы твой самолет был хуже «Миража», Серж не пригласил бы тебя в гости?

– Ты что, не понимаешь? – прошипел он. – Серж никогда не пригласил бы в гости ни тебя, ни меня, если бы ему это не приказали. И я не поехал бы к нему, если бы это не входило в программу нашего визита.

«Тогда, вечером, меня он пригласил без приказаний», – подумала Лена. Ей стало очень горько. Ей важно было знать мнение Валерия о чужой семье, ведь им только предстояло устраивать свою. Лену интересовало все – и устройство их дома, и отношения с детьми, и отношения между самими Сержем и Катрин. Но Валерий будто не понимал этого. Он ужасным тоном продолжал читать ей нотацию:

– Ты должна всегда помнить, что летчики в небе не играют в игрушки. Как бы мы ни пожимали друг другу руки, на самом деле мы с Сержем больше противники, чем союзники. Ты должна была быть дипломатом, держаться нейтрально. А от тебя только и было слышно: то у нас коррупция, то у нас еще что-нибудь. Можно подумать, у них коррупции нет! Прицепилась к какому-то фонтану. «Как это мило! Как замечательно! Ах! Ах! Ах!» Можно подумать, ты в жизни не видела ни одного фонтана, кроме их разбитого корыта с облезшим дикобразом!

– Послушай, ты несправедлив, – Лена чувствовала себя будто загнанной в клетку. – Ты только вспомни хотя бы этих детишек, что катались с нами в повозке! Какие открытые, чудесные у них лица! На улицах никто не плюет, не кричит, не пьет пиво и не матерится! Вспомни, какой чудесный дом у Катрин! Без всех прибамбасов российского богатства! Без золоченых люстр, без наборного паркета, без мраморного камина, хотя камин в доме есть, ты заметил? Он был в кухне! И какая в этом доме чудесная атмосфера!

– Да уж, атмосфера лучше некуда! – скривился Валерий. – Распустили белоручек, теперь не знают, что с ними делать! Не могут справиться с сопливым подростком! Пару раз дали бы ему ремня – быстро б навел порядок не только в своей комнате, но и во всем доме!

– А может, они уважают его достоинство? – тихо спросила Лена, но в голосе ее послышались твердые нотки.

– А ты называешь достоинством сидеть в таком свинарнике? Между прочим, нам с тобой придется воспитывать сына. И, может быть, не одного. Как ты знаешь, я хочу иметь несколько детей.

Лена уже холодно взглянула на него:

– Я думаю, об этом не говорят приказным тоном?

– А что, – он тоже посмотрел ей прямо в глаза, – ты не согласна?

– С твоим тоном – да!

Она уже давно в пылу разговора стянула с головы этот не нравящийся ей платок и сейчас, волнуясь, перебирала его похолодевшими пальцами. Взгляд ее случайно упал на него. Она сжала ткань в ладошке.

– И вообще, – она сама испугалась того, что готовилась сейчас сказать, но некое чувство, волевой импульс, который все-таки заставляет людей прыгать в реку, в холодную воду, или бросаться вниз с парашютом, в страшную дыру самолетного люка, заставил ее броситься в этот, страшный для нее, разговор. Она подняла платок и почти сунула его Валерию в лицо.

– Я хотела тебя спросить, – тут голос ее предательски дрогнул, она сглотнула, – ты купил мне такой же платок, как у Маши. Ты сделал это специально?

Внезапно он замолчал. Она застала его врасплох. Он купил платок ненарочно. Интуитивно взгляд его выбрал нечто похожее на то, что носила Мари. И он вдруг испугался, что Лена это поняла.

– Мари живет в Париже уже много лет. Она понимает толк в моде. Ничего нет плохого в том, что у тебя будет такая же вещь, как у нее. И я не вижу ничего плохого в том, что ты будешь на нее похожа.

Лена свернула платок и протянула его Валерию.

– Возьми назад! Он мне не нужен. И знай: я – сама по себе. И я совсем не хочу быть похожей на Машу.

Валерий усмехнулся, платок не взял.

– Ты сейчас, как пьяный заяц.

Ей захотелось его ударить.

– Какое право ты имеешь давать мне оценки?! Никакой я не заяц, я – человек, твоя невеста! И, кстати, я имею право спросить: что это за старая фотография, которую ты носишь в своем бумажнике, и когда наконец ты расскажешь мне всю правду, что на самом деле произошло с твоей женой?!

Валерий усмехнулся и покрутил головой:

– Так я и думал, что эта стервоза, твоя соседка, вытащила у меня из кармана бумажник!

Лена шепотом заорала, насколько могла заорать в присутствии других людей, в чужой стране, в скоростном поезде, летящем в темноте в неизвестность:

– Никто не вытаскивал у тебя твой бумажник, идиот! Он сам выпал из кармана твоей куртки! И не смей говорить плохо про Таньку! (Если бы я слышала Лену в этот момент, я бы ее расцеловала.) Она просто хочет уберечь меня от твоих грязных делишек!

Он посмотрел на Лену с изумлением:

– От каких делишек?

Она продолжала, с утра настропаленная мной. Как ни фантастически звучали мои предупреждения, но Лена их запомнила.

– От таких делишек, Синяя Борода!

Валерий смотрел на нее оторопело.

– Может быть, объяснишь тогда, почему моя тетка так похожа на женщину на фотографии? Кто эта девушка в платье невесты? Наша родственница? И ты об этом знал?

– Клянусь тебе, дурочка… – он будто пришел в себя, взял у Лены с колен ее сумку и вложил в нее платок. – …Клянусь тебе, слово офицера! Сходство твоей тетки и моей жены случайное. Но поразительное! – Я сам никогда ничего подобного не видел.

– Так, значит, ты видишь в Маше свою погибшую жену? – осенило Лену. – Ты все еще ее любишь?!

– Кого? – Он посмотрел на Лену изумленно. – Кого я люблю? Что ты несешь?

Лена вдруг испугалась, растерялась, запуталась:

– Не знаю я, кого ты любишь. Кажется мне только, что не меня.

Он ничего не ответил, притянул ее за шею и поцеловал. Остаток пути они ехали молча. Скоро поезд стал понемногу сбавлять ход. Они ехали то ли в открытом туннеле, то ли по мосту. Откуда-то сверху разливались огни.

– Кажется, мы подъезжаем, – сказал Валерий. Лена достала билет, прочитала: вокзал Монпарнас. Поезд втянулся на перрон и остановился. Пассажиры стали вставать, продвигаться к выходу. Встал и Валерий. Взял сумки.

– Мы с тобой договорились, что поженимся? – посмотрел он на Лену, перед тем как шагнуть в проход.

– Раньше – вроде договорились. – Она разговаривала теперь спокойно, как с чужим.

– Договор остается в силе, – сказал он, глядя куда-то поверх ее головы.

Она промолчала, подумав, что он мог бы на этот счет спросить и ее мнение, но поезд остановился, и выяснять отношения дальше времени не было. Они приготовили билеты для контроля и вышли следом за всеми. Была половина двенадцатого ночи. Метро еще работало.

– Тебе надо ехать к своим. Дорогу знаешь? – спросила Лена, когда они вместе вошли в метро и сели в вагон. Часть дороги им было по пути.

– Естественно, знаю. Поднаторел уже, – отозвался Валерий.

– Тогда не провожай меня. Тебе завтра улетать. Я доберусь сама.

Он помолчал, раздумывая.

– А точно доедешь?

Она улыбнулась:

– Точняк.

Тогда он сказал:

– Разойдемся на этой станции. Тебе прямо, без пересадки, а я – направо, на другую линию.

Лена замялась на минутку, но потом все-таки спросила:

– Встретимся в Москве?

Он обнял ее и поцеловал в щеку:

– Встретимся в Москве.

Вагон остановился. Валерий повернул ручку двери, чтобы выйти, и постоял на перроне, пока вагон не тронулся. У них обоих не нашлось сил, чтобы помахать друг другу на прощание. Но все-таки Лена, пока ехала до нужной ей станции, испытывала мрачное удовлетворение от того, что, как ей казалось, она одержала первую свою победу над этим странным, сильным человеком.

* * *

Пока мы с Леной проводили этот день каждая по-своему, Маша с утра, как всегда, отправилась на работу. Настроение у нее было отвратительное. Правда, она сама перед собой делала вид, что настроение ее сейчас зависит от обстоятельств скорее внутренних, чем внешних – приближались ежемесячные страдания, но в глубине души она все-таки сознавала, что вовсе не они причина ее смятения и упадка духа, а то предложение, которое она накануне получила от Валерия. Необходимо отметить, что само предложение казалось ей невозможным и даже абсурдным, но… оно ведь было сделано!

«Боже мой! – думала Мари, – как незаметно прошла жизнь! Мне уже сорок, и что впереди? Еще двадцать, тридцать лет такого же спокойного прозябания? Ежемесячные взносы в банк, летом – поездки к морю вместе с Лулу, всегда в одно и то же место, где хорошо относятся к собакам, и… все? Да, – думала Мари, глотая каждодневный утренний кофе (ей даже не захотелось выйти на свою крышу, что она всегда делала с удовольствием в любую погоду, и она плюхнулась на единственный стул в кухне), – я сознательно оберегала себя от случайных знакомых, ненужных связей. Обжегшись с одним, я стала избегать других…» – она поставила чашку, встала, подошла к зеркалу в коридоре, придирчиво себя осмотрела.

«Мои усилия не пропали даром. Я выгляжу хорошо. – Она встряхнула волосы, погладила ладонями грудь. – Но только разве это кого-то волнует, кроме меня?»

Все это время Лулу крутилась у нее под ногами. Лулу была сердита: уже несколько дней хозяйка почти не обращает на нее внимания. Сначала Лулу попыталась спрятаться под диван, но, просидев там безрезультатно около часа, поняла, что ее акт сопротивления не возымел никакого действия. Она вылезла из-под дивана, подошла к Мари и громко тявкнула. Мари коротко взглянула на нее и сказала:

– Ах, да, Лулу! Я чуть про тебя не забыла… – и налила в мисочку молока. Лулу не хотелось есть, она ждала ласки. Но хозяйка отошла, не погладила ее, не почесала.

Лулу тявкнула еще несколько раз. Никакого эффекта! Собачка не знала, что и подумать. Она незаметно подошла к Мари сзади и уселась возле ее ног. Мари не видела ее. Она торопилась – слишком много времени она уделила сегодня размышлениям о своей жизни. Она уже опаздывала. В сумку летели косынка, ключи, множество разных мелочей. Вот Мари еще раз отступила, чтобы напоследок поглядеть на себя в зеркало. Хвост Лулу оказался под ее каблуком. Лулу отчаянно завизжала – скорее не от боли, а от обиды, что так неудачно закончились все ее попытки привлечь внимание хозяйки к себе. Мари оступилась и чудом успела уцепиться за косяк. Нога подвернулась в лакированной лодочке. Мари даже вскрикнула – такой острой, нестерпимой показалась ей боль.

– Вот черт! Что ты тут вертишься под ногами! – Мари в сердцах ругнулась на Лулу. Та от несправедливости, от обиды то ли загавкала, то ли завыла – отчаянно, громко, с переливами и переходами от полного собачьего отчаяния, что ее больше не любят.

– А ну, замолчи! Сейчас еще тапкой дам! – Расстройство Мари было схоже с отчаянием собаки. Но так уж повелось, что и в животном мире чаще всего страдает невинный. Конечно, Мари и не думала драться тапками, но Лулу от ее слов завизжала так, будто ее режут.

Тут же раздался резкий звонок в дверь. Лулу от визга перешла к заливистому лаю. Наступить на ногу было невозможно. Мари допрыгала до двери и открыла. В голове сверкнуло в этот момент: «Это Валерий! Он меня спасет».

– Да, замолчи ты, дурацкая собака! – Мари повернула замок и…

Как говорится, нет в мире совершенства, тем более неблагодарна собачья участь. Пускай понарошку, пускай не всерьез, но как же скоро Лулу из верной подруги жизни превратилась для Мари в «дурацкую собаку»!

Перед дверью стоял вовсе не Валерий, а вчерашний сосед.

– Мадам! – Вид у него был суров, как будто он собирался защитить от Мари не покой собственной жены, а по меньшей мере свободу всей Франции. – Мадам, я вынужден вас известить, что сегодня же подаю жалобу в комиссариат!

– Пуркуа? – спросила Мари, стоя на одной ноге. – Видите ли, я случайно наступила ей на хвост.

– Я всегда говорил, что вы не умеете обращаться с животными. Но сейчас я еще укажу, что вы садистски издеваетесь над собакой. Специально наступаете ей на хвост, чтобы она визжала!

– Я не специально. Я ногу подвернула!

– Тем хуже для вас, мадам! – Мужчина уже повернулся и шел к лифту.

– Дурак! – сказала по-русски Мари и закрыла за ним дверь. Сустав все-таки очень болел, и она поняла, что без перевязки далеко не доковыляет. Она взяла телефон.

– Шарль, – сказала она своему начальнику. – Я очень сожалею, но я подвернула ногу.

– Ты шла на работу? – забеспокоился он. – Немедленно вызывай «Амбуланс»!

– Ты беспокоишься о страховке? Хоть бы спросил, как я себя чувствую.

– Спрашиваю. Как ты себя чувствуешь? – В голосе патрона не было теплоты. Естественно, Мари халтурила уже три дня, и ее беспорочная служба в течение восьми лет была забыта. – Я надеюсь, ты не сломала ногу?

– Нет. Ничего серьезного. Я сейчас сделаю тугую повязку и приеду.

– Да, да, конечно, не торопись, приезжай, как сможешь! – Голос Шарля теперь стал даже чересчур заботлив. – Но имей в виду, Мари, без тебя у нас будет полный завал! Вспомни, ты отпрашивалась у меня позавчера и на целый день.

– Впервые за последние девяносто лет! – сердито сказала Мари. Шарль помолчал, а потом произнес с таким выражеием, будто неожиданно решил выдать премию в размере годового оклада:

– Ну, хорошо, Мари, хорошо! Оставайся дома и сегодня. Но завтра – живую или мертвую, я тебя жду. Накопилось слишком много дел!

– Спасибо, Шарль! – Вообще-то она действительно собиралась приехать, но раз он разрешил ей не приходить… Ура! Нога действительно болела сильно.

Мари взяла Лулу к себе на колени, наклонилась и поцеловала в лохматый лоб:

– Нам повезло! Я остаюсь сегодня дома! – Лулу смотрела на нее не мигая, и было непонятно, чего все-таки больше в ее взгляде – радости или смятения от смутного собачьего страха: к чему в конечном счете приведет нарушение расписания их привычной совместной жизни?

Мари осмотрела ногу: в общем, ничего страшного. Нога даже особенно не распухла. Тем лучше – Мари все-таки крепко перевязала сустав и залегла на диван. Нечасто ей выпадало свободное утро. Но если раньше при таких же обстоятельствах радость ее от свободного ничегонеделания была бы безмерной, то сейчас Мари вдруг подумала: «Свободна! Прекрасно… А для кого я свободна?» Она рассердилась на себя и погладила Лулу. Действительно, утром она была к ней несправедлива. Мари вздохнула и решила поспать. Только закрыла глаза – перед ней всплыл город ее детства – залитая солнцем воскресная, еще доперестроечная Москва. Вот они с классом плывут на речном трамвайчике мимо Кремля, вот идут в Музей Дарвина. Потом выпускной, как водится, на Красной площади, очередь в кинотеатр «Художественный», иняз, куда всей душой хотела поступить учиться… Мари встала, сварила кофе, вышла на террасу. Буквально рядом вздымалась железная игла. Туристы ползали по ней, как мухи.

«А Шаховская башня тоже ажурная!» – почему-то пришло в голову.

«Тьфу, пропасть! Нашла тоже, с чем сравнивать! – заругалась на себя Мари. – Давно не стояла в очереди за сапогами?»

Она машинально взяла в руки мобильник и посмотрела на табло. С раздражением бросила его на постель. Не было на табло известий о том, что кто-то пытался ей дозвониться.

– Ну, и ладно! Что думать о том, чему не суждено сбыться, – она снова улеглась в постель, обняла Лулу. – Но Дюпон!.. – она покачала головой, вспомнив о начальнике. Сколько раз ведь она его выручала! Оставалась работать по вечерам, сверхурочно, а стоило у нее появиться проблемам… «Мари, ты позавчера у меня отпрашивалась!» – она передразнила Шарля и почувствовала, что с превеликим бы удовольствием послала к черту всю его контору, в которой трудилась много лет. Лулу тихонько залезла к ней под одеяло и там прижухла. От ее тепла Маша расслабилась, согрелась и задремала. Не прошло и четверти часа, как из-под одеяла донесся храп. Мари проснулась, откинула одеяло. Собачка лежала на спине, сложив на груди лапки, запрокинув мордочку, и храпела, как здоровенный мужик. Маша, давно привыкшая к ее храпу, подтолкнула Лулу, чтобы та повернулась на бок. Но Лулу только недовольно заворчала и опять начала храпеть. Мари мысленно плюнула на ее храп, вытянула больную ногу и тоже заснула. Очнулись они обе уже часа в два. Лулу – оттого, что ее с утра еще не выводили гулять, а Мари – оттого, что собака ее разбудила.

– Ладно, Лулу, сейчас пойдем! – Маша оделась, взяла сумку с совочком и пакетиком для продуктов собачьей жизнедеятельности, и они вышли на улицу. Через полчаса они уже мирно дефилировали вдоль фасада Высшей военной школы, где на газоне все еще цвели Машины любимые темно-красные розы. (В день своего приезда Лена обратила внимание на белые – цветущие с бокового фасада.) И тут из-за угла уже известной нам улицы Бурдонне (жужжание колоколов и шмелей) вдруг появилась я, собственной персоной, с перевязанной правой ногой. Я сюда приперлась поглазеть на детище мадам де Помпадур. Мадам, несмотря на свою мировую славу любвеобильной женщины, еще и занималась благотворительностью. Это на ее деньги была построена Высшая военная школа, чтобы молодые люди из самых простых семей могли получить образование в привилегированном военном учебном заведении. Мадам не зря любила образованных людей.

Но сначала я натолкнулась на мохнатую фигурку Лулу. Мари я не узнала, так как она была не в своем ослепительном плаще, а в серенькой курточке, в которой ходила прогуливать собаку. Зато Лулу узнала меня и противно, настороженно тявкнула.

Боже мой! Ничего комичнее я в жизни не видела. В серой курточке Маша потеряла весь свой парижский лоск. Мне показалось даже, что она плакала – набрякшие мешочки откуда-то взялись у нее под глазами. Но самое смешное было в том, что у нее тоже была перевязана нога – только левая.

– Здравствуйте, Маша!

Она, между прочим, меня сразу же узнала.

– Что у вас с ногой?

– Собиралась на работу, шла, поскользнулась, очнулась – гипс.

В общем-то, если разобраться, действительно не было ничего комичного в этой ситуации, но вдруг мы с Мари, не сговариваясь, начали хохотать. И хохотали так, что не могли остановиться.

– Только русские тетки могут встретиться вот так, не сговариваясь, в Париже, у Эйфелевой башни, и при этом обе будут с перевязанными ногами! – заливалась Маша, держась за живот.

– Случайно, заметьте, встретиться! – вторила ей я. Лулу, глядя на нас, стала тихонько подлаивать и кусать поводок. Прохожие стали обходить нас сторонкой.

– Нет, правда! Что… что случилось с вашей ногой? – хохотала я, пальцем показывая на ее ногу, как невоспитанная идиотка.

– Подвернула! – рассыпалась колокольчиком Маша. – А с вами что случилось?

– Пятку натерла! – гордо орала я на все Марсово поле. И дежурные Высшей военной школы стали пристальнее следить за входом в свое закрытое учебное заведение и даже дополнительно вытерли для ясности специальной тряпочкой стеклышко своей скрытой видеокамеры.

Наконец мы с Мари отдышались – приступ смеха утих.

– Куда мы теперь идем? – спросила она. Расстаться сразу после такого припадка смеха было невозможно.

– Не знаю. Мне все равно. – Этот день был первым за много лет, когда я вовсе не думала о моем друге.

Мари остановилась и огляделась. Немного наискосок за домами виднелся золоченый купол Дома инвалидов.

– Ты уже видела могилу Наполеона? – Она назвала меня на «ты».

– Нет.

– Надо сходить. Это примета. Все, кто когда-нибудь приезжает в Париж, должны сходить к императору на поклон, чтобы вернуться.

– Правда? А если я не захочу?

– Не захочешь вернуться?

Я задумалась. Ей-богу, у меня вдруг возникло чувство, что свою миссию в Париже я уже выполнила.

– Кланяться не хочу.

– Ты увидишь, он тебя заставит! Он такой! – таинственно сказала Мари.

– Меня? – Я недоверчиво улыбнулась. Я не испытывала ни малейшей симпатии к Наполеону. Мари вдруг протянула мне руку:

– На спор!

Я пожала плечами:

– Ну, хорошо. А о чем спорим?

– О том, что ты поклонишься.

Я рассмеялась и спросила:

– А какой приз тому, кто выиграет?

Мари сказала:

– Новая поездка в Париж.

– Тебе-то зачем? – удивилась я. – Ты уже и так здесь живешь.

Мари грустно улыбнулась:

– Тогда мне – в Москву.

– Ладно. По рукам! – Мы с ней на мгновение сцепили руки. Рука у нее оказалась не слабая и в меру горячая, а моя – хоть уже и не холодная, как дохлая рыба, но еще и не теплая.

Часть третья

Победитель и проигравший

Что означает слово «экспланада», я уже потом посмотрела в словаре. «Ясный, чистый, прозрачный, целостный и даже свободный» – все эти определения имели отношение к слову «экспланада». И, безусловно, все эти эпитеты могли относиться к архитектуре знаменитого здания, которое французы называют просто: «Инвалиды – Invalides». Сама идея дома призрения для солдат-инвалидов меня впечатлила. Жаль только, что молва приписывает идею построить дом призрения для солдат-инвалидов Наполеону. О бывших солдатах озаботился вовсе не он, а так порицаемый в наших школьных учебниках «король-солнце». Что, кстати, подтверждается изображением горбоносого профиля на барельефе фасада. Но чтобы разглядеть барельеф, надо задирать голову, а увидеть то, что валяется под ногами – проще. А под ногами валяется простая мысль: «Если в соборе Инвалидов находится могила Наполеона, значит, он и причастен к делу заботы о своих ветеранах». Оказывается, ничуть. Это, наоборот, солдаты, оставшиеся в живых, провожали в последний путь своего императора. Отдавали ему почести спустя почти двадцать лет после его смерти и тридцать – после его последнего поражения, не задумываясь о том, что к победам и к провалам этот честолюбивый человек шел по истерзанным телам солдат трех континентов. И вот тут, на этой элегантно-скромной и одновременно торжественной, как траурный марш, экспланаде Инвалидов я впервые задумалась о том, что любовь есть не просто случайное зло. Она несправедлива и аморальна по самой своей сути, ибо любимых не выбирают. Их просто любят, а уж за недостатки или за достоинства – это кому как повезет. А если любят, то, значит, за все прощают. За все, за все!

Не знаю, о чем думала Маша, когда мы с ней медленно шагали, хромая каждая на свою ногу, по куску земли, называется этим красивым словом «экспланада», а по сути являющейся огромным газоном, усаженным одинаково подстриженными деревьями. Однако для меня до сих пор этот вид от оружейной площадки и золоченого купола Инвалидов и до другого берега Сены, через ее самый большой мост до угадывающихся за ним деревьев Елисейских Полей является самым любимым. Да, скажу честно, экспланада Инвалидов произвела на меня впечатление большее, чем поиски забытой англиканской церкви или вид Эйфелевой башни. Я поразилась. Неужели я вдруг стала существовать автономно от НЕГО? У Инвалидов мы с ним никогда не были.

Маша молчала. Мы дошли почти до самого моста, чьи золоченые опоры фонарей свидетельствовали о победе русского оружия, и повернули обратно. Прогулка была не короткой. Я заметила, что Маша стала хромать сильнее. Я же, что называется, «разошлась».

– Если нога болит, ну его, этого Наполеона, – предложила я. После экспланады мне не хотелось смотреть какую-то могилу.

– Нет уж, поспорили – пошли!

Мы обошли собор кругом и вошли в музейный комплекс снова с улицы Бурдонне.

– Сначала зайдем в солдатскую церковь, – сказала мне Маша. Смешно подумать, но виды поверженных знамен, среди которых я увидела и русские, не тронули меня.

Мы пошли дальше. Неравенство, к несчастью, присутствовало и здесь. Королевская церковь была, конечно, роскошнее, чем солдатская (хотя солдатская мне показалась трогательнее). При всех своих благих помыслах, король молиться хотел отдельно от своих ветеранов. И может быть, поэтому внутри этой королевской церкви главным оказался все-таки не он, а тот, кто при всех своих недостатках был этими ветеранами любим гораздо больше.

Я ожидала всего, но все-таки не того, что увидела. Золотой алтарь этой церкви существовал как бы сам по себе, в отдалении, и казался не главным. Внимание всех приковывала круглая зала, будто выдолбленная в центре пола, как фантастическая прекрасная пещера. В эту пещеру, вниз, вели две одинаковых мраморных лестницы. Языческие светильники по сторонам давали красноватый, таинственный свет, будто от пещерного огня. Я перегнулась через перила, ограничивающие яму, чтобы лучше видеть. Двенадцать белых массивных колонн, выстроенных по кругу, сторожили вечный сон императора. Как часовые, готовые в любой момент отдать долг почести и с равным успехом растерзать врагов, на постаментах колонн скорбно склонили головы крылатые богини победы. Для пущей убедительности названия главных побед императора были золотыми буквами выбиты в круге золоченого лаврового венка на полу перед темным каменным постаментом. «Москва» и «Аустерлиц» были мной прочитаны среди других. Сам гроб из коричнево-красного мрамора был отполированный и блестящий. Он вовсе не походил на гроб. Архитектор вырезал его в виде верхушки греческой колонны – края его возвышались двумя плавными завитками, и было в этой форме нечто превозносящее императора, делающее его вечным победителем, а не побежденным.

– Вот ты и поклонилась ему! – услышала я над собой голос Мари.

– Как?!

– Смотри!

Я выпрямилась и оглянулась: все, кто так же, как и я, разглядывали пещеру сверху, невольно отдавали императору последний поклон – крипта была сконструирована так, что увидеть саму гробницу можно было, только как следует перегнувшись через перила. Я покачала головой:

– Ладно, я проиграла. Но вообще-то, – я прищурилась на Машу, – это прямое жульничество!

– Мне просто захотелось поехать в Москву, – сказала она. – Если хочешь, считай, что выиграла ты.

Не зная, что на это ответить, я опять посмотрела по сторонам. И тут я поняла: а ведь правда! Все, кто хотели увидеть могилу Наполеона, пусть вынужденно, но отдавали ему глубокий поклон. Люди разных стран, а их было немало, разных цветов кожи, разных темпераментов, всех государственных строев – все стояли склоненные перед могилой поверженного императора. Даже американец (может быть, он тоже был прихожанином англиканской церкви?) был вынужден снять перед ним свою ковбойскую шляпу – иначе она свалилась бы вниз. Я не выдержала и расхохоталась: вот сила искусства! Сооруди архитектор могилу на возвышении, люди стояли бы перед Наполеоном, гордо задрав головы.

– Браво, архитектор! Не знаю, как фамилия, – сказала я.

– А мне это подземное сооружение напоминает детскую игру в секретики, – вдруг сказала Мари. – Ты в детстве играла?

– Фантики зарывали в песок? – вспомнила я.

– Ну! Фантики – это примитив! – сказала офранцузившаяся русская эмигрантка. – Мы однажды в углу двора закопали мертвого воробья. Могилку ему выстлали фольгой из-под шоколадок, а внутрь положили траву и разные бусинки. Сверху накрыли стеклом и присыпали землей.

– Фу! – я сморщилась. – Неужели потом разрывали и смотрели?

– Я – нет. Но мальчишки смотрели, пока какая-то собака все это не нашла.

– Какая гадость!

Маша пожала плечами.

– Ну, гадость, конечно. Особенная гадость еще и в том, что воробья этого мальчишки сами из рогатки и подстрелили, чтобы закопать.

– Это как раз в русских традициях, – заметила я. – Сначала кого-нибудь подстрелить, а потом устроить пышные похороны и еще канонизировать.

Но Маша не стала продолжать этот разговор.

– Куда теперь?

Я пожала плечами.

– А куда можно?

Мари неуверенно сказала, заглянув в сумку, в которой, свернувшись клубочком, заснула Лулу.

– Здесь же, в соседнем здании, находится Музей Армии. Но, наверное, это тебе не интересно?

Я почесала в затылке.

– Раз уж мы здесь…

– Если ты не устала, пошли! Там очень красивый внутренний двор, – она говорила, будто оправдываясь. – Галерея с колоннами, а между колонн – пушки, пушки… Самых разных калибров, веков и размеров. Мой дедушка был артиллеристом в войну. – Маша помолчала и добавила неизвестно зачем: – Я видела, на стволы этих пушек очень любят забираться мальчики.

При чем тут были мальчики? Я сказала:

– У меня нет детей.

Она посмотрела куда-то поверх моей головы и тихо добавила, как о чем-то своем:

– Да, точно. Маленькие мальчики… Лет семи. Которым только идти в школу.

Я возразила:

– Ну! Семь лет – это уже не очень маленькие!

Она будто вернулась ко мне:

– А ты откуда знаешь? У тебя же нет детей?

И я ответила, небрежно улыбнувшись:

– Мне и без детей хватало возни с одним человеком. – Удивительно, что я ничего не почувствовала при этих словах. Просто сказала, как что-то самое обыденное.

Маша посмотрела на меня:

– Ты – молодая. У тебя еще все впереди!

Я сказала:

– У меня уже все позади. Больше не надо такого счастья.

Она пожала плечами и прижала сумку с Лулу покрепче к груди.

По тем же билетам, по которым туристов пускали к могиле Наполеона, можно было пройти и в Музей Армии. Мы с Мари захромали во внутренний двор. Казалось бы, ну зачем вам идти, с больными ногами? Нет, мы тащились, как две идиотки, по неровной давным-давно положенной брусчатке, по которой и здоровыми-то ногами было неудобно идти.

Пушки стояли по всему внутреннему периметру внутреннего двора. Они сейчас казались не страшными, хотя их начищенные стволы в косых уже лучах солнца воинственно отливали черным и золотым. Мне показалось неприятным, что все эти пушки – от небольшой гаубицы до самой здоровенной мортиры – может быть, воевали на моей земле. Теперь же они, вычищенные и нарядные, стояли, как игрушки на площадке перед огромным игрушечным магазином. На лафетах были прикручены таблички с годами их последних сражений – 1805, 1808, 1810, 1812.

– Может, эта сражалась при Бородино?

– Когда я училась в седьмом классе, нас водили смотреть Бородинскую панораму, – вдруг тихо сказала Мари.

– А когда я училась в седьмом классе, – вспомнила я, – нас туда не водили, потому что панорама была закрыта.

Я смотрела на эти орудия далекой войны и не могла понять, почему человек, ввергнувший не только свою страну, но и всю Европу в кровавую бойню, пользуется во всем мире таким интересом и уважением?

Он был лейтенантом, но сумел подняться и правильно себя подать. Он стал императором, но проиграл. Но в его поражении все равно осталась его личная человеческая победа. И тут же мне в голову закралась еще одна мыслишка. А мой умерший возлюбленный – командовал мной одной, и я, как дура, за счастье почитала его командование! Каково же было его влияние на меня? Ведь он же меня элементарно подставлял. А я могла отдать за него жизнь, как солдат за Наполеона. И вдруг я решила: а не пойду больше на ЕГО могилу.

– Тань, ты чего? – Голос Маши вернул меня к действительности. Я вышла из-за колонны на площадь. В каре стояли мои верные пушки, мои преданные солдаты. Теперь я была главнокомандующим своей судьбы.

Лулу заскулила внутри своей сумки, и Мари осторожно достала ее и поставила сбоку возле колонны, где она была не видна посетителям. Вообще, в этот час перед закрытием двор уже был практически пуст.

– Покарауль с другой стороны! – сказала мне Мари и погладила собачку.

– Ну же, Лулу! Давай, пока никто не видит!

Она достала из сумки бумажную салфетку, поплевала на нее и потерла у собачки внизу живота.

– Давай, Лулу! Или пойдешь обратно в сумку!

– Что это ты делаешь? – удивилась я.

– Вызываю рефлекс. Мне этот секрет открыл один ветеринар. Матери специально вылизывают в этом месте щенков, чтобы они пописали. Я иногда так делаю, когда мне некогда с ней гулять.

– Хорошо, хоть сама не вылизываешь.

– Поживешь десять лет одна с собакой, начнешь и вылизывать, – заметила Мари.

Но противная Лулу даже не подумала остаться в укрытии за колонной. Она будто нарочно выскочила на солнце и сделала свое коварное дело прямо под лафетом пушки с табличкой «1812».

– Отомстила, – сказала я.

– Бесстыдница! – констатировала Мари и набросала на место преступления несколько салфеток, потом все аккуратно убрала.

– Само на солнце бы высохло, – скептически заметила я.

– Могут оштрафовать! – Маша поспешно запихнула собаку в сумку. Лулу как ни в чем не бывало улеглась там снова и закрыла глаза.

– Ловко устроилась, – сказала я про собачку. – Прямо позавидуешь!

Маша ничего не ответила. Поспешно комкая мокрые салфетки, она искала взглядом урну. Но урны на площади музея не было, и она спрятала салфетки в сумку.

– Пошли отсюда! Пройдемся быстро по этажам, да и домой.

Вообще-то победы и поражения французского оружия не очень интересовали меня. Мы брели с Машей по залам, останавливаясь лишь кое-где, около совсем уж необычных экспонатов. Обе мы задержались возле висящего на проволоке маленького французского самолетика – одного из первых, начала 1900-х годов. Еще запомнилась фотография – корпус французской армии где-то в Африке во Вторую мировую войну сомкнулся с союзниками – англичанами. Я прочитала подпись на снимке: 1943 год. Я отошла на два шага подальше, посмотреть издалека, оценить всю картинку в целом. Молодые ребята – сытые, загорелые, в отглаженных рубашках, шортах со стрелочками, пилотками набекрень – сразу разобрать, где французы, где англичане, невозможно, – стояли перед камерой, широко улыбаясь. За ними сияли чистенькие грузовики, вокруг расстилалась пустыня. Я посмотрела и пошла дальше.

– Взгляни вот сюда! – сказала мне Маша. – Тоже сорок третий год.

На противоположной стене висели другие фотографии. «Союзные войска переправляют посылки русским партизанам». Не знаю, где конкретно был сделан этот снимок. Я посмотрела внимательно. И вдруг что-то больно резануло меня. Была сфотографирована самая обычная наша деревня – покосившиеся избы утопали в снегу. Изможденные люди, по виду старики, в подшитых валенках, в старых тулупах и заплатанных телогрейках, закутанные до бровей, с инеем вокруг рта скорбно смотрели на оператора. И было видно, что фотографирование не имеет никакого значения для их физиологической потребности выжить. Пережить эту страшную войну, не умереть от голода, не быть убитыми ни врагажескими пулями, ни своими. Я сказала, не оборачиваясь:

– Пойдем! – И не услышала за собой ответа. Я обернулась.

Маша стояла за мной с застывшим лицом. По ее щекам текли слезы и скатывались с подбородка на куртку. Она их не вытирала. Так и стояла навытяжку, с сумкой в одной руке, будто своей этой застывшей позой отдавала честь. Только когда она моргала, медленно закрывая веки, слезы начинали катиться быстрее, и тогда я видела, что по ее щекам струится целый поток.

– Маш, ты чего?!

В зал вошли запоздалые, как и мы, посетители, человек шесть. То ли немцы, то ли англичане… Они, негромко переговариваясь, двигались по направлению к нам, смотрели экспонаты. Маша, почувствовав их приближение, быстро смахнула свободной ладошкой слезы и осталась стоять, крепко сжав челюсти, чтобы не плакать. Она не хотела плакать при посторонних. Туристы, немолодые, но в ярких брючках, с фотоаппаратами, приблизились к нам, но, видя, что мы не двигаемся с места, мельком взглянули на фотографию и пошли дальше.

– Маша, пошли! – позвала я, когда они уже отошли. Но она все стояла, а слезы все бежали из ее глаз, хотя теперь она их постоянно вытирала. Я попыталась взять ее за плечи – она не шелохнулась, мелко-мелко дрожа – снаружи и видно ничего не было.

– Понимаешь, Танька, я – русская. Русская!

Я тут же вспомнила старика возле Нотр-Дам. Ох, эта наша поездка в Париж!

Прозвенел звонок, предупреждающий о закрытии.

– Пойдем, – растерянно повторила я. Она послушалась и пошла за мной, уже не оглядываясь, но все еще вытирая слезы.

– Тебе надо выпить воды, – сообразила я. – Пойдем, где-нибудь купим!

Она остановилась, поставила между ног сумку с Лулу, достала пачку бумажных платков, тщательно вытерла лицо и руки.

– Мне не воды надо, – криво сказала она, кидая свои смятые платки туда же, куда раньше отправились экземпляры, запачканные Лулу.

– А что? – Я сделала бы для нее все на свете.

– Водки.

– Ну, так пойдем!

– Я пошутила, не бери в голову.

– Ничего себе пошутила! – У меня внутри тоже все расслабилось, когда я заметила, что ее отпустило. – Я уж думала, «Скорую» надо звать. Чего на тебя вдруг нашло?

– «Скорую»? – она улыбнулась мне еще влажными глазами. – Вот мы и поквитались с тобой, Таня.

Боже мой! Мой первый день в Париже. Мне показалось, что он был уже сто лет назад.

– …А насчет того, что «нашло»… – она задумалась и сказала мне так, что я чуть не села прямо на булыжную мостовую. Она себя выдала этим ответом, наша новоиспеченная парижанка Мари. Ведь в ответе ее звучала не философия, не ирония, не остроумие парижанки, привыкшей всегда и во всем «держать форму», а генетически посеянный и вдруг внезапно вылезший на свет божий родовой инстинкт. Его можно было задавить воспитанием, образом жизни, переездом в чужую страну, но он все равно остается в глубине настоящей человеческой души и время от времени проявляется.

– Умом-то я все понимаю, – сказала Мари. – Да только наших-то – жалко! – И заключалось в ее ударении на этом простом слове «наши» столько исконно бабьего, русского, непридуманного и жалостливого, что я даже не посмела ей возразить.

Мы вышли на авеню де Турвилль. Вечерело. День для меня прошел незаметно. Даже нога не так уж болела. Мне захотелось есть. Я нащупала в кармане монетки.

– Пойдем куда-нибудь! Угощу тебя сэндвичами! Я только их и ела сейчас в Париже. Часто попадались удивительно вкусные – с копченым лососем и консервированным тунцом, с ветчиной, салатом и сыром. Они продавались здесь в каждой закусочной и очень экономили мне бюджет. В тот мой приезд с моим другом мы тоже обожали разгуливать с ним по городу с этими огромными сэндвичами в руках и с поллитровыми бутылками вина. И при этом воспоминании у меня потекли не слезы, а слюнки. Я улыбнулась – главным в моем воспоминании была еда, а уж мой друг пришелся к ней как бы в придачу.

– Ну, вот еще – сэндвичи! – сказала Мари. – Мои сегодняшние слезы требуют другого… – Она слегка задумалась, а потом воскликнула: – Точно! Я уже давно думала, чего же мне хочется из еды? А я сто лет не ела настоящих пельменей. Все какие-то равиоли, паста, бог знает что… Все – не то! – Она опять посмотрела на меня: – Ой, девки, зачем приехали? Растравили, девки, вы мою душу.

И это говорил человек, живущий в городе со знаменитыми кулинарными традициями.

– Ну, ладно, это я так. Не тратить же тебе на пельмени последние денечки. – Она переложила сумку с собакой в другую руку и собралась уходить. Я подумала, что она, должно быть, очень устала таскать свою собаку целый день. По моим прикидкам, Лулу весила не менее шести килограммов. С моей стороны просто свинство было бы бросить Мари.

– А разве здесь можно купить хорошее мясо?

Мари вскинула на меня повеселевшие глаза.

– В супермаркетах все действительно перемороженное, – сказала она. – Но одно место я знаю.

– Тогда будем сегодня есть пельмени! – сказала я, сделав ударение на слово «будем».

Через три часа объевшаяся мясного фарша Лулу, выкатив круглое мягкое пузо и раскинув в стороны лапы, сонно валялась на диване (сколько же эта собака могла спать?). Я закидывала в булькающую кастрюльку последнюю порцию сделанных собственноручно пельменей. Мари разливала в коньячные бокалы (водочных рюмок у нее никогда не было) купленную в ближайшем к ее дому магазине водку «Смирнофф».

– Нам осталось для полноты счастья только спеть «Подмосковные вечера», – заметила я, следя, когда пельмени всплывут.

– А что, и споем! Выпьем и споем.

– В полицию не заберут?

Мари задумалась:

– Могут. Один мерзавец уже на меня насвистел.

– Ты продавала наркотики? – Я была озабочена тем, достаточно ли соли.

– Хуже, – сказала Мари. – Его жене не понравилось, как воет Лулу.

– Если хочешь, я сама могу пойти немного повыть у нее под дверью, – предложила я. – Мне все равно послезавтра уезжать! Не думаю, что меня оставят здесь в тюрьме вместо того, чтобы вышвырнуть на родину.

– Тебя не оставят, а меня могут четвертовать. И заодно заставят уплатить за тебя большой штраф.

– Тогда не будем, – согласилась я и стала ложкой выуживать пельмени. Шумовку Мари за все годы так и не удосужилась купить. У меня на душе было хорошо и легко, как не было уже много лет. – К тому же я не могу выть и есть одновременно, – сказала я, пробуя пельмень из последней порции. – Очень вкусно!

И когда примерно еще через час, то есть уже ночью, шум под окнами стал стихать, а Башня еще продолжала светиться, и мы с Машей за чашками чая исступленно плакались друг другу на тяжелую жизнь, в домофонном устройстве раздался осторожный звонок.

– Не открывай! – сказала мне Маша. – Это полиция!

Я обвела взглядом гору грязной посуды, пустые бокалы на столе, ополовиненную былку «Смирноффской».

– Полиция, даже в Париже, не будет звонить так, будто боится кого-нибудь разбудить.

– Тогда кто это? Снова сосед? – Глаза у Маши стали еще более испуганные.

– Ты никого не ждешь?

– Нет… – она показалась мне растерянной.

– Тогда это может быть только Ленка, – сказала я.

– Ленка? – И смутное разочарование мелькнуло в Машиных глазах.

– А что, – я посмотрела на часы. – Она, наверное, вернулась в отель, убедилась, что там никого нет, заскучала и решила отправиться к тебе. Тем более что прогулка по ночному Парижу не так опасна, как по ее собственному московскому микрорайону.

– В принципе, логично, – сказала Мари.

Звонок в домофон повторился.

– Тогда ничего не остается, как открыть! – произнесла я, пошла к двери и встала сбоку со скалкой наготове. – Не бойся, я с тобой.

Удивительно, как действует на собак мясной фарш! Проклятая Лулу, в прежние дни заливавшаяся по пустякам протяжным визгливым лаем, теперь хоть бы шелохнулась на диване. Маша подошла к двери и спросила нарочно сонным голосом:

– Кто там?

За дверью раздался приглушенный мужской голос:

– Маша, это я!

Она посмотрела на меня. Я удивилась: этот голос не мог принадлежать никому другому, кроме как Валерию. Впрочем, что же тут было удивительного? – подумала я, поразмыслив. Я посмотрела на нее:

– Мне уйти?!

Она не сомневалась ни минуты:

– Нет конечно!

– Тогда я посижу в кухне.

Она, открывая, нажала кнопки замка, и я заметила, как она тихонько выдохнула в ладошку. Проверила, должно быть, сильно ли от нее пахнет. Я хмыкнула:

– Можешь не проверять. От нас разит так, что притворяться бессмысленно. Надо сразу наливать – это лучший выход. Остались у нас пельмени?

– Полная миска, – сказала Маша.

– Ну вот, сразу и начнем! Дальше – как получится, – я убрала с изготовки скалку и пошла в кухню искать чистую тарелку. В зеркало я увидела, как Маша лихорадочно причесывается перед дверью.

* * *

Хоть от метро до гостиницы идти было недалеко, тяжелая сумка с вещами все-таки оттянула Лене руку. Большим облегчением было знать, что вот-вот уже она преодолеет этот путь, поднимется на лифте, откроет дверь номера – и сразу же бросит сумку на пол. Но сумку ей пришлось опустить немного скорее, чем она ожидала: в щель между косяком и непосредственно дверью была воткнута записка.

– Неужели мне? – подумала Лена и бросила сумку на пол. Какая записка, от кого – ничто не могло указывать на то, что записка предназначалась именно ей, но сердце девушек устроено так, что стоит ему подвергнуться малейшему волнению – и все вокруг приобретает какой-то новый, даже мистический смысл. Откуда-то появляются тайные знаки, предначертания, символы… в общем, всякая дребедень, которую готовое к восприятию сердце и зашедший за разум ум тут же объявляют любовью. Может, это и в самом деле так, однако записка, конечно, предназначалась не Лене, а мне. Лена же, прочитав ее (записка была не запечатана), тут же почувствовала разочарование.

«Таня, – было написано на листке А-4 по-русски, печатными буквами. – Я целый день думал о нашей встрече. Я не могу уехать, не поговорив с тобой еще раз. Я буду ждать тебя в своем номере до своего отъезда (в скобках был указан номер)». И на всякий случай оставляю тебе свой номер телефона (следовал длинный ряд цифр). Подпись была начертана латинским шрифтом.

То ли Майкл, то ли Михаэль, – не стала разбирать Лена. Она открыла дверь и вошла в номер. Включила свет – наведенный уборщицей порядок сделал номер нежилым. Лена, не раздеваясь, повалилась на кровать. Она устала, но спать ей не хотелось – ее чувства и нервы были напряжены. Она готова была подхватиться и куда-то бежать, если бы ей сказали, куда и зачем. Она могла бы сдвинуть горы – и разочарование как раз и заключалось в том, что этого подвига от нее не требовалось.

– Ладно, лягу спать, – решила она и стала медленно раздеваться. Мое отсутствие ее нисколечко не смущало – записка подсказала ей, что и у меня в Париже возникла некая личная коллизия. Ее это не удивило и не позабавило – такой уж был волшебный этот город, Париж. Она подошла к окну и раздвинула шторы. Из освещенного номера улица была не видна. Лена припечаталась лбом к стеклу. Дом напротив высился громадой с немногими освещенными прямоугольниками окон, внизу блестел влажный асфальт, вдоль проезжей части стояли припаркованные машины, на углу еще горел фонариками знакомый китайский ресторанчик. Лена почувствовала себя одинокой. Ни на что не надеясь, она представила под окнами синее металлическое пятно – машину Катрин, – но ничего подобного на улице не было. Лена медленно стянула с себя одежду и, даже не думая выключать свет, отправилась в ванную. Когда она вышла из нее, вытирая волосы полотенцем, в комнате у окна лицом к ней, спиной в черноту улицы стоял Серж Валли.

– Я стучал, но дверь была не закрыта, – сказал он. В отражении стекла Лена прекрасно видела свою наготу. Она сама удивилась тому, что не стала прятаться в ванной комнате, не подумала завизжать. Она вдруг ощутила себя королевой. И более того, в своей наготе она почувствовала себя одетой, как королева. Никогда еще она не ощущула себя такой великолепной, даже в ту ее единственную в Париже ночь с Валерием. Наоборот, Лена выпрямилась во весь свой небольшой рост и легкой походкой подошла к Сержу. Губы ее раскрылись, дыхание перехватило.

– Что мы теперь будем делать, Серж?

Он шагнул ей навстречу. В глазах его светились восхищение и нежность. Она бросила полотенце и опустила руки, но стояла, не шевелясь, не прикрывшись, одновременно и беззащитная, но и хорошо вооруженная своей юной красотой. Он присел перед ней на постель и, обхватив ее руками, приблизил к себе, покрывая поцелуями ее тело.

– Вы хотите здесь?

Дирижер, бешено махавший в Лениной голове своей дирижерской палочкой, внезапно смолк. Музыка оборвалась на середине такта.

– Я не знаю. Нет. – Тысячи поцелуев перестали возбуждать ее тело. Она почувствовала себя голой, как чувствуют себя в бане. Быстро она наклонилась и схватила со стула халат, накинула на себя.

– Зачем вы пришли? – Она не знала, что делать дальше, но банально переспать с ним в отеле на койке ей показалось ужасным. А если я вернусь? Или вдруг каким-то чудом заявится Валерий?

– Не думайте, я не хотел ничего такого, что вы не хотите, – сказал Серж. – Я весь день сегодня смотрел на вас, вы были такая беззащитная.

– Вы приехали из-за меня?

– Да.

Она не стала спрашивать ничего о Катрин. Она присела на стул и аккуратно запахнула халат на коленях, будто только что не красовалась перед окном в блеске своей наготы.

Машинально она подобрала с моей кровати листок с запиской Михаэля, машинально смяла его и небрежно бросила в мою сумку, краем высовывающуюся из-под кровати.

– Одевайтесь и поедем. Я, собственно, приехал вас пригласить прокатиться, – сказал Серж.

– Правда? – Она обрадовалась.

– Конечно! Жду вас внизу. Заодно и решите, что еще вы хотите посмотреть. Ночью Париж изумителен.

– А мне не надо ничего решать, – сказала Лена. – Я знаю, куда хотела бы поехать.

– Куда?

– На ту круглую площадь со статуей, где мы были в прошлый раз.

– Это недалеко. – Серж улыбнулся, вспомнив, что по иронии судьбы как раз там располагается его квартира.

На этот раз машина Сержа оказалась черной и не очень большой и новой. Лена даже не поняла, какой она была марки. Но то, что Серж теперь был на своей, немного даже старомодной машине, а не в нарядном, синем «Кадиллаке» Катрин, нисколько ее не огорчило, даже обрадовало – под черной крышей рядом с Сержем ей было так уютно, так спокойно… Серж включил радио. Как по заказу, из приемника донесся голос Пиаф…

– «Нет, ни о чем, ни о чем не скорблю, не жалею», – весело проговорила Лена и рассмеялась: – Это про меня!

Воздух был упоителен. Платаны сказочны. Большие бульвары уходили из-под колес назад, а впереди простирались полные таинственного очарования новые улицы.

– Как хорошо! – Давно уже уплыла вдаль арка Сен-Дени.

Серж остановился, свернув в боковую улицу.

– От этого места до площади быстрее добраться пешком, чем ехать на машине. Прогуляемся? – он протянул Лене руку.

– Да. – Она подумала, что эта площадь останется навсегда для нее самой любимой площадью в Париже.

– Я бы хотел, чтобы вы ее запомнили. Ведь я живу на ней.

– Что вы! А как она называется?

– Площадь Побед, – сказал Серж. Лена подумала: вернется в гостиницу, отметит ее на карте, чтобы не забыть.

Они остановились, не доходя, чтобы увидеть площадь из темноты узкой улицы.

– Я именно так люблю возвращаться, – сказал Серж. – Памятник всегда подсвечен прожекторами.

Лошадь под всадником встала на дыбы, а сам седок повернул к ним голову в окладистой, кудрявой бороде.

– Это кто? – спросила Лена.

– Людовик. Если не ошибаюсь, четырнадцатый.

– Совсем не похож, – сказала Лена.

– Я с ним не был знаком, – развел руками Валли. Они вместе засмеялись.

– А вот мой дом.

Серж взял ее за плечи, развернул и протянул руку, чтобы показать свои окна. Но вдруг невольно отпрянул, отпустил Лену. Ей показалось, что он с трудом подавил в себе желание спрятаться за памятник.

Лена с удивлением на него посмотрела, но вдруг поняла – возле того самого угла, на который ей показывал Серж, стояла синяя блестящая машина.

– Простите меня…

– Пожалуйста, не извиняйся! Я поняла, – быстро забормотала она, путая русские и французские слова. – Катрин приехала! Она могла нас заметить. – Лене было до слез обидно и противно. Она винила не Сержа – Катрин. Ну почему эта женщина, его жена, не может подарить ей вечер! Только один! Зачем она приехала?! Ведь у нее будет еще много вечеров с Сержем… – Как мне пройти пешком к моей гостинице? Ты говорил, здесь где-то рядом? – Лена бормотала эти слова, а думала только об одном: как бы не зареветь!

– Пойдем в машину, – Серж мягко повлек ее в темный переулок. Он был смущен. Все выглядело недостойно. И мучила мысль – видела их Катрин или не видела. Она может и не сказать – его жена не из тех, кто устраивает скандалы. Но Сержу было неловко перед Леной, неловко перед женой.

– Отъедем немного, – они быстро нашли машину, и Лена с облегчением села в нее. Пусть бы он отвез ее в гостиницу. Как унизительно было бы бежать по этим улицам одной! Впрочем, с одной стороны, унизительно, а с другой – ехать в машине даже весело. Лене показалось, что она хоть как-то отомстила заносчивой Катрин. Хотя никто не мог бы сказать, что Катрин вела себя заносчиво. Но все-таки было в ней что-то смущающее Лену.

Серж, казалось, усевшись в машину, тоже успокоился и не торопился. Они вернулись назад в направлении Больших бульваров и остановились на радиально отходящей от бульваров улочке с каким-то арабским названием. Прямо напротив них на другой стороне возвышалась триумфальная арка – не та, знаменитая, что царила на Елисейских Полях, а другая – менее торжественная и более старая.

Приемник в машине Сержа был все еще настроен на ту же волну. Очевидно, передавали целый концерт. Мелодия была знакомой до боли, слова сыпались мелко и отчетливо, как горох. Но Лена мало что могла разобрать при таком темпе, правда, могла бы поклясться, что слышала эту песню и раньше.

– О чем она поет?

– О том, как девушка в праздник встретила на улице молодого человека и ей показалось, что она встретила свою единственную любовь…

У Лены замерло сердце.

– …Но тут налетела в уличном танце праздничная толпа, окружила их и повлекла за собой этого молодого человека, а девушку оставила.

Лена подумала: это про меня.

– И она не нашла его больше? – Ей показалось, что от ответа Сержа зависит ее жизнь.

– Нет. – Серж выглядел очень грустным.

«Нет, это не только про меня. Это про меня и про него. Я послезавтра уеду и никогда его больше не увижу».

– Знаете, Лена, в жизни все, бывает, меняется.

Это он о чем?

– Еще полчаса назад я ехал к вам в отель, зная, что вы – чужая невеста, а у меня есть жена и дети, и все равно я был счастлив оттого, что скоро должен был вас увидеть.

– Продолжай… – тихо сказала Лена.

– А вот теперь, когда я увидел, что Катрин бросила дом, детей – все, что она действительно любит, и примчалась сюда, – я чувствую себя ужасно виноватым.

– Я понимаю, – сказала Лена. – Я пойду. – Она взялась за ручку дверцы.

– Нет, не думай, что я плохой человек, просто я сейчас должен вернуться к Катрин. – Он смотрел на Лену и в первый раз не улыбался. Ей пришло в голову, что, пожалуй, для настоящего летчика он слишком красив. Ей показалось, что он – герой из фильма. Красивый актер играет красивого летчика.

– Я никогда не забуду тебя, Катрин, твоих детей, твоей площади… – торопливо говорила она, а он покрывал поцелуями ее лицо. Ей все это казалось ненастоящим и в то же время прекрасным. Она совсем запуталась. Если бы он сейчас позвал ее – куда угодно, она, не задумываясь, пошла бы с ним. Плевать ей на все! У него добрая душа. Он один понял, что она страдает. Валерий – сухой скучный сухарь в сравнении с ним.

– Лена, Лена, я буду вспоминать тебя… Ты выйдешь замуж, но я все равно буду помнить…

– Вот тут ты ошибаешься! – Она сказала это даже весело и слегка от него отстранилась. – Ты ошибаешься! За Валерия я замуж не пойду.

– Когда ты решила?

– Мы не подходим друг другу. Здесь, в Париже, это выяснилось окончательно.

– Я не хотел бы, чтобы ты решила так из-за меня, – глухо сказал он. – Я не могу оставить Катрин. Ты ведь не осуждаешь меня за это?

Она сказала:

– Нет, нет! Это решение мое собственное. Но если ты будешь меня вспоминать… хоть иногда… – Лене до этой поездки и в голову не могло прийти, что она может быть такой сентиментальной.

Он обнял ее крепко-крепко. Его глаза блестели – ведь он смотрел из темноты на освещенные вдали Большие бульвары.

– Смотри! Ты видишь впереди? Это Сен-Дени.

– Я знаю.

– Когда-то здесь не было арки. Были ворота. Когда умирали французские короли, траурные процессии шли по этой дороге в аббатство Сен-Дени, там была усыпальница всех французских королей. По этой дороге двигались печальные процессии, горели факелы, медленно ехали всадники, за ними шли ритуальные кареты, после них толпы людей… А последние сто лет за этими воротами – улица красных фонарей, здесь живут и работают проститутки. Разительная перемена?

Лена только пожала плечами.

– Это только один пример того, как может меняться жизнь.

– Я не знаю, что будет дальше со всеми нами: с тобой, со мной, с Катрин, с моими детьми… Но я тебе обещаю – я буду тебя вспоминать.

– А мне больше ничего и не надо, – сказала Лена. – Я тоже не знаю, что будет со мной. Наверное, буду жить, как жила раньше. Я ведь жила вместе с мамой. Буду ходить на работу. Поеду куда-нибудь в отпуск… – Она закрыла глаза и чуть не заплакала. – Я даже представить себе не могу, что больше тебя никогда не увижу.

Они сидели, обнявшись, и в этот момент у них никого не было ближе друг друга. Оба понимали, что им необходимо расстаться, но сделать шаг – разойтись, разъехаться, разлететься, в один момент и навсегда – было, казалось, невозможно.

– Еще одно мне бы хотелось, – Лена подняла голову, выпрастываясь из объятий. – Пусть Катрин не думает обо мне плохо. Не сомневаюсь, что она каким-то чутьем знает, что ты сейчас со мной. Тебе нелегко будет оправдаться! – Лена уже почти шутила. Шутила и сдерживалась изо всех сил. Вот еще секунда. Еще… Но все-таки она должна выйти из машины и уйти.

Серж в первый раз за все это время усмехнулся – невесело, кривовато. Сзади них темнел громадой мусорный бак, но они его не замечали. Они смотрели вперед, где через Большие бульвары лежала освещенная прожекторами арка ворот Сен-Дени. Они смотрели в ее черный пролет, и им обоим казалось, что неизвестная дыра – дорога жизни – засасывает их туда, в черную глубину, и вот они оба уже летят в этом звенящем потоке, но не вместе, а поодиночке, крича, вращаясь и переворачиваясь, в новую, отдельную друг от друга жизнь.

– Не обижайся на Катрин, – сказал Серж. – Я расскажу тебе, почему она немного странно вела себя во время вашего приезда.

Но Лене это было уже как-то все равно. Не то что уж совершенно все равно, но ведь любые странности Катрин ничего не могли изменить. И даже то, что Серж как бы оправдывал жену, даже облегчило ей расставание.

– Видишь ли, ты должна извинить Катрин. Она не любит именно русских.

Невозможно было не удивиться.

– Почему?

– Ну, вот так. – Серж развел руками. – Я ничего не могу с этим поделать. Так бывает. Одни не любят евреев, другие арабов… Катрин не любит русских. И особенно русских женщин. У нее есть на это свои причины.

Лене показалось, что она догадалась:

– У тебя уже был роман с русской?

Он отрицательно покачал головой:

– Не у меня. Отец Катрин пять лет назад женился на твоей соотечественнице. И все состояние – деньги, недвижимость – он переписал на свою новую жену. Катрин и наши дети оказались лишены наследства. Катрин из богатой наследницы превратилась в жену, которая живет на иждивении своего мужа. Она обожала отцовский дом здесь, в Париже, в котором провела детство. Она думала, что, несмотря на налоги, она сумеет сохранить его для наших детей. А тот дом, в Блуа, она на самом деле не любит. Просто делает вид, что ей там хорошо. Катрин парижанка до мозга костей. И во всем она, естественно, винит новую жену ее отца.

– Катрин с ним порвала?

– Нет, это же неудобно. Она не хочет показать, что ей так уж нужно наследство. Но к отцу теперь ездит не больше раза в год. Ну, а в лице своей мачехи огульно ненавидит всех русских женщин.

Лена подумала о себе: а она, будь она на месте Катрин, стала бы испытывать симпатию к русской мачехе?

– Та женщина, на которой женился отец Катрин, какая она?

Серж пожал плечами:

– В вас, русских, есть нечто, что привлекает. Я не могу сказать, что это такое. Это находится где-то глубоко, на подсознательном уровне.

И вдруг Лене после его рассказа пришла в голову странная мысль: если бы Серж вдруг захотел расстаться с Катрин и соединить свою судьбу с ней, с Леной, она бы с радостью вышла за него замуж. Но всю жизнь после этого чувствовала бы себя свиньей и заискивала перед его детьми. Она вздохнула:

– Пора прощаться. Пусть твоя жена не судит нас, русских, строго.

Она улыбнулась с чувством даже некоторого превосходства перед Катрин и поцеловала Сержа быстро, крепко. Выскочила из машины и побежала в сторону Больших бульваров.

– Лена! – крикнул ей вдогонку Серж. Она остановилась уже на углу. Ее хрупкая фигурка темнела на фоне ярко освещенной арки Сен-Дени. – Ты ведь не сердишься на меня? – крикнул Серж.

Лена молчала только одно мгновение.

– Я тебя люблю! – донесся до него ее голос. – Очень тебя люблю! – Ее фигурка скрылась за поворотом. Серж сел в автомобиль, концерт Пиаф закончился. Он выключил приемник. Ему показалось, что в наступившей тишине мотор его машины взревел, как самолет.

* * *

Я по-хозяйски взяла себе плед, подушку и закрыла за собой дверь на террасу еще до того, как Маша впустила своего ночного гостя. У стены стояло кресло-качалка, мне ничего лучшего было и не надо. Приоткрытое окно комнаты, тоже выходившее на террасу, хоть и было занавешено шторой, мешало мне только видеть, но не слышать.

Гость вошел. Мы с Машей не ошиблись, определив его по голосу, – это действительно был Валерий. Расставшись с Леной, он не поехал на аэродром. Выйдя из метро, он еще послонялся некоторое время по городу, а потом явился к Мари.

Не знаю уж, какой у него был вид, но голос был на редкость спокойный. В открытое окно до меня доносился каждый звук. Мне было неудобно подслушивать – не перед Валерием, он мне все еще не нравился, а перед Машей. Но… деваться мне было некуда. Я устроилась в качалке, завернулась в плед, подложила под голову подушку и закрыла глаза, чтобы Башня не мешала мне заснуть. Я наслаждалась от того, что спала теперь, как убитая. Однако разговор за окном оказался таким непредсказуемым, что, несмотря на поздний час, заснуть я не смогла.

Голоса доносились приглушенно и не мешали моим собственным мыслям. Да и мыслей у меня в этот момент было немного. Я была сыта, пьяна, я устала… В голове гуляла приятная пустота. Отвлеченно я размышляла: какое мне дело до маленьких человеческих слабостей? Ну, явился этот Валерий вместо одной женщины к другой… Что тут такого – удивительного, необыкновенного? Такими событиями полон мир…

Единственное, что меня смущало, я не понимала, на чьей я стороне. В этот чудесный вечер я любила и Ленку, и Мари.

– У меня есть пельмени и водка, – сказала Маша как-то уж очень буднично. Можно было подумать, что это ее постоянный знакомый вдруг заглянул на огонек. – Будете есть?

Валерий помолчал, и я почувствовала замешательство в его голосе.

– Времени нет. У меня минут тридцать. Я должен вам объяснить…

Маша стояла совсем рядом с окном, за которым лежала я.

– Не надо ничего объяснять. Скажите, что вы хотите?

«Ну, Ленка может проститься со своим женихом», – еще успела подумать я, как голос Валерия вдруг сказал вовсе не то, что я ожидала.

– Я приехал специально, чтобы между нами не было недомолвок. Чтобы вы не думали, что я хотел вас обмануть… – Он сделал паузу. Мари не торопила его. – Я хочу исправить ошибку. – Он снова заговорил: – Действительно, предлагая вам стать моей женой, я вел себя глупо и даже подло по отношению к Лене.

«Вот, значит, как далеко у них зашло! – вдруг сообразила я. – Но Маша, видимо, ему отказала. Может, поэтому она и рыдала?» – Несмотря на всю мою привязанность к Лене, мне теперь стало жалко Мари.

– Естественно, вы не могли принять мое предложение, – бубнил Валерий. Я услышала, как Маша прошла в кухню и налила там себе воды. Мне показалось, что, когда она пила, ее зубы стучали о край стакана. Потом этот звук прекратился – со стаканом в руке она прошла назад.

– Не думайте обо мне плохо, Маша! – Его голос приблизился, я поняла, что он тоже подошел к окну. – Это была минута слабости, минута искреннего желания, которое я высказал, не таясь. Но вы оказались умнее меня, Мари. Я приношу вам свои извинения.

Послышался удар и звон стекла.

«Второй», – подумала я про стакан. Первый раскокала я три дня назад. Так Маша стаканов не напасется.

Послышались шаги и звон мелких стекляшек. С пола стали подметать, решила я. Через некоторое время осколки звякнули в мусорной корзине.

– Вы опоздаете на аэродром, – сказала затем Маша. – Вам пора идти.

Я будто увидела, как Валерий разглядывает часы.

– Нет, есть еще пятнадцать минут.

– Что, собственно, вы хотите от меня? – вдруг раздраженно сказала Маша.

– Я обещаю вам, что сделаю все, что в моих силах, чтобы Лена была со мной счастлива.

Чуть звякнули стекляшки, высыпанные в мусоропровод, стукнул поставленный в угол металлический совок.

– Спасибо. Теперь я спокойна. Надеюсь, что Лена будет в хороших руках, – донесся из кухни голос Маши. Не без сарказма, как я заметила. Валерий сказал:

– И еще…

Маша молчала. Мне показалась, что она отвернулась от него.

– Маша, послушайте, встреча с вами была для меня как наваждение. Я увидел вас и решил, что все возможно вернуть.

Маша молчала.

– Клянусь! Чем хотите, клянусь, что я любил свою первую жену, когда женился на ней. Не знаю, что бы только я не отдал, чтобы не случился тот ужасный вечер, та ночь, когда она…

– Но… – Тут Машин голос окреп, мне показалась, что она опять подошла к Валерию. – Если вы все еще любите свою умершую жену, зачем вы морочите голову моей племяннице?

Мне показалось, он взял Машу за руку:

– Я не морочу ей голову. До встречи с вами все было определено, все решено! Со времени смерти жены прошло три года… Я все еще чувствую себя виноватым. – Он опустил голову, будто вспоминал. – Время шло, сын подрастал, я встретил Лену. И я решился: пусть будет новая семья! Но когда я увидел вас, неожиданно, тогда рано утром, вы еще спали… и даже еще раньше, как только вошел в ваш дом… Все изменилось. Я подумал: а что, если Бог, или случай, или сам черт устроили все специально? И знакомство с Леной было лишь для того, чтобы я встретил вас?

– Внешнее сходство ничего не значит.

Мужской голос стал тише, мне показалось, что Валерий отошел и, может быть, сел. Куда он мог сесть? В кресло или на кровать.

– А вы уверены, что все люди действительно такие уж разные? – вдруг тихо спросил он. – И если есть желание жить вместе…

И тут я услышала, как Мари заорала. Да, да, заорала, что для меня было совсем неожиданно.

– Конечно, разные, черт побери! – она орала ему прямо в лицо. – Вы поступаете, как эгоист! Ваша жизнь… Ваша жена… Какого черта вы вообще ко мне приперлись? Я жила тут себе спокойно, знать вас не знала, думать о вас не думала, и вот являетесь вы и прямо с порога мне заявляете, что я, видите ли, на кого-то похожа? Да какое мне дело до вашей жизни? Слышите, какое мне дело?! – Она уже, наверное, трясла его за грудки. – Уж если кто и должен разбираться с вами и с вашими чувствами, так это Лена, ваша невеста!

И вдруг голоса стихли. Раздался чуть слышный шорох, всхлипывание – и потом опять молчок. Меня разобрало любопытство. Я встала на четвереньки, чтобы оказаться ниже уровня глаз стоящего человека – так делали пионеры в какой-то старой книжке про следопытов, и тихонько выползла в кухню. Тишина. В кухне было темно. Дверь в комнату была приоткрыта. Я добралась до нее и прильнула к щели с той стороны, где были дверные петли. Я не ошиблась в своем предположении. Валерий и Мари сидели на диване и целовались. Он гладил ее волосы, она, похоже, плакала. Когда он прильнул к ее коленям, мне стало видно ее лицо. В нем была такая нежность и такая неистребимая русская бабья тоска, что мне тут же захотелось выпить еще. Но я не стала. Я вообще не пила почти в этот вечер – не хотела повторения.

Ну что мне было еще смотреть на этих людей? Что, я не видела, как люди целуются? Или не знала, что такое тоска? С такими же предосторожностями я уползла назад на террасу.

– Расскажи мне все-таки, почему ты считаешь себя виноватым? – через некоторое время до меня снова донесся голос Мари. Я представила, как она вздыхала, как вытирала салфетками нос и щеки.

Валерий встал. Я будто вдавилась в спинку своей качалки, чтобы он меня не заметил.

– Было следствие, – сказал Валерий. Голос его казался спокойным. – Следствие вел пожилой дядька. Почему-то ему очень хотелось доказать, что я чуть ли не утопил свою жену. – Он помолчал. – Но это было бесполезно доказывать. Мы поссорились, потом вроде уже помирились. Она хотела, чтобы я уложил сына спать… – Он говорил так медленно, что мне казалось, что он выговаривает эти слова впервые. – …Шел чемпионат мира по футболу. Мы с мужиками договорились вместе смотреть. Недалеко был пивной бар. Я видел с нашего балкона, что все уже пошли туда. Я сказал: – Уложи ребенка сама. Она не ответила. Ты не поверишь… – Он повернул к Маше голову. – Все, в общем, было спокойно. Я даже не мог предположить…

– Ты пошел смотреть футбол, – сказала Маша.

– Я болел за Испанию. – Он помолчал. – Испанцы вышли в финал.

– Что было дальше? – спросила Мари.

– На море был небольшой шторм. Она неплохо плавала. Наверное, ее ударило о волнорез. Не может быть, чтобы она захотела покончить с собой.

Я удивилась. Он думает, что она покончила с собой. Но из его рассказа этого не следовало. И все-таки он так думает, решила я.

– Скорей всего она потеряла сознание, – еще сказал он. – Когда ее тело обнаружили, оно было все избито о камни.

– Ужасно! – произнесла Маша. – Но зачем же она пошла ночью одна купаться?

Валерий помолчал.

– Не знаю. Она так ждала этой поездки к морю! А я пошел смотреть футбол. Мы должны были уехать через два дня.

Я чувствовала, что Мари сидела не шелохнувшись. Я тоже боялась пошевелиться, настолько обыденным и вместе с тем необычным и чем-то страшным был этот рассказ.

– У нас подобралась веселая компания, там, в баре. С некоторыми я уже был знаком по службе, с другими перезнакомились в процессе. Мы, собственно, и поругались из-за футбола. Она сказала – осталось два дня, а ты уходишь. Мы вернемся, и у тебя будет одна только служба на уме…

Мари подумала, что она умеет плавать только по-собачьи. И в море бы ночью одна не пошла.

Валерий сказал:

– Вот теперь действительно надо уходить, иначе я опоздаю.

Я услышала шаги – он пошел к выходу. Мари сидела. Послышался звук открываемой двери.

Он крикнул ей уже от лифта:

– Приезжайте на свадьбу! Мы с Леной будем считать вас самой почетной гостьей!

По-моему, Мари ничего не ответила на это. Я только услышала, как она закрыла за ним дверь, прошла в кухню и налила себе водки.

Самое лучшее, что в этой ситуации могла сделать я, – сидеть тихо, как мышка, и ждать, что будет. Я и сидела – замерла в своем кресле. Мне было жалко всех – жалко Мари, жалко Лену, жалко даже Валерия, жалко его умершую жену…

Я завернулась потуже в плед – ночная свежесть уже давала о себе знать, откинув голову, рассеянно глядела в ночное небо, в котором все так же ярко и равноценно для всех торчала острая, ажурная игла, и пребывала в рассеянных грезах. Я не думала о будущем, я не вспоминала о прошлом. Я дышала свежим, прохладным воздухом, в котором опять явственно ощущался запах моря, и была на седьмом небе от охватившего меня блаженства созерцания и сочувствия. Кругом меня были миллионы людей – я не могла сделать ни для кого из них что-либо плохое. Они существовали со мной параллельно. Они были счастливы и несчастливы, поодиночке и вместе, но я была крошечной составной частицей всеобщего, всепланетарного счастья и несчастья одновременно. Я поняла, что не имею и не имела никакого права ставить свою беду выше чужой беды, свое горе – превыше чужого горя. Я была такой же, как все, – не хуже, не лучше. Возможно, я заблуждалась больше других, но, в конце концов, я уже заплатила за это немалую цену. Я мысленно огляделась вокруг себя. Сейчас со мной были те, до кого буквально неделю назад мне не было никакого дела – Лена, Маша, Валерий… Теперь они были мне как родные. Я вспомнила еще того человека, с которым была в номере утром. Как его звали? Михаэль. Я про себя рассмеялась – мне было с ним хорошо. А ведь я думала, что мне никогда не будет хорошо ни с одним мужчиной.

Я не заметила, как задремала. И проснулась от холода, от того, что он пробрался под плед и заставил меня сжаться, скрючиться, свернуться комочком. В результате я отсидела (или отлежала) и руку, и ногу. Попытка ими пошевелить привела к ужасной боли – миллионы противных иголок впились в мои мышцы. Я заохала, вытянула руки и ноги, раскрыла глаза. Солнце вставало из-за домов прямо передо мной. Огни на башне погасли, небо светлело. Над Парижем занимался еще один день. Новый день!

Желудок мой был еще полон. Мне захотелось чаю. Я встала и тихонько прошла в кухню. Лулу не гавкнула. Я заглянула под стол – ее там не было. Я осторожно открыла дверь в комнату. Возле постели валялась бутылка водки, в ногах Мари дрыхла, храпя, Лулу, и вся обстановка напоминала не прелестную парижскую студию, а обыкновенную хрущевку.

Я подошла к Мари ближе. Лицо ее было влажно от слез. Возле рта появилась морщинка, которую я раньше не замечала. Она Мари старила.

Стараясь не звякать посудой, я прибрала на столе, вскипятила воду, нашла заварку…

Противный сигнал будильника застал меня врасплох. Я чуть не уронила заварочный чайник. Мари застонала, обхватила голову руками, раскрыла глаза и попыталась сесть на постели.

– Куда ты? – спросила я, появляясь в фартуке из кухни.

– Куда-куда… На любимую работу! – пробурчала Мари и выпростала ноги из-под одеяла. – Голова раскалывается, – то ли пожаловалась она мне, то ли просто констатировала факт.

– Подожди, помогу! Надо бы рассольчика! – забормотала я, помогая ей подняться – все-таки у меня был богатый опыт по этой части. Сколько раз я помогала выйти из состояния похмелья моему другу.

– Нет у меня рассольчика. Откуда? – Мари уселась на краю постели, беспомощно свесив ноги. Размотавшийся на лодыжке бинт сползал на пол. Все-таки сустав у нее распух.

А она еще ходила со мной по музею!

– Я видела в холодильнике лимон. Крепкий чай с сахаром и лимоном тоже помогает! Сейчас принесу! – Я спихнула собаку на пол, чтобы она перестала храпеть, и ринулась в кухню. Хитрое животное на сей раз промолчало и тоже отправилось за мной. В тот момент, когда я нарезала лимон, Мари, как сидела, так со стоном и опрокинулась на спину – у нее, видно, здорово кружилась голова. Я прикинула, сколько же она выпила? Для непьющего человека оказалось порядочно.

В этот момент опять раздался звонок, теперь уже в дверь.

«Наверное, Лена!» – почему-то подумала я. Поставила чашку с чаем на стол и пошла к двери.

– Кто там? – спросила я в домофон по-русски. В ответной французской тираде (совсем неожиданной для меня) я разобрала только слово – «полиция».

– Маша, Маша, там из полиции! – испуганно подбежала я к ней.

– Ой, открой! Чего нам бояться? – сказала Мари и осталась лежать в прежней позе.

– Наркотики не подкинут? – Я убрала с пола бутылку и кинулась к двери. Хотела еще положить Машу, как полагается – вдоль, но она только махнула рукой, сказав слабым голосом:

– Оставь, как есть. Если я пошевельнусь – меня тут же вырвет! Прямо на пол перед доблестной полицией.

Я открыла. Застенчивого вида месье раскрыл перед моим лицом свое удостоверение.

Я думала, он попросит меня предъявить документы или еще что-нибудь в таком роде, как принято делать на моей родине, но он даже не подумал удостоверить мою скромную личность. Его интересовала Мари.

– Мадам, могу я вам чем-нибудь помочь? – вежливо осведомился он, оглядевшись и оценив ее лежачее положение.

– Зачем вы пришли? – недовольно спросила она.

– На вас поступила жалоба от соседей, мадам.

– Оставьте меня в покое. Я плохо себя чувствую.

Полицейский скорбно склонил в сторону Мари голову.

– Соседи жалуются, что шум в вашей квартире им мешает. Они боятся, что вы причиняете вред вашей собаке.

– Таня, покажи ему Лулу! – попросила Мари. Я прошла в кухню, где затаилось это животное – видимо, собака подслушивала у двери, – и схватила Лулу.

– Только гавкни! – сказала я ей, пригрозив пальцем. – Залаешь – тебя заберут в собачий приют! – Лулу взглянула на меня исподлобья и, как мне показалось, нахохлилась.

Я вышла из кухни, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Вот собачка, месье! – Я поднесла Лулу к блюстителю спокойствия.

– Милая собачка! – он с подозрением оглядел беспомощно свесившиеся лапы Лулу и уже поднял руку, чтобы ее погладить…

– Месье! По закону об охране животных нельзя гладить собаку без ее на то разрешения, – предупредила со своего места Мари.

– Извините, мадам, – господин из полиции поспешно спрятал руку в карман, дабы его не заподозрили в неких неправомерных действиях. Он помолчал две секунды. Мы с Лулу выжидали, когда он уйдет. – Мадам, распишитесь вот здесь, – он передал Мари что-то вроде квитанции.

– Зачем это?

– Вы должны расписаться. – Он протянул вместе с квитанцией ручку. Мари, не глядя, черканула в листке. – Всего хорошего, мадам! И вам, мадам! – Он кивнул мне и вышел из квартиры. Лулу вырвалась из моих рук и залилась вдогонку господину пронзительным, злобным, отчаянным лаем.

– Тише ты! – прикрикнула на нее я.

– Если она не заткнется, я сейчас умру, – сказала Маша.

– Давай-давай, – я приподняла ее и стала отпаивать чаем. Потом мы с ней по очереди (ибо процесс этот очень заразительный) прикладывались к раковине и унитазу, она-то от водки, а я от чего? Потом снова пили остывший чай с лимоном, потом я перевязывала ей ногу и одевала на нее ее серо-голубой, очень светлый костюм.

– Ой, лучше бы что-нибудь потемнее, – причитала она, глотая аспирин.

– Нужно всегда иметь про запас соленые огурцы, – наставительно говорила ей я.

– Здесь таких огурцов, как у нас, – нет, – кричала мне из двери туалета Мари. – Рассол совершенно не тот.

– Прислать тебе рецепт, как делает огурцы моя мама?

– Не надо, Таня. – Мари стояла уже собранная у выхода. Она взглянула на часы. – Он, наверное, уже улетел.

– Кто? Валерий?

– Кто же еще, – она вздохнула. – От меня вчера, наверное, водкой несло ужасно. – Она жалобно посмотрела на меня. – Ну да все равно уже. Ты Ленке не говори, что он приходил. Ладно?

– Ладно. – Она еще прошлась по комнате, будто отыскивая взглядом, все ли взяла, что нужно. Вдруг взгляд ее упал на квитанцию. Она рассеянно подняла ее с кровати.

– Вот негодяй! – Она поднесла листок поближе к глазам. – Он все-таки выписал мне штраф!

– За что?

– За нарушение общественного порядка. – Она возмущенно пожала плечами. – И ведь я не смогу ничего доказать.

Она бросила квитанцию, и листок плавно опустился на пол.

Маша взялась за ручку двери. Лулу, сообразив, что хозяйка уходит, кинулась к ней с отчаянным визгом.

– Господи, еще ведь собака не выгуляна!

– Подожди, а как же я?! – Я тоже сообразила, правда, уже после Лулу, что остаюсь одна в ее квартире.

– Таня, пожалуйста! Выручи меня! – Маша опять взглянула на часы. – Я опаздываю! Погуляй с Лулу! – она меня почти умоляла.

– Господи, ну конечно! Но как быть с ключом?

– Ключ не проблема. Оставишь на столе. Дверь захлопывается автоматически. – Она пошла к лифту. А я вдруг вспомнила, что ведь завтра мы с Ленкой должны улетать.

– Маша! – Я кинулась вслед. Я ненавидела расставания – ведь я привыкла к тому, что никогда не знала, увижу ли я снова ЕГО, моего друга, захочет ли ОН меня видеть. – Маша, постой!

Она повернулась ко мне и опять взглянула на часы.

Я стояла в проеме двери и смотрела на нее. Неужели мы больше не встретимся? Я зажмурилась, чтобы лучше запомнить ее – навсегда. И вдруг она вернулась и крепко меня обняла.

– Будь счастлива, Таня!

Она уехала, а я осталась в мирке ее квартиры, к которому уже начала привыкать. Я вышла на террасу – под четырьмя ажурными ногами башни уже снова собирались люди – они занимали очередь в кассу. По Сене шли баржы. На площади Трокадеро остановились первые туристические автобусы – их красные бока блестели, как игрушечные, а сиденья на открытых вторых этажах были уже все заняты. Включились фонтаны перед дворцом Шайо. И отовсюду доносился неясный шум – равномерный шум машин, катящихся по асфальту.

Я покормила Лулу, отыскала знаменитую сумку с пакетиком и совком… но, оглядев всю квартиру, оценив кавардак, царивший в ней, поняла, что не могу так уйти. Маша придет усталая…

Лулу сидела посреди комнаты, тревожно на меня глядя. По-моему, она уже привыкла к тому, что теперь у нее под ногами все время толкутся какие-то люди.

– Подожди, Лулу! Ты ведь еще не очень хочешь гулять! – сказала я ей. Она промолчала. Только наблюдала за мной сквозь свою косматую челку.

Я перемыла посуду, заправила постель, пылесосом почистила ковер на полу. Потом снова вышла на террасу, полила герань, ласково провела рукой по одинокому можжевельнику.

– Счастливо, ребята!

Мне не хотелось уезжать. Ей-богу, если бы Мари предложила мне остаться у нее в домработницах, я бы согласилась. Но делать было нечего, у каждой из нас была своя жизнь. Я выгуляла Лулу, втолкнула ее назад в квартиру, оставила ключ на видном месте и окончательно закрыла за собой дверь.

Все! Мое прощание с Мари было окончено, оставалось попрощаться с Парижем. Я снова вышла к башне и огляделась по сторонам. Возвращаться назад к Дому инвалидов мне не хотелось. На площади, ведущей вниз к башне от дворца Шайо, рядами шумели фонтаны. Я пошла мимо них, поднялась на Трокадеро, села в метро и поехала в отель.

Вагон оказался старым – двери открывались за ручку. Меня, с детства привыкшую к автоматике, это немного пугало. Как открывать? Поезд остановился, я замешкалась. Какой-то парень, стоящий сбоку, увидев мою растерянность, сказал: «Пожалуйста, мадемуазель!» и, повернув ручку, открыл дверь. Я подумала, он тоже выходит, и собралась его пропустить, но он улыбнулся и повторил: «Пожалуйста, мадемуазель!» Я окончательно смутилась и вышла, пробормотав что-то невразумительное. Он вышел следом, обогнал меня, еще раз улыбнулся и даже махнул рукой, мол, «желаю удачи!». Я не могла припомнить, чтобы что-то похожее когда-либо случалось со мной в Москве. Все лица были для меня аморфной сероватой массой, и я была такой же частью массы для остальных. Мне стало весело – впереди был еще целый день, целая ночь, крыша над головой, немного денег, и в номере, возможно, ждала подруга. Разве это было не счастье?

Молодой человек – администратор, тот же самый, который дежурил в день нашего приезда, меня не узнал. Я показала ему свою карточку от номера, в его улыбке скользнуло смутное подозрение. Я взбежала по крутой узкой лестнице, наплевав на лифт. Лена еще спала! Что Мари, что Лена – этим утром мне предстояло будить их обеих. Но если у Маши было усталое и заплаканное лицо, то у Ленки вид был как у спящего ребенка – милое, раскрасневшееся лицо и волосы, чуть влажные ото сна. Она лежала, уютно укрытая одеялом чуть ли не до бровей. Я выглянула в окно и вспомнила, как сутки назад посылала проклятия в небеса.

Часы уже показывали половину десятого.

– Лена! Пора вставать, если не хочешь пропустить завтрак! – Я присела к ней на кровать и осторожным движением убрала с Ленкиного лба вспотевшую прядь волос.

Она, разбуженная моими словами, чего, собственно, я и добивалась, вылезла наполовину из-под одеяла, перевернулась на спину и вытянулась на постели, не открывая глаз, запрокинув руки за голову.

«А если ее покрасить в блондинку и прибавить этак с десяток лет – они с Мари будут похожи», – вдруг заметила я.

– Я совсем не выспалась. И есть не хочу… – протянула, не открывая глаз, Лена.

– Я тоже не выспалась! – сказала ей я. – Но я есть хочу! Кроме того, у нас сегодня в Париже – последний день. Неужели ты мечтала провести его в гостинице?

Она раскрыла глаза.

– Знаешь, грешно говорить, но я бы уже с удовольствием оказалась сейчас дома! – такой подход был полной неожиданностью для меня.

– Почему?

Она поднялась на постели, оперлась спиной о подушку, а одеяло все-таки натянула, выпростав из-под него по-девичьи тонкие руки.

– Как ты не понимаешь? Столько всего было за эти дни – столько людей, столько событий! И вот – все окончено. Лишние хлопоты – аэропорт, перелет, суета с билетами… Все равно уже ничего не поправить, не вернуть, не изменить, – лицо ее приняло грустное выражение, чем еще более усилило сходство с Мари. – Бродить просто так по городу? Не хочется!

– Но почему? – Нет, я ее еще не понимала.

– Да потому, что город теперь уже наполнен лицами, воспоминаниями. Здесь осталась часть моей жизни. И мне больно ее потерять. Я не хочу ее терять.

Я усмехнулась.

– Знаешь, почему я поехала с тобой в Париж? Я тоже приехала сюда с единственной целью – бродить по городу, чтобы вызвать воспоминания.

– Я видела фотографии. Ты была здесь раньше.

– Была.

Ленка иронично сузила глаза:

– Ну, понятно, что не одна.

Раньше я ни за что бы не позволила ей так со мной разговаривать.

Теперь я ее понимала. Конечно, для больного человека имеет значение только его болезнь. Особенно для человека, больного любовью. А в ее-то годы чувства тетеньки (мои) или бабушки – сорокалетней Мари просто смешны. Только мне было непонятно, что же случилось там, во время ее поездки?

– Когда мы с тобой прилетели в Париж, меня просто тошнило от любви.

Она посмотрела на меня с иронией. Со вздохом натянула трусики, футболку и отправилась в ванную. На ходу равнодушно глянула на себя в зеркало. Так совсем недавно смотрела на себя я – смотрела, и не видела в зеркале никого.

– Лена, очнись! – сказала я ей, но тут же поняла бессмысленность этого призыва. Париж теперь был пуст для нее, как после бомбежки. Разграблен, потерян…

Она шлепала по полу босыми ногами, лифчик держала за один конец, а второй волочился за ней, как хвост.

Да, нерадостная она вернулась из своей поездки. Я не знала, чем ее утешить, о чем спросить, чтобы не обидеть.

– Лен, что-то случилось?

– Что случилось? – Она выглянула из ванной, прежде чем в ней закрыться. – Ничего не случилось. Один уже на дороге к Москве, другой – женат, любим, стеснен условностями. И вдобавок еще Мари. Я полагаю, Валерий в нее влюблен. А значит, для меня она тоже больше не существует.

– Вот Маша-то как раз ни в чем не виновата! – вырвалось у меня.

– А ты откуда знаешь? – Лена задержалась на пороге.

– Я ведь ночь провела у нее.

– Да-а-а? – Она не могла скрыть удивления. – А я-то думаю, куда это ты запропастилась? – Щелкнула задвижка. Изнутри раздался шум воды, Лена наполняла ванну. – Кстати, тебе была записка.

– А где она? – я забарабанила в дверь.

– Я не помню, куда я ее засунула. Но где-то здесь в номере. На тумбочке или на столе. – Дверь она так и не открыла. Вода прекратила шуметь, раздался плеск.

Я огляделась, пошарила взглядом по тумбочкам, по столу. Подняла одеяло с моей безупречно заправленной (хвала горничной!) кровати, перебрала вещи, даже заглянула вниз. Никакой записки нигде не было и следов. До окончания завтрака оставалось пятнадцать минут.

«А впрочем, что он такого мог мне написать, что имело бы для меня важность?» – подумала я и стала переодеваться. Потом снова стукнула Ленке в дверь:

– Если не хочешь опоздать, одевайся и спускайся вниз. Я займу тебе место! Кофе, сыр, круассаны с джемом и маслом… – М-м-м! От мысли о завтраке у меня потекли слюни, как у младенца.

В буфетной опять хлопотала полная пожилая негритянка. На ней был кружевной передник и кокетливая белая шапочка на кудрявых седых волосах. Несмотря на опоздание, она встретила меня улыбкой и тут же налила мне кофе. За столиками уже никого не было. Все было прибрано, чисто, свежие круассаны ждали меня на розовом блюде. Я заняла отличное место у самого окна. Какое наслаждение было есть, смотреть на улицу и чувствовать себя совершенно свободной!

Лена не появлялась.

«Напрасно она не идет завтракать, – думала я, все-таки посматривая на вход. – Сегодня можно еще спокойно здесь посидеть. А завтра – все. Чемоданы к бою, паспортный контроль, прибыл, убыл, прощай, Париж! Снова дом, Москва, ежедневные дела и работа!» – Но от этих мыслей у меня не появилось ни разочарования, ни тоски. Я была довольна своей поездкой.

Какие бы ни были вкусные круассаны, больше трех штук я съесть не смогла. Негритянка уже убирала со столов. Взглянув на меня, она предложила еще кофе. Я поблагодарила и отказалась. Я была сыта.

Я вернулась в номер. Ленка встретила меня по-прежнему с расстроенным видом.

– Почему ты не пришла завтракать? Я тебя ждала.

– Искала твою записку. Слушай, Таня, а ты ее точно не находила?

– Не находила.

– Будто испарилась! Никак не могу вспомнить, куда я ее дела!

– Но, может быть, ты ее хотя бы прочитала? Что в ней было написано? – сообразила я. Она смутилась еще больше.

– Листок был не запечатан, просто сложен в четыре раза…

– Да не смущайся ты! Что было в этой записке?

Ленка растерянно поскребла затылок.

– Не помню, ей-богу! Понимаешь, ко мне сюда поздно вечером пришел Серж. Мне было не до записок…

Я вспомнила Валерия, его разговор с Мари, ее приглашение в Москву в качестве самой почетной гостьи на свадьбу…

– Лена, у тебя роман с Сержем? – У меня, наверное, был забавный вид.

– Чего ты всполошилась? Никакой не роман. – Она помолчала. – Просто мы общались.

– В номере?

– Совсем не то, что ты думаешь. К тому же ведь Валерий тебе не нравится? – Она пристально на меня посмотрела. – С чего бы это ты так переменилась?

Я прошла, села на свою кровать. Руки у нашей горничной были золотые – на всей поверхности кровати, пока я не плюхнулась на нее, не было ни складочки.

– Просто я поняла, что Валерий – порядочный человек.

– Танька, ты говоришь, как моя мама! Главное, чтобы человек был порядочный! – Лена грустно засмеялась.

Я тут же вспомнила о своей. Наверное, она разглядела в моем друге что-то большее, чем я. Но все равно, мне еще не хотелось ее видеть.

– Порядочность в мужчинах встречается не так часто, как хотелось бы.

– Сколько тебе лет, Танька? Семьдесят? – Ленка тоже плюхнулась на постель, сцепила руки за головой и закатила глаза.

– Но и тебе, девочка, уже не восемнадцать. Замуж пора!

Лена протянула:

– За-а-му-уж! Вот я и собралась замуж. Думала так же, как ты – порядочный, ответственный, не курит, не пьет. Чем не муж? – Она перекатилась на живот, уставилась на меня. – Как думаешь, Танька, не страшно связывать свою жизнь с таким человеком?

И я сказала со всей ответственностью, на которую только была способна:

– Не страшно. Страшно, это когда у мужчины никакой ответственности за твою жизнь.

– Все общие слова, – скривилась Ленка и отвернулась от меня.

– А ты знаешь, что он пригласил Машу на вашу свадьбу?

– Нет, не знаю. Когда?

– А сегодня ночью.

– Он же от меня поехал на аэродром! – Ленка села на постели и уставилась на меня.

– Поехал, – сказала я. – Но сначала он заехал к твоей тетке попрощаться.

– А ты откуда знаешь?

– А я у нее была. – Я прекрасно помнила данное Маше слово ничего Ленке не рассказывать. Но я ведь и не рассказала ничего плохого?

– Я понимаю, – сказала Лена, и личико у нее побледнело. – И этот тоже… последняя ночь перед отъездом. Я представляю, как они ее провели!

– Ничего ты не знаешь. А вот я знаю.

Ленка сказала:

– Тебе повезло.

– Напрасно иронизируешь. Они действительно попрощались. – Про состояние Мари после этого прощания я рассказывать не стала.

– Какая разница? Мне все равно.

– Ленка, ты что? Этого француза любишь, что ли? Ты же его совсем не знаешь!

И вдруг она накинулась на меня:

– А ты вот знала того человека, которого любила?

– Конечно, знала. Он был подлец. Но я его любила.

– Так тогда какая разница, если все равно любила?

Я взялась за голову и поняла, что, если буду что-то ей объяснять, просто уподоблюсь своей собственной матери. Положительного результата не будет.

– А в моем случае, подлец или не подлец – все равно не имеет значения. Серж – женат.

Я вдруг сказала:

– Вот это для любви действительно значения не имеет. Кстати, мой друг был женат раза три. И ничего. А на мне так и не женился.

Она грустно рассмеялась:

– Нет, я так не могу. Мне нужно, чтобы мы жили вместе долго и счастливо…

– И умерли в один день, – добавила я не без сарказма, снова вспомнив свои собственные приключения.

– Да. В один день. Чтобы нас вместе похоронили.

– Ленка, от твоей глупости меня тошнит.

– Да тебя все время тошнит.

И меня вправду вдруг затошнило.

– Что это со мной? – неприятно удивилась я. – Я у Мари из туалета вылезти не могла. Правда, вместе с ней….

– Круассаны-то были свежие? – скептически поинтересовалась Лена.

– Наисвежайшие!

– Ну, значит, опять дежавю, как в первый день. Вы там, случайно, с Машей не пили?

– Никаких больше дежавю. Водка с пельменями.

– Ну, вы даете, – изумилась Лена.

– А что ты удивляешься?

– В Париже жрать водку с пельменями!

– Самое то.

– И Маша ела?

– Конечно, ела. Она-то как раз все и затеяла.

– Никогда бы не подумала, – заметила Лена.

– Да ей после музея ничего бы, кроме водки, не помогло.

– После музея?

– Ну, да. Она там так плакала!

Лена внезапно не то чтобы развеселилась, но как бы пришла в себя.

– Ну, вы, девчонки, даете! То в музее плачете, то водку хлещете… Оставить вас на день нельзя!

– Ну, ты и не оставляй! – Я выбежала в туалет и присела на корточках перед унитазом.

– Танька, что с тобой? – по-настоящему испугалась Лена.

– Голова сильно кружится. И тошнит. – Вся наша ванная комната кружилась у меня перед глазами. – Лен, это, наверное, вегетососудистая дистония. Мне раньше такой диагноз ставили.

Лена озабоченно нахмурила брови. Помогла мне умыться. После того, как все круассаны оказались снаружи, мне стало легче.

– Это Париж не хочет, чтобы я уезжала, – сказала я, вытираясь полотенцем перед зеркалом. – Не отпускает меня.

– Ага! А в первый день он не хотел, чтобы ты приезжала. Слушай, подруга, – она подсела поближе ко мне, – а у тебя перед отъездом мужчины не было?

– Да у меня никакого мужчины уже несколько лет не было, – автоматически ляпнула я и вдруг похолодела. Несколько лет не было, а вчера ведь было! Неужели это все быстро так проявилось! Какой кошмар! Как я могла забыть про вчерашнее бурное утро с Михаэлем? Неужели я забеременела? Мне даже в голову не могло это прийти! Ведь сколько лет мой друг не хотел иметь детей и боялся, что если я заберемененею от него, то буду рожать. Это был его пунктик, и он всегда предохранялся. И вот я расслабилась! Боже мой, какая я дура! Теперь мне придется делать аборт.

– Ты стала какая-то зеленая, Танька! – испуганно потрясла меня Лена. – Может, все-таки вызвать врача? У нас ведь страховка!

– Нет, погоди, не вызывай. Сейчас пройдет. Это, наверное, все-таки дистония. Или был слишком жирный фарш. – Я лихорадочно впоминала, что знаю о том, как протекает беременность. Не может быть, чтобы тошнить начало уже со второго дня! Я еще больше похолодела. Почему бы и нет? Я вспомнила, как мать мне рассказывала, что лежала в больнице чуть ли не с первого дня беременности до родов.

– Ну, полежи. – Лена смотрела на меня с недоверием.

Я вздохнула. Мне очень нужно было кому-то рассказать. Ленка для этого подходила лучше всего.

– Был у меня мужчина. Вчера. Вот здесь. – Я похлопала ладонью по кровати, на которой сейчас лежала. Но сколько я ни храбрилась, мне все-таки было неловко, что Ленка теперь узнала, что посторонний человек был в нашем с ней общем номере, и я покраснела. Но Ленка думала не об этом.

– Где здесь аптека поблизости? Не знаешь?

Я не знала, но вспомнила, что Михаэль как раз ходил в аптеку за мазью для моей ноги. (Нога, кстати, уже совсем не болела, и огромная мозоль зажила, будто в сказке.)

– Зачем тебе аптека?

Ленка закатила глаза к небу и произнесла не менее нравоучительно, чем я в начале нашего разговора:

– Ой, Танька, какая ты глупая! Тест на беременность надо купить!

Я посмотрела на нее и сказала:

– Представь себе, я никогда не была беременной.

– Господи, лежи тут, не двигайся, пока я не приду! Может, и в самом деле отравилась. А мы тут с тобой панику развели.

Я только кивнула и закрыла глаза, в ожидании и надежде, что все наши предположения о моем состоянии – нелепая ошибка.

Вернулась она довольно быстро. Протянула мне плоский пакетик, который сама же по ходу и разорвала.

– Держи! Купила такой, что баночка не нужна!

Я встала с постели, взяла у нее полоску с тестом. На всякий случай, просто от безысходности, спросила:

– Слушай, ты так и не вспомнила, что было в той записке?

Она вдруг хлопнула себя по лбу:

– Танька, вспомнила! Какой-то Мишель или Майкл писал тебе, что будет ждать тебя до отъезда. И номер телефона оставил.

Я сидела и тупо смотрела на полоску.

– Ну, ты что? Иди! Я пока здесь проветрю. – Ленка подошла к окну и распахнула его. – Смотри, у нас, наверное, уже холод собачий, а тут тепло! Она высунулась из окна чуть ли не по пояс… – Какие-то немцы грузят в автобус не худенькие телеса…

– Откуда ты знаешь, что именно немцы? – Как мне не хотелось делать этот тест. Пока он не сделан, еще оставалась надежда на дистонию…

– Я же в институте учила французский и немецкий. Конечно, немцы. Вон как горланят. Уверена. А что?

– Ничего. – Я прошла в ванную комнату и выполнила тест. В инструкции было написано, что по нему беременность определяется достоверно с задержкой не менее трех дней. У меня пока никакой задержки не было вообще – срок еще не подошел, тем не менее тест даже долго думать не стал. На том месте, которое обозначало беременность, сразу ярко загорелась красная полоса. Я бросила тест в мусорное ведро. Вышла из ванной, тоже подошла к окну и выглянула на улицу. Никакого автобуса перед входом уже, конечно, не было.

– Таня, ну что? – Лена заглянула в глаза. Вид у меня был такой, что обманывать ее и делать веселое лицо было бы бесполезно. – Таня, да?

Я была просто в отчаянии. Из одной проблемы в другую! Ну, надо же было мне залететь? Прямо с одного раза!

Лена вдруг догадалась.

– Таня, он – немец?

Я сказала:

– Немец. Хоть португалец. Какая разница?

Она вдруг схватилась за голову.

– Таня, прости! Ведь если бы я не потеряла эту записку, ты могла бы ему позвонить!

– Угу. Позвонить и сообщить малознакомому мужчине, что, поскольку мы с ним вчера переспали, сегодня я от него уже беременна? Не бери в голову. Никуда бы я звонить не стала. Приеду в Москву, сделаю аборт. Первый раз в жизни.

Она вдруг села на кровать и заплакала. Я удивилась, подошла. Села рядом. Ее обняла:

– Ты-то чего плачешь? Ты ведь, надеюсь, не беременна?

– Нет, но все равно-о-о…

– Дурочка! – Я стала рыться в сумке, чтобы достать бумажные салфетки – вытереть ей глаза. Скомканный листок попался мне в руку. Я вытащила его, посмотрела. Эта была та самая записка.

– Вот же она! Не плачь! – Я показала записку Лене, дала ей салфетки.

– Таня, позвони!

– Что я, с ума сошла? Давай мы умоемся и все-таки куда-нибудь пойдем. Не сидеть же в номере в последний день в Париже! Хоть прогуляемся по Большим бульварам. Пешком и не торопясь. Поедим мороженое где-нибудь в кафе. Кофе попьем. – Я подумала и добавила: – Если меня опять рвать не будет.

Она сказала жалобным голосом:

– Таня, не бойся! Аборты теперь делают под наркозом. Совсем не больно. У моей мамы даже есть знакомый врач. Нам бы только теперь до дому добраться!

Она стала одеваться. Я ругалась мысленно на себя. А еще говорят, что мужчины на Западе к женщинам без презервативов не ходят… Ведь был же в аптеке! Мог бы и сообразить! Я была вне себя от злости. Счастье еще, если я просто окажусь беременной. А то ведь можно было что-нибудь подцепить… Вне себя я смяла записку, швырнула ее в ванной в мусорную корзину и включила душ. Я сделала воду такой горячей, что еле терпела. Еще одна глупость. Как будто температура наружной воды могла очистить меня изнутри?

– Таня, ты как там?

– Сейчас выхожу. – Красная, распаренная и все еще очень злая, я вытерлась полотенцем и вышла из ванной. От моего утреннего благодушия не осталась и следа. Попадись мне сейчас этот Михаэль, я разорвала бы его в клочки!

– Ты пока одевайся, я зубы почищу! Забыла с утра. – Ленка уже в своем кардигане опять скользнула в ванную, а мне было на все наплевать. Я посмотрела на свое бирюзовое пальто – и отбросила его в сторону. Я снова напялила на себя старый свитер, в котором приехала, и свою куртку-косуху, которую все дни одалживала Лене.

– Ну, пошли?

– Пошли.

Мы раза три с ней присаживались в разных кафе, мы вяло болтали и пялились по сторонам – но все-таки каждая из нас была погружена в свои мысли. Сидели невесело. Не знаю уж, о чем размышляла Лена, мои же мысли были весьма практического свойства. Меня беспокоило, где взять денег, чтобы не ходить, высматривая по дороге каждую урну, к которой можно было бы приложиться. А то, что это мне неминуемо грозит, было очевидно. После каждой выпитой чашки кофе я теперь уже с завидным постоянством должна была бежать в туалет. В конце концов я измучилась сама и измучила Лену.

– Пойди, погуляй одна, – сказала наконец я, когда мне уже стал невыносим ее сочувствующий взгляд. Ее присутствие меня только стесняло. Мне, честное слово, было невмоготу.

– Хорошо. Я не буду гулять долго. – Она заботливо проводила меня до отеля и куда-то ушла. А я, вернувшись в наш номер, тут же, не раздеваясь, повалилась на свою неразобранную кровать и заснула мертвецким сном.

* * *

Мари в этот вечер ругалась с представителями закона. Ну, собственно, слово «ругалась» не совсем подходило к тому, с виду вполне интеллигентному объяснению, которое происходило между ней и тем господином, который отвечал за безопасность в районе. Слово «безопасность» в их разговоре прозвучало никак не менее десяти раз. Господин был совсем не тот, который приходил в ее квартиру утром. Этот был гораздо старше, высокий, одутловатый и как-то странно пришлепывающий губами. Мари показалось, что у него нет двух нижних зубов. Наверное, вставляет за счет налогоплательщиков, как государственный служащий, подумала она с раздражением. Она пыталась доказать этому человеку, что штраф был ей выписан незаконно и несправедливо. Господин с этим не соглашался: все-таки она являлась хозяйкой собаки, которая своим лаем не дает никому жить, а следовательно, должна нести за свою собаку отвественность.

– Но не могу же я своей собаке затыкать рот! – возмущалась Мари. – Это будет тем более жестокое обращение с животными!

– Ага, значит, вы признаете, что мучили собаку? – вдруг ехидно вопросил ее господин.

– Нисколько не признаю! И более того, подам на вас в суд! – пригрозила Мари.

– Это ваше право, мадам! – Шепелявый полицейский посмотрел, как она шла к двери. Когда Мари уже собралась выйти, он заметил ей вслед, что, если мадам действительно хочет доказать свою правоту в суде, ей придется нанять адвоката. Ведь без адвоката очень трудно решить, на чьей стороне закон. Адвокат стоит денег. Лучше сдать собачку в приют. Там хороший уход. Питание, прогулки в специально отведенном месте. Собачке будет там гораздо лучше, чем запертой в квартире… «Это мой вам совет, мадам!»

Мари позволила себе хлопнуть дверью. Полицейский только вздохнул и вынул из ящика стола зубочистку. В его семье животных не держали, но он лично полагал, что запирать собаку одну на целый день в квартире неэтично.

Тут зазвонил телефон, и полицейский переключился на другие дела. У Маши же, когда она вернулась домой и увидела весело подкатившуюся к ней Лулу, вдруг улучшилось настроение. Слава богу, все встает на свои места! Однако, когда они, как всегда, вместе с Лулу поели и забрались в постель, Мари вдруг почувствовала некую пустоту.

Как там сейчас девчонки?

Она решила, что как бы ни был опять недоволен Дюпон, она все равно вырвется в аэропорт нас провожать. О Валерии же она не забывала весь день. Но что менялось от того, помнила она или нет. Конечно, он сейчас был в Москве. Маша разбинтовала на ночь ногу, вздохнула. «Хорошо хоть, что Танька мне помогла с уборкой», – подумала она и легко заснула.

* * *

День отъезда, как я и предполагала, прошел в глупых хлопотах. Утром на тумбочке меня ожидали три дивных лимона. Это Ленка вчера, после того как мы с ней расстались, ходила, как она выразилась, «попрощаться» с аркой Сен-Дени. Оказалось, что дальше, за аркой, на улице есть огромное количество недорогих продуктовых лавок. Ящики с фруктами и овощами стоят там прямо на земле у входов в магазинчики. Выходцы из Африки пробивают чеки длинными ровными пальцами и немного понимают по-русски. Ей также хотелось посмотреть на французских проституток, но она никого не нашла – то ли они стояли где-то в боковых улочках, то ли запись у них была по телефону, как к стоматологам.

– А кто тебе сказал, что там нужно искать французских проституток? – поинтересовалась я.

– Да просто слышала, – ответила она уклончиво.

Потом мы с ней все-таки позавтракали – не так аппетитно, как я завтракала одна накануне, но тем не менее чтобы хватило до Москвы. Седая негритянка опять с неизменной приветливостью подавала нам кофе.

Потом мы затащили в камеру хранения сумки – наш самолет был вечером, и в наш номер уже вселялись другие люди. Ленка побежала купить домой последние сувениры, я же просто вышла побродить без всякой цели.

Я решила пройтись по Большим бульварам. И странно – я не испытывала больше восхищения Парижем. Более того, он меня тяготил. Мне было нисколько не жалко расстаться с ним (вот ведь какова человеческая неблагодарность!).

Мне хотелось как можно скорее вернуться домой и что-нибудь предпринять в своем положении. Мне было странно, что в моем теле – совершенно пока не изменившемся с виду – происходит развитие новой, чужой, не нужной мне жизни, и я испытывала отвращение к этому новому своему состоянию.

Я не заметила, как дошла до универмага «Au Primtemps». От нечего делать вползла в стеклянные двери. Девушки, с которой я перемигивалась несколько дней назад, сегодня не было. Плакат с красавицей в таком же пальто, как у меня, сменили. Я сосчитала оставшиеся у меня деньги. Ради приличия нужно было хоть что-нибудь привезти матери и отцу. Я купила губную помаду от Шанель (что еще привезти из Парижа, как не что-нибудь от Шанель) и недорогую парфюмерную воду какой-то неизвестной мне марки для отца. (При ближайшем потом рассмотрении она оказалась испанского происхождения.) Нужно было идти назад, чтобы не опоздать на автобус. Но я все-таки зачем-то захотела подняться наверх – в тот отдел, где мы были когда-то с моим возлюбленным. Я его нашла – но уже ничего не екнуло в моем сердце. Противная тошнота опять заставила меня искать туалет.

«Какая гадость и какая странность!» – думала я, умывая лицо перед раковиной. То, что с ним воспринималось бы мной как счастье, теперь вопринимается как досадное, неприятное и даже отвратительное происшествие, с которым нужно как можно скорее покончить… И тут странная мысль пришла мне в голову: «Неужели это ОН мстит мне за мою измену?» Я подняла голову от струи воды и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Ноги и руки у меня мерзли, будто во время простуды, а щеки горели. Что же, я всегда буду носить на себе эту проклятую печать неудачной любви? Я попила холодной воды из-под крана. Хорошо, что в туалете кроме меня других посетительниц не было.

– Это не совпадение, – бормотала я.

Это расплата за твои выдумки, шептал возвратившийся невесть откуда страх. Придумала тоже – поехать в Париж. Побродить по местам, воскресить любовь… Вот и получила «воскрешение»!

И тут меня будто осенило. Воскрешение! Так ведь действительно все получилось так, как я хотела! Только вместо одной жизни во мне воскресла другая. Какая разница, от кого появилась новая жизнь? Я хотела, чтобы ОН принадлежал мне безраздельно? Ну, так теперь мне будет принадлежать другой человек. И я уверена, что этот новый человек уж точно будет меня любить. Я подняла голову к маленькому окну общественного туалета. По кусочку неба плыли низкие, осенние уже облака. Я послала в небо воздушный поцелуй и вышла наружу.

* * *

Автобус пришел за нами вовремя. Тот же молодой человек, что нас встречал, отметил наши фамилии в списке, но нас не узнал. (Мари, привлекшей в день приезда его внимание, теперь с нами не было, а мы с Ленкой его и в прошлый раз не интересовали. Да и сколько лиц проходит перед ним каждый день во время заезда русских туристов!) Но в связи с его невниманием к нам я вспомнила о Маше и спросила Лену:

– А ты попрощалась со своей тетей?

Лена замялась, но все-таки честно ответила:

– Нет…

Я не стала спрашивать ее почему. Я только сказала, что Мари уделила нам много внимания, мы просто обязаны ее поблагодарить.

– Вот и позвони! – Лена протянула мне телефон.

Я отказалась:

– Звонить должна ты. Маша ведь, в конце концов, твоя тетя. А я с ней уже попрощалась.

Лицо у Лены вдруг стало холодным и замкнутым. Она сказала мне с детским упрямством:

– Не хочу я звонить! – И вдобавок посмотрела на меня исподлобья: – Она ведь нам тоже не позвонила!

Я только укоризненно покачала головой. Автобус давно уже покинул Большие бульвары. Он мчался в Руасси – в аэропорт Шарля де Голля. И мне вдруг стало опять невыносимо жаль, что теперь вот уже действительно закончилась моя такая странная, такая необычная неделя в Париже и мне приходится, скорей всего, навсегда покинуть этот необыкновенный, этот прекрасный город, давший мне освобождение и надежду.

В аэропорту нас, как стадо баранов, поставили в очередь перед стойкой регистрации на рейс. Но регистрация не начиналась. Я отправила Лену выяснить, в чем дело. Вернулась она озадаченная и расстроенная.

– Ну что?

– Рейс задерживается из-за «неприбытия самолета».

– Надолго?

– Кто же его знает.

Чтобы не стоять в очереди, мы взяли сумки и приготовились занять позицию поудобнее где-нибудь в уголке, как вдруг Ленка сделала такое движение, будто хотела спрятаться за меня, глаза ее сощурились, и в них забегали злые огоньки:

– Вон она! Все-таки явилась!

Я оглянулась в ту сторону, куда она смотрела. По длинному залу аэропорта почти бежала Маша, прижимая к груди какой-то фирменно упакованный сверток. Светлые волосы ее растрепались, но, несмотря на весь ее торопливый, совсем не прежний элегантный вид, она, в своем серо-голубом костюме и светлом плаще, опять приковывала взгляды людей.

– Все-таки замечательная у тебя тетя! – вырвалось у меня. Ленка посмотрела на меня, на Машу, и губы у нее задрожали.

– Зачем она только прискакала? Нечего было приезжать!

– Тише! – только и успела я шикнуть, как Маша подбежала к нам.

– Девочки! Как хорошо, что я вас быстро нашла! – Она, видимо, забыла о том, что элегантным людям не свойственно повышать голос ни при каких обстоятельствах, и кинулась обнимать нас со всей русской простотой и сердечностью.

Лена стояла в ее объятиях, будто окаменев, и боялась заплакать. Я же искренне была рада еще раз повидаться с Мари. Мне даже не требовалось разговора. Я просто смотрела на нее и любовалась: так она была мила – запыхавшаяся, торопливая и вся очень светлая.

– Что, девочки, не хочется улетать? – спросила она, заметив наше скованное состояние.

– Да нет. Уже соскучилась по дому. По маме! – Ленка, как мне показалось, нарочно не упомянула Валерия. Но Мари ничего не замечала.

– Вот мой подарок на свадьбу! – сказала она, протянув Лене сверток.

– Не надо! Я не возьму! – упрямо замотала та головой.

– Даже не думай! – Мари по-хозяйски стала упаковывать сверток в Ленкину сумку. – Шикарное белье для невесты! Элегантное до невозможности! – смеялась она, показывая Лене картинку на упаковке. – Жених твой просто упадет от счастья, что ему досталась такая красавица! – И я, прекрасно помнившая сцену, что разыгрывалась в ее квартире всего ночь назад, не могла надивиться искреннему тону Мари. Я была уверена в том, что она действительно говорила то, что думала. Она желала Ленке счастья, я могла хоть кому поклясться бы в этом.

А Ленка все стояла, ныбычившись. Мне стало неудобно перед Мари – не хотелось, чтобы она заметила Ленкины капризы. Я решила разрядить обстановку:

– Как это тебе удается так выглядеть – будто только что из косметического салона?

Она на миг опустила глаза, собираясь с ответом, и тут, когда ее взгляд погас, я заметила, что скорбная морщинка слева у рта никуда не исчезла.

– Ой, Таня, беседа с блюстителями закона редко кого не приводит в состояние возбуждения.

– Ты все-таки ходила по поводу штрафа? – спросила я.

Мне было ужасно любопытно узнать, чем окончилось это дело, но Мари уже напустила на себя непроницаемый «европейский» вид.

– Дело еще продолжается, – коротко ответила она и оглянулась по сторонам. – Ну что, девушки, началась регистрация?!

И действительно, за нашим разговором мы не заметили, как загорелось табло с номером нашего рейса и написанное чужими буквами слово «Москва».

– Пора! – сказала Мари и посмотрела на свои маленькие часики.

– Да вы поезжайте, чего вам тут время терять, – холодно сказала вдруг Лена. Я вспомнила радостную суету, которая здесь была неделю назад по случаю нашего приезда. Как много изменила эта неделя!

– Действительно, поеду. Лулу там одна, – сказала Мари и подняла руки, чтобы обнять племянницу. – Передавай привет своей маме, – произнесла она. – Не обижайся, если что. Я сделала для тебя все, что могла.

Лена только фыркнула, зато я прекрасно уловила понятный только мне и Мари горький смысл этих слов.

В этот момент я вдруг вспомнила, что она ведь все-таки выиграла у меня пари на поездку в Москву, но ничего ей не сказала. Маша простилась и со мной и быстро ушла. Весь путь до дома она просидела с закрытыми глазами. А мы прошли регистрацию и потом еще два часа томились в офшорной зоне – ждали-таки прибытия нашего самолета. Ленка проголодалась.

– Давай купим по сэндвичу и по кофе! Деньги у меня остались, – пригласила она.

Я представила, что после еды, когда уже надо будет наконец идти на посадку в самолет, мне придется срочно искать туалет.

– Ты ешь одна. Я не буду.

– Тогда я тоже не буду!

Но перед посадкой для профилактики я все-таки посетила это укромное местечко. Наверное, благодаря голодухе со мной ничего плохого не случилось, но неожиданно для себя в мусорном баке я заметила прекрасно упакованный подарок Мари. Ах, хулиганка Ленка! Как это она изловчилась отправить его туда.

Не обращая внимания на удивленные взгляды пассажирок, я вытащила пакет и запрятала его к себе в сумку. Кто его знает, может, еще пожалеет, что выкинула?

В самолете мы спали. Из-за того, что вылет задержался, вечер мгновенно превратился в ночь, а с учетом разницы поясов – и в раннее утро. Мы летели навстречу рассвету. Над крылом самолета (Валерий поморщился и поправил бы – над «плоскостью») черное ночное небо незаметно становилось сначала темно-серым, а потом – серо-розовым. Ко времени же нашего снижения огромное яркое зарево пылало перед нами. В его огне блестела металлическая обшивка корпуса самолета, подрагивали в потоках воздуха плоскости, зигзагами стекали по стеклам иллюминатора капли воды, и мне, отчего-то до слез умиленной этой картиной, наш самолет стал казаться живым организмом, чем-то вроде библейского кита, хранившего людей в своем чреве.

Лена тоже проснулась.

– Скоро спускаемся! – сказала я.

– Вижу! – Она прильнула ко мне, сидящей у окна, и тоже стала смотреть в иллюминатор. – Танька, красиво!

Я ухмыльнулась. ОН говорил, что слово «красивый» требует уточнений. Некрасивая женщина – этим все сказано. А красивая – требуется уточнить, в чем именно.

– Чего ты ухмыляешься? – спросила Лена.

– Придумала рассказ, – сказала я. – Начало такое: «Когда я приехала с одним человеком в Париж, шел дождь…»

– Неинтересно, – фыркнула Лена. – Вот если бы так начала: «В Париже я убила одного человека». Сразу – динамика.

– Я подумаю, – сказала я.

– Танька, а ты в самолете ела? – вдруг спросила Ленка. Она заснула раньше меня и категорически отказалась просыпаться, когда разносили еду.

– Я же тебя будила!

– Я не о том, – Ленка смотрела на меня, и в глазах у нее явно прослеживалась глубокая мысль. – Я спрашиваю: ты ела?

– Ела. Завтрак был вкусный. Давали вино.

– Слушай, Танька, а ведь тебя не рвало.

Она была права. Меня не рвало, и больше того, я как-то забыла о том, что меня должно было рвать.

– Что бы это значило? – не унималась Лена. – Может, у тебя там все само собой рассосалось?

Я подумала, что, хотя это во многом облегчило бы мою жизнь, мне было бы жаль, что тест, по-видимому, дал осечку.

Мы быстро снизились. Самолет, сильно тормозя, побежал по взлетно-посадочной полосе. Сонные пассажиры вяло похлопали. Знакомые буквы на здании аэропорта вернули нас в привычную языковую среду. Я подняла голову и посмотрела в небо. Оно перестало быть ярко-розовым. Оно также не пахло больше морем, не было свежим и влажным. Московское бледно-серое, низкое, с тучками, оно довольно мрачно сгустилось над аэропортом. Но я посмотрела на него спокойно и без предубеждения.

Лену встречали сразу две женщины – мама и тетя (та самая близкая родственница с Машиной стороны). Они ждали парижских новостей.

– Увидимся на работе! – кивнула я Ленке и двинулась к выходу. Она меня не услышала, но, когда, все-таки освободившись от объятий своей родни, поискала меня глазами, я в полном одиночестве уже направлялась к остановке автобуса. Уже в дороге, вспоминая этот эпизод, я сообразила, что Валерия в аэропорту в толпе встречающих не было.

Часть предпоследняя

В Москве

Правильно говорят, что не надо думать о людях плохо, особенно если не знаешь хорошо всех обстоятельств. Как потом узнала Лена, Валерий не встретил ее в то утро не потому что не хотел, а потому что не мог. Ему по возвращении из командировки в Париж командир устроил такой нагоняй, выволочку, головомойку, втык, не знаю, как лучше это определить, что дело запахло прямым увольнением в запас. Наивные мы все-таки люди в своих скромных желаниях и даже в страстях. Мы думаем, что то, что с нами происходит, – и есть суть происходящего, из которого, собственно, мы и создаем нашу жизнь. Ан нет! Чаще всего главными оказываются те события, которые происходят за нашими спинами не замеченными и вовремя не оцененными нами. Валерий полагал, что он всегда и во всем действовал самостоятельно и если и блуждал в своих чувствах, то по крайней мере не зависел в них от посторонних людей. Однако это оказалось вовсе не так. Его сумбурные перемещения по Парижу не были сразу пресечены начальством, оказывается, только потому, что компетентные в таких вопросах люди, ознакомившись со всей подноготной Валериной биографии и понаблюдав за ним, подсказали его командиру, что лучше этого человека в Париже не беспокоить. Лучше дождаться, пока он со своим самолетом спокойно влетит в зону действия российских Вооруженных сил. «А то ведь бывали случаи, – с таинственным видом некий специалист намекнул командиру, – что некоторые мятущиеся души, несогласные чаще всего с каким-нибудь пустяком, улетали не на Родину, а куда-нибудь в третьи страны…» – и командир еле удержался, чтобы не поднять руку и не осенить себя крестным знаменем. Мол, Боже упаси, чтобы такое случилось с кем-нибудь из вверенной ему части!

– Придется поднимать в воздух перехватчики, вы же понимаете, не мне вам объяснять, – кривенько усмехался этот специалист, – шум, скандал на весь мир, зачем нам это сейчас, не брежневские же времена, все-таки у нас демократия! – специалист голос повышал редко. – Летчик, конечно, много секретов все равно не знает, но ведь самолет-то жалко! – аккуратно он взял командира под локоток и предложил дорогую сигарету. – Да и у вас могут быть неприятности!

Зато уж после перелета домой и возвращения в родную часть сдерживать гнев командиру не было никакой причины. Он даже топал ногами, чего ранее, к чести его должно отметить, прежде с ним никогда не случалось.

– Что ты стал себе позволять!.. – гремел он не только на весь свой кабинет, но и на все здание. – Думаешь, если ты в летном деле ас, так все тебе можно?

Естественно, вместо многоточия в речи его употреблялись совершенно непечатные выражения.

– Эти непонятные отлучки, это трам-пам-пам… моральная неустойчивость, трам-пам-пам! Нарушение режима и порядка, трам-пам-пам! Ты что, не понимаешь, что мы приехали туда с высокой миссией показать нашу боеспособность, а не раскатывать по бабам с офицерами вражеской армии!

– Но ведь этот офицер сам был у вас в гостях в вашей же квартире! И кроме того, с ним я по бабам и не раскатывал.

– Шуточки все шутишь, так тебя растак! Видно, расслабился после поездок по гостям! Решил поиграть в мир во всем мире? А ты знаешь, кто такая эта Мари?

– Родная тетка моей невесты. Невесту вы видели.

– Я ее видел. Но тетку твою органы не проверяли.

Валерий замолчал. Замолчал и командир, о чем-то размышляя.

– И лучше тебе никому не говорить, что этот француз, как его… – командир смешно подвигал толстыми пальцами, – …ну, как его?.. Трам-пам-пам!

– Серж Валли.

– Что этот вот Валли был у меня в гостях. Ты понял? Я его знать не знаю.

– Понял.

Командир не торопился его отпускать. Он был не злой, в принципе, человек, много полетавший на своем веку и достаточно повидавший. И старше Валерия он был не более, чем на десять лет. Через год он собирался в срок оставить службу, получить, как это полагается, пенсию и заняться в жизни каким-нибудь другим делом. Хлопот предстояло много. И всякие взыскания от еще более высокого начальства, досрочное увольнение и вообще дополнительные дурацкие хлопоты были сейчас командиру совершенно не нужны.

«Распустились все к чертовой матери! – думал он, шагая от окна к двери своего небольшого кабинета. – Острить уже начали, скоро на службу ходить перестанут!»

И в то же время он прекрасно знал, что любовь к полетам и к самолетам у этих людей была так сильна, что они не перестали бы являться на службу даже в том случае, если бы их вовсе лишили денежного содержания. И времена такие на его веку уже были, и сам он был раньше такой. Однако меры предпринять все-таки следовало.

– Ну, вот что, – сказал командир после некоторого размышления. Валерий понял, что одним разговором дело не ограничится.

«Если вломит взыскание, то с какой же формулировкой? – подумал он. – Неужели отстранят от полетов?»

Командир остановился прямо перед ним и пожевал губами.

– От полетов пока тебя отстраняю, и на квартиру в ближайший год можешь не рассчитывать.

И Валерий – сильный человек, летчик, который делал в воздухе «мертвые петли», «бочки» и даже «кобру» – вдруг побледнел. И то и другое для него было катастрофой. Он хотел что-то сказать, но командир опередил:

– Ты с невестой своей сначала разберись, а то неженатым мы даем только общежитие. Свободен! – Начальник отвернулся. Валерий, который, согласно уставу, должен был ответить командиру «Есть!», ничего не сказал, лишь четко повернулся и, преувеличенно чеканя шаг, вышел из кабинета. Дверь после него осталась незакрытой.

Чтобы был на глазах, его тут же загрузили мелкой, неинтересной работой. Отпрашиваться у командира для того, чтобы в служебное время поехать в аэроперт встречать Лену, Валерий не стал. Позвонил ее маме и предупредил, что зайдет к ним вечером.

В Москве уже началась настоящая слякотная осень – с надоедливой моросью, с редким солнцем, с короткими днями и скучными вечерами.

Матери Лена все-таки все рассказала без утайки. И о том, что, сама не зная как, влюбилась во французского летчика, и о его жене, и о русской жене ее отца, и о полной невозможности рассчитывать на счастье с любимым, и о том, что Валерию, кажется, очень понравилась Маша. Мама с задумчивым видом выслушала этот рассказ.

– Париж далеко остался, а Валерий здесь, рядом. Надо выждать немного. Я думаю, никуда твой Валерий не денется, а французы – люди ненадежные. Утрясется.

И мама оказалась права.

Во-первых, Валерий действительно явился к ним в тот же вечер и потом продолжал являться с настойчивой регулярностью. Лена в его присутствии больше молчала, так что Валерий разговаривал с ее мамой. Во-вторых, на удивление, он стал с Леной гораздо нежнее, чем до поездки, и особенно чем в Париже – то брал ее за руку, то вдруг тянулся поцеловать. Но все его знаки внимания, которые раньше, без сомнения, радовали бы Лену, теперь ее странно пугали и были не то чтобы неприятны, просто она могла свободно обойтись и без них. Иногда они по-прежнему уезжали в его съемную квартиру. Когда он торопливо обнимал ее, Лена вспоминала Сержа Валли. Тут же примешивалась мысль о том, что Валли в это самое время вполне может обнимать Катрин, поэтому Лена Валерия не останавливала. Она перестала его стесняться, и от прежней скованности в отношении него тоже ничего не осталось. Свадьбу они пока решили перенести на лето.

Валерий сначала боялся ей рассказать, что его вытеснили из очереди на квартиру на неопределенное время. Но Лена как-то сама его об этом спросила, и он признался. Она восприняла это известие спокойно, только спросила, за что с ним так поступили. Валерий ответил что-то невнятное о дефиците жилья в Вооруженных силах.

Втайне Лена решила, что отсрочка свадьбы позволит ей лучше разобраться в себе. В Париже она была настроена решительно. Нет, и все! Дома же, особенно после разговора с матерью, решительность ее поубавилась. Она не знала, как ей поступить. Так или иначе, но она уже свыклась с мыслью, что у нее есть жених. Если бы Серж оказался рядом, она порвала бы с Валерием без всякой проволочки. Но Сержа не было. Опять остаться одной? Она не боялась этого, но и решиться на разрыв оказалось труднее, чем она думала.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Валерий Лену, когда они говорили о квартире. Она удивилась – он никогда не спрашивал раньше, что она думает. Она только пожала плечами. Валерий решил, что ее, наверное, беспокоит вопрос неопределенности ее положения.

– Мы все-таки можем пожениться сейчас и пожить какое-то время в офицерском общежитии, – предложил он, полагая, что для каждой девушки вопрос замужества является первостепенным. – Или будем пока продолжать снимать квартиру.

Он и не предполагал, что современные девушки вовсе не так торопятся замуж, как их сверстницы в те времена, когда он сам оканчивал военное училище.

– Лучше подождать, – сказала Лена.

Она чувствовала себя какой-то замороженной. Как лягушка, которая не успела спрятаться в норку и теперь просвечивала у берега водоема сквозь прозрачную корку льда. Правда, если бы комнату в общежитии предложил разделить с ней Серж Валли, Лена прямо в этот же вечер приехала бы туда с одной сумкой с самыми необходимыми вещами, но Серж Валли был так далеко, что само его существование уже казалось Лене нереальным.

– В общежитии тебе будет по крайней мере не скучно! – сказал, заметив ее настроение, Валерий.

– Да мне и так не скучно. – Ее даже тронуло, что Валерий стал все-таки кое-что замечать. – У меня работа. Маме помогаю. Куда нам торопиться?

Но все-таки в этот вечер, когда он провожал ее до дома, она в первый раз за все время с тех пор, как вернулась из Парижа, сама поцеловала его на прощание.

* * *

И потекла, побежала, полетела наша с ней почти прежняя московская жизнь. Впрочем, прежней ее, по крайней мере для меня, назвать было никак нельзя. Дни в самом деле быстро проходили за днями, но если раньше в течение, по крайней мере, последних нескольких лет все они были похожи один на другой, то теперь они оказались наполненными другими делами и новым смыслом.

Во-первых, я все-таки сходила в женскую консультацию, чтобы уже расставить все точки над «i» и убедиться в наличии или отсутствии у меня беременности. Энергичная, сухонькая, седая докторша приблизительно семидесяти лет, с мужской стрижкой ежиком, не оставила мне ни малейших сомнений.

– Деточка, ты беременна, – сказала она мне, тридцати с хвостиком-летней тетке. – Давать тебе направление на аборт?

Я за ширмой молча натягивала колготки. Доктор еще подписала что-то в моей амбулаторной карте и оглянулась:

– Что молчишь-то? Рожать, что ли, будешь?

Я вышла из-за ширмы. Обе женщины – доктор и сидевшая с ней на приеме медсестра – такая же энергичная и старая, только толстая и с крашеными волосами, обе смотрели на меня. Я пожала плечами. Та уверенность, которая пришла ко мне в туалете аэропорта Шарля де Голля, куда-то улетучилась. «Рожать…» Легко сказать! Я представила свою тесную комнатушку, лица родителей, причитания мамы о ее несбывшихся надеждах, хмурое молчание отца… С работы уволят, мужа нет…

Я сказала:

– Можно еще подумать?

Медсестра проворчала:

– Раньше надо было думать.

Докторша отвернулась и снова стала что-то записывать в карту.

– Думай, но недолго! – сказала она, больше на меня уже не глядя. – Месяц тебе остался – потом соображать будет уже поздно!

– Я скоро решу, – сказала я, взяла свою сумку и пошла к выходу из кабинета.

– Возьми ее на контроль, – я услышала, как сказала докторша про меня медсестре. – А то сначала они думают, а потом младенцев по помойкам разбрасывают! – Что ответила ей медсестра, мне было уже неслышно. Я торопилась на работу.

Во-вторых, к моему удивлению, мои весьма скучные производственные обязанности теперь стали казаться мне более интересными. Знакомясь с новой продукцией нашей фирмы, распаковывая новые коробки с различными мазями, кремами, лосьонами для лица, я стала представлять себе людей, которые их упаковывали. Мне было бы интересно увидеть их, узнать, кто они такие, давно ли живут в тех местах, откуда приходила продукция (а она не всегда приходила из самой Франции), европейцы они или африканцы, арабы или выходцы из Чехии, Словакии, а может даже, и из наших мест? Я переводила содержание этикеток и представляла себе женщин, которые будут покупать эту продукцию. Для чего она им? Чтобы лучше выглядеть? Скрыть некоторые недостатки, чтобы кому-то понравиться или просто чувствовать себя более уверенно? Мне почему-то даже захотелось, чтобы эта, пока еще мало известная французская фирма вдруг стала у нас популярной, приносила пользу. И теперь я уже не просто принимала и отпускала какой-то безличный товар – я получала удовольствие от того, что мне удавалось убедить какую-нибудь женщину им воспользоваться. И что удивительно, наши девчонки, те, которые раньше относились ко мне ничуть не лучше, чем к обыкновенному предмету офисной мебели, теперь стали разговаривать со мной и иногда даже не только по работе. А еще более удивительным стало то, что это меня нисколько не раздражало, а, наоборот, радовало.

С Ленкой у меня установились прочные, хорошие производственные отношения. Настоящими подругами по возращении из Парижа мы с ней не стали, в гости друг к другу не ходили, подарки не дарили, но иногда вдруг ни с того ни с сего на своих рабочих местах перемигивались и старались друг дружке помогать. Но о своих отношениях с Валерием Ленка мне больше не рассказывала, а я не делилась с ней своими проблемами.

Так прокатился месяц, потом другой. Первый триместр моей беременности подходил к концу. Чувствовала я себя, в общем, неплохо – даже немного поправилась, и это мне шло. Некий азербайжанец в овощной палатке, ранее никогда не обращавший на меня никакого внимания, теперь вдруг стал выбирать мне яблоки покрасивее и, объявляя их стоимость, заглядывал мне в глаза и делал скидку. Эти мелкие эпизоды меня не волновали, однако я до сих пор не знала, что мне делать с главным – с тем существом, что зрело внутри меня.

За эти три месяца я уже практически не вспоминала своего прежнего друга. Не вспоминала я и Михаэля – случайного отца того существа, судьбу которого я должна была решать. Самое главное, что было неясно, кто в случае рождения ребенка будет меня содержать. С работы уйти было смерти подобно. Родителей я по-прежнему своим существованием старалась не обременять, здрасьте, до свидания, и запиралась в своей комнате. Их вопросы в случае открытия моей беременности были бы для меня невыносимы. Но и убить маленькое существо, которое нуждалось во мне, я не могла. И я не знала, на что мне решиться.

Решение пришло без меня, в лице той самой крашеной медсестры, которая обходила патронажем грудных младенцев нашего участка. Разбирая амбулаторные карты по ячейкам ящика – кого на учет, кого в регистратуру, она натолкнулась на мои заведенные при единственном посещении два листка.

– Кто такая? – спросила про меня докторша, когда сестра показала ей мою карточку с вопросом, куда эти два листка положить. Медсестра меня вспомнила.

– То ли на аборт, то ли на сохранение.

– Да она небось уже давно сходила в частную клинику и сделала там все, что надо! – предположила врач. Но медсестра, еще тридцать лет назад привыкшая честно исполнять свои обязанности и до сих пор никак не расставшаяся с этой привычкой, пробегая мимо нашего дома, сунула в почтовый ящик записку: «Срочно зайдите в женскую консультацию!» Записку нашла моя мать.

– Танечка, зачем тебя туда вызывают? – Мать испуганно смотрела на меня. – С тобой что-нибудь случилось? Ты заболела?

Я молчала.

Мать решительно поджала губы и сказала:

– Таня, я ведь схожу туда и все узнаю. Но ты ведь не ребенок, чтобы скрывать от матери такие дела.

Я подумала: «Ну, вот она и настала, эта минута. Сейчас начнутся вопли, причитания, стоны, увещевания, укоры…»

Я села в коридоре на скамейку, сняла сапоги и погладила еще в Париже натертую пятку. Она теперь почему-то постоянно чесалась, хотя никаких следов прежней мозоли не было и в помине.

– Доченька! – Мать стояла в дверях, загораживая проход. Я поняла, что она от меня не отстанет. Внезапно я вспомнила свое видение у собора Нотр-Дам: площадь старого морга для бедноты, себя, лежащую у стены в мокром платье, и мать, рыдающую надо мной. У нее тогда было лицо точь-в-точь как сейчас. Мне стало ее жалко.

– Ничего страшного! – я постаралась как можно спокойнее улыбнуться. – У нас на участке работает хороший гинеколог. Она вызывает меня на профилактический осмотр.

– Ой! Ну, ведь выросла ты уже, а все равно мне врешь! – Материно лицо драматически сморщилось, и я вдруг заметила, что за те последние годы, когда я, поглощенная своей жизнью и измученная ее постоянным недовольством, не обращала на мать практически никакого внимания, она очень сильно переменилась. И изменилась не к лучшему: постарела. В фигуре, в руках и в посадке головы появилось что-то хронически печальное, как будто она пережила большое горе. Я почувствовала жалость и раздражение. Неужели так уж надо убиваться из-за несбывшихся надежд? Из-за того, что твой ребенок не сумел воплотить в жизнь твои, а не его собственные замыслы?

– Не те у нас сейчас времена, чтобы кого-то вызывать на профилактические осмотры! – грустно сказала мать.

– Это они внедряют новую программу нашего министра соцразвития. – Я собралась отправиться в туалет.

– Таня, не уходи! – вдруг сказала мать таким голосом, будто я шла не в ванную, а улетала на другую планету.

– Я только руки вымою! – Я открыла воду и нарочно долго намыливала ладони, потом бесконечно их ополаскивала и вытирала полотенцем. Когда я наконец повернулась к выходу, мать стояла на коленях в дверном проеме на неудобном узком пороге.

Я испугалась:

– Мам, ты чего?

Она подняла ко мне голову, по ее щекам текли слезы:

– Я тебя очень прошу! – сказала она. – Роди этого ребенка! Не делай аборт!

Я как стояла, так и присела на край ванны.

– Кто тебе рассказал?! Кроме врачихи, никто этого не знает. Они никакого права не имели так делать! Это сугубо мое личное дело – рожать или не рожать!

Мать переползла с порога на кафель, поближе к моим ногам и замахала руками:

– Никто мне не рассказал, доченька! Ни одна душа! Да ведь и я сама не слепая.

Я машинально положила руки на свой живот. У меня еще ничего не заметно!

– Глупая ты моя! – Мать погладила меня по ногам, прижалась к коленям. – Разве беременность, да еще желанная, определяется по животу?

Я подавленно молчала.

– Солнышко мое! Все по глазам твоим видно. По походке, по манерам, по коже, по лицу! Уж кого-кого, а мать не обманешь…

– Мама, вставай. – Я стала поднимать ее с пола. Она оказалась совсем не тяжелой, моя теперь старенькая мама.

– Так ты что, давно догадалась?

– Как ты приехала.

– А зачем же сейчас стала спрашивать, с какой целью меня вызывают в консультацию?

– Подумала, все ли в порядке? Когда кого-то любишь, всегда на первый план вылезают плохие мысли…

Я помолчала.

– И… что? Что ты скажешь на это? – Мне пришло в голову, что первый раз в жизни мне нужно было узнать ее мнение.

Теперь мы обе сидели на краю ванны.

– Ясно, что я скажу, – теперь лицо ее уже не было ни умоляющим, ни просящим. Оно было спокойным. Она повторила: – Естественно, тебе обязательно нужно родить!

Не знаю, почему, но мне приятно было это услышать. Я только спросила:

– А папа знает?

– Когда узнает, то очень обрадуется.

И я не выдержала:

– Чему? Чему он обрадуется? Тому, что у меня появится неизвестно кто, неизвестно от кого и неизвестно как я буду этого «кого» кормить?!

Мать обняла меня, и я тоже впервые за много лет обрадовалась этому объятию.

– Мы с папой мечтали, чтобы у нас были еще и другие дети, кроме тебя. Много детей! Но не получилось. Так неужели сейчас мы не выкормим твоего ребенка? Папа все-таки еще работает, ты тоже будешь работать…

Я не сдержалась:

– А ребенок? Ты хочешь сказать, что ребенок будет с тобой?

И мать поняла скрытый смысл моего вопроса.

– А ты хочешь сказать, – она печально улыбнулась, – что я и его сделаю несчастным.

И у меня чуть не вырвалось: «Да! Да! Да!»

Но вдруг в моей памяти всплыла эта моя французская школа, и частный преподаватель, и бассейн, один из лучших в Москве, и мои огромные пышные банты, и концерты, и детские спектакли, и веселый пионерский лагерь от папиного завода, и поездки к морю вместо маминого нового пальто… И мне стало стыдно. Я будто прозрела. Я увидела себя: девчонку с огромными бантами, в летнем платье с голубой оборкой, я вспомнила мамины пирожки, которыми в лагере угощался целый отряд, и блюдечко ранней клубники, которое мама мне ставила на стол во время экзаменов в институте. Я вспомнила это все и вспомнила, из-за кого я стала это все ненавидеть.

– Ну почему? Почему ты ЕГО не приняла в нашу жизнь? Если бы ты его приняла, мне было бы легче понять, что я ошиблась.

Мать опустила голову.

– Прости.

Я встала и подняла ее:

– Пойдем, на ванне сидеть холодно.

И мать вдруг заторопилась, потянула из ванной меня за рукав:

– Пойдем! У меня есть суп и жареная картошка. – Она посмотрела на меня с надеждой: – Будешь, доченька?

И я, которая в течение многих лет старалась ничего не есть дома, чтобы не показываться лишний раз в кухне, а кофе пила поздно ночью, чтобы не видел никто, вдруг ощутила внезапный зверский приступ голода и только кивнула в ответ.

А после еды, когда я была уже сытая и довольная, как обожравшаяся Лулу, я прошла в свою комнату, села на свою тахту, на которой, кстати, прекрасно спала все последнее время, и поискала глазами место, куда можно было бы втиснуть детскую кроватку. И вот в таком блаженном, сытом и здоровом состоянии прокатились для меня остаток осени, зима и весна. Я и не заметила за всеми своими делами, как в Москву пришло жаркое лето.

* * *

В конце июля Валерий сказал Лене, что хочет привезти в Москву на пару недель своего сына. У него заранее был запланирован отпуск на это время, и Лена знала о его планах. Сначала они хотели немного побыть с мальчиком в городе, Лена предложила сводить его в зоопарк, а как развлекать его дальше – придумать не могла. У Валерия на этот счет тоже не было каких-либо внятных планов.

– Ну, выставки, аттракционы… – неуверенно предложил он.

– Семилетнему ребенку? В жару, в Москве? – усомнилась Лена.

В конце концов, решено было через неделю поехать на юг, втроем на машине. Останавливаться в небольших поселках у моря, купаться, загорать, есть шашлыки. Лена против этого плана не возражала. Она теперь боялась оставаться с Валерием вдвоем. Он стал к ней привязчив, звонил ей по несколько раз на дню и часто приезжал, но почему-то ей все-таки казалась странной, ненатуральной его теперешняя привязанность к ней – как будто человека околдовали. Раньше Валерий был другим – более уверенным, даже иногда резким, но она узнала его таким и привыкла к нему. Теперь же его внимание казалось ей странным. Как будто вообще она теперь знала другого человека.

Круговерть ежедневных дел позволяла ей не думать о Серже Валли днем. Но ночью, стоило ей закрыть глаза, она снова видела себя сидящей рядом с Сержем в полумраке автомобиля. Она засыпала и просыпалась с воспоминаниями о нем, о Катрин, об их детях, но только лишь до того момента, пока не надо было вставать, заниматься обыденными делами. Валли превратился для Лены в передачу «Спокойной ночи, малыши». Если почему-либо она вдруг не вспоминала о нем перед сном, то чувствовала, что как будто что-то недоделала в этот день. Она взяла себе за правило даже на ночь произносить что-то вроде молитвы о нем: «Боженька, сделай так, чтобы Сержу Валли было хорошо». О Валерии, впрочем, она никогда не молилась.

Дни летели быстро. Вот Валерий съездил к родителям и привез в Москву Димку – так звали его сына. Мальчик был как мальчик: играл с машинками, любил мороженое, на зверей в зоопарке смотрел не очень внимательно. Лена поселила Димку у себя. Просто так было удобнее. И мама ее не возражала. Лена старалась: накупила ему интересных книжек, на ночь читала сказки, натащила раскрасок, наборов пластилина, пазлы, роботов и динозавров. Димка был вежливо рассеян. Отвыкнув от отца, он предпочитал играть с Леной или с другими детьми в песочнице во дворе, к подаренному Лениной мамой медвежонку в человеческий рост (на вид самому симпатичному из всех, которые были в магазине) отнесся равнодушно. Немного его развлекли поход в «Макдоналдс» – он заявил, что в его городке имеется точно такой же – и поездка на машине за город – ему понравилось играть с отцом в мяч. Лена, особенно не высовываясь, молча готовила им еду и успокаивала себя думами о том, что, по всем законам логики, мальчик, до сих пор не имевший о ней никакого понятия, просто не в состоянии сразу ее полюбить. Да, положив руку на сердце, она и сама прекрасно сознавала то, что пока и она его не любит – просто принимает его со всей ответственностью и готовностью разделить его жизнь, дать ему все, что сможет. Вопрос о свадьбе опять стал считаться решенным, и уже был назначен день. Первое сентября.

В предпоездной подготовке начался август. Лена моталась по магазинам, подбирая Димке, Валерию и себе вещи для поездки: уже были куплены шорты и купальники, футболки, плавательный круг, бадминтонные ракетки, надувной мяч, круглая барбекюшница и даже зачем-то надувной бассейн. Лена решила, что, если вода в море будет холодной, Димке, чтобы не заболел, лучше купаться в бассейне.

Через два дня был назначен отъезд. Последний день перед ним было решено провести у Лениной мамы. Она должна была приготовить праздничный обед и помочь уложить вещи. Настроение у всех было приподнятое. Даже Димка, забыв свою меланхолию, с удовольствием веселился в надутом для него бассейне, занимавшем все свободное место в большой комнате. Все спотыкались об этот бассейн, но никто не возражал.

Телефонный звонок раздался рано утром, в день накануне отъезда: звонил командир Валериной части. После короткого разговора с ним Валерий повернулся к Лене.

– Что случилось? – Ленина мать тоже вышла, почувствовав что-то из кухни.

– Меня вызывают в часть.

– Когда?

– Срочно. Сейчас.

– А что произошло? – В наступившей тишине все услышали, как вдруг захныкал в своей постели Димка.

– Еще не знаю, – Валерий отвел глаза. – Я позвоню, – сказал он и стал быстро одеваться.

– Нет, ты знаешь! – вдруг непокорно сказала Лена. – Ты должен мне сказать.

Он взял ее за руку, зачем-то подвел к окну. Лена машинально взглянула на небо. Только бы не война! – мелькнула мысль. Как там Серж?

– Грузия напала на Осетию, – сказал Валерий негромко. – Бомбят Цхинвал.

– Вот это да! – Ленина мать с размаху села на табурет. – Валер, ты ведь уже в отпуске? Да? И как же Димка?

– Мама! О чем ты сейчас говоришь? – Лена подошла к ней, встала сзади.

Валерий посмотрел на них – на будущую жену, на вполне нормальную и симпатичную тещу, и почему-то вдруг подумал, что Мари просто подошла и обняла бы его. И больше не стала бы задавать никаких вопросов. Он подумал и тут же отогнал воспоминание о Мари.

– Валер, ты ведь не летал больше полугода, – вдруг сказала Лена. – Тебя не должны никуда послать. Ты сейчас сходишь в часть, а завтра мы поедем, как договаривались. Правда?

– Правда.

Он знал, что настоящие боевые лошадки служили там, на юго-востоке, в степи, откуда как раз он и перевелся год назад, где все было знакомым, где он жил с женой, где оставались друзья. Вот те-то летчики как раз и выполняли боевые задачи. А теперешний его самолет хоть и считался боевым, но предназначен был скорее для парадно-показательных целей.

– Валер, ну какое нам в принципе дело до Осетии? Это же другая страна? – вдруг жалобно спросила Лена.

– Другая, но дружественная, – поджала губы мать.

– Значит, мы еще сможем поехать в отпуск? – Лена уже чуть не плакала. Столько сил она потратила, сколько времени на это предполагающееся путешествие. И Димку жалко. Вон, как он вчера весело прыгал в бассейне!

– Не исключено. – Валерий, уже полностью одетый, проверял, все ли необходимое взял с собой – документы, ключи. – Вот деньги! – он положил пачку денег, приготовленных для поездки, на стол.

– Все будет хорошо! – сказал он, прошел в маленькую комнату, где спал Димка. Лена прислушалась – Валерий целовал его и что-то негромко говорил. Когда он подошел к Лене, чтобы поцеловать ее на прощание, Димка вдруг вырвался из своей постели, затопал, вскарабкался на отца и отчаянно заревел:

– Не уезжай, папка! Не уезжай!

– Что такое, что такое! – испуганно перехватила его Ленина мать.

– Я вам позвоню! – крикнул Валерий Лене уже с площадки.

– Хочу к бабуле! Хочу к дедуле! – надрывался Димка. Ленина мать понесла его в кухню поить компотом. Лена кинула на Димку отчаянный взгляд и бросилась к балкону. Валерий уже бежал к своей машине.

– Удачи! – Она посмотрела, как его машина скрылась за углом, вернулась в комнату и включила телевизор.

Утренний выпуск телепередач захлебывался кошмарными сообщениями. Показывали разрушенные горные деревни, плачущих женщин, испуганных детей. Прямо на пыльной земле лежали трупы. Ленина мать тоже вошла в комнату и присела рядом с Леной перед телевизором. Димка, напившийся компоту, с увлечением перечислял увиденную на экране технику, поражая своими знаниями обеих женщин.

– Вон боевая машина пехоты. А это – бронетранспортер, – уверенно тыкал он пальцем.

– Что же это такое, мама? – с ошарашенным видом Лена смотрела на экран.

– Это война, – сказала мать. Лена взяла Димку на руки и прижала его к себе.

– А мой деда тоже военный. И папка! – Димка посмотрел на Лену с превосходством.

– Что же теперь делать? – спросила Лена, но мать не совсем поняла, что, собственно, Лена имела в виду – войну, нахождение у них Димки, испорченный отпуск…

– Надо ждать, – сказала она.

– Чего?

– Ну, как ситуация будет развиваться…

– Может, тогда мне пока на работу выйти? – неуверенно спросила Лена. – А то половина отпуска уже истрачена. Кто его знает, что будет дальше?

– А Димку-то с кем тогда оставлять? – подняла на нее глаза мать.

– Ах, да. – Все-таки Лена не привыкла еще постоянно помнить о Димке.

– Вот что, – сказала Ленина мама, решительно выключая телевизор. – Идите-ка вы сейчас гулять в парк. Возьмите с собой игрушки, позагорайте. Только будьте на связи! Я думаю, к вечеру обязательно что-нибудь прояснится.

И Лена послушалась. Димке сказали, что вместо автомобильного у них будет пока тренировочный пеший поход. И он повел себя вполне прилично – напялил на спину рюкзачок со своими машинками, бутылкой воды и бутербродами и взял в руки палку, выструганную Валерием.

Резво они с Леной тронулись в путь и быстро добрались до места – старинной усадьбы с плотиной, перегораживающей пруды, с огромной рощей с тенистыми тропинками, с каменным зданием театра в античном стиле. На берегу пруда к ним пристроились еще две мамаши с детьми примерно такого же возраста, как Димка. Димка этому знакомству был рад – в компании играть было веселее, но Лену мамаши злили. Все время расспрашивали ее, чем Димка болел и как она умудряется сохранять стройную фигуру. Лена, не слушая их, расстелила на траве покрывало, легла позагорать. Август в этом году выдался не в пример прошлому – жаркий. Лена закрыла глаза и вспомнила прошлогодний МАКС.

Почти год назад, примерно в такой же августовский денек, она познакомилась с Валерием. Изменилась ли в принципе ее жизнь? Ужасно изменилась. Год назад она была свободна, как ветер. Теперь она обременена множеством обязанностей. Изменилось ли ее материальное состояние? Не очень. Скорее даже в худшую сторону. Бюджет у них с Валерием по-прежнему был раздельным. Но денег на совместную жизнь уходило больше. Изменились ли жизненные условия? Вообще не изменились. Как жила она с матерью в своей квартирке, так и пребывала в ней до сих пор. Только Димка еще прибавился. И кроме того, Лена чувствовала теперь себя уже чуть ли не старой. Да, да! Не возраст, а ответственность – вот что на самом деле делает человека старше, и это теперь поняла Лена не на словах, а опытным путем. Но сильно ли эти изменения расстраивали Лену? Нет, не сильно. В ней проснулось какое-то спокойное знание, что так и должна теперь проходить ее жизнь. Она уже была готова родить детей – пусть только Валерий все-таки определится с квартирой. Не пугала ее и перспектива оставить работу – если, конечно, Валерий способен будет обеспечивать их. В общем, можно было сказать, что Лена – созрела. Не мама, не ситуация в стране, а сама природа уже подготовила ее для великой функции – создать и сохранить свою собственную семью. Был только один момент, который мешал Лене полностью отдаться этой естественной и прекрасно роли: интуитивно в каждой проезжающей мимо яркой машине синего цвета она видела на месте водителя Сержа Валли. И что бы она ни делала, какие бы планы ни строила с Валерием, в глубине ее мозга неотвязно, ажурной и четкой, как игла Эйфелевой башни, сидела мысль: что, если на свете все-таки случаются чудеса, и он, ее прекрасный принц, Серж Валли все-таки приедет за ней на таком же прекрасном белом коне, на котором в замок в Блуа въезжала Жанна Д’Арк… Почему-то он представлялся ей в блестящем летном комбинезоне…

– Грузины сбили несколько наших самолетов! – внезапно донесся до Лены голос одной из ее соседок. Она приподнялась на локте и посмотрела на говорившую женщину.

– Ой, да ничего удивительного! – откомментировала вторая. – При том, что творится у нас в армии…

Лена позвала Димку, поднялась со своего одеяла и стала собирать вещи.

– Куда же вы? Здесь так хорошо! – недоуменно спросила ее одна из мамаш.

Димка опять отчаянно заревел и, как Лена ни пыталась его умаслить и успокоить, ныл и капризничал всю дорогу.

Вечер тоже не принес никакого утешения. Валерий молчал, телефон его был выключен. Сведения по всем каналам передавались одни и те же – самые неутешительные. В Осетии шли настоящие бои, большинство зарубежных стран Россию за вмешательство осуждало.

– Весь мир опять на нас ополчился, – сокрушалась Ленина мать. – Еще, не дай бог, Франция разорвет с нами дипломатические отношения и Машу к вам на свадьбу не пустят, – между старшими женщинами в семье было решено, что Мари должна обязательно приехать в Москву на Ленину свадьбу. Лена сама пока от разговоров на эту тему уклонялась, но и не протестовала. Она даже и нарядом своим свадебным всерьез озабочена не была. Не было у нее в душе никакого особенного подъема, какой бывает у невест. Не было и настроения. Если бы не родственники, Лена вообще бы предпочла расписаться по-тихому в будний день.

После того как никаких вестей не пришло ни назавтра, ни на послезавтра, Лена и мать решили одновременно ехать, связываться с командиром Валериной части. Но куда нужно было ехать, Лена не знала.

– Ты ведь была там в гостях? Там, где военный городок, там и часть.

– Найду, – Лена стала собираться. – Язык до Киева доведет. Только вот как быть с Димкой?

– Я возьму его с собой на работу, – сказала мать. Димка согласился, потому что после работы ему был обещан поход в игрушечный магазин и прогулочная поездка на трамвае, которого он еще никогда в жизни не видел.

Военный городок Лена нашла без особых проблем – несколько раз они приезжали туда с Валерием на машине.

– Как мне найти командира части? – наивно спросила она у первого же встреченного ей мужчины в военной форме.

– А зачем он вам?

– Разыскиваю своего родственника, – просто ответила она, и ей объяснили, где можно заказать пропуск. Она обрадовалась и побежала к внутренней проходной – довольно большому зданию, территория за которым была огорожена, но тут ее ждала неудача. Как выяснилось, командир был в Москве и, как ей объяснили, ждать его было бесполезно: уже сутки он метался по разным совещаниям из Генштаба в Министерство обороны.

– Как же мне найти своего родственника? – спросила она у дежурного офицера.

– Кого вы ищете?

Она назвала фамилию Валерия, его звание. Офицер посмотрел на нее внимательно. Она могла бы поклясться, что он знает Валерия, но не хочет ей ничего говорить.

– Поезжайте домой. Вам позвонят.

– Но вы хоть можете мне сказать, где он?

– Нет, не могу. Я не знаю. – И офицер стал заполнять не относящиеся к ней какие-то бумаги.

Она поняла, что ничего здесь не добьется. Она не знала, что ей делать. Сидеть дальше в бюро пропусков было бесполезно. Перед ней, в ее спокойной, ясной до этого жизни, выросла какая-то страшная, огромная стена, которую она не могла прошибить. Лена почувствовала себя невероятно маленькой, просто микроскопической. Ей захотелось бежать в свой теплый, домашний мир, в котором были она и мать. Но теперь в этом мире с ней оказался и маленький Димка.

Время было уже около часа дня. Солнце, отыгрываясь за прохладный июнь и дождливый август, жарило, как сумасшедшее. Наверное, в учреждениях наступил обеденный перерыв. С расположенного чуть в стороне от автобусной остановки рынка распаренные женщины тащили сумки с продуктами.

– Буду здесь жить, так же буду таскать, – подумала Лена без страха и без раздражения. Она стояла на остановке и думала, куда идти дальше. Автобус в Москву только что ушел, а до отхода следующего было еще сорок минут. Нарядная женщина, с достоинством несущая дородное тело к черной, блестящей машине, проходя мимо остановки, мельком взглянула на Лену. Однако поверхностный ее взгляд, случайно остановившись на Лене, через мгновение стал изучающе внимательным.

– А, девочка, это ты! – сказала женщина, останавливаясь возле Лены. – Как раз я хотела с тобой поговорить, но все как-то не представлялось случая. А сейчас прямо по пословице – на ловца и зверь бежит.

Лена тоже узнала женщину. Это как раз была жена командира, которая тогда в гостях Лене покровительствовала.

– Только вот, честно тебе скажу, забыла я, как твое имя, девочка.

– Елена.

– Да, теперь вспомнила. Ты уж не сердись, что забыла.

– Я не сержусь.

– А меня зовут Наталья Васильевна. – Женщина с хитрецой посмотрела на Лену. – Это на всякий случай, если ты вдруг тоже не очень хорошо помнишь имена.

Лена обрадовалась этой встрече. Вот у кого она узнает что-то о Валерии. Наталья Васильевна – женщина из тех, кто как раз может быть при муже серым кардиналом.

– Ты ведь теперь в городке нашем живешь? – Командирша будто все-таки сомневалась, стоит ли сейчас заводить с Леной разговор.

– Нет еще. – Даже если эта дама сама и не знает, где сейчас находится Валерий, она должна помочь Лене выйти на командира.

– А почему тянешь?

Лена прикинулась наивной овечкой:

– Так ведь Валерию квартиру не дают, а мне отсюда на работу далеко ездить.

– Понятно, – усмехнулась жена командира.

– А вы не знаете, где Валерий? – вдруг отбросив всякую хитрость, спросила Лена. – Уже почти двое суток от него нет никаких вестей…

Жена командира выгнула одну бровь, подумала и предложила:

– Знаешь что? Поедем-ка ко мне. Автобус твой придет еще не скоро, а мы с тобой вдвоем по такой жаре хоть чаю зеленого попьем! – Наталья Васильевна достала из сумки ключи от машины, открыла дверцу и поманила Лену. И Лена беспрекословно пошла за ней, хотя сама ситуация ей претила. Почему о своем женихе она должна узнавать каким-то окольным путем?

Сама бы Лена ни за что не нашла среди довольно большого комплекса недавно выстроенных домов тот дом, в котором она была в гостях у командира вместе с Валерием. Но они с Натальей быстро и с комфортом доехали до места, выгрузились из авто и поднялись на нужный этаж.

– Входи! – хозяйка широко распахнула перед Леной дверь. Пестрый котенок, котрого прошлый раз Лена не видела, вышел навстречу им в коридор и уселся в большом луче солнечного света.

– Недавно купили. Редкая порода, – Наталья с гордостью продемонстрировала котенка.

– У меня во Франции живет тетя, – неизвестно зачем произнесла Лена, – так у нее есть маленькая собачка. Они с ней ходят гулять прямо в кусты около Эйфелевой башни.

Хозяйка недоверчиво поморщилась:

– Неужели прямо к Эйфелевой башне?

– Да.

– Ну, проходи в кухню. Будем по-домашнему.

Лена сняла в коридоре босоножки, прошлепала в кухню, огляделась. Кухня была просторной, роскошной: итальянский гарнитур со вставками из цветного стекла, встроенная техника, занавеси на окнах с кистями, яркие растения на подоконниках и на полу – как она этого всего не заметила в тот, первый свой визит? По сравнению с этим благополучием скромная кухонька Мари с пластмассовым гарнитуром показалась бы кукольной, а просторный дом Катрин – бедным. Впрочем, Лена к роскоши была равнодушна. Наталья, проследив за ее взглядом, усмехнулась:

– Вот послужишь со своим Валерием тридцать лет, попереезжаешь с ним с места на место – и у тебя будет такая же. Хотя, – тут она снова и, как показалось Лене, не по-доброму усмехнулась, – сейчас многие службу заканчивают пораньше. – Она надела передник прямо на свой нарядный костюм и стала возиться с чайником.

– Вы ведь мне скажете, где Валерий?

Наталья Васильевна невозмутимо заварила жасминовый чай, расставила чашки, достала варенье, булочки, мед, уселась за стол. Взглядом приказала Лене:

– Садись!

У Лены задрожали губы.

– По крайней мере, он… жив? – Ей страшно хотелось взять эту даму за кружевные лацканы костюма и как следует потрясти.

– Фу, какая жара! – Командирша промокнула «поплывшие» ресницы, закинула назад вспотевшие у лба волосы. – Успокойся, он жив. Летает. Все в порядке.

– Тогда почему мне никто не скажет, где он? – Лена смотрела женщине прямо в лицо и видела ясно каждую деталь: и моршинки на набрякшей от жары переносице, и наполовину стершуюся о край чашки помаду, и некрасивую большую родинку сбоку на шее, старательно спрятанную за воротником.

– Сама-то не догадалась? Твой Валерий там. – Наталья, отдуваясь, поставила фарфоровую чашку на стол.

– Там – это в Осетии? – переспросила Лена. Конечно, она давно уже предполагала это. – Но как же это так? Как он может там воевать? Ведь никакой войны у нас объявлено не было?

– В Афганистане была объявлена, ну и что? Легче от этого было тем, кто получил оттуда запаянные гробы? – сказала, обмахиваясь, командирша. – Какая тебе разница, объявлена – не объявлена? Мы выполняем там свой интернациональный долг.

– Но это же ужасно! – Впервые Лена соприкоснулась с таким проявлением жизни. И все, что у ней было до этого – школа, учеба, университет, работа, все показалось одновременно милым и ничтожным.

– Леночка, это – жизнь! Это – наша жизнь, и тебе придется с ней примириться.

– Но сейчас мирное время! – почти закричала Лена. – Какое право ваш муж имел туда посылать Валерия? В конце концов, у него маленький ребенок! И Валерий сам мне сказал, что ваша часть не имеет отношения к боевым действиям!

– Перестань кричать, – поморщилась Наталья Васильевна. – Я ведь тебе не мама, чтобы выслушивать твои крики. Валерий сам вызвался лететь. Желание отправиться туда в командировку исходило с его стороны.

– Этого не может быть! – Лена смотрела на эту полноватую, крупную, потную женщину и не верила ей ни капли. – Какая командировка! Мы должны были ехать в отпуск. Мы уже собрались. И в конце концов, у нас в квартире остался Димка, его сын!

– Ну, маленькие сыновья всегда где-нибудь, у кого-нибудь да остаются. – Наталья Васильевна вдруг как-то сникла. Лена поняла, что жара ей была совсем невмоготу. Вдруг жена командира сказала устало: – Запомни, девочка, врать не в моих правилах. Валерий явился, как явились все. Командир обязан был всех собрать. – Она так и сказала о своем муже в третьем лице, «командир». Потом, когда все разошлись, твой Валерий написал рапорт, в котором просил отправить его в район боевых действий.

– И ваш муж, конечно, с радостью его туда отправил! Никому ведь не хочется лезть на рожон! – вдруг зло сказала Лена.

– Ну, уж, конечно, обрадовался! – скривила губы Наталья Васильевна. – Наивная ты моя! Радость великая брать на себя всю ответственность! А если с твоим Валерием что-нибудь случится? Части разные, командование разное, финансирование разное! Это же не водителя за картошкой на рынок посылать! Ты знаешь, сколько стоит его самолет? Если что – кто за это будет отвечать?

– Так вам что, самолет дороже человека? – тихо, сквозь зубы спросила Лена.

– Весь личный состав сидел на службе двадцать четыре часа, – объяснила ей командирша. – Ждали приказа. Если бы было нужно, вылетели бы все, в полном составе. Приказ не поступил. Наш полк действительно не предназначен для боевых действий. На самолетах нет необходимого оборудования. Они же не будут с ядерными боеголовками на шоу летать! И только твой Валерий настаивал на том, чтобы его отправили туда в командировку. – Командирша вздохнула и по-бабьи подперла щеку кулаком.

– Так почему его все-таки отправили? – уже очень тихо спросила Лена.

– Потому что наши там понесли потери. Самолеты летали без прикрытия. Валерий там служил. Он все это умеет. Специально для него техники за несколько часов дооборудовали самолет.

– Но почему вызвался именно он? Разве там, где он служил, не осталось других летчиков? – с отчаянием спросила Лена.

– Я же говорю тебе, были потери. Погибли экипажи. Нескольких его товарищей взяли в плен. Он всех их знал. Знаешь, сколько нужно было всего согласовать, чтобы он смог туда полететь на своем самолете?

Лена слушала все это, широко раскрыв глаза.

– Какой маразм! – сказала она наконец. – Какой маразм и ужас!

– Не нами это придумано! – спокойно ответила ей жена командира.

– Может быть, и не нами, – Лена упрямо выставила подбородок вперед, – но я считаю, что в данном случае Валерий поступил безответственно.

– Что? – Наталья Васильевна от удивления даже открыла рот.

– Безответственно. И когда он вернется, я ему прямо об этом скажу!

– Тьфу, тьфу, тьфу! – Наталья Васильевна постучала три раза по столу и посмотрела на Лену с неодобрением. Поторопилась она сказать, что девочка-то хорошая, – подумала она. Явно поторопилась.

– Девочка, ты это о чем?

– Как он мог улететь улаживать чужие дела, когда у нас не получаются свои? Квартиры нет, ребенка надо в школу устраивать, а где жить? Хорошо, если с ним самим ничего не случится…

Жена командира помолчала немного, потом убрала в итальянскую раковину свою пустую чашку. Подошла к Лене и села рядом, вплотную пододвинув к ней свой стул.

– Вот что, моя хорошая, я тебе скажу! – она взяла Лену за руку. – Люди, кто здесь живут, до смерти рады, что они не на Севере, не в Забайкалье… Женщины наши любят мужей, какие уж они есть. А ты или принимай такую жизнь, или ищи что получше. Третьего здесь не дано.

– Если у других все плохо, значит, у меня должно быть плохо? – спросила Лена.

– Плохо-то быть не должно, – спокойно ответила ей Наталья Васильевна. – Да только и хорошо пока что не получается.

– Ну, по вам-то этого не скажешь! – демонстративно обвела взглядом квартиру Лена.

– Мне уж под пятьдесят, к твоему сведению, – зыркнула ей в ответ жена командира. – Но и тебе тогда позволь кое-что сказать…

Лена сидела мрачная, насупленная, а Наталья, в свою очередь, окинув ее придирчивым взглядом, продолжила:

– Посмотри-ка, красавица, лучше на себя! Чего ты приехала сюда? Валерия искать? А если б он тебя увидел – драная кошка! Глаза не накрашены, одета кое-как, разве такая должна быть жена офицера?

Лена растерялась:

– Да я две ночи уже не спала!

– А я разве спала? – удивилась Наталья. – Муж домой приходил ночью часа на два, его и накормить надо, и спать уложить… А уж к приходу его и вообще нужно выглядеть по высшему разряду, чтобы поддержать, так сказать, боевой дух! Осуществить, так сказать, моральную поддержку!

Лена даже не могла понять, шутит Наталья или нет.

– Делать прическу, когда наши самолеты сбивают?

– Именно тогда и делать! – назидательно сказала ей собеседница. – Вид бегущего полковника вселяет панику только среди подчиненных. А вид собирающей чемоданы его растрепанной жены наводит ужас на все население городка.

Лена фыркнула:

– Какой-то у вас извращенный юмор.

Женщина вздохнула:

– Какой уж есть. – Подумала еще, что-то подсчитала в уме. – Понятно, девочка. Ты – светлое дитя перестройки. Новая страна, новое мышление. Только вот жених-то у тебя… Его не переделаешь уже. Пятнадцать лет разницы – целая жизнь.

– Та, в которой главный лозунг – «не можешь, заставим»? – вдруг вспомнила Лена.

– Да нет, – ответила ей жена командира. – «Сам пропадай, а товарища – выручай!»

– Вот ваш муж Валерия-то и выручил, – сказала ей Лена. – Заодно и квартиру сэкономил. – Она поднялась и пошла к выходу. – Спасибо за чай. Когда мне можно позвонить, чтобы узнать, когда Валерий вернется?

«Смелая девчонка, нахальная, но глупая, жизни не знает», – подумала про Лену жена командира.

– Когда вернется, сам позвонит! – ответила она ей из-за стола. Потом тяжело поднялась и вышла за Леной в коридор. – Я на тебя не сержусь. А ты попусту жениху своему не трезвонь. Мобильник у него сейчас выключен – не ровен час, еще кто-нибудь по твоей связи на него выйдет. Беда тогда будет. Мобильники-то ведь не только у нас есть, у грузин – тоже. – Она еще помолчала: – Никто не знает, когда он в воздухе, когда на земле. Они воюют, а наше дело – ждать.

– У вас дети есть? – неизвестно зачем спросила Лена.

– А как же! – ответила женщина. – Сын от первого мужа и дочка вот, от второго.

– А из-за чего вы с первым мужем развелись? – придирчиво поинтересовалась Лена.

Женщина посмотрела на нее, будто оценивая, говорить или не говорить.

– Он в Чеченскую войну летал. – Глаза ее сузились от этого воспоминания. – Пятнадцать лет назад. А командир мой теперешний должен был его самолет в воздухе прикрывать. Но его тогда в другое место почему-то отправили. – Лена постояла еще немного у самой двери, но больше ничего не сказала. Так они и расстались. Молча. Она вышла из подъезда, села в автобус и поехала домой. На душе ее было отвратительно, неспокойно.

«ОН еще у нас дома был, а уже знал, что туда поедет», – думала она о Валерии, и эта мысль ее и сердила, и угнетала.

Так нечестно! Нечестно и гадко. По отношению и ко мне, и к Димке, и даже к маме. За окном автобуса проносились застроенные дачами поля и разбегались дороги. Отдуваться за политиков, за банкиров, за чужие амбиции, за чужие приоритеты! И это нас ожидает всю жизнь? И это надо расценивать как счастье? Она подумала о Валли. Неужели и там точно так же? Нет, теперь она знала точно. Она больше не хотела в этом жить.

Она должна сделать все, чтобы Валерий ушел из армии.

* * *

Газетами, в которых были напечатаны фотографии из Осетии, был заполнен весь Париж. Мари почему-то сразу подумала, что Валерий должен быть там. И хотя она прекрасно осознавала, что ее эта ситуация в принципе никак не должна касаться, она места себе не находила от беспокойства. Позвонить Лене в Москву казалось Маше неприличным. Другие ее родственники вряд ли могли что-нибудь знать, да и узнавать что-либо у них, минуя Лену, было бы еще хуже. Она позвонила Сержу Валли – его номер телефона был у нее на всякий случай. Валерий дал его в тот день, когда они ездили на авиашоу.

Серж Валли ничего не знал. Он отдыхал с женой и детьми в Испании и слово «Осетия» выговорил с трудом с третьего раза. Но он, по крайней мере, пообещал, что, вернувшись в Париж, наведет справки.

– Когда вы вернетесь? – спросила Мари.

– Через неделю.

– Спасибо. – Она отключилась и подумала, что счет идет на часы, если не на минуты, и за неделю ожидания она может сойти с ума.

В Париже было спокойно. Многие предпочли Парижу Пекин, где сейчас проходили Олимпийские игры, и сюда приехали только самые больные этим городом люди. У самих парижан в это время традиционно были отпуска. Многие учреждения закрывались. Нагрузки на работе у Мари в эти дни было поменьше, чем в другие годы, когда в августе она работала практически без выходных. Сейчас она могла позволить себе воскресенье поваляться дома. Но валяться не получалось. Неизвестность и беспокойство согнали ее с постели и заставили включить телевизор. Президент Саркози метался между Тбилиси и Парижем, выполняя свою миротворческую миссию. Мари с сарказмом подумала, что ему был бы очень к лицу голубой берет и госпоже Бруни стоило бы подумать о том, чтобы почаще повязывать мужу гастук небесного оттенка. Русского президента не показывали вообще. Показывали плачущих людей, которые кричали в камеру что-то совсем неудобоваримое для французов, показывали разбомбленные дома и обломки российских самолетов. При виде этих непонятных обгоревших кусков металла у Мари сжималось сердце.

– Боже, спаси его! – шептала она, и Лулу при этих словах беспокойно поднимала голову и внимательно смотрела на хозяйку.

Из Франции вообще было неясно, какая из Осетий Южная, а какая Северная. Мари влезла в Интернет, но то, что она там нашла, еще больше смутило и расстроило ее.

Лулу нужно было сводить к парикмахеру, но и к парикмахеру они не пошли. После полуденных новостей, в которых не было показано ничего нового, Мари все-таки отошла от экрана.

Об Осетии передавал только один канал, остальные не хотели портить французам воскресенье. К тому же все внимание было посвящено соревнованиям олимпийцев. Маша не выдержала: заперла Лулу и поехала на бульвар Сен-Мишель в букинистические лавки. Там она тоже не нашла ничего об Осетии и в страшном беспокойстве вернулась домой. Еще из-за двери она услышала гавканье – это Лулу разорялась на невыключенный по забывчивости телевизор. По нему как раз выступал какой-то политический деятель из гомосексуалистов. Лулу, видимо, испытывала к нему генетическую неприязнь старой девы. Ничего не добившись, Мари отправилась спать. В понедельник и вторник было все то же.

Как бы узнать, что с Валерием? Этот вопрос непрестанно крутился у нее в голове и за эти дни измучил Мари. Пусть уже прошло время с их последнего разговора, все равно, он не чужой ей человек. И вдруг ей в голову пришел самый простой, естественный выход.

– А что, если ей позвонить ему самому? – Она стала лихорадочно рыться в памяти своего телефона. Валерий ей звонил, значит, в списке поступивших звонков должен был запомниться его номер.

Она его нашла. Ей даже не пришло в голову искать какое-нибудь оправдание для своего звонка. Ей важно было просто услышать его голос, узнать, что он жив и здоров.

Она нажала на кнопку вызова. Куда-то далеко по радиоволнам пошел сигнал о ее тревоге. Но ответа не было. Связь с ним была недоступна. Его телефон молчал. Даже автоответчик своим металлическим голосом ничего не сказал.

– Может, уже номер сменился? – спросила она себя, и будто в исступлении стала нажимать и нажимать на кнопки. Гудков все не было. В отчаянии она зашвырнула телефон на постель, вышла на свою маленькую террасу, перед которой все так же равнодушно торчала игла знаменитой башни, села в то самое кресло, в котором в свой предпоследний вечер в Париже сидела я, и в каком-то безумном отчаянии обхватила руками голову.

– Зачем я отпустила его? – шептала она. Мари вдруг заплакала, беспомощно и громко, зарыдала от вдруг охватившего ее одиночества и, самое главное, от того, что она своими руками отдала другой женщине свое счастье.

Мари не плакала давно. Она практически не помнила, как это надо делать, и поэтому в своих слезах она совсем не была похожа на прекрасных трагических героинь, которые плачут одними глазами на весь экран, оставаясь такими же небесно-прекрасными, а по их бледным, гладким щекам текут кристальной чистоты слезы.

Мари плакала навзрыд, тоненько причитая и подвывая. Свозь ее слезы невозможно было бы разобрать слова, она плакала с всхлипываниями и вздохами, прекращая на некоторое время, а через мгновение начиная сначала. Мари с наслаждением отдавалась слезам. Она не думала ни о предательски покрасневшем носе, ни о покрывшихся безобразными пятнами щеках. Ее совершенно не волновало, что в таком виде ей скоро придется выйти из дома – погулять с Лулу.

Однако соседи Мари, жившие ниже этажом и вышедшие подышать свежим воздухом с веселой компанией своих гостей на балкон, располагающийся как раз под Машиной терраской, совершенно не были согласны с тем, что кто-то своим непонятным нытьем портит им вечер. По случайности оказалось, что они заговорили на эту тему с тем самым господином, у которого была больная жена и который уже жаловался на Машу в полицию.

– Это воет собака! – с уверенностью разъяснил ситуацию он. И по его словам, маленькая собачка Лулу превратилась в воображении соседей в здоровенного волкодава.

– Эй! Мадам! Уймите вашего пса! – закричала вся компания, вернувшись на свой балкон и став стучать в потолок Мари длинной палкой.

Маша очнулась, как после сна, и выглянула вниз. Какие-то люди кричали ей что-то неудобоваримое. Наконец она поняла, в чем дело – у них был праздник. Она вытерла слезы и крикнула в сторону нижнего балкона:

– Извините меня!

Ей захотелось пойти, рассказать тем незнакомым людям о трагедии, произошедшей в маленькой горной стране, но она не пошла. Во-первых, потому что не знала, что произошло там на самом деле, а во-вторых, не представляла, как ответить на вопрос, если бы ее спросили, чего, собственно, она-то здесь, в Париже, волнуется?

Она решила выйти с Лулу погулять. И повсюду – на заполненных праздной толпой тротуарах, на безупречно подстриженных газонах Марсового поля – она неотступно представляла себе разбитые войной дороги, разрушенные дома и жалела людей, потерявших близких. Она думала о том, насколько разобщен и вместе с тем тесен мир. И как было бы все-таки хорошо, если бы люди всей земли смогли бы наконец между собой договориться, что надо жить в мире.

И в это же самое время совсем на другом участке земли с боевого задания вернулась группа «грачей» – самолетов-штурмовиков. А следом за ними на военный аэродром в степи сел самолет Валерия – изысканно-грозный истребитель «Су-27». Техники подкатили к нему небольшую лестницу на колесиках, у истребителя отъехал «фонарь» – стеклянный колпак, прикрывающий кабину сверху. Валерий вылез из кабины, спустился по лестнице и не спеша пошел по бетонной полосе. Степная земля, нагретая солнцем, дышала тяжелым августовским жаром. Пахло пылью, полынью и еще чем-то нестерпимо родным. Пилоты «грачей», приземлившиеся раньше, уже стояли и курили около командного пункта – небольшого кирпичного домика с плоской крышей.

– В Москве-то, Валер, небось не такая пыльная работенка? – спросил один, принимая товарища в свой тесный круг. Остальные хмыкнули. Все четверо пожали друг другу руки, но глаза их не улыбались.

– Я видел, вы сегодня нормально отработали, – сказал пилотам Валерий, снимая шлем и подставляя лицо жаркому степному ветру. – Колонна бронемашин так и развалилась.

– С твоей высоты далеко видать, – усмехнулся один.

– Как прикрывал, так и отработали, – сказал другой.

– А видели, парочка их было двинулась к нам, но вид твоей «сушки» их отрезвил. Не посмели сунуться.

– Если бы они знали, кто пилот, вообще не стали бы взлетать! – первый летчик ухмыльнулся и хлопнул Валерия по плечу.

Последний, который до этого ничего не говорил, а только курил молча, вдруг посмотрел на товарищей злыми, усталыми глазами.

– Какого хрена они там вообще в Москве думают? Летчиков испытательного центра под ракеты положили. Вообще не надо было начинать летать, если самолеты без защиты. – Все помолчали. Ситуация всем была известна.

– Ребят наших жалко. Только взлетели – и сбили их, – сказал первый и бросил окурок в угол. – Хорошо хоть, тебя прислали.

– Отработаем до конца, – сказал Валерий. Ему показалось ненужным объяснять, что никто его специально не посылал. Он прилетел сюда сам, и он не сомневался, что должен был это сделать.

– Слушай, ты Серегу Павлова ведь должен знать? – спросил Валерия один из «грачей».

– Из Липецкого летного Центра?

– Да. Он спрашивал о тебе.

– Конечно, знаю. Мы с ним летали вместе после училища, а больше потом нигде не пересекались. – Валерий задумался, что-то вспоминая.

– Вот завтра и повидаетесь, он мне звонил. Его сюда присылают еще с тремя молодыми ребятами. Вместо тех, которых сбили в первый день.

Валерий не успел ничего ответить. Солдатик, что дежурил на КПП, подошел к летчикам, отдавая честь.

– Вас ждут на совещание. – И приватно добавил, чуть кося глазом немного в сторону: – Товарищ полковник ругается, что вы тут стоите, а он вас ждет. Он неопределенно показал куда-то вверх. – Из его кабинета вас отлично видно.

– Сейчас докурим и придем, – спокойно сказал Валерий.

– Доложим о результатах, а куда потом двинемся? – спросил всех «грач», тот самый, что рассказал Валерию о Павлове. – Надо бы пожевать что-нибудь.

– Как доложим, так и есть расхочется, – пессимистично заметил третий пилот. – Хоть за что-нибудь, а все равно вставят.

– Поесть надо и поспать, – сказал Валерий. – Завтра опять придется рано вставать. – С этими словами они отправились к командиру. Солдатик на проходной посмотрел им вслед, но честь второй раз уже не отдал. Ему хотелось позвонить с КПП любимой девушке и на этом сэкономить – поболтать подольше со служебного телефона. Поэтому после первого же предложения, донесшегося из начальственного кабинета: «Ну, что, летуны, сегодня вернулись без потерь, с чем вас и поздравляю…», он стал набирать заветный номер и думал лишь об одном – чтобы подруга оказалась дома. Ему повезло – он поболтал с ней с упоением и быстренько положил трубку лишь тогда, когда услышал, что на втором этаже открывается дверь.

Летчики вышли. В ушах у каждого звучала фраза, сказанная командиром уже в самом конце разбора.

– Сегодня отработали хорошо, молодцы, но завтра, боюсь, придется непросто. Есть сведения, что Грузия собирается применить против нас «Буку».

Зенитно-ракетный комплекс «Бук-1М» разрабатывался, в том числе, специально против авиации.

– Откуда у грузин разработанный нами комплекс? – не выдержал один из пилотов.

– Хохлы поставили. Так что держитесь, ребята. В подмогу вам два экипажа прибудут из Липецка. Завтра будете вместе работать. Цели будут намечены утром.

– Утром так утром, – решили хоть на несколько часов, а все-таки возвратиться с аэродрома в городок. Там были родные, они тоже волновались, ждали. «Грачи» не оставили Валерия в гостинице. Ехать до городка было недалеко – минут двадцать. Ужинать приглашали все – заманивали и на еду, и на ночлег. В конце концов решено было поесть всем вместе – на квартире у одного из летчиков, а потом разойтись по домам. Валерий же ночевать у друзей категорически отказался. Ему хотелось побродить по городку, в котором он когда-то жил, и вернуться на нейтральную территорию – в гостиницу.

После сытного, но невеселого ужина – тревога наполняла воздух – он вышел на улицу и пошел без цели по городку. Звездное небо широким куполом чернело над ним. Он не думал о завтрашних «Буках». Его собственная жизнь – пока она продолжалась – разделилась на «сегодня» и «когда-то раньше». Прошлое он вспоминал, а о будущем не думал. И хоть цели в его прогулке не было, ноги сами привели его к тому дому, в котором он раньше жил с женой, в который из роддома привез Димку. К своему подъезду он подходить не стал – не хотел даже случайно встречаться со знакомыми. Окна его бывшей квартиры были освещены. На них висели желтые шторы. Он подумал, что раньше, при «них» шторы были другого цвета. Но какого – он вспомнить не мог. Ему не захотелось узнать, что за люди живут в его бывшем жилище, эта мысль даже не пришла ему в голову. Он будто видел за желтыми теперь окнами себя прежнего – рьяного, молодого, непримиримого. Он зажмурился, как будто с закрытыми глазами можно было представить картину еще ярче. Почему-то ему вспомнилось, как в августе он приносил домой огромные дыни. Их продавали прямо с машин – привозили корейцы, которые имели в степях бахчи. Но Димке дыни не давали – у него от фруктов был диатез.

Он вспомнил Новый год. Димка тогда был маленьким. Валерий принес обледеневшую от мороза елку. А Димка, увидев дерево, испугался почему-то и заплакал. Но в целом ничего такого особенного в его жизни не было. Он раскрыл глаза и оглядел двор. Фонарь не горел, но различить старую песочницу было можно. Он вспомнил этот двор теперь под весенним солнцем. Он идет с полетов и видит, что жена с сыном встречают его во дворе. Димке недавно купили трехколесный велосипед, и он катится на нем по дорожке к другому концу дома. За велосипедом бежит жена, и одна рука ее вытянута к велосипеду, чтобы если что – поддержать. Он вспомнил, что в тот день или в другой он так же шел по двору и увидел, как Димка въехал с велосипедом в лужу. Он боялся слезть с велосипеда, но и педалями вытянуть его не мог. Жена тогда подошла к нему, но вдруг обернулась и увидела Валерия: «Вон, папа идет! Он сейчас поможет».

Картина была такой явственной, что Валерий на миг даже забыл, что сейчас ночь и во дворе никого нет. Он пошел вперед по тому самому асфальту, по которому шел тогда. Остановился посреди двора и закрыл глаза. Жена поправила кепку на Димкиной голове и помахала рукой. Он видел их так отчетливо, будто они сейчас были перед ним. И вдруг он понял, что в образе жены видит Мари. Видимо, в его памяти образовался некий пробел, который заместился новым впечатлением. Он внутренне содрогнулся. Это замещение его сейчас оскорбило. Все, что было в его прошлом, не требовало замены. Прошлое требовало только прощения.

Он повернулся и пошел в гостиницу спать. От света освещенных окон пыль на мелких листьях карагачей казалась серебристой. Ничто его больше не удерживало здесь, в городке. А там, на аэродроме, стояли самолеты, поблескивая холодным светом металлической обшивки, и там была совсем другая жизнь. Он стал обдумывать детали завтрашнего боя и вдруг услышал, что в нагрудном кармане настойчиво зазвонил телефон.

И только в этот момент Валерий вспомнил, что до сих пор еще не позвонил Лене.

Он достал телефон. Он будто оттаивал, пока подносил этот черный кусочек пластика к уху. Вот сейчас он услышит Ленин голос, узнает, как Димка, что там в Москве, как себя чувствует Ленина мама…

– Привет, как вы там? – первым сказал он, с радостью увидев, что не ошибся – это действительно звонила Лена.

– Ты что, с ума сошел, спрашивать, «как мы там»? – Ленин голос звучал в ночи так звонко, так яростно, что он с недоумением отодвинул аппарат подальше от уха.

– А чего? – спросил он.

– Это я тебя хочу спросить «чего?» – закричала Лена на том конце связи. – Куда ты исчез? Почему не звонил? И вообще, зачем ты там находишься?!

– Лена, я приеду и все тебе расскажу, – негромко сказал он.

– Когда ты приедешь?

– Когда закончу работать.

– Как это, когда закончу? – Лена стояла в кухне и делала Димке котлеты. Номер Валерия она набрала уже от отчаяния, ведь эта же противная «командирша» предупредила ее, чтобы она не звонила.

– Сейчас я вернуться не могу, – сказал Валерий.

– Но как же мой отпуск? Как Димка? Ему в городе скучно, он все время спрашивает, когда мы поедем к морю? Я уже не знаю, что с ним делать… – Валерий молчал.

Лена заговорила снова, пытаясь голосом передать ему все свои волнения, свое недоумение и растерянность:

– Не понимаю, как можно было уехать, бросив нас здесь! Мы до сих пор не отдыхали. У нас накопилось столько проблем! Димку надо как можно скорее оформить в школу, а без тебя это сделать невозможно!

Валерий все молчал. Наконец он выдавил:

– Я позвоню родителям. Пусть они приедут и заберут Димку, чтобы у тебя не было столько хлопот.

Лена закричала:

– Как это заберут? Что все это значит? Я его не отдам! Мы же собирались поехать все вместе в отпуск? Отпуск еще не окончен! Вернешься же ты когда-нибудь! И вообще, я не понимаю, – ее голос теперь дрожал от возмущения, – зачем ты сам нарушил наши планы? Я же все знаю, я была у командира твоей части! Ты сам туда полетел, хотя тебя об этом никто не просил! Ты хотя бы можешь объяснить мне, почему ты так сделал?

Но Валерий не стал ничего объяснять. Их жизни, их мысли вдруг оказались так далеки друг от друга, что он просто не смог это сделать за один короткий разговор в несколько предложений.

– Я еще позвоню тебе, – коротко сказал он и отключился. Он больше не хотел пока о ней думать.

И Лена в своей московской кухоньке почувствовала себя оскорбленной. Если он смог так быстро, не посоветовавшись с ней, уехать, значит, не такую уж большую роль она играет в его жизни. Это было действительно обидно.

– Доченька, он ведь военный, – сказала Ленина мать, тихонько появляясь в дверях. – Человек подневольный. Летит туда, куда пошлют!

Лена повернула к матери расстроенное, злое лицо.

– Он вызвался сам. По собственной инициативе. Еще и уговаривал, чтобы его туда пустили! В конечном счете он наплевал на нас и на ребенка тоже.

– Сейчас все равно уже ничего не изменишь, – примирительно сказала ей мама. – Придется вам с Димкой отпуск провести в Москве.

Лена прошла в свою комнату и вытерла внезапно набежавшие злые слезы. Что она Валерию, подстилка какая-нибудь? На ее кровати посапывал во сне Димка. Сама она со времени его приезда переместилась в комнату матери на диван. Лена присела к нему на край, поправила одеяло. Волосы на лбу у мальчика чуть вспотели. Она провела по ним рукой.

«Что он сказал о Димке, – подумала она. – Почему он собирается увезти его к родителям? Как он только мог так сказать!» Ей показалось, что за этими словами стояло что-то такое, чего она пока не понимала. Она погладила Димку по руке, по плечу, еще раз поправила на нем одеяло и вышла. Мама перед зеркалом мазала на ночь лицо кремом. Лена подумала и влезла к матери на постель, закрылась одеялом.

– Плевать на эту его квартиру! Нам надо жениться. Выкрутимся и без квартиры пока как-нибудь. Ты ведь нас не выгонишь? – Мать легла рядом с ней и обняла, как маленькую.

– Не выгоню, спи! Утро вечера мудренее.

И Лена наконец закрыла глаза и заснула. Этой ночью ей опять приснился маленький самолет, он нес ее куда-то далеко в звездное небо. Она сидела в кабине, за спиной пилота. Ей было холодно, но не страшно. Единственное, что она не могла понять и что ее беспокоило – кто же все-таки был этим пилотом? То ей казалось, что впереди над спинкой кресла она видит аккуратную темноволосую голову Сержа Валли почему-то без шлема, а то вдруг вместо нее оказывалась густо-пшеничная, коротко стриженная шевелюра Валерия. В результате утром Лена проснулась разбитая и очень недовольная собой.

* * *

После разговора с Леной Валерий вошел в свой неуютный, освещенный единственной лампочкой под старым пластмассовым абажуром, гостиничный номер. Прошел в душевую, повернул кран. Горячей воды не было. То ли ее не было вообще, то ли отключили на лето, но он пожалел, что не принял душ в квартире у товарищей. Кое-как помывшись холодной водой (к счастью, летом она текла не такая ледяная, как зимой), он растерся докрасна полотенцем, чтобы по злой случайности не простудиться, и сел на расшатанную, низкую постель. Спать не хотелось, хотя усталость во всем теле давала о себе знать. Он выключил свет и лег. Затем зачем-то снова достал телефон и стал на него смотреть. Разговор с Леной смутил его и расстроил. Ему хотелось услышать совсем другие слова. Хотя умом он понимал Ленино удивление и недовольство, но сердцем не мог примириться с ее слишком звонким голосом, с ее обидой. Он здесь воюет, а она в Москве думает об отпуске. Конечно, она не знает всего, что творится в этой маленькой Осетии, но голова-то у нее есть? Машинально он нашел пульт и включил старенький телевизор, стоящий на письменном столе. По всем каналам шли развлекательные программы. Он с раздражением выключил телевизор и снова уставился на телефон. Надо позвонить родителям, успокоить их, – решил он. Он не говорил старикам о своей командировке и решил соврать, чтобы они не беспокоились. Сказал, что они с Леной и Димкой уже на юге. Но обмануть отца оказалось непросто.

– Не рассказывай ерунду! – сказал отец тихо, чтобы не услышала мать. – Лучше ответь, ты там надолго?

– Как получится, работы много, – уже не скрывая ничего, ответил Валерий.

– Тогда я поеду, заберу внука домой. Что он будет болтаться у чужих людей!

– Ты маме пока ничего не говори. А с Димкой я разберусь сам.

– Ладно, смотри, поосторожней! Хреново, сынок, когда тебе в лоб ракета летит… – прошептал отец, и Валерий понял, что мать где-то недалеко.

– Поцелуй от меня маму. – Он отключился, но чувство неприкаянности вдруг снова захлестнуло его. Что он мог в этом мире, кроме одного – летать? Сейчас он был нужен своим товарищам. Но будет ли он так же им нужен, когда окажется, что лететь уже некуда? Он подумал о Лене. Какой у нее был голос… Напряженный, звонкий… Красивый юный голос… Но не было в нем теплоты. Он подумал об отпуске. Когда теперь будет отпуск? Он не меньше Лены хотел поехать к морю. Не в санаторий. В санаторий он бы не смог. Но вот случилось то, чего никто не ожидал, но что в принципе было и ожидаемо, и предсказуемо. Он летчик, он должен летать. Особенно тогда, когда гибнут его товарищи. И самолеты, – он подумал о своем самолете, – и самолеты тоже.

На телефоне вдруг высветилось табло «непринятые вызовы». Ого, сколько раз ему звонила Лена! Это его все-таки обрадовало. Вот еще один непринятый звонок от родителей. И еще чей-то номер высвечивался вперемешку между знакомыми звонками. Он пристально вгляделся в набор цифр. Код был совсем незнакомый. Серега Павлов из Липецка? – он сверился со своей памятью. Черт его знает, похоже, что нет.

Прикинув навскидку, насколько безопасно набирать незнакомый номер, он все-таки счел, что может позвонить с другого телефона.

Спустившись к дежурной – та уже спала на узеньком топчанчике за раздолбанной дверью, он попросил разрешения позвонить с городского. Телефонный аппарт в гостинице был ужасно старый, красный, чешского производства, советских еще времен. Диск при наборе иногда заедал, и Валерий подталкивал его пальцем.

Вдруг в аппаратике что-то щелкнуло – без звонков, и мягкий женский голос (он показался ему слишким низким, но все-таки он сразу узнал в нем Мари) тут же, не спрашивая, не говоря «алло?», произнес его имя.

Он так обрадовался, услышав ее, что первое время не мог ничего сказать.

– Валерий, я просто хотела узнать, что вы живы. Я не ошиблась? Вы – там?

– Нет, я в России, Мари. Вы не волнуйтесь, здесь безопасно…

– Но вы летаете туда? – Звонок застал Мари в момент, когда она вдруг решила вымыть Лулу в тазике. Собака, вопользовавшись передышкой, выскочила из рук и побежала прочь, оставляя повсюду грязные брызги и следы мокрых лап.

– Сейчас – нет, сейчас ночь, – с идиотской улыбкой сказал Валерий. – Но это вообще все неважно.

– А что важно? – вдруг спросила Мари, прислоняясь к косяку.

– Маша, я вас люблю.

Потом Мари сказала:

– Я тоже…

Валерий и сам не понимал, как у него вырвались эти слова.

– Маша, вы не волнуйтесь, я просто люблю вас, и… все. Я вас вспоминаю, я думаю о вас… – Она все молчала. – Вы такая красивая. Вы необыкновеная, Маша…

Она вдруг спросила:

– Как Лена?

И связь прервалась. Он не услышал ее последние слова и вдруг решил, что она положила трубку. В этом было, как он подумал, что-то правильное. Ведь сейчас отсюда, да и вообще ниоткуда, он больше не мог ничего сделать, кроме того, что завтра вылететь на своем самолете и дать своим друзьям расколошматить ракетные установки противника, чтобы они не били по территории Осетии. Это была, в общем, простая, но вместе с тем страшно сложная задача. Эта задача была напрямую связана с жизнью и смертью, но он сейчас не думал ни о жизни, ни о смерти. Он радостно улыбнулся куда-то в пространство и с легким сердцем лег спать.

Через мгновение он уже засыпал, как вдруг снова резко, настойчиво зазвонил его телефон. Сквозь сон подумал: «Только бы это была не Лена!» Он сонно взглянул на номер звонившего и вскочил. Это Мари перезванивала ему!

У него пересохли от волнения губы.

– Да, Маша?

И услышал:

– Молчите! Молчите и не прерывайте! – Он и молчал, и даже сама тишина в телефоне была для него радостной.

– Послушайте, Валерий, я много думала о нашем последнем разговоре с вами. И о том разговоре, что был в Люксембургском саду…

Он затаил дыхание.

– Так вот, сейчас все это неважно, что вы тогда говорили, все это были слова, одни слова. А сейчас самое главное – это дело, ваше дело. Оно сейчас главнее всего – для вас, для меня, для Лены, для вашего сына, для всех ваших близких людей… Надо, чтобы вы вернулись…. – Он понял, что она очень волнуется. – Я хочу, чтобы вы вернулись, чтобы весь этот ужас закончился как можно скорее. И чтобы те, кто вас любят, смогли вас обнять…

Он даже задохнулся от слов Мари, он ждал их от Лены, но не Лена их произнесла. Хотя он не сомневался, что и Лена желала ему того же. Он только и смог, что пробормотать в ответ:

– Спасибо, Мари.

Она добавила:

– И удачи! Желаю удачи! – Она нажала на кнопку отбоя и выключила телефон, чтобы нельзя было больше перезвонить. Она сказала все, что хотела, она согнала с постели Лулу, вытерла ее досуха и легла с ней спать. И все они трое – и Лена, и Мари, и Валерий – спали на разных участках земли, но перед сном все думали об одном и том же.

Часть последняя

В воздухе

Сергея Павлова, своего друга по училищу и первым годам службы, Валерий узнал не сразу. Основательной была внешняя разница между двадцатидвухлетним лейтенантом и этим, полноватым уже и спереди лысеющим дядькой, немного вразвалочку вышедшим из служебного автобуса. Павлов привез на аэродром двух таких же молоденьких лейтенантиков, какими они были сами с Валерием лет восемнадцать назад.

– Серега! Не узнаешь? – Валерий вышел из тени единственного, росшего неподалеку от крыльца карагача. На вытоптанной под его ветвями площадке рыжий котенок играл с кусочком целлофана от смятой сигаретной пачки.

– Старый бродяга! – сказал Серега, посмотрев на него. Они обнялись.

Они не успели даже поговорить. Их ждали. Командир зачитал план и цели работы. Стали расходиться.

– Твой номер какой? – переспросил, перед тем как уйти к своему самолету, Серега.

– Семьсот тридцать первый, склеротик! Не перепутай! – шлепнул Валерий его по плечу, повторяя, как пароль, старую, хорошо им обоим известную шутку. В молодости перед вылетами они по-разному меняли старый анекдот о том, как однажды американский летчик в полете перепутал позывные и вместо имени своей жены все время повторял имя любовницы. В результате залетел куда-то не туда. Точное окончание этого анекдота уже затерялось в годах, но намек на шутку про позывные по-прежнему повторяли все новые поколения наших летчиков.

– Я – впереди! – ухмыльнулся Серега. – Семьсот тридцатый.

– Тот, кто раньше встает, тот всегда впереди! – ответил Валерий, намекая на то, что в те счастливые годы, когда они жили с Серегой в одном общежитии, он, Валерий, любил всегда подольше поспать, а рано встававший Серега с утра отправлялся в магазин за картошкой и сосисками к обеду. – У тебя квартира-то в Липецке есть?

– А как же. Трехкомнатная, правда, комнаты смежные, – почесал лоб Серега. – А у тебя?

– Не-а.

– Ну, ладно, давай. – Они перемигнулись и разошлись по своим машинам. Еще одна пара самолетов уже выруливала на взлет. Бледное от жары небо рассветно светлело над ними. Шум запущенных двигателей перекрывал все другие шумы, и солдатику, дежурившему на проходной (уже другому, не вчерашнему, сменившемуся утром), со своего поста было видно, как котенок, бросивший играть со своей бумажкой, мяукая, тревожно раскрывает рот. Но мяуканья котенка было не слышно.

Звено из четырех самолетов взяло курс на юго-запад. Сейчас эти две боевые пары летели на небольшой высоте – намного меньшей, чем та, на которой летят пассажирские борта. В стороне под ними лежали горные хребты, от них по равнине змейками извивались реки. Границу они узнали по изменению местности. Крошечные селения кое-где были целы, а больше горели. В небольших городках, карабкавшихся по предгорьям, были разрушены многие дома. Дым пожарищ стлался по земле, летчикам были видны даже скопления людей, разрушенные дома, перевернутые машины, поваленные линии электропередач.

Связь была общей между всеми самолетами. Серега и двое молодых, из тех, что он привез из испытательного Центра, образовывали две пары «двадцать пятых». Четвертым у них был местный, уже обстрелянный капитан. Самолеты распределились – ведущий и ведомый. Тот, кто летел выше, должен был прикрывать нижнего. Валерий летел выше всех. Его задача была контролировать и прикрывать наших. И только его самолет был оборудован специально и спешно установленной станцией помех, которая делала его относительно неуязвимым. Задача была нанести удар по вражеской технике и особенно раздолбать «Букашку». Но если колонна идущей техники с воздуха была хорошо видна, то «Букашку» – зенитно-ракетный комплекс «Бук» – желательно было обнаружить до того, как она начнет пулять по ним ракетами.

Вот они увидели внизу мост. К нему со стороны Грузии подтягивалась колонна бронетехники. Тяжелые машины, груженные спецснарядами, ползли по нему, как беременные зеленые самки жуков. И можно было себе представить, что, если бы огромная подошва какого-нибудь бога случайно наступила на них, из их раздутых боков брызнул бы сок – ядовитый сок – обжигающий, огненный, смертоносный. Эти жуки сейчас собирались переползти по мосту в город и разнести в осколки и пыль не только Цхинвал, который сегодня являлся их основной целью, но искорежить и разорвать и камни, и землю, и деревья, и само небо, из которых, собственно, и составлялась маленькая страна под названием Осетия.

В наушниках Валерия раздался молодой, чуть охрипший голос липецкого лейтенанта, Суслика, как мысленно назвал его про себя Валерий за вытянутую голову с толстенькими по-детски еще щеками, которую тот быстро и мелко поворачивал, осматриваясь по сторонам. Суслик в своей паре летел первым. Это был его первый неучебный бой.

– Семьсот тридцать первый! Семьсот двадцать седьмой! – вызывал он Валерия и своего ведомого – местного капитана. – Я – семь два восемь. Справа тридцать, удаление десять, вижу колонну! Готовлюсь атаковать!

Валерий прекрасно помнил его – веснушчатого, голубоглазого. Они встретились сегодня утром около КПП, в первый раз в жизни. Так и подумалось, что сейчас Суслик быстро наклонится к земле, на которой тогда стоял, сорвет с нее травинку и будет ее быстро-быстро жевать, тревожно и с любопытством оглядываясь по сторонам.

Валерий услышал голос капитана. Ведомый говорил ведущему:

– Я – семьсот двадцать седьмой. Прикрываю тебя, семь два восемь. Атакуй!

Валерий на своем самолете подошел к ним чуть ближе:

– Я – семьсот тридцать первый. Вижу вас хорошо. Семь два восемь! Можно атаковать!

Он сразу же увидел, как «Су-25» поднырнул в воздухе, напоминая хищную птицу, охотящуюся за рыбой, и быстро снова поднялся вверх. Капитан ведомым шел следом над ним. И он видел, как внизу под его ведущим разлетелись в клочья машины, земля и камни. Ведомый и ведущий уже поднялись и отошли за то короткое время, пока земля, взбаламученная взрывной волной, снова осела. Суслик и капитан ушли на разворот. Тут же их место заняла вторая пара.

– Я – семьсот двадцать шестой! Атакую! – прозвучал в наушниках Валерия голос лейтенанта из второй пары. Этот парень запомнился ему не так ясно, как Суслик.

– Давай! – крикнул ему Валерий. Азарт войны уже пьянил ему кровь. Колонна зеленых самок остановилась, и алчные жерла пушек – толстые усики – задрались в небо, и чьи-то глаза нашаривали в прицелы летящие самолеты. Серега, ведомый нового лейтенанта, прикрывал его сверху. Валерий вдруг вспомнил Серегину жену – маленькую женщину с ямочками на щеках.

726-й пролетел над зелеными самками и выпустил серию бомб.

– Рано! – с досадой крикнул в микрофон Серега.

– Промазал! – отчаянно крикнул и молоденький лейтенант. Он увидел и сам, что ни одна из машин внизу не загорелась. Наверное, от волнения он прежде времени нажал на кнопку бомбометателя. Бомбы легли, не дойдя до машин, разрушив дорогу.

«Черт, мазанул, – подумал Валерий. – Сейчас начнут палить по нам».

– Я сейчас снова зайду! – закричал лейтенант в запале.

– Парень, уйди! – услышал Валерий голос Сереги. – Семь тридцать один! Атаковать буду я!

– Серега, смотрю за тобой! – обрадовался Валерий. – Работай ракетами!

Серега ушел на боевой разворот. Вдруг заработала станция помех – замигало, предупреждая об опасности, табло контроля излучения ЗРК.

– Внимание! По нам работает зенитно-ракетный комплекс! – Внизу, выпуская снопы огня, выстреливались ракеты.

– Серега, ловушки! Отстреливай ловушки! – крикнул Валерий и включил на защиту собственные помехи. След Серегиного самолета осветился серебристым хвостом кометы – мелкие кусочки металлической фольги должны были увести от него ракету в сторону.

– Семьсот тридцать первый! Я пошел! – Серегин самолет резко пошел вниз в атаку. – Пускаю ракеты!

С огромной скоростью от самолета отделились две молнии и ушли вниз. Вспыхнули два взрыва.

– Цели поражены! – Когда курсантами они пускали ракеты на тренажере, Серега, поразив виртуальные цели, делал очень томное лицо.

– Отлично, Серега! – И тут Валерий увидел, как со стороны гор к Серегиному самолету несется со страшной скоростью огромный пылающий снаряд. Вот, значит, сволочи, откуда они стрельнули из «Бука».

– Серега, Труба! – заорал он. Труба – это было условное слово, еще с чеченской войны. Оно предупреждало летчиков об опасности.

Он разом представил, как Сережин самолет и эта чертова Труба сейчас соединятся здесь в небе в одной моментальной огненной вспышке, Сереги не будет больше нигде…

– Серега, вни-и-из! – заорал Валерий. И матерясь трехэтажным матом, забрал этот чертов снаряд в свой прицел и всем своим телом, душой и памятью и чем-то еще, чему пока не придумали названия, пустил навстречу свою ракету. И было ему наплевать в это время на осетин, на грузин, на американцев и на всех остальных, интригами которых он очутился сейчас в этом небе. И только Серега, его старый друг, должен был обязательно выжить сейчас. Выжить, а может быть, и погибнуть.

Валерий почувствовал, как вздрогнул его самолет, – это отделились ракеты от корпуса, и резко поднял машину. И он не увидел, как Серегин «Су-25» с красными звездами на серебристых плоскостях ушел в крутое пике, а огненная огромная комета вспыхнула и разорвалась, опаляя и пачкая копотью воздух.

Валерий сделал разворот и хищной акулой помчался к горам.

– Работаю ракетами! – крикнул в эфир. Корпус вздрогнул опять. В горах среди леса раздался взрыв. Намеченная точка всколыхнулась и разлетелась блестящей вспышкой. Его самолет ушел и развернулся снова, чтобы ударить по «Буку» теперь еще и с другой стороны.

– За Серегу вам, сволочи!

– Бродяга, ну, хватит! Им и так уж пипец, – услышал он в наушниках Серегин голос.

– Семьсот тридцатый! Ты цел, мать твою! – только и смог произнести Валерий.

– Страшно было, однако! – ухмыльнулся Серега ему в ответ.

От колонны техники оставались еще несколько машин, но там внизу сейчас они уже молчали.

– Семьсот двадцать шестой! Докончи работу! – сказал Валерий промазавшему лейтенанту. Тот выполнил свое дело, а Суслик вдобавок еще добомбил и мост, чтобы эта дорога противнику хотя бы в ближайшее время была недоступна.

– Ну, все! По домам!

Самолеты звеном поднялись высоко и в небе опять сошлись в боевом строю. Конечно, это был еще не парад, но уже и не авиашоу. И надо было видеть, как они возвращались! Всякому было бы любо-дорого посмотреть.

* * *

Старики приехали за Димкой быстро: спустя четыре дня. Они не стали говорить об этом Валерию – решили сами. Невестке в подарок привезли корзину необыкновенных вкусных яблок и четыре банки разного варенья, а Лениной маме – связанный из нежнейшего козьего пуха ажурный платок – самую настоящую оренбургскую «паутинку». Лена показалась старикам слишком молодой, слишком тонкой, слишком «городской» штучкой. Они были вежливы и внешне сердечны с ней, несмотря на пробегавшее между всеми внутреннее напряжение. А ведь Лена перед их приездом договорилась на работе о продлении себе отпуска и освободившиеся дни потратила на то, чтобы записать ребенка в школу, купить ему школьную форму, тетради, учебники, в общем, что нужно.

Но действительность нашей жизни повернулась к ней своей правовой стороной. Без Валерия, без прописки, без свидетельства о браке, без опекунства записать ребенка в школу оказалось невозможно. Лена походила по школам три дня, устала так, как никогда не уставала на работе, прочувствовала на себе, что никому не нужна, а в одном месте – в районном департаменте образования даже расплакалась.

– Ничем не могу вам помочь, ребенок должен идти в школу там, где прописан, – заявила ей из своего начальственного кресла одна чиновная дама.

– Его отец сейчас находится в местах боевых действий и не может бежать в домоуправление прописывать сына к себе в общежитие! – ответила Лена.

– Вот когда вернется из мест боевых действий, тогда пусть и приходит! – таким коротким был ответ. Лена вышла из кабинета.

– Идиоты! Чинуши! – громко сказала она на весь коридор, и вот тут-то и расплакалась. Но другие люди, сидевшие возле чиновной двери и ожидающие своей очереди на прием к начальнице, только украдкой посмотрели в ее сторону и промолчали: у каждого хватало своих нерешенных проблем.

Вот в этот-то вечер как раз и приехали Валерины родители. Они явились без предупреждения – на всякий случай. Когда совершают такие поступки, не всегда думают о вежливости. Лена вошла в квартиру, увидела незнакомых людей, увидела мать, хлопотавшую в кухне, Димку, сидящего на диване с огромным красным яблоком в руке, и все поняла. Отец Валерия сначала немного растерялся, замялся, но все-таки подошел знакомиться. Димкина же бабушка, укладывавшая в это время в чемодан детские вещи, сказала со стороны сухонькое «Здрассте!» и как ни в чем не бывало продолжила заниматься своим делом.

– Поздно с работы возвращаешься? – спросил Лену свекор, пожимая ее слабую от усталости руку. Больше он не мог придумать, что сказать.

– Я в отпуске сейчас. В департамент образования ходила, – пояснила Лена. – В школу Димку хотела записать.

– Ой, не надо беспокоиться! – ласково вмешалась Валерина мать. – Димочка в школу в своем родном месте пойдет! Записан он уже! Его там все знают. Школа-то и садик в одном комплексе находятся.

– Зачем же ему идти в школу у вас, если он все равно через несколько месяцев переедет в Москву?! – попробовала было развернуть в свою сторону свекра Лена.

– Ой, не беспокойтесь, не беспокойтесь! – с тем же ласковым выражением, но как о деле совершенно решенном, проговорила Валерина мать, и Лена поняла, что в семье решения принимает она.

– У нас уже и билеты куплены. Вот, посмотрите, купейный вагон! – Свекор вытащил стопочку каких-то цветных листков и продемонстрировал Лене. Лена сжала зубы и пошла в кухню.

– Мама, что происходит? – Лена непонимающе наблюдала, как мать вынимает из плиты пирожки. – Ведь они забирают у нас Димку!

– Не Димку, а Димочку! В крайнем случае, Дмитрия! – донесся со стороны комнаты назидательный женский голос. Лена выглянула из кухни – свекровь, моментально оставив все свои сборы, подошла поближе, чтобы все слышать.

– Мам, ты чего молчишь?

Кроме пирожков в духовке томилась курица, а на сковороде жарились котлеты.

– Мам, ты что, не слышишь? – в отчаянии сказала Лена матери в самое ухо.

– Прекрасно слышу, – не отворачиваясь от плиты, ответила мать.

– Так что же ты делаешь?

– Готовлю продукты в дорогу.

Лена обомлела.

– Ты что, не думаешь, что это надо как-то остановить?!

Мать скинула котлеты в эмалированный тазик, вымыла руки и встала прямо перед Леной:

– А как ты, доченька, это остановишь? Ты посмотри на этих людей, посмотри и на самого Димку! Вспомни Валерия, наконец. От него же больше ни слуху ни духу! А ведь это все от него, в принципе, зависит! Не может быть, чтобы он не знал, что они сюда приехали.

Лена подошла к двери и посмотрела на Димку. Рот у него в улыбке растянулся до ушей:

– Дедушка, а ты меня на рыбалку еще успеешь свозить? – Димка сочно откусил яблоко, и во все стороны брызнул сок.

– Успею, успею, – дед, торопясь, увязывал приготовленную женой сумку.

– Бабушка! А ты мне ранец купила?! – Димка переводил взгляд на Валерину мать.

– Купила! Самый лучший. Давай одеваться, а то опоздаем!

– Куда это одеваться?! – Лена подошла и посадила мальчика к себе на колени. – Ему надо ужинать и спать!

– Вот в поезде и поужинает, и отоспится!

– Мы же уезжаем домой! – радостно прокричал ей в самое ухо Димка и кинулся к деду: – Ты мой рюкзак с игрушками не забыл?

– Поезд у нас через два часа… Вот же билеты купейные… Я же вам показывал… – неловко суетясь и вместе с тем вежливо, но настойчиво все повторял одно и то же Валерин отец и между тем выносил и выносил сумки в коридор. Бабушка уже надевала на Димку новую курточку, купленную Леной.

Из кухни вышла Ленина мать с сумкой, набитой продуктами.

– Вот огурчики. Помидорчики. Здесь пирожки, здесь котлеты. Здесь курица… Вот в бутылке вишневый компот, если Димочка пить в дороге захочет…

– Мама, я не пущу! – вдруг заревела Лена в голос и попыталась поймать Димку за руку. – Димочка, останься!

– Я хочу домой! – изо всех сил завопил тот.

Лена заметалась между матерью и будущей свекровью.

– Мама! Валерий сказал, чтобы мы его дожидались! Мы, может, еще к морю поедем! – Мать и свекровь опустили глаза. – Ну хоть вы-то скажите! Валерий нас любит! – не зная, куда еще обратиться, кинулась Лена к Валериному отцу.

– Какое там море, уж август к концу! – неловко отворачиваясь, пробормотал тот.

– Димка, не уезжай! Не уезжай! – закричала вдруг Лена. Мальчик, уже одетый, спрятался за деда.

– Не надо его пугать, – Ленина мать обняла ее.

– Ну, люди добрые, спасибо вам за все! – по-деловому Валерина мать осматривалась кругом, все ли взято и ничего ли не забыто. – Присядем на дорожку!

Лена искала все Димку взглядом, но Димка с хитрой улыбкой прятался от нее и даже хотел превратить все в игру. То наскакивал несколькими шагами на Лену, то отступал. И взвизгивал – вдруг его схватят?

– Спасибо вам! – сердечно поклонился Лениной матери Валерин отец. – И тебе, доченька, спасибо! Пора нам. Прощайте!

– До осени, Димка! – Она присела перед мальчишкой на корточки и вытирала мокрые щеки. – Увидимся с тобой! Ты уже в школу сюда приедешь… Приезжай скорей! – И Димка, по-деловому напялив свой рюкзачок, вышел первым на лестничную клетку.

– Как же вы поедете, когда набралось столько вещей! Мы сейчас вас проводим! Леночка, одевайся! – сказала деловито Ленина мать.

– А мы объявление у вас на входе в подъезд сорвали и такси уже вызвали, пока вы там на кухне заняты были! – все так же смущаясь, пояснил Валерин отец.

– Какая оперативность! – вдруг тихо, но с горькой иронией сказала Лена. – Позвольте хоть до машины вас проводить.

– Не обижайся, доченька! Вот понеси-ка сумку! – сунула Лене в руки свекровь чуть ли не самый тяжелый баул, и вся нагруженная компания выкатилась на улицу встречать такси.

На прощание уже усевшийся между бабушкой и дедом Димка все-таки позволил Лене, сунувшейся в машину, себя поцеловать, и отъезжая, махнул сквозь стекло рукой. Этих знаков внимания в сгустившейся уже августовской темноте Лена не заметила. Вернулись они с матерью домой в полном молчании.

– Есть будешь? – Мама, бледная от усталости, села в комнате на первый попавшийся стул. Лена окинула взглядом свое знакомое до малейшей мелочи разгромленное жилье.

– Прости, мама, – сказала она и подобрала с пола обрывки веревки.

– Если не будешь, давай тогда спать.

Мать улеглась, бросив на кухне грязную посуду. Лена немного походила, все прибрала, помыла и ушла в ванную. И если бы кто-нибудь стал прислушиваться снаружи к току бегущей из душа воды, то, несомненно, разобрал бы короткое, емкое слово «предатель!». Но, собственно, к кому это слово относилось, без дополнительных вопросов понять было невозможно.

* * *

Мне самой эти осетинские события, в принципе, оказались до лампочки. Конечно, неприятно было сознавать, что в глазах цивилизованного мира мы опять представали какими-то дикарями, которые все время попадают в странные, сложные, двусмысленные истории. Однако даже под пыткой, сейчас, в моем интересном положении, я не стала бы влезать в детальное изучение этого вопроса. Кто прав, кто виноват, в контексте осетинской войны волновало меня мало. И даже мнение «цивилизованного» мира не могло изменить состояние моего тела. Я была уже не то что беременна – я была уже на сносях. И этим все было сказано. Я изучала специальные сайты, общалась в Интернете с такими же, как я, «девушками» и, должна сказать, находила в этом определенный интерес.

Совершенно неожиданно на работе меня повысили в должности. По этому поводу я должна была быть благодарна в первую очередь Лене. Как я потом узнала, сделать маленьким начальничком над всеми нами должны были ее, но она как раз в это время взяла дополнительный отпуск по личным обстоятельствам, а когда ее стали спрашивать обо мне, сказала, что я – отличный работник. О моей беременности французскому начальству она умолчала. А нашим было все по фигу. Назначили, уволили – можно было найти много новых претендентов. Мне прибавили зарплату, я чувствовала себя неплохо и стала находить в работе еще один интерес.

Лена же, напротив, выглядела очень неважно. Я видела, что ее что-то сильно тяготило. Но она теперь не особенно раскрывалась передо мной, да и встречаться нам с ней где-либо, кроме работы, было некогда. Но, насколько я понимала, не только физическая усталость тяготила Лену. Я как-то раз было попробовала заикнуться при ней о Париже, но она посмотрела на меня так мрачно и так умоляюще, что я пообещала себе больше в эти воспоминания при ней не вдаваться.

Но вдруг в один из не очень веселых для нее августовских дней (погода как раз испортилась – после небывалой жары пошли дожди) Лена позвонила мне и пригласила посидеть в кафе. Я обрадовалась этому приглашению. Не знаю, как Лена, а я-то как раз все время вспоминала Париж. Я скучала по нему. И снова много бы отдала, чтобы посидеть на той самой заветной скамейке возле Нотр-Дам. Однако приходилось зарабатывать деньги.

Мы встретились с ней после моей работы. Это Лена выбрала небольшой ресторанчик, своей террасой выходивший в маленький сквер с прудиком. В нем плавали золотые рыбки. Вечерело. По периметру сквера зажглись круглые стеклянные фонари. Два из них не горели.

– Вот и в жизни так, – сказала вдруг Лена, глядя на них. – Вроде все ясно, светло, не запнешься, а все-таки для полного счастья нужно, чтобы все вокруг тебя светилось.

– А тебе чего не хватает? – спросила я.

– Не знаю, – пожала плечами она, и я подумала, что за те несколько месяцев, что прошли после нашей поездки, она очень изменилась. Лена не просто осунулась, она постарела, если можно так сказать о женщине двадцати четырех лет. Ее милое лицо утратило подвижность, которая так нравилась мне в Париже.

– Послушай-ка, что с тобой? – спросила я Лену. – Может быть, что-нибудь случилось с Валерием?

– С Валерием? – Она опять пожала плечами.

– Нет. Он был в Осетии. Я тебе не говорила?

Я удивилась:

– Конечно нет. Я ничего не знаю.

– Ну, вот, теперь знаешь. Он там воевал. Куда-то стрелял, что-то бомбил, кого-то прикрывал. В общем, показал себя героем.

– Ну, молодец! – как-то не очень уверенно сказала я.

– Ага, молодец! – скривилась Лена. – Его командир ему тоже так сказал. И еще добавил, что если он так замечательно проявил себя в южных областях, то ему лучше всего туда назад и перевестись. Там и квартиру ему дадут в первую очередь. Как герою.

– А ты что? – спросила я, не зная, что еще сказать в ответ на такой неожиданный поворот событий.

– А что, как ты думаешь, могу ему сказать я? – зло посмотрела мне в глаза Лена и залпом выпила полбокала вина, которое мы заказали. – Естественно, я сказала ему, что возвращаться туда – полная глупость, и надо срочно из армии уходить. И начинать здесь, в Москве, новую жизнь.

– Ну, наверное, – одобрила я. – Зачем же второй раз входить в одни и те же воды?

– Это ты так полагаешь. Я так полагаю, и моя мама – тоже. А вот наш дорогой Валерий считает не так.

– Он что, хочет вернуться назад? – удивилась я.

– Представь себе.

– И чем же он это объясняет?

– Объясняет тем, что он хочет летать. Вот и все его объяснения. – Она помолчала. – Он даже вчера сострил – что уж на него совсем непохоже.

– Да? И как?

– Сказал, что, если бы все молодые ребята могли летать, наркотики перестали бы продаваться.

– Ехать в дыру из Москвы, когда вся Россия рвется оттуда сюда… – я помолчала. – Глупо, но я бы поехала.

– Ну вот и я поеду! – произнесла вдруг Ленка очень решительно.

Я промолчала.

– Валерий сказал, что хочет пригласить на нашу свадьбу Сержа Валли и Машу.

Какое-то смутное подозрение закралось в мой ум.

– А Сержа-то каким боком?

– Наш авианосец за каким-то чертом прется в Венесуэлу, а наши сидят на нем. Будут с него взлетать и садиться. Вроде бы у них учения.

– Ну, а французы при чем?

– На обратном пути планируется опять остановка в Париже. Вроде как культурный обмен.

– Лен, ты хочешь свадьбу из-за Сержа Валли? – вдруг осенило меня. – Имей в виду, одна такая история уже была в «Унесенных ветром».

– Я не читала, – равнодушно сказала Лена. – А чем она кончилась?

– Плохо кончилась.

– Ну и пусть. – Ленка вздохнула и позвала официанта: – Принесите два кофе.

Я тут же поправила:

– Мне лучше чаю. Зеленого. Я не люблю кофе. – Действительно, во время моей беременности мне совершенно не хотелось кофе.

Нам принесли кофе и чай. И мне еще большой кусок торта.

– Когда будет свадьба? – спросила я.

– Когда вернутся из похода. Я собираюсь быть самой красивой невестой в Москве.

– Зачем тебе эта помпа?

Она грустно улыбнулась:

– Теперь моя очередь показывать достопримечательности. Мы будем на равных – я буду замужем, он все так же женат.

– Ленка, не глупи! Твой Серж потом уедет в Париж, а ты покатишь с Валерием в степь.

– Ну и что? – Она была непоколебима. – За то, чтобы увидеть ЕГО, я могла бы поехать не только в степь, но и в тундру. Да я могла бы умереть за то, чтобы увидеть ЕГО еще хоть раз.

– Ленка! Ленка! – Я действительно хотела ее предостеречь. – Ты встала на опасный путь! На чужой беде своего счастья не построишь! – Я уже хотела было открыть рот, но вдруг передумала. Любовь как болезнь. Навязчивое психическое состояние. Таких больных надо лечить, а не осуждать. Я помешала сахар в своей чашке, посмотрела Лене в глаза. Они были абсолютно безумны. Ленка была больна любовью так же, как когда-то была безумна и я.

И я промолчала.

* * *

Уже из газет и Лена, и Мари, каждая в своей стране, узнали, что для возможного противодействия нашим самолетам во время учений с территории Франции поднимутся в воздух боевые расчеты самолетов «Мираж» и будут лететь параллельно нашим «Су» почти до берегов Америки, где наблюдение за ними передадут американским «Соколам» – истребителям «F-16» Falcon. Но если Мари восприняла это известие довольно спокойно (она со времени осетинской войны не перезванилась с Валерием и не знала, что он принимает участие в учениях), то Лену это сообщение взволновало. Сердце ей подсказывало, что одним из этих «Миражей» окажется самолет Сержа Валли.

Самолеты шли в синем небе над океаном в условиях максимального сближения. «Миражи» взлетели со своего аэродрома, ближайшего к Атлантике, и молчаливым, строгим строем приблизились к нашим «Су». Взяв ту же высоту, без предупреждений, они перестроились так, чтобы лететь с нами бок о бок.

– Что им, сволочам, надо? – спросил сквозь зубы один наш пилот.

– Сопровождать нас будут, чтобы мы боялись, – сказал Валерий.

– Сохраняйте выдержку. Могут быть провокации, – передал командир.

«От французов? Вряд ли», – подумал Валерий. В журавлином клине, которым шли «Су», его самолет оказался крайним, то есть ближайшим к условно «вражеской» стороне. Серж Валли тоже был в группе «Миражей». Он увидел Валерия первым. Попросив у своего командира разрешение на перестроение, он занял место практически с ним рядом. Валерий тоже его узнал. Они переглянулись.

– Семьсот тридцать первый! Какого черта он подошел к тебе так близко?! – спросил по рации у Валерия начальник группы.

– Я – семьсот тридцать первый. Этот летчик – мой друг. Он просто хочет со мной поздороваться.

– Сейчас не время здороваться. Пошли его на… – довольно грубо пробурчал в микрофон командир. – Сам знаешь, чем грозит любая провокация! Войны захотел?

Валерий не отвечал. Желая протянуть немного времени, он сделал вид, что не включается связь. Два самолета – его и Валли – летели на большой скорости практически рядом. Валли махнул ему рукой в перчатке. Валерий приветственно махнул в ответ. Они улыбались друг другу. Вдруг лицо Валли стало серьезным. Группа «Мираж» стала менять высоту. Серж больше не взглянул на Валерия. Французские самолеты пошли вверх и выполнили разворот. Внизу под ними был океан, вверху – небо. Если бы Лена была сейчас с ним, то, вероятно, ей тут же бы пришло в голову, что эта голубая стихия на стыке небес и воды и должна являться единственной возможной средой для полетов таких машин. «Пусть бы они летали здесь свободные, как птицы, вдали от городов и людей, не принадлежа никому, ни странам, ни политикам, никому не мешая и не угрожая никому». Но «Миражи» перестроились, словно для нападения, и группой пролетели чуть наискосок над нашими самолетами.

«Сейчас начнется!» – подумал Валерий.

Начальник группы отдал приказ. Наши самолеты тоже выполнили маневр. Теперь они стали похожи на сильных летающих ящеров, собравшихся атаковать. Но «Миражи» не стали дожидаться атаки. Они отошли в сторону, развернулись, перестроились и стали удаляться в противоположном направлении.

«Неужели ушли насовсем?» – подумал Валерий.

– Вижу американцев! – сообщил всем по радио командир. Теперь Валерий понял задумку. До середины Атлантики они летели в сопровождении «Миражей». Когда же расстояние до Америки стало меньше, чем до Европы, сопровождать их стали американские «Соколы» – «Фалконы». Очень скоро американцы заняли такое же положение, в каком до этого летели французы. На близком расстоянии, крыло в крыло, они построились рядом с нами и взяли ту же скорость и ту же высоту. Валерий посмотрел на своего нового соседа. Лицо американца было сосредочено и неинтересно. Через шлем черты его были не очень хорошо различимы, но если Сержа Валли Валерий узнал по абрису головы, по улыбке, то губы этого летчика совсем не улыбались. Он делал свою работу и, казалось, вовсе не замечал, что рядом с ним летит самолет, пилотируемый живым человеком. Валерий для него был просто объект, представляющий опасность. И таким же объектом он сам являлся для Валерия.

Авианосец, на который садились наши самолеты, шел внизу.

– Хотят, чтобы мы сели, – сказал по радио командир. – Боятся нас, сволочи!

– А мы – их! – ответил ему по общей связи кто-то из наших.

В его памяти вдруг всплыло лицо Мари, которая жила в понимании его командира на вражеской территории. И еще он подумал о Лене, которая однажды вдруг совершенно серьезно заявила ему, что не понимает, как он мог, в принципе, выбрать профессию, направленную на убийство.

– Не на убийство, а на защиту! – сказал он ей тогда. – И еще я хотел летать.

И Лена вдруг выдала ему:

– Сейчас мир настолько несовершенен, что трудно понять, кого надо защищать, а от кого обороняться. – Он приготовился произнести ей в ответ гневную тираду и вдруг замолчал. В его жизни действительно так все переплелось – и смерть жены, и встречи с Мари, и желание построить новые отношения с Леной, что он вдруг подумал, что он сам запутался и уже не имеет права чувствовать себя так уверенно во всем, как раньше.

«Миражам» поступил приказ возвращаться. Летчикам хорошо было видно, как впереди океан утыкается в скалы зубчатой полосой пены. Дальше, прекрасным серо-зеленым плато стелилась родная Франция. Серж Валли улыбнулся, увидев на скалах маяк. Похожий маяк был в его родном городке на границе с Испанией. Он подумал о том, что детям необходимо лучше выучить испанский язык – все-таки у него самого были дальние испанские корни. Правда, Катрин неплохо говорила по-английски.

Интересно, женился ли его русский друг на этой милой девочке Элен? – Серж был рад, что для них патрулирование русских самолетов окончилось. Он чувствовал себя неспокойно рядом с ними. Летом, наблюдая их полеты на аэрошоу, он не мог испытывать к Валерию и ко всем русским летчикам ничего, кроме уважения. Но ведь сейчас все изменилось. И зачем они послали в Америку этот авианосец? Серж подумал, что, конечно, русские не такие чванливые, как американцы, но… американцы вроде бы союзники, а от русских… кто знает, что от них можно ждать… Они все-таки странные, эти русские.

Берег стал ближе. Самолеты снижались. Аэродром был сравнительно недалеко. Они взяли курс на него прямо с моря. В стороне на утесе еле заметными светлыми точками уже различались дома. Стая чаек кучей ломаных белых черточек отделилась от берега и стала мельтешить довольно высоко над водой.

– Опасность! Птицы! – прозвучал в наушниках голос командира.

«Надо подняться вверх, выше их, и зайти на посадку с другой стороны», – подумал Валли.

Он не успел набрать высоту. Страшный удар, по силе равный удару снаряда, внезапно обрушился на стеклянный фонарь кабины Сержа. Какая-то безумная, а может быть, обиженная на всех других своих собратьев чайка случайно оказалась на их курсе и страшно перепугалась, увидев летящие на нее самолеты. В тот момент, когда Серж Валли, согласно приказу, стал резко поднимать вверх свой «Мираж», она, как хороший истребитель, вдруг резко пошла вниз, в пике. И ее упругое тело, состоящее из крепких костей и клубка сильных мышц, на большой скорости, соединенной с огромной скоростью самолета, попало как раз в «фонарь» самолета. При ударе от чайки ничего не осталось. Только следы ее крови, тонко размазанные по прозрачной пластмассе, потом обнаружились на одном из обломков. Серж Валли при столкновении мгновенно потерял сознание от удара. Его самолет, оставшись без управления, пошел резко вниз и упал в море. Другие «Миражи», как птицы, по команде своего командира сделали над этим местом несколько разворотов, но спасти товарища не могли. Они только видели, как самолет, их раненый собрат, погружается в сине-зеленую пенистую пучину. Катапультирование пилота также не произошло. Командир вызвал спасателей и призвал своих уходить. Через несколько минут после катастрофы остальные самолеты без других происшествий сели на свой аэродром.

Не секрет, что разговоры в эфире прослушиваются всеми, участвующими в процессе сторонами. Вот возбужденно заговорили на своей частоте американцы. В восклицаниях французов слышались недоумение, тревога. Их командир с трудом выдерживал спокойствие. Это было заметно даже тем, кто совсем не знал языка.

– Там что-то случилось? – спросил начальник нашей группы у специалиста по разведке.

– По-моему, у французов упал самолет. Они не знают отчего, но самолет затонул, – в голосе нашего специалиста тоже слышалось недоумение.

– Может, его американцы подшибли по ошибке? – спросил наш командир. Никому не было приятно, что самолет упал в море, но ведь этот самолет был из той группы, что заставила нас поволноваться. И наш командир не смог скрыть иронии.

– Скорее уж тогда украинцы, командир, – подал голос из своей машины сосед Валерия слева.

– При чем тут украинцы?

– Ну, помните случай с израильским самолетом, летевшим над Черным морем? Ох, сколько было от этих хохлов тогда вони!

Все летчики, бывшие на связи, в этот момент ухмыльнулись.

– Так они и сейчас в Осетии постарались! Вон, «семьсот тридцать первый» знает, – заявил командир, будто сам там тоже был.

– А как фамилия летчика с упавшего самолета? – спросил вдруг Валерий.

– Какого упавшего самолета? – не понял его командир.

– Ну, с французского самолета!

– Откуда ж я знаю?

– Прошу сказать мне фамилию летчика, – настойчиво повторил Валерий.

– А не пошел бы ты куда с его фамилией! – выругался в ответ командир.

Валерий подумал, что информация наверняка просочится к нашему специалисту, но больше никого ни о чем не спрашивал. Когда задание было выполнено, он тут же набрал номер телефона Мари. И сразу же по ее испуганному голосу он понял, что не ошибся в своем странном предчувствии.

– Ты уже знаешь? – тихо сказала она.

– Это Серж? – он произнес только два слова.

Она ответила:

– Это ужасно.

Он помолчал.

– Откуда тебе это известно?

– Его портрет был в нескольких газетах.

– А что там пишут?

– В его самолет врезалась птица.

Он еще помолчал.

– Это бывает.

Она отозвалась, будто эхо:

– Я знаю. – И тут же добавила: – Пожалуйста, будь осторожней!

Он сказал:

– Я хотел пригласить его на свадьбу. Его и тебя.

Она надеялась в глубине души, что свадьбы не будет, но сейчас спросила своим обычным голосом:

– Когда?

Он назвал дату.

Она ответила:

– Хорошо, я приеду. Если только смогу все решить с квартирой.

Он удивился:

– Тебя тоже выгнали из очереди?

Она не поняла.

– Нет, мне пришлось исчезнуть. Из-за Лулу. Ее хотели отдать в приют. На меня написали бумагу, будто я плохо обращаюсь с животными. И все соседи подписали, даже те, которые меня совсем не знали. Сейчас я живу в пригороде, но мне здесь не нравится.

Он спросил:

– Почему?

– Стало далеко ездить. И слишком много чернокожей молодежи.

Связь на этом оборвалась. Больше они не разговаривали. Лене Валерий о гибели Валли не сказал. Ему показалась его смерть дурным предзнаменованием. С букетом красных роз и с тяжелым сердцем, но с улыбкой на лице он вернулся из похода как ее официальный жених.

* * *

Еще летом я решила все-таки освободить в своей комнате место для детской кроватки. Для этого нужно было совершить небольшой подвиг: передвинуть платяной шкаф, освободить и выкинуть старый письменный стол. Конечно, тут же я наткнулась на свои сокровища в запертом на ключ ящике. Старые желуди – мы когда-то гуляли с моим возлюбленным в парке, сигарета, которую он как-то оставил в моей постели – родители тогда уехали в санаторий, и мы встречались целых три недели у меня дома. Зерна кофе. И рукописи. Я посмотрела на когда-то казавшиеся мне бесценными реликвии и вместе с рукописями отправила их в мусорную корзину. Правда, несколько страниц я все-таки прочитала. Когда-то я хотела напечатать эти гениальные произведения за свои деньги. Теперь же деньги мне нужны были совершенно на другое.

Наконец, в самом нижнем ящике стола лежал мой детский альбом с фотографиями. Я открыла его без любопытства, но и без неприязни. На первой странице рукой отца было аккуратно выведено: «Дочке Танечке в день рождения» и поставлена дата. Я сосчитала – в тот день мне исполнилось пять лет. На этой же странице красовалась на фотографии я сама. На мне была тысяча бантиков и кружевное платьице. Веселые глаза смотрели с фотографической бумаги на зрителя, и у меня возникло ощущение того, что девочка с фотографии и я – совершенно разные люди.

Я перелистывала страницы. Оказывается, я совершенно не помнила своего детства. Когда, например, был сделан этот снимок? Мы были сфотографированы с мамой у входа в кукольный театр.

Вот промелькнули школьные годы – первый класс, последний класс. Я вглядывалась в свое лицо – и не узнавала себя нигде. На фотографиях была совсем другая девочка – озорная, чудесная, умненькая и в то же время уже с грустинкой во взгляде. Откуда во мне взялась та первая, детская грусть? Я этого не помнила.

Вот групповая фотография из пионерского лагеря. Я, дочерна загорелая, стою во втором ряду. Как мило. Я рассматривала лица ребят. Вот на другом конце ряда красуется высокий блондин в обрезанных по колено джинсах. Он нравился мне тогда целую смену, но на меня не обращал ни малейшего внимания. Неужели уже тогда я и стала девушкой, запрограммированной на неудачу? Я отложила эту фотографию, взяла другую. Другой год и тот же лагерь. На этом снимке нас всего восемь. Да, я вспомнила, тогда нас фотографировал отец. Мы участвовали в каком-то конкурсе и, как это ни странно, победили. Поэтому у меня в руках был букет васильков и ромашек. Я поймала себя на словосочетании «как это ни странно». А почему, собственно, то, что мы победили, должно быть странным? Почему всегда то, что я относила к себе, должно было быть хуже, чем у других? Я всмотрелась в лица ребят. Кто же это там с самого краю? Черты лица мне показались знакомыми. Сердце у меня вдруг странно забилась. Боже, это Михаэль. Не зря же он говорил, что тоже бывал в пионерском лагере?

– Мама! – закричала я и побежала в кухню.

– Что случилось? – Мать повернулась ко мне с испуганным видом. Неужели она так за меня переживает?

– Ничего не случилось. Я нашла в столе свои старые фотографии….

– Что ж ты так кричишь!

Я ее обняла.

– Посмотри. Лагерь ведь заводской. Ты случайно не знаешь этого мальчика?

Она вытерла руки и надела очки. Ей даже не пришлось задумываться ни на минуту.

– Естественно, знаю. Это же Мишенька, сын Анатолия Генриховича, инженера из пятого цеха. После того как его родители погибли, он жил у нас на предприятии как сын полка. Потом уж за ним приехали его родственники из Германии и увезли его.

– А что случилось с его родителями? – спросила я.

– Они на машине разбились. Как раз тогда, когда ехали к нему в лагерь. – Мама еще задержалась взглядом. – Видишь, какой он еще здесь веселый. Еще не знает, что его ждет. Хорошие они были люди. Друг друга любили сильно. Ездили всегда и везде вместе. Вместе и разбились. Весь наш завод тогда плакал на похоронах.

– А почему ты вдруг про него спросила?

Я уже совсем было собралась сказать, что мир до невероятности, до фантастичности тесен и что ребенка вот этого Мишеньки я сейчас ношу в своем животе. Но все-таки я не решилась.

* * *

Свадьба была назначена на последний день сентября.

На вопрос, когда приедет Серж, Валерий так и не смог ответить Лене прямо. Из его полунамеков Лена сделала совершенно неправильный вывод. Она подумала, что у Валли какая-то проблема с выездом и он не сможет приехать заранее, но обязательно должен прилететь накануне бракосочетания.

Ожидание и надежда на то, что скоро она увидит любимого, сделали ее вновь красивой, но другой, не прежней красотой. В манерах у Лены стало появляться что-то несдержанное, порой даже резкое, но это компенсировалось ярким, почти лихорадочным блеском глаз, таинственной полуулыбкой и временами некоторой рассеянностью, ранее Лене совсем неприсущей. Валерий, призвав себя мириться со всем, что было в Лене, относил все эти изменения в ней к страху таких резких перемен в жизни.

Итак, до свадьбы оставался один день. Лена почему-то была уверена, что Мари и Серж прилетят вместе, одним самолетом. Как она полагала, Маша должна была в Москве поселиться у родственников, но для Сержа Лена хотела забронировать номер в гостинице. Она решила поездить по гостиницам сама, выбирая наиболее приемлемый вариант, но Валерий не без труда уговорил ее заниматься своими делами. Таким образом, ему снова пришлось сделать вид, что все подготовлено к приезду французского гостя, что все в порядке. Это еще более укрепило Лену в ее ожидании.

В хлопотах время приближалось быстро. Лена и ее мама постарались на славу. Было куплено замечательно простое и очень элегантное платье, вся красота которого заключалась в кружевной ткани, которая не требовала никакой отделки, кроме того, что ее нужно было посадить на чехол. Очень к этой ткани подошла и фата – пышная и короткая, в три ряда. Она крепилась к маленькой шляпке таким образом, что напоминала шляпку наездницы на скачках в Англии и совершенно не скрывала платье, а наоборот, подчеркивала его элегантный простой покрой. Не буду описывать букеты, прическу и туфли – все было подобрано с большим вкусом. Наконец настал ожидаемый день. Родители Валерия вместе с маленьким Димкой прибыли поездом накануне. Встречать Сержа и Машу Лена поехала в аэропорт вместе с женихом. Неизвестно, чего она ожидала больше: самого торжества свадьбы или этой встречи в аэропорту. Поскольку никто, кроме нее, ее матери и меня, с которой она все-таки изредка делилась своими переживаниями, не догадывался об истинной подоплеке этой поездки, никто и не понимал ее до невозможности взвинченного состояния, не придавал значения переменам в ее лице, то вдруг внезапно бледнеющем, то непонятно отчего покрывающемся багрянцем.

Странная решимость Лены выйти замуж, теперь граничащая с навязчивой идеей, казалась ее матери безумной. Но… раз все уже было затеяно и приготовлено, как всякая мать, она теперь уже боялась внезапной перемены этого решения.

На вопросы Лена в эти дни не отвечала, разговаривала часто неохотно и через каждые два слова ссылалась на то, что у нее сильно болит голова.

В день прилета Мари Валерий, тоже волнующийся и тоже скрывающий это от Лены, приехал за ней заранее. Он был уже мало похож на того властного человека, который чуть не пинками подгонял ее во время сборов в Блуа.

– Если Маша выйдет в зал ожидания до нашего приезда, она позвонит, – сказала Лена. – К тому же Машу ведь будут встречать ее родственники. Мы с тобой едем, потому что одновременно прилетает и Серж.

Валерий спрятал от нее глаза.

– Может быть, Машины родственники и не приедут. Они со мной вчера как-то странно разговаривали…

Это была еще одна ложь с его стороны. Ему очень хотелось самому встретить Машу. Тон его был таким категоричным, что никто из теток не решился ему возразить.

Как назло, на дороге опять были пробки. Валерий и Лена прибыли в тот момент, когда самолет из Парижа должен был уже приземлиться. Лена чуть не умерла в дороге от волнения. Они с Валерием прошли в зал для встречающих, встали поближе к двери, из-за которой появлялись прилетевшие пассажиры. Голова у Лены горела, руки были холодны, как лед.

«Неужели я сейчас увижу его? – замирало от одной этой мысли ее сердце. – Наверное, он привезет мне букет. Я буду хранить эти цветы всю оставшуюся жизнь!»

– Вон идет Маша! – радостный возглас Валерия заставил ее посмотреть в направление его руки. Машу невозможно было не заметить – она снова шла как настоящая француженка, как знаменитость, как кинозвезда. На ней были голубые, расклешенные от колена джинсы, туфли на высокой платформе, делавшие ее стройнее, шерстяной серенький свитерок и бежевая курточка с множеством изящных замочков. Волосы ее были небрежно распущены по плечам. Две, одинаковой модели, сумки она везла с собой. В одной из них прекрасно спала Лулу. Валерий, как ни старался, не мог отвести от нее восхищенного взгляда. Прошло уже неколько недель со времени его стояния в темном дворе перед собственным домом, и он перестал видеть в Маше и умершей жене одно лицо. И как это ни было печально, видел теперь ясно одну только Машу.

– Я к ней подойду. Кричать неудобно.

Лена его не расслышала. Не отрывая взгляда, она смотрела в проем пластиковой двери, из которой появлялись все новые пассажиры. У Лены до сих пор не возникло ни малейшего сомнения в том, что Серж обязательно приедет.

Он же очень вежливый, поэтому никого не расталкивает, не спешит, идет позади всех, – уговаривала она себя. Ей хотелось подбежать к этой противной пластиковой двери, скрывающей от нее любимого, чтобы самой протолкнуться, подбежать, помочь и, конечно, пока никто не видит, хоть на мгновение к нему прикоснуться.

– Какая погода была в Будапеште? – Она вдруг услышала рядом с собой чужой женский голос.

– Прекрасная, – сказала в ответ другая женщина, очень похожая на первую, и две пожилые сестры-близнецы, даже не взглянув на Лену, стали удаляться с чемоданами к выходу.

– В Будапеште? Разве уже идут пассажиры из Будапешта? – Лена растерянно поискала взглядом вокруг себя.

– Наверное. – Валерий, улыбаясь, подвел к ней Мари. Все это время, пока Лена не отрывала взгляда от проема, они с Машей просто стояли друг напротив друга и чувствовали себя как заговорщики. «Как я рад вас видеть!» – говорил Маше его немного смущенный взгляд. «Представьте, я тоже!» – и мягкая улыбка блуждала от глаз к ее сморщенным от смеха губам.

– Лена, пойдем. Пора! – Валерий, с трудом отрываясь от Машиного лица, попытался увести ее в сторону. Лена с негодованием, ничего не говоря, оттолкнула его руку.

– Ты ведь еще даже не поздоровалась с Мари! – с укоризной и даже обидой за Машу шепнул ей Валерий. Лена только слегка поморщилась, пытаясь понять, что от нее хотят.

– Я привезла тебе в подарок замечательную сумочку для невесты. Из коллекции Ив Сен Лорана, – сказала Маша.

– Ах, да. Спасибо. При чем здесь сумочка! – Лена переводила беспокойные глаза с Валерия на Машу. – Где Серж Валли? – Ее лихорадило.

– У тебя нет температуры? – ласково поинтресовалась Мари. Лена нахмурилась. Почему они все время что-то выдумывают вместо главного. Маша тоже видела, что происходит что-то не так, но еще не понимала, в чем дело.

– Лена! Сходи, пожалуйста, в справочное бюро. Пусть они объявят, что мы здесь дожидаемся пассажира из Франции по имени Серж Валли.

«Как я сама не догадалась! В нашем аэропорту кто только не потеряется!» – думала она, пускаясь через весь зал к стойке бюро информации. Валерий в это время что-то шептал Маше на ухо.

– Так вот в чем дело, – и лицо у Мари стало тревожно печальным.

– Сейчас объявят! – с победой прибежала Лена через несколько минут и некоторое время все стояли, вытянувшись, как на торжественном приеме.

Прошло примерно двадцать минут.

– Нет, я уверена, что-то случилось во время полета. Может быть, ему стало плохо, а мы никак не можем это узнать? – Лена обеими руками в тревоге терла лоб и щеки.

– Знаешь, – Валерий обнял ее за плечи. – Этого никак не может быть. Маша не видела среди пассажиров самолета Сержа Валли. А она не могла его не узнать.

Лена в ответ лишь презрительно фыркнула.

– Но Маша же не рассматривала каждого пассажира?

– Нет, не рассматривала, – Маша растерянно посмотрела на Валерия.

– Вот видите! – Лена торжествовала. – В самолете, наверное, было около двухсот пассажиров! Было бы неприлично пристально разглядывать каждого из них?!

Маша только и пробормотала:

– Конечно.

Они постояли еще. Мари незаметно посмотрела на свои прежние крохотные часики.

Ожидание становилось бессмысленным, но Лена никак не соглашалась уходить. Губы ее медленно шевелились: «Появись! Появись!» Это было похоже на заклинание, но она готова была сделать что угодно, например, опуститься на колени посреди этого серого каменного пола и на глазах у всех сотворить молитву, только бы перед ней сейчас появился тот, кого она с таким нетерпением ждала. Валерий и Маша тихо о чем-то разговаривали, улыбаясь. Ей не было до них никакого дела. Все силы ее души были направлены на одного человека. Им был Серж Валли.

Объявление по динамику прозвучало четыре раза.

– Лена, он не приехал, надо идти, – сказал ей Валерий и взял у Маши сумки. И внезапно Лена действительно поняла, что Серж не приехал. В последний раз, уже ничего не ожидая, она взглянула в сторону пластмассовой двери. Дверь уже затворили – пассажиры всех прибывших в этот час рейсов уже вышли. Она закрыла глаза. Все ее надежды, все сны, все нетерпение ожидания, все провалилось в какую-то дыру, туда же ухнула часть ее души. Как потерявший память человек, больше не ориентирующийся ни в пространстве, ни во времени, она дала себя увести. Они втроем сели в машину. Маша пыталась ей о чем-то рассказать. Лена кивала, но не слышала ни слова. Вдруг последний всплеск надежды, как вспышкой, осветил ее сознание:

– А вдруг он прилетит другим самолетом? – спросила она.

– Сегодня нет больше рейсов из Парижа.

– Может, он летит не из Парижа?

Все помолчали, переваривая ее вопрос.

– Он бы мне позвонил, – наконец тихо сказала Маша и соврала: – Мы так договаривались.

– А он не позвонил? – упавшим голосом спросила Лена.

– Нет. Мало ли какие у него могут быть дела. Ты не расстраивайся! У тебя завтра свадьба! Ты должна быть самой хорошенькой во всей Москве!

У Лены мелко дрожали губы. Валерий подумал, что это уже становится неприличным, но молчал, занятый Мари. А та не могла оторвать взгляда от города. Какие дороги! Какие здания! Маша была поражена. Она не была в Москве почти двадцать лет.

– Лена, проедем по набережной мимо Кремля? – спросил Валерий. – Маше будет приятно.

– Конечно… Куда хотите… – Лену мучила единственная мысль. Где Серж? Она не могла поверить, что он не отозвался на приглашение.

Телефона Сержа у нее не было. Но телефон Катрин у нее оказался случайно записанным в телефонной книжке. Его велел записать Валерий в тот день, когда они как раз ехали к Сержу в гости. Она вопросительно взглянула на Валерия и на Машу. Они обменивались оживленными впечатлениями о Москве.

Она достала телефон и набрала номер Катрин. Маша и Валерий не обратили на это никакого внимания. Катрин ответила не сразу. Голос у нее был глухой.

– Катрин, здравствуйте, это говорит Лена, – набравшись смелости, сказала она по-французски. Катрин молчала, очевидно, вспоминая, кто она такая. Потом в телефоне снова послышался ее голос.

– Что вы хотите, Лена?

От ее холодного тона Лена вдруг ужасно разволновалась. Она пробормотала извинения и нажала на кнопку. Лена сунула телефон в руки Мари.

– Я сейчас звонила Катрин. Связь прервалась. Перезвони ей еще раз! Спроси ее, пожалуйста, почему Серж все-таки не прилетел?

Маша опешила:

– Ты с ума сошла!

– Но почему я не могу позвонить? Это же приглашение на свадьбу!

Вмешался Валерий:

– Так делать нельзя!

– Почему?

Он замешкался:

– Неудобно.

Лена едва сдержала возмущение:

– А удобно сначала человека пригласить, а потом, когда он исчез, делать вид, что ничего не случилось!

– Но мы ведь даже не знаем, собирался ли он лететь?

– Тем более надо узнать.

Решение Лены было непоколебимо. Маша подумала, что в конце концов может сказать, что Серж сейчас по каким-то делам в Америке.

Маша набрала номер. Катрин взяла трубку и, узнав, что это звонят из Москвы, сказала всего две фразы. Маша выслушала и ответила только одно: «Прошу прощения». Тут же она услышала короткие гудки.

– Что? – еще не веря в несчастье, спросила Лена.

– Я не поняла, что эта женщина имела в виду.

– А что она сказала? – испуганно спросила Лена. Маша помолчала, вспоминая как можно точнее слова Катрин.

– Она сказала, чтобы я больше ей не звонила.

– Почему?

– Потому что она не хочет ненавидеть Россию, но русские всегда отбирают у нее самое дорогое.

И Лена вдруг обрадовалась! Она вспомнила рассказ Сержа о русской женщине, отобравшей у Катрин наследство. Неужели Серж рассказал жене об их встречах? Боже, неужели он сказал, что он любит ее, Лену?

Валерий вдруг подрулил к обочине и остановил машину.

– Лена, – сказал он смущенно. – Я не хотел тебя расстраивать, но получилось, как я вижу, только хуже. Серж просто не мог приехать на нашу свадьбу.

– Почему?! – Лена едва сдерживала крик. – Да что же это такое? Ему запретили встречаться со мной? Понизили в должности? Отправили в другое место?

– Нет, Лена. Серж разбился, – сказала Мари.

Нет, в это было просто невозможно поверить. В Ленином голосе звучало недоверие.

– Когда?

Валерий теперь внимательно смотрел на свою будущую жену.

– На обратном пути, после того, как они сопровождали нашу группу в Атлантике.

– Атлантика, – повторила Лена. – Какое красивое слово. – И тут уже повернулась к Маше: – Ты тоже это знаешь?

– Да, к сожалению. У нас об этом писали в газетах.

Лена замолчала и сидела, будто окаменев. Она не могла ни плакать, ни кричать.

Она только спросила:

– Как это произошло?

Валерий сказал:

– В его самолет попала птица.

Лена подумала. Птица. Какая-то птица лишила ее смысла всей ее жизни.

– Откуда взялась эта птица? – спросила она.

– Они там живут, – ответила Маша. – Это чайки. Они гнездятся по берегам.

Какое-то время все ехали молча. Наконец Маша не выдержала.

– Подумай, – сказала она. – Самолеты летели практически рядом. Эта птица могла попасть и в другой самолет! Какое счастье, что никто из наших не пострадал! – Она думала в первую очередь о самолете Валерия. Лена ответила машинально:

– Да, правда. – Но сердцем при этом ничего не почувствовала.

Они подъехали к дому, где жили Машины родственники. Маша сунула Лене в руки пакет с парижскими подарками и отдельно элегантно упакованную коробку с сумочкой. Стали договариваться о деталях завтрашней церемонии. Все это время Лена сидела в машине как немая. И только когда Машины родственники выскочили из подъезда, увидев подъехавшую машину, Лена вдруг явственно ощутила, что жизнь ее кончена.

«Что ж, – подумала она, равнодушно и беспристрастно глядя на себя как бы со стороны. – Я собиралась быть Валерию хорошей женой, и я ей буду. По обязательствам нужно платить».

Они простились с Машей просто, как родственники. И когда потом подъехали уже к ее собственному дому, Валерию показалось, что он напрасно боялся сообщить ей о гибели Валли. Лена вышла из машины совершенно спокойная, нежно его поцеловала и пожелала спокойной ночи.

* * *

Родители Валерия перед свадьбой не сказали сыну ни слова по поводу его выбора. Немало было передумано, переговорено между ними наедине, но вопрос теперь казался решенным, и родители хотели лишь одного: пусть Валерий женится на ком хочет, но Димочка пока пусть остается у них. Как отдать ребенка на воспитание этой девочке, ни мать Валерия, ни его отец пока не представляли. Добро бы еще молодые остались жить после свадьбы в Москве – Ленина мать произвела на стариков хорошее впечатление. Но Валерий с Леной должны были отправиться к новому месту службы буквально через неделю.

– А может, оно и к лучшему, – сказал на это отец Валерия. – В маленьком городке не всякая москвичка выдержит. – Он со значением посмотрел на супругу.

– Одна жена умерла, вторая – сбежит. Ты о сыне-то думаешь? – укоризненно ответила та.

– Не знаешь тут, о чем в первую очередь думать, – пробурчал про себя старик и занялся какими-то делами.

Димочке подготовили наряд по первому разряду. Собственно в этом красивом костюме и шикарном галстуке бабочкой он уже «звездил на людях» – на линейке первого сентября. Теперь он с удовольствием готовился к новому появлению перед гостями, а гостей предполагалось, как сказала ему заранее бабушка, много. Он еще не понимал, какие изменения в его жизни могут наступить в связи с женитьбой отца, но сама подготовка к свадьбе его очень интересовала.

– Я снова поеду в Москву? – спрашивал он.

– Да. На праздник, – отвечала ему бабушка.

– На какой праздник?

– Твой папа женится.

– А что это значит?

– Это значит, что он теперь будет жить вместе с тетей Леной. Она будет готовить ему еду…

– Она и раньше готовила, – перебивал Димка.

– Ну, они вместе будут спать, – немного смущаясь, говорил дедушка.

– Они и раньше вместе спали.

– Ну, это просто такой праздник! Веселый праздник! – не зная, как еще лучше объяснить ребенку суть происходящего, старалась скорее закончить разговор бабушка.

– А мне ребята в школе сказали, – не унимался Димка, – что жена моего отца должна быть моей мамой! У них у всех так устроено. Вы что, этого не знаете?! – Он назидательно поднимал вверх указательный палец.

– Знаем, знаем, – говорили ему старики и быстро переключали его внимание на что-нибудь другое.

– Пойди-ка принеси мне… – и дедушка называл предмет, который в этот момент был ему совершенно не нужен. Но Димка не отставал.

– А мы снова будем жить у тети Лены? – спрашивал он в сотый раз, когда они были уже в поезде.

– В первый день у папы, а потом будет видно, – отвечали ему дедушка с бабушкой, втайне надеясь, что сразу же после свадьбы увезут ребенка обратно. При мысли об этом у них самих замирало сердце. Дедушка все время прикладывался к валокордину. Они ехали в полную неизвестность. Обнадеживало одно: у молодых будет много хлопот, связанных с переездом, а мальчику нельзя пропускать школу.

Валерий с Леной пока этот вопрос не обсуждали. Лена помнила, с какой легкостью Димка уехал от нее, и, хотя не сердилась на него, понимая, что он всего лишь ребенок, но все равно была слегка на него обижена. Поэтому теперь она внутренне не возражала, чтобы этот первый год, пока они будут устраиваться на новом месте, Димка пожил у бабушки с дедушкой. Валерию она пока об этом не говорила. Он же хотел забрать сына сразу, но тоже пока не сообщал родителям о своих планах, боясь их огорчить.

* * *

Вот и настал торжественный день. Церемония в загсе была назначена на двенадцать часов. После этого следовали поездка по городу и обед в ресторане. Гостей ожидалось не так уж мало: кроме родителей Валерий пригласил своих сослуживцев и командира с женой. Лена не возражала, хотя и удовольствия от их присутствия никакого не ожидала. У Лены набралось много родственников и несколько подружек, в том числе была приглашена и я, уже к этому моменту разродившаяся прелестной и здоровенькой девочкой. Главной же гостьей праздника оказалась Маша. На Машу глазели, по-моему, даже больше, чем на невесту. Невеста же действительно была хороша.

Я не знала, спала ли Лена в эту ночь перед свадьбой (выяснилось потом, что спала, напившись таблеток), но когда она вышла к гостям, причесанная и одетая, с той самой изящной сумочкой в руках, которую ей подарила Мари, все непроизвольно ахнули. Узкое платье, требовавшее корсета, было на ней туго затянуто. Темные волосы, причесанные вверх, венчала крошечная шляпка, с которой изящно спускалась фата. Тонкие Ленкины руки были в перчатках выше локтя. А чтобы невесте было не холодно, все-таки на улице был уже конец сентября, поверх платья надевался жакет из ослепительно белой норки – свадебный подарок от мамы. Да, невеста во всех смыслах оказалась будто выточенной из мрамора. Но мне она напомнила выточенную из мрамора святую деву итальянских Средних веков – таким печальным, даже скорбным, и вместе с тем спокойным было ее лицо. Сделавшиеся огромными благодаря умелому макияжу глаза были как два потухших вулкана – но год назал я видела, как светились в них мысль, воображение, любовь. Теперь же Лена старалась не открывать глаз. Я думаю, ей было физически больно видеть всю эту свадьбу, этих ничего не подозревавших людей. Как потом мне рассказывала ее мать – она ни разу не заплакала. Тем не менее, когда пришел назначенный час, она спокойно оделась и вышла к Валерию, подав ему затянутую в перчатку руку. Он стоял в большой комнате их квартиры в штатском костюме, сидевшем на нем немного нескладно, и не знал, что полагается дальше делать.

– Бери невесту на руки и неси к машине! – скомандовал ему командир. Валерий легко подхватил Лену и понес по лестнице вниз. Гости захлопали и потянулись за ними. Когда процессия оказалась на улице, он осторожно поставил Лену на тротуар. А когда поднял от асфальта глаза, взглядом встретился с Машей – она ожидала их вместе с только что подъехавшей группой гостей. В руках у Маши были нежнейшие белые розы. Она улыбалась, но в глазах ее Валерий вдруг увидел отчаяние.

«Что же я делаю?!» – мелькнула у него мысль. Но в этот момент взявший на себя функцию распорядителя командир стал шумно рассаживать всех по машинам. Лену и Машу от Валерия оттеснили. Вот машины стали призывно сигналить перед тем, как тронуться, возвещая всех вокруг о свадьбе. Наконец, процессия медленно выехала со двора.

– Паспорт-то не забыли? – опомнилась Ленина мать, когда машины уже завернули за угол. Она, оставшаяся одна (так требовал обычай), вернулась в дом, проверила коробку, в которой хранились документы, и убедилась, что Лениного паспорта в ней нет (значит, взяли!). Потом походила немного без цели по вновь разгромленной квартире, присела на диван и заплакала.

К загсу постепенно подтянулись гости. С букетами, в нарядных одеждах, они приветствовали будущих молодоженов. Пестрая радостная толпа окружила Валерия и Лену. Все хотели поздравить их, обнять их, расцеловать, а то и просто прикоснуться к ним, такой они казались замечательной парой. Вот привезли на машине родителей Валерия и Димку. Валерий выглядел растерянным, смущенным. Лена стояла не шелохнувшись, тоненькая, как былинка. Валерина мать подошла и прикоснулась щекой к щеке будущей невестки. Отец Валерия был более сердечен, но и он не знал, как себя вести с этой, как ему казалось, затянутой в кружева фарфоровой куколкой. Возбужденный Димка вертелся у всех под ногами.

– Ты напрасно затянула корсет так туго! – шепнула Лене на ухо Наталья, жена командира. – Что-то ты бледная сегодня! Ты не беременна? Значит, от недостатка кислорода. Пойдем в туалет, я тебя расшнурую. Так и в обморок недолго упасть!

Лена взглянула на эту женщину с ненавистью, но ничего не сказала.

«Ненормальная какая-то! – подумала про Лену Наталья. – Надо будет мужу сказать, чтобы не вздумал брать Валерия обратно».

Все ближе и ближе подходил час регистрации. Вот распорядительница загса пригласила пройти всех в комнату ожидания. Она же взяла у Валерия паспорта и коробочку с кольцами.

– Как заиграют марш Мендельсона и двери откроются – входите! Жених с невестой первыми, свидетели за ними, потом гости! – Присутствующие стали тесниться назад, давая дорогу жениху и невесте.

– Где свидетели? Где родители? Вставайте сюда! – бегал и суетился вокруг гостей старающийся быть полезным командир. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Главным образом оттого, что не только Валерий, но и Лена не стали пытаться каким-то образом обойти это новое назначение, заведомо ухудшающее их жизнь. Особенно командира смущала невеста. Лена стояла с высоко поднятой головой, она отвернулась от него к другим гостям как раз в тот момент, когда он попытался ее поздравить. Можно было бы сказать, что командир чувствовал вину. Но облеченный ответственностью и властью, он и в самом деле полагал, что на новом месте Валерий должен принести больше пользы.

«Заодно и получит урок, чтобы не высовывался! – думал командир. – А годочка через два можно будет вернуть его обратно».

Следом за свидетелями встали родители. Рядом с Валериной матерью оказалась Маша. По-видимому, она специально не стала себе придумывать какой-то особенный наряд. (Как я потом узнала, хлопоты по переезду съели почти все ее отложенные на отпуск деньги.)

Гости же ждали от «парижанки» чего-то необыкновенного. Чего-то такого, чему они и сами не могли придумать названия. И как раз в этом отношении Маша их разочаровала. Она показалась им слишком простой. Женщины, разряженные, как это принято у нас – где же, как не на свадьбе еще представляется возможность надеть что-нибудь особенное, – все сплошь в вечерних платьях длиною в пол, с пренебрежением оглядывали Машин костюмчик – довольно блеклого светло-сиреневого оттенка. И в этом своем неброском костюмчике она была такая простая, милая, домашняя, что Димка все время терся около нее, брал ее за руку, прижимался щекой к ее костюму. Естественно, Маша ласкала его. Димке нравился запах ее духов, запах, исходивший от ее сумочки – Маша по старой привычке, доставшейся ей от матери, душила носовые платки, которые клала в сумку. И даже имя этой доброй тети звучало для него необычно – все гости называли ее «Мари». Кончилось все тем, что когда командир-распорядитель захотел поставить Димку поближе к Валерию, со стороны его отца, как бы символизируя три поколения мужчин в одной семье, мальчик наотрез отказался отрываться от подола Мари и остался стоять между ней и бабушкой.

Димку совсем не пугала эта церемония. Тетя Лена была ему уже хорошо знакома, правда, он не понимал, зачем она вырядилась в такое странное, с его точки зрения, платье – в нем даже медленно переставлять ноги и то было неудобно… Однако странным образом его все-таки притягивала Маша. Димка уже забыл свою мать. Понятие матери в его сознании уже ассоциировалось с бабушкой. Но молодая женщина со светлыми волосами, в мягком платье (а не таком «стоячем», как у тети Лены), да еще с таким приятным запахом, исходящим из сумки, казалась ему гораздо лучше подходившей для того, чтоб называть его мамой. С ней опять же приятней и в школу будет ходить… Короче говоря, семилетний Димка, уже имевший первый опыт влюбленности в детском саду в девочку Настю, по которой он страдал все лето, будучи с нее разлученным, с первого взгляда влюбился в Машу, и теперь, движимый древнейшим инстинктом, изо всех сил крутился возле нее, не зная, как себя проявить, чтобы Маша обратила на него внимание.

Процессия выстроилась перед дверями. В голове у Лены было пусто, ясно и холодно. Валерий, наоборот, все время шутил. Перед ними сочетались браком еще три пары. Сейчас последняя из этих пар проходила положенную церемонию за массивными дверями. Из-за них доносилось монотонное гудение низкого женского голоса и отдельные смешки и хлопанье гостей. Наконец за дверью шум начал стихать. Предшествующая процессия покидала зал через другие двери. Наш командир-распорядитель в последний раз окинул «своих» начальственным оком. Гости стояли торжественные и притихшие, в ожидании главного момента. Но распорядителю вдруг показалось, что не хватает какого-то последнего, окончательного штриха и что для пущей торжественности момента нужно добавить что-то еще. И неожиданно для всех, просто на всякий случай, он наклонился к Димке и потрепал его по макушке.

– А ты, малец, – сказал он очень важно и громко, – если вдруг тебя спросят там, в том зале, хочешь ли ты, чтобы твоей мамой была тетя Лена, – командир вдруг подумал, что это он говорит зря, но отступать уже было некуда, – ты, Димочка, спокойно отвечай, что да, ты этого очень хочешь, и что ты знаешь, что тетя Лена очень хорошая!

Димкина бабушка хотела было заметить, что никто ребенка ни о чем спрашивать не должен, но в этот момент двери стали торжественно отворяться. Димка понял, что настал его звездный час. Он сделал шаг вперед, как будто отвечал хорошо выученный урок перед всем классом, и в наступившей полной тишине громко и четко заявил:

– Если меня спросят, кого я хочу сделать моей мамой, то я лучше скажу, чтобы моей мамой была тетя Мари!

Сразу же, будто в ответ на его слова, откуда-то с потолка на присутствующих обрушился свадебный марш. Жениху и невесте был дан знак входить. Димка получил от бабушки подзатыльник и залился слезами. Валерий взял Лену за руку и сделал шаг вперед. Те гости, которые стояли за ним, также приготовились идти. Но Лена вдруг отняла свою руку и остановилась. Я, которая заранее отошла в сторонку, чтобы не толпиться в числе гостей, видела все до мельчайших подробностей. Лена стояла и, казалось, соображала, как ей следует поступить. Марш закончился так же внезапно, как и начался.

– Ну, проходите же! – теряя терпение, строго сказала дежурная у дверей. Лена с Валерием в этот день были последней парой, и ей не терпелось снять свой костюм и уйти домой. И та дама, которая, собственно, и совершала весь обряд, тоже не выдержала заминки и сделала два шага вперед от своего покрытого красным сукном стола, чтобы лучше видеть. В рядах гостей послышался шепот:

– Леночке плохо!

– Лен, ты чего?! – ужасаясь догадки, спросил Валерий. Лена вдруг быстро подняла вверх обе руки и, путаясь в фате, быстро отцепила от волос свою очаровательную шляпку. И вместе с сумочкой сунула все это свадебное хозяйство оторопевшей Мари.

– Простите! – сказала она и пошла к двери, стараясь держаться прямо в своем невозможно узком в коленях платье. Все застыли, а Маша, смутившись, передала сумочку и шляпку Валериной матери. Дедушка гладил Димку по голове. Валерий стоял, закусив губу, и смотрел Лене вслед. Я боком, боком вышла из зала и побежала за Ленкой. Куда бы она пошла одна в своем платье? Я выхватила из ее рук номерок, чтобы она еще не оставила здесь свой норковый жакет, и попросила охранника найти машину, что, в общем-то, не представляло сложности, так как множество такси дежурило около загса. Следом за мной к выходу тихонько потянулись отдельные сконфуженные гости. Служащая загса тихонько вынесла невостребованные паспорта и отдала командиру-распорядителю коробочки с кольцами. Мы с Ленкой уже ехали в машине к ней домой, причем она за всю дорогу не проронила ни слова. Куда в этот вечер девались Валерий, его командир с женой и Мари, мне до сих пор неизвестно. Димку же бабушка с дедушкой в этот же вечер увезли домой. Ленкина мама, увидев дочь и меня вдвоем, без сопровождения, все поняла. Мы с ней раздели Ленку, напоили успокаивающим лекарством и уложили в кровать, где она проспала беспробудным сном почти двое суток, после чего, ни слова не говоря, поднялась и наступившим утром отправилась на работу. Узкое кружевное платье ее мама спрятала, а потом, уже на следующий год, сожгла у приятельницы на даче.

* * *

Ничего, как вы понимаете, не было удивительного в том, что Валерий и Маша действительно поженились. Но не в этот Машин приезд в Москву, а в следующий. Валерий уехал к месту службы один, а на Новый год к нему в гости приехала Маша. Квартиру Валерию нигде так и не дали, а когда узнали, что он собирается жениться на эмигрантке, просто уволили из армии. Должность его подвели под сокращение, и Валерий остался один на один с совершенно полной свободой. Причем интересно, что новые и старые друзья по службе, зная все личные перипетии его жизни, очень Валерию сочувствовали, но жить к себе не приглашали. Таким образом, им оставалось одно – ехать к его родителям в маленький городок, где жил Димка.

– Мы можем уехать жить в любой город мира, ведь я – гражданка Франции, а ты – мой муж, – сказала ему Маша, когда они в последний вечер лежали на узкой кушетке в его комнатушке в общежитии. Была зима, из окон зверски дуло, и они лежали, накрывшись не только одеялом, но еще и меховой летной курткой Валерия. Лулу, которая очень сдала за последний год, больше не лаяла и целыми днями спала на их постели.

– Я не хочу ехать в Париж, – сказал Валерий. – Что я там буду делать? Язык я не знаю, да и въезд во Францию даже по туристической визе мне запрещен из соображений секретности.

– Но ведь ты же был в Париже?

– В командировке.

И тут Мари осенило:

– Не хочешь во Францию, поедем в Испанию! Там проще получить вид на жительство, если купить маленький бизнес.

Валерий посмотрел на нее:

– Бизнес?

– Ну, да. Какую-нибудь парикмахерскую или мастерскую.

– По пошиву обуви?

– По ремонту машин. Главное, сколько у нас есть денег.

– А у нас их нет вообще.

– Но есть квартира в Париже.

Он приподнялся на локте и посмотрел на Мари.

– Ты готова рискнуть квартирой?

Маша улыбнулась и почесала нос о его плечо.

– Я ведь не одна теперь, а с тобой. Мы рискнем с тобой вместе. А как только заработаем, возьмем к себе твоих родителей и Димку.

Валерий отвернулся и стал смотреть куда-то в сторону. Маша потрясла его, заглянула в глаза:

– Если ты не хочешь, я готова ехать к твоим старикам.

Валерий помолчал немного, потом поцеловал ее и сказал:

– Сделаем, как ты хочешь.

* * *

Я еще не рассказала, что роды у меня прошли хорошо. За неделю до них я все-таки ушла с работы, потому что боялась уже ездить в транспорте. Живот, сначала поднявшийся до грудины и подпиравший так, что невозможно было дышать, теперь опустился. И я стала бояться, как бы из него по дороге чего-нибудь не вывалилось. Это «чего-нибудь» вело себя внутри меня достаточно беспокойно – то упиралось мне в бок коленкой, то толкалось локтем. У меня уже прибыло молоко – всю последнюю неделю я сидела дома среди груды заранее приготовленных памперсов, разбирая детские распашонки, шапочки и ползунки. Весь этот процесс доставлял мне небывалое удовольствие. Тем более что для меня простой в работе грозил быть недолгим. Меня отпускали на месяц. Далее с ребенком обещала сидеть моя мама. Но теперь меня это совершенно не пугало. Я, наоборот, испытывало огромную радость оттого, что снова могу разговаривать с ней спокойно, по-деловому, не раздражаясь. Иногда мне даже хотелось, чтобы она приласкала меня. И она это делала. Меня покинуло чувство одиночества и неприкаянности. Даже моя маленькая комнатушка изменилась и повеселела. С мамой вместе мы повесили в ней новые занавески и лампы, заполнили милыми вещами. Пусть новый человек, который скоро появится на свет, сначала окажется в обстановке радости и любви, а потом уж пройдет весь положенный ему путь. И я была полна решимости помогать во всем этому милому маленькому человечку, появившемуся затем, чтобы вернуть меня к жизни… Я подумала так и вдруг остановилась. Вот в чем ошибка. Я повторила мысли собственной мамы. Этот человек появится вовсе не для меня. Он должен родиться сам по себе, своим рождением не решая чьи-то проблемы, разве только свои.

* * *

Когда я вышла на работу, мы опять стали ежедневно видеться с Леной. Она сильно переживала произошедшее. Нет, не женитьбу Валерия на Маше, а смерть Сержа Валли. Я ничего не могла с ней поделать. Она будто затвердела в своем горе. Кроме работы никуда не хотела идти, разговаривала сквозь зубы. Но я понимала – это в ней не со зла, а от той беды, что на нее свалилась. Мы с ней теперь будто поменялись ролями – глядя на Лену, я узнавала себя. Мне было Лену жаль, но я понимала, что спасти ее может только время. Так и текли наши дни. Мои протекали в ожидании, Ленины же были заморожены и тверды, как пельмени в пачках из супермаркета.

– Тебе потом будет жаль всего этого даром пропущенного времени, – как-то сказала ей я.

– А не о чем жалеть! – И я поняла, что говорила она искренне. Потом как-то еще раз я попыталась вновь начать с ней разговор.

– Послушай, – сказала я, не в силах наблюдать за ее душевной, тягомотной спячкой. – Я, конечно, не могу вернуть к жизни Сержа и не предлагаю тебе влюбиться в кого-нибудь другого, потому что знаю сама, что пока это невозможно и не принесет желаемого результата. Но я знаю, как возвратить те чувства, которые ты переживала, когда встречалась с ним. – Ленка подняла на меня обычно теперь опущенные глаза, и я поняла, что попала в точку. Этот разговор был ей интересен. – Я советую тебе то, что испытала сама.

Она пока молчала и только смотрела на меня страдальчески. Я решила не отступать.

– Ты же училась в университете? Наверняка вы изучали Свана в курсе зарубежной литературы.

– Кого?

– Пруста. Марселя Пруста.

– Не помню.

– Ну, как же! Не может быть, чтобы ты совсем ничего не помнила. Литература – великая вещь. Она учит нас жизни. Дает опыт, который уже пережили другие. Когда я испытала то, о чем хочу тебе сейчас рассказать, я назвала это для себя эффектом Свана. Вспомни, как он возвращается в родной дом. Шорохи, запахи, выщербленная ступенька на лестнице – ощущения возвращают его в утраченное детство, в котором он был влюблен сразу в двух прелестных женщин. Чтобы вернуться в утраченное время, нужно оказаться в той же обстановке. Увидеть те же предметы, услышать те же звуки, ощутить знакомые запахи. И во все это нужно погрузиться снова с головой, прочувствовать ушедшее и понять, что впереди – новая жизнь.

– Что же мне для этого нужно сделать? – недоверчиво спросила Лена.

– Поехать в Париж. Не сейчас. Чуть попозже. Остановиться в той же гостинице. Походить по тем же улицам. Посидеть на скамейке возле Нотр-Дам. – Я подумала и добавила: – Туда приходит один забавный старичок около девяноста лет. Когда ты поедешь, я передам тебе для него русские газеты. Он любит их читать.

Лена покачала головой.

– Я не поеду.

Я посмотрела на нее и опять вспомнила себя.

– Пока, возможно, нет. Но вот увидишь – обязательно придет такое время, когда тебе захочется в Париж – до посинения, до судорог, до крика. Не забудь тогда, передай старику от меня привет и возьми с собой мое бирюзовое пальто. Оно тебе тоже поможет.

– Ты же его так любишь! – сказала Лена.

– Еще неизвестно, смогу ли я его носить после того, как закончу кормить. Думаю, что его обязательно нужно будет отдать тебе по наследству.

Лена долго смотрела на меня, а потом только и сказала:

– Спасибо, Таня. – И я не поняла, оценила она только мою готовность отдать ей пальто или благодарила за всю идею.

* * *

Дальше дни покатились еще быстрее, словно круглые, румяные колобки.

Однажды мы с Леной снова попали в кафе. Меня отпустила проветриться мама.

– Так ты еще не дала имя девочке?

– Нет. Даже записать ее еще не записала. Все некогда. Как запишу, обязательно позову тебя на крестины. Будешь крестной?

– Понимаешь, я уезжаю, – сказала она.

– Куда?

– Ты будешь смеяться, в Париж. Захотелось туда просто до колик.

– Я же тебя предупреждала! – обрадовалась я. – Погоди, принесу тебе мое пальто. Оно у меня уже приготовлено! Очень помогает! – И я Ленке со значением подмигнула.

– Подожди, я не про пальто…

– А про что?

Она замялась.

– Я прочитала про Свана. Занудливая вещь, но что-то в ней есть. – Я молчала, ожидая продолжения. – Вот если бы у тебя родился мальчик…

Я догадалась:

– И ты бы хотела, чтобы я назвала мальчика Сержем?

– Ну что об этом говорить.

Нет, я не хотела, чтобы мой родившийся ребенок нес в своем имени такую огромную смысловую нагрузку.

– Но у меня ведь девочка?

– Катя – прекрасное русское имя! – тут же сказала она.

Я даже возмутилась:

– Ну вот еще! Нечего вешать на других людей свои комплексы. Самой надо от них избавляться!

Лена еще посидела немного.

– Значит, ты думаешь, что я не права?

Я хитренько ей подмигнула:

– Самые лучшие мысли в Париже приходят к человеку, когда он сидит на скамейке под липой, на задах собора Парижской Богоматери. Впрочем… – я подумала, – это ведь тоже мои мысли, мои ощущения. Попробуй все-таки найти в Париже что-то свое, место, куда можно возвратиться, как в родной дом.

– А у меня есть такое место! – сказала Лена и вдруг первый раз почти за целый год на меня победно посмотрела. И в этом ее взгляде отчетливо читалась та, прежняя Лена.

– Где же оно? – Я не хотела ее подначивать, мне было просто интересно.

– Оно называется площадь Побед.

– Очень символично, – вдруг горячо сказала я.

– Я еще не знаю, как мне его самой отыскать, но я непременно его найду. Я приду туда ночью.

– Не очень-то по ночам там разгуливай! – с ворчливыми материнскими нотками в голосе сказала я. Но Лена меня не слышала. Глаза ее были широко открыты и устремлены внутрь себя.

– Это такая маленькая круглая площадь. Брусчатая мостовая. Посредине всадник. Кругом дома. И в них освещенные даже ночью окна. – Она приложила руки к груди. – Поверишь, Танька, я все бы отдала, только бы жить на этой площади!

Я посмотрела на Лену внимательно и вдруг поняла, что все для нее уже решено.

– Ты с ума сошла! Как ты там будешь жить? Без денег, одна!

Она улыбнулась и сказала:

– Как-нибудь устроюсь. Прощай!

Я поняла, что она возвращаться не собирается. Я обняла ее.

– Помни, что у тебя в Москве есть по крайней мере я.

– И мама! – добавила она. – Как только я там где-нибудь устроюсь, сразу же ее заберу.

– Переходишь на нелегальное положение! – улыбнулась я.

– Танька, я медленно умираю. Может, там будет лучше?

– Ну, съезди и посмотри.

Перед тем как уехать окончательно, она все-таки зашла ко мне домой.

– Танька, ты можешь орать, но я ему все-таки позвонила.

– Кому? – Я подумала, что это она как-нибудь виртуально звонила Сержу Валли. А что – я-то ведь посылала еще недавно к небу молитвы.

– Твоему Михаэлю.

– Как? – Я просто не знала, что ей сказать.

– Ну так. Обнаружила телефон в карманчике дорожной сумки.

– Что же ты ему сказала? – Я абсолютно не знала, радоваться мне или нет.

– Да все сказала, как есть. Он от тебя, оказывается, до сих пор звонка ждал. Счастливая ты, Танька!

На прощание я все-таки сунула ей в руки сверток с бирюзовым пальто.

Эпилог

Мы живем с Михаэлем и нашей дочкой в Москве. Миша, так я называю своего мужа, оказался на редкость приятным, спокойным и очень порядочным человеком. Уже второй год подряд мы гостим летом у его родственников в Германии, и оба его дядьки души не чают в нашей прелестной девочке. Я работаю, Миша тоже. Мои родители с удовольствием помогают нам растить нашу дочку.

Маша и Валерий действительно уехали жить в Испанию. Чем они там зарабатывают на жизнь, мне неизвестно. Но как-то через Лену, которая обитает в Париже одна, по линии какой-то благотворительной организации, до нас просочились сведения, что Валерий очень изменился, у них с Мари родились еще двое детей. А Димка и родители Валерия живут вместе с ними одной большой семьей.

Жизнь продолжается. И когда мне почему-либо становится трудно, я прошу Михаэля свозить меня в Париж, посидеть вместе с ним на скамейке у Нотр-Дам. Он обещает, но у нас все как-то это не получается. Да и говорю я об этом скорее понарошку. Просто шутя.

Примечания

1

Sorti – выход (фр.).

Content

Ирина Степановская
На скамейке возле Нотр-Дам

Часть первая В Париж!

1

2

Часть вторая Возле Нотр-Дам

Часть третья Победитель и проигравший

Часть предпоследняя В Москве

Часть последняя В воздухе

Эпилог

Примечания