Ирина Степановская

Женись на мне (сборник)

Из Петербурга в Москву

«Красная стрела» стояла в сиреневых майских сумерках на крытом перроне Московского вокзала, фигурально выражаясь, «на всех парах». Проводницы в аккуратных костюмчиках заканчивали проверять билеты у запоздалых пассажиров и уже готовились войти в вагоны и встать в дверях, развернув желтые флажки. «В Москву, в Москву!» – дрожал от нетерпения блестящими боками огромный состав, и Петербург с его туманными набережными и Адмиралтейской иглой уже готовился отойти в прошлое.

– Лида, у нас кто сегодня? Опять Боярский? – спросила у проводницы, проверяющей билеты в вагоне СВ, ее напарница.

– Нет. Боярского что-то нет. Зверева едет. – На моложавом еще лице блондинки с кудряшками, в форменной пилотке с эмблемой крылышек в колесе не отразилось ничего, кроме равнодушия.

– Елена Зверева? Одна? Или с мужем? – зашлась от любопытства молоденькая напарница-проводница. – Такая же красивая, как на фотографиях? А одета как? Я ее живьем никогда не видала!

– Да почем я знаю, я и не разглядывала. Билет предъявил провожающий. Она прошла. Он занес в вагон вещи да вышел. Вот и все.

Поезд тронулся так плавно, что только по начавшим удаляться старинным фонарям можно было заметить медленное движение. Редкие провожающие потянулись в обратную сторону. Вскоре вокзал остался позади, проводницы подняли подножки, закрыли двери и пошли по своим делам. Пассажиры разошлись по купе, за окнами быстро стемнело, поезд выбрался из города и резво покатился по бескрайней равнине, а где-то далеко на севере, за Петербургом, разливалась молоком белая ночь. Елена Зверева, известная артистка, повесила на плечики светлое пальто, отделанное прелестным легким мехом, небрежно бросила на столик женский журнал, на первой странице обложки которого красовалась она сама в вечернем платье, и приготовила билет для проверки.

«Куда же мне деть цветы? – задумалась она, рассеянно глядя на большой букет кремовых роз в розовой гофрированной упаковке. – До завтра в вагоне не доживут. Надо было после спектакля передарить их этой старой актрисе, пенсионерке. Ей было бы приятно, а мне все равно. В следующий раз так и сделаю, а сейчас надо попросить проводницу поставить их в вазу». В ожидании она устало откинулась на спинку дивана и, рассеянно перелистывая страницы журнала, нашла в нем собственное интервью. «Как научиться любить себя» – так назывался раздел журнала, в котором оно было напечатано.

«Я считаю нужным себя беречь…» – прочитала она первую строчку и подумала: «Написано правильно, но получилось как-то уж очень прямолинейно…»

Дверь открылась, вошла проводница за билетом.

– Чаю желаете? – спросила она, не глядя на Звереву, присела и стала вкладывать протянутый ей билет в специальный карман служебной матерчатой сумочки. Что-то в наклоне ее головы, в россыпи белокурых кудрей под пилоткой показалось Елене знакомым.

«Откуда я могу знать эту проводницу? Ерунда какая-то!» – подумала Зверева и сказала:

– Чаю я не хочу. А вот не принесете ли вы мне какой-нибудь сосуд для букета? – И отработанным театральным жестом светской красавицы она показала на розы. Проводница оценила на глаз толщину букета и со словами «Сейчас посмотрю» вышла из купе. И снова Зверевой показалось, что она ее уже где-то видела. «Ну подумаешь, может быть, ехала сюда с ней же», – решила она и, выкинув проводницу из головы, стала вспоминать прошедший спектакль и то, как она забыла произнести какую-то незначительную фразу, но этого, к счастью, никто не заметил. Правда, ее партнер посмотрел на нее пристально, но ничего не сказал. Не стал, наверное, связываться, а то она могла бы пожаловаться мужу.

«Скорей бы уж она принесла какой-нибудь горшок! Снять бы макияж да в постель. Уж очень устала!» Елена стала расставлять на столике баночки с косметикой. Куда бы она ни ехала, где бы ни находилась, забота о лице была у нее делом первой необходимости.

Все-таки лучше французских кремов еще никто ничего не придумал! Елена заботливо осмотрела содержимое баночки. «Алексей в июне поедет в Париж, надо составить ему список, а то до осени не хватит», – мелькнула мысль. Тут же ее мысленному взору предстала плешивая голова, глубокие складки на лбу, хитрые глазки в сетке мелких морщин, тонкий рот, растянутый в обаятельной на первый взгляд, а на самом деле хищной улыбке, открывающей миру два ряда белоснежных искусственных зубов – современное чудо стоматологического искусства. Это был Алексей Александрович, ее муж, ее педагог, ее продюсер, ее режиссер. Впрочем, режиссер он был не только ее. Приходилось держать ухо востро, чтобы какая-нибудь еще более молоденькая и хорошенькая актрисочка не перебежала Елене дорогу. Алексей Александрович хоть и был старше ее на тридцать лет, но молоденькими актрисочками до сих пор не гнушался. А поскольку он любил показывать сам, что именно и как надо делать на сцене, то его мягкие, белые, но все еще цепкие и сильные руки частенько прохаживались по их молодым телам. Елена, как женщина умная, глаза на эти шалости закрывала. К тому же Алексей Александрович был тоже очень умен, молодую свою жену ценил и некие грани приличия переходить себе не позволял. И очень любил их сына, Алексея-младшего, как его все называли. Алеше пока было всего одиннадцать, но вот уже скоро год, как он пребывал с доверенным членом их семьи в Англии.

– Как ни скучаю я об Алеше, но хочу, чтобы он с малолетства усвоил все привычки цивилизованного человека, – говорил Алексей Александрович. – Что поделать, у меня спектакли, у жены спектакли… Чем он здесь будет без родителей с теткой болтаться, пусть лучше привыкает жить за границей да язык учит. Черт его знает, чем все может кончиться в этой стране, – бархатным, хорошо поставленным голосом говорил он гостям, фривольно покачиваясь на подлокотнике кресла, в котором сидела жена. А Елена смотрела сбоку на его очень круглый живот, на его двойной подбородок и думала: ну и что же, что он уже в возрасте? Зато он умен, зато всегда ласков с ней, зато он дает ей роли и дарит драгоценности, наконец. Не говоря уже о продюсировании. А его жизненному опыту может позавидовать любой мужчина. А ее задача не допустить конкуренции. Что ж, такова судьба театральных жен… От Чехова до Мейерхольда, и далее везде…

Проводница все не шла. Елена слышала, как она вернулась с билетами в свое купе, потом стала разносить чай. Ну и бог с ней, с этой проводницей, да и с букетом. Не последний букет в ее жизни. Тонкие пальцы Елены привычно выдавливали содержимое из тюбиков, легко и бережно вбивали мягкий крем в кожу. Елена почувствовала, что голодна. Что ж, баночка йогурта и ржаной хлебец были наготове в специальном мешочке. На столе стояла бутылка минеральной воды «Эвиан». Елена чуть прикусила хлебец и запила водой. С годами она приучила себя есть медленно, тщательно пережевывая любой продукт. «Через пятнадцать минут после первого укуса, – так говорил ее врач-диетолог, – начинается процесс пищеварения, и аппетит тогда ослабевает. Главное – не слопать все, что есть на столе, сразу. А то непременно захочется добавки». Рассеянный взгляд Елены упал на строчку в журнале.

«Я люблю себя, – прочитала она в своем интервью, – и поэтому мне кажется теперь вкусной самая простая и полезная пища. Та пища, которую я ни за что не стала бы есть раньше, в детстве, когда мама с уговорами запихивала в меня ложку за ложкой овсяную кашу».

Да уж, в молодости такое не съешь, усмехнулась Елена. В восемнадцать лет хочется колбасы, мяса, сарделек. И самое главное, не откладываются эти сардельки ни на талии, ни на бедрах. Не то что теперь, когда тебе уже за тридцать. Она вздохнула и критично посмотрела на свою фотографию в журнале как бы со стороны. Нет, придраться не к чему. Хороша! Лицо, грудь и плечи в декольтированном платье выше всяких похвал! Недаром статья называется «Я у себя одна!». Елена опять усмехнулась.

А было время!.. Как они с Лидкой, тогдашней подружкой, соседкой по парте, будучи десятиклассницами, первый раз поехали без родителей на зимние каникулы в Петербург. Как они хохотали тогда до упаду на полках в плацкартном вагоне оттого, что ночью вдруг ни с того ни с сего на станции Бологое обе проснулись, сдуру вышли на ночной зимний перрон проветриться и, промерзнув в пурге на зимнем ветру, зверски проголодались! И, не обращая внимания на недовольные вздохи толстой тетеньки на соседней полке, шурша газетами, разворачивали бутерброды и лупили скорлупу с вареных яиц. И заливались беззвучным хохотом, давясь и толкая от щенячьего восторга друг друга, запихивали в жадные молодые рты эту, по нынешним понятиям, очень вредную еду. И зачинщицей этого безобразия была, конечно, Лидка. Она, Леночка Зверева, всегда была более спокойной, более сосредоточенной. А Лидка была сорвиголова. Где теперь носит ее белокурую голову? Она же и была зачинщицей той поездки зимой в Ленинград. У Лидки в этом городе жила какая-то престарелая родственница, как Лидка говорила, настоящая Пиковая дама. Да… После того обжорства в вагоне они еще долго болтали, не могли уснуть.

– Ой, у меня что-то в ухе стрельнуло! – запищала под конец тогда Лидка.

– Так зачем же мы с тобой, как две идиотки, без шапок стояли на станции на платформе? – Точно. Так она Лидке тогда и сказала. «Как две идиотки!» А Лидка ей ответила соответственно. Лидка тогда сказала, вспомнила Елена дословно:

– Я хотела посмотреть, не едет ли в соседнем вагоне граф Вронский!

Граф Вронский! Подумать только! Господи, конечно, две идиотки! Откуда они теперь, Вронские! В лучшем случае выйдут покурить какие-нибудь запоздалые пьянчуги из вагона-ресторана. А то и вовсе бог знает кто.

Елена с сожалением посмотрела на букет. Головки у роз уже чуть примялись. Она вздохнула. «А Лидкина родственница точно была Пиковая дама, – вспомнила она почему-то. – Такая же старая, едкая и скрипучая».

Елена аккуратно соскребла со стенок баночки йогурт, доела хлебец и вдруг мысленно ахнула. Да ведь это же Лидка! Проводница, которая проверяла билеты и у которой она попросила вазу для цветов, не кто иная, как Лидка! Конечно! Вот кого напомнили ей этот характерный поворот головы и светлые кудряшки под пилоткой! Это точно она! А что же, разве Лидка ее не узнала? Почему же не поздоровалась, ни о чем не спросила? Постеснялась, наверное…

Елена решительно встала, взялась за ручку двери. «Нет, я пойду сама, я спрошу у нее, неужели я так изменилась, что она не хочет меня знать?» Она потянула дверь и вышла в коридор. Ночной сквозняк веселился в проходе, холодил воздух, вздувал занавески. Было пусто, стучали колеса. Верхний свет был притушен, в вагоне царил полумрак.

«Что же, я так и зайду? Спрошу: отчего ты меня не узнала? А может, Лидка уже легла спать? Нет, это глупо! – решила Елена. – Я лучше сначала просто пройду мимо, посмотрю, что она делает!»

Елена схватилась за поручень и направилась в начало вагона. Дверь купе проводников была приоткрыта, две проводницы, Лида и та, другая, ее напарница, сидели за столом и мирно ужинали. «Колбаса с хлебом и чай, – заметила Лена. – Нехорошо отвлекать. Пусть поедят». Она сделала вид, что отправилась помыть руки.

– Ну, Ванька твой что, учится? – расспрашивала за столом Лиду вторая проводница. – Нравится ему?

– Нравится-то нравится… – отвечала та с такой сердечной, такой мягкой улыбкой, что сразу было ясно – речь могла идти только о Лидкином сыне. – Да глупый еще. Вот приехала утром – смотрю, хромает. Что такое? А он опять портянками ноги в кровь стер. Пятнадцать лет парню, а все никак не научится правильно портянки наматывать! Дома-то все в кроссовках!

– А трудно в Нахимовское училище поступить? – допытывалась соседка. – Может, и моего туда?

– Да что ты, – снисходительно и со скрытой гордостью ответила Лида. – Это его моя тетка устроила, Пиковая дама. Ей уж скоро сто лет будет, она родилась еще при царе, связи у нее старые были, вот она и помогла. А просто так туда поступить невозможно! Я в Питере сначала иду к Ваньке, а потом сразу к ней – полы помыть, за продуктами сходить. Особенно зимой, чтобы она не упала. А то упадет еще, ногу сломает…

– Ой, смотри! – громко зашептала ей соседка и головой замотала на дверь. – Это же Зверева прошла!

– Слушай, я совсем позабыла, – поднесла Лида руку ко лбу, – отнеси ей этот вазон для цветов! Она просила.

Напарница цепко схватила пластмассовый сосуд, стилизованный под греческую вазу, и умчалась в коридор. Через минуту она вернулась с вытаращенными глазами.

– Какой костюм у нее, Лида! Какая сумочка, и сама… какая она красавица! Лицо массировала, когда я пришла! Вежливая, спасибо мне сказала!

– Да, дай бог тетке здоровья, – продолжала Лида о своем и отрезала себе еще кусок колбасы, положила на хлеб. – Ванечка-то сам захотел в Нахимовское. У нас в Москве ему ничего не поймать. Ему и заниматься-то, по большому счету, негде было. В нашей хрущевской двушке нас и так полон дом. Муж постоянно дома, да мама, да дочка-сорвиголова подрастает. Но ничего, бывает и хуже!

– А ты говорила, – оторвала наконец взгляд от двери и стала прихлебывать чай из стакана соседка, – у вас раньше квартира была хорошая на Котельнической набережной.

– Да, была. При папе, – подтвердила Лида. – Папа занимал хорошую должность. А когда заболел, мы квартиру продали, искали деньги на операцию. Но папа все равно умер, а потом муж на машине разбился. Еще две операции на позвоночнике. И мы еще раз тогда поменялись. Теперь уже на хрущевку. Но я не жалею. У него теперь хотя бы руки работают, и он по дому в коляске ездит. Мастерит помаленьку. То полочку сделает, то табуретку починит. А заказов у него никаких нет, теперь в «Икее» можно купить все, что хочешь. Он все мечтает компьютер освоить, да ведь его еще сначала надо купить. До травмы-то он профессиональным спортсменом был. Специальность у него – тренер по баскетболу. Но ничего! Главное, что он не пьет! А живем помаленьку, – улыбнулась Лида и придвинула соседке еще один бутерброд. – Ты не стесняйся, ешь! Ешь! Ночью знаешь как хочется есть! Я без этого уснуть не могу! Особенно если до Бологого не поем, все! Считай, ночь насмарку!

– Ох уж это Бологое! – вздохнула напарница. – Если бы не оно, так до самой Твери бы без остановок! Можно хоть выспаться!

– Ну что ты! – улыбнулась ей Лидка, и туго закрученные ее кудряшки, казалось, сами собой встрепенулись и зазвенели. – Я, когда выхожу в Бологом, всегда смотрю, не идет ли по платформе некто мужского рода в высокой фуражке, в старинном плаще с пелериной, не заглядывает ли в окна.

– Это что, призрак? – испуганно приоткрыла рот ее собеседница.

– Сама ты призрак! – засмеялась Лидка. – Граф Вронский!

– А кто это?

– Ой, как не стыдно! Ты «Анну Каренину» не читала? – удивилась Лидка.

– Когда читать-то? – обиженно поджала губы напарница. – В училище не проходили, а дома отчим пьяный ругается. Не больно и почитаешь…

– Ну ладно тебе. Я понимаю! – И Лидка ласково погладила ее по руке. – Я, когда школьницей была, все время мечтала: вот бы его встретить!

– Кого?

– Вронского.

– Ну и встретила?

– А как же! – Тугие Лидкины кудряшки опять горделиво звякнули, и все ее лицо озарилось чудесной улыбкой. – Как раз однажды в Бологом и встретила. Я уже студенткой второго курса была. Летом после каникул домой возвращалась. Как раз в Петербурге у тетки и гостила. А он из вагона-ресторана вышел свежим воздухом подышать. Они с командой там очередную победу отмечали. Через два месяца поженились. С тех пор с ним и живем.

Елена Зверева в раздумье смотрела на себя в зеркало. «Нет, не пойду! – решила она. – Войду, что скажу? Здравствуй, Лида, как поживаешь? Неудобно расспрашивать. Почему она работает проводницей? Образование у нее было филологическое, кажется. Правда, она замуж рано вышла и исчезла из виду. Но зачем-то она ко мне один раз приходила. Вот только никак не припомню зачем. Ах да, она просила денег. Кто-то у нее заболел. Нужна была операция. А мне как раз нужна была новая шуба. Мы тогда только начали встречаться с Алексеем Александровичем, и я должна была закрепить его интерес ко мне. Я была такая хорошенькая! А вот надеть мне было нечего совершенно. Да, шуба была просто необходима. А у Лидки квартира была превосходная, и отец какой-то большой начальник. Вполне она могла обойтись без моих денег…»

Крем уже полностью впитался в кожу, Елена перестала массировать лицо и задрала голову. Вот черт! Опять начал провисать подбородок. Срочно нужно идти к косметологу. Если не поможет лифтинг из плаценты, придется делать операцию. Как трудно быть актрисой! Операцию делать страшно, но надо! Придется выбрать время, когда Алексей будет за границей. Не нужно, чтобы он видел ее распухшей от синяков. И сына придется заслать куда-нибудь отдыхать. Все равно, когда они вместе, часто не понимают друг друга. А в последнее время он просто начал хамить… Никого не слушает, кроме отца. Да, это все издержки профессии… Елена забралась под одеяло и закрыла глаза, пытаясь отогнать неприятные мысли. «Я должна отдохнуть, чтобы утром выглядеть хорошо», – внушала она себе. Но сон не шел.

«Небось сидят они там, в своем закутке, попивают чаек и обсуждают, какая у артистов царская жизнь! – Елена с раздражением повернулась на бок, забыв, что от этого может помяться лицо. – А тут живешь в вечной гонке! Попробуй только на месяц потеряй форму! Сразу затопчут!» И так все злословят, что она так себе актриса, игрушка, придаток к мужу. И еще эта новая артисточка, инженю, прыщавая интриганка, все время лезет в глаза на каждой репетиции. То на колени к режиссеру вспрыгнет, то ему зад для щипка подставит. Якобы так требует ее роль! Теперь надо еще этим забивать голову, соображать, какой сделать хитрый ход, чтобы этой наглой девки не было в театре больше в помине! Сколько забот, сколько тревоги! А они там сидят спокойно, на ночь колбасу трескают!

Елена снова перевернулась на спину, откинулась на подушку, стала мысленно прокручивать в голове виды столиц мира, где ей приходилось бывать. «Да, красота, – подумала она и вздохнула. – В тренажерный зал опять сегодня не попала. Завтра, значит, должна заниматься по крайней мере в полтора раза больше. Как неохота, а надо работать. Для себя, для любимой, не для постороннего дяди!»

Колеса мерно стучали, площади и соборы чужих столиц слились в одну пеструю расплывчатую картину, и Елена незаметно уснула тревожным сном. Ей снился очередной спектакль, партнер, подававший ей реплики невпопад, и она сама, как пень, вдруг застывшая на сцене, в одночасье забывшая все слова.

В служебном купе разметалась во сне Лидкина товарка, вздрагивая всем телом и поводя руками. Ей снилось, что пьяный отчим не пускает ее домой и зачем-то изрезал ножницами ее самое лучшее платье. А Лида убирала остатки еды со стола и так и этак прикидывала, как сэкономить еще несколько сотен, чтобы купить сыну новые кроссовки, а дочке брюки с заниженной талией и кружевной топ с узким воротником. В Бологом она, как всегда, вышла посмотреть, не сядут ли к ней пассажиры, но в их дорогой вагон там практически никто никогда не садился. И Лидка в который раз поблагодарила судьбу за то, что смогла устроиться на эту работу, чтобы почаще видеться с сыном, а заодно и мужу дать возможность почувствовать себя ответственным за хозяйство. Конечно, трудно было в короткие промежутки отдыха притащить домой килограммы еды, все перестирать, перемыть и переделать, но по-другому жить нельзя – надо терпеть и радоваться, что еще не все так плохо. Сын учится, девочка подрастает, муж вроде не пьет, и старенькая мама пока ходит самостоятельно.

Утро в Москве выдалось не пасмурное, но какое-то пыльное, серое. Елена встала заранее, оделась, умылась, привела в порядок лицо. Когда она выглянула в коридор, проводница со светлыми кудряшками как раз пылесосила ковровую дорожку. Елена села в своем купе на диван, но дверь закрывать не стала. Когда пылесос поравнялся с ее дверью, она вышла в коридор, ухватилась рукой за поручень. Проводница поправляла ковер, Елена ей мешала, та выпрямилась, посмотрела пассажирке в глаза.

– Вы не могли бы на минутку зайти в купе?

– Здравствуй, Лида! Не узнаешь? – сказала Елена и тоже посмотрела прямо в глаза бывшей подруге.

– Узнаю, Лена. Как не узнать! Но все-таки зайди в купе, ты мне мешаешь.

Елена послушалась, присела на диван, задрала ноги. Лида невозмутимо продвинулась дальше, привычно орудуя резиновым хоботом пылесоса.

– Я хотела спросить тебя… – начала Елена, но сделала паузу. – Ты вернешь мне билет? Он нужен мне для отчетности.

– Верну обязательно! – заверила Лида и покатила пылесос к следующему купе.

Лена откинулась на сиденье и закрыла глаза.

– Чай, кофе, свежие булочки! Извините, а можно у вас автограф? – В проеме двери возникла другая, молодая проводница с тележкой на колесиках и ручкой в руках. Елена открыла глаза, огляделась. На глаза попался женский журнал. Аккуратно расписавшись в углу собственной фотографии, помещенной на первой обложке, она протянула журнал проводнице. – Ой! – в восхищении пискнула та и прижала журнал к самому сердцу. Елена снисходительно, но приветливо улыбнулась, а проводнице показалось, что глаза у нее как-то по-особенному блеснули. От чая, кофе и булочек, разогретых в микроволновке, Елена, естественно, отказалась.

Когда поезд наконец втянулся на Ленинградский вокзал, она, уже готовая к выходу, стояла в проходе в светлых мехах, с элегантной дорожной сумкой и привядшим букетом роз и смотрела в окно. Встречающих было мало, и поэтому она сразу увидела внушительную и всем известную фигуру Алексея Александровича, нежно подавшего ей руку и загрохотавшего баритоном так, что отдельные ноты залетали в самую высь под своды стеклянной крыши вокзала. Молоденькая проводница, провожавшая пассажиров, восхищенно смотрела им вслед. Она заметила, что Елена Зверева, уходя, обернулась и посмотрела вокруг себя, будто кого-то искала. Непосвященному могло бы показаться, что вежливая актриса ищет взглядом другую проводницу, чтобы попрощаться и с ней, но на самом деле Елена Зверева, будто примеряя на себя совсем другую роль, обернулась в поисках высокой мужской фигуры в старинном военном плаще, с горящим любовью взглядом. Но поскольку никакой похожей фигуры поблизости не оказалось, а все более или менее приличные мужчины торопились прочь по своим делам, Елена затаенно вздохнула, подставила мужу щеку для поцелуя и стала слушать его не лишенный остроумия рассказ о театральных делах.

«Да и зачем они нужны, эти Вронские? – подумала она между делом. – С ними так много хлопот!»

А проводницы в это время сортировали грязную посуду и коробки, оставшиеся от завтрака.

– Вот это жизнь, Лидка! Вот это жизнь! – вдруг сказала, блестя глазами, та, что помоложе, и показала на журнал с автографом, лежавший на полке. – Конечно, надо смолоду уметь себя беречь, лелеять и холить! Как Зверева пишет!

– А она, случайно, не написала, – ответила Лида, – удавалось ли себя холить первой жене этого ее теперешнего, знаменитого и богатого, мужа? В то время, когда они по молодости лет скитались с детишками по подвалам и коммуналкам, работали за зарплату, колготки детские и пододеяльники стирали в корыте?

– Теперь время другое, – заметила молодая. – «Я у себя одна»!

– Конечно, конечно, – ответила Лида. – Иди по купе, снимай грязное белье.

И когда проводница ушла, Лида выпрямилась, тоже отчего-то заблестевшими глазами посмотрела в окно и вспомнила своего молодого мужа-баскетболиста. Как он впервые после повторной операции смог наконец сесть на больничной койке, уткнулся большой головой в ее хрупкое плечо, неуверенно поднял руку, погладил ее крутые кудряшки и хриплым голосом прошептал:

– Лида, ты у меня одна!

И как она припала к нему на грудь, заплакала и сквозь слезы сказала:

– Все будет хорошо, дорогой! Вот увидишь, все будет хорошо!

Апрель 2002 года

Время Девы

Все дело было в ботинках. Именно из-за них я обратила на Него внимание в первый раз. Мой муж, наш ребенок и я сидели в шесть часов утра на холодной скамье зала ожидания аэропорта Внуково и ждали посадку на рейс в Сочи. Муж читал газету и время от времени принимался ворчать, что из-за меня мы приехали в отсыревший от ночного дождя аэропорт ни свет ни заря. Я говорила, что куда как лучше нервничать на шоссе в пробке. Бежать, разбрызгивая грязь, через мокрую и скользкую от луж площадь с тяжеленными сумками под угрозой опоздать на регистрацию. Я говорила, что мне жаль, что прическа у меня не растрепана, глаза не размазаны, а, наоборот, выгляжу я, несмотря на столь ранний час, вполне прилично. Муж саркастически улыбался. Наш мальчик разглядывал комиксы.

И тут я увидела Его обувь. Не серенькие или бежевые ботинки с рынка, которые покупает себе мой муж и в которых ходит подавляющее большинство мужчин нашей страны. А настоящие кожаные, благородного вишневого оттенка мокасины с бахромой, золотистой подошвой и сложным узором из дырочек. Подошву я разглядела, потому что прямо передо мной одна Его нога в шикарном мокасине была положена на другую и слегка покачивалась в такт мурлыканью барственного баритона.

Не поднимая глаз, я повела ими вправо и влево. С одной стороны рядом с вишневыми мокасинами, припадая одна к другой, уютно расположились аккуратные белые босоножки, а с другой – небрежно, под тупым углом разбросались маленькие зеленые шлепанцы. Я отчего-то вздохнула. И после этого подняла глаза.

Да, они сидели втроем, так же, как мы, на скамейке. Он тоже, скучая, читал газету. Вернее, мой муж читал, а Он лениво просматривал, одной рукой обнимая жену, а другой – девочку. Девочка, привалясь на его плечо, отправляла в рот чипсы. Видимо, ей с утра, так же, как и мне, ничего не хотелось есть. На нас они не смотрели.

– Спорим, – сказала я мужу, – та семья, что напротив, тоже летит в Сочи.

Он сказал, не отрываясь от газеты:

– Ну и что?

– Ничего.

Мой муж проглатывал все издания без разбору, кроме женских и медицинских. Он зарывался в них всем нутром. Он искал в них подстрочный смысл, будто от этого зависела его смерть или жизнь. А я работала в медицинском издании. Разумеется, в том, которое он никогда не читал.

Наконец объявили посадку. Прозрачная пелена дождя над взлетно-посадочной полосой сменилась холодной испариной. Пассажиры надели на себя кто что мог. Будь мой ребенок в шлепанцах, я закутала бы ему ноги хоть полотенцем. Родители девочки сохраняли спокойствие.

Я посмотрела на мать. Она выглядела победно. Блондинка типично американского вида. Голубые глаза, короткий вздернутый нос, стрижка, майка без рукавов и светлые шорты в обтяжку – все соответствовало образу веселой, спортивной представительницы Соединенных Штатов, каких часто показывают в боевиках и фильмах про инопланетных пришельцев. Девочка была вся в нее.

Он был совсем другого типа. В очках в золотой оправе. С хорошо намеченной лысиной. Но не с такой, бугристой и некрасивой, зажатой между висков, которую униженно прикрывают чудом оставшимися редкими прядями. Его лысина была вальяжна, она была надушена и вставлена в раму ухоженного темно-русого пуха. Она свидетельствовала по меньшей мере о респектабельности.

Его жена и дочь не ежились от промозглого холода. Они стояли около самого трапа, он их обнимал. Он позаботился, чтобы они вошли в самолет в числе первых.

– Ты готов был меня сожрать, что я потратила двести рублей на частника, чтобы не тащиться в такую рань на метро. – Я сказала это мужу, как только мы опустились в кресла. Очевидно, бес зависти дернул меня за язык.

– Если бы ты работала не в своей богадельне, а в престижном журнале, – ответил мой муж, – то мы могли бы себе это позволить. Но у тебя доходы другие.

– А при чем тут вообще я? – Игла сама опустилась на заезженную пластинку. – Ты участвуешь в реконструкции своего завода вот уже десять лет…

– У тебя есть претензии? – Муж резко захлопнул прочитанную газету. – Если бы мы полагались на тебя, то не уехали бы никуда дальше тещиной дачи!

– У некоторых жены вообще не работают, однако отдыхать ездят на Тенерифе.

Ребенок самостоятельно пристегнул ремни и продолжал в сотый раз просматривать комиксы. Он был привычен к таким перепалкам.

– Как ты могла заметить, тот так поразивший твое воображение самец, – ядовито продолжил муж, испытывающий презрение ко всем лысым, так как сам был еще вполне волосат, – тоже везет свою семью в Сочи, а не на Канары!

Самолет стал выруливать, и я закрыла глаза.

После набора высоты я распаковала бутерброды с сыром и термос. Тройка наискосок от нас пила пиво и сок, мурлыкала и обнималась. Мой муж читал уже третью газету. Мне стало жаль своего сына. Я обняла его и прижала к себе. Он слегка отстранился. Я еле сдержалась, чтоб не заплакать.

Сразу видно, что для того человека его семья – все. А для моего мужа семья – это завод. А мы – по остаточному принципу. И как бы ни пыталась я его повернуть лицом к себе или ребенку, исподволь и впрямую, намеками или криком, – все было с одинаковым результатом:

– Я не могу подводить мужиков!

– А меня подводить можешь?

Для «мокасин» никакого завода не существовало. Сразу было видно: он для них – они для него.

Муж отверг бутерброд пренебрежительным: «Не хочу!»

Я положила бутерброд на салфетку. В принципе я понимала, почему Джоди Фостер родила ребенка не от мужчины, а от банка данных. Сейчас мне захотелось сообщить об этом мужу. Я и донесла это до него. Просто как факт. Не привязывая свое замечание к бутерброду.

– Я бы, может быть, тоже родил от банка данных, – ответил муж, – да у мужчин этот процесс не идет!

– Значит, больше цени женщин! – сказала я. Но он уже захрапел. И открыл глаза, когда мы уже пролетели над морем и опустились в раю, где прямо в аэропорту шелестели веерами пальмы и загорелые дочерна женщины предлагали всем уезжающим за десятку полные картонки багровых роз.

На выходе мне было не до чужих мокасин. Надо было схватить багаж, отбиться от толпы предлагающих услуги, найти дешевого частника и устроиться в санатории. Но, выходя из самолета, я видела, что Та женщина оглянулась. Хотела ли она взглянуть на меня или просто проверить, не забыла ли что из вещей, было непонятно. Но ее взгляд я отметила.

Отпуск пролетел, как один день. Нам было лень продолжать свои вялые перебранки, поэтому оба молчали. Купались по десять раз в день. Ели мороженое, пили вино. Ребенок был счастлив. Неотвратимо приближался отъезд. Прогноз погоды развеивал все надежды. Опять на носу осень, дожди, а вместе с ними – мой очередной день рождения. Конец августа – время Девы, каковой я являюсь до мозга костей.

На посадку я шла с еще мокрыми и солеными волосами. И вдруг снова увидела Ту семью. Сразу вспомнила. Кожаные мокасины, зеленые шлепанцы и белые босоножки. Девочка держала корзинку с персиками. Санаторный срок одинаков для всех. Я улыбнулась им, как родным. Он не видел меня в упор, ни тогда, ни сейчас. Она посмотрела и отвернулась. Меня для них просто не существовало. Они были в себе. Опять были самодостаточны. Видимо, такими они были всегда.

«Внуковские авиалинии» хоть не кормили, но летали, не отклоняясь от расписания. Мужчины снова читали газеты. Но я подсмотрела – один раз курносая «американка» заглянула через плечо мужа в газетный лист и зевнула. Он покровительственно похлопал ее по щеке. И тут же ее взгляд упал на меня. «Ну что ты пялишься!» – ясно выражало ее лицо. Я смутилась и стала смотреть в окно. Через два часа мы опять были в Москве, и потекла по-прежнему моя жизнь. Будни в редакции, небольшие командировки, заботы дома. Та семья в самолете не давала мне покоя. Как удалось достичь такой гармонии отношений? Специально они над этим работали или получилось все просто так?

Разгадка явилась сама собой. Я снова увидела своего Героя. Возле метро, на Юго-Западе. Я возвращалась с редакционного задания. Уже наступило бабье лето, светило солнце, было около трех. Беспорядочная толпа суетилась, жужжа, у киосков. Шла бойкая торговля перцем и баклажанами. В музыкальном ларьке отбивала ритм испанская гитара. Она призывала отказаться от изготовления баклажанной икры и упасть в любовь. Fall in love, как говорят англичане.

В этот раз я сначала увидела его лицо. А потом перевела взгляд на ноги. Чтобы точно узнать и не ошибиться. Кожаные мокасины были на месте. Выше – джинсы, еще выше – трикотажная кофта, в руке красная роза в саркофаге прозрачного целлофана, на лице очки. «Американки» поблизости не было. Он держал за руку девушку, выглядевшую как топ-модель. Он что-то говорил ей и тянулся к ее щеке губами. Она презрительно кривила лицо. Жена была блондинка. Эта – как вороново крыло. Черноглазая, очень смуглая, с выщипанными бровями и алым ртом. Дрожащая и породистая, как лошадь Вронского по кличке Фру-Фру. Она холодно улыбалась. Он на чем-то настаивал. Она картинным движением опустила цветок в урну. Мой герой оскорбился. Она рассмеялась и ушла. Видимо, ей он не был нужен. Но мне он был просто необходим. Я хотела с ним познакомиться. Испанская гитара все набирала темп и бешено стучала в ушах. Я стояла как вкопанная, не в силах оторвать глаз. Он повернулся и, опустив плечи, пошел. Я побежала за ним. Обогнала его и толкнула плечом.

«Заметь же меня, заметь! – кричало ему мое сердце. – Я скажу тебе много прекрасных слов, я возьму тебя за руку, я утешу!»

В толчее он посмотрел мне в глаза и прошел. Он меня опять не заметил.

«А зачем он мне нужен? – думала я, пока ехала семь остановок домой. – Чтобы упасть в любовь? Я уже падала. Несколько раз. Получала шишки. Еще отделывалась легко. Когда упала последний раз – вышла замуж, родился сын, была счастлива. Какое-то время. Теперь имею завод».

Муж пришел ночью, в двенадцать часов.

– Где ты был?

– На заводе!

– Ну-ну!

Не снимая ботинок, не моя рук, муж кинулся к телефону.

– Лексеич! – орал он диким голосом в трубку, не обращая внимания на поздний час. – Нам дали денег! Нам дали! Теперь мы пойдем вперед!

Я сняла трубку второго аппарата. На другом конце провода так же победно в ответ орал Лексеич. Я повязала голову полотенцем. Плевать.

Раз он не видел меня, стоявшую только что перед ним с новой стрижкой и в дорогом макияже, раз он не видел ребенка, сонно поднявшего голову от подушки, раз в глазах у него был только его завод, проекты, кредиты, смета, почему бы мне тогда не упасть в любовь? Какая разница, с кем изменять? У «американки» соперница – горделивая Фру-Фру, у меня – толстый Лексеич? У одних в соперниках – банк, у других – косметическая фирма. Если не с тобой, то какая разница, с кем? Изменить – это, может, спастись? Отыскать выход от скуки, от равнодушия, от злости, от лени. Значит, пусть блаженны будут такие измены, которые посылают на время – любовь, на время – разрядку, на время – отмщение.

Утро наступило волшебное. Поздний август в Москве – время Девы. Арбузы, как ленивые полосатые коты, грудами заперты в сетчатых вольерах. Ароматные желтые дыни греются на солнце впереди них на специальных прилавках. Дыни – товар дорогой, штучный. Их выбирают любовно, кладут в сетку, подвешивают на гвоздики в кладовке, и они источают там свой аромат вплоть до Нового года. Я люблю дыни. Дыня, как женщина: чем бережнее обращаешься – тем дольше пахнет. Позднее лето – прекрасный возраст. Сбор урожая. Здоровое осмысливание жизни.

У меня было новое задание. Ехать надо было на Юго-Запад.

– Народу осточертели колдуны, гомеопатические средства и пищевые добавки! – напутствовал меня шеф. – Нам нужен материал о настоящем ученом. – Он протянул мне адрес, фамилию, звание. Интуиция подсказала, что герой моего очерка – Он. Доказать это или опровергнуть можно было только практически. Я торопиться не стала.

Меня любят интервьюируемые. Я никогда не спрашиваю их, что они предпочитают на завтрак. Я пошла в медицинскую библиотеку и подняла его диссертацию и статьи.

Их было не так уж много. Но, посмотрев все, я поняла – он в своей области спец. Не мыльный пузырь. На моего Героя ссылались достаточно часто. В нашей стране и за рубежом. Я размышляла. Позвонила ему. Задала вопросы. Он сказал, что обязательно должен посмотреть, что я написала. Это входило в мой план. Предложения складывались сами. Статья обещала быть и проблемной, и познавательной. Вечером после ужина я сказала:

– Я написала потрясающую статью.

Конечно, я должна была бы знать, что именно в этот момент начнутся ежевечерние новости. Я просто не думала, что предпочтение будет так явно не в мою пользу.

– Поздравляю, – безразлично ответил мне муж и устремил взор на голубой экран.

Я положила статью в папку и отнесла в туалет. Там на специальной полочке лежали старые журналы, правила дорожного движения и даже орфографический словарь, чтобы каждый мог выбрать, чем ему поразвлечься в минуты интимного уединения.

Через некоторое время муж вышел из укромного уголка и сказал:

– В туалете на потолке паутина. Чуть не упала мне на голову. Надо там протереть.

Я надела очки и пошла посмотрела. Моя рукопись оставалась нетронутой. Ни странички не было загнуто или изъято. Что можно делать в туалете, запрокинув голову? В груди заерзала ненависть. Если б не сын, я бы сдерживаться не стала.

Я бы многое могла вспомнить. Про не завинчивающийся целый год кран, про сломанный магнитофон и т. д. НО сын на кухне пил чай, и я молча сняла паутину. Ночью муж пытался подкатиться ко мне. Я приложила много усилий, чтобы не дать себя разбудить.

Наконец настал день моей встречи с Героем. Мурлыкающий баритон в трубке еще не знал, кого ему предстоит лицезреть во второй половине дня.

– Дай мне ключи от машины! – попросила я мужа, договорившись об интервью.

– Женщина за рулем… – многозначительно посмотрел на меня он. – Эй! Ты куда?

До него дошло. Он раскрыл глаза и увидел – я в Платье. В этот день я надела узкое черное, туфли на каблуках и матовые колготки. Если бы он не был так слеп, он давно должен был бы заинтересоваться наличием на мне этого платья.

– Раз подвергаешь женщин дискриминации – не твое дело! – ответила я и пошла к лифту. Я была готова упасть в любовь.

– Феминистка!

Я только хмыкнула и нажала на кнопку.

Мой Герой ожидал меня в кабинете. Никакой горечи по поводу любовных переживаний не было заметно на его лице. Он был спокоен, упитан. Если бы я не встретила его тогда у метро, мне и в голову не пришло бы, что у него был роман. Солидный мужчина, прекрасный семьянин. Но когда он подал мне руку, будто прожектор включился в его глазах.

Он разглядывал меня так, что я думала – вспомнил! Ну не мог же он совершенно не заметить меня, симпатичную, умную. Мы ведь встречались не раз! Однако нет. Он посмотрел на меня и начал читать статью, которую я приготовила и подала в аккуратненькой папке. Я протянула ему экземпляр, пролежавший ночь в моем туалете.

«Недаром его жена на меня зыркала, – думала я, вспоминая «американку». – Видимо, знает о его слабости. Даже если не знает, то чувствует… Но достойна всяческой похвалы – партию свою ведет тонко. Оберегает гнездо. А он, скорее всего, был искренен. Оба раза. Лев, кормящий свое семейство, не прочь поохотиться за молоденькой газелью. Газель убежала, инстинкт охоты остался».

– А вы умница! – сказал он. – Хорошо пишете. – Он одобрил текст в самых лестных для меня выражениях. Он пролил бальзам на мою душу. – Вы мне кого-то сильно напоминаете… – задумчиво сказал он, не зная, видимо, как лучше ко мне подступиться. – Мы могли бы обсудить наше интервью вечером где-нибудь в уютном месте… – Он вопросительно посмотрел на меня.

Конечно, он все еще очень мне нравился.

Я к нему шла. Через холод «Внуковских авиалиний», через обиды своей личной жизни. Я хотела почувствовать то тепло, которое он источал для «своих». Я хотела наконец попасть в поле зрения его глаз, до сих пор скрытых от меня стеклами очков с золотыми дужками. Я очень нуждалась в друге. В сильном мужчине, который помог бы мне обрести себя как лучшую в мире женщину, а не как вечную няньку, кухарку, сиделку по уходу и воспитательницу. Мне не нужна была его постель, мне было нужно, чтобы кто-нибудь взял меня в кольцо своих рук и сказал, что поможет. И если ради этого мне нужно было бы упасть в любовь, я была готова.

Он ждал моего ответа. И с моих губ уже готово было сорваться слово. Выдох, легкий шум моего согласия. Но зазвонил телефон. Он взял трубку, и его брови взлетели вверх.

– Это вас, – произнес он с неудовольствием и протянул трубку.

Звонил мой муж. Голос его был напряжен и настойчив.

– Мне сказали в редакции, что ты здесь… – начал он. Я молчала. – Так я хотел тебе сказать, – продолжал муж, – чтобы ты не сдавала статью.

– Почему? – удивилась я.

– Там есть две грамматические ошибки, – пояснил он, – причем на одной строке. Я сейчас заеду за тобой, и если текст у тебя, то я покажу.

– Хорошо, – выдохнула я это самое слово согласия, но относилось оно уже не к чужому мужчине, а к моему собственному. В трубке заныли гудки. И я, представьте, обрадовалась. Тому, что он все-таки прочитал, что почувствовал что-то, что позвонил и дал понять, что я ему нужна. Конечно, я не должна была обольщаться. Я знала, что вслед за короткой вспышкой внимания снова последуют прежние будни, но человека, дозвонившегося мне сюда и сейчас, я уже не могла обмануть. Я смотрела на моего Героя. Он был близко, напротив. Он взял меня за руку. Мое сердце ему уже не принадлежало. Но рука была теплая, сильная. Она поднималась от моей кисти к запястью и ползла выше и выше. Его пальцы гладили мою кожу, и казалось, что он вбирает меня в себя, будто спрут. Я стала задыхаться от его обволакивающего мягкого запаха и объятий. Я будто физически ощутила, как моя энергия переходит к нему, я собой почти не владела.

«Ну уж нет, пусть будет лучше завод», – подумала я и толкнула ногой стол так, чтобы уронить ручку. Извинения позволили мне отсесть подальше. Я наблюдала. Его глаза погасли. Будто выключили прожектор, заманивающий меня внутрь, в опасную, таинственную пещеру. Я увидела, что кожа у него в красноватых пятнах, а на носу бугорок, что-то вроде прыща. Смешно, но сегодня на нем мокасин уже не было. Я убедилась, когда поднимала ручку, на нем были новые черные ботинки.

Я поняла: все то, что за бортом моего собственного круга, – суета сует. Спасать себя надо самой. Гнезда не вьют поздним августом. Потому что уйдет время Девы. В глупом романе не спрятаться от одиночества. И я не буду тратить время на моего Героя. На человека-спрута, уже имеющего гнездо, но вбирающего в свой круг Дев, как мой муж вбирает в себя свой завод.

Я займусь собой. Своей внешностью и карьерой. Куплю новые туфли и прочитаю массу нечитаных книг. Пойду на массаж и в бассейн. В общем, сделаюсь человеком. Опять, как до той поры, когда некогда стройный и добрый мужчина подошел ко мне на песчаном балтийском пляже и сказал, что никогда еще не встречал такой замечательной девушки. И стоит ли реконструкция его завода стольких хлопот. А пока… Пока я подошла к своему Герою, вопросительно смотрящему на меня и размышляющему, соглашусь я или не соглашусь. Подошла очень близко, сняла с его поднявшегося ко мне лица очки и крепко поцеловала. Не боясь больше упасть в любовь.

Он здорово удивился.

– Не думайте обо мне плохо, я сделаю хорошую статью! Вам понравится! – сказала я после поцелуя, собрала свои шмотки и спокойно ушла. Я была уверена – за порогом меня ждали. Перед дверью я оглянулась. Он смотрел на меня так, будто изо всех сил хотел вспомнить, где же он все-таки меня видел.

Август 2000 года

День рождения

В этот день девчонки из отдела социально-бытовых проблем привели в газету психолога-француза. Психолог был с именем, старенький, лысенький, худощавый. Говорил он так, что переводчица еле успевала переводить: захлебывался словами, глаза его блестели, маленькие сухие ручки в старческих пятнах с тщательно подпиленными ноготками летали в воздухе. Тем не менее его энтузиазм собрал массу слушателей. Подтянулась к группе заинтересованных полная дама из отдела культуры, прибежала в мотоциклетном шлеме девочка, которой только-только поручили писать о спорте. Даже ужасно худая и злющая незамужняя грымза, отвечающая за кулинарные рецепты и советы домохозяйкам, и та вышла из-за своего стола и подошла послушать. Действительно, слушать было о чем. Секс во Франции перестал быть первостатейной темой. Психолог говорил о любви.

Тема была затасканна и одновременно бессмертна. Вера сидела немного в стороне у окна и вела в газете постоянную рубрику экономических новостей. Громкая речь француза, сбивчивый, невнятный перевод пришедшей с ним длинноногой девушки, на которую он взирал с восторгом, отвлекали Веру от дела. Вероятно, кто-то французу сказал, что в России сексу нет места, и поэтому речь его была посвящена исключительно любви романтической. Начал он, во всяком случае, от Петрарки, который, по его словам, пребывая в возрасте девяти лет, умудрился встретить Лауру, многодетную мать семейства, проходившую по Понте-Веккио в окружении всех своих детей. И платонически влюбился в нее на всю оставшуюся жизнь, что, вероятно, очень раздражало мужа госпожи Лауры, если он об этом доподлинно знал. Кроме того, Петрарка еще посвящал ей неприличные стихи, которые называл сонетами. Вера это слушала-слушала, оставив на время свою колонку, а потом, разозлившись, вышла в коридор покурить.

– Елки зеленые! – громко сказала она, обращаясь к портрету Пола Маккартни, украшавшему большой настенный календарь, висевший в холле. – Мужчина – это тот, кто вечно хочет секса. Нет секса – нет мужчины. Об этом еще Хемингуэй писал, не считая воплей всех без исключения сегодняшних газет и журналов.

Пол Маккартни вежливо, как и подобает настоящему англичанину, улыбнулся ей с портрета неопределенной улыбкой. Взгляд Веры упал ниже его лица, на цифры текущего месяца, и воспоминание о том, какой сегодня был день, словно молотком стукнуло Веру по голове. Сегодня как раз был день рождения ее троюродной тетки Лиды.

– Батюшки мои! – воскликнула Вера и нащупала в кармане свой сотовый телефон. – Ей же сегодня исполнилось шестьдесят лет! Круглая дата! Я обязательно должна съездить ее поздравить!

Положение осложнялось тем, что тетка Лида жила за городом. Частично из-за этого Верины родители тетку и не любили. Собственно, она-то как раз их родственницей и не была. Маминым троюродным братом был теткин муж, умерший уже лет двадцать назад.

– Это она способствовала тому, что он начал пить, – говорила Верина мама. – Федя был человеком мягким, интеллигентным, противостоять ей не мог. Пьянство для него было скрытой формой протеста! Зачем только он на этой Лидке женился! Привез ее в Москву откуда-то из деревни… Один ее темперамент что стоил! Как начнет хохотать во всю глотку и дрыгать ногами, хоть святых выноси! И квартиру его прекрасную она профукала!

При упоминании о квартире Верина мама всегда скорбно поджимала губы. Еще бы, прекрасную квартиру в центре Москвы после смерти мужа тетка умудрилась променять на старую дачу какого-то композитора, и даже не в элитном дачном поселке в двух шагах от Москвы, а на задворках области, по дороге на Ярославль, откуда на электричке надо было пилить чуть не два часа.

– Поэтому и Ниночка жизнь свою не могла устроить! – пожимала плечами мама. – Кого же она там, на этих задворках, могла найти? Что с того, что природа там изумительная? На природе можно найти или пьяных, или маньяков. А женихов надо искать в институтах, в офисах, в ресторанах. Кто же Ниночку из института поехал бы на электричке в такую даль провожать? Теперь таких героев уж нет. Время не то, герои перевелись.

И правда, Ниночка, окончив институт, замуж так и не вышла. Немного поработала у себя в поселке на какой-то фабрике, а потом, когда фабрику закрыли, стала преподавать математику в местной школе. Ее зарплата, да эпизодические частные уроки, да пенсия матери, вот был и весь их бюджет. Старый большой дом теперь требовал ремонта, и Ниночка с матерью иногда с осени до весны пускали в лишнюю комнату квартирантов. В основном молдаван, приезжающих в Москву и Подмосковье на заработки.

– Разве можно сейчас кого-то пускать в дом? – поджимала губы Верина мама. – Прежде чем слесарю из домоуправления дверь открыть, десять раз сомневаешься. А тут пустить на постоянное жительство совершенно чужих людей! – И она долго укоризненно покачивала хорошо уложенной головой.

– Да что у нас брать-то? Старое пианино, что ли, что еще от композитора осталось? – громко хохотала в телефонную трубку тетка Лида. – А зарплату мы тут же проедаем, у нас и денег-то наличных в доме никогда не бывает. Мы с Нинкой, как в войну, все деньги на запасы тратим. Крупа, макароны да мыло – вот и все богатство. У нас в доме брать нечего, но зато и голова об этом не болит! – Тетка Лида была женщиной крупной, здоровой, налитой и намекала на постоянно страдающую головными болями хрупкую мужнину родню. И Ниночка тоже внешностью и характером пошла в отца, матери не возражала, к жизни своей относилась спокойно, никогда не жаловалась, и никто не знал, счастлива она или нет.

Не знала об этом и Вера. Но тетку свою троюродную и сестру Ниночку Вера любила. Впрочем, какая уж Ниночка была ей сестра, так, седьмая вода на киселе, скорее подруга. Ниночка была ее, Веры, старше и часто ее опекала. Особенно в студенческие годы, когда Вера с целой компанией своих приятелей в любой момент могла нагрянуть к тетке на дачу и пировать там, беситься и развлекаться по нескольку дней, Ниночка не давала ей переступить известные грани. Родители Верины про эти разгульные набеги с выпивкой и закуской не знали, Вера просила тетку не говорить, и та свято держала слово. Неизвестно, было ли самой тетке приятно оказаться в шумном кругу веселящейся молодежи, или она думала выдать Ниночку замуж за кого-нибудь из Вериных знакомых, только тетка всегда радушно принимала у себя Веру и ее гостей. Никогда не ругалась за вытоптанные грядки, а если кто-либо из молодых людей перебирал спиртного, тетка от души над ним хохотала и уводила голубчика спать. Зато наутро так над ним едко иронизировала, что проштрафившемуся становилось неудобно и он больше не повторял такого безобразия.

Но это все было давно. Уже и Вера успела выйти замуж, развестись, выйти замуж снова, родить ребенка и вырастить его до семи лет. Уже и тетка Лида успела состариться, оставить работу медсестры в местной поликлинике, начала прибаливать и грядки полола без прежнего энтузиазма. А Ниночка так и оставалась девушкой без возраста, с серыми глазами, маленьким ртом и огромной копной волнистых русых волос, которые она старомодно укладывала в прическу.

– Несовременная она у меня какая-то, – жаловалась часто тетка Лида на дочь Вере. – Ты бы хоть повлияла на нее! Постригла бы помоднее, губки бы ей накрасила! Я ей с пенсии лифчик купила с поролоновыми накладками, чтобы фигура была поинтереснее, так она спасибо сказала, губки поджала, а потом тихонько накладки в печку выкинула. Я утром-то печку топить стала – накладки-то и нашла. Постирала их после печки-то да прибрала пока, может, одумается.

Вот такие у Веры были сестра и тетка.

Вера сказала в редакции, что поехала на задание, матери позвонила, попросила забрать внука из школы и оставить его у себя, пока муж не вернется с работы. Мужу, Димке, позвонила и сказала, что в доме полно еды – и сыр, и колбаса, и пельмени – и что она на электричке едет на дачу, на день рождения к тетке, и обратно доберется сама. И после всех этих переговоров Вера достала из шкафа хорошенькую светлую норковую шубку, которую муж подарил ей в прошлом году, обула на ноги коротенькие бежевые сапожки на каблуках и с сомнением подумала, выдержат ли они деревенскую мартовскую распутицу. День рождения у тетки приходился аккурат на годовщину покушения на императора Александра Второго, то бишь на второе марта.

«Плевать, – сказала себе Вера. – Домой переодеваться ехать некогда. Развалятся – новые куплю. Тетка важнее». И она побежала в супермаркет за фруктами, вином и дорогой колбасой.

В Москве снег уже давно стаял. Снегоуборочные машины для вида еще разметывали грязь с главных улиц. Во дворах автовладельцы освобождали от смерзлых комков гаражи-ракушки и выпускали свои автомобильные чада наружу подышать свежим воздухом. На бульварах на черных ветках лип висели капли растаявшего льда, а за городом в лесу еще вовсю лежал крупитчатый белый снег.

«Красота-то какая!» – вдохнула полной грудью чистого воздуха Вера, выйдя на платформу из электрички. С полными вкусной снеди сумками в руках, поскальзываясь на каблуках на заледенелой еще платформе, она кое-как медленно спустилась по ступенькам и огляделась. Цивилизация докатилась и до этого отдаленного уголка. Раньше на небольшой станционной площади красовалась только одинокая бочка с квасом да пара бабулек в пуховых платках топтались с вязаными варежками на продажу. Теперь же здесь было все, что душе угодно. И будка с колбасами местного изготовления, и обшитое вагонкой кафе, местный очаг культуры, и даже ларек с чахлыми гвоздиками, который, правда, был закрыт, а на борту его красовалась надпись – «Уехала за товаром». Здесь же на площади стояли в ряд маршрутки. Одна из них была готова отвезти желающих в местный заповедник – усадьбу знаменитого мецената, и зазывала-водитель окинул Веру призывным взглядом. Но объемистые сумки в ее руках подсказали ему, что эта женщина не нацелена на посещение музейных красот, и он только пробормотал, что скоро владельцем усадьбы станет другой меценат, и уж тогда фиг там что кто-нибудь увидит. Вера выбрала другую маршрутку. Она должна была ее довезти почти до самого теткиного дома.

– Вон там! – показала Вера подбородком, так как руки были заняты кульками, на серый забор, за которым высились две мохнатые красавицы ели. Маршрутка вильнула в разъезженной колее и затормозила.

– Гип-гип ура! Я снова, снова с вами! – закричала Вера и вывалилась с сумками в глубокий влажный мартовский снег. Калитка в заборе была приоткрыта. – Не запираетесь? – закричала Вера и вошла во двор. И ахнула. Двор было не узнать. Обычно плохо почищенный, зимой он был весь завален снегом, и только две узкие протоптанные тропинки вели одна к воротам, а другая в глубину двора к деревянному туалету. Снег был везде – и на крыше самого дома, и на заборе, и на зеленых лапах мохнатых елей. Деревянная беседка посреди двора, в которой летними вечерами пили чай, зимой бывала занесена по самую крышу. Эркер с огромным полукруглым окном обычно утопал в снежном сугробе. Ни кустов смородины, ни малины, ни шиповника не было видно. Кругом разливалась белая пустыня. Торчали на задах двора только голые кроны нескольких яблонь, да била на ветру в окно кухни до пояса занесенная сирень. Теперь же дорожка от дома к воротам была аккуратно расчищена во всю ширину, и на голубом снегу еще виднелись следы деревянной лопаты. По сторонам дорожки были наметены аккуратные, ровные сугробы, и через равные промежутки в них были воткнуты толстые желтые свечки, сверху прикрытые от снега и ветра обрезанными пластиковыми бутылками. В изумлении Вера остановилась и, выпустив сумки, внимательно поглядела: свечи были оплавлены, значит, по вечерам во дворе устраивали роскошное, волшебное освещение. Клумба возле эркерного окна тоже была разметена, и на ней красовался задорный, нисколько не осевший с Нового года, искусно сделанный Дед Мороз. Был он с окладистой снежной бородой, с палкой, покрашен малиновой краской, а опушка на шубе и шапке искусно вырезана каким-то инструментом так, что, казалось, была сделана из снежного меха. Даже небольшой эллипсовидный куст можжевельника, умилявший Веру голубоватыми нежными шишечками, обычно и летом еле видимый среди высокой некошеной травы, теперь элегантно возвышался посреди снежного поля и был украшен разноцветными флажками и небьющимися блестящими игрушками на манер елки.

Дверь в дом тоже была не заперта.

– С днем рождения! – громко пропела Вера, прошла через чисто прибранную прихожую и вошла в кухню.

Тетка Лида, наряженная в платье с крахмальным кружевным воротником, чистила вареную картошку в мундире, а Ниночка, такая же, как всегда, только уже в очках, нарезала салат. И было так тепло, так уютно в их небольшой зимней кухоньке, что Вера грохнула сумки на пол и счастливо засмеялась.

– Гостей принимаете?

– Приехала все-таки! – с любовью посмотрела на нее тетка, и глаза ее, темные, круглые, засветились весельем в четкой сетке морщин. Ниночка, улыбаясь, обняла ее, освободила от шубки, сапожек, принесла тапочки. И Вера, согретая теплом, уютом, радушным приемом, притащила сумки, уселась в кухне на табуретку и с удовольствием стала освобождать их.

– Какой стол у нас будет роскошный! – качала от удовольствия головой тетка, наблюдая за появляющимися на белый свет деликатесами.

– А кстати, – спросила Вера, – кто это у вас тут такой порядок навел? Неужели сами?

– Да прямо – сами! – сказала тетка. – У меня здоровье уже совсем не то, что раньше. А Нинка все в школе, вон и зрение уже испортила над тетрадками! Ей вовсе некогда.

– А кто же тогда?

– Да вон жених ее, – сказала тетка. – Квартирант.

Вера изумленно посмотрела на них.

– Мама все шутит, – миролюбиво пояснила Ниночка. – Никакой он не жених. Но парень хороший, работящий. Из Молдавии. Работает в поселке электриком, а у нас снимает комнату на втором этаже.

– А лет-то ему сколько? – спросила Вера, просто так, чтобы поддержать разговор.

– Лет двадцать пять.

– А тебе?

– Посчитай, – улыбнулась Ниночка.

Вера засмеялась. Ей самой было тридцать четыре, а Ниночка была старше ее на четыре года, вот и выходило, что они уже обе старушки. Вера подпрыгнула, подлетела, закружила Ниночку, сжала в объятиях.

– Мы с тобой еще о-го-го! Просто девочки! Нам никто нашего возраста не даст!

– Тебе-то, Верка, точно! – сказала тетка Лида. – У тебя и стрижка молодежная, коротенькая, перьями выкрашенная. А белый цвет всегда молодит. И похудела ты, это тебе к лицу. А Нинка моя и в двадцать была точно такая же, как сейчас.

– Да и вы, тетя Лида, кровь с молоком! – посмотрела на нее Вера. – Как были хохотушка да насмешница, так и остались.

– Вот не пойму я, девчонки, – сказала Лида, расправляя на груди кружева, – почему у одних девок женихов всегда полон дом, а другие ни внешностью, ни характером, ни умом не обижены, а весь век свой одни сидят!

– Мама! – укоризненно посмотрела на мать Ниночка. – Не надо опять все сначала! Не садись на заезженного конька!

– А я не просто так сажусь, а с намеком!

– Не садись, а то конек понести может! – Ниночка взяла со стола полную салатницу и понесла на стол, в комнату. Вскоре оттуда донесся стук ножей, вилок, тарелок. Ниночка накрывала на стол.

– Что это вы загадками говорите? – удивленно посмотрела на тетку Вера.

– Да уж загадки мои белыми нитками шиты! – сказала ей тетка. – Как только ты появилась, я сразу подумала: все, отобьет Верка у моей дочери последнего жениха!

– Да бог с вами, я замужем! – изумилась Вера. – О каком женихе-то вы говорите, об этом молодом парне, что ли? Да зачем с ним вообще связываться? Неужели у Ниночки с ним роман?

– Роман! Романов у нее отродясь не было. А влюбилась она в него, как на грех, сильно.

– Ну, влюбилась, и прекрасно. А я тут при чем?

– Пока ни при чем. Да овечкой-то не прикидывайся. Я ведь тебя, Верка, знаю! Ты человек опасный.

– Тетя Лида, вы какую-то ерунду говорите, не обижайтесь! У меня с мужем все хорошо, ребенок растет. Зачем мне нужен какой-то посторонний парень? – И Вера укоризненно затрясла головой.

– Ну, он посторонний, пока ты его не видела. А увидишь, так ахнешь! Парень красавец, каких на свете мало. И неглупый. Но глаза… Какие у него глаза! Насквозь прожигает!

– Да ну вас! – Вера встала и хотела идти помогать Ниночке.

– Нет, ты постой! – Тетка взяла ее за руку. – Вот ты мне скажи, отчего свет так глупо устроен? Ведь Нинка моя и умница, и красавица! Ты только посмотри, какие у нее прекрасные волосы, и глаза, и руки! А всю жизнь никого нет. Я умру, останется одна-одинешенька! А за тобой, Верка, всю жизнь парни табуном ходят, а ты их еще и разбираешь – этот не такой да тот нехороший. Да не сердись, я ведь любя говорю. Я тебя люблю и всегда Нинке в пример ставлю. Говорю ей, посмотри, как надо себя держать с мужиками! Ведь хоть стрижечка у тебя и модненькая, но волос на голове – кот наплакал, и росточком ты не вышла – маленькая. И глазки у тебя – просто глаза, а у моей Нинки – глазищи, и все равно, нет у нее личного счастья и быть не может.

– Ну почему вы так говорите?.. – смутилась Вера. – Я тоже симпатичная, и образование у меня хорошее…

– Про образование ты молчи! Не в образовании дело! У Нинки тоже образование, а толку мало.

– Так мне уехать, что ли? – спросила Вера.

Она не понимала, отчего весь этот разговор, чепуха какая-то, но в глубине души не могла не признать, что все, что говорила тетка Лида, было правдой. Ниночка было красавицей, а она, Вера, объективно говоря, симпатичная, и не больше. Но Ниночкину красоту надо было рассматривать под микроскопом, разбирая отдельно, вот какие у нее прекрасные волосы, глаза, губы, ногти. А Верина миловидность сразу била в глаза – вроде ничего особенного, а все парни в компаниях ухаживали за ней. Конечно, маленькая блондинка, которая не лезет в карман за словом. И со своей небольшой высоты так может взглядом пригвоздить, что у парня и язык отсохнет.

– Зато меня все сразу норовят в постель затащить. Мне поговорить хочется, а приходится отбиваться, тоже нелегко! – сказала Вера, и было непонятно, шутит она или говорит серьезно. – Но если у вас тут такая любовь, я могу уехать, чтоб никому не мешать, – повторила она.

– Ну, не вздумай! – сказала ей тетка. – Я ведь тебя, племянница, тоже люблю! Да и столько ты всего вкусного натащила! Разве же это по-христиански – тебя несолоно хлебавши домой отправить! А уж с парнем с этим как получится, поглядим. – И тетка притянула к себе Веру и сочно ее расцеловала.

– Да где же он? Вы любопытство мое разожгли. Так и хочется посмотреть на писаного красавчика! – ухмыльнулась Вера, а сама подумала: «Да, жизнь отшельническая сводит с ума. Ну ладно Ниночка, она всегда была натура романтическая. А вот чтобы тетка так сбрендила, этого я уж никак не ожидала».

– Придет, сама увидишь! – только и сказала тетка.

И вот уселись за стол. Картошечка с огорода дымилась в расписной миске. Огурчики теткиного соления радовали глаз совершенством формы и размера, да прилипшим сбоку смородиновым листом, да белыми раковинками чеснока. Маринованные грибки одним своим видом вызывали слюну, а нарезанные Ниночкой ровно и тонко темные кружки копченой колбасы с мелкими жемчужинами нежного жира подразумевали только один вариант дальнейших действий – немедленно налить рюмку чистейшей холодной водки и сразу же закусить! Вера обвела глазами всю площадь круглого стола – с вазочкой красной икры, с блюдом розовой свежайшей ветчины, с овальной селедочницей, в которой плавала в винном соусе селедка под белыми кольцами лука, посмотрела на край стола, откуда испускала ароматный пар курица с черносливом – фирменное теткино блюдо, и закричала:

– Все! Не могу больше терпеть, сейчас умру! С днем рождения, тетенька Лидочка, дорогая!

Лида разлила запотевшую водку, девушки со звоном стукнули бочками своих рюмок с двух сторон о ее тонкий стакан с принесенным компотом (тетка теперь не могла пить спиртное из-за давления), и в этот момент в комнате широко распахнулась дверь. Девушки одновременно повернули головы, посмотрели. Ниночкино лицо медленно залилось краской нежности, а у Веры отпала челюсть от удивления. В комнату вошел стройный, высокий, черноглазый и чернобровый красавец в рубашке и галстуке, с букетом багровых роз. Все когда-либо ранее виденные Верой наяву и в кино красавцы рядом с ним не стояли.

«Вот это да! Тетка говорила не зря! В его сторону смотреть мне не надо. Солнце настолько яркое, что может ослепить», – подумала Вера и медленно сомкнула челюсти. Аппетит у нее пропал как-то сам собой. Тетка искоса лукаво на нее посмотрела и предложила картошечки.

– Да, есть на что посмотреть, – еле слышно прошептала, чуть нагнувшись к ней, Вера и, не дожидаясь остальных, допила свою рюмку водки.

А Ниночка расцвела. Она взяла из рук парня розы, будто не мать, а она была именинницей, усадила гостя за стол, положила ему полную тарелку разных вкусных вещей, налила ему рюмку. Он поблагодарил ее по-домашнему, как привычно благодарит жену за заботу, за вкусный обед усталый отец семейства, чуть помолчал и поднялся, чтобы сказать тост. И Вера отметила с хваткой профессионального журналиста ритмичность, четкость и внятную простоту его речи, твердость и хорошую форму руки, высоко поднявшей заздравную чашу, спокойный и в то же время мягкий, устойчивый баритон.

«Ну, парень хоть куда!» – подумала Вера и не поднимала от тарелки глаз, пока тетка сама не обратилась к ней:

– А это моя племянница! Журналистка! – Тетка смотрела на Веру темными, с хитрецой, кругленькими глазами. И вдруг начала расхваливать ее статьи, вспоминать, как веселились они тут с Ниночкой в молодые студенческие годы, рассказывать, как за Верой ухлестывали кавалеры. Ниночка молчала, подкладывала парню на тарелку лучшие куски, и, даже когда она смотрела не на парня, всего лишь перед собой, во взгляде ее ясно читалась любовь.

«Зачем тетка это рассказывает? – думала Вера. – Ведь я же сказала, что рта не раскрою, буду молчать. Ясно как божий день, что я не хочу мешать Ниночке».

И она действительно молчала. Ниночка постепенно развеселилась, и к чаю разговор принял самое непринужденное, шутливое направление. То самое, когда простая просьба подлить чаю или подложить варенья вызывает вдруг ни с того ни с сего новые взрывы смеха и шуток. Причем тетка то и дело подливала масла в огонь, подначивала их квартиранта и дочь, намекала на их «чувствительные» отношения. Ниночка раскраснелась от удовольствия, расслабилась, распушила волосы, сняла очки и действительно превратилась в домашнюю, очаровательную мать небольшого дружного семейства. После чая все вместе пели романсы, и сквозь милые женские голоса пробивался приятный, мягкий выговор парня. Вера подпевала, улыбалась и в то же время присматривалась, прислушивалась к происходящему.

«Ну и к чему тетка клонит? – думала она. – К чему этот роман поведет? Неужели тетка хочет, чтобы этот красавчик женился на Ниночке? Или тетке позарез нужен наследник? Да, жаль, у них наследства-то никакого нет. Как они ребенка-то будут растить?» От этих мыслей вид у Веры был грустный.

– Вы чем-то расстроены? – спросил квартирант, когда настало время убирать со стола и Ниночка с матерью понесли посуду обратно на кухню.

– Нет-нет, – быстро сказала Вера и схватилась за грязные чашки, стоявшие стопочкой, чтобы не оставаться с квартирантом наедине.

– Отдохните, я сам помогу хозяйкам, – сказал парень и потянулся к этим же чашкам. И Вера почувствовала, как сверху ее пальцев спокойно и нежно легла его сильная тонкая рука.

«Это случайность!» – сказала она себе, молча подняла чашки и понесла их на кухню. Ниночка наливала воду в тазик для мытья посуды и, увидев парня, спокойно, по-домашнему дала ему какое-то поручение. Тетка ушла посмотреть баню. Парились в ней днем, до прихода Веры, а теперь там надо было прибраться и нагреть воду для вечернего мытья.

– Каторга какая с этой баней после московской квартиры со всеми удобствами! – сказала Ниночке Вера.

– Мама привыкла жить на природе, в городе ей душно и тесно, – ответила та.

– А ты? Так и будешь здесь жить до конца своих дней?

– Что сбудется, что не сбудется – кто его знает, – сказала Ниночка и поправила свои запотевшие старомодные очки.

– Пойду покурю и буду собираться домой. Уже поздно. – Вера вышла в прихожую и стала собирать свои сумки. Там, «в сенцах», как называла тетка прихожую, на обшитых вагонкой стенах прикреплены были полки, на которых стояли разнокалиберные банки с соленьями. Здесь же висели связки сушеных грибов. Под лестницей, что вела на второй этаж, аккуратно развешаны были березовые веники для парной, около двери красовались оленьи рога, а в углу стояли старые Ниночкины лыжи да взявшееся бог знает откуда весло. Вера присела на вынесенный сюда много лет назад венский стул с выцветшей обивкой, порылась в своей сумочке, закурила.

«Надо собираться, темнеет», – решила она. Но на душе было смутно, тревожно. С ее места слышался звук капели. С крыши дома звонко падали последние предвечерние капли талого снега, готовые в любой момент превратиться в прозрачные мартовские сосульки. Но пока под снегом еще хлюпала готовая замерзнуть вода, и Ниночка подумала, что, если маршрутка не придет вовремя, ее сапожки на каблуках могут и не вынести серьезного испытания – путь пешком до станции по разъезженным, полным талой воды колеям.

Дверь открылась, и из комнаты в прихожую вышел парень в старой меховой безрукавке.

«Как прижился-то квартирант! – подумала Вера. – Дядькину безрукавку для него не пожалели!» Она знала, как трепетно относится Ниночка к отцовским вещам. Парень внимательно посмотрел на Веру, прошел на улицу, зажег на сугробах импровизированные фонари и вернулся.

– Зачем? Новый год давно кончился, – сказала Вера.

– В честь вашего приезда, – ответил парень. – Этот свет похож на свет газовых фонарей в конце прошлого века на улицах Парижа.

– Ты был в прошлом веке в Париже?

– Не обязательно быть везде и всегда, – ответил парень и поглядел на Веру насмешливо. – Я видел картины. В альбомах у себя дома. Моне, Сислей, Жан Беро.

Вера не помнила, кто такой Жан Беро и что он написал.

– Ты где-нибудь учился? – спросила Вера после паузы.

– В радиотехническом техникуме, – сказал парень. – У нас в городке выбор учебных заведений меньше, чем в Москве.

Вера загасила сигарету и встала:

– Мне пора.

– Иди сюда, – сказал парень, – на минутку! – Он пошарил рукой на полке и поманил ее на крыльцо. Вера вышла. Чистое весеннее небо леденело, покрываясь густой синей краской. Полная луна уже вышла и повисла над домом, над самой трубой. Капли, случайно упавшие на веранду, застыли и превратились в маленькие ледяные озерки.

– Держи! – сказал парень и сунул ей в руку тоненькую шершавую палочку, чиркнул спичкой.

– Что это? – Вера в сумерках не могла разглядеть.

– Фейерверк в твою честь! – улыбнулся парень, и в ту же секунду Вера поняла и вытянула вперед руку, соединив свою палочку с его, высоко подняв ее, будто шпагу, на манер мушкетерского приветствия. И тут же зажегся в ее руке серебряный фонтанчик бенгальского огня, а потом и второй фонтан у него в руках. И два огня горели над их головами на фоне синих сумерек и сугробов с зажженными светильниками в Верину честь. И все это великолепие сияло почти целую минуту, волшебную минуту, подобной которой никогда не было в Вериной уже состоявшейся длинной жизни. Бенгальский огонь рассыпался в воздухе горячими искрами, нежно покалывал ее незащищенную кожу, и какой-то другой, странный огонь разливался по ее руке, по ее телу, вызывая непонятную, неприятную дрожь. Вот огонь кончился, и от палочек пошел вверх тоненькой струйкой сизый дым. Вера взглянула на парня, он не отрываясь, спокойно и странно смотрел на нее, будто хотел запомнить черты ее лица, чтобы потом их зарисовать.

– Больно! Обожгла, наверное! – поморщилась Вера и потерла запястье.

Парень взял ее руку, подул, посмотрел и осторожно поцеловал место ожога.

– Теперь быстро заживет.

– Уже прошло. – Вера смущенно отняла руку и положила свою палочку на перила. – Спасибо за фейерверк.

В молчании она вернулась в дом, надела шубку, сапожки, отыскала Ниночку, расцеловала ее, заглянула в баню, попрощалась там наскоро с теткой, взяла свою сумку и побежала к дороге. На парня она больше не смотрела, но видела краем глаза, что он все стоит на крыльце и смотрит в ее сторону. Захлопывая за собой калитку, Вера последний раз окинула взглядом расчищенные дорожки, темнеющий куст можжевельника, хорошо слепленного Деда Мороза в красном тулупе и горящие в ее честь фонари из пластиковых бутылок. Она хотела это запомнить. Никакая Испания, никакой Египет, где Вера была в туристических поездках, не могли сравниться с трогательной простотой русского зимнего дачного пейзажа. А уж что творилось в ее душе, Вера и сама не могла понять.

Ни единой машины на дороге не было в течение сорока минут. Похолодало. Верины сапожки промокли, и она отчетливо ощущала, как замерзают пальцы ног в тонких колготках. Под легкую шубку забирался взявшийся откуда-то по-зимнему пронзительный ветер, и он же трепал на макушке ее коротко подстриженные волосы.

Вера пошла, спотыкаясь, поскальзываясь, пешком в сторону станции. «Возвращаться нельзя!» – думала она, хотя глаза теткиного квартиранта, казалось, так и сверлили, так и прожигали ее насквозь через удалявшуюся улицу, через дома. Эти глаза на расстоянии звали ее, просили, приказывали: «Вернись!»

«Что за глупости, что за романтика! – говорила себе Вера. – Вернуться? С какой стати? Как я буду выглядеть в теткиных, в Ниночкиных глазах? Нина любит этого парня. Тетка нас провоцировала, специально рассказывала обо мне, хотела привлечь ко мне его внимание. Непонятно только зачем. Чтобы проверить его преданность Ниночке? Но при чем же здесь я? Почему на мне надо ставить дурацкие эксперименты? И наконец, чего это я так разволновалась? Что ж, он красивый, молодой, наверное, страстный. И что?»

Сзади дорогу наконец осветили фары. Маршрутка до-гнала Веру и сама остановилась.

– Садись до станции! – весело закричал ей водитель. Ему было скучно, маршрутка была пуста. Но, сама не зная почему, Вера вдруг махнула ему рукой:

– Проезжай, не поеду!

– А больше машин не будет до завтра, – закричал ей парень, – последний рейс, я еду домой!

– Проезжай! – опять махнула Вера.

Маршрутка поелозила колесами в колее, выбросила в ноги Вере фонтанчик мокрой снежной крошки и умчалась вдаль.

– Идиотка! – обругала себя Вера, перешла на другую сторону дороги и пошла обратно. Через минуту ее догнала какая-то машина, и вскоре как во сне Вера опять стояла у калитки теткиной дачи.

Во дворе ничего не изменилось, все так же горели фонари, тихо чернел можжевельник, а на перилах крыльца, свесив одну ногу, сидел квартирант в меховой телогрейке и смотрел в Верину сторону. Увидев Веру, он поднялся навстречу, но остался стоять на крыльце.

– Лида где? – спросила Вера без всяких приветствий.

– В бане.

– А Ниночка?

– Ей помогает.

– Я ноги промочила, – спокойно, как будто сообщила, что наступил вечер, сказала Вера. Квартирант взял ее за руку и повел. Сумки Вера бросила в коридоре. Стараясь не шуметь, крадучись, как будто кто-то мог ее видеть, хотя в доме, кроме нее и квартиранта, не было никого, она стала подниматься по скрипучим ступенькам на второй этаж. Квартирант неслышно, как кошка, ступал за ней. В его комнате горела старая настольная лампа под коричневым шелковым абажуром. Вера прекрасно знала и эту комнату, и эту лампу. Когда-то раньше она сама, набегавшись, нагулявшись, летними вечерами пристраивалась в этой комнате к шаткому столу с книжкой, а под абажур роем забивались прозрачнокрылые мошки. Они стучали о стекло лампы, трепыхались, сгорая и падая на черную блестящую подставку, а Вера смотрела на них и думала, что ее-то жизнь, молодая и прекрасная, вся еще впереди.

Как была, в шубке, Вера опустилась на узкую, застеленную мохнатым клетчатым пледом кровать. Парень опустился перед ней на корточки и снял с нее мокрые сапожки. Растер ей ступни, расстегнул шубку. Вера легла, он завернул ей ноги свободным краем пледа. На столе стояли электрический чайник, чистый стакан, ложка. Парень подошел к нему, стал хозяйничать. Через минуту чайник уютно зашумел, а в стакане наготове темнела кучка заварки, в блюдце янтарем желтел мед. Вера закрыла глаза.

«Век бы так лежала, не думая ни о чем. Глупо? Да. Бессмысленно? Да. Но встать не могу, и пусть будет что будет».

Освещение в комнате было неярким, но Вера отчетливо видела каждый сучок на досках желто-коричневого деревянного потолка, мелкого паучка на тонкой ниточке паутинки, дремавшего до весны, пучок зверобоя, повешенный на гвоздик в углу. На деревянном некрашеном подоконнике рядом с пачкой старых газет лежали две погасшие палочки от бенгальских огней.

– А это зачем? – Вера показала на палочки.

– Просто на память. О том, что ты приезжала. – Парень подошел к кровати со стаканом ароматного чая, и пока Вера пила, молча сидел рядом с ней и смотрел, как она, обжигаясь, дует на чай, приподнявшись на локте. Потом он свернул и подложил ей под голову мехом наружу свою телогрейку, и Вере почему-то уже не было ни странно, ни неудобно и даже казалось, что она знает этого парня целую вечность.

– Мне все равно, что подумают обо мне тетка и Ниночка, – вдруг хрипло сказала Вера. – Но их пока нет. Ритуал вечернего мытья у них затягивается надолго, я знаю.

– То, о чем ты думаешь, вовсе не обязательно, – сказал парень. – Тем более что ты этого и не хочешь.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Ты замерзла, устала и хочешь просто лежать в тепле. В крайнем случае тебе будет приятно, если я буду держать тебя за руку.

– Ты меня недооцениваешь, – сказала Вера. – Я еще хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Он наклонился и поцеловал ее нежно. От него пахло чем-то мужским, запах жженой резины смешивался с запахами одеколона, сухой травы, дерева. Все это создавало ощущение спокойствия, силы.

– Я не буду ничего портить. Мне нравится просто смотреть на тебя. Ты как фарфоровая куколка. У тебя такое же личико, маленькие хорошенькие ручки и ножки, – стал нашептывать он ей в розовое ухо. – Я весь вечер украдкой смотрел, как ты движешься. Как маленькая фея. И эта шубка тебе очень идет.

Вера широко раскрыла глаза. Внимательно посмотрела на парня.

– Несмотря на молодость, ты хорошо знаешь женщин. У тебя было много любовниц?

– Сколько было, все мои, – улыбнулся он. – Но не беспокойся, зачем мне тебя соблазнять. Для того, о чем ты думаешь, есть много других. В моем городке строгие правила, но здесь у вас девчонки свободно гуляют с парнями, и я могу иметь любую из них, какую захочу.

В его голосе послышалось что-то вроде пренебрежения к свободным нравам и ко всем здешним устоям жизни. Вера протянула руку и пальцем провела по его лицу. Между носом и углом рта, вдоль сухощавой щеки, у него уже ясно обозначилась морщинка.

– Никто не виноват, что так получилось, – сказала она. – В том, что ты приехал сюда. Ты еще очень молод. Тебе надо выкарабкиваться в жизни, учиться.

– Я мужчина, ты женщина, – сказал он. – Возраст не имеет значения. Не давай мне советы, я знаю все сам.

– Ты типичный мужчина, – усмехнулась Вера, убрала руку, подложила ее себе под голову и стала внимательно рассматривать его лицо. Не укрылись от нее несколько небольших шрамов над левой бровью, длинные пушистые девичьи ресницы, обрамлявшие темные, изнутри горящие глаза, вылепленные четко скулы, прямой нос с острым кончиком хрящика и хорошей формы продолговатые губы, сложенные в спокойную улыбку, без превосходства, без насмешливости.

– Я хотел, чтобы ты вернулась, – сказал он. – Я хотел, чтобы ты лежала здесь, вот так просто, на этой кровати. Ты – чужая женщина. Мне это нравится.

– А Ниночка? Она ведь любит тебя?

– Если она захочет, я женюсь на ней, – спокойно ответил он. Помолчал, потом еще раз наклонился и поцеловал Веру. Она почувствовала, это был прощальный поцелуй.

И вдруг на лестнице раздались быстрые шаги. Отворилась дверь. Ниночка возникла в проеме в сиреневом банном халате, с чалмой из полотенца на влажных волосах.

– Если пойдешь на ночь мыться… – начала говорить она весело и осеклась на полуслове, увидев лежащую на постели Веру, наклонившегося к ней парня, – то баня в твоем распоряжении. – Конец фразы был сказан уже ничего не значащим, обыденным тоном. Лицо Ниночки стало спокойным и твердым как мрамор.

«Что я наделала?!» – ужаснулась про себя Вера.

– Ниночка! – затараторила она. – Я здесь случайно, не могла добраться до станции, потеряла ключи от квартиры! – Она лепетала первые попавшиеся на ум слова.

– Прекрасно. Оставайся у нас до утра! – сказала ей Нина и вышла из комнаты. На квартиранта она даже не посмотрела.

Он встал с постели, подошел к окну, постоял там молча. Потом вернулся, погладил Верину руку:

– Ничего, она посердится и отойдет, не волнуйся.

Вера села на кровати, надела сапожки. В кармане шубки запикало. Вера вздохнула, достала из кармана телефон. Сердце ее еще колотилось, но очарование пропало. Все было кончено, Вера вернулась в свою жизнь.

– Слушаю, – произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Верка, ты что, с ума сошла?! – раздался в трубке голос Димки, мужа. – Где ты застряла, ночь на дворе! Родители беспокоятся, я есть хочу!

– Я не могу добраться до станции, дороги развезло, маршрутки не ходят, – сказала Вера. Краем глаза она видела, что парень вышел из комнаты, чтобы не мешать разговору.

– А на фига ты поехала, – коротко сказал Димка и перед тем, как дать отбой, добавил: – Собирайся, я еду. Через полтора часа буду.

– Не гони! – хотела было сказать Вера, но в трубке уже послышались гудки.

«Черт побери, – сказала она себе. – Бывает же в жизни такое! Психолога бы, француза сюда. Пусть бы разобрался, что со мной случилось. Что за наваждение… Ведь я не девчонка, а вот поди ж ты, зачем я вернулась? И Нину обидела. Как теперь тетке в глаза посмотрю?»

Она спустилась. Тетка сидела за столом, на котором красовался привезенный Верой торт, и пила чай из самовара, Ниночка что-то штопала. Заревом в углу разливался черно-белый телевизор.

– Я не могла добраться до станции, – еще раз сказала Вера. – Не помирать же на улице. Димка скоро приедет за мной.

– Ночевала бы до утра, – засмеялась тетка и налила Вере чаю. – В комнате у квартиранта! – По лицу ее было видно, что она нисколько не сердится, а даже как будто ее вся эта ситуация забавляет. – Может, закусить опять хочешь? Или чаю? Нинка, угощай. И наливка осталась.

– Пожалуйста, не надо! Я не хочу!

Ниночка встала и собрала на стол.

– Ты не хочешь, может, он поест, – сказала она. – Молодые парни всегда хотят есть. Им надо быть сильными. – Но парень тоже за стол не сел.

Вера попила чаю, походила по комнате. Тетка устала, ушла к себе спать. Нина стала смотреть фильм. На минуту парень возник на пороге, посмотрел Вере в лицо, приглашая во двор, но она отвернулась. Он исчез. Вера взяла с тумбочки пачку газет, нашла среди них свое издание, начала читать свою статью. Но смысл написанного ею ранее теперь не доходил до нее.

«Ну, собственно, что такого? Какое преступление я совершила, что она не разговаривает со мной? – стала злиться Вера на Ниночку. – Все равно этот парень ей не подходит. Ловелас какой-то. Через неделю он, даже если и женится, ее бросит». Но сами эти мысли были настолько бессильны и тяжелы, что Вера очень обрадовалась, когда с улицы донесся знакомый шум Димкиной «Нивы».

– Извини, – сказала она Ниночке. – Дурацкий получился день рождения, но я не хотела его испортить, все как-то произошло само собой. Не сердись!

– Не в первый раз, – сказала Ниночка и посмотрела в стену. – Счастливо добраться, Диме привет.

Вера вышла из дома. Праздник был окончен, фонари погасли. Димка нетерпеливо бибикал, не вылезая из своего стального коня. Вера молча села на переднее сиденье.

– Повеселилась?

– Угу.

– Хорошо тебе. А я целый день не евши, не пивши.

– Теперь уж до дома.

Димка чертыхнулся, пробормотал: «Не хватало еще тут увязнуть», – поменял передачу и через десять минут, облегченно вздохнув, выехал на Ярославское шоссе. Он мчался, как всегда, в крайнем ряду, навстречу ему в темноте проносились такие же слепящие фарами чудища, и в другой день Вера обязательно закричала бы, чтобы он сбавил скорость, но сейчас она ехала молчаливая, опустошенная, и почему-то ей было все равно, что с ними случится.

Благодаря такой скорости в собственный двор они завернули уже через час.

– Просыпайся, приехали! – сказал ей Димка и выпрыгнул из машины. Вера тоже вышла, оправила шубку, позвонила матери:

– Лешка спит?

– Спит. – В голосе матери слышался упрек.

– Ну, мы тоже дома. Спокойной ночи. – И, не дослушав рассуждения о том, что не всегда же нужно бежать черт знает куда по первому велению сердца, будто ошпаренная кошка, Вера выключила телефон.

Во дворе были, как всегда ранней весной, грязь и лужи, прошлогодние окурки, собачьи кучки, повылезавшие из-под снега. На остатках растаявшего сугроба красовалась чья-то выброшенная после Нового года елка с обрывками серебряной мишуры, а в глазах у Веры все стояли высокие сугробы в теткином дворе с зажженными огнями в ее, Верину, честь. Она потрогала запястье. Чуть пониже браслета часов краснело небольшое пятнышко ожога от бенгальского огня. Вера поднесла руку ко рту и полизала место ожога. Ей захотелось, чтобы ожог поскорее зажил, а пятнышко бы навсегда осталось на память.

Через пятнадцать минут Димка жадно поедал на кухне пельмени, а Вера смотрела на него и думала, как хорошо, что магазинные пельмени стали съедобными и не надо долго возиться на кухне. Увидев, что он не наелся, она бросила в кастрюлю еще одну пачку, раскрыла новый пакет со сметаной, заварила чай.

– Дима, – наконец спросила она, по замедленным движениям вилки определив, что муж насыщается, – как ты считаешь, бывает ли на свете любовь без секса?

Димка поперхнулся, закашлялся, посмотрел на нее.

– Откуда такие мысли?

– К нам в редакцию психолог сегодня приходил. Он утверждал, что бывает.

– А сколько ему лет?

– Лет семьдесят, наверное. Но у них, у французов, не поймешь, может, ему и все девяносто.

– Да он импотент по старости, твой психолог. Ему только любовь без секса и осталась! – авторитетно заявил Димка и шумно допил чай. – Посуду помоем завтра с утра, а сейчас – баиньки! – Он с грохотом сбросил тарелки в раковину и притянул к себе Веру. – Пойдем скорей! Лешки нет, я соскучился!

– Сейчас иду, – ответила Вера и, вздохнув, отправилась в ванную.

Тетке она позвонила только на майские праздники. От нее она и узнала, что Ниночка и ее квартирант уехали в Ярославль. Он там устроился на более-менее выгодную работу. Ниночка при нем якобы в роли жены.

Февраль 2002 года

Женись на мне

– Мне хочется поехать к тете Вале. Я соскучилась по бабушкиному дому.

– А деньги у тебя есть?

– Немного есть.

– Тогда поезжай. Жаль только, что пропустишь английский…

– Только одно занятие, мама! К понедельнику я вернусь!

– Поцелуй от меня Валю. Гостинцы я соберу. Да, будь осторожнее в электричке!

– Не беспокойся, ехать-то всего три часа!

Майское солнце в Далеком Поле резвилось в преддверии лета. Заливало теплом двухэтажные старые дома с покрашенными к прошедшей Пасхе рамами. Раскалились от его жара деревянные ступени крылечек. Буйствовали лютики по берегам заросшего травой неспешного ручья.

Маша шла легко по дощатому деревенскому тротуару, и розовые головки клевера касались концов ее шелковых брюк.

Да, этот светлый салатный оттенок ее брючного костюма был настоящей находкой для этого лета. Лиловая блузка да плетеная сумка сгодятся и для института, и «куда-нибудь еще». Маше было покойно, весело и привычно.

Яркий денек! Как не хочется уезжать! Она сняла солнцезащитные очки и внимательно посмотрела на клубную афишу. Опять, кроме боевиков, ничего!

– Девушка, – раздался сзади негромкий голос, – если вам случится выйти замуж не за меня, я просто умру от горя!

Маша с удивлением обернулась. На ее лице ясно читалось: «Ого! Сколько же ему лет?» Худощав, невысок. Глаза голубые, добрые. А на лбу заметные залысины и возле рта глубокие складки.

– Вы хотели пригласить меня в кино?

Он не ожидал, что она поддержит разговор. Оторопел. Видно, хотел просто безответственно похохмить в такую теплынь. Думал, что если ему полтинник, так она и разговаривать с ним не будет…

– Я хотел бы, конечно, как всякий имеющий глаза мужчина, пригласить вас в кино, на концерт, в казино или на вручение «Оскара», но здесь всего этого не предвидится. А боевик – дрянь, я его уже вчера посмотрел.

– Что ж, дрянь – значит, дрянь…

Почему же она не уходит? Что может найти в старом хрыче красивая девочка со стройной фигуркой, с изящной, гладко причесанной темной головкой?

– Просто не понимаю, почему за вами нет толпы поклонников с фотоаппаратами.

Она посмотрела прямо и без кокетства спросила:

– Вы живете в этом городе? – Голос – флейта.

– Нет, приехал на текстильную фабрику в командировку. А вы?

– А я погостить к тете. Разве еще есть люди, которые ездят в командировки в такую глушь, а не за границу?

Неглупа. Мила. Откуда же такое сокровище?

Улыбка доверия.

– Я из Москвы. Учусь на филфаке, в педагогическом.

– Я тоже.

Какой идиот! Хотел сказать, что тоже из Москвы, а получилось, что тоже с филфака. «В твои-то годы смущаться перед девчонкой, стыдись!»

Она засмеялась.

– Здесь хорошо, правда?

Еще полчаса назад здесь было омерзительно. Зарплату на фабрике платили простынями и полотенцами, а последние месяцы не платили вообще. Половина станков устарела, другая половина простаивала без сырья. Детский сад закрыли, на складе протекла крыша. Директор утратил всякое чувство реальности и, как заклинатель змей, лишь повторял одно и то же:

– Вы – головное предприятие, вы за все и будете отвечать!

Какого черта он согласился сюда приехать? Решили заткнуть им эту дыру. А он, между прочим, отвечал за внедрение в производство новых технологий. Как можно внедрить новые технологии в убыточное производство без идей, без денег, без рекламы, он понять был не в силах. Поездка изначально должна была оказаться провальной, но все-таки он не думал, что она будет такой тяжелой. И вот теперь, в продолжение всех злоключений, он стоит в мятых брюках посреди цветущего клевера перед незнакомой девочкой со все понимающим взглядом и чувствует себя совершенно полным идиотом.

– Ну правда же здесь хорошо?

– Здесь восхитительно!

Они дошли до реки и долго стояли на мостике, глядя вниз на быстро текущую воду. У него от волнения замерзли руки в такую жару, и он грел их о раскаленные солнцем деревянные перила. А по берегам реки жужжали пчелы над белыми дурманящими зонтиками растений. Они стояли на середине моста, смотрели друг на друга и хохотали как помешанные. Над чем? Он, сколько ни вспоминал потом, не мог вспомнить.

– Как вас зовут?

– Григорий.

– А я – Мария.

Назад в Москву они возвращались вместе.

Маша… Машенька…

Как любил я гладить твою темноволосую головку! Целовать осторожно твои брови, и веки, и кончик носа. Как умилялся я хрупкости твоих черт и овалу лица!

Толстая тетка из бухгалтерии встретила нас на автобусной остановке со всем пылом напускной доброжелательности:

– Как дочка-то ваша выросла, Григорий Алексеевич, дорогой! Как время бежит! Должно быть, невеста! Ну просто копия – жена ваша в молодости!

– Первая жена или вторая? – тупо полюбопытствовал я.

Маша заливалась как колокольчик:

– Как, скажи мне, могу я быть похожа на твою жену, на первую или на вторую, если они у тебя обе голубоглазые знойные блондинки?

– Маша, Машенька, я выгляжу как старик!

– Я люблю тебя!

– Не смеши! Как получилось, что у тебя, умницы и красавицы, нет приличного ухажера? У моего лягушонка, Ляльки, парней целый класс, а ведь ей только пятнадцать!

– Как нет приличного ухажера? А ты?

– Радость моя, ненаглядная, я не в счет. Я стар для тебя, я уродлив. У меня две жены, две дочери от разных браков. Я беден как церковная мышь! У меня нет денег даже на то, чтобы отвезти тебя домой на такси…

– Ты – самый лучший для меня, самый добрый, самый красивый!

Все бульвары Москвы – наши! Все площади – наши! Какое счастье, что фабрика моя не работает! Но для жены я каждый божий день хожу на работу! С утра брожу бесцельно по улицам, иногда по тем самым, где гуляли с тобой накануне. Ревниво ловлю следы, сам воздух тех мест, где были вчера. Но не хочу, чтоб ты пропускала лекции. Маша – старательная студентка. Три раза в неделю, по вечерам, она посещает английскую школу. В эти дни я работаю сторожем в вонючем кооперативном гараже на краю города. А где я могу еще работать? Я бессилен, трухляв и ни на что не годен! Дорогу молодым и зубастым! Нельзя сказать, что я не ревную к ее молодости. Ревную ужасно! К каждому прохожему, бегло взглянувшему на нее, к каждому прыщавому юнцу! Но даже ревностью этой я счастлив. Я хорошо знаю, что замуж она должна выйти не за меня. Я твержу ей без устали, что она бесценное сокровище и она должна думать о том, чтобы как можно лучше устроить свою судьбу.

На Юго-Западе ее институт. Трава уже пожухла, а клевер еще цветет. Цыгане раскинули на газоне свой табор и ловят прохожих за руки:

– Да-ра-гой, давай па-га-даю!

– Ну уж нет! Ничего не хочу знать! Слишком счастлив я тем, что имею!

– Ой, дяденька! – слышу вслед. – Знай, что будешь женат на молоденькой!

– Нет, не возьму греха на душу!

Вон она идет после занятий в толпе своих сверстниц, и я удивляюсь, почему каждый имеющий зрение представитель сильного пола не пожирает ее вожделенно глазами. Удивительно, но, как я заметил, она не пользуется особым успехом. Не кокетка, в этом все дело. Не вскидывает в изумлении брови, не размахивает руками… Вот она тихонько задерживает шаги и сворачивает в мою сторону. Не могу удержаться, под еле сдерживаемое презрительное фырканье ее подружек целую у всех на виду. Господи, я готов ее нянчить, баюкать, водить к врачу, вытирать сопли, но она хочет другого.

– Женись на мне!

– Не могу! – У меня нет своего жилья, одежды, еды, денег, а есть только бесконечная возвышенная любовь к ней, но я не хочу, чтобы она принимала это всерьез. Она должна жить своей жизнью.

Осенью она носит на голове платок. Вишневый. По-бабьи повязывает его на свою прелестную головку. Ей все идет, она ведь красавица! Два дня в неделю по утрам у нее нет лекций. Она отводит сестренку в школу и возвращается домой. Я уже жду ее в подъезде, на лестнице. Ее мать на работе, и я, старый паршивый кот, на какие-то несчастных четыре урока, которые проводит в школе ее сестра, ворую это сокровище. Мы теснимся на узком, неразобранном диване в их детской комнатке, иногда даже не снимая одежды.

В их доме всегда прохладно. Маша часто бывает нездорова, и тогда я кутаю ее в одеяло и пою чаем с малиной, которую заботливо кладет в баночку мне моя жена, чтобы я не очень мерз в своем гараже. Как Машенька рассказывает мне о книгах! А ведь я когда-то тоже все это читал. Не понимаю, как она будет работать после окончания института с нынешними обалдуями? Ведь они же слова не дадут ей сказать! Любой тринадцатилетний придурок сможет заткнуть ее не задумываясь! Придется мне сидеть с ружьем на задней парте. Она смеется:

– Не преувеличивай. Я нормальная. Я сильная. Когда мой отец ушел в другую семью, Наташке было всего два года. Маме пришлось работать, а я сестренку растила. Одной рукой рисовала кукол, а другой – писала сочинения по литературе. Кстати, если бы ты женился на мне, с твоими дочерьми тоже ничего бы не случилось. Одна дочь у тебя уже замужем, да и другая тоже не маленькая в пятнадцать лет. А жену твою мне не жаль, она ведь тебя давно уже разлюбила!

– Почему ты так думаешь?

– Чувствую! Когда любят, не называют бездельниками, дармоедами, неудачниками. Хотя, по совести говоря, я тоже не понимаю, почему ты опустил руки. Ты такой умный, сильный! У тебя столько изобретений! Ты кандидат наук, наконец! Почему ты не можешь пробить себе место под солнцем?!

– Миленькая моя! Я не знаю, что ответить тебе на это. Слишком много, наверное, растратил в молодости: сначала институт, потом аспирантура, работа, ночные посиделки с сигаретами и вином, институтские сплетни, «Голос Америки», песни под гитару, ожидание ветра перемен… Одновременно с этим женитьбы, разводы, дележка имущества, склоки, болезни родителей, двойки детей… И я устал от всего. Ни на что не способен. Ты моя абстрактная радость, последний всплеск жизни, и я понимаю, что не имею на тебя никакого права…

– Но ведь сейчас все женятся на молоденьких! Посмотри, сколько артистов, политиков старше тебя, а женятся на двадцатилетних! Я хочу иметь с тобой общий дом, ждать тебя с работы, ставить на стол перед ужином вазочку с ландышами… Хочешь, уедем в деревню, в Далекое Поле, к тете Вале? Там тебе от фабрики дадут маленькую квартирку, а нам и не надо пока большую… Ну, хочешь?

– Глупенькая моя!

Вазочку с ландышами она купила на свою стипендию на Измайловском вернисаже. Китайская штучка. Вазочка голубого фарфора, а в ней букет ландышей. Белые чашечки покачивались на зеленых стеблях в обрамлении темных листьев. Когда Маша смеялась, мне казалось, что чашечки звенели ей в тон. Вазочка хранилась у меня в гараже. Зимой после занятий она приходила ко мне на работу в блестящей, бабушкиной еще, шубке из котика и в своем вишневом платке, заваривала чай из пакетиков, пахнущий персиками и лимоном, доставала свою вазочку из обшарпанной тумбочки, садилась рядом и могла любоваться на нее часами.

Я угощал ее яблоками, душистым азиатским апортом с глянцевыми темно-красными боками. Ходить утром на рынок за яблоками отныне стало одним из моих удовольствий. В ожидании вечера я слонялся между пестрых рыночных рядов, любовался желтизной лимонов и зеленью петрушки и покупал самые красивые на всем рынке яблоки.

Первой о моем романе узнала жена. То ли случайно увидела, то ли кто-то рассказал, а скорее всего – через фабрику. Какая мне была разница, откуда она узнала, отпираться все равно не имело смысла. Последовал грандиозный скандал с участием моих старых и больных родителей и бывшей жены. Также, видимо, для того, чтобы мне было очень стыдно, был привлечен и муж старшей дочери. Все они меня с дружеским участием увещевали и говорили, что все пройдет, все образуется и будет по-прежнему. Жены, бывшие соперницы, объединились, чтобы наставить меня на истинный путь! Лялька перестала со мной разговаривать и начала меня презирать. Я понимал, что они все правы, но сделать очевидный шаг не хотел. Я оттягивал – вот еще раз увижу Машу… Вот еще денек буду с ней… Вот еще…

Жена пригрозила разводом. Пришлось мне на время исчезнуть из дома. Акт сам по себе бессмысленный, так как деваться мне все равно было некуда, но на жену мое отсутствие в течение нескольких дней произвело невыгодное впечатление. Она поняла, что перегнула палку. Видимо, она все-таки очень боялась остаться одна. Другого объяснения у меня не было. Как не было от меня и пользы, последние годы – практически никакой.

И вот как-то утром жена заявилась в гараж и напористо объявила, что великодушно меня прощает. Когда-то я очень любил эту свою жену и из-за нее даже развелся с первой, которую, впрочем, когда-то тоже сильно любил. Но сейчас, по сравнению с Машей, она казалась мне просто невыносимой бабищей.

– Потерпи, – сказал я жене. – Скоро это как-нибудь кончится. Может быть, я умру, а может, Маша моя выскочит замуж. Разводиться с тобой я не буду.

После этих слов мне пришлось замолчать, так как я не знал, что еще сказать.

– Ты подлец, – сначала храбро заявила жена, а потом заплакала. – Все-таки возвращайся домой, мне без тебя очень тоскливо!

– Куда я денусь… – ответил я и участливо погладил ее теплый бок. Но когда она ушла, я почувствовал неимоверное облегчение.

После этого обо всем узнала Машина мать. Ей, не выдержав, рассказала сама моя девочка. И вот однажды, когда я утром позвонил в дверь ее квартиры, открыла не Маша, а незнакомая мне женщина.

Во всяком случае, по возрасту ее мать больше подходила мне в любовницы. Ей было лет, наверное, сорок с небольшим хвостиком. Как у Маши, глаза были темные, фигура стройная, кожа гладкая, но было видно по каким-то необъяснимым признакам, что этой женщине самой приходится бороться за жизнь. От моего неказистого вида Машина мать испытала настоящий шок. Минуты три мы обменивались ничего не значащими фразами, а потом она взялась за ручку двери.

– Маша просто вся извелась, – сказала она мне на прощание. – Уж вы бы определились, Григорий Алексеевич, «да» или «нет».

И она ушла. Тактичная женщина. Другая бы закатила скандал и была бы права.

– Видишь, ты понравился моей маме!

Наивная девочка.

У Маши ангина. На тумбочке в стакане стоит полоскание, под мышкой градусник. Я грею ей молоко и запихиваю в ломтики белого хлеба кусочки чеснока. Меня самого так лечили еще во времена сталинского режима. О моей домашней эпопее с ночевками в гараже Маше ничего не известно. Так же, как ей ничего не известно о том, что моя Лялька не называет меня иначе, как в третьем лице – «он». Маша сидит на диване, обложившись горой учебников. Я подтыкаю под нее сползшее одеяло и пристраиваюсь рядом на полу со своими бумажками. На моей фабрике наконец-то нашли кое-какие деньги на реконструкцию, и я знаю, как надо изменить одну штучку, чтобы наш станок стал намного производительнее, чем итальянский. Маша читает книжку и гладит меня по остаткам волос.

– А где же твои друзья, Машенька? Почему к тебе никогда никто не приходит?

– Кто будет ко мне приходить? У нас в институте каждый сам за себя. Все живем в разных концах города, да и времени нет ни у кого. Многим приходится подрабатывать.

В наше время просто невозможно было болеть одному. Тут же слетались товарищи и подруги, начиналась веселая кутерьма, кто-то бежал в магазин, и лечение начиналось с бутылки перцовки. Заканчивалось шампанским, часто уже с утра.

– Но ведь есть же у тебя какая-нибудь подруга?

– Подруга замуж вышла. У нее другие заботы.

– А мальчики?

Никогда не видел прежде у нее эту горькую морщинку у губ.

– Я так называемых мальчиков с некоторых пор боюсь. Аборт – это, знаешь ли, очень больно. А когда выходишь из больницы и оказывается, что твой парень уже влюблен в другую, и хочет создать с ней семью, и уже подал заявление в загс, а невеста – твоя подруга, и они вдобавок еще будут венчаться, желание общаться с «мальчиками» пропадает совершенно.

– Бедная моя! Ты все еще его любишь?

– Нет, что ты! Я его и не любила так, как тебя. Никто и никогда не заботился обо мне так, как ты. Даже мама. Я для нее прежде всего – старшая дочь, помощница. Иногда – подруга.

– Девочка моя!

Я прижимал к себе ее голову и покрывал поцелуями, но думал о дочери. Как безрассудно Лялька обращается с парнями! И, кроме меня, некому ее приструнить! А меня она совершенно не слушает!

Машин голос журчит. С горьким привкусом водичка в этом ручье.

– Сейчас ведь почти никто никого не жалеет. И я тоже жалею не всех. Только тебя, Наташку и маму. Поэтому я и хочу, чтобы ты женился на мне.

Я отвожу глаза. Ее сестра скоро вернется из школы. Мне пора уходить. Вдруг она меня здесь застанет?

– Скажешь, что ты доктор из поликлиники!

– Какой доктор! У меня и халата-то нет!

– Кто же из докторов сейчас ходит в халате?

– Ну вот! Звонят в дверь!

– Кто же это? Для Наташки еще рановато!

Я иду открывать. Перед дверью приятный парень. Две тетрадки в руке. Немного странная речь, с акцентом.

– Маша Гончарова здесь живет?

– Здесь.

Маша встала, смутилась. Они немного поговорили по-английски. Я посмотрел на них и понял, что вот и явился наконец тот, кого я ждал, кому смогу доверить свое сокровище, свою последнюю любовь. Я попрощался. Машин голос был тревожен и нежен.

– Не уходи, Григорий! Это всего лишь Питер, он декан в моей английской школе! Он пришел узнать, почему я две недели не хожу на занятия!

– Какой молодец! – На его месте я пришел бы еще неделю назад. – Все хорошо, моя девочка! Поправляйся, я зайду к тебе завтра.

Рука у него была крепкая. Как у любого хорошего парня, пускай и американца.

– Позанимайтесь с моей племянницей, Питер! Я беспокоюсь, как бы она не отстала от коллектива! Я на вас очень надеюсь!

Хорошо, что водку теперь продают на каждом углу!

– И стаканчик, пожалуйста! Что, девушка, никогда не видели, как хлещут водку с утра из бумажного стаканчика, не закусывая? Ну не могу пить из горлышка, хоть убей!

Вот и зима прошла. В феврале была долгая оттепель. Сосульки падали с крыш, и чирикали воробьи, и бегали собаки, распушив хвосты, оставляя на снегу грязные отпечатки лап. Я день-деньской скреб лопатой в своем гараже, убирая остатки снежной каши с подъездных путей. Маша пришла ко мне с утра. Видно, не пошла на занятия. Личико у нее было бледное, под глазами сиреневые тени. Все равно красивее ее никого не было на земле.

– Ты больше не приходишь, Григорий! Мне без тебя очень плохо!

– Питер приходит!

Голос-флейта может разжалобить мертвого.

– Гриша, ты ведь знаешь, что мне никто не нужен, кроме тебя!

– Этот парень хочет на тебе жениться. Ты должна принять его предложение. Для тебя уехать в Америку – самое лучшее! И твоя мама приходила, просила, чтобы я не встречался с тобой больше. Да я и сам не хотел! Так будет лучше, поверь мне, Машенька! Ну, иди! Пора заканчивать разговор, видишь, сколько у меня еще работы?

– Давай я тебе помогу! Я очень люблю чистить снег! Мне это нисколько не повредит! Ну, пожалуйста, Гриша, позволь мне остаться!

– Не надо. Иди! На вторую пару еще успеешь!

– Ведь я люблю тебя! А ты меня гонишь, сам не зная куда!

– Маша, я вернулся к жене. Я с ней ем. Я с ней сплю.

– Я хотела бы думать, что ты такой же подонок, как все, но я знаю, что ты гонишь меня от бессилия! А уж в то, что ты спишь с женой, я вообще никогда не поверю! У тебя и со мной-то не всегда получалось, а уж с ней и тем более… Наверное, раз в год, по привычке! Это все чепуха! Я и не ревную совсем, меня это даже не злит…

– Маша, иди! – Мой голос строг, как у преподавателя.

– Значит, хочешь сбагрить меня этому американцу, как сутенер передает проститутку из рук в руки? – Вот наконец и вскинула гордо головку моя птичка. Загорелись гневно глаза.

– Не сбагрить, а замуж!

– Это мама сказала тебе, что он хочет на мне жениться?

– Да, она это сказала. Но я это еще раньше понял, когда видел его в первый и последний раз.

– Но ведь ты говорил, что никого не любишь так, как меня?!

– Маша, иди! Я устал. Когда пройдет время, ты поймешь, что большего для тебя, чем сейчас, я сделать просто не мог! Прости меня, что остановил тебя тогда в Далеком Поле. А Питер – хороший парень! И маме твоей он, я уверен, понравился. К тому же он, как и ты, педагог. У вас будет много общего. Он поможет тебе с работой. Не за нового же русского тебе выходить! А одной в нашем волчьем мире тебе не выжить!

– Ну а ты? Я не хочу уезжать! Неужели ты не можешь ничего для нас сделать?

– К сожалению, ничего.

Она помолчала. Не стала плакать, моя умница. Сказала только:

– Прощай, Гриша!

– Прощай, моя девочка! Будь очень счастлива! Меня прости. Я буду благодарен тебе до самой смерти, что ты была со мной! Я очень виноват, но сделать ничего не могу!

Она ушла. Я стал скрести снег. Я буду так скрести и скрести. Вон его еще сколько осталось!

И я жил. Худо-бедно, но жил. Ходил на фабрику. Понемногу она все-таки начала работать. И шерстяные ткани нашей фабрики были лучше импортных и дешевле. Стали к нам приезжать иностранцы, покупать продукцию, вести переговоры о совместном производстве. Появились и у меня небольшие деньги. Но настоящая моя жизнь была в гараже. Днем я махал метлой, а вечерами пил чай с ароматом персиков да как дурак смотрел на букетик ландышей в голубой вазочке. Еще я развлекался тем, что кормил собак. Тимка был мой любимец. Он был черной дворнягой с симпатичной веселой мордахой. Обожал класть голову мне на колени и подсовывал ее под руку, чтобы я его гладил.

Весной в гараже пели соловьи. Совсем рядом, по ту сторону забора, было старое кладбище. Они вили там гнезда. И в мае они заливались трелями так, что у меня заходилось сердце.

Ровно год прошел, как я познакомился с Машей. Я знал, что она вышла замуж. Закончился учебный год и в ее английской школе, и в институте. Муж увез ее показать ей свою далекую Америку, и в Москве Маши уже не было. Я ощущал ее отсутствие всем существом, как собака, будто с пересечением многих границ она выпала из моего жизненного пространства и умчалась куда-то в космос, куда улетают все души умерших.

Летом в гараже было жарко. Потом наступила осень. С ней пришли совсем черные дни. Внезапно навалилась тоска, глухая, как боль, что возникает за грудиной и ползет по руке, немея в пальцах. Тогда я ложился на топчан и незрячими глазами смотрел в потолок. Через несколько часов боль куда-то уносилась сама. Жена говорила, что надо класть под язык валидол, но я не хотел. Бог с ней, с болью, с женой, да и с валидолом. Впрочем, никакого валидола у меня все равно не было. И я засыпал под лай собак и тиканье старых, кем-то выброшенных на помойку и подобранных мной ходиков.

В один из таких тяжких осенних дней и возникла в дверном проеме моего гаража Машина мама. Я ее не звал. Я даже не хотел думать о том, зачем она пришла, и в то время, как руки мои автоматически наливали ей чай, я вспоминал, каким образом Витька, сосед, умудрился разбить весь перед у своих «Жигулей», будучи даже не сильно пьяным. Пока я это обдумывал, Машина мать достала из сумки тонкую пачку писем и отдельно плотный длинный конверт с официально напечатанным адресом. Она развернула этот конверт, и какие-то звуки наконец достигли моего слуха. Я услышал, что она плакала. Я взял у нее из рук официальную бумагу и прочитал. Это было письмо.

«Дорогая госпожа Гончарова, – было выведено жирным шрифтом в первой строке, – в ответ на Ваше обращение сообщаю Вам, что Ваша дочь Мария Гончарова-Фэрли выехала из нашей квартиры в Гринвуде, пригороде Нью-Йорка, два месяца назад и до сих пор не известила о месте своего пребывания. Из полиции, куда я обратился за помощью, чтобы разыскать ее, мне сообщили, что Ваша дочь работает моделью топлес в Нью-Йорке, в одном из ночных клубов. На мое предложение вернуться домой Ваша дочь ответила категорическим отказом.

В связи с этими событиями уведомляю Вас, что по моей просьбе адвокатская контора «Томпсон, Бейкер», Гринвуд, начала дело о разводе с Вашей дочерью. Об исходе этого процесса Вы будете уведомлены юристом этой фирмы.

Ваш зять, Питер П. Фэрли, с уважением».

В тот день, когда Питер П. Фэрли в первый раз появился перед моими глазами собственной персоной с двумя тетрадками в руке, моя Маша сидела на диване, укрытая одеялом от грядущих бед. Как-то само собой запомнилось, что в тот день она была в тоненькой кофточке в наивный розовенький цветочек, по иронии судьбы сшитой из ткани нашей фабрики. Тонкие руки ее держали учебник, а губы дрожали от смеха. На мгновение я представил ее топлес на маленькой круглой сцене, в слепящих огнях душного ночного клуба, и почувствовал, что могу задохнуться. В моем воображении она танцевала, но губы ее все дрожали, только уже не от смеха. Я будто слышал, как она укоризненно шептала, обращаясь ко мне: «Что же ты сделал, Григорий…» Было бы вернее шептать, что я, осел, ничего не сделал!

Вдруг маленькая сцена с танцующей Машей начала быстро вращаться и скоро слилась в пестрый кровавый круг. Я помнил, что еще услышал над собой голос ее матери, прежде чем провалился в центростремительную, мчащуюся на меня дыру.

Машина мать вовремя вызвала «Скорую». После инфаркта в течение четырех месяцев меня выхаживала собственная жена. Когда же я наконец, опираясь на палочку, снова появился на фабрике, меня, оказывается, там очень ждали. Едва я вошел в свой тесный, заваленный бумагами кабинет, в нем возник низенький, похожий на обезьяну господин в прекрасном, очень дорогом костюме. Без предисловий он протянул мне свою карточку и спросил, действительно ли я являюсь единственным автором изобретения номер 1125/18, зарегистрированного в январе прошлого года. Я посмотрел на него внимательно и спросил:

– Ну?

Он сразу понял, что не стоит тянуть резину, и без обиняков сообщил мне, что он готов купить все права на это изобретение за кругленькую сумму. Я хорошо представлял, какой доход его фирме может принести эта изобретенная мной у Машиной кровати штука под номером 1125/18, и поэтому предложил ему прибавить к названной им сумме два нуля, оформленную в течение трех дней въездную визу в США, якобы по делам его фирмы, и билет до Нью-Йорка.

Видимо, он был хорошим физиономистом. Он посмотрел на меня и без дальнейших обсуждений сказал, что согласен. Через три дня конверт с визой, билетом и банковской карточкой был у меня в кармане.

Половину этой суммы я оставил жене. Сначала от свалившихся с неба денег она не могла прийти в себя. По прочно укоренившейся у бедняков привычке экономить она еще долго смущенно жалась, выбирая между автоматической стиральной машиной и видео. Тогда без лишних слов я купил ей и то, и другое, и еще пушистую норковую шубу в придачу.

– Теперь домой? – спросила сквозь слезы благодарности жена, прижимая к груди объемистый мягкий сверток.

– Мне надо слетать в Нью-Йорк, – ответил я, и она онемела.

В самолете я всю дорогу спал. В Рейкьявике, пункте кратковременной остановки, шел дождь. В Исландии, оказывается, тоже есть русская водка. Я выпил в баре в аэропорту стаканчик. В Нью-Йорке после освобождения из-под контроля я взял такси и поехал в бюро по рекомендованному мне адресу. Там меня ждали переводчица и частный агент. Его звали Джим. Он сидел за компьютером и смотрел на меня умными карими глазами. Я пожал его темно-коричневую, красивой формы худощавую руку. Пока он работал, я приличия ради облетел на прогулочном вертолете статую Свободы, но ничего не понял и никаких впечатлений не получил. Все мои мысли были заняты Машей. Вернувшись к бюро, в ожидании Джима я засел неподалеку в каком-то баре.

Машу Гончарову он нашел через два часа.

– Куда мы едем? – спросил я Джима.

– В прачечную, – ответил он. – Присматривай за своей сумкой, в этом районе полно пуэрториканцев.

Когда мы вошли, в небольшой комнате с полупустыми металлическими стеллажами никого не было. В высоко расположенном маленьком окне виден был только кусочек неба. В воздухе разливался запах какого-то сильного ароматизатора.

«Боже мой, это с филологическим-то образованием!» – успел по-российски подумать я, как дверь отворилась, и, пятясь худенькой спиной, нагруженная массивной тележкой с упакованными пакетами с бельем, в стареньких, еще московских, голубых джинсах, в комнату вошла Маша. Казалось, она не удивилась, увидев меня.

– Я сейчас! – Она разложила на полках белье, и мы вышли на улицу.

– Все изменилось! – сказал я, беря ее за руку. – Теперь у меня есть деньги и я могу тебя увезти в Москву. Мы купим дом в Далеком Поле и будем безбедно жить вместе.

– Нет, поздно! – Она сказала это спокойно и как бы в подтверждение этих слов отрицательно помотала головой. – Я никуда не поеду. Я буду жить здесь сама. Вы все меня предали. Я вам не верю.

– Я не хотел, Маша! Я слишком рано опустил руки! Прости меня! Я знаю, тебе приходится зарабатывать на жизнь в ночном клубе. Это не для тебя! Поедем домой!

– Не мне говорить тебе, Григорий, что дорога в ад, в сущности, вымощена благими намерениями. Я знаю, ты желал мне счастья, так же как и мама, но получилось все по-другому. Я никого не виню. Я не сержусь. Я и сама предала Питера. Вероятно, он думал, что я буду ему хорошей женой. Но и с тобой я не поеду, Гриша. Я не люблю тебя больше. Ты трус!

Да, она стала другая. Внешне не изменилась. Небольшой круглый пучок волос все так же украшал ее нежный затылок, и мелодичные беспомощные нотки все так же звучали в голосе, но не прежняя московская девочка-студентка стояла передо мной. Она была птицей, ударившейся о скалу, но не разбившейся, а вынесшей сильный удар. Птица отлежалась в кустах на морском берегу и теперь уже снова могла летать, но еще неровно, не отваживаясь подняться на большую высоту, однако карабкаясь все выше и выше. Она уже не боялась поднять голову и не боком, а прямо смотреть в небесную синеву.

– Не волнуйся, Григорий, иди! Все будет хорошо! Я уже хожу учиться в школу для медсестер, а в клуб только два раза в неделю. Через полгода у меня будет настоящая работа, и я этот клуб брошу! Когда я встану на ноги, я сама напишу маме, пусть она присылает сюда Наташку. Жизни лучше учиться здесь. Дома, в Москве, мы слишком уж рафинированы. Ну ладно, Гриша, иди, мне пора!

Она на мгновение прильнула к моему лицу, и я почувствовал слабый запах апельсиновой жвачки. Через открытую дверь я увидел, как она вернулась в комнату и села за металлический стол заполнять квитанции. Джим вынырнул откуда-то из-за моей спины и встал рядом.

– Пожалуйста, Джим, отвези меня в аэропорт!

– О’кей! – Он был деликатный человек, этот частный агент.

Я все-таки успел долететь до Москвы. Видимо, мне помогло продержаться то, что все время полета, в течение двенадцати часов, я был очень пьян. В аэропорту меня встречала жена. Видимо, Джим послал ей телеграмму о моем состоянии. У нее в глазах стояли надежда и слезы.

Я успел ей крикнуть вместо приветствия:

– Тимку из гаража возьмите к себе!

В ту же секунду я провалился в небытие навсегда. Может быть, это смешно, но я очень рад, что я умер.

Надо платить.

1996 год

Лялечка, или Ироничное размышление о нас, труженицах пера

Оля Иванова, после школы окончив педагогическое училище, вот уже лет пятнадцать работала парикмахером в дамском салоне. Запись к ней растягивалась на месяц, а то и побольше. И предпочитала Лялечка брать клиенток не просто так, не с улицы, а по рекомендации полезных знакомых.

Маленькая собачка до старости щенок. Лялечка, безусловно, подходила к этой категории. От природы будучи крошечного роста шатенкой, она красилась в натуральную блондинку и носила туфли на высоких каблуках.

– У меня от низких ноги болят, – заявляла она вопреки здравому смыслу и для убедительности воинственно топала маленькой ножкой. Ко всему прочему следует добавить, что Лялечкин муж трудился механиком в автосервисе, а дочка выросла уже настолько, что через год собралась поступать в то же самое педучилище.

Лялечка зарабатывала прилично. А могла бы гораздо больше, но у нее был свой принцип – она никогда не брала клиенток сверх рабочего времени.

– Извините, я занята, – твердо говорила она настойчивым дамам, снимала свой фирменный халатик, складывала инструменты и уходила.

– Может быть, вы можете прийти на дом? – Клиентки подмигивали Лялечке на оба глаза.

– Нет. В свободное время я предпочитаю заниматься другим делом. – Дамы поджимали губы и думали про себя: «Здрасьте пожалуйста, гордая какая! Каким это, интересно, делом предпочитает она заниматься?» Но поскольку Лялечка стригла их так, что в течение полутора месяцев достаточно было просто встряхнуть головой, чтобы стрижка ложилась, как новенькая, вслух выражать недовольство клиентки побаивались.

Лялечка же, никому ничего не говоря, писала романы. Сначала дело у нее шло не очень, но к концу третьего года этой работы она поднаторела. Ее пальчики каждый день бойко сновали по черным клавишам компа, и сама Лялечка получала от этого процесса удовлетворение гораздо большее, чем от возни с ножницами и расческой. Муж ее увлечению не противился, потому что, занятая романами, Лялечка прощала и ему его скромные развлечения – баню с пивом по субботам да футбол по телевизору. Дочке же уже вообще интереснее было с подружками, и вот так, худо-бедно, настал день, когда Лялечка закончила третий, самый лучший, на ее взгляд, свой роман.

«Куда же теперь его деть?» – задумалась она. Шагать сразу в редакцию было неудобно, хотя адреса всех известных издательств уже давно лежали у нее в записной книжке. «Без знакомства наверняка даже на порог-то не пустят». Лялечка решила подождать, пока не подвернется кто-либо, кто помог бы ей открыть дверь в новый захватывающий мир литературы.

«Ищите, да обрящете», – говорится для тех, кто страстно хочет чего-нибудь добиться. Для Лялечки смысл этого выражения облекся в дородную фигуру новой клиентки, рекомендованной Лялечке школьной подругой. Звали клиентку Августа Павловна. Когда она в первый раз непринужденно и мощно, как летний ливень, подплыла к Лялечкиному креслу, та сначала подумала, что Августа Павловна – старшая жена какого-нибудь восточного шейха. Так черны были ее густо выкрашенные сурьмой брови, так ровен был старомодный пробор, простирающийся от макушки до высокого смуглого лба. Переливисто и благородно звенели кольца и браслеты на морщинистых, желтоватых от табака руках Августы Павловны, а черная блуза удачно скрывала около трех десятков лишних килограммов. Впечатление довершало мощное контральто, которым Августа Павловна пояснила Лялечке свое желание избавиться от надоевшего пучка волос на затылке и приобрести модную стрижку.

Лялечка с невозмутимым видом взялась за работу. Пряди волос легко и быстро падали на пол. Когда до завершения процесса осталось несколько взмахов расческой, Лялечка извинилась, ушла в туалет и достала там из кармана сотовый телефон. Августа Павловна осталась в кресле с прикрытыми глазами.

– Кто эта корова, которую ты мне сосватала? – коротко спросила Лялечка у подруги.

– Ничего особенного, – ответила та. – Точно не знаю, но вроде преподает что-то в Литературном институте. А что?

Лялечка отключилась и вернулась в зал. Судьба сделала ей навстречу первый шаг.

Когда укладка была окончена, ревущий фен выключен и голубой синтетический кокон размотан, Августа Павловна не без тревоги открыла глаза. Из зеркала на нее смотрела современная, хорошо причесанная сорокапятилетняя женщина. Августа Павловна вспомнила, сколько ей на самом деле лет, и с удовольствием повела головой влево и вправо.

– Ну, деточка, блеск!

– Чтобы сохранить форму стрижки, вам, с вашими волосами нужно стричься раз в месяц, – скромно сказала Лялечка, – но запись на следующий месяц уже закончена.

– И что же делать? – спросила Августа Павловна, подозревая, что сказано это неспроста. Но она и представить не могла, куда Лялечка клонит.

– Минутку, – сказала та и достала из своего шкафчика увесистую пачку бумаги. Лялечка держала одну копию на работе – чувствовала, что настанет час, и роман будет ей нужен немедленно.

– Это я написала, – она всунула Августе Павловне толстую папку под мышку. – Роман. И хочу, чтобы вы его прочитали. Исправили там всякие незначительные ошибки. И посоветовали, кому его отнести. А я обязуюсь за это стричь вас в любое удобное время. Хоть на работе, хоть дома.

Августа Павловна онемела. Конечно, она представляла, что сейчас романы пишут все, кому не лень, – психологи, авиаконструкторы, врачи, милиционеры, воспитатели детских садов… Но чтобы и парикмахерши? Однако стричься без очереди было заманчиво.

– Я прочту, – сказала Августа Павловна тоном, каким она говорила со старательными, но не очень способными студентками, и выплыла из салона. Лялечка смотрела ей вслед, стиснув зубы.

Месяц, как назло, тянулся очень долго. Наконец среди недели раздался звонок. На следующий день в салоне появилась уже знакомая звенящая фигура Августы Павловны.

Лялечка опять взялась за ножницы и расческу. Но в этот раз, когда она стригла свою клиентку, руки и ноги у нее были как отмороженные.

Когда процедура была окончена, Августа Павловна достала из пакета знакомую папку.

– Пойдемте, деточка, покурим. – Лялечка послушно пошла за ней в холл. Там в уголке они и сели.

– Так вот, моя красавица, – сказала Августа Павловна, пристально глядя маслянисто-жгучими глазами в напряженное лицо Лялечки. – Парикмахер вы отличный, но писать пока вы не можете.

Это прозвучало как приговор. Лялечка чуть не грохнулась в обморок.

– Но вы должны учиться! – Августа Павловна поспешно взяла ее за руку. – Ведь научиться писать сносно, в принципе, может каждый! – И Августа Павловна стала говорить о том, что надо очень много читать, а писать пока коротенькие рассказы, что она готова их проверять и даже принесла Лялечке список литературы…

Лялечка прервала ее хриплым голосом:

– А что, собственно, не понравилось вам в моем романе?

Августа Павловна замерла на полуслове, и огромный овальный медальон возмущенно заколыхался на ее дрябловатой царственной груди. Августа Павловна снова открыла рот и стала уже осторожнее говорить о плоских, не выписанных характерах, о нелогичной концовке, приводить в пример авторов, фамилии которых ничего Лялечке не говорили…

Когда Августа Павловна закончила, Лялечка упрямо тряхнула белокурыми кудряшками.

– Между прочим, в моем романе в начале – женщина в коме и потерявшийся ребенок, в середине – четыре трупа, а в конце – свадьба. А вы говорите – действия маловато! Вы его не прочитали, наверное, до конца, только полистали…

Августа Павловна закрыла рот. «Ходить тебе без прически, старая дура», – укорила она себя. А Лялечка выдернула из рук Августы Павловны бумажку со списком книг и выбежала под удивленными взглядами посетительниц в туалет. Августа Павловна уже ушла, а Лялечка все плакала, курила, долго подкрашивала глаза. А потом, возвращаясь домой, повинуясь внезапному импульсу, зашла на ближайшую почту, завернула роман в стандартный посылочный пакет, отыскала в записной книжке адрес самого крупного издательства и отправила свое творение в руки судьбы.

Ответа не было целых три месяца. Лялечка больше пока ничего не писала, не было настроения. От нечего делать она перечитала все скучные книжки в рекомендованном списке литературы, а по вечерам вдруг стала хорошо прикладываться к бутылке. И вдруг в ее квартире раздался телефонный звонок. И еще через год, как по волшебству, мастер-парикмахер Лялечка Иванова превратилась в популярную сочинительницу женских романов Ольгу Брусницкую.

С Августой Павловной они встретились еще раз. Та как-то случайно зашла в большой книжный магазин за словарем для внука. Толпа, колышущаяся в одном из отсеков торгового зала, привлекла ее внимание.

– Что там такое? – Августа Павловна загородила своим мощным торсом дорогу какой-то женщине.

– Встреча с Брусницкой! – та восторженно помахала перед носом Августы Павловны пестрой обложкой. – Новый роман! Первые сто экземпляров со скидкой! И автографы тем, кто купил!

Лицо на рекламном плакате показалось Августе Павловне очень знакомым. Потрясенная догадкой, преподавательница литинститута боком пробралась к постаменту, на котором был установлен круглый стол, уставленный пачками новехоньких книг. За столом в элегантном костюмчике восседала собственной персоной Лялечка в прежних светлых кудряшках и теперь уже в очках – тяжелый писательский труд серьезно подорвал ее зрение. Перед ней змеилась очередь из желающих получить автограф. Вот Лялечка, улыбаясь, подписала очередной экземпляр и подняла голову. Августа Павловна задвинулась за колонну.

Молоденькая девушка с рюкзачком за плечами подошла к постаменту.

– А скажите, пожалуйста, что побудило вас начать писать? – восторженный голосок прозвенел на весь зал. Ахнув, Августа Павловна, узнала в девушке лучшую свою студентку и замерла в ожидании ответа. Лялечка задумчиво поправила на носике модную оправу, потупила глаза, как бы размышляя.

– Видишь ли, деточка, – наконец сказала она, и Августе Павловне даже почудились собственные интонации. – В жизни каждого человека наступает время, когда он чувствует разочарование. В образе жизни, в профессии. Часто бывает, в любви… У Гончарова это, кстати, прекрасно написано! Или людей не удовлетворяет их внешность. Женщины, к примеру, полнеют. Мужчины с удивлением замечают, что начинают лысеть… И тогда у творческой личности открывается потребность что-нибудь сотворить. Кто-то заводит любовников и творит новые романы на этом поприще, кто-то делает диссертации, кто-то строит дома или начинает ковыряться на дачных участках, а кто-то начинает писать романы. Вот и я из таких. – Лялечка взглянула на девушку сквозь очки. – Но, главное, дорогая, не в том, что какой-то человек вдруг начинает писать. Главное, что неизвестно почему вдруг многие люди начинают его читать. Вот в этом все дело. И в этом великий секрет. Мой ответ тебя удовлетворил?

– Спасибо. – Девушка прижала руки к груди. Ольга Брусницкая протянула ей книжку с автографом и случайно перевела взгляд чуть вбок. Августа Павловна не успела исчезнуть. Она на всякий случай издалека натянуто улыбнулась Лялечке, но та сделала вид, что Августу Павловну не узнала. Преподавательница, про себя поклявшись завтра на занятии испепелить восторженную студентку, ретировалась в сторону отдела учебной литературы. Лялечка же, прежде чем подписать очередную книжку, внимательно посмотрела ей вслед. Вместо прежнего пучка на затылке Августы Павловны красовался жиденький хвостик, схваченный у основания блестящей заколкой. Лялечка хмыкнула про себя и пожала плечами: такие заколки уже лет двадцать назад вышли из моды.

2004–2011 годы

Манящий запах жареной картошки

Когда Лена ловила частника, она всегда садилась на заднее сиденье. Мало ли что! Она и в себе как в водителе не всегда была уверена – такое на дорогах творится, а тут чужой человек. В машине самое безопасное место – сзади, за спиной у водителя. Она всегда и садилась туда, чтобы, не отвлекаясь, обдумать планы на завтрашний день. Но сейчас на часах высвечивалось только семнадцать тридцать, и сегодняшний день был еще далек до своего логического завершения. Первым делом Лене надо было забрать свою машину из сервиса. Потом заскочить в тренажерный зал. По дороге туда или оттуда купить овощей и креветок. Лену поразила одна заметка в женском журнале, что японки, которые питаются рисом, овощами и продуктами моря, практически не болеют раком, в то время как американки, лопающие хот-доги, болеют этим в сотни раз чаще. Лена следила за своим здоровьем, поэтому поддерживать диету считала чем-то само собой разумеющимся. Затем нужно было еще успеть послать факс Гюнтеру. Он сообщил, что может прилететь на пару дней из Берлина. Лена задумалась. Может, что-нибудь решится в этот его визит? Прошлый раз он что-то полунамеками говорил о том, как он устал от холостяцкой жизни. Она тогда промолчала, но про себя подумала, что, пожалуй, за неимением лучшего сойдет и Гюнтер. Что ж, он высок, цивилизован, знает три языка, прекрасно разбирается в банковском деле, к тому же говорил, что старается не есть после шести, – они могли бы быть не только супругами, но и деловыми партнерами. Если в этот приезд он снова заикнется об этом, ей надо будет брать быка за рога.

– Приехали! – Лена протянула водителю деньги и, стараясь прямо держать спину, потянула на себя зеркальную дверь фирменного сервиса. Отражение представило ей уверенную в себе высокую, крепкую, спортивного типа блондинку. Лена машинально нахмурилась. Опять она надела светлый костюм! Никак она не могла привыкнуть к мысли, что светлое, несмотря на все усилия, все-таки стало ее полнить. И потом, в любом сервисе, даже в самом престижном, если пройти дальше представительского зала в цех, можно где-нибудь да запачкаться. «Черт с ним, – решила Лена, – с костюмом. Надо отправить его как-нибудь с оказией домой, к матери. Может, подойдет кому-нибудь из соседей». В Лениной-то родне все женщины были как на подбор сделаны по русским параметрам, меньше пятьдесят четвертого размера, кроме Лены, не носил никто: ни мама, ни сестра, ни сноха. Все рослые, широкоплечие, белокурые, голубоглазые. Русские красавицы. Таким красавицам, как они, трудно было смолоду женихов найти. Мужчины-то в русских селениях все, наоборот, маленькие, плюгавенькие – то ли от водки, то ли от жизни. Но Лена, которая с детства была не только красавицей, но и умницей, на мужиков себя по молодости растрачивать не стала, а, окончив в свое время школу с единственной в том выпуске в их городке золотой медалью, приехала в Москву поступать в университет на физмат. И поступила. Конкурс тогда был даже больше, чем сейчас. Тогда ведь все рвались в высшие математики, в инженеры и в журналисты, но, как бы там ни было, вот уже пятнадцать лет исполнилось, как Лена была полноправным столичным жителем.

– К сожалению, ваша машина еще не готова, – смазливой улыбкой попытался смягчить ей пилюлю молоденький оператор, быстро набрав ее данные на компьютере.

– Почему? – Лена вовсе не считала нужным улыбаться в ответ.

– Необходимая деталь в данный момент в Москве во всех центрах нашей фирмы отсутствует, мы заказали ее на родном предприятии. Доставка займет около пяти дней.

– Да там всего лишь перегорела маленькая пружинка, которая позволяет автоматически выводить антенну из корпуса! Это же такой пустяк! – рассердилась Лена, которая хорошо разбиралась в технике. Во всяком случае, выключатели, утюги, фены и блоки питания могла собрать и разобрать без посторонней помощи.

– И тем не менее… – картинно развел руками оператор, – этой самой пружинки сейчас у нас нет.

Лена облокотилась о прилавок и задумалась. Можно, конечно, оставить машину на фирме и подождать. Но если на выходные действительно приедет Гюнтер, автомобиль ей понадобится. Туда-сюда, на рынок, на природу под музыку… С машиной, конечно, удобнее. Кроме того, в прошлые его приезды, Лена запомнила, ей тоже куда-то пришлось ездить с ним вместе на частнике, и он вовсе не торопился платить за дорогу. Лене было не жалко денег, но ее это коробило. Она понимала: у них в Европе женщины, конечно, эмансипированные, сами оплачивают свой проезд, тем более, что с Гюнтером она тогда встречалась исключительно по работе, но все-таки Лена не могла отвыкнуть от того, что даже в студенческие времена наши мальчики при проходе через турникет метро считали своим долгом опустить за девочку в прорезь свой пятак.

«Да, не доросли мы еще сознанием до европейцев», – подумала Лена и спросила:

– Могу я поговорить с мастером, который занимается моей машиной?

– Так ей пока никто не занимается, вон она стоит. – Оператор внимательно посмотрел на нее.

– Ну, кто будет заниматься, – не унималась Лена.

«От нее не отделаешься», – подумал тот, постучал что-то по своим клавишам и сказал:

– Вашей машиной будет заниматься Никифоров Николай. Он сейчас в цехе.

– Как найти его? – спросила Лена.

– Невысокий такой, худощавый. Лет тридцати пяти. Сейчас работает с темно-синим «Фольксвагеном».

– Я на минуту, – сказала Лена и направилась к внутренней двери. «Взбалмошная дамочка. Все равно ничего не добьется, – решил оператор. – Пружинки-то нет».

Ленина перламутровая красавица стояла в цехе, сияя своей нетронутой чистотой. Недалеко от нее разверзнутой пастью капота таращился синий «Фольксваген». Некто щуплый в темном комбинезоне с фирменным знаком на спине погрузился в него почти по пояс, ужасно напоминая своей позой зубного врача. Лена подошла сзади и вежливо постучала согнутым пальцем по ветровому стеклу.

– Никифоров Николай – это вы?

– Ну? – медленно разгибаясь и морщась при этом, повернулся к ней человек, вылезший из машины.

– Вы не могли бы изготовить или где-нибудь отыскать к завтрашнему дню вот такую деталь? – Лена вынула из сумки завернутую в салфетку перегоревшую пружинку.

– Это от той машины, что ли? – Мастер кивнул в сторону Лениной красавицы.

– Да.

– Ну ты даешь! – ухмыльнулся мастер. – Дорогая машина, фирменная деталь. А я тебе буду кустарным способом пружинки изготавливать?

– Да что тут такого! – сказала Лена. – Если бы от моей старой «восьмерки» пружинка бы подошла, я бы ее сама поменяла! Просто диаметр у нее другой, поэтому не подходит! А так весь ремонт здесь одна минута, чепуха на постном масле!

Мастер медленно вытер руки ветошью и с интересом посмотрел на Лену:

– Ты, наверное, и машинку швейную сама чинишь?

– Машинку швейную не чиню, времени нет, не шью ничего.

– Ну-ну, – усмехнулся мастер, взял пружинку в руки и стал внимательно разглядывать ее, поглядывая на Лену.

– Так, если я сделаю, – наконец сказал он, – я же деньги возьму, а у тебя машина на гарантии, детальку с фирмы бесплатно должны прислать!

– Я заплачу, – сказала Лена. – Мне сейчас машина нужна. А платить я привыкла. – Она сказала это только для того, чтобы этот мужик в комбинезоне не сомневался, что труд его будет оплачен. Но в словах ее вдруг прозвучала такая явная, хотя и не нарочитая горечь, что мужчина как-то по-новому взглянул на нее.

– С музыкой, значит, хочешь ездить… – задумчиво протянул он, и по его внезапно появившемуся проблеску в глазах Лена догадалась, что этот русский Левша понял, как сделать или где достать новую пружинку.

– Ну что, заметано? – спросила Лена.

– Я сегодня уже закончил работу. Завтра приходи в это же время.

– Приду. – Лена толкнула плечом стеклянную дверь и, не обращая никакого внимания на вопросительно посмотревшего на нее мальчика-оператора, вышла на улицу. – Опять так глупо прошел целый час! – пробормотала она и, окончательно еще не решив, идти сегодня в качалку или уже не идти, отправилась в универсам, что располагался напротив. Довольно долго блуждала она мимо колбасных, сырных и мясных прилавков, пока не нашла те, где, отбивая аппетит толстым слоем изморози, хранились замороженные овощи, пельмени и креветки. И когда наконец она вышла из самораздвигающихся дверей универсама, в руках у нее был холодный пакет морепродуктов, три парниковые помидорины и банка сока из экзотических фруктов.

– Не подержите сумку? – услышала она сзади себя чей-то хрипловатый голос. Лена обернулась. Мастер из автосервиса, Никифоров Николай, уже не в комбинезоне, а в обычных темно-серых вельветовых джинсах и в такой же рубашке, пытался погрузить в свою сумку четыре пачки «Сибирских» пельменей. Пятая пачка уже валялась возле его ног на полу. Лена молча поставила свои сумки на ступени, подошла и помогла мастеру развернуть капроновую старую сумку. Мастер погрузил в нее пельмени, а пачка, что оказалась на земле, разорвалась, и холодные белые комочки рассыпались по земле.

– Они замороженные, можно собрать, ополоснуть и сварить. Ничего не случится! – сказала Лена.

– Да ладно, пусть собаки съедят. Они мороженые едят, – сказал Никифоров Николай и носком ноги, как заправский футболист, спасовал пельмени в сторонку. Туда, где откуда ни возьмись уже сидел смущенно и косо поглядывающий на происходящее дворовый пятнистый пес. Лена пожала плечами и пошла собирать в пакет свое богатство.

Сзади опять ей послышался тот же голос. Лена остановилась, обернулась.

– Я ведь с Урала, так у нас собаки-лайки пельмени с мороза только так едят! Только давай! – сказал ей Никифоров Николай.

Лена посмотрела. Так себе мужик. Маленький, невзрачненький. Видно, что курящий. Может, и выпивающий. Он наклонился, помог ей упаковать продукты. Аккуратно поставил вниз банку, на нее положил креветки, сверху осторожно опустил помидоры.

– Хочешь, подвезу? – спросил ее Николай.

«Какая разница, ехать с ним или на частнике?» – подумала Лена и назвала улицу.

– Не по дороге, – сокрушенно покрутил тот головой.

«Зачем тогда приглашал?» – удивилась Лена и хотела идти дальше, но мастер уже открыл дверцы своих давно не мытых старых «Жигулей», кинул туда свою сумку с пельменями и потянул за руку Лену.

– Зачем тогда сказал, что не по дороге? – спросила Лена, усаживаясь в машину.

– Просто сказал как есть, – пояснил мужик. – Что, каждое слово, что ли, обдумывать?

Лена промолчала и хотела сесть, как всегда, назад, но мужчина открыл переднюю дверцу.

– Это ты когда с шофером будешь ездить, тогда садись сзади, – сказал он. – А когда со мной, тогда спереди.

Лена уже так почему-то устала от всего этого, что не стала возражать, молча плюхнулась на переднее сиденье и стала смотреть на дорогу.

– Домой едешь-то? – спросил ее через некоторое время Николай, ловко увернувшись от джипа «Тойота».

– Нет, в качалку, – коротко ответила Лена, чтобы пресечь все дальнейшие вопросы.

– А, качаешься, значит, – констатировал Николай так же спокойно и даже флегматично, как он рассматривал ее пружинку. – А я вот сейчас приеду домой, пельмешек полную кастрюльку наверну и буду телевизор смотреть.

– «Убойную силу»? – наугад спросила Лена, которая телевизор не смотрела никогда. А название этого сериала запомнила из разговора сослуживцев в буфете совершенно случайно.

– Ага. А ты тоже смотришь? – чистосердечно спросил Николай, полагая, что вечерами ей нечем больше заняться.

– Нет. Я кофточки вяжу, – ответила Лена с убийственным сарказмом, но он этого не понял.

– О, кофточки – это класс! – на полном серьезе заметил он. – Или мужу что-нибудь теплое. Свитер там или шарф. Уютно, когда жена сидит и что-нибудь вяжет.

– Носки, например, – сказала Лена, у которой в квартире были самонагревающиеся полы. Она мысленно подсчитывала, сколько часов ей будет нужно, чтобы проверить текущий отчет до приезда Гюнтера.

– А что ты смеешься, ноги должны быть в тепле. Когда ноги в тепле, спина меньше болит. А носки лучше всего вязать из собачьей шерсти.

– Угу. Собаку только взять негде, – неопределенно промычала Лена. – Кобелей полно, а шерсти состричь не с кого.

– Чего это ты так? – обиделся Николай. – Можешь мне сказать, я из дому попрошу, пришлют целый мешок. Вязать, не перевязать, на десять лет хватит. У меня отец охотник. У него лаек двенадцать штук!

– Ты-то здесь на кого охотишься? – машинально спросила Лена.

– Я деньги зарабатываю, – охотно пояснил Николай. – Дом хочу здесь построить, участок купить. Родители старые будут, заберу их оттуда, пусть тут живут. Здесь жизнь теплее, легче. Таежный человек все делать умеет. И дом поставить, и сад посадить, и щи сварить. Ты-то вот накупила какой-то дряни, – он слегка кивнул головой на пакет, что противно холодил Лене ноги, – а зачем? Неужели картошку не можешь пожарить? Картошка и пельмени – это еда на все времена. Хоть летом, хоть зимой.

«Господи, сколько же у нас еще диких людей! Вот, кажется, только из леса…» – подумала было Лена, но вдруг перед глазами у нее предстало видение: вот она с книжкой сидит на веранде родительского дома. Сестра уже замужем, держит на коленях маленького племянника, подкидывает его легонько, поет ему песенку. Племянник такой же беленький, крутолобый, как и все дети, родившиеся в их семье. Отец и зять, оба небольшие, жилистые, загорелые, такие же точно, вот как этот мужик, что везет ее сейчас, складывают во дворе дрова в поленницу. Мама на плитке жарит картошку.

Лена чуть не потеряла сознание. Настолько явственно, настолько реально, жизненно возникла перед ее глазами вся картина. И запах, этот ни с чем не сравнимый аромат картошки, жаренной на подсолнечном масле в чугунной, тяжеленной, бабушкиной еще сковородке. С поджаристой корочкой, которая нежно хрустит на зубах. И малосольные огурчики в глиняной миске. И маринованные маслята в стеклянной банке, накрытой фольгой и перевязанной суровой ниткой, и чай из самовара, и клубничное домашнее варенье в вазочке, и газета «Известия», брошенная на скамейку у входа. И Лена сама не поняла, как и почему, но она заплакала. В один момент ей вспомнилась ее жизнь. Пыльный поезд, увозящий ее из родного дома со спортивной сумкой в руках и пакетом учебников. Модные девочки-москвички в заграничных джинсах на танцах в университете. Молодые люди, разглядывающие ее в перерывах между занятиями сквозь сигаретный дым и серьезно заявляющие ей, что нужно быть намного раскованнее. Ей вспомнились одинокие долгие часы в библиотеке, из залов которой она выходила наполненной, но по-прежнему одинокой, и, наконец, ее хорошая и престижная работа в огромной фирме, где под ее началом трудились десятки человек и где ее считали современной деловой женщиной, но никогда не угощали домашними пирожками и чаем с вареньем. Потому, быть может, что время распивать чаи было в их фирме только у уборщицы, и потому, что все, без исключения, боролись там за жизнь, за карьеру, за фигуру. Ей также вспомнилось, как несколько лет назад оказалась она на больничной койке в холодной палате какой-то районной гинекологии, куда даже не подумал заглянуть тот, от кого ей пришлось сделать аборт. А она лежала тогда, не в силах подняться с резиновой холодной клеенки, бледная и подавленная, и некому было принести ей даже пару апельсинов. Не говоря уже о картошке… Эх, жизнь…

– Чего ревешь-то, чего ревешь? – испугался водитель.

– Господи, это я так. – Лена пришла в себя, вытянула из сумки платок, вытерла лицо, накрасила губы. – Приехали.

Она протянула водителю деньги, но тот посмотрел на нее как-то странно и сказал:

– Спрячь, самой пригодятся.

И она не посмела перечить. И пока она сорок минут упражнялась на самых современных тренажерах, в глазах у нее постепенно, как в кадре, появлялась то фигура Никифорова, колдующего над кастрюлькой с пельменями, то стая собак, то сковорода жареной картошки, то мама в фартуке, потемневшем на животе, то белокурая головка племянника, теперь уже пятнадцатилетнего парня. А то пружинка, которую вдруг угораздило перегореть через два месяца эксплуатации, несмотря на принадлежность к престижной и дорогой фирме. Кончилось это все тем, что, приехав наконец домой на очередном частнике, она забросила в морозилку собравшиеся уже потечь креветки, выпила стакан кефиру и легла в постель, голодная, усталая и злая. Факс Гюнтеру так и остался неотправленным. Назавтра ровно в семнадцать тридцать она была в автосервисе.

– Молись, чтобы подошла! – приветствовал ее Никифоров, стоящий опять в позе зубного врача, но теперь уже над ее машиной. Через пятнадцать минут приемник вдруг диким голосом заорал рекламу на волне «Авторадио», и она поняла, что может хоть сейчас посылать Гюнтеру факс.

– Сколько? – спросила она, открывая бумажник.

– Ты вот что, – сказал Никифиров, опять зачем-то оттирая руки ветошью, хотя сегодня они были чистые. – Не можешь пригласить меня в Третьяковскую галерею?

– Куда? – спросила она, хотя прекрасно расслышала. Просто это предложение показалось ей нереальным. – Туда же одни приезжие ходят!

– Ну и что? – сказал Никифиров. – Я и есть приезжий. И почему-то я думаю, что и ты тоже. А что тут стыдного? В Америке вообще все приезжие, и все этим гордятся. А в Третьяковской галерее я только один раз был, в седьмом классе, когда мы со школой на экскурсию ездили. Я, кроме московского мороженого, в тот приезд ничего больше не запомнил.

– Знаешь что. – Она помолчала. – Извини, но мне некогда. Я занята. Отчет надо проверять и вообще… – Она положила ему в карман деньги и, глядя куда-то в сторону, вышла из цеха. Машину ей вывел на улицу уже другой мастер.

Гюнтер приехал, как и сообщал, через два дня. Он был, как всегда, респектабелен, солиден, деловит.

Лена ошиблась, когда думала, что он приехал специально провести с ней эти дни. Нет, попутно он хотел разрешить несколько сложных коммерческих вопросов. Когда он увидел Ленину машину, то в восхищении прищелкнул языком и назвал Лену «маленькая мо-тов-ка! Мне такая машина не по средствам!». Лена промолчала, хотя не поняла: во-первых, почему она маленькая, ведь ее рост превышал сто семьдесят пять сантиметров, во-вторых, почему «мотовка», ведь Лена купила машину на свои деньги, а в-третьих, почему Гюнтер не может купить такую же или даже лучше. Лена пусть приблизительно, но представляла, сколько должен получать служащий такого уровня, как он.

– О-о! Я знаю, все русские любят быструю езду! Поедем в Дом правительства, у меня там маленькое дело! – говорил Гюнтер, и Лене казалось, что он говорит так специально не для того, чтобы доставить ей удовольствие, а для того, чтобы она довезла его туда, куда ему нужно было попасть быстро и с максимальным комфортом. Лене, у которой в папке лежал собственный не до конца проверенный отчет, приходило в голову, что он держит ее при себе в качестве секретарши с машиной. Наконец все «маленькие дела» были окончены. Лена устала так, будто у нее был один из самых напряженных рабочих дней.

– А теперь – в ресторан! Я проголодался! – довольно хлопнул рукой по своему портфелю Гюнтер.

Лена за весь день выпила чашку кофе и пакетик сока и теперь с огорчением констатировала, что времени уже половина восьмого, а после шести ужинать вредно.

– Ничего! Один раз можно сделать исключение из правил! – довольно хохотнул Гюнтер. – У нас будет романтический ужин!

– При свечах? – уточнила Лена. – Тогда мне нужно заехать переодеться.

– Куда-то ехать? – заволновался Гюнтер. – Ни в коем случае, я умру с голоду! Лучше мы не поедем туда, где нужно быть в вечернем платье. – И он хитренько подмигнул Лене сквозь модные прямоугольные очки. В конце концов вместо ресторана он выбрал респектабельную пивную. – Ты должна привыкать к немецкому духу! – С намеком он прижал к сердцу Ленину руку. В качестве основного блюда он выбрал то, что Ленина мама называла рулькой, из которой делала только холодец на Новый год. Лене он предложил скрученные веревочкой жареные колбаски. Колбаски были слегка подкопченные, жирные и напомнили купаты, которые она ела в Молдавии, когда еще студентами они ездили работать туда в летние каникулы в стройотряде. Тогда они лопали эти колбаски с большим удовольствием, но сейчас, на голодный желудок, колбаски не пошли.

– О-о! Очень вкусно! – смаковал рульку Гюнтер и забывал вытереть салфеткой жирный подбородок. Еду он запивал пивом.

– Красное вино гораздо полезнее, – заикнулась было Лена.

– Красное вино свойственно романской культуре, – с оттенком пренебрежения махнул рукой Гюнтер.

– А славянской культуре свойственна водка? – ужасно раздражившись почему-то, спросила Лена.

– О да! Да! – согласно закивал Гюнтер. И спросил, показывая на недоеденную колбаску: – Ты все?

Лена осталась голодная, но ответила:

– Все.

– Тогда поедем к тебе! – Лицо у Гюнтера было сытым и довольным. По-видимому, он собирался быть щедрым и попросил официанта выписать счет.

Пока официант, склонившись над бумажкой, соображал, какую лучше выставить сумму, чтобы получить чаевые и не нарваться на скандал, Лена спросила:

– А куда мы поедем завтра? Что бы ты хотел посмотреть в Москве? Ты ведь практически нигде не был. Пушкинский музей, Третьяковскую галерею, Оружейную палату?

– Да, да… – рассеянно сказал Гюнтер, думая уже о чем-то своем. – А нельзя поехать на дачу к кому-нибудь из твоих друзей? Мне рассказывали, что русские очень хорошо отдыхают на дачах. Я правильно говорю, это называется «оторваться»?

– Надо подумать, – ответила Лена. – Поедем, я отвезу тебя в гостиницу, а сама за ночь что-нибудь придумаю.

– Но, – сделал удивленное лицо Гюнтер, – я думал, что остановлюсь у тебя!

– Как-нибудь в другой раз, – решительно сказала Лена. – А сегодня меня что-то тошнит.

– О! – только и сказал Гюнтер. Во всем его облике явно читалось недоумение.

С утра пораньше Лена отключила мобильник и поехала в сервис. Не обращая внимания на вопросительно посмотревшего на нее оператора, она прямиком направилась в цех. Знакомая невысокая фигура была привычно согнута над очередной машиной. Лена постучала пальцем по стеклу.

– Ну? – Фигура не разогнулась, но голос показался Лене не просто знакомым, а даже родным.

– Это я, – сказала она, наклоняясь к капоту и не боясь испачкаться. – Если не передумал, завтра поедешь со мной в Третьяковку?

Фигура медленно разогнулась и стала вытирать ветошью руки. Умные, слегка выгоревшие глаза в мелкой сеточке недавно появившихся морщин смотрели на нее с интересом. «Вот с ним мне притворяться не надо, – подумала Лена. – Ни в чем. Какая есть, такая есть». Не очень молодая уже, не очень хрупкая, прямо надо сказать. Зато умная, деловая, умелая. Такая, как и все женщины в их родне. Как мама, сестра и сноха.

– Освободилась, что ли? – Мастер Никифоров, ничуть не смущаясь того, что она была на каблуках значительно выше его, смотрел ей прямо в лицо.

– Освободилась. От иллюзий. Надеюсь, что навсегда.

– Ну, если навсегда, то пойдем. Я давно картину хочу посмотреть. «Три богатыря» называется.

– А вечером я тебя на ужин приглашаю. – Голос у нее почему-то стал несколько хриплым.

– Нет уж, – ответил ей Никифоров Николай. – Ты меня в Третьяковку, а я тебя на ужин. Я не в хоромах, правда, на съемной квартире живу, но у меня чистота и порядок. Грязные носки нигде не валяются. И картошку я так пожарю, пальчики оближешь. У меня настоящая чугунная сковородка есть. Каслинского литья. Еще дореволюционная. В Петербурге, между прочим, все, что из чугуна сделано, решетки там, ограды, часы всякие, на Урале, в наших местах, отливалось. Знаешь?

– Знаю, – сказала она и зажала на всякий случай в руках носовой платок. Ужасно у нее опять почему-то защипало в носу. – Русские мы, потому и знаю. Родные. Жареную картошку не ела сто лет. Давай тогда так. С тебя картошка, а я принесу огурчики и чего-нибудь покрепче. Согласен?

– Заметано, – сказал он и протянул досуха вытертую ветошью крепкую руку.

Август 2002 года

Матисс. «Красные рыбы»

Среда в Музее изобразительных искусств имени Пушкина – день бесплатных посещений. Ольга Петровна поэтому старалась брать выходные по средам. Благо работа позволяла. Ольга Петровна работала в библиотеке. Вот и сегодня она наметила себе на выходной день план. Нельзя сказать, что этот план отличался от других ее планов на другие, все похожие друг на друга, выходные. По крайней мере в последние два месяца. Сначала магазин – молоко, половинка черного и куриные ноги на неделю, потом – Музей изобразительных искусств. Ольга Петровна в музей ходила часто. Он, собственно, теперь составлял промежуточный угол ее жизни. А вся жизнь образовывала треугольник. Равнобедренный треугольник, в котором одним углом она была сама, вторым – сын, Сережа, а третьим углом оказался Матисс. Весь Матисс в целом, и особенно его «Красные рыбы». Самая любимая картина Сережи.

Ольга Петровна видела «Красных рыб» с закрытыми глазами. Сережа копировал их много раз. Копировал и по памяти, и в музее. Лоскут скатерти на неправильном овале стола, стеклянная банка с прозрачной водой. Еще лиловый цветок с краю в горшке. В банке – красные рыбы.

– Что тебе в ней нравится? – спрашивала она.

– Праздник. Утро. Ощущение солнца.

Сын поступал в Суриковское училище, но не поступил. Наделал ошибок в сочинении. Теперь его не было с ней, а она ходила в музей скоротать время и всегда смотрела на «Красных рыб».

Дежурная по залу ее уже узнавала.

– Пишет сынок?

– Звонит. Скоро принимает присягу. Только бы не отправили куда-нибудь в плохое место!

– А вы помолитесь. Поможет.

– Я буду сюда приходить, – вымученно улыбалась Ольга Петровна. – Может, вы даже помните его, моего сына. Он здесь часто бывал. Копировал. Худенький такой мальчик… Красивый.

Дежурная не помнила. Ольга Петровна – маленькая, серенькая – садилась на банкетку и молча смотрела на «Красных рыб». Толпы посетителей ее не тревожили. К вечеру она поднималась и тихо уходила. Будто растворялась в осенних сумерках.

Но в этот день она немного задержалась в магазине. Купила еще пакет яблок, моркови, яиц… Сумка своей тяжестью оттягивала руку. На лестничной площадке Ольга Петровна остановилась и поставила все пакеты прямо на коврик перед дверью. Ключ затерялся в кармане среди мелочи, платка и использованных билетов, и она долго шарила по подкладке, прежде чем его отыскала. Вот наконец она вставила его в потемневшую, исцарапанную скважину разболтанного уже порядком замка (у нее единственной на площадке оставалась старая деревянная дверь), но вдруг обомлела. На коричневой масляной краске двери среди давно знакомых потеков и пятен вдруг явственно различались свежие царапины. Будто покорябал кто дверь ключом или, может быть, гвоздем… Ольга Петровна всмотрелась яснее. Забилось сердце. Вот они – знакомые очертания красных рыб. И контур банки. И угол стола. Дальше линии прервались, обрываясь и нисходя вниз, будто кто-то вдруг помешал закончить рисунок.

Ольга Петровна сделала шаг назад, подняла голову, посмотрела вверх в лестничный пролет. Тихо позвала. Почти шепотом:

– Сережа!

Никто не ответил, только где-то далеко на улице раздался протяжный и злой гудок автомобиля. Тогда она осторожно опять спустилась вниз на первый этаж и обследовала все пыльные и темные, но хорошо знакомые углы подъезда. У батареи, где висели почтовые ящики, валялся окурок. Она, даже не подумав о брезгливости, подняла его и внимательно осмотрела. Вообще-то Сережа не курил, но… Ничего, кроме двух смятых фантиков от конфет, также не было и в почтовом ящике. Настороженно внимательная она снова поднялась к своей квартире, втащила пакеты, прикрыла дверь (но не стала ее запирать) и пошла в кухню готовить цыплячьи окорочка. Недельный запас она разом выложила в кастрюлю, перемыла яблоки, крупными ломтями нарезала хлеб, вышла в коридор и уселась на маленьком стульчике ждать.

Он пришел. В половине первого. Крадучись, слегка только царапнул по двери. Мать встала навстречу и тихо, не включая света, открыла. Да, это был Сережа. В полумраке подъезда было не разобрать его лица, но его родной запах никогда не позволил бы ей обмануться. Сын к ней припал, будто упал, и она, не выдержав, вскрикнула:

– Миленький, что с тобой?

Он быстро оторвался от матери, молча поднес указательный палец к губам. Ольга Петровна втащила его в коридор, заперла дверь – на тот самый разболтанный замок, потом еще на один, запасной, и еще замкнула тридцатилетней давности цепочку. Только после этого она, нашарив выключатель, включила свет.

– Мамочка, только тихо!

Сережа стоял перед ней бледно-серый, худой, с коротко стриженными волосами, в драной телогрейке с чужого плеча, в испачканных и слишком коротких брюках. Узкий кадык сильно выделялся, как и раньше, на его почти детской, тонкой шее.

– Мальчик мой! Ты здоров? – Она почти с ненавистью стала стягивать с него эту враждебную, пропитанную чужой жизнью одежду. Он неловко ей помогал, как бы тоже стараясь быстрее освободиться от ненужной ему чьей-то чешуи.

– Сейчас, мой сыночек, сию минуту, подожди немного… – Она вдруг бросила его грязные брюки на пол и кинулась набирать воду в ванну. Потом она побежала в кухню, готовясь разогревать готовые уже окорока.

– Все будет готово… у меня все есть, я приготовила, я чувствовала, я знала… – Она то вытаскивала из ящика картошку, то вдруг кидалась в комнату за полотенцами.

– Мама, остановись! – Сын шагнул к ней почти раздетый, в одних трусах, и она, вдруг увидев, что трусы на нем тоже чужие, форменные, зеленые, вдруг не смогла сдержать дрожи на подбородке. И ухватилась за подбородок руками, сцепив зубы, готовая выслушать и принять все, что он ни скажет.

– Мне нужна другая одежда, – сказал сын. – Я заскочил переодеться и попрощаться. Я сейчас уйду. Я должен скрываться, бежать.

– Почему? – Она все не могла оторвать пальцы от подбородка.

– Мама, я сделал ужасное. Я убил.

– Боже мой! Деточка! – Она с остановившимися глазами обхватила его за шею. И тут же заговорила, стараясь словами как бы исправить, облегчить и оправдать: – Я не верю, что ты это сделал просто так! Тебя, наверное, мучили! Ты не виноват!

– Мама, прости, некогда объяснять. – Он пытался отнять ее от себя. – Этот урод был сволочь, козел… Я его ненавижу. Поэтому я его застрелил. Мама, не бойся! Я убегу! Я не могу в этой армии… Ты только дай мне переодеться. И денег немного… Ну, сколько есть… Я знаю, что много у тебя нет…

– Нет, так нельзя! – Она вдруг резко отпала от него и стала, удерживая его за плечи, жарко говорить ему прямо в лицо: – Сыночка, так нельзя! Ты не мог убить просто так! Надо идти в прокуратуру… Надо искать какие-то выходы! Мы будем искать справедливости! Я соберу все характеристики… Найду адвоката…

– Мамочка, милая… Какие характеристики? Какой адвокат! Ты просто не понимаешь жизнь. Где ты найдешь на него денег? Пусти скорей, мне надо собраться…

Она поняла, что сейчас он уйдет, и она останется без него навсегда. А его поймают и будут судить, а ее даже не пустят к нему и сделают из него военного преступника.

– Нет! Если уж прятаться, то я поеду с тобой! Одного не пущу! – Она лихорадочно соображала. – Поедем к тетке в деревню! В такой глуши, да еще у сестры твоего отца, тебя никто не будет искать.

Он, кружа по комнате, только покачал головой:

– Ну, что ты, мама! В деревне теперь каждый человек на виду. Сразу заложат. Или милиция сразу найдет. У меня же ведь нет никаких документов. Не в подвале же мне у тетки сидеть всю жизнь.

Она обрадовалась:

– Конечно, в подвале! Ты не беспокойся, я тебя все равно прокормлю! Несколько лет посидим, а потом как-нибудь… Потом уже забудут. Я в какой-то книжке читала… – Она говорила, сама себе веря, словно в бреду, – что какой-то предатель после войны в подвале сидел. Двадцать лет! Ну а у нас сейчас меньшего срока хватит.

Сын остановился. Серьезно посмотрел на нее.

– То был предатель. А я убил козла, но никого не предавал. И в подвале сидеть не хочу. Я попробую пробраться через границу. Сначала в Белоруссию или в Прибалтику, а потом куда-нибудь в Польшу… Мне все равно. Буду бродячим художником для начала. А потом как-нибудь куплю какие-нибудь документы. Я тебе обязательно подам знак. Ты только будь внимательна. Я тебе пришлю письмо с красными рыбами…

Она присела на диван, и ее брошенные руки устало повисли по бокам беспомощного тела.

– Это все фантазии, деточка. Это чепуха. Это совсем не годится.

Он уже доставал из шкафа свои прошлые вещи.

– Другого выхода нет. – Он улыбнулся ей своей детской улыбкой. – Может, ты дашь мне женское платье?

Ей пришел в голову яркий день, край стола, банка с прозрачной водой и лиловый цветок в горшке. Надо же, в Сицилии рыбы означают несчастье.

– Знаешь что? Куда ты сейчас пойдешь? Уходить нужно с рассветом. Когда откроют метро. Причем садиться не на нашей станции. Ты лучше помойся сейчас, потом поешь. Поспи. А в пять часов я тебя разбужу.

Он с сомнением посмотрел на нее, но ее голос, казалось, его успокоил. Мать встала и пошла снова готовить ему ванну. Пока он мылся, она складывала ему в кухне сумку. В комнате было тихо. Она еще слышала, как он, выйдя из ванной, ходил возле своего стола, зачем-то открывал ящики. Потом затих. Она думала, он уснул. Но когда вышла из кухни, увидела, что он сидит, рассматривая свои рисунки – копии, эскизы, то, что когда-то подавал на какие-то конкурсы, и столько печали и беспомощности было во всей его фигуре, в посадке головы, что она поняла: ее умный мальчик не может и сам поверить в ту ерунду, которую тут ей наговорил. Он говорил в утешение, чтобы она надеялась и с этим жила. Она подошла и обняла его. Сложила рисунки в папку. Придвинула подушку ему, уложила. Накрыла одеялом и сама легла рядом с ним. Он вдруг заснул. Очень быстро, как маленький. Она почувствовала, как расслабилось его тело, как вдруг мелко дрогнула нога – у него с самого раннего детства часто дрожали во сне ноги, и одна рука вдруг потянулась вверх и инстинктивно натянула на голову одеяло. Мать поднялась и с похолодевшим сердцем посмотрела на сына. Она смотрела и представляла себе казарму, и много-много других, чужих и сильных тел, которые тянутся к лежачему телу ее сына, и как он защищается от множества этих чужих рук и ног, и как эти чужие и враждебные тела, ноги, головы и руки кромсают и калечат скрюченное под эфемерной тканевой защитой тело ее родного мальчика… И серая толстая грубая ткань вдруг начинает пропитываться темными, тяжелыми пятнами и сжиматься в крошащийся комок, и разрушаться, и превращаться в прах…

Мать встала так быстро, как могла, чтобы не разбудить Сережу. Прошла снова в кухню. Как спасти сына? Что может быть для него впереди? Сначала трибунал, а потом тюрьма. Он не виноват и не мог убить просто так. Но он убил, и другая мать тоже будет требовать справедливости. И спасенья нет.

Она заплакала от бессилия. Где же ты, бог? Где справедливость? Жить без него? А зачем?

Жить без него… Эта мысль показалась ей чудовищно глупой в своей нелепости. Она не будет жить без него! Солнце, воздух, весь мир для нее существует только вместе с Сережей, в преломлении его жизни и неотделимо от ее собственной.

Колоколом в голове бились страшные слова. «Ты его балуешь! Ты его кутаешь! Он как девчонка! Нежизнеспособный! Дурак! Ничего не умеет! Не может драться, прячется за твою юбку, не хочет даже постоять за себя!» Ольга Петровна вспомнила, как однажды, когда ее бывший муж, Сережин отец, захотел за что-то проучить сына ремнем, она позвонила в милицию. И сказала ему: «Если ты не принимаешь его и меня такими, какие мы есть, – уходи!» Он ушел, не сразу, еще некоторое время помучив их. Но когда ушел, им стало значительно легче и веселее. Хотя иногда было голодно. Но тетка, та самая тетка, к которой они собирались бежать, поддерживала их. Подкармливала овощами со своего огорода, лесной малиной, когда вареньями, а были праздники – и мяском. Мать была счастлива. Она твердо верила, что сын станет художником. Добьется успеха. Она старалась. Она подрабатывала, как только могла. Даже уборщицей работала еще в собственной библиотеке. Зарабатывала мальчику на уроки живописи. Он тоже старался. Но вот теперь…

Нужны были деньги. И много денег. Где взять? Ольга Петровна вдруг растерялась. Деньги нужны сразу и сейчас. Без них даже думать нечего о спасении. Они нежизнеспособны. И он, и она. Однако у них есть и достоинство. Разве достоинство могут иметь только те, у кого есть деньги? Но как тогда защищаться тем, у кого денег нет?

Ее мальчик убил. И его убьют. Зачем без него ее жизнь?

Она снова прошла в комнату. Посмотрела. Сын так и спал, закутав голову одеялом. Она достала из шкафа старую сумку, а из нее – обручальное кольцо и материны завещательные серьги. Положила на стол. Достала все деньги, какие были, написала записку. «Прошу винить только меня». Закрыла все форточки и открыла газ. Прилегла на постель и обняла сына. Сначала не пахло. Она опять заплакала. Потом стало так, будто в комнате разбилось тухлое яйцо. Сын завозился, закашлялся. Она осторожно стянула с его головы одеяло, погладила по спине…

Она не помнила, чтобы слышала, как кто-то одним ударом ноги выбил их старую дверь. Стопор цепочки вылетел из своего гнезда, будто на веревочке старый, неразорвавшийся снаряд.

Когда она очнулась, в квартире еще стоял отвратительный запах, но форточки были открыты, и было холодно. Папка с рисунками лежала в углу на полу, у стола сидел незнакомый майор, а у стены стоял ее сын, уже одетый, а рядом с ним конвоем – двое солдат.

– Кто это вас надоумил – газ открывать? – сказал ей майор, увидев, что она приходит в себя. – А еще, надо думать, разумная женщина! А если бы на лестничную площадку вышел кто-нибудь покурить?

– У меня не было другого выхода, – просипела она.

– Ну уж, не было выхода! Из-за какой-то царапины натворить столько дел.

– Из-за какой царапины?

– А вот не надо было бегать, вытаращив глаза! – перевел тут грозный взгляд майор на Сережу. – Перепугал тут все отделение. Тот-то парень, в которого он стрелял, – снова обратился майор к Ольге Петровне, – конечно, тоже не сахар, но ваш-то каков?

– Каков? – Она уже сидела на постели, свесив ноги и раcкачиваясь, как деревянный божок. Майор не понял, со зла она говорит или от беспомощности. У Ольги Петровны раскалывалась голова, и она боялась посмотреть на сына. Мало того, что она хотела его убить, теперь ему все равно грозит трибунал. Хорошо же она поступила, собственная мать…

– Пусть вот сам и расскажет, каков! – Майор был блондинист, краснощек и с виду, а не по должности, добродушен, несмотря на молнии, мечущиеся из-под бровей. И только прямая челка его свирепо топорщилась, придавая ему воинственный вид. – Никому ничего не сказал. Самовольно ушел с поста, заявился в казарму и стал палить! Дружку своему, такому же… – майор замялся, – …на букву «м», со всей своей дури прострелил щеку. Повезло, можно сказать, и тому дураку, и этому. Тот со страху грохнулся в обморок, а этот не нашел ничего лучшего, как пуститься в бега.

Сережа сказал от стены:

– Мама, значит, я не убил!

– Собирайся давай! – сдвинул брови майор. – Жертву твоей глупости я отправил в госпиталь, через два дня будет здоров. А ты до утра должен вернуться в часть. Постараемся замять дело.

– Собирайся, сыночек! – Мать встала, но боялась двинуться к сыну. – Прости, сыночек, это помрачение нашло на меня. Не знала, что делать… Думала, лучше вместе, а вот… Хоть бы обошлось!

– У тебя пять минут! – поморщился майор в сторону Сережи. Ольга Петровна сунула ему деньги, и он так же морщась, не стал противиться, даже чуть подвинувшись, чтобы ей удобнее было положить их ему в карман.

Она еще успела, прежде чем за ними закрылась сломанная входная дверь, угостить солдатиков яблоками, перецеловать сына в щеки, шею, руки, затылок и умоляюще спросить у майора:

– Что ж теперь ему будет? Как мне узнать?

– Подъезжайте к концу недели. Там будет видно, – сказал майор.

К концу недели сына в этой части уже не было, а через месяц от него пришло первое письмо. Из горячей точки.

За то время, что он служил, «Красные рыбы» побывали на разных выставках – во Франции, Испании, Петербурге и в Белоруссии и, завершив турне, вернулись в Москву. Ольга Петровна, как только узнала, снова пришла посидеть на знакомой банкетке.

– Как дела? – поинтересовалась все та же дежурная.

– Осталось сорок пять дней, – постучала по дереву Ольга Петровна.

– Господи, дай-то бог! – перекрестилась знакомая.

Сразу после того как Сергей написал, что демобилизуется в срок, Ольга Петровна начала строить планы. Она носила его картины, показывала специалистам. Те отзывались о них положительно. Она экономила каждую копейку, мечтала, что будет откармливать его лучшими продуктами, отпаивать соками. Осень снова билась в окно дождями, пожелтевшие листья изредка золотило солнце – мать ждала. Она не теряла времени даром. Она обивала начальственные пороги, она выясняла положенные льготы, она даже добилась, чтобы одну Сережину картину вывесили в выставочном зале на Кузнецком мосту.

Телеграмма пришла поздно вечером. «Едем с Катей. Встречай». И она понеслась на вокзал. Но сына не встретила. То есть не увидела. Это он вместе с Катей увидел ее и подошел к ней. Ольга Петровна его обняла и запаха родного не узнала. Сережа стал по-другому ходить, сильно вырос, раздался в плечах, загорел, закурил и через каждые два слова стал ругаться матом.

«Хорошо я сделала, что заранее ему одежду новую не купила», – подумала потихоньку Ольга Петровна.

Катя была хорошенькой, стройненькой девушкой, на которой сын собирался жениться. Когда после ужина мать захотела ей показать Сережины картины, Катя зевнула, а сын недовольно сказал:

– Будет тебе, мать, смотреть на всякие глупости, делом пора заниматься!

И мать онемела. Нет, она пыталась, конечно, и улыбаться, и разговаривать, но сама почувствовала, что это у нее получается через силу.

– Давайте спать! – Ольга Петровна постелила себе в кухне.

– Что это мама у тебя нерадостная какая-то, – в комнате на постели прошептала Сереже будущая невестка. – Нам будет с ней трудно ужиться. Придется съемную квартиру искать.

Устроился на работу Сережа водителем в банк. Стал возить какого-то высокого банковского начальника. Невестка была довольна. И все говорили кругом:

– Приличные деньги! Как повезло!

Он больше не делал попыток начать учиться. О Суриковском училище и разговоров не возникало.

– Надо думать о будущем. У Сережи талант… – пыталась поговорить с сыном и невесткой мать.

– Пора уже перестать быть нежизнеспособным, – закуривая, басом ответил Сережа.

– Если бы вы были там, где был он, – дополнила невестка, – вам эти глупые картинки тоже не полезли бы в голову.

Однажды вечером она собрала все рисунки и с молчаливого Сережиного согласия вынесла их на помойку.

– Ты что делаешь? – закричала на нее мать.

– А чего? В комнате и так места мало, – не смутившись, объяснила Катерина.

Следующий день как раз выдался на среду. Мать с утра съездила на вокзал и купила себе билет. К тетке, в деревню. Вернулась домой, собрала свою сумку. Ту самую, которую когда-то собирала Сереже. Дома никого не было, до отхода поезда оставалось еще несколько часов. Ольга Петровна вспомнила, что среда в Пушкинском музее – день бесплатных посещений.

«Красные рыбы» висели на месте. По странной случайности, в зале не было ни одного посетителя. Ольга Петровна огляделась и села.

– Что с вами? Вернулся сынок? – участливо спросила все та же дежурная, увидев ее лицо.

– Да. Все в порядке, – глухо ответила мать и, бросив прощальный взгляд на картину, вышла из зала.

2000–2012 годы

На пляже

Этот кусок пляжа был хорошо виден только с мола. Фактически он был под него запрятан. Другое такое неудобное место для купания и принятия солнечных ванн было трудно придумать. Однако они всегда были здесь. Муж, жена и ребенок. Семейная пара и сын. Сын – инвалид детства.

Уродец.

Во всем мире такие дети считаются полноправными членами общества. Они называются слабовидящими, слабослышащими или с ограниченными возможностями передвижения. Этот ребенок собрал в себе все эти признаки. Он плохо видел, не слышал и почти не мог самостоятельно передвигаться. Определить на вид, сколько ему лет, было нельзя. Полное непонимание мира, в который он зачем-то попал, и бессмысленная улыбка открытого рта всегда присутствовали на его безумном лице. Детское его тельце было причудливо деформировано, тонкие ручки и ножки находились в непрерывном неправильном движении. Суставы были странно вывернуты в разные стороны, что, однако, все-таки позволяло ребенку самостоятельно ползать, а иногда вставать на ноги и странно ходить, дергаясь и извиваясь всем телом, придерживаясь руками за теплые, нагретые солнцем плиты причала.

Женщину звали Татьяна. Она была полноватой и рослой шатенкой. Ко всему миру – к морю, к солнцу, к мужу, к ребенку – она всегда повертывалась спиной. В какой бы час дня они ни появлялись на пляже, она всегда ложилась чуть в стороне на живот и располагалась так, чтобы никого не видеть. Возле себя она аккуратно раскладывала пачку сигарет, бутылку пива, газеты и романы, которые читала во множестве. Какое-то время она лежала, закрыв глаза, подставив спину солнцу, потом погружалась в чтение, и никакая сила не могла вытащить ее из выдуманного мира на свет божий. Фруктами, полотенцами, кремами для загара, а также ребенком заведовал муж. Он выглядел молодо, не более тридцати. С утра до вечера, во всяком случае, в то время, когда они были на пляже, он играл с мальчиком, купал его, вытирал, кормил с ложечки, протирал ему глазки, затыкал ваткой уши, чтобы не попадала морская вода, в общем, как сложилось впечатление у наблюдающих, матерью в этой семье, без сомнения, был он. Звали его Сергей.

Наблюдающих было двое. Может быть, что вполне вероятно, эту тройку видели и другие любители укромных уголков, но большинству людей было неприятно зрелище этой семьи. Люди, приехавшие на юг отдыхать, не любили огорчать себя неприятными эмоциями. Они, как правило, торопясь, проходили. Редкие прохожие не опускали глаза. А эти двое тайком, чтоб никто не заметил, жадно наблюдали за тройкой.

Ребенок совсем не боялся моря. Привыкший к доброте своего замкнутого мирка, он не понимал, что от моря может исходить опасность. На плохо гнущихся ногах он ковылял к воде и, добравшись до теплых волн, беспорядочно колотил по ним руками и ногами. Волны подхватывали его легкое тело и, подбрасывая, качали его, выносили на берег, а затем, отходя, с шумом, плеском, вместе с галькой и ракушками, обрывками зеленых водорослей несли назад в глубину. Ребенок смеялся. Отец находился то возле него, то на берегу. Но в общем, там было мелко. Когда подходило время, отец выхватывал сына из волн, растирал и усаживал возле себя. Ребенок не мог играть. Его блуждающий взгляд не останавливался ни на корабликах, ни на машинках, что были в руках у других детей. Он не слышал рассказов, как не слышал шума прибоя и голоса матери. Ведь он не мог слышать, и никакой звук не отвлекал его сознание посторонними признаками внешнего мира. Также он равнодушно наблюдал, как отец складывает для него пирамидки из камней. Однообразные действия рук отца его утомляли, он начинал зевать и вскоре засыпал. Большая голова его, как на ниточке, быстро падала на грудь, и наблюдающим казалось, что, не подхвати сейчас кто-нибудь ребенка, он упадет, стукнувшись о камни, и, когда его поднимут, безумное лицо его будет в крови. Но отец всегда успевал подхватить ребенка. Он укладывал дитя на резиновый надувной матрац, прикрывал полотенцем и усаживался настороже рядом. Ребенок спал долго, а отец все сидел неподвижно возле него и смотрел в море.

Та, вторая пара, пока ребенок спал, уходила в пляжное кафе. Пара столиков, разноцветные пластмассовые стулья, стойка бара, складной полосатый тент – это и было кафе. Жена всегда занимала место поближе к парапету тротуара. Муж приносил ей коктейль и погружался в газету. Жена накидывала на плечи полотенце, надевала солнечные очки, закрывала глаза и сидела, думая о чем-то своем, пока ласковая рука не дотрагивалась до ее колена.

– Не хочешь поплавать?

– Пойдем.

Татьяна, мать мальчика, тоже любила купаться. Независимо от того, спал ее ребенок или не спал, она вдруг откидывала от себя книжку, на короткое время прикладывалась к бутылке с пивом, шумно вставала и шла по пляжу довольно далеко вправо. У мола, возле которого они постоянно сидели, волны всегда были больше. Видимо, ветер гнал их с моря под некоторым углом, и, встречая на пути каменную преграду, волны сердились и с силой ударялись о ее замшелый бок, поднимая волнение и муть со дна. Те, кто любил качаться и подпрыгивать на волнах, как раз из-за этого и перемещались на этот край пляжа. Даже закрыв глаза, можно было с легкостью определить, когда волна шла особенно большая. Уханье и визг тогда достигали предела, вслед за ними следовали рокот и шум, и в подтверждение того, что вы не ошиблись, в лицо летели последыши этого маленького шторма – мелкие брызги волны.

Татьяна не любила подпрыгивать на волнах. Она уходила подальше вправо и плыла вдоль берега, где было не особенно мелко, но и не глубоко. Не достигая большой волны, она выходила на берег, снова шла вправо и повторяла заплыв несколько раз. Сергей же почти не купался.

Ребенок был хорошеньким, пока спал. Никто даже не знал, как его звали, потому что родители не называли его по имени. Зачем, ведь имя для него не имело значения, он его не знал и не слышал. Во время сна черты его детского личика плавно разглаживались, исчезали подергивания, гримасы, морщины. Полуовал щек и подбородка со дня на день покрывался ровный загаром. Бугристый, уродливо выпирающий лоб был прикрыт светло-русыми, немного вьющимися волосами, глаза и рот были закрыты, и печать безумия пропадала с лица, улетучивалась в небесные дали. Руки и ноги прекращали бессмысленное движение, тело казалось невесомым под покровом махрового полотенца. Неподвижная хрупкая фигурка, ровные полукружия век и бровей, бледная от природы кожа напоминали алебастровую модель из тех, которые используют на занятиях студенты художественных училищ. Это уже был не уродец. Это был спящий ангел. Но через какое-то время судорога пробегала по его лицу, ребенок начинал издавать нечленораздельные звуки, изо рта его вновь появлялась слюна, которую поспешно успевал подхватить отец, и непрекращающееся беспорядочное движение в никуда начиналось сначала.

На лице женщины под тентом появлялся жадный и странный интерес, она даже подавала тело вперед, чтобы лучше видеть, и не спускала глаз ни с родителей, ни с ребенка.

– Лариса, нельзя же так! – одергивал ее муж.

– Извини. – Она пыталась говорить о чем-то веселом, другом, но он ясно видел, что ничего не волнует ее так на этом пляже, как та семья и ребенок.

– Мы завтра пойдем на другой пляж! – наконец решительно сказал он. Ему показалось, что она не расслышала.

Вечером с гор медленно наползли тучи и закрыли пушистым мхом звезды. Налетел влажный ветер, и ночью над побережьем прогремела гроза. Она пошумела и унеслась в море, и к утру о ней напоминали только блестящие листья магнолий на мокрых разноцветных плитах тротуара, непросохшие тенты уличных киосков да свежий воздух, напоенный озоном, запахами горных трав и каштанового меда.

– Мы уже четыре дня не звонили в Москву, – сказала Лариса после завтрака.

– Если хочешь, пойдем позвоним! Все равно на море еще, должно быть, прохладно!

– Что звонить им, надоедать! Коленька в офисе. Анечка дома, но малыш еще не проснулся. Не стоит будить. Позвоним завтра. Или в обед.

– Но ты же скучаешь?

– Ничуть. У нас своя семья, у них – своя.

Солнце ярко светило, а на море был шторм. Гроза перемешала над морем потоки теплого и холодного воздуха, и к берегу они вернулись коктейлем из шумящих волн, пены и соленых брызг. Почти никто не купался. Отдельные любители робко прыгали на волнах у самого берега, дети лежали у кромки воды на гальке и визжали, когда их нахлестывала особенно большая волна. Мол был весь мокрый. Волны подкатывались к нему, частично разбивались с шумом о край, а те, что побольше, перехлестывали через камни и, пенясь, переливались на другую сторону. Это зрелище завораживало.

На берегу стало жарко. Отдельные смельчаки пошли в воду. Муж Ларисы поплыл, подныривая под каждую большую волну, и вскоре исчез из виду. Лариса знала, что он хороший пловец, но через некоторое время с беспокойством встала, разыскивая глазами маленькую темную точку его головы среди волн, боковым зрением отмечая, что на пляже в такую погоду даже нет белой лодки спасателей.

Через некоторое время он появился. Чуть в стороне, видно, плыл так, чтобы волны не выбросили его на камни. Моложавый, мускулистый, поджарый. Слегка задохнувшийся.

– Я не люблю, когда ты рискуешь, – сказала она.

– А вода, кстати, теплая! – рассмеялся он. Ему нравилось ощущать себя сильным, смелым и ловким пловцом. Лучшим на этом пляже.

– Олимпийская смена на пенсии! – сказала она, подавая ему полотенце.

Та тройка тоже появилась на пляже и заняла прежнее место. Сегодня волны там были выше всего. Отец стал устраивать ребенку место среди камней, жена хлебнула пива, с неудовольствием посмотрела на волны, привычно повернулась к морю спиной и погрузилась в очередной роман. Мальчик сам выбрался из коляски и потихоньку пополз к морю. В десяти метрах от него визжали и резвились другие дети. Здесь, в тени мола, не было никого.

Татьяна делала вид, что читала книгу, но на самом деле рассматривала ползущую по странице букашку и думала о том, что скоро закончится отпуск Сергея и они вернутся домой. Ей не хотелось домой. Ей до смерти надоело быть дома. Ей хотелось, как другим женщинам, с неудовольствием слышать по утрам звон будильника, торопливо на ходу выпивать чашечку кофе, краситься, брызгать прическу лаком, ругаться на плохую погоду, вдевая руки в рукава плаща, проверять, на месте ли ключи и расческа, и бежать к автобусной остановке под дождем, вспоминая приятное или неприятное, что произошло прошлым днем на работе. Вместо этого каждый день она вставала не очень рано, мыла, одевала, кормила своего мальчика, меняла постель, со страшным грохотом спускала коляску со ступеней неприспособленного подъезда и совершала привычный поход за продуктами, всегда по одним и тем же местам, наиболее приспособленным для передвижения с инвалидной коляской. Когда погода была плохая, ребенок не хотел сидеть в коляске, он страшно кричал и метался, махал кулаками, закидывал голову и синел. В эти дни она оставалась дома. Ей опротивела ее жизнь. Ей надоело делать спокойное лицо. И не было выхода. Ее стал ужасно раздражать муж. Да, он работал много, целыми днями, чтобы, по крайней мере, они не нуждались в необходимом. Но он не сидел дома. Не видел родное и безумное лицо. Он мог ходить, ездить, разговаривать с другими людьми. Она пробовала нанять к мальчику няню. Никто не выдерживал дольше двух дней. Ей ничего не оставалось делать, как смириться и терпеть. Она не могла только понять – почему? Они с Сергеем были молодые, здоровые, непьющие люди. Она состояла на учете в женской консультации, и никто никогда не высказывал даже предположения, что ребенок у них будет больной. Когда в роддоме ей рассказали, что ее ждет, и предложили оставить ребенка, она не поверила и в ужасе отказалась. Надежда пропала к третьему году его жизни. К врачам больше она не ходила.

Отпуск заканчивался через два дня.

Сергей видел, что мальчик уселся у самой воды. Он сам был неподалеку и наблюдал за ним. Волны подкатывались к маленьким белым подошвам и щекотали их. Мальчик нелепо дергал ручонками, валился то на один бок, то на другой и тонко смеялся. Вода была теплая, солнце пекло, и напористое движение волн веселило его. Постепенно волны затягивали. Он был в море уже по пояс, вода поднимала и перевертывала его, и это веселило мальчика еще больше.

Сергей плохо плавал. В городке, где он вырос, не было ни реки, ни бассейна, и он побаивался воды. Шторм немного стихал, и только отдельные волны захлестывали причал.

«Шибанет еще головой прямо о камни!» – думал он, наблюдая за смеющимся сыном, но продолжал сидеть в каком-то странном оцепенении, не делая по направлению к нему даже шага.

«Он не почувствует страха, он обожает, когда его качают», – какие-то дурацкие, странные мысли завертелись у него в голове. Сергей хорошо помнил, как первые месяцы после рождения они с женой по ночам по очереди укачивали ребенка. Он мог спать только во время качки, да еще странно мотал головой из стороны в сторону. Они сделали ему специальный гамак типа люльки и ночи напролет качали его руками, а иногда и ногами. Очень хотелось спать, а ребенок кричал, страшно закатываясь. Они в ужасе вызывали «Скорую помощь», ребенку давали кислород, ставили снотворный укол, а потом он был месяцами на сильнодействующих лекарствах. Качку он обожал до сих пор. Сергей никогда не говорил об этом с Татьяной, но знал – с рождением этого ребенка, казалось бы, прочный мир у них под ногами перевернулся и никак не мог встать на свое место.

Сергей смотрел в море, но боковым зрением видел сына. Ноги мальчика уже не стояли на берегу. Они и не могли бы удержать тело под напором таких волн. Ребенка раскачивало сильнее. Это приводило его в восторг. Рот его был широко раскрыт, голова запрокидывалась, голубые глаза, как всегда, были совершенно безумны. Он не понимал ни что такое жизнь, ни что такое смерть.

– Он сейчас захлебнется! – в ужасе сказала Лариса. – Почему отец медлит? Надо кричать! – Она вопросительно повернула к мужу лицо.

– Не вмешивайся! И не смотри! – Он взял ее за руку и отвернул в сторону гор.

– Ты что, хочешь, чтоб он убил его?

– Мы не имеем права вмешиваться, – тихо, но твердо сказал муж.

– Но почему?

– Не понимаешь?

Она замолчала и отвернулась. А он видел, как с моря издалека приближалась огромная волна. С берега донесся многократно возросший визг ожидания. Он не выдержал, посмотрел на ребенка. Тот не видел волны, и даже если бы и увидел, не смог бы правильно оценить ее мощь, как не смог бы уже выбраться на берег самостоятельно. Волна непременно разбила бы его. Отец сидел неподвижно. Он будто оцепенел. Он любил жену. Он хотел все взять на себя.

Лариса не выдержала. Вырвавшись из рук мужа, путаясь в незастегнутых босоножках, она побежала по ступенькам вниз, к морю.

Отвлеченная от раздумий визгом толпы, на море посмотрела Татьяна. Волна поднялась над морем и шла к пляжу огромной стеной, грозя смести все и всех на своем пути. Многие в страхе бежали от нее к берегу. Матери тащили детей. Бежать по гальке в воде было неудобно, и люди падали в море, откатываясь с предыдущей волной назад. Крики и шум возросли многократно. Татьяна вскочила.

– Что же ты, блин, сидишь смотришь? – в возмущении и отчаянии закричала она, но ее голос покрыл шум волны.

Сергей схватил ее за руку.

– Один момент, и он ничего не поймет, – беззвучно прошептали его бледные губы, но Татьяне некогда было разбирать, что он говорил. Огромная волна поднялась над людьми, над волнорезами, над далеким причалом и разверзла свою серовато-синюю пасть. С легкостью она взметнула ребенка над своим хребтом, и Татьяна с ужасом увидела высоко над пляжем светловолосую смеющуюся головку. Ребенку очень понравилось, что он вознесся так высоко. Он смеялся, но смех его в шуме и грохоте был, конечно, не слышен. Сергей сжал челюсти и закрыл глаза. Через секунду все было бы кончено. Но Таня даже не поняла, как она оказалась в море. Изловчившись, невероятным усилием пробившись сквозь толщу воды, она подалась вперед, оказалась в волне и схватила ребенка в тот момент, когда их обоих уже подхватила и понесла страшная сила. Сергей, Лариса, ее муж и другие люди уже бежали по направлению к ним. Их вытащили на берег. Татьяна была без сознания, но ребенок не пострадал. Какое-то время Тане не могли разжать руки, так крепко прижимала она сына к груди. Но кто-то принес из медпункта нашатырный спирт, ей растерли виски, влили капель, и через несколько минут она говорила, что все с ней в порядке. Ребенок сидел на своем месте среди камней и безудержно смеялся. Сергей вытирал ему лицо и давал с ложечки розовое питье.

Лариса сидела на камнях парапета, повернувшись спиной к пляжу, и плакала.

– Ну, будет, будет тебе! – Муж, нагнувшись, застегивал ей босоножки. Она безвольно подставляла ему ноги по очереди и сквозь слезы шептала:

– Зачем я оставила тогда нашего сына в роддоме? Почему ты согласился, почему не остановил меня?

– И что бы было, если бы я тебя остановил? Вот этот кошмар?

– Он бы не умер!

– Возможно. Может быть, мы и выходили бы его, и сейчас он был бы таким же, как этот мальчик. Только постарше. Ему было бы почти восемнадцать лет, он был бы такой же не приспособленный к жизни, как этот ребенок, и мы думали бы о том, что в старости нам придется поручить это дитя Николаю. Да и неизвестно, что было бы с Колей, если бы он рос в семье, где все внимание уделяется младшему больному ребенку. Ясно, что он бы не смог проявить свои способности в полной мере, как смог теперь. По крайней мере, одним сыном мы можем гордиться! Не каждый руководит фирмой в неполные двадцать пять лет!

Лариса последний раз всхлипнула, утерла глаза. Море внезапно утихло. Наступил полный штиль, вода ласково плескалась у берега и лизала теплую гальку.

– Пойдем, позвоним домой!

Он с готовностью подхватил ее пляжную сумку. Уходя, они обернулись. Татьяна в той же позе, как прежде, лежала спиной к морю и читала роман. Сергей занимался ребенком.

– Дай вам бог всякого счастья! – прошептала Лариса. Всю дорогу до почты они с мужем молчали.

– Коленька, здравствуй! Ну как дела? – кричал отец в телефонную трубку, хотя слышимость была очень хорошей.

– Кто это? – непонимающе переспросил сын.

– Это я, папа!

– А, отец, извини, не могу говорить, у меня совещание!

– У нас все хорошо! Мама здорова! А у вас как? Как Анечка, как малыш?

– Да все о’кей! Извини, я сейчас занят. – Николай положил трубку и с неудовольствием выговорил секретарше, чтобы без разрешения не соединяла ни с кем. Та деловито кивнула.

Вечером Коля сказал жене, что звонили родители.

– Бабка жива? – поинтересовалась невестка. – Как приедет, скину на нее малыша и поезжу по магазинам.

Николай ничего не ответил, он спал. Над Москвой плыла ночь и простиралась своими крыльями от Архангельска до Черного моря. Спали, обнявшись, в маленьком частном доме Сергей и Татьяна, спал в той же комнате их ребенок, и лицо его в лунном свете опять было лицом заблудившегося в ночи ангела.

Не спали Лариса и ее муж. Они снова пришли на тот же пляж и молча сидели на теплых еще камнях парапета. Так из века в век сидят и мечтают по ночам по берегам южных и не очень южных морей сотни влюбленных и любящих. Поднимая вверх головы, они пытаются заглянуть подальше в глубину черной, яркой от звезд ночи, стараясь приблизиться к таинственному, неизвестному им будущему.

Сентябрь 2000 года

Самолетом туда и обратно

Алексей курил, стоя около стеклянной стены аэровокзала в Шереметьеве, и напрасно пытался унять внутреннее раздражение. Как некстати раздался с утра этот звонок! У него было намечено столько дел, и вдруг не очень даже близкий ему знакомый, сослуживец по фирме, позвонил и попросил встретить его в аэропорту. Он, видите ли, возвращался из деловой поездки и хотел, чтобы за ним прислали служебную машину, а ее уже услали по каким-то делам. «Почему в таких ситуациях ехать всегда должен я? – сам себя спрашивал Алексей и тут же находил ответ: – Потому что ты безотказный. Попался вот не вовремя шефу на глаза – тот и послал тебя в аэропорт, а ты даже рта не раскрыл, чтобы сказать, что у тебя есть важная работа».

Серое небо уже совсем собралось пролиться дождем, как бы разделяя с Алексеем его тоску по так неудачно начавшемуся дню. Из подъехавшего автобуса стали выходить новые пассажиры; громкоговоритель, прекрасно слышимый и на улице, объявил, что рейс, который с таким нетерпением ждал Алексей, наконец прибыл. Бросив недокуренную сигарету, он устремился в зал прилета и вдруг боковым зрением увидел белокурую женщину, неторопливо проследовавшую через тротуар от автобуса и далее спокойно зашагавшую к стойкам регистрации билетов. По ее безмятежному виду можно было подумать, что летает она часто и получает от этого видимое удовольствие.

«А мы с Маринкой все дома сидим!» – мельком подумал Алексей и побежал по своим делам, но какое-то неосознанное внутреннее раздражение осталось у него от вида этой женщины.

Из разверзшейся пасти открытых дверей стали появляться первые прилетевшие пассажиры. Алексей занял позицию сбоку и стал всматриваться в их лица. Были они одновременно озабоченные и возбужденные – возбужденные реактивным свиданием с небом, а озабоченные ожидавшими их на земле обыденными делами.

«Сейчас явится, – с неудовольствием подумал Алексей о сослуживце, – загорелый, довольный… Будет, причмокивая, рассказывать о поездке, называть меня панибратски «старик», хлопать по плечу… И почему меня не посылают в такие хорошие командировки?»

Раздражение внутри не унималось, и вдруг, словно его укусила змея, странная мысль мелькнула в его голове: а ведь та женщина, что на его глазах проследовала от автобуса в зал вылета, она как две капли воды похожа на его собственную жену! Как же он этого сразу не понял? Недаром же он и остановил на ней взгляд, сразу выделил из толпы.

Он мысленно восстановил в памяти образ незнакомки. Не может быть! Неужели он сходит с ума? Ведь это точно Марина! Только в другой одежде, хотя… Пиджачок, светлый кожаный, что сейчас он видел на ней, дома она никогда не носила. Откуда он у нее взялся? А вот сумка в руках была точно ее, домашняя. Довольно вместительная, замшевая, с металлической эмблемой перекрещенных незавершенных колец на замке. Маринка купила ее в прошлом году и совершенно серьезно уверяла, что эти кольца – известный всему миру бренд дома «Шанель». А он только снисходительно улыбался ее словам и посмеивался. Да, мол, конечно. Только «Шанель». Что еще можно купить в соседнем универмаге? Ну, может быть, «Гуччи», и больше ничего! И вот Маринка идет с этой самой сумкой через плечо, в неизвестном ему пиджаке и совершенно его не замечает! Его Маринка, которая вот уже четвертый год как оставила работу в школе и сидит себе сиднем дома, занимается домашним хозяйством и смотрит мексиканские сериалы по телевизору? Вот какие новости открываются во время случайных поездок в аэропорт! Напялила на себя темные очки и думает, что никто ее не узнает!

Тут сердце у него похолодело. Сумка! И дорогой пиджак! А не дурак ли он с огромными рогами? Может, эта сумка действительно от «Шанель», да только вовсе не из соседнего магазина! Он чуть не схватил себя за волосы на виду у всех приезжающих пассажиров. А что, собственно, он действительно знает о собственной жене? О ее времяпрепровождении? Действительно, когда он приходит с работы, как правило, в одиннадцатом часу, дома все идеально, но, наверное, не так много времени нужно, чтобы приготовить обед на двоих и с помощью бытовой техники навести кое-какой порядок в квартире. Иногда он замечал, что жена не может ответить на какой-нибудь его самый простой вопрос и как-то странно задумывается, будто он застал ее врасплох и она не знает, что ему ответить! Раньше он не обращал на это внимания, считая, что у многих женщин после тридцати бывает кое-что не в порядке с головой, но теперь ему это стало представляться совсем в другом свете… Не веря сам себе, Алексей заметался от толпы встречающих к дверям в другой зал, пытаясь взглядом еще раз поймать таинственную незнакомку. Но куда там! Пассажиропотоки в аэропортах специально направлены так, чтобы люди, являясь и покидая хотя бы на время эту грешную землю, не пересекались друг с другом.

Наконец загорелый приятель с улыбкой довольства на лице и с иллюстрированным журналом в руках появился у выхода.

– Здорово, старик! – Он в своей привычной манере собрался похлопать Алексея по плечу и очень удивился, когда тот резко отклонился от него. И даже голос Алексея стал иным – в нем явно слышалась отсутствующая ранее твердость.

– Вот тебе ключи от моей машины, вот документы, – сказал Алексей. – Постарайся не нарушать правила, чтобы тебя не остановили. А я ухожу, у меня дела!

– А как же багаж? – открыл в изумлении рот сослуживец. Но Алексей отреагировал совсем не так, как тому бы хотелось:

– Дотащишь самостоятельно! – Он уже собрался бежать, да вспомнил еще кое о чем: – Беру напрокат на один день! – Он стал сдирать с плеч опешившего приятеля новенькую куртку – очевидное командировочное приобретение.

– Ты с ума сошел?!

– Ничего, ничего! – Алексей быстро сунул приятелю в руки свой пиджак, выхватил у него из рук заграничный журнал и стянул с обычно победно поднятого приятельского носа солнцезащитные очки. Тот выразительно посмотрел вслед внезапно исчезнувшему Алексею, задумчиво покрутил пальцем у виска и, досадливо поджав губы, медленно поплелся к отсеку выдачи багажа. А Алексей напружинившейся походкой, в новом обличье, в темных очках, вошел в зал вылета и, встав за колонну, осторожно огляделся. Регистрация шла одновременно на несколько рейсов. Блондинку в светлом кожаном пиджачке он увидел у стойки на Санкт-Петербург. Алексей устремился к кассе.

– Вам повезло, – кассирша разразилась дежурной улыбкой, – последнее место на этот рейс.

– Давайте скорее!

Внимательная кассирша попросила его снять очки, потом компьютер невозможно долго выщелкивал ряд кодов и цифр, а диктор по радио тем временем объявил уже просьбу о посадке. Сердце Алексея, казалось, стучало на весь аэропорт.

«Может, остаться?» – спросил он у себя. Но нет, неизвестность была хуже знания.

«Если увижу Маринку с любовником – задушу обоих собственными руками!» – сказал он себе, а кассирша, отсчитав сдачу, опять улыбнулась:

– Счастливого полета!

В натертое до блеска стекло витрины он видел, что Марина купила в буфете воды и прошла на посадку.

– Багаж есть?

– Нет! – сказал он и, заметив удивленное лицо девушки в форменном костюмчике, пояснил: – Деловая поездка на один день. Моментально – туда и обратно!

– Как желаете! – Девушка повела плечом и равнодушно отщелкнула штамп в посадочном талоне. Когда в числе последних пассажиров он проходил через турникет, Марина сидела на диванчике к нему спиной. По ее фигуре, по положению головы можно было определить, что она спокойно созерцает летное поле. Вот мимо окна промчался по полосе взлетающий самолет. В здании чуть дрогнули стекла. С болью в душе Алексей заметил, что в волосах жены была та самая пластмассовая заколка, которую он так любил расстегивать по вечерам, когда Маринка собиралась ложиться спать. Когда он держал в руках эту заколку в последний раз? Он напряг память, но от волнения не мог вспомнить. Во всяком случае, в течение последнего месяца ничего подобного не было. Он вздохнул, унимая досаду и дрожь ревности, и остался стоять в отдалении, стараясь не буравить испепеляющим взглядом такой знакомый белокурый затылок.

Подкатил автобус. Поворачиваясь так и этак, закрываясь журналом, он приложил все силы, чтобы встать вдалеке и не быть узнанным. Ему это удалось. По спокойному поведению женщины, по тому, как она равнодушно стояла у окна и так же спокойно взошла по трапу, он понял, что до Петербурга она летит одна и он может, не торопясь, во время полета обдумать ситуацию. Сложно было пройти мимо нее по проходу. К счастью, когда он уже был в поле ее видимости, она стала доставать что-то из своей замшевой сумки. Ага, это был тот самый роман, который накануне она дочитывала в кухне, в то время как он в комнате смотрел телевизор. Вот притворщица! Вела себя так, будто и не помышляла наутро выходить никуда дальше магазина, а сама вынашивала в душе коварные замыслы! Ему захотелось подойти, вырвать книгу у нее из рук и растоптать ногами. Может быть, даже запустить этой мерзкой мягкой обложкой прямо в ее лживое лицо. Он не удержался и взглянул на жену из-под своего журнала, пытаясь отыскать на знакомом лице следы обмана и порока, которые раньше не замечал. Но ничего подобного он не нашел. Марина, наморщив носик, сосредоточенно прятала свой билет в потайной кармашек сумки (он знал – с внутренней стороны за подкладкой), потом достала пудреницу и стала поправлять сползшую на лоб челку. И это движение, так знакомое ему, вдруг неожиданно его умилило, и он подумал, что весь этот кошмар сейчас должен разъясниться каким-нибудь нелепым и смешным образом, и он тогда, вместо того чтобы устроить мордобитие, повалится жене прямо в ноги и будет просить прощения. Но ничего не произошло: он уселся в хвосте самолета, а Марина начала спокойно читать свою книжку. Весь полет он так и просидел, закрыв журналом лицо, не вытирая намокших щек, настолько обидным оказалось, что его жена имеет самостоятельную, тайную от него жизнь. Измена! Конечно, измена! Он не знал, как ему поступить, потому что на самом деле был вовсе не мачо, а обычным, слегка полноватым мужчиной тридцати с небольшим лет и с трудом представлял себя в роли Отелло. Он даже отказался от завтрака авиакомпании в знак внутреннего протеста, хотя вообще-то любил покушать. Так делал он в детстве, когда его обвиняли в чем-нибудь таком, чего он не совершал, и это оказывалось вдвойне обидным.

В конце полета Марина прошла в туалет, а когда возвращалась обратно, он почувствовал знакомый запах ее духов.

«Надушилась перед свиданием! – подумал он. – Хочет показаться любовнику в лучшем виде! Кому же тогда можно верить в этом мире, если даже собственная жена, твой оплот, ведет с тобой двойную игру…» Он с силой сжал зубы и, пока самолет снижался, с горечью думал о том, что правильно говорят, что «этим бабам непонятно что надо, и сколько волков ни корми, они все равно смотрят в лес!». Ужасно также было сознавать, что он был таким дураком, что за столько лет во вполне овечьем облике жены не распознал свирепый оскал хищника.

Самолет приземлился тютелька в тютельку. Все внимание Алексея было теперь сосредоточено на том, как выйти из самолета незамеченным. А вдруг Маринку будут встречать прямо на выходе из самолета и сразу увезут на машине? Как тогда ему следовать за ней? Нелегко было Алексею без тренировки ощущать себя Джеймсом Бондом, ну, в крайнем случае, Бельмондо. Но ничего необычного снова не произошло. Когда автобус подвез пассажиров к выходу, Марина, минуя толпу встречающих, пробралась незаметно бочком и вышла на площадь. Со все возрастающим удивлением Алексей следовал за ней почти по пятам. Вот она огляделась, отошла подальше и стала о чем-то договариваться с неказистым частником. Алексей подозвал к себе одного из таксистов, быстро юркнул на заднее сиденье машины. Они поехали. Впереди – раздолбанный временем «москвичонок» с Мариной, а сзади – Алексей на желтенькой «Волге».

– Держись за «Москвичом», но так, чтобы было незаметно, – сказал он водителю. Тот предположил, что участвует как минимум в тайной операции ментов.

– Судя по дороге, – водитель решил изо всех сил помогать следствию, – они едут не в город.

Вскоре очередной поворот и дорожный указатель прояснили сложившуюся картину. Железнодорожные пути, надпись на старинном вокзале и небольшая площадь перед фигурной решеткой у входа в обширный парк не оставляли больше никаких сомнений. Марина ехала в Петродворец. «Значит, любовник живет здесь!» – решил Алексей. Несколько смутило его, правда, то обстоятельство, что вместо объятий любовника жена решительным шагом устремилась к кассе, где продавали билеты в парк. В отличие от серой Москвы, погода в Петергофе в этот день стояла как на заказ, и сквозь чугунную решетку парка просвечивали и голубые небеса, и яркая листва на одинаково подстриженных в виде шаров кронах лип, и золотистый песок, которым были посыпаны дорожки.

Дальше наступили четыре часа бессмысленного хождения по аллеям, задумчивое созерцание фасадов дворцов, прогулка вдоль берега Финского залива и два жареных пирожка, которыми Марина неторопливо закусила, сидя на скамейке между равнодушно проливающими воду римскими фонтанами. Алексей, держась в тени дерева, мог позволить себе только бутылку пива, купленную наспех у продавца мороженого и жвачек.

«Не удалось свидание! – думал он, глядя издали на Марину. – Не явился любовничек! А может, и вообще загулял! Любовники – непостоянные натуры, да и что он мог найти в моей жене? – со злостью, томимый голодом и неизвестностью, как бы заново оценивал Марину Алексей. – Ну что в ней хорошего? Ни ума в ней особенного, ни талантов!»

Но чем больше он злился, чем больше пытался умалить достоинства Марины, тем отчетливее лезли они на поверхность. «Личико у нее приятное, фигурка отличная, готовит она прекрасно, – вздыхал он. – В квартире всегда порядок, не курит, не пьет и, кроме всего прочего, блондинка! Да что там говорить! Каждому можно мечтать о такой жене!» Он с тоской и болью магнетизировал взглядом милый затылок. А Марина, будто почувствовав его взгляд, распустила заколку, позволила рассыпаться по плечам шелковистым кудрям, потрясла головой, отдыхая, затем, вынув расческу, аккуратно причесалась, снова заколола волосы в пучок, посмотрела на часы и решительно встала со скамейки. Он, расслабившийся от голода и усталости, еле успел спрятаться за столетний липовый ствол.

Назад в аэропорт они возвращались прежним путем. Марина, у которой оказался билет туда и обратно, проследовала прямо на регистрацию, а он опять направился к кассе.

«Что же мне делать дальше? Где и кого искать?» – думал он, проходя снова все адовы круги регистрации и посадки. Марина, усевшись в кресло самолета, уже не читала – дремала, прикрыв глаза, или думала о чем-то своем.

В Москве их пути разошлись. Жена направилась к автобусу, а ему не хотелось ехать домой. Он боялся смотреть ей в глаза, боялся узнать что-нибудь еще для себя неприятное, но не ночевать же ему было на улице! Забрав на работе машину, с посеревшим от переживаний лицом он явился домой, когда стрелки часов уже переметнулись к двенадцати. Марина открыла ему дверь с усталой улыбкой. Была она в своем бледно-голубом халатике, который он сам когда-то ей покупал, и в тапочках с помпонами. Из кухни доносился обескураживающий запах котлет.

«А может, и не говорить ничего? – спросил он себя. – Жили же все это время. Ничего не подозревая, улыбались друг другу, даже заботились… Неужели нужно непременно знать правду? Так ли уж она нужна?»

– Мой скорее руки и иди к столу! – сказала Марина. – Я тебя ждала, чтобы покормить! Посижу с тобой и потом сразу лягу! У меня сегодня очень гудят ноги.

– Ты много ходила? – спросил он из ванной, стараясь казаться равнодушным.

– Не больше обычного, – ответила она, накладывая ему на тарелку котлеты и гору жареной картошки. Свежие огурчики аппетитными кружочками были разложены с краю. Веточку петрушки Марина виртуозным движением бросила поверх. У Алексея при виде этого великолепия тут же потекли слюнки.

«Если сейчас поем, то потом уже ничего ей не скажу!» – подумал он и, сглотнув слюну, специально вышел из кухни и прошел в комнату.

– Что ты сегодня делала?

Его простой вопрос, казалось, ее удивил.

– Ты уже давно не спрашивал меня, чем я занимаюсь, – заметила она. – Да, в общем, ничем особенным. Хлопотала по хозяйству, прибиралась в квартире, немного погуляла по парку…

– По какому парку? – Он посмотрел на нее в упор.

– Здесь недалеко. – Марина опустила глаза и прошла назад в кухню. Эти ее слова имели эффект водородной бомбы.

– Ах, недалеко! Всего два часа на самолете! Туда и обратно! – взорвался он и выбежал в коридор. – Ну-ка давай сюда свою сумку!

Он еще краем глаза заметил, что она побледнела. Замшевая сумка со знаком «Шанель» висела в коридоре. Он схватил ее, перевернул и в ярости стал вытряхивать все, что в ней лежало, прямо на пол. Кошелек, расческа, флакончик духов, содержимое косметички – все с грохотом и звоном покатилось по начищенному паркету.

– Осторожнее! Скажи мне, что тебе нужно? – изумленная таким нетипичным для него поведением, закричала Марина.

– Оставь меня, я сам все найду! – В исступлении он рвал внутренний кармашек сумки. Наконец замочек поддался, и в руке Алексея оказалась целая пачка денег и авиабилетов. Он не ожидал найти их в таком количестве.

– Что это? – В ужасе он смотрел на Марину, перебирая разноцветные бумажки. – Киев, Одесса, Минск, Сочи… – Последним в стопке лежал сегодняшний билет в Петербург. – И ты везде летала?! Одна? Тебя завербовала иностранная разведка! – Вдруг пришла ему в голову единственная способная объяснить кое-что мысль.

Марина устало опустилась на диван. Губы у нее дрожали, на глаза навернулись слезы.

– Отдай мне билеты! Никто меня не завербовал! – сказала она и, беспомощно, тоненько заплакав, закрыла лицо руками.

– Но как объяснить это все? Или у тебя любовник – капитан воздушного судна? – Он все еще стоял с грозным видом, а вместе с тем при виде ее слез в сердце его уже зашевелилась жалость к ней, и он почувствовал, что, что бы она ни сделала, он способен простить ей все, даже самое невероятное: и кучу любовников, и любое возможное преступление.

Он стоял над ней и не знал, что еще сказать, а она все плакала и плакала, безутешно и горько, и даже не вытирала слез, и не могла остановиться. Он принес ей из кухни воды, снова ощутив там запах уже остывших котлет.

«Ну не верю я, что она может сделать что-то плохое!» – сказал он себе и решительно обнял ее за плечи.

– Мариночка, зайка, ты все должна рассказать! Мы вместе придумаем, как помочь твоему горю!

– Помочь? – Она так удивилась, что оторвала руки от лица. – Моему горю уже ничем не поможешь! Оно заключается в том, что ты бессердечный, закоснелый, неисправимый эгоист, ничего не замечающий вокруг, кроме себя!

– Я? – Он раскрыл рот и захлопал глазами от изумления.

– Конечно, ты! – закричала Марина. Дыхание ее прерывалось от рыданий. Глаза опухли от слез, на щеках проступили пятна, но вместе с тем он чувствовал, что она была настолько близка ему, что ему не было никакого дела ни до этих пятен, ни до ее распухшего носа; он только хотел, чтобы поскорее растворилось, исчезло это очевидное недоразумение, в котором каким-то образом по недосмотру оказалась замешанной его жена. И все опять потекло бы по-старому!

– Но разве я в чем-то виноват? – спросил он.

– Виноват? Еще бы! Кто полностью заслонил собой мою жизнь? Кто хотел, чтобы я ушла с работы? Кто превратил меня в никчемное, раздражительное существо? Разве не от тебя я всегда слышала только одно? Твои дела, твой бизнес, твои неприятности, твои успехи, твоя машина, твои коллеги, наконец? Только это имело значение для тебя! Ладно бы ты еще добился каких-нибудь внушительных успехов, так нет! Любая козявка могла вытирать о тебя ноги! И ты принимал такое положение и, несмотря на все это, считал себя деловым человеком! А что оставалось мне? Стряпать котлеты? Смотреть сериалы по телевизору? Ходить по магазинам?

– Марина. – Он просто опешил от такого напора. – Но ведь я хотел облегчить тебе жизнь! Миллионы женщин мечтают о том, чтобы не работать, а вести только домашние дела!

– Мне осточертели эти дела! Мне осточертело твое не-внимание! Сколько раз я просила тебя – давай сходим в музей, в театр, в консерваторию, наконец? Что ты мне отвечал?

– Я действительно уставал на работе, и мне никуда не хотелось идти, – вяло признался он. – Гораздо приятнее было просто посидеть или полежать дома.

– Конечно, тебе приятнее! А каково было мне – в тридцать лет похоронить себя в четырех стенах! Только и следить за тем, чтобы вовремя убирать, стирать и готовить?!

– Так ты придумала себе такое развлечение, кататься на самолетах? И ты просто гуляла во всех этих городах?

Он почувствовал себя счастливым оттого, что понял: никакого любовника у нее действительно не было!

– Да! Я каталась! – Она вытерла ладошками мокрые щеки и с вызовом смотрела на него. – В этом была хоть какая-то тайна! Элемент приключения! Суррогат настоящей деятельности! Я наслаждалась этими поездками! Это был мой секрет, моя жизнь. Я копила деньги, я жила от одного путешествия к другому, изображая деловую женщину или женщину, имеющую роман! Стоило бы его завести, чтобы тебя наказать! Так продолжалось более двух лет, а ты ничего не замечал! Ты вообще ничего не видел, кроме себя! А теперь ты каким-то подлым образом раскрыл, раскопал мою тайну! Что мне теперь делать? В чем искать радость жизни? – И она, не удержавшись, снова заплакала горько-горько.

Он растерялся.

– Но разве смысл нашей жизни был не в том, что мы жили друг для друга?

– Друг для друга! – усмехнулась она. – Это пустые слова. Ты для меня не жил. Даже если бы я уехала в Нью-Йорк, ты бы и этого не заметил!

– А ты разве жила не для меня?

Она лишь повела плечами.

– Я для тебя работала по хозяйству. Но чтобы выполнять эту работу, не обязательно быть женой. Можно нанять домработницу. Или в Японии, – она снова всхлипнула, – уже есть роботы, которые сами по себе все делают!

– Мариночка, какой ты еще ребенок! – Он почувствовал опустошение оттого, что все оказалось одновременно и просто, и сложно: ни любовника, ни шпионажа, ни преступления она не совершила, но вместе с тем он отчетливо понимал: ее отношение к нему было разрушено, и он не знал, что же он может поделать.

– А представь, не дай бог, в незнакомом городе с тобой что-нибудь бы случилось: попала бы под машину, украли бы деньги, сломала ногу – всякое бывает… Где бы я стал тебя искать?

– Мне уже все равно, – сказала Марина. – Я должна была куда-нибудь уехать, чтобы не сойти с ума. Я не думала о последствиях! Мне было важно сохранить себя как личность.

– А деньги где ты брала?

– Экономила на хозяйстве. И занималась с учениками, пока ты был на работе. На билеты хватало.

– А твои вещи? Новый пиджак?

– Купила, чтобы никто случайно меня не узнал.

Его снова поразила какая-то очевидная глупость происходящего, граничащая одновременно и с детскостью, и с идиотизмом, и он хотел резко сказать ей все, что думает по этому поводу, но осекся. Она сидела перед ним с таким потерянным лицом, с горестно опущенными руками, что он испугался: кто его знает, что она может вытворить завтра, куда уехать? Оказалось, действительно – он не понимал до конца свою жену. Его задело также и то, что она не удивилась, не спросила, откуда он узнал о ее поездках, и это равнодушие ему подсказало, что при всем видимом благополучии судьба его маленькой семьи действительно висела на волоске.

– Утро вечера мудренее, пойдем-ка спать, – сказал он. Но когда пришел в спальню, Марина уже спала, по детски всхлипывая во сне и вздыхая. Он лег с ней рядом, но, наоборот, все не мог успокоиться, ворочался с боку на бок, обдумывал ситуацию и так и сяк. И еще ему мешал уснуть голод и осознание того, что он, как хороший врач, застал болезнь в той стадии, когда больному еще можно помочь.

– Только надо что-то придумать, – сказал он себе вдруг вслух, встал с постели и пошел в кухню. Его тарелка так и осталась на столе. Только была прикрыта прозрачной крышкой. Он спихнул крышку ногтем и взял двумя пальцами котлету, целиком запихнул ее в рот. В холодильнике, он знал, была бутылка пива. Торопясь и давясь котлетой, он щелкнул крышку и стал пить прямо из горлышка. Холодное пиво приятно щекотало горло.

– Надо что-то придумать, – снова сказал он себе и, так же торопясь, но уже сидя, доел котлеты. Выпил пиво и кинул бутылку в мусорное ведро. В животе расползлась теплая, довольная сытость.

– Надо что-то делать, – пробормотал он, уже почти засыпая на ходу. Он еще хотел поставить пустую тарелку в раковину, но, задумавшись о том, а что, собственно, он может реально сделать, он на ходу задремал, сонный протопал в спальню, подвинул осторожно разметавшуюся во сне Марину и заснул беспокойным, но сытым и полным несбывающихся надежд сном.

Апрель 2004 года

Убийство

Маргарита Сергеевна, пенсионерка, сидела в уютном кресле у окна, вязала кофточку и одним глазом следила за похождениями лейтенанта Коломбо по TV, а другим наблюдала в окно за воронами, устроившими гнездо в развилке сломанной березы. Маргарита Сергеевна была женщина решительная и умела одновременно держать в поле зрения несколько разных объектов. Потому что ради прибавки к пенсии работала консьержкой в кооперативном доме улучшенной планировки. А там, даром что еще был охранник, не приходилось зевать!

Расследование преступления, естественно, закончилось триумфом Коломбо, и пенсионерка, вполне удовлетворенная, вышла на свой крошечный, но весь усаженный бархатцами и петуниями балкон.

Во дворе, как всегда весной, цвела сирень, старшеклассники пили пиво, папа-птица кормил червяками жену и младенцев, и на сердце Маргариты Сергеевны было покойно.

«Вот и опять весна, и живу! – думала она. – Сама работаю пока, у дочери не прошу. И здоровье, тьфу-тьфу, и ни от кого не завишу. Ну и доченька выучилась, внуки растут, близнецы. Зять, правда, не такой, о каком бы я мечтала для дочери. – При мысли о зяте Маргарита Сергеевна поморщилась. – Но… в конце концов, могло быть и хуже. Живут богато, обедают в ресторанах, отдыхать ездят за границу, и квартира у них, не квартира – мечта! Хотя, по совести говорить, зять, как мужланом был, так и остался. Этого не изменишь. А Сережа, парень, с которым дочка, учась в институте, встречалась, не у дел оказался. Концы с концами еле-еле сводит. Не больше. Как они с Ниночкой жить бы стали? Два преподавателя иностранного языка в институте рыбного хозяйства. Ну, ушли бы оттуда и стали бы репетиторствовать, но все равно…»

Образованностью, конечно, зять Маргариты Сергеевны не блистал, но техникум какой-то окончил. И хозяйственный оказался мужик. А Ниночка так и не работала. Какая работа с двумя мальчишками-близнецами да с мужем? Трое мужиков есть хотят. Еле успевает по дому крутиться…

Размышления Маргариты Сергеевны были прерваны пронзительной трелью телефонного звонка. Неизвестно почему у добропорядочной пенсионерки сжалось от нехорошего предчувствия сердце.

– Але! – громко сказала она в трубку.

– Мамочка, приезжай скорей! – раздался, как показалось Маргарите Сергеевне, придушенный голос дочери.

– Что случилось? – так же шепотом, очень волнуясь, спросила Маргарита Сергеевна.

– Я вызываю милицию, – ответила дочь. – Я убила мужа.

Маргарита Сергеевна одной рукой широко перекрестилась, а другой схватилась за левый бок. Через секунду она уже выгребала из ящиков все у нее имеющиеся в наличии деньги, вытаскивала из шкафа теплые чулки и носки. Маргарита Сергеевна еще успела положить в пакет несколько вчерашних пирожков с вареньем и, готовая во что бы то ни стало защищать дочь, выбежала из дома так быстро, как могла.

К моменту приезда Маргариты Сергеевны в квартире дочери уже были двое милиционеров в форме, один некто в штатском и еще один в резиновых перчатках. Дочь сидела в углу, закрыв руками лицо, и на вопросы не отвечала. Маргарита Сергеевна осмотрелась в поисках трупа, но ничего не увидела. Она пошла на голоса и очутилась на кухне.

– Я – мать. Скажите мне, что случилось, – повернулась она к тому, который, по ее мнению, больше всех походил на следователя.

– Час назад ваш сын был обнаружен в квартире мертвым, – сказал ей тот.

– Мой зять, – сочла необходимым уточнить Маргарита Сергеевна. – А где он сейчас? – спросила она.

– В ванной комнате, – ответил следователь и отвернулся.

– О господи! – Маргарита Сергеевна сжала губы и потерла рукой подбородок.

Да, ванная комната в этой квартире была вполне подходящим местом для убийства. При желании в ней можно было убить человек десять. Не то что ее маленькая каморка с сидячим приспособлением для мытья, в которой даже душ принять было тесно. У дочери была не ванная комната – дворец в духе расцвета Римской империи. Эта комната была местом вложения денег, местом реализации идей, Ниночкиной гордостью и ее прибежищем. Это было самое лучшее место в квартире, венец всех мечтаний. В прежней зачуханной коммуналке, каковой раньше являлась эта квартира, эта комната служила кухней. С четырьмя грязными газовыми плитами, безобразным, никому не нужным выступом стены – в нем когда-то была печка, которую в Гражданскую еще топили дровами и мебелью. Теперь в углу бывшей кухни на фоне бледно-розового итальянского кафеля с золоченым бордюром стояла белая мраморная Афродита в тунике и чуть косила глазом в глубину комнаты, где ее языческому взгляду представала роскошная ванна. Законы против роскоши принимались давно, и не у нас, а в Древнем Риме, поэтому сама ванна тоже сияла золочеными кранами, а разнонаправленные струи струились и перекрещивались, как фонтаны Петергофа. У Ниночкиного мужа не было высшего гуманитарного образования, поэтому эти ассоциации его не смущали, он ведь не знал, что эпоха расцвета всегда заканчивается периодом упадка. Кроме того, он полагал, что на его век расцвета хватит. А в ванну меньших размеров он, пожалуй, не смог бы и влезть ввиду того, что рост у него был 185 см, а вес чуть превышал 107 килограммов.

«Боров!» – называла его про себя Маргарита Сергеевна. Но свое мнение вслух не высказывала. А Ниночке больше всего нравился самонагревающийся пол. Вечерами, когда подросшие близнецы отправлялись гулять с девочками, она входила в ванную, включала розовые светильники в виде перевернутых нераскрытых тюльпанов, снимала одежду, становилась босыми ногами на теплую шершавую плитку, напоминающую ей набережные южных морей, и долго рассматривала себя в зеркалах, сравнивая свою фигуру с Афродитиной. Через некоторое время она тяжело вздыхала, думая, что зря платит деньги тренеру по шейпингу, одевалась и шла на кухню готовить еду. Нагулявшиеся мужики аппетитом напоминали волков.

Слово «нагулявшиеся» относилось не только к сыновьям, но и к мужу. С тех пор как он стал, как теперь выражаются, «бизнесменом», он решил, что должен брать от жизни «все». Это «все» выражалось в неумеренной жратве, питье и девочках. И когда он поздно ночью возвращался домой на своем заляпанном грязью ревущем джипе и глыбой вваливался в квартиру, пахнущий ресторанной едой, алкоголем и чужими духами, Ниночке он напоминал дореволюционного купца, прожигателя жизни. Деньги на хозяйство, на шмотки он ей давал с избытком, но, сколько ни пыталась она разобраться в его финансовом положении, ей не удавалось узнать ничего. Ниночка со страхом думала, что, судя по его страстным и бессмысленным кутежам, по пачкам денег, которые вываливались у него из карманов, скоро такой жизни наступит конец. Ниночку он последнее время называл: «Ты!»

– Ты! – говорил он, раскачиваясь и нависая над ней. – Ты – шлюха! Ты меня не обманешь! – Он поводил толстым красным пальцем возле ее лица. – Все вы шлюхи! А я, как Господь Бог, знаю все!

«Одной мне детей не вырастить», – думала Ниночка и провожала его в спальню. Даже Маргарита Сергеевна мало что знала о жизни дочери в последние годы.

Был у мужа один верный друг – Ник. Ниночка уже и не помнила, с каких это пор они перешли на эти имена, похожие на собачьи клички. Только мужа теперь звали по фамилии – Филимонов. «Открывай, я Фила привез», – говорил ей Ник в домофон, когда после очередного кутежа ее муж уже не мог самостоятельно дойти до квартиры.

– Запомни, ты! – говорил по утрам ее муж. – Мы – деловые люди и должны уметь расслабляться!

А Ник, который накануне привозил его с так называемого расслабления, молча выпивал кофе, усаживал Фила в машину и увозил на работу. Ник не был женат.

– Ты можешь сказать мне, чем ты обязан моему мужу? Почему ты с ним возишься? – однажды утром спросила Ниночка, увидев, как Ник поливает холодным душем ее мужа, будто великовозрастного ребенка.

– Я был ранен, идти не мог, – сказал ей Ник, – он меня не бросил.

– Понятно, – сказала Нина и больше вопросов не задавала. Но она была наблюдательна и скоро поняла, что, несмотря на то что Фил числился главным, Ник практически вел все дела. А Фил подводил под свое поведение философскую базу.

– Ты! – говорил он. – Раньше ты думала, что твое замечательное образование чего-то стоит. Ну и куда ты теперь с этим образованием? Главное в человеке – ум, сметливость и деловая хватка!

«Не поддамся!» – думала Ниночка и упорно гнула свою линию. Линия эта заключалась в том, что детям она старалась привить культурные навыки. Когда они были совсем маленькие, она включала в детской Моцарта. Годика через три ни Моцарта, ни Шуберта уже не было слышно из-за громкого тарахтения паровозиков, гудения игрушечных автомобильных клаксонов и непрекращающихся звуков нескончаемой пушечной канонады. За стол близнецы садились вооруженные до зубов.

«Это дикость!» – внушала им Ниночка и разоружала их хоть на короткое время. «Тра-та-та!» – палили друг в друга близняшки из двух указательных пальцев. «Но они вырастут и поймут! Мы будем ходить с ними в театр и консерваторию! Будем читать вслух прекрасные книги!» Когда близнецы выросли, в доме появились «Коммандос», ужастики, «Случайный свидетель» и реслинг.

«Что ж, у меня осталось еще мое «я», – думала Ниночка и пыталась вечерами закрыться в кухне, потому что в комнате невозможно было сосредоточиться из-за телевизора: визга тормозов, звуков ударов, взрывов и криков насилуемых женщин. Ниночка любила читать. Ведущим языком в ее образовании был английский. Высшим наслаждением для нее было читать сначала первоисточник, а потом сравнивать между собой разные варианты этого первоисточника в переводах Маршака, Пастернака и Щепкиной-Куперник. Последний раз ей попался в руки «Ворон» Эдгара По. Ниночка мыла посуду и под звуки непрекращающейся теле– и видеоканонады нараспев произносила стихотворные строки, наслаждаясь их музыкальным звучанием.

– Что это наша мать каждый вечер бубнит? – спросил один близняшка другого.

– Про ворону какую-то, – снисходительно сказал брат, и они стали смотреть боевик дальше.

А на следующий день возникла срочная необходимость отметить отмену урока математики салютом с балкона, поэтому к тому времени, как Ниночка вернулась из магазина, весь двор был замусорен остатками классической поэзии, и переводы «Ворона» Бальмонта, Брюсова и Мережковского лежали в грязи в виде смятых крыльев белых бумажных голубей. А потом надо было делать ремонт в этой старой квартире, и как-то так получилось, что переводов больше она не читала. Когда же Ниночка очнулась у зеркала в новой мраморной ванной, близнецы уже оканчивали школу, а самой ей исполнилось тридцать семь лет.

«Интересно, все мужья такие скоты или только мне так «повезло»?» – размышляла Ниночка, снимая с мужниных пиджаков длинные волосы незнакомых блондинок и засовывая в стиральную машину испачканные помадой рубашки.

– Послушай, – как-то сказала она мужу после того, как он отсутствовал дома три ночи. – Я ведь тоже могу начать развлекаться!

Он сгреб ее в охапку и две минуты держал за горло, пока она не посинела.

– Ты! Я тебя убью. Поняла? – Он ушел из квартиры, хлопнув дверью. Она потом кашляла два часа. Как раз через две недели после того разговора она случайно встретила своего однокурсника Сережу.

– Ниночка! Как давно мы не виделись!

Она хорошо выглядела в этот день. В легкой шубке, только от парикмахера. Он взял ее за руку, и они гуляли по заснеженным улицам целых четыре часа. Сережа жил с родителями. С женой он расстался.

– Она была такая пошлая! – рассказывал он. – Ее интересовало только одно – деньги. Нам с ней совершенно не о чем было разговаривать!

Зато с Ниночкой темы для разговоров были неисчерпаемы. Сережа много читал. Правда, вид у него был очень потрепанный, но это лишь оттого, думала Ниночка, что некому за ним присмотреть.

– Я всегда тебя любил, – однажды сказал Сережа. Разговор был на даче. На чьей-то старой даче в поселке, усаженном елями. Домик был старый, без камина, с большой русской печкой. На веранде стояли чьи-то лыжи, в прихожей – разнокалиберные корзинки для сбора грибов и ягод, стеклянные банки, лопата для уборки снега. На плите шумел чужой чайник; они сидели у стола, покрытого старой клеенкой, и Ниночке тогда до слез захотелось, чтобы это была их общая дача, их общий чайник и чтобы впереди была еще целая жизнь. Но за занавесками уже синело небо, предупреждая, что сумерки на носу и нужно скорее ехать в город, чтобы успеть вернуться, не вызвав подозрений. Вот тогда и прозвучал этот вопрос прямо в лоб:

– Не понимаю, как ты можешь так жить? Умная, красивая, образованная! Быть в прислугах, в рабынях у ничтожества! И растить таких же детей!

– Я живу как все. Не будь слишком жестоким, – сказала она.

Идиллия продолжалась полгода. Ниночка и Сережа гуляли по улицам, наблюдали приход весны, сидели на бульварах на единичных уцелевших скамейках, а однажды умудрились покормить хлебом какого-то лебедя, чудом оставшегося в живых на Чистых прудах.

Ниночка еду теперь готовила ночью. На день близнецам оставляла записки, что есть и в какой последовательности. Жила все время в напряжении, что кто-нибудь наконец спросит, где она пропадает целыми днями, и готовила правдоподобные ответы, но, казалось, ее отсутствия никто и не замечал. Близнецы были даже рады, что никто не стесняет их буйства. Как они учились, она и не спрашивала. Вразумительного ответа все равно добиться было нельзя. С тем, что учиться дальше шалопаям придется за деньги, она смирилась давно. А муж по-прежнему приходил поздно. Но теперь она и не искала его расположения. И редкие знаки внимания с его стороны были ей неприятны до тошноты.

«Неужели так все будет и дальше? – спрашивала она себя. – Неужели пройдет еще десять-пятнадцать лет, и наступит старость?» И она старалась получить от внезапно вспыхнувшей старой любви все, что можно. В мае они с Сережей поехали подальше, в Новый Иерусалим. Поездка оказалась волшебной. Сам монастырь стоял, словно город из сказки. В Гефсиманском саду благоухало. Птицы пели, при-ехавшие на экскурсию школьники веселились и жевали жвачку. Лошадки, запряженные в хозяйственные повозки, весело потряхивали гривами и ржали. Над распускающимся шиповником жужжали пчелы, и Ниночка, потянувшись к цветку, уколола палец.

– Любовь моя, приди в зеленый дол. Где сонный вяз шумит листвой, – продекламировал Сережа, высасывая ей ранку.

– И где шиповник, льющий аромат, опять расцвел, – докончила Ниночка цитату из Китса, и оба засмеялись от счастья, оттого, что так хорошо понимают друг друга.

На обратной дороге у Сережи сломалась машина. Она ломалась у него постоянно, так как это была старая, еще отцовская «единичка», и пришлось заехать в сервис. Мужики долго смеялись над Сережиным драндулетом и говорили, что проще и дешевле выкинуть его на помойку. Сережа отшучивался. Потом пришлось ехать в автомагазин за нужной деталью, потому что Сережа не хотел переплачивать мастерам. Ниночка предлагала заплатить, но он не позволил. В общем, промучившись около сервиса полтора часа, она поняла, что машины им в этот день не дождаться.

– Деньги огребают лопатами, а шевелиться не хотят! – возмущался Сережа всю дорогу, пока они ехали на метро.

Домой она приехала еле-еле к одиннадцати вечера. И, как назло, муж уже, оказывается, целый час ждал ее дома и был на взводе.

– Все вы, бабы, суки! – глубокомысленно заявил муж с порога, увидев ее усталое лицо. Как всегда в последнее время, он был сильно пьян. – Вас надо каждый день для острастки пороть ремнем, а не брюлики вам покупать!

«Ну, это не обо мне, – подумала Ниночка. – Мне он бриллианты не покупал давно».

– Кофе мне приготовь! – бросил муж. – Принеси в ванную!

Она молола кофе и слышала, как шумела в ванной вода. Потом там все стихло. «Как бы он не заснул, – подумала Ниночка. – А то еще утонет!»

Вода для кофе вскипела.

– Кофе нести? – крикнула она в направлении ванной. Ответа не было. Она пошла посмотреть. Дверь в ванную комнату была не закрыта.

Муж лежал в ванне и действительно спал. Лицо его, распарившееся в горячей воде, было багровым и злым, перекошенный рот чуть приоткрыт. Живот возвышался над поверхностью воды, как огромная гора, темные волосы на груди и под мышками влажно блестели. Ниночке стало противно. Страшная, непонятная ненависть захватила ее существо. «Как я могла жить с этим чудовищем столько лет?! Почему я терпела?» – спрашивала она себя, с ужасом и страхом глядя на мужа безумно расширившимися глазами. Откуда-то из подсознания выплыла мысль о популярном детективе – лейтенанте Коломбо. Последний раз, когда она сидела у матери, по телевизору шла очередная серия с участием этого гения психологии. Он как раз расследовал убийство в ванной.

Но она не захотела обдумывать ничего. «Он не человек больше, – подумала Ниночка о муже, – он просто жрущее и пьющее животное. Его надо убить, как мерзкого паука. Как это ни было бы противно».

Ниночка сглотнула слюну, подавив рвотный рефлекс, подошла ближе и, зажмурив глаза, чуть потянула на себя ноги спящего. Вода была очень горячая. Ниночка по локоть намочила рукава кофты. Она вцепилась в его ноги и держала крепко.

«Сейчас проснется и убьет меня!» – думала она, но не разжимала рук. Фил медленно сползал ниже в ванну. Вода стала захлестывать его подбородок. Но он не просыпался.

«Сильно пьян. Это хорошо!» – подумала Ниночка и чуть надавила на грудь. Прикосновение к скользкому, мокрому телу было настолько противно, что она еле удерживалась, чтобы не закричать от омерзения. Но она ненавидела это тело. Муж в эту минуту уже не был для нее человеком. Он был уродливой, безобразной тушей, которая давила, душила ее многие годы и которую теперь она должна была подавить сама. Это была борьба не на жизнь, а на смерть.

Лампы в виде тюльпанов горели ослепительно ярко, сверкала позолота, из угла криво ухмылялась мраморная Афродита, но Ниночка ничего этого не замечала. Она давила.

Все тело и голова Фила были уже под водой. Из носа и изо рта выскакивали струйками крупные пузыри. Наконец и они исчезли. Она слегка ослабила руки. Тело не поднялось, а свободно плавало, погруженное в воду в огромной мраморной ванне. Ниночка отошла. С рукавов ее кофточки капало. Она удивилась, что это была вода, а не кровь. Не думая, действуя, как автомат, она переоделась в халат и, больше не смотря на Фила, привычно подтерла пол и стала звонить матери. Свет в ванной она гасить не стала.

Ниночку не забрали. Следователю она сказала, что муж пришел пьяным и стал принимать ванну. Обнаружила она его уже мертвым и вызвала милицию. Тело увезли на вскрытие, Ниночке сказали явиться на следующий день. Близнецы в этот вечер так загуляли по случаю последнего звонка, что домой ночевать не явились. Ниночка все рассказала матери и всю ночь проплакала у нее на груди. Потом, под утро, она будто очнулась, взяла тетрадку и составила подробный список указаний, что кому делать в случае ее ареста.

– Если было так плохо, зачем же ты с ним жила? – недоумевала Маргарита Сергеевна.

Ниночка и сама не знала, как ответить на этот вопрос.

– А куда мне было деваться? – сказала она, чтобы не показаться невежливой. – Кому я нужна? Домохозяйка, без опыта, без стажа работы.

На следующий день Ниночка пошла, как было велено, в бюро судебно-медицинской экспертизы. Ей казалось, что арестовать ее должны прямо там. Поэтому с собой она тащила довольно тяжелую сумку. Она думала, что посмотреть на нее соберутся как минимум все врачи, студенты и санитары. В коридоре была очередь из таких же посетителей, как она. Ниночка опустилась на стул. Очередь двигалась быстро. Лаборантка посмотрела запись в журнале, выписала справку о смерти и отдала Ниночке.

– Дальше все дела с санитаром, – сказала она и направилась к двери.

– Это все? А как же… – непонимающе поднялась ей вслед Ниночка.

– Деньги заплатите в кассу, – бросила на ходу лаборантка, – а с санитаром договоритесь сами, он сам все скажет… – неслось уже откуда-то из-за двери. Не в состоянии ничего осознать, она стояла, находясь в ступоре. Ее опять усадили. Кто-то из посетителей поднес к ее носу ватку с нашатырным спиртом. Когда в голове у нее слегка прояснилось, она посмотрела справку. В графе «Причина смерти» было указано: «Острая сердечная недостаточность. Алкогольная кардиомиопатия». И все.

Она достала телефон и набрала номер следователя.

– Забирайте тело и можете хоронить, – сказал следователь. Он очень торопился.

– А как же я? – спросила его Ниночка.

– Сочувствую, – раздражился следователь. Он никак не мог понять, что хочет от него эта женщина. – Желаю всего наилучшего.

Телефон отключился. Нина взяла с пола сумку и хотела идти. Но поняла, что не в состоянии сделать и шага. Ей хотелось сесть прямо на пол и прислониться головой к холодной стене. Она снова достала телефон и позвонила Сереже.

– Я в морге, – сказала она. – Муж вчера умер. Мне плохо.

– Я могу приехать, но на метро. – Голос его слышался будто издалека. – У меня же машина в ремонте.

– Возьми такси, – сказала она. – Деньги у меня есть.

– Ты с ума сошла! – раздалось в трубке. – Разбазаривать деньги на частников! Через полчаса кончится занятие, и я приеду. На дорогу уйдет минут сорок. Ты жди. Не падай духом!

«За сорок минут я умру», – хотела сказать она, но он уже отключился.

За окнами раздался визг тормозов. Знакомый вишневый джип описал полукруг и остановился как вкопанный. Вначале выпрыгнул Ник, а из другой двери неловко выкарабкалась Маргарита Сергеевна. Ниночка стояла, беспомощно опустив руки.

– Ниночка! Что с тобой? – испугалась мать.

– Сумку берите! – повелительно сказал Ник и успел протянуть руки прежде, чем Ниночка хлопнулась в обморок. Очнулась она в квартире у Маргариты Сергеевны. Над ней хлопотал врач.

– Если надо в больницу, скажите в какую. Договоримся, – рокотал в прихожей голос Ника.

– В больницу не надо, пока только покой и вот эти лекарства. – Врач оделся, ушел.

– Ты лежи, – сказал Ник. – Ребята все сделают. Кладбище, могила, поминки – все будет. За тобой я заеду. Вот бабки.

– Не надо. У меня есть.

– Пригодятся. Сочтемся потом. – Дверь за ним хлопнула.

– Что следователь? – шепотом спросила Маргарита Сергеевна.

– Не знаю. Похоже, они думают, будто Фил умер от сердечной недостаточности…

– Не называй ты его этим собачьим именем!

– Теперь уже все равно…

– Ниночка! – Маргарита Сергеевна обхватила голову дочери руками. – Господи, пронеси!

Дочь ничего не ответила. Она смотрела в потолок невидящими глазами. Прошло несколько минут. Потом из груди ее вырвался тяжелый стон, Ниночка повернулась на бок и смежила веки. Лицо ее приняло измученное и детское выражение. Мать перекрестила ее и укрыла повыше одеялом. Близнецы были отправлены на несколько дней к родителям мужа. Ниночка была в прострации около двух недель.

А потом она призвала к себе близнецов и объявила им свою волю. Для близнецов это было так неожиданно, что они ошалело вытаращили глаза. Ниночка сказала им, что отныне они все будут жить отдельно. Она разменяет их чудесно отделанную квартиру на три, и каждому достанется отдельное жилье. Остаток денег пойдет на учебу. Поскольку особенного усердия к учебе близнецы отродясь не прилагали, то ни МГУ, ни МГИМО им не светит. Денег должно хватить на средний технический вуз.

– А мы туда не хотим… – начали близнецы.

– Тогда пойдете работать к дяде Нику на побегушках. Согласны?

Близнецы поняли – мать не шутит. И она действительно не шутила. Она торопилась изо всех сил.

– Ниночка, может, не надо разменивать такую хорошую квартиру? – попробовала уговорить ее мать.

– Ты ведь знаток детективов, мама, – ответила дочь. – Как ты не понимаешь, преступник не может постоянно жить на месте преступления.

– Никакого преступления не было, – твердо сказала Маргарита Сергеевна. – Он умер от сердечной недостаточности. Все остальное надо забыть. И начать жизнь сначала.

– Вот к этому я и стремлюсь. К тому же близнецы тоже должны понять, что я им больше не домработница.

– Этому надо было учить их тогда, когда они еще поперек лавки лежали.

– Ничего, – ответила Ниночка. – Жизнь учит лучше, чем мать.

Она постаралась. Близнецы получили одинаковые хорошенькие квартирки в новом районе недалеко друг от друга. Себе она взяла однокомнатную без лифта, в пятиэтажке на рабочей окраине. Огромная мебель в эти двери не проходила. Она обставила квартиры близняшек, себе взяла необходимое, кое-что пришлось прикупить. С учетом расходов на образование денег оставалось в обрез. Сергей помогал ей несколько раз. При переезде таскал мебель с грузчиками. Он очень от этого устал, сокрушался, как много на все идет денег, закончилось все, как обычно, цитатами из классиков.

«Нет, не судьба», – решила про себя Ниночка и от последнего его визита изящно уклонилась. Работу она не искала. У нее был собственный план. Она ждала, когда отшумят летние дожди и отсветит летнее солнце. Она хотела удостовериться, что дети стали студентами. Желание ее исполнилось. В институт оба были зачислены. И настала пора.

Накануне Ниночка попила чай с вареньем у матери, посмотрела, как обжились близнецы в новых гнездах. Оба смутились, что мать застала в гнездах не только их самих, но и прочно расположившихся там подруг. Мать ничего на это не сказала, обоим оставила денег, просила расходовать осмотрительно. А наутро опять сложила черную сумку и пошла к следователю.

– Я больше не могу! – сказала она. – Жду-жду, а правосудия нет как нет!

– Что вы пристали-то! – заорал с трудом узнавший ее следователь. – Вам к психиатру надо!

– Психиатр меня будет освидетельствовать, но потом, – сказала Ниночка и опустилась на стул. – Я никуда отсюда не пойду! Дайте мне листок, я напишу, что сама признаюсь в том, что убила своего мужа.

– Что-о-о?! – Следователь вытаращил глаза и встал.

– То, что слышали. Я убила его. Такого-то числа. Такого-то года. В одиннадцать часов вечера.

– Пишите. – Следователь закрыл дверь, дал ей бумагу и ручку.

Ниночка аккуратно выводила буквы, стараясь, чтоб их легко можно было читать.

– Напишет, проводи ее в КПЗ, – сказал следователь дежурному и вышел из комнаты. Он довольно быстро нашел нужную папку. Отогнав от себя даму, которая пришла бороться с хулиганами, курящими ночью в подъезде, следователь углубился в суть дела. На основании акта вскрытия трупа, в заключении которого черным по белому было напечатано, что смерть гр-на Филимонова наступила вследствие острой сердечной недостаточности, развившейся на фоне… уголовное дело заведено не было. В конце шло длинное перечисление медицинских терминов, которых он не понимал, и стояла подпись: «Судебно-медицинский эксперт доцент Л.В. Калинин».

Л.В. Калинин был доцентом кафедры судебно-медицинской экспертизы медицинского института. Он работал на кафедре минимум двадцать пять лет. Следователь тоже работал следователем не первый год и Калинина хорошо знал. Собственно, его знали все следователи, кто хоть раз столкнулся с каким-нибудь хоть сколько-нибудь интересным случаем с точки зрения судебной медицины. Калинин не любил, чтоб его беспокоили зря. Он был очень занятой человек, но сейчас был тот самый случай, который следовало рассмотреть с его помощью.

Следователь позвонил, и Калинин отозвался. Он как раз был в учебной комнате на занятии и немножко скучал, потому что у студентов в это время была самостоятельная работа. Они описывали труп на месте его обнаружения. Местом обнаружения был встроенный шкаф, отделанный под кусок сарая, а сверху на крюке, вделанном в якобы потолок, болтался макет трупа, выполненный в натуральную величину. Студенты корпели, высунув языки.

Входящие звонки на мобильник были бесплатные. Следователь излагал суть дела, а Калинин от нечего делать слушал. Через несколько минут лицо его оживилось.

– Чем, говоришь, она его придушила?

– Она пишет, что его утопила! – заорал следователь, которому было неважно слышно. – В ванне!

– А, помню! – отозвался Калинин. – Акт вскрытия у тебя? – спросил он у следователя.

– У меня.

– Тогда ищи то место, где описывается череп с его пазухами, легкие и сердце. Нашел? Читай вслух.

Следователь читал, Леонид Васильевич повторял это студентам.

– Ну что, орлы, – спросил он, – есть здесь признаки утопления?

– Не-ет! – заорали студенты.

– Слышал? – спросил он следователя.

– Так-то оно так, да что делать, если она признается.

– Скажи этой бабе, – Калинин секунды две помолчал, – что ей очень здорово повезло. Видимо, в тот момент, когда она стала его топить, он уже умер. Во всяком случае, дыхательных движений у него не было, мы с коллегами точно знаем это по объективным признакам. Говорю тебе твердо, он к тому моменту не дышал. Так что умер он все-таки от сердечной недостаточности, развившейся на фоне болезненных изменений в сердце, которые усугубило длительное систематическое употребление алкоголя.

– Откуда ты знаешь, что он систематически употреблял, а не набрался только в тот день? – спросил следователь.

– Почитай описание печени, почек, сердца. Ведь мы иногда по материалам вскрытия знаем о человеке больше, чем те, кто прожил рядом с ним всю жизнь. Верно, коллеги?

– Да-а! – дружно заорали коллеги, довольные развлечением и передышкой. Одна экзальтированная девушка после занятия даже попросилась посещать научный кружок.

Следователь, раздраженный и усталый, вернулся в кутузку.

– Выходи! – грозно сказал он Ниночке.

– Не выйду! – сказала она и вцепилась руками в скамейку. – Требую справедливого правосудия!

– Ах не выйдешь… – тихо, вкрадчиво начал следователь. – А это не ты, часом, пришила тут одного чувака, приторговывавшего наркотиками? Да, может, ты и сама, того, употребляешь? То-то, я думаю, у тебя глюки!

– Вы что такую ерунду говорите? – взволновалась Ниночка. – Вы мне не «тыкайте»! Я сама пришла!

– Очень хорошо! – сказал следователь. – Раз ты непременно хочешь сидеть, мы на тебя вполне можем пару висяков повесить, и будешь отсиживать на полную катушку!

– Не надо на меня ничего вешать! – испугалась Ниночка. – Я только одного мужа утопила. Потому что он был свинья. Грубое, пьяное животное.

– Ты школу заканчивала? – спросил вдруг устало следователь. – Читать умеешь?

– Умею.

– Ты справку читала? Что тебе еще надо?

– Я думаю, они пропустили…

– Все вы так нас за дураков держите, – сел на скамейку рядом с ней следователь. – Иди домой да больше не топи никого. А в судебно-медицинскую экспертизу отнеси коньяк. Поняла? И запомни на всю жизнь – ты свободна. Когда ты вошла в ванную, он был уже мертвым. И твоей вины нет. А за умысел пока никого не судят. Иди.

Ниночка встала.

– Извините. Я больше не буду! Я правда свободна?

Первые дни она порхала, как бабочка. Составила список, наметила кучу дел. В первую очередь решила сходить в книжный магазин и купить новые книги. Привезла целую связку. Расставила по полкам. Несколько раз порывалась открыть, но читать не могла. Или засыпала, или шла в кухню и начинала что-нибудь есть. Или пила чай. И книги-то ведь были такие, что ей давно хотелось прочитать. И даже был среди них томик Эдгара По, которого так варварски спустили мальчишки с балкона, но и это не помогло. В голову ничего не лезло. Она пошла в театр, спектакль показался пустым. В Третьяковскую галерею – все надоело. Ей казалось, что портреты великих ухмыляются ей прямо в лицо. Мысль о том, что нужно куда-то пристроиться на работу, была ужасно противна. Раньше она умела хорошо печатать на машинке. Теперь пальцы совершенно не двигались, не слушались ее. Она как-то даже хотела было выброситься из окна, но квартира располагалась на втором этаже, и Ниночка побоялась, что не сможет насмерть разбиться. Подняться же наверх, на крышу, у нее не хватило сил. Запас денег уже иссякал, а она все не хотела и не могла на что-нибудь решиться. Днем она безвылазно сидела дома, вечером иногда выходила гулять. В угловом доме, недалеко, открылся большой ресторан. К подъезду подъезжали машины, швейцар открывал дверь, из огромной стеклянной пасти вырывалась музыка. Когда она бывала в ресторанах с Филом, ей казалось, что она попусту растрачивает свою жизнь. Фил зыркал взглядом по сторонам, оценивая незнакомых женщин, потом, как правило, напивался. Теперь времени было довольно, но настоящая жизнь так и не приходила. И ей захотелось ресторанной еды. Музыки, танцев, бокала вина.

«Нет в мире совершенства», – вздыхала она. К матери она тоже заходила редко. Маргарита Сергеевна стала раздражать ее своим неиссякаемым оптимизмом. «Зачем, к чему она так бодрится? – спрашивала себя Ниночка. – Кому это все надо?»

Сережа не оставлял ее. Заходил, иногда с цветами. Три вялые гвоздики ставились в вазу, а Сережа водружался на кухне и говорил часами. Упиваясь собственными рассуждениями, он обычно съедал все конфеты и печенье, какие были в доме. Ночевать его Ниночка не оставляла. Он сделал ей предложение.

– Не судьба, – короток был ее ответ. И Сережа с этим быстро смирился, не обиделся и продолжал так же часто заходить, болтать и поглощать сладости. Крошки застревали в козлиной бородке, которую он отпустил.

Однажды вечером раздался телефонный звонок.

– Алло? – Она взяла трубку и подумала, что кто-то ошибся номером. Близнецы не очень-то баловали ее теперь своим вниманием, а у матери как раз шел мексиканский телесериал. Маргарита Сергеевна в это время никогда не звонила.

– Нинок! От кого прячешься? – раздался в трубке хрипловатый, чуть насмешливый голос. Это был Ник.

– Я не прячусь, – ответила Нина, – просто у нас теперь разные интересы.

– Интересы зависят от нас самих, – глубокомысленно произнес Ник. – У меня к тебе дело. Я могу заехать прямо сейчас.

– Если дело – давай, – вяло согласилась Нина. – Бери ручку, пиши адрес…

– Адрес твой у меня есть.

– Откуда? От мамы?

– Без мамы, что ли, я не могу разобраться? Или в милиции у меня никого нет? Через пару минут взял адрес твоей новой хаты, вот звоню, уже подъезжаю. Сейчас припаркуюсь, открывай дверь. Да не хлопочи, у меня все с собой!

Хлопотать она и так бы не стала. В холодильнике лежал пакет с печеньем на всякий случай, для Сергея, да половинка плавленого сырка.

– К черту на кулички забралась! – первое, что сказал Ник вместо приветствия, снимая в коридоре куртку и по старой советской привычке обувь. – На тебя наехали, что ли?

– Проходи, – сказала она. – А ботинки надень. Тапок твоего размера у меня нет.

– Нет, в натуре, что происходит? – удивленно взирал Ник на остатки былой роскоши в крохотной комнате. Букет роз и два пакета с чем-то тяжелым он грохнул на стол в кухне. – Говори, когда наехали! Святое дело, еще все вернем!

– Ты не волнуйся, никто не наехал. Я сделала все сама. Садись! – Она подвинула ему стул.

– Ну, ты, блин, даешь! После той хаты очутиться здесь… – Он в недоумении обвел взглядом стены. Мебель она поделила между близнецами. Из большого гостиного гарнитура оставила себе два книжных шкафа. Кроме них, в комнате стояли тахта и торшер. А в углу – китайская ваза. Парную к ней как-то во время пьяного дебоша расколошматил Фил. Эту Ниночка оставила себе на память.

– А где у тебя телевизор? – спросил Ник, оглядываясь.

– А я оба телевизора отдала близнецам. Мне он не нужен. Орет только, а смотреть нечего. – Тут она покривила душой. Маленький телевизор она как раз собиралась купить. Это она раньше думала, что может прожить без него. А теперь, когда она ничем не могла себя занять, он, может быть, пришелся бы кстати.

Ник держался, как подобает старому другу семьи. Нашел в кухне две рюмки, раскрыл принесенные пакеты, достал хороший французский коньяк, нарезал лимончик, сыр, колбасу, открыл коробку конфет, насыпал орешки.

– Ну, Нинок, дернем!

Они дернули. Сначала по первой, потом по второй…

– Теперь рассказывай!

– Что рассказывать? Нечего. – Но она все-таки рассказала. Как провернула обмен, расселила близняшек, чтобы не конфликтовали, если бы с ней вдруг что-нибудь случилось. О том, как она ходила в милицию, Ниночка умолчала. Сказала, что в принципе хотела бы устроиться на работу куда-нибудь преподавать, но не сейчас, а потом…

– Когда потом?

– Не знаю. Такая апатия, трудно поднять телефонную трубку. Но я хотела тебя разыскать.

– Зачем?

– Насчет джипа Фила. Я бы хотела продать его. Наверное, он еще стоит денег.

– На ловца и зверь бежит. Я нашел покупателя. Затем и приехал. Если ты не будешь на нем ездить, то лучше продать. С каждым месяцем он теряет в цене.

– Давай продадим. Я бы поехала отдыхать.

– Куда?

– Не знаю. – Раньше ей не нравилось на море. Лежишь, ничего не делаешь, только ешь и пьешь. Толстеешь на глазах, несмотря на купание. Что мыс Антиб, что Сочи, что Турция, один черт. Ей хотелось поехать посмотреть лучшие музеи мира. Поговорить в Лондоне на английском. Проехать по Пиккадилли и перейти пешком на Хаф-Мун-стрит. Посмотреть на дом, в котором жил Моэм. В Париже увидеть импрессионистов. Сходить в оперу. Раньше Фил и мальчишки не хотели об этом и слышать. А теперь, продав джип, она могла бы поехать туда, куда ее больше тянет. Но почему-то не было сил. Уж лучше правда куда-нибудь на пляж, погреться на солнце. Да на пляж и выйдет дешевле.

– Я как раз собрался на неделю в отпуск! Могли бы поехать вместе, – спокойно предложил Ник.

– Я еще не износила той пресловутой пары башмаков, – машинально сказала Ниночка, имея в виду королеву Гертруду, мать Гамлета.

– В натуре?! – не понял Ник. – Да я тебе обувной магазин куплю. Че, на башмаках теперь будешь экономить?

«Сережа бы понял, – подумала Ниночка. – Но кроме этого, что он может, Сережа?»

– Слишком мало времени прошло для того, чтобы выходить замуж, – пояснила Ниночка.

– А! Ты вот о чем! – Ник успокоился, откинулся на спинку стула, выпятил брюшко и почистил ногти. – Делов-то куча. Если это тебя беспокоит, так я с отпуском могу подождать. Год пройдет, и поедем!

– Не знаю, – сказала Нина. – Я не пойму, разве мало у вас с Филом было молоденьких девушек, что ты пришел ко мне с таким предложением?

Ник помолчал и поскреб макушку. Она у него уже стала порядком лысеть.

– Ну, ты меня знаешь, – сказал он. – Я особо не пью, и девки мне не нужны. Раньше думал, что не женюсь никогда. Пока был на войне, невеста нашла другого. Ну так и хрен с ней, с бабами не хотел иметь больше дела. А теперь вот захотелось приходить домой вечером, и чтобы дома была жена и пироги с капустой. И футбол по телевизору. И никаких чужих баб. – Он помолчал. – Ты человек верный, Филом проверенный, без заскоков. Если тебе это катит, то свадьбу сыграем в Европе. А потом вернемся сюда, купим квартиру, а на кухню – самую лучшую плиту! И ты испечешь мне пирог с капустой. Так что решай.

– Ну, не знаю, – сказала она. – Дай мне время подумать.

И вот опять свили гнездо вороны в старом дворике, и Маргарита Сергеевна сидела у телевизора и вязала, а на балконе опять зацвели петунии. Ниночка разливала на кухне чай, раскладывала варенье.

– Что мальчики? Как живут? Бабушку не вспоминают?

– Живут прекрасно. Сдали летнюю сессию. Перешли на второй курс.

– Отлично. А ты?

– Я выхожу замуж. За Ника.

Маргарита Сергеевна охнула и уронила вязанье.

– Ниночка! Ты с ним себя погубишь! Опять такой же вариант! Ну подумай, он придет с работы, о чем ты будешь с ним говорить? О Достоевском?

– Он будет молчать. Есть пироги с капустой и смотреть телевизор.

– А что он будет смотреть? Сокровища музеев мира? Опять убийства, драки, крики, визг тормозов! Все то же, что ты не могла выносить с Филом.

– Он будет смотреть футбол.

– Нина, подумай! – Маргарита Сергеевна так разволновалась, что даже встала из-за стола. – Ты опять наступаешь на те же грабли! Тебе надо самой устроиться на работу и самой решать свою судьбу! Иначе как-нибудь случайно ты утопишь и этого! Сколько же можно полагаться на мужиков?

– Успокойся, мамочка, – сказала Нина, как о деле решенном. – Ты права. У каждого человека должен быть собственный путь. Но у меня своей дороги никогда не было. Сначала мной руководила ты, а потом она влилась в дорогу мужа и детей. Правда, совсем недавно я по наивности думала, что, разделив наши пути, я еще смогу встать на свой собственный. Но силы оказались не те. Дорога куда-то исчезла, я оказалась в непроходимых зарослях, в тупике. Зато теперь я знаю наверняка, что дорогу надо выбирать смолоду и следовать ей неукоснительно.

– Ты так думаешь, потому что привыкла, что кто-нибудь дает тебе деньги на жизнь. – Маргарита Сергеевна была сурова. Всегда она была уверена, что не бытие определяет сознание, а наоборот. – Конечно, трудно зарабатывать самой, но надо разобраться в том, чего ты хочешь! Быть в вечной зависимости, но при деньгах, или быть бедной, но свободной. По-другому при нашей жизни у тебя уже не получится.

– Разобраться? Ты права, мамочка, надо было уже давно разобраться. А теперь уже поздно. Разве ты не поняла, что меня вообще больше нет?

– Как это нет? – Маргарита Сергеевна в возмущении сдвинула на лоб очки. – Вот же ты стоишь и держишь какие-то бумажки в руках.

– Это не бумажки, мама. Это билеты.

– Билеты? Куда?

– В свадебное путешествие, мама. В Малайзию. Говорят, пляжи там изумительные.

2002 год

Дорога домой

Накануне лил дождь, я весь день правил статью, а жена между делами читала Толстого. Из окна за палисадником была видна деревенская дорога. На ней не было ни души, и только пестрые лилии вдоль нашей ограды гордо держали под дождем свои оранжевые чаши с загнутыми лепестками. День прошел, будто отлетел грустный ангел.

А сегодня с утра небосвод осветился солнцем, зажужжали мухи, запели птицы, мы собрались и по непросохшей дороге пошли пешком на деревенское кладбище. Жена сказала, что нынче день поминовения, я же в религиозных праздниках не разбирался и доверился ей. Там, на кладбище, лежали ее родители, двоюродный брат и еще много родственников.

Мы взяли с собой пироги, два яйца, привезенную из города исландскую сельдь, нарезанную кусочками, кофе в термосе, зелень, сложили все в корзину, накрыли салфеткой, положили полотенце, чтобы постелить на стол, и неспешно отправились помянуть всех наших близких, радуясь хорошему дню.

В душе нашей не было траура, и жена шла рядом со мной в светлом платье, а голову, не столько по обычаю, сколько от мух, покрыла шелковым светло-лиловым платком, который удивительно шел к ее зеленым глазам и нравился мне еще и потому, что я сам выбрал его в подарок к ее дню рождения.

Вместе с нами и все живое после продолжительного нудного дождя выползло погреться на солнышке. По дороге я увидел пяток скользких желто-коричневых маслят – их липкие шляпки были слегка припорошены еловыми иголками – и наклонился было их поднять, но тут чья-то пестрая корова, по какой-то причине не попавшая утром в стадо и поэтому одиноко пасшаяся в ближайших кустах, посмотрела на мои грибы завистливо-укоряющим взглядом и промычала протяжно: «Не меша-а-ай, конку-ре-е-ент, отой-ди-и-и!» Мы засмеялись и пошли дальше, а корова в секунду слизнула грибы шершавым языком.

Дорога на кладбище повернула на взгорок, и теперь мы шли по достаточно широкой, но разбитой тропе. Между колеями проглядывала трава, а вокруг нас источали на солнце одуряющий аромат влажные после дождя белые зонтичные цветы, обычные для пахучих лугов русского Севера. Заросли голубых колокольчиков и лилового иван-чая по обочинам дороги, заливаясь, звенели, задавая тон в общем радостном хоре живой природы.

На кладбище не было никого, кроме нас. Под лиственницами и березами царили тень и покой. Мы помянули всех лежащих на этом погосте, близких и не очень близких нам, с несмелой улыбкой покаялись, вспомнив детские свои прегрешения. Жена, как водится, немного всплакнула, а я подумал, что вечером нужно еще разок позвонить матери. С умиротворением в душе, легко вздыхая, мы вытряхнули остатки еды птицам и стали спускаться обратно. Но наша дорога уже не была пустынна. На выходе с кладбища, снаружи, у ограды, суетились, доставая из большой сумки инструменты и тихо переговариваясь, незнакомые мне мужчины. Доски и лопаты стояли, прислоненные к изгороди.

Среди мужиков выделялся один – крепкий, не старый еще, загорелый, с прозрачными ярко-голубыми глазами. Он стоял несколько отстранясь, но в то же время каждый мог понять, что он сейчас главное действующее лицо.

– Здравствуйте! – поздоровались мы по деревенскому обычаю.

– Здравствуйте! – деловито, не прекращая работы, ответили нам мужики, а этот, высокий, завидев мою жену, снял с головы свою выгоревшую серую кепку.

– Никак, Иван Николаевич! – признала его жена и с тревогой спросила: – Неужели случилось что?

– Кольку везут! – громко ответил он нам, неловко взмахнув рукой, и по его возбуждению, по слишком прозрачным глазам я понял, что он был порядочно пьян.

– Господи! – закрыла рот рукой моя жена, и глаза у нее стали тревожными, как у раненой птицы. – Откуда ж везут? Что случилось, не знаете?

– Как не знать, позвонили! – с какой-то даже значительностью сказал Иван. – Током его убило! Из Санкт-Петербурга везут!

– Третий мальчик из этого класса! – в ужасе сказала жена и беспомощным движением взяла меня за руку.

После окончания педагогического института она три года преподавала литературу и русский язык в своей родной школе. В свое время она училась там сама, когда жила с родителями в этом доме, который мы теперь используем летом как дачу. Именно тогда я как раз и встретил ее случайно в коридоре администрации, где она выбивала деньги для поездки со своим классом в Питер, чтобы побродить там по Царскому Селу, постоять возле Лицея и поклониться дому на Мойке. Поездил я с ней и с ее учениками и по северным рекам, и по островам, а потом, получив квартиру в Москве, увез ее из родительского дома и из этой сельской школы.

Моя жена теперь работает в одном из столичных журналов, но в деревне ходит, как принято, в платке, повязывая его поверх модной прически. И горожанку в ней выдают только фирменные солнцезащитные очки, какие не носят деревенские женщины. Работать в огороде в них неудобно, и потому глаза у всех подруг моей жены в расходящихся лучиках-морщинках.

– Так что же сделаешь, Катерина Павловна! – продолжал Иван, видя, что мы сочувствуем искренне, не отходим. – Он ведь непутевый был шибко, Колька-то! Шестнадцать лет, как уехал, и домой не писал! Ни денег, ни конфетки младшим, ни пустяка какого матери от него не видели! Как отрезало его отсюдова! Мы уж и не искали. Даже адреса его у нас не было!

Иван вытер кепкой вспотевший лоб и жидковатые русые волосы. Мы стояли молча. Он пнул сапогом камешек, что попался ему под ногу, и посмотрел с тоской на дорогу. В голосе его чувствовалась глубоко скрытая, но всю жизнь зудящая обида.

– Соседи мне говорили, что он, Колька, уезжал когда, – Иван наклонился почти к самому уху моей жены, – дождался утром автобус, кинул в него свою сумку, вышел на дорогу, посмотрел на деревню со взгорка и сказал: «Ноги, – говорит, – моей больше в этом захолустье не будет! Живите, – говорит, – сами здесь, как хотите! А я никогда сюда не вернусь! Где угодно, – говорит, – буду жить, только не здесь!» А теперь вот, видишь, Катерина Павловна, домой везут!

Жена моя тихо перекрестилась, и мы пошли дальше. И солнце все так же светило на землю, но день будто умолк.

До нашего отъезда оставалась еще неделя. Стараясь делать вид, что ничего не случилось, мы пошли дергать сорняки на наших трех грядках в огороде. Мы специально их вскапывали весной, чтобы была своя свежая зелень, огурцы на салат и свекла для борща. Я ухитрился еще собрать горстку почти совсем сошедшей клубники и понес ягоды жене. Она сидела в доме, в большой комнате с русской печью, на столе лежал старый альбом. Когда я вошел, она провела рукой по щеке, будто стряхнула слезинку.

На экране телевизора катались на роликах рекламные медведи. Старые ходики на стене мирно, уютно били четвертый час.

– Выключи, пожалуйста! – сказала жена, уже открыто вытирая слезы, и я безропотно подчинился. – Посмотри! – Она подвинула мне табуретку. – Это тот самый класс. Вот Коля – стоит в первом ряду. А вот, смотри, рядом с ним мальчик Саша, он в прошлом году утонул. В лесопункте работал, на сплаве. А в верхнем углу последний слева – Виталий, он школу окончил, в институт не поступил, ушел в армию, потом вернулся, приехал и застрелился в том же году. Они были самые способные ребята в этом классе, и какой ужасный у всех конец!

– Ну что ты! – утомленно посмотрел я на жену. – Расслабься! Ведь с той поры, когда ты их учила, прошло лет пятнадцать, не меньше! Мало ли что случается в жизни с каждым из нас! Хотелось бы, чтоб все были так же благополучны, как мы с тобой, но ведь так не бывает!

– Нельзя так говорить! – ответила жена. – В каждой смерти есть чья-то вина. Разве можно было жить здесь мальчику с подвижным умом? Ведь в деревне изо дня в день одно и то же – непосильный труд, пьянство, непролазная грязь осенью и весной, снег выше крыши каждую зиму, длинные вечера даже без телевизора и только два месяца в году лето!

– А ты думаешь, в городе все хорошо жили? Были у нас ребята – не то что колбасу, белый хлеб не каждый день ели. А уж грузчиками кто только не подрабатывал! В том числе и ваш покорный слуга!

– Да я знаю, знаю! – вздохнула жена. – Но деревенских мне жалко! Всех жалко! Как трудно все достается здесь людям! – Она помолчала, потом стала рассказывать снова: – В прошлом году меня встретила Колькина мать. Как она печалилась о нем! Как убивалась, что он исчез! Отец его тоже переживал, но не так. У них еще ведь трое детей, он больше всех любил младшую дочь, все таскал ее на закорках. А мать места себе не находила! И где Колька, и что с ним, и за что он обиделся на них, и самого его кто обидел? Какие страшные кары сулила она тому, кто подучил его уехать после восьмого класса, кто стал манить его дальними странами! Говорит, узнала бы, так разнесла бы в пух и прах, чтобы и духу того человека на земле не осталось!

Я вздохнул. Что я мог сказать? Этому горю я мог только посочувствовать, а помочь – вряд ли.

– К тебе заходил кто-нибудь?

– Да, соседка была. Принесла молоко. Вся деревня только о Кольке и говорит. Он, оказывается, учился в Питере, да недоучился, за что-то выгнали, или сам бросил. Последние годы прирабатывал где мог – слесарил, обои клеил в квартирах, двери железные ставил, дерматином их обивал. Выпивал, как водится. А этим летом подрядился работать на садовых участках. Соседка говорит, что он выпил и стал подключать неисправную электропроводку.

– Откуда же такие сведения?

– Женщина рассказала, с которой он жил. Официального не был женат никогда. Детей не имел. Она и позвонила сюда, в сельсовет. Сказала, что денег на похороны у нее нет, что если он кому нужен, так чтоб приезжали и из морга его забирали сами. Вот Иван и договорился с директором, чтобы выделили ему машину привезти Кольку. До Питера путь неблизкий. Выехали вчера утром, чуть свет, а сейчас скоро вечер…

Она опять замолчала, погруженная в невеселые мысли. Ушла на кухоньку и стала готовить незамысловатую деревенскую еду – картошку, огурцы, хлеб, масло, чай. Мы больше не разговаривали, но, казалось, чего-то ждали.

Наконец на улице раздался истошный собачий лай, и открытый совхозный грузовик показался на въезде в деревню.

– Привезли, наверное, – сказала жена.

Меня ситуация раздражала. Я уселся пить чай, потом наносил воды в баню. Был уже поздний вечер, когда на улице снова началось движение. Жена вышла к калитке. По единственной асфальтированной сельской улице по направлению к кладбищу медленно катился все тот же открытый грузовик. За ним двигались несколько женщин, около десятка ребятишек бежали впереди грузовика. В стороне шли пять-шесть мужиков. Процессию сопровождали лаем собаки. Возле машины выделялась небольшая женщина в черном. Рядом с ней торжественно шел Иван, шагая неровно, с высоко поднятой головой. Женщины причитали. Жена с трудом узнала в идущей с Иваном старухе Колькину мать. Процессия скрылась за поворотом. Видно, хоронить поторопились из-за жары.

– Не стали, значит, до завтра ждать, – сказала жена.

Я вышел к ней за калитку. Мы постояли еще. Потом вернулись в дом. Она срезала в палисаднике пару лилий и поставила в вазу на стол.

Каким-то образом жена угадала мои мысли. Уселась в углу, поднеся к свету вложенные в целлофановое окошко своего портмоне фотографические карточки наших детей, перецеловала каждую и спрятала портмоне назад в сумку.

На столе оставался лежать раскрытый альбом. Я перевернул страницу и увидел свою жену – молодая, двадцатилетняя, она стояла с группой ребят на берегу широкой северной реки. Как раз рядом с ней, в группе одноклассников, неопределенно смотря куда-то вдаль, восторженно улыбался четырнадцатилетний пацан в капитанской фуражке и пионерском галстуке. Его лицо показалось мне смутно знакомым. Ведь и я был с ними тогда на этой экскурсии. Я же и фотографировал их своим стареньким «Киевом». Жене нужно было доработать тогда учебный год, и в конце мая, как тогда было принято, она повезла свой класс на экскурсию в Устюг.

День тогда выдался прекрасный. Облака, сверкая, плыли по ярко-синему, как на Севере бывает только весной, в мае, небу, зеленела трава на берегу, и хоть этого не было видно на старой черно-белой фотографии, я отчетливо вспомнил свежий порывистый ветер с реки, мерное течение огромной массы воды и ароматный дым нашего костра. Церкви монастырей стояли тогда без крестов, и купола были не позолоченные, а голубые, но величие русского города угадывалось вовсе не в скорбной поверженности веры, а в мощи камня, воды и ветра. Жене тогда хотелось похвастаться передо мной своими талантами, и она была необыкновенно красноречива. Она рассказывала ребятам о Дежневе и Хабарове, которые начали здесь свои жизненные пути, о Ломоносове, о его мужестве и силе, тяге к знаниям, вере в себя… Ребята окружили ее и слушали, кто внимательно, а кто по обязанности, некоторые же умудрялись по не изжитой до сих пор мальчишеской привычке тузить исподтишка друг друга или обмениваться оплеухами. И только этот мальчик стоял как завороженный, с прижатым к сердцу крепким кулачком, в чужой, оставленной кем-то в гостинице и отданной ему капитанской фуражке. Таким он и получился на моей фотографии.

Мы с женой тогда закончили в школе все ее дела, приняли в этом классе экзамены, отгуляли выпускной вечер, собрали документы и уехали навсегда. Половина ребят подались в район учиться дальше, кое-кто пошел работать, через два года их забрали в армию. Я подвинул к себе альбом и снова прошелся взглядом по их еще безусым юным лицам. И догадался, кто был этот мальчик с восторженным лицом, в капитанской фуражке, похожий на Ивана, того мужика, которого мы встретили утром возле кладбища. На фотографии рядом с моей женой стоял Колька, тот самый, который сегодня наконец вернулся домой.

Июль 1998 года

Женская дружба

Юля и Лена – мои подруги. С Юлей я сидела в школе все десять лет за одной партой, а с Ленкой училась вместе в институте. Между собой они тоже знакомы – как же, ни один праздник – мой день рождения, Новый год, 8 Марта – не обходился без красавицы Юлии и веселушки-хохотушки Елены. Позже Ленка стала появляться на наших праздниках с мужем, бывшим своим однокурсником Павлом, а мы с Юлей так и остались куковать в старых девах. Только отношение к своему положению у нас с ней было разное. Я в свои двадцать восемь лет с каким-то даже облегчением поставила крест на матримониальных планах и занялась диссертацией. Без всяких комплексов я поглощала жирное, соленое и сладкое, не думая даже измерять свою отнюдь не худенькую талию, а Юлия, наоборот, будто поставила себе цель доказать, что все у нее еще впереди. Со странным для меня упорством она посещала тренажерные залы и бассейны, сидела на различных диетах и тратила деньги на дорогие парикмахерские. Результат, без сомнения, был налицо или, вернее, на Юлином очень красивом, будто светящемся от кремов и масок, точеном личике и прелестной фигурке. Лена же занимала позицию между нами. Пока мы с Юлей забивали головы каждая своими тараканами, она успела родить двух прелестных детишек, попутно, не без помощи мужа, сделать в квартире ремонт, превратив обычную «двушку» в очень милое гнездышко, и теперь делила свое время между семьей и работой, на которую и вышла сразу после декрета. И выглядела она так же привлекательно, как и прежде, и оставалась все такой же добродетельной хохотушкой.

Но вот однажды подруги пришли ко мне не вместе, а порознь, и обе сообщили потрясающие новости. Ленка со слезами на глазах рассказала, что у ее Павлика обнаружилась любовница, а Юля со скромно сияющим видом призналась, что наконец-то встретила мужчину своей мечты. Причем раньше она его почти не замечала, а теперь разобралась «ху из ху» и пребывает на седьмом небе от счастья. Я по очереди с сочувствием выслушала обеих подруг, после небольшого размышления пришла к выводу, что героем обеих историй может быть только один мужчина, достаточно инертный и непрезентабельный, – не кто иной, как рыхловатый, ленивый (на мой взгляд, до романтического героя ему далеко) Пашка – Ленкин муж.

«Где Юльке встретить другого мужчину?» – размышляла я, пока подруга, скромно потупив глаза, изящно прихлебывала кофе из моей любимой маленькой чашечки. В парикмахерских мужиков обслуживают отдельно, в тренажерных залах «качаются» одни Нарциссы – им не до Юльки. А вот с Пашкой и Леной мы все недавно виделись. По случаю моего дня рождения этот представитель мужского племени возил нас на природу. Юлька тогда еще вырядилась, как экзотическая пернатая в брачный период, и хохотала целый день, будто ее щекочут. А Ленка, я это помнила точно, никак не могла справиться со своими орущими малышами. Они капризничали и не слушались, а к вечеру выяснилось, что у обоих поднялась температура. Поэтому расстроенной Ленке было не до нас, она хотела только побыстрее вернуться домой. Я тоже была занята мясом для шашлыков, овощами и своим любимым тортом, угрожающим растаять на солнце, – в общем, всем тем, чем обычно бывает занята именинница, если ее никто не отвлекает особенно интересными предложениями. Меня, как обычно, такими предложениями никто не отвлекал, но я запомнила, что у Юльки почему-то больше обычного блестели глаза. И еще я вспомнила, что, завезя Ленку с детьми домой, Пашка отвез меня, а уж после этого они поехали вдвоем с Юлькой. «Вот тут оно и произошло!» – проницательно подумала я и, подлив Юльке в кофе добрую порцию коньяка, прижала ее к стенке прямолинейным замечанием:

– Колись, подруга! Мужчина твоей мечты – Ленкин муж?

У Юльки сначала забегали глаза, но потом, движимая желанием поделиться своим успехом, она перестала запираться.

– Да. А что? – Она прекрасно знала, что я не могу одобрить ее выбор, но решила разыграть невинность.

– А то, что Пашка – козел, если завел любовницу, да еще и в своем кругу. И ты не лучше, если не понимаешь, с кем связалась.

– Ну с кем? – Голос у Юльки стал надменным.

Не трогайте женщину, если она находится на пике любви. Послушать ее рассказы о любимом, так он и красив, как киногерой, и в постели гигант, и руки у него золотые, а уж заботлив… заботлив!.. На поверку же, как правило, киногерой выходит весьма плюгавеньким и напрочь лишенным обаяния, а если нет, то, значит, внешностью своей озабочен в первую очередь, а всем остальным во вторую и третью. Может быть, делать что-то по хозяйству он умеет, но после двухмесячных романтических отношений проявить свои способности его уже не заставишь – он будет жаловаться, что слишком устает на работе и дома, чтобы пахать еще и у любовницы. В общем, единственное, что остается, – это его кормить, поить и холить, за этим, собственно, он и поддерживает отношения с дамой сердца. А уж про «заботу» в выходные дни лучше вообще не вспоминать! Откуда только тогда берется у него раздражительность, меланхолический тон, скука во взгляде: «В воскресенье? Нет. В воскресенье она (так он теперь называет жену в разговоре с любовницей) просила меня съездить с ней…» – далее идет перечень самых разнообразных мест, начиная с деревни, где живет теща, и кончая Птичьим рынком, где необходимо купить корм для рыб.

– Ну что ты! Пашенька не такой! – возмутилась подруга. – Я просто удивляюсь, как это я не разглядела его раньше! Когда Ленка привела его знакомиться перед их свадьбой, все еще можно было переиграть!

– Во-первых, будучи женихом, он, если ты помнишь, смотрел влюбленными глазами только на Ленку, а во-вторых, теперь он уже счастливый отец двух детишек, и это нельзя сбрасывать со счетов!

– Что ж, я ведь не мешаю ему заботиться о детях! – На Юлькином лице возникла скорбь о всех брошенных детях мира, из чего я сделала заключение, что если Павел захочет уйти к ней от жены, никакие размышления о детях Юльку не остановят.

– Неужели все так серьезно? – испугалась я.

– Ты не понимаешь! – Лицо у подруги стало одухотворенным, будто она читала любимые стихи. – Это – как удар молнии, как гроза, как атомный взрыв, как… Ну, я не знаю, как что еще. Но только я не могу без него жить!

– А он без тебя?

– Он тоже не может. Но ведь у него жена, дети… – Юля вздохнула. – Ему трудно все бросить и уйти!

– Так, может, и не надо?

– Но ведь у нас любовь!

– У него и с Ленкой была любовь!

– Это было давно и неправда!

Я всегда замечала, что влюбленная женщина похожа на голодную по весне тетерку. Истосковавшаяся по любви, она способна проглотить с голодухи чувств что угодно, невзирая ни на какие последствия – даже на прямую угрозу здоровью и жизни. Поэтому вразумлять Юлию я сочла бесполезным.

– Заткни фонтан и иди домой! – сказала я. – Мне еще надо дописать половину четвертой главы, а ты компостируешь мне мозги. Выслушивать от тебя, какой Пашка хороший, я не хочу, потому что сама его достаточно знаю.

– Канцелярская ты крыса! – беззлобно выдохнула в мою сторону Юля и ушла в неизвестном направлении грустно вздыхать и одновременно счастливо улыбаться. Я же провела остаток дня, чертыхаясь, потому что под впечатлением любовных дел обеих подруг глава о собственных исследованиях никак не хотела складываться в связный текст. Назавтра же ко мне вновь явилась плачущая Ленка.

– Ты представляешь, Павлик заявил, что уходит от нас!

Ленка не нашла ничего лучшего, как прийти ко мне на работу, и теперь рыдала в коридоре. Заинтересованные сотрудники стали выглядывать из других комнат.

– Пошли в кафе!

Я увела ее в подвал, где располагалась наша столовка и при ней небольшой буфет, и стала объяснять, что ее Пашка – козел, пусть он уходит, но только материально помогает детям, а вообще о нем жалеть не стоит, потому что он самый настоящий предатель, как вдруг Ленка сказала, насухо вытирая слезы:

– Но я его люблю! И почему это я должна отдавать своего мужа твоей подруге Юльке? Чем она лучше меня?

Я пропустила мимо ушей слово «твоей». Юлька была «моей» точно так же, как и Лена.

– Так ты знаешь?

– Конечно, знаю! – Слезы новым потоком хлынули у подруги из глаз. – Он мне вчера сказал! Даже не удостоил меня самой узнать, кто его любовница!

– Да, это он зря, – заметила я. – Самой все узнать, конечно, интереснее. Частное расследование, фотографии, детективы, то да се… Жутко увлекательно! Так между делом и забудешь, зачем это все надо!

– Ты издеваешься! – закричала на меня Лена.

– Ничуть. – Мне действительно было ее жаль, но не настолько, чтобы совсем потерять голову. Впрочем, Юлию мне тоже было жаль: столько усилий – физических и материальных – она потратила, чтобы устроить свою личную жизнь, а в результате нарвалась на Пашку! Но чем я могла им помочь? Когда женщины начинают сражение из-за мужчины, самое лучшее – отойти подальше в сторону, чтобы тебя не зацепило случайным осколком снаряда. Это я знала твердо, но, как оказалось, следовать этому правилу не смогла. И все из-за старой дружбы. Вот что произошло дальше.

Еще несколько месяцев у подруг сохранялся относительный статус-кво, то есть Пашка никак не мог решиться оставить свое уютное гнездышко и жену с детьми, а Юля никак не могла подтолкнуть его к этому решительному шагу. Она, регулярно изучающая советы психологов в дамских журналах, где-то вычитала, что если мужчина не ушел от жены сразу, то не уйдет никогда, и решила ковать железо, пока горячо. Однажды она заявила Павлу, что он немедленно должен переехать жить к ней, иначе он ее потеряет. Пашка задрожал мелкой дрожью и побежал докладывать об этом Юлькином условии жене. Мол, так и так, нам надо что-то решать. Лена же приняла ответные меры – на следующий же день залегла в больницу якобы с сердечным приступом, наказав своей матери не приходить к ним домой ни под каким видом, чтобы блудный муж волей-неволей вынужден был ухаживать за детьми, а следовательно, не смог бы уйти жить к Юлии. Таким образом, военные действия развернулись по всем правилам современной женской науки. Пашка же в результате (я так и думала, что у него кишка окажется тонка) напился как свинья и, все-таки вызвав тещу караулить ребят, не нашел ничего лучше, как завалиться во втором часу ночи ко мне. Я в это время, утомленная написанием пятой главы своей диссертации, крепко спала.

– Кто там? – на всякий случай спросила я сонным голосом, спросонья подумав, что это соседи вернулись с дачи и, как это уже не раз бывало, забыли ключи от подъезда и нашего общего с ними коридорчика. Но сон моментально улетучился, когда я услышала охрипший от выпитого Пашкин голос:

– Светка, открой!

– Да пошел ты знаешь куда!

– Свет, ну открой! Ты же друг!

Знал ведь, скотина, чем меня взять! Я открыла. Пашка вошел и так долго топтался в коридоре, силясь снять ботинки и одновременно не упасть, что я махнула рукой:

– Проходи в ботинках! Но только в кухню!

Вид у меня был сами понимаете какой: после главы «Обсуждение полученных результатов» мыть на ночь голову и потом еще сушить феном и причесывать щеткой я, конечно, не стала и теперь сидела перед Пашкой с торчащими во все стороны волосами, без косметики, в старой ночной рубашке, выкинуть которую никак не решалась, и в простом халатике.

– Светка, ты настоящий друг! Я тебя люблю! – сунулся ко мне было Пашка.

– Спрячь клешни за спину! – с ходу осадила я его и на минуту задумалась: что лучше – дать ему сначала опохмелиться или сразу тонизировать кофе?

– Свет, у тебя выпить есть? – разрешил сомнения Пашка, и я обрадовалась: кофе с рюмочкой коньяку сразу убьют двух зайцев. – Какая ты хорошая! – залился Пашка пьяными слезами и, пока я варила кофе, долго объяснял, что Ленка у него тоже хорошая, только ее заел быт и ему с ней совершенно не о чем поговорить. А Юля – тоже очень хорошая! Но ему с ней тоже не о чем поговорить, потому что о его работе она уже все знает, а о домашних делах ей с ним говорить неинтересно.

– А чего ты ко мне-то приперся? – спросила я, ставя перед ним коньяк и кофе.

– Чтобы поговорить! Знаешь, что у нас в Думе делается? Ужас! – Пашка с шумом отхлебнул из чашки.

– Домой самостоятельно доберешься? – поинтересовалась я, наблюдая, как залпом исчез в Пашкиной пасти коньяк.

– Я домой не пойду! Я у тебя жить останусь! – прозрачными, как у ребенка, хмельными глазами посмотрел на меня Пашка.

– У меня свободное место только на коврике! – показала я себе под ноги.

– Согласен! Потому что ты, Светка, человек! Умная – диссертацию пишешь – и от мужиков ничего не хочешь!

– Ты уверен? – спросила я.

– А что, разве что-нибудь хочешь? – Пашка испуганно закрыл двумя руками место ниже пояса.

– Ложись уж, там посмотрим! – Я бросила ему на коврик диванную подушку и пушистый плед.

С готовностью и радостью, что сегодня ему не надо больше никуда идти, Пашка улегся на коврик и через минуту уже захрапел. А я, выключив свет, ушла к себе комнату, на свой уже остывший диван. Я долго не могла заснуть. Ворочалась с боку на бок, обдумывала ситуацию так и эдак, вспоминала подруг. Потом стала думать о Пашке. «Возможно, не такой уж он и плохой… И руки у него все-таки на месте, ведь Ленке же он помогал ремонт делать… И сознательный он, государственными делами интересуется… И внешне не такой уж некрасивый, есть и похуже…» Мне было о чем поразмыслить.

Спала я, во всяком случае, плохо. В шесть утра под мерный Пашкин храп я сползла со своего дивана и, стараясь не шуметь, достала из сумки мобильник. «Хватит валяться! – послала я сообщение Ленке в больницу. – Твой муж сейчас у меня, приезжай и забирай его!»

Юле же я настучала другой текст: «Твой Пашка – козел и бабник! Не далее как вчера вечером он клялся мне в любви до гроба. Можешь приехать и проверить!» Я не сомневалась, что обе подруги тут же отреагируют на мои послания.

Рассчитав время, я потрясла Пашку за плечо. Ночью ему стало жарко под пушистым пледом, и он стащил с себя рубашку и джинсы, которые теперь валялись рядом с ним на полу. Пока Пашка продирал отечные глаза, я быстро подняла с пола его одежду и ботинки, незаметно утащила их в комнату и спрятала в шкаф.

– Э-э-э… ты не видела мои брюки? – неуверенно спросил он, когда я вернулась. По-видимому, бедняга никак не мог вспомнить, в брюках он явился ко мне или без них.

– Не напрягайся, береги силы! – прервала я его потуги. – Пока я варю кофе, можешь и так посидеть! Чего уж там!

Он завернулся в пушистый плед и, перекинув его через плечо на манер тоги римского сенатора, уселся за стол.

– Светочка, ну пожалуйста! – заныл Пашка, заметив на кухонной тумбе бутылку с коньяком, и я, так и быть, налила ему, чтобы он лучше соображал. Ему это должно было скоро понадобиться. – Ты – человек! Я всегда говорил! – благодарственно забормотал Пашка.

– Слушай внимательно! – сказала я и задала ему вопрос со всей строгостью, на которую была способна: – Ты что, Пашка, думаешь, ты кому-нибудь из девчонок нужен?

– Кроме тебя? – Он уставился на меня еще совершенно нетрезвыми глазами.

– Уточняю. – Я решила не обращать внимания на его тон. – Не обо мне сейчас речь. Ты думаешь, ты нужен Юлии?

– У-гу-у! – неопределенно протянул он, еще не понимая, куда я клоню.

– Нет! Ты ей не нужен! Просто за твой счет она хочет решить свои проблемы! – Я смотрела Пашке в глаза с самым честным видом, на который была способна.

– К-какие проблемы? – Он чуть не поперхнулся кофе, но взгляд у него стал более осмысленным.

– Очень большие проблемы, к твоему сведению! – сообщила я. – Ты, наверное, и помыслить не можешь, но Юлия на десятой неделе беременности, и, между прочим, вовсе не от тебя!

– А от кого? – тупо спросил мой собеседник.

«Да, Ленка могла бы выбрать себе мужа и поумнее! – подумала я. – Но надо работать с тем материалом, который имеется».

– Напрягись, пожалуйста! – велела я ему строго. – Ты думаешь, почему она именно сейчас поставила перед тобой вопрос ребром?

– Почему?

– Да потому, что ей нужно решить все как можно быстрее. Сроки-то поджимают! Или она тебя женит на себе, и ты тогда автоматически становишься отцом ее ребенка, или она тебя не женит и тогда принимает решение сама. Но ты пойми, что все должно быть разъяснено до двенадцати недель! Дошло до тебя наконец?

– Но у меня уже есть двое детей! – по-прежнему тупо заявил Павел.

– Ну вот и отлично! К ним и возвращайся! Если только Ленка тебя назад примет!

– А что, она может и не принять? – Пашка с вполне идиотским видом протянул мне пустую чашку.

Я наполнила ее снова и продолжила:

– Не знаю, не знаю! По-моему, может и не принять! Думаешь, ты у нее такой единственный и неповторимый? Да еще любовницу завел! Мне твоя Ленка еще два месяца назад рассказала, что у них на работе появился новый сотрудник. И он, заметь, оказывает твоей жене недвусмысленные знаки внимания!

– А она что? – взревел Пашка, словно раненый бык.

– Ну, когда у вас было все в ажуре, сам понимаешь, она ему и позволить ничего не могла, но теперь… Обстоятельства, знаешь ли, дорогой мой, меняются! Вот ты думаешь, она сейчас в больнице сердце подлечивает…

– Я ей покажу сердце! – Пашка вскочил, и плед свалился с его довольно рыхлых плеч. – Я сейчас пойду и все ей скажу! – На его лице вдруг появилось осмысленное выражение. – Ах вот почему она тещу звать не хотела – чтобы меня приковать к дому! А сама в это время… – Он забегал в трусах по кухне. – Где мои штаны, черт побери?! Я сейчас пойду к ним обеим!

– Не торопись, любимый! – сказала я как можно более нежным голоском. – Сейчас твои женщины сами сюда придут!

Я будто смотрела в окно. Буквально сразу, как только я произнесла эти слова, в домофоне раздались недвусмысленные трели. Пашка выпучил глаза и стал открывать рот, как рыба, выброшенная из воды. А я, бросив ему наиспокойшее: «Накройся!», размеренным шагом пошла открывать дверь. В зеркале, висящем в коридоре, я видела, как Пашка выскочил в комнату в поисках одежды, но, не обнаружив там ни штанов, ни рубашки, не нашел ничего лучшего, как спрятаться на моем диване под одеяло.

Мой план сработал на все сто!

Юля и Лена появились в проеме двери одновременно.

– Где этот паршивец? – хором произнесли они, и я с торжеством показала на свою постель жестом полководца-победителя. – Ну-ка иди сюда! Ах ты, кобель вонючий! – Воплям девчонок не было конца. – И это подруженька постаралась! – Кто-то из них все-таки умудрился сорвать с него одеяло.

– Он сам ко мне пришел! – Я сделала невинные глаза.

– Вот негодяй! Мало тебе нас двоих мучить, так ты еще и до Светки добрался! – На моего «постояльца» обрушился град пинков и затрещин.

– Вы его не убейте! – воскликнула я, но Пашка уже вырвался из рук девчонок и теперь стоял на кровати в трусах с видом громовержца Юпитера и отмахивался от жены и любовницы одеялом.

– Я, говорите, кобель? А вы-то сами знаете кто? – с праведным гневом произнес он.

И на головы моих ни в чем не повинных подруг обрушился бурный поток сведений, которые я только что сообщила Пашке. И про Юлькину якобы беременность, и про Ленкиного коллегу-ухажера. Подруги сначала застыли в недоумении, а потом в комнате начался такой шум, будто там собрались не две интеллигентные девушки с высшим образованием и один рыхловатый мужчина, а стая сцепившихся по весне дворовых кошек. Я же тихонько скользнула на кухню, села там на диванчик, стараясь не шуметь, и стала пить свой кофе. Должна же я была, в конце концов, подкрепить силы!

Наконец Пашка закричал: «Помогите, убивают!» – и мне в стенку постучали соседи. Тогда я набрала в кувшинчик холодной воды и с превеликим удовольствием выплеснула его на этот орущий, дерущийся клубок. Холодная вода всегда в таких случаях оказывает положительное влияние. Клубок расцепился. Пашка с малиновой физиономией на всякий случай уполз под диван, а мои подруги, еще дрожа от возбуждения и тяжело дыша, не глядя ни друг на друга, ни на меня, причесались по очереди в коридоре, попили водички на кухне прямо из-под крана и гордо направились к выходу, предварительно заявив, что я могу делать с этим двуногим (обе с презрением показали под диван) все, что хочу, а ни одной из них он больше на фиг не нужен. Дверь за ними захлопнулась с удвоенной силой. Тогда я открыла шкаф и достала оттуда Пашкину одежду.

– Я не понял. Ты что, это все нарочно подстроила? – Пашка выполз из-под дивана и, нисколько меня не стесняясь, вяло стал влезать в джинсы. Я молча наблюдала за ним. Он двинулся к выходу, даже не застегнув пуговицы рубашки.

«Куда же он пойдет в таком виде? – жалобно шевельнулось у меня где-то в области сердца. – Ведь он теперь боится обеих – и жену, и любовницу! Может, оставить его у себя?» – «Пусть идет к семье, а ты занимайся диссертацией!» – отозвался мой холодный аналитический ум. Я открыла Пашке дверь и выпустила на площадку. Он, спотыкаясь, придерживаясь рукой за стенку, побрел к лифту.

– Ну ты и придумала! – через два месяца с восхищением говорила мне по телефону Лена. Пашка, как я и предполагала, вернулся к ней (мужчины такого типа в конце концов всегда возвращаются к женам), и с пылу с жару состоявшегося примирения они, неожиданно даже для себя, умудрились сделать третьего ребенка. Юлия тоже не осталась внакладе. В то самое утро, разозленная всем произошедшим, она по дороге от меня совершенно неожиданно зашла в магазин горящих путевок и купила по дешевке тур в Турцию. Там на пляже она познакомилась с перспективным, молодым и неженатым мужчиной, за которого в настоящее время собирается замуж. Что касается меня, то я по-прежнему парюсь над своей диссертацией – заканчиваю последнюю часть, которая называется «Выводы».

Несмотря на счастливый конец этой истории, и Ленка, и Юлия относятся ко мне пока все-таки настороженно. Юлия не торопится познакомить меня с женихом, а Ленка больше не ходит с Пашкой ко мне в гости. Кроме того, одна наша общая знакомая мне рассказала, что при ней они назвали меня опасной женщиной. Так что с выводами теперь у меня все в порядке. И вы тоже можете их обсудить.

Июль 2004 года

Случай из практики

Она пришла ко мне на прием в поликлинику в сером брючном костюме. Я считаю, серый – самый подходящий цвет для деловой женщины. На ней костюм сидел превосходно. Он очень шел к ее каштановым волосам и глазам оттенка хмурого неба. Эта женщина мне сразу понравилась, хотя и не подозревала об этом. Она обратилась ко мне, начинающему психотерапевту, потому что ни разу за всю свою тридцатипятилетнюю жизнь не смогла никого полюбить, и ее это беспокоило. Я же, молодой врач, в сущности, мальчишка, моложе ее десятью годами, должен был разобраться в том, что объективно, как разумному человеку, профессионалу, мне было понятно, но во что невозможно было поверить – настолько это казалось непонятным, странным, нереальным и неправильным.

Как это она никогда никого за свою жизнь не любила? Вообще никогда? А в школе? А в детском саду? А маму с папой тоже не любила?

– Отец мой был директором небольшого предприятия, мама в молодости – фабричной девчонкой. Мать отца чуть ли не боготворила. Она говорила, что за нашу жизнь, действительно в общем безбедную и стабильную, мы должны быть благодарны ему, как богу. Отец же был очень раздражительным человеком, вечно орал по пустякам, а когда выпивал по выходным, становился еще более неприятным, – начала она свой рассказ.

Анна – так звали мою пациентку – с детства вполне благополучная, хорошо одетая и прилично воспитанная, понимала все сложности житейских обстоятельств, но и к матери ни благодарности, ни любви не испытывала.

– Родись на моем месте другая девчонка, родители любили бы ее точно так же, как и меня, – продолжала она. – За что мне быть им благодарной?

В детский сад она никогда не ходила, а школьные подруги ее раздражали тем, что учились хуже ее и чуть не с первого класса говорили почти всегда о мальчиках и о любви. «Глазки и лапки!» – с презрением называла она эти разговоры.

Теперь она была уже давно замужем за симпатичным и очень достойным человеком. Детей у них не было. Муж зарабатывал приличные деньги для их небольшой семьи. Не очень много, но достаточно, чтобы она могла не работать, пару раз в году съездить отдохнуть куда-нибудь в Турцию или в Грецию и одеваться, если уж и не в фешенебельных магазинах, то, во всяком случае, и не на рынке. Но ей было скучно сидеть дома и заниматься только хозяйством, поэтому она работала. Не каждый день и не помногу, но с удовольствием – числилась переводчиком в небольшом издательстве.

В тот первый раз она вошла в мой малюсенький задрипанный кабинетишко и села напротив меня, спокойно положив руки на колени. Было видно, что мой возраст ее несколько смутил, но она пришла ко мне по рекомендации хороших знакомых, которым я, несмотря на мою молодость, очень помог, и, раз уж пришла, она решила все-таки довериться мне. Речь ее была спокойна, без какого-либо налета экзальтированности. Время от времени она поднимала на меня глаза, как бы ожидая вопроса, но я сначала ни о чем ее не спрашивал – хотел, чтобы она выговорилась сама. Собственно, свою проблему Анна изложила в нескольких четких, коротких предложениях.

– Я часто читала в книгах что-то вроде: «она задрожала от страсти» или «ее разум помутился от любви», но вот мне самой уже довольно много лет, а я никогда не дрожала от страсти и не ходила как пьяная от любви. Поэтому я хотела бы знать: все эти разговоры и писанина о страстях человеческих – сплошные выдумки и все только молчат, притворяются и делают вид, что испытывают что-нибудь подобное, или другие люди на самом деле могут любить по-настоящему, а мне это не дано?

– Разве сейчас вам плохо живется? – спросил я. – Любовь и страсть часто приносят несчастье. Зачем усложнять себе существование?

– Вы правильно сказали – существование. Говорят: «Любовь – это жизнь». Я хочу испытать это чувство. Хотя бы из интереса, – ответила она. – Я должна понять, можно ли было действительно любить этого грубого, раздражительного, некультурного человека, моего отца, или моя мать всю жизнь притворялась? Не буду врать, что сейчас я не ценю свою удобную жизнь, комфорт, но я боюсь опоздать… Мне кажется, что пока я живу, будто в мешке, наблюдая действительность сквозь пыльную серую ткань, а мне хотелось бы увидеть мир в ярких красках. Знаете, я даже голода почти никогда не испытываю, а говорят, с возрастом чувства притупляются еще больше…

– Чаще бывает наоборот, – ответил я. – В книжках написано, что именно к старости человек начинает ощущать всю полноту жизни. Что же касается женщин, то именно в период после сорока пяти многие пускаются в рискованные авантюры…

– Ну, до этого возраста мне еще далеко, – задумчиво сказала Анна, и по твердости ее голоса я понял, что она не собирается отступать от своего решения.

И я начал с ней работать. На первый взгляд она не была интересной пациенткой – довольно часто встречаются разумные и уравновешенные натуры, как правило, счастливо проводящие свои дни без всяких потрясений. В Анне же интересно было другое – она сама хотела измениться. Ее худоба, быстрота реакции на раздражители выдавали в ней страстную натуру, только страсть эта была запрятана где-то очень глубоко, и я всеми способами пытался выманить ее на поверхность из неведомых глубин подсознания.

Сначала я решил, что дело в сексуальной неудовлетворенности. Я задал ей несколько вопросов. Она посмотрела на меня с холодным презрением.

– Я читаю журналы о здоровье. Естественно, будь у меня такие проблемы, в первую очередь я постаралась бы отрегулировать эту сферу. Но проблем нет. Мой муж – умный и понимающий человек, и, в то время как сердце мое молчит, физиологические механизмы работают соответственно уровню выработанных гормонов.

Я опустил глаза – на это мне было нечего возразить, если только она не врет. Но Анна меня не обманывала – потом я сам смог убедиться в правдивости ее слов. Когда мы уже стали близки, я обнаружил, что действительно у нее все происходит как полагается. Да и не было ей никакого резона обманывать меня. В минуты, когда глаза ее, покрасневшие и замутненные, закрывались от неги, сердце, хотя и колотилось неистово, оставалось холодным. Она совершенно не была мне благодарна за ласки. В минуту сердце ее успокаивалось, она зевала, равнодушно от меня отворачивалась и очень быстро уходила из моей каморки, никогда не оставаясь ночевать.

– Во-первых, мне нужно хорошо выспаться, – говорила она. – А во-вторых, муж будет меня искать, не хочется, чтобы мои приметы записывали в милиции и морге.

Я проверял ее на жалость, на любовь к детям, к животным. Она без умиления смотрела на пушистые комочки, которые мы видели у старушек в метро, оставалась равнодушной на блошиных рынках, куда я специально ее водил, пытаясь выведать ее скрытые интересы. У Анны никогда не было домашнего любимца. Она была слишком рассудительна.

– Взять на себя заботу о чужой жизни – слишком ответственно, – говорила она. – Если вдруг несчастный котенок умрет, я буду винить в этом себя.

– А если ты не возьмешь на себя труд сейчас позаботиться о нем, вечером его, возможно, утопят, – пробовал я возражать. Но ее логика оставалась безупречной:

– Но не я же буду в этом виновата! Кроме того, неизвестно, что для этого бедного существа на самом деле лучше: быстро окончить свою не начавшуюся жизнь в ведре с холодной водой или познать все испытания: голод, холод, побои, злость других животных и людей – и все равно в конце концов погибнуть где-нибудь на чердаке или под забором.

– Но если ты возьмешь его сейчас, он получит уютный дом и счастье быть домашним любимцем. Скорее всего, ты к нему бы привязалась.

– Нет-нет! Чем он лучше других? Как я могу выбрать между ним и оставшимися, что сидят в той же коробке? Если я возьму одного, то приму на себя функцию Всевышнего и никогда не смогу забыть о судьбе остальных. А кроме того, у кошек бывает лишай.

Однажды я заманил ее в детский дом. Будучи студентом, я несколько недель провел там на практике. Вид детей, получающих казенную пищу, одежду и ласку строго поровну, всегда вызывал во мне чувство вины и сожаления. Я привел Анну туда для того, чтобы она перевела на счет этого заведения деньги, но перед этим познакомил ее с заведующей и провел по комнатам.

– Хорошо, что у меня нет детей, – заметила она, когда мы вышли из банка, где она послушно выполнила мою просьбу.

– Почему? – спросил я, хотя уже догадывался, что она ответит.

– Несправедливо холить и лелеять единственного ребенка, пусть и собственного, когда другие живут в таких условиях, – сказала она.

– Есть дети в семьях бомжей и алкоголиков, которые не получают в день даже куска хлеба, – зло сказал я в ответ. – Есть больные дети, калеки, которые не могут не только сами ходить, но и есть, играть, говорить.

– В таком случае рассчитывать на то, что твой ребенок родится здоровым и умным и ты вырастишь из него процветающую личность, – большой эгоизм и несправедливость по отношению к тем детям, о которых ты говоришь, – спокойно заметила она.

– Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка! – Я тряс ее за плечи. – Я сам его выращу!

– Зачем тебе ребенок? – Она вздыхала и смотрела на меня почти с такой же грустью и сожалением, как до этого на детдомовских детей.

– Ребенок, навеки соединив меня с тобой, даст мне любовь, на которую ты не способна! – В эти минуты я забывал, что я психотерапевт, и кричал на Анну, как кричат обманутые и бессильные в своей ревности мужья или любовники. Я был готов убить ее.

– Я склоняюсь к тому, что, вероятно, многие люди все-таки не любят друг друга, хоть и живут вместе, – замечала она. – Но притворяются, что испытывают страсть, для достижения каких-либо целей. А любят лишь единицы, какие-то особенные натуры, вроде космических пришельцев. Иначе я не понимаю, как это можно – то любить кого-то, то разлюбить? Уж если любить, то надо любить всегда! Ответственность, долг… все понятно! Но представь, я начинаю радоваться тому, что никого, по крайней мере, не разлюбила! – Анна смотрела на меня с улыбкой превосходства. Впрочем, настоящее чувство превосходства надо мной у нее так и не появилось, хотя могло бы – ведь это я, как безумный, любил ее, а она меня – нет. Презирать меня ей мешало обостренное чувство справедливости. Но все-таки пока еще она не останавливалась в своем желании понять, что же такое любовь.

Она и любовницей-то моей стала, как я подозреваю, только затем, чтобы испытать неведомое ей ранее чувство опасности. Своим браком она дорожила, но ей хотелось узнать, не явится ли опасность стимулом для более яркого проявления чувства. Но ничего у нее не получалось. Видимо, муж доверял ей безоговорочно и опасность была эфемерной. Во всяком случае, ничего похожего на любовь ко мне она не испытывала, в чем и признавалась совершенно искренне и без обиняков. Я же тосковал по ней. Несколько раз она уезжала отдыхать на пару недель, или ей просто надоедали мои эксперименты, и она уже хотела их прекратить, печально объясняя, что, по-видимому, у нас ничего не получится, а я все никак не мог примириться с мыслью, что ошибся в ней, считая ее натурой страстной, и обвинял себя в непрофессионализме и некомпетентности.

«Вероятно, – думал я в такие минуты, чтобы не сойти с ума от отчаяния, – у нее эгоистический тип мужской психики».

Среди мужчин я встречал многих, которые жили, ни к кому не привязываясь, и душу свою вкладывали только в профессию или хобби. Я знавал рыбаков, которые, вопреки уговорам близких, состоянию здоровья и даже здравому смыслу, из-за трех-пяти хилых окуньков часами просиживали на льду реки в холод или в оттепель, под яростный треск ломающихся льдин; встречал охотников, в любое ненастье бродящих по глухой тайге с риском заблудиться, только для того, чтобы совершить ритуальное убийство животного, мясо и шкура которого нужны не для утоления голода и защиты от стужи, а для экзотики; наблюдал деловых людей, считающих, что за деньги можно купить все, особенно женщин. Я уважал ученых и трудоголиков, кустарей-одиночек, ставивших во главу своего существования какое-нибудь крошечное открытие или производство не таких, как у всех, шариковых ручек или пробок для бутылок. Я знал, что все эти люди довольно часто холодно относятся к своим близким.

«Очевидно, и она, – думал я, – не имея, правда, никакой особенной цели в жизни, никакого пристрастия, тоже относится к такому типу людей». Это не красило Анну в моих глазах, но, думая о ней беспристрастно и холодно, я в то же время двух дней не мог провести, не видя ее лица, ее спокойной улыбки. Я был поглощен ее проблемой, я жил в ней. Я места себе не находил, я хотел, чтобы она испытала страсть. Естественно, я мечтал, чтобы она полюбила меня, но моя профессиональная гордость была бы все-таки удовлетворена, даже испытай она это чувство к кому-нибудь другому, хотя это и принесло бы мне новые муки.

Я звонил ей по нескольку раз в день, при этом выглядел идиотом в глазах ее мужа, представляясь ее психотерапевтом – что было истинной правдой, – и выдумывал смешные предлоги, чтобы он позвал ее к телефону, мечтая хотя бы услышать ее ровный голос.

– Я скучаю без тебя! Я умираю! – звал я Анну, когда пребывание в мире без нее становилось невыносимым. Она приходила, скорее из любопытства, чем из желания меня утешить.

– Мне кажется странным ставить в зависимость от другого человека свою жизнь или смерть, – говорила она, опускаясь или в кресло в моем кабинете, зажатое между столом и кушеткой, или на постель, если встречи происходили в моей квартирке.

Иногда она раздевалась и без моего приглашения, всегда в определенном порядке, снимая тот самый серый брючный костюм, который я так любил на ней видеть. Жакет она вешала на плечики или в крайнем случае, предварительно тщательно сложив, на спинку стула. Туда же Анна пристраивала брюки и светлую блузку. Потом, оставшись в прозрачной рубашечке с бледной вышивкой на груди (бюстгальтера она не носила, так как считала, что у нее совсем маленькая грудь), без всякого стеснения снимала колготки и кружевные трусики, при этом совершенно не желая казаться сексуальной. Она будто говорила: «Ты знаешь обо мне всю правду. Я такая, какая есть, не хуже и не лучше. Твое дело – любить меня или оставаться равнодушным».

Чаще всего я смотрел на то, что она делает, с умилением. Иногда же меня охватывала безотчетная ярость.

– Зачем ты раздеваешься? – кричал я, швыряя в стену, а иногда и в голову Анны ее черные туфельки. – Ведь ты же меня не любишь!

– Поставь туфли на место, они дорогие, – спокойно отвечала она. – Ты сам говорил, что жить без меня не можешь. Если тебе не нужно мое присутствие, я уйду!

И однажды, после очередных нападок с моей стороны, она действительно ушла, надев свой костюм не торопясь, столь же педантично и аккуратно, как только что его сняла. Она ушла, прикрыв за собой дверь, а не хлопнув ею, и не звонила, и не приходила в течение долгих нескольких недель, пока я сам вдруг с очевидной ясностью не понял, что если не разыщу ее, то потеряю навсегда. Тогда я уже понимал, что не смогу без нее жить. Я стал звонить Анне на работу, но мне сказали, что она перешла в другое место. Несколько дней караулил ее возле дома, рискуя встретиться с ее мужем. Наконец я разыскал Анну. Она не ожидала увидеть меня и, когда мы встретились, огорченно покачала головой.

– Чего же ты хочешь? – резко спросила она. – Мою проблему решить не удалось. Лучше оставить все так, как есть.

Но я не мог от нее отказаться. Не понимаю, почему она не поставила окончательную точку на наших свиданиях в тот раз. Думаю, в глубине души она все-таки чувствовала нечто, заставляющее ее на что-то надеяться, и поэтому не расставалась со мной. Обращаться же к другому психологу она считала бессмысленным.

– Ты неглупый мальчик, ты учился в университете, – говорила она. – Наверняка ты читал те же самые книжки, что и другие маститые специалисты, и нет никаких поводов думать, что они вычитали в них больше, чем ты.

Я не мог с ней не согласиться. И как бы там ни было, мы встречались. Я – потому что еще не мог от нее освободиться, а она, наверное, просто от скуки.

Был поздний летний вечер, когда мы бесцельно шли по освещенному огнями городу после умиротворившего меня часа любви. Совсем недавно зацвела липа, и ее медовый запах смешивался с запахом разогретого асфальта и выхлопами машин. Мы вышли погулять, и по сравнению с жалким убранством моего обиталища синий весенний сумрак, суета на улице, мелькание рекламных огней казались мне праздничными. О чем думала Анна – неизвестно, ибо она молчала. Но я чувствовал по отношению к ней благодарность уже только за то, что она идет рядом со мной и что совсем недавно она позволила мне насладиться ее изысканным телом.

Мы вышли на площадь. У переливающегося огнями входа в казино было выставлено блестящее ярко-синее чудо – автомобиль, выиграть который могут якобы все. Я тогда еще только мечтал о собственной машине. Она знала об этой моей маленькой слабости.

– Ты играл когда-нибудь? – вдруг спросила она, и я не стал утаивать правду.

– Студентом, с ребятами. Меня часто обыгрывали – я не умею блефовать.

– Пойдем попробуем! – вдруг предложила она.

Я растерялся. Мне показалось, что в глазах ее мелькнуло какое-то странное выражение.

– Но ведь у меня нет денег! – В тот период заработок уходил на оплату скромного жилища, кое-какую еду и на книги, которые я покупал в несметных количествах.

– У меня есть! – сказала она. – Я сегодня буду играть первый раз в жизни! Ты ведь наверняка слышал, что новичкам везет? Я выиграю для тебя этот приз!

Она собиралась выиграть машину для меня! Я готов был внести ее в казино на руках – так меня умилила ее доброта, она собиралась играть для меня! В ту минуту мне даже не пришло в голову, чем это может закончиться. Конечно, я тут же полез к ней с изъявлениями нежности, но она меня легонько отстранила.

– Пойдем! Туда ведь не пускают без мужчин! – И Анна уверенно зашагала вперед. Я засомневался ровно на секунду – что-то странное в ее голосе все-таки меня насторожило, но, побоявшись отстать, я отбросил неясные сомнения и последовал за ней.

Конечно, в то, что она выиграет машину, я ни капли не верил, но чем черт не шутит! Для нее это развлечение. Пусть попробует разочек и уйдет!

Уж не знаю, правда ли статистика подтверждает, будто новички выигрывают, или это все рекламные трюки, но Анна буквально за десять минут проиграла все деньги, какие у нее были с собой, довольно крупную сумму. Служащий казино любезно предложил довезти ее до дома на огромном лимузине.

– Подожди меня здесь! – сказала она, когда мы въехали к ней во двор. – Я возьму деньги, мы поедем обратно! Я должна отыграться!

– Но твой муж! Что он скажет?!

– Он уже спит! – Она быстро скользнула в темноту, и я удивился и торопливости ее движений, и тому странному, непривычному оттенку в голосе, который появился у нее в это короткое время и которого я раньше никогда у нее не замечал.

Шофер равнодушно выключил двигатель и, откинувшись на сиденье, задремал, а я не мог найти себе места.

«Неужели так странно проявила себя ее скрытная натура? Но это может быть опасно! Страсть к игре – одна из самых разрушительных. Как остановить Анну?»

Она появилась достаточно быстро с потрепанной кожаной сумочкой в руках. Я догадался, что здесь она хранила семейные деньги.

– Поехали! – сказала Анна. Глаза ее напряженно блестели во тьме машины. Пролетавшие мимо уличные огни придавали взгляду выражение безумного веселья. Куда исчез присущий ей стальной блеск в глазах, ощущение холодного спокойствия, которые доводили меня до бешенства? Как будто в упоении, в предвкушении чего-то необычайного, сулящего экстаз, она схватила меня за руку. Рука ее, тонкая, но крепкая и сильная, теперь была холодна как лед, голова же горела.

– Остановись! – сказал я ей. – Ты все проиграешь!

– Страсть стоит денег! Я это поняла! – Анна говорила словно в лихорадке.

– Я тебя не пущу! Остановите машину! – велел я, но шофер и не думал тормозить. Очевидно, у казино был свой резон.

– Нет, только вперед! – Она отбросила мою руку и сидела теперь, будто в одиночестве, откинувшись на мягкую спинку роскошного автомобиля. Она выглядела так, словно через минуту собиралась навсегда улететь в другую страну или взойти на эшафот, и, проезжая по знакомым улицам и не зная, вернется ли назад, хотела попрощаться со всем, что было у нее на этой земле. Мне стало страшно.

– Я с тобой не пойду! – У меня еще теплилась слабая надежда, что без спутника ее в зал не пустят. Но казино не хотело упускать свою выгоду. Ливрейный швейцар приветливо и с поклоном открыл зеркальные двери. Я остался у входа и присел на бордюр. За мной медленно, но неотвратимо вращалась сияющая рекламная машина. Я схватился за голову. Теперь весь этот блеск, окружавший меня, казался зловещим отблеском пожарища.

Анны не было всего около сорока минут, которые показались мне вечностью. Наконец она вышла. Теперь она была одна, без провожатых, и очень бледная, будто больная. Казино, исторгнув ее из себя, захлопнуло за ней свою зеркально-бездонную пасть. Поравнявшись со мной, она, картинным жестом щелкнув замком, перевернула сумку. Как я и предполагал, она была пуста.

– Сколько ты проиграла? – От волнения голос мой стал хриплым.

– Все наши деньги до копейки, – сказала она. – Теперь мы с мужем бедны как церковные крысы.

– Ты сумасшедшая! – воскликнул я. – Что ты теперь скажешь дома?

– Так и скажу, как есть. – Под глазами у нее залегли зеленоватые тени, и блеска в них уже не было. – Проводи меня!

– Я не хочу в этом участвовать! – закричал я. – Ты понимаешь, во что ты меня втянула?

Она закрыла глаза, но на лице ее я не увидел ни раскаяния, ни удивления – только мелькнула тень слабой, презрительной улыбки. Я не понял, чем она вызвана.

– Теперь я знаю, что такое настоящая страсть, – произнесла Анна. – Ты хоть и не сразу, но справился с задачей… – Она как-то противно хмыкнула. – Оказывается, начинать надо было не с постели. Тогда я потеряла бы меньше времени. – Она еще помолчала, а потом добавила вполне серьезным тоном: – А ведь я уже была в отчаянии. У меня были мысли и о самоубийстве… Я даже перешла работать в техническую библиотеку, чтобы никогда в жизни не читать больше фраз типа: «От страсти у нее задрожали руки!»

На ее лице мелькнула и тотчас погасла улыбка – последняя ее улыбка, которую мне довелось увидеть.

– Теперь я могу рекомендовать тебя всем моим знакомым как классного специалиста!

– Ты ужасная эгоистка! – заорал я. – Пусть ты не могла полюбить меня! Но у тебя не было желания осчастливить даже какого-нибудь котенка, мышонка… Даже черепашку! – Я совсем запутался в этом зверье и уже чуть не плакал от бессилия, от отчаяния.

– Правильно говорят, что когда профессионалы начинают заниматься личными делами, они становятся идиотами! – спокойно сказала она. – Я хотела испытать страсть – и я ее испытала! И я думаю, что теперь смогла бы убить, украсть, обесчестить себя, и мне было бы совершенно не стыдно!

Она словно гордилась сказанными словами!

– И, в конце концов, ведь я же с тобой оказалась возле этого казино! – Она опять как-то криво ухмыльнулась.

– А тебе никогда не было жалко меня или своего мужа?

Она спокойно подняла бровь.

– Ведь мы в ответе за тех, кого приручили, – ответила Анна.

Она повернулась и пошла прочь. Но все-таки в ее фигуре была еле заметная растерянность – ведь не каждый же день ей случалось проигрывать по нескольку тысяч долларов. А впрочем, может, я ошибался и у нее просто устали ноги в туфлях на высоких каблуках.

Я вышел на дорогу, поймал для нее машину и дал шоферу последний стольник. Она мне даже не кивнула. Адрес ее я тоже назвал сам.

Потом я звонил ей еще много раз, но никто не подходил к телефону, и только через месяц я услышал голос ее мужа. Он говорил так, будто только что вернулся с похорон:

– Анны нет, она в казино.

Когда из дома исчезла вся посуда, тряпки, золото и другие сколь-нибудь ценные вещи, родственники поняли, что надо принимать кардинальные меры. Анна к тому времени переключилась уже на простенькие игровые автоматы. Она вставала утром, когда муж уходил на работу, и в старом пальто, которое уже невозможно было продать, шла на дешевый рынок, где были установлены автоматы в вонючем душном зале, и начинала играть. Кое-какую мелочь для игры ей удавалось напопрошайничать накануне у входа в метро. К полудню ее обычно выгоняли, потому что к этому времени в заведение подтягивались более денежные игроки.

Ничего не оставалось делать, как поместить Анну на лечение. Ее страсть к игре пытались вылечить сильнодействующими лекарствами. От них ее психика тормозилась, а тело и лицо раздувались, как влажный пузырь, и скоро она с трудом могла поднести к голове руку.

Через некоторое время Анна уже не хотела не только играть, но и читать, есть, пить и разговаривать.

«Они ее загубят!» – безмолвно кричал я в черноту ночи, мотая головой по жаркой, душной подушке.

Всю осень и зиму Анна провела в больнице. К весне же муж отвез ее в реабилитационный санаторий. Я несколько раз приезжал к ней. В сущности, это уже был другой человек. По взглядам окружающих я понял, что ее здесь не любят и что, наверное, ей приходится тяжко.

Она как-то сразу, резко постарела. Однажды я увидел со стороны, как Анна смахнула со стола в пригоршню хлебные крошки и вынесла на веранду кормить птиц. Вот уж чего раньше она не сделала бы никогда! Воробьи и голуби тут же подлетели к ее ногам и стали жадно склевывать корм, а она, не замечая меня, смотрела на них оплывшими, слезящимися глазами. Странный контраст между молодой весенней природой и этой раздутой, почти пожилой женщиной, отгоняющей слишком навязчивых птиц, для того чтобы подкормить более слабых, поразил меня. Сердце мое сжалось от чувства жалости и вины. Но тут же, к своему ужасу, я почувствовал, как со страшной скоростью из него, из обоих предсердий и желудочков, истекает и улетучивается моя такая сильная и странная любовь к Анне. Любовь, которая держала и мучила меня весь этот долгий год, не позволяя ни полноценно жить, ни работать, ни смотреть на других женщин.

Не выйдя из своего убежища, не дав о себе знать, я повернулся, ушел и больше ни разу не приезжал в санаторий.

Однако в конце лета, устраивая своего очередного пациента на консультацию в большой медицинский центр, я снова увидел Анну. Я подошел как раз в то время, когда у центрального входа ее бережно высаживал из машины муж. Она опять была в сером брючном костюме, но уже другого фасона и значительно большего размера – видимо, после больницы она не смогла восстановить форму. За темными очками скрывались ее серые глаза, я, конечно, сразу узнал и почти прежнее равнодушное выражение ее лица, и спокойные движения. По всей вероятности, муж ее не хотел меня видеть, но Анна, повелительно махнув рукой в мою сторону, велела ему подвести меня к ней. Она протянула мне руку.

– Ты был прав! – сказала она. – Я жалею, что не послушала тебя раньше. Жизнь без страстей комфортнее и милее.

Не требуя от меня ни ответа, ни какой-либо реакции на свои слова, она отпустила меня легким, освобождающим жестом, и я больше не заметил ничего старушечьего в ее поведении. Пока она говорила со мной, муж деликатно отошел от нас и открыл в машине заднее окно. Из него тут же высунулась взволнованная пасть слюнявого серого в крапинку молодого дога. Завидев меня рядом с хозяйкой, дог неуверенно, по-щенячьи, но уже громогласно тявкнул, и Анна, полуобернувшись, лениво сказала ему:

– Ну, Тоби, замолчи!

Муж с готовностью вынул из багажника мягкую тряпку и вытер серому Тоби слюнявые брыли. Я откланялся и пошел к своему пациенту. Анна же, взяв мужа под руку, медленно зашагала к больничному подъезду. Повернувшись еще раз в ее сторону, я заметил, что у нее очень сильная одышка.

И еще раз, года через полтора, уже будучи счастливо женатым на другой своей молоденькой пациентке, я опять встретил ее мужа. На этот раз он был один, и я не сомневался, что он хотел избежать встречи со мной. Честно сказать, я тоже не мечтал его видеть. Мы поравнялись и уже были готовы разойтись, сделав вид, что не знаем друг друга, как вдруг он, странно дернув похудевшей и постаревшей головой, повернулся и преувеличенно низко поклонился мне.

– Все психотерапевтствуете? – Он побледнел, и я увидел, что его душит страшная злоба.

«Неужели Анна опять играет?» – чуть не вырвалось у меня, но, к счастью, я промолчал. Он, этот несчастный, умный человек, угадал мой вопрос.

– Она умерла, – сказал он. – Четыре месяца назад. Эти чертовы лекарства окончательно подорвали ей сердце. Оно у нее с детства было слабенькое.

Он повернулся и пошел прочь.

«Никто не может предвидеть всех обстоятельств!» – хотел было крикнуть я, но он, согнув спину, быстро ушел, не желая ничего слушать.

Июль – сентябрь 2004 года

Поездка в Чулково

Восемьдесят километров в час – приличная скорость для зимней дороги. Был поздний вечер, машины встречались редко. Снег бился хлопьями в ветровое стекло. Двое в этой машине молчали. Мужчина следил за дорогой, женщина рядом откинула голову на спинку сиденья и будто дремала. Вдоль салона лежали яркие горные лыжи. Стаявший с них снег расплылся на комбинезоне мокрым пятном и холодил мужчине ногу.

– Ты сегодня опять залезла на самый верх, – наконец сказал он. – Там был один лед. Выпендривалась перед тем парнем в синем костюме?

– И перед тем, что в зеленом, – тоже, – женщина приоткрыла глаза и протянула руку к приемнику.

– Не отвлекай меня. И так ни черта не видно. – Он сердито сжал губы.

– Ты лучше сбавь скорость. Я хочу музыку. Какой-нибудь фокстрот или джаз…

Он посмотрел на нее с нескрываемой злобой:

– Ты можешь сегодня слушать музыку?

На миг она будто окаменела. Но быстро взяла себя в руки.

– Я помню. Сегодня полтора года. Ровно. – Она помолчала. – Тогда было лето… – Она повернулась к нему. – Если тебе неприятно, я не буду включать приемник, но я хочу, чтобы ты понял: я хочу слушать музыку. И сегодня, и завтра. И послезавтра – тоже.

Ему не надо было смотреть, чтобы видеть ее лицо. Он хорошо знал и без того – в белесом свете дорожных фонарей оно сейчас выглядит, как печальная маска. Не в первый раз они возвращались вечером из Чулкова, не в первый раз играли вдвоем этот спектакль.

По утрам на горе светило солнце сквозь дымку, радовало глаз разноцветье лыжных костюмов, шуршал под лыжами снег. Его пласты, как вода из-под киля моторки, ровными дугами ложились по синусоидам следов хороших спортсменов. На берегу незамерзающей в этом месте реки люди жарили шашлыки, пили из пластмассовых стаканчиков водку или вино, хохотали. Восторженно визжала детвора, завистливо смотрели на лыжников те, кто пришел на прогулку пешком.

Короток зимний воскресный день. Незаметно красное солнце скатывалось за реку, машины разъезжались по раздолбанным колеям, заполненным мокрым тяжелым снегом. Беззлобно матерясь, водители вывертывали на шоссе, женщины вспоминали о домашних делах, все спешили домой.

Мужчина и женщина всегда уезжали позднее всех. Служители уже выключали подъемники, кидали в машины обледеневшие валенки и в темноте принимали «на посошок», а они еще сидели в своей «десятке» на опустевшей стоянке, пили кофе из термоса, ели бутерброды с сыром. Им некуда было торопиться. Дом их был пуст.

– Как же так? Почему? – Он опять травил ее душу вопросами. Он и катался с окаменевшим лицом, а под широкими горнолыжными очками оно казалось от этого еще мужественней. Она, напротив, улыбалась всему миру – «Мне не за что испытывать угрызения совести, моя душа – чиста». Они были красивой парой. И ездили сюда так далеко от своего дома, потому что никто здесь не знал их тяжелой тайны.

– Так вот, тот «чайник» в синем костюме чуть не сломал из-за тебя ногу.

– Ты заметил? – обрадовалась она. – В этом году я сильно прибавила в скорости.

– Если ты проломишь себе башку, я буду вынужден сидеть по больницам рядом с тобой. Кто тогда будет зарабатывать нам на жизнь?

– Не ревнуй, – сказала она. – Я катаюсь прилично. Но мне приятно, что ты стал проявлять ко мне интерес. Трудно терпеть все время рядом постную физиономию.

– Тебе приятно… Тебе всегда было только приятно! Ты никогда никого не любила.

Поворот дороги был под тридцать градусов, и машину слегка занесло.

– Смотри на дорогу и не неси ерунду!

– Но почему так случилось? Не с теми, не с другими, а именно с нами? И с нашим сыном… – голос его оборвался.

Она разозлилась:

– Опять? Если ты не можешь не закатывать истерики за рулем, давай тогда я поведу машину.

Он помолчал, а потом повернул к ней голову и заорал:

– Потому что ты его не любила!

Она потерла рукой лоб, поморщилась:

– Ну замолчи! Я тебя прошу! Я не могу больше думать об этом! Если ты не перестанешь, мы во что-нибудь врежемся. А я хочу жить! Наконец-то жить, после стольких лет мучений. Ты что, забыл, что это были за годы?

Он сидел, наклонясь вперед, упрямо глядя на дорогу, по которой неслись снежные вихри.

– Я умоляю, помедленней! Смотри, как метет метель! Может, заедем куда-нибудь? Посидим, пока снег утихнет…

Он нарочно прибавил скорость, сильнее сжимая в руках руль.

– Ты что, специально? Хочешь меня убить?

– Ты просто шлюха! Не мать! Как ты можешь кокетничать с мужиками, когда наш сын погиб!

– Останови машину! Я выйду!

Он затормозил, съехал на обочину. Перед глазами стояла сплошная снежная пелена. Редкие машины проносились мимо них, оставляя за собой взметавшиеся до неба буранчики. Он засмеялся:

– Давай!

Она побоялась выйти в своем легком лыжном комбинезоне, заплакала:

– Какой же ты негодяй!

– Я?

– Конечно, ты! Где ты был, когда еще пять лет назад я тебе говорила: «С нашим сыном творится неладное!» Что ты сказал мне в ответ? «Вырастет – поумнеет? Это возраст такой…» И уехал в командировку. На целых три года! Оставил меня с ним одну. А я бегала за ним по вокзалам, по подворотням, по каким-то забегаловкам, где он то ли пил, то ли кололся со своими дружками…

– Орать на него надо было меньше.

Она сорвалась:

– Неужели? Даже тогда, когда он месяцами пропускал школу?

– Ты его запирала на ключ!

– Посмотрела бы я, что сделал бы ты, если бы к тебе пришли из милиции и сказали, что твоего сына посадят.

– Я, по крайней мере, его не бил.

– Да. Ты молчал. По телефону. Издалека. Ты считал, что он у нас хорошенький мальчик. Ты и сейчас считаешь, что это я во всем виновата.

– Но я не знал, как с ним говорить!

Он тогда действительно не знал, ни что сказать, ни что делать. Он только видел – дома был ад. Поэтому он и уехал. Он тогда чувствовал себя виноватым. Все кругом говорили, что проблемы можно решить, если имеешь деньги, а он зарабатывал не так уж много. И еще он внезапно встретил ее. Она была точно розовый мак – нежная и очень молодая. Он не мог от нее оторваться и врал жене. Совсем как сын. Перед возвращением он хотел все сказать и жениться на той, но не мог решиться. Вранье исчезло само собой. Та девушка прекрасным майским днем вышла одна погулять и встретилась с молоденьким лейтенантом. Через неделю, зарегистрированные как муж и жена, они отправились к месту его службы. Он долго потом еще не мог уничтожить номер ее уже выключенного телефона.

Жена сказала:

– Напрасно ты считаешь, что я его не любила. Я просто ничего не могла сделать. Так же, как и ты.

Он сказал:

– Надо было обратиться к психологам.

Жена зло засмеялась:

– А я им не верю. Эти всегда знают, что надо сказать. Все их приемчики – блеф. Из сорняка не родится благородный плод. Я давно уже поняла: наш сын просто родился таким. В этом все дело. И это не я его не любила – он не любил нас.

– Но почему? В кого он такой?

– В кого рождаются маньяки? Убийцы, воры? Да ни в кого. Природа совершает очередной выброс. Избавляется от ненужного материала.

Он слушал ее и видел перед глазами своего сына. Какой он был шалун, когда был маленьким! Веселый, игривый… Он слышал его слова, которые потом тот выплевывал ему в лицо между глотками пива, затяжками сигареты:

«Какое право имеете вы, засранные интеллигенты, учить меня? Любой пахан может раздавить вас одним плевком!»

Он сказал:

– Может, в какой-то степени наш мальчик был прав?

Ей стало жалко себя. Что она видела в жизни? Из института – замуж, потом пеленки. Красивые сказки, разноцветные книжки…

Она тогда чувствовала: муж не возвращается домой не просто так. У него кто-то есть. Она считала, что это несправедливо. Она каждый вечер мазала лицо кремами и сидела на кефире и яблоках. Она должна была победить. Потом она почувствовала: соперница куда-то исчезла. Муж вернулся домой, но не в ее постель.

Фары без толку пялились в снег. Он сидел и плакал, сняв лыжную шапку, уткнув в нее лицо. Она протянула руку, тронула его за плечо:

– Ну не плачь! Ну пожалуйста!

Ему не нужно было ее сочувствие. Страшная боль разрывала ему грудь.

– Ну не казни ты себя! Мы жили праведно, не пили, не воровали… Конечно, есть масса моралистов, которые будут осуждать каждый наш шаг, но мне на них наплевать. Другие были не лучше нас с тобой – но им повезло. Их дети в порядке. А другие, может, были и лучше – но, если бы ты видел их уродов… Такие скоты! Я не виню больше ни в чем ни тебя, ни себя.

Он отнял шапку от распухшего лица.

– Мне нужен мой сын!

– Знаешь, мне бывает легче, когда я думаю, что, может быть, есть другая жизнь, и там он, может быть, счастлив…

Она вспомнила, как сама в те годы, когда считала себя нелюбимой женой, мечтала встретить новую любовь. Хотела другой жизни. Но новая любовь не явилась, и жизнь осталась прежней. Она так хотела, чтобы муж ее наконец полюбил. Говорят, что горе сближает, если нет общей радости.

Он сказал:

– Тебе надо молиться.

Она вскинулась:

– За кого? За тех подонков, что его убили?

Он молчал. Когда все началось? Он так надеялся на сына. Он думал, сын будет лучше, умнее, счастливее…

Он положил голову на руль, обхватил ее руками. Клаксон завыл, как далекое тоскующее животное.

Перед глазами встал тот летний вечер, когда сын уходил в последний раз. Он требовал денег. Они не дали. Матери он сказал: «Сучка!» А ему, когда он хотел побежать за ним, чтобы остановить: «Отстань! Ты мне никто!» И они с женой, выскочив на балкон, только услышали сильный мотор чьей-то чужой машины. Но невозможно его забыть, их мальчика. Его кровь.

Фонари от вьюги погасли. Жена сидела тихо, с закрытыми глазами. Он подумал, она заснула, но она не спала. Она тоже вспоминала свою жизнь и пыталась не думать о маленьком узелке в левой груди, по поводу которого она все оттягивала обратиться к врачу.

Он подумал: «Зачем она цепляется за меня? Она еще хочет жить, может выйти замуж… Ну, и пусть. А я не могу больше терпеть, не хочу».

Он тихо отстегнул на ходу ремень со своей стороны. Потом с ее. Она не пошевелилась. Он тихонько тронул свои «Жигули». Впереди огромной белой горой показался мост. Он посмотрел назад. На мосту, кроме них, не было никого. Тогда он притормозил, перегнулся и открыл ее дверь. Вьюга пыталась влететь внутрь салона. Жена вздрогнула:

– Ты чего?

Резким движением он выпихнул ее на снег, она упала и закричала. Он тут же дал газ и вылетел на середину моста, крутанул руль. Последнее, что он слышал, был шум удара корпуса о перила. Потом при падении машина перевернулась, и он ударился головой. Он больше ничего не почувствовал, даже не понял, что выжил.

Он жил еще долго, несколько месяцев, так и не приходя в сознание. Она сидела возле него погасшая, безразличная, до тех самых пор, пока сердце его все-таки не остановилось. Но уже потом, когда ее саму везли в операционную на каталке с безобразной опухолью вместо левой груди, инстинкт самосохранения вернулся к ней. И, готовясь уснуть под сияющими, дающими обманчивое тепло лампами операционной, она, похолодевшая от страха и ожидания, но пытавшаяся казаться спокойной, шептала анестезиологу сухими губами:

– Пожалуйста! Сколько-нибудь! Помогите. Я так хочу жить. Жить!

Январь 2011 года

Роль

Скоро у Матроны должен был быть юбилей. Один из тех торжественных юбилеев, какие бывают всего несколько раз в жизни, на которых дарят цветы, «Адреса» от начальства и дорогие подарки. На которых обсуждают наряды, возраст и кто как выглядит, со скрытым удовлетворением отмечая про себя, что кто-то выглядит плохо. Обычно с этим человеком бывают подчеркнуто ласковы и любезны.

Матрона юбилеи терпеть не могла, а своего не желала особенно. В жизни ее уже не было дорогих лиц, которые она непременно хотела бы видеть. Со своей подругой, известным режиссером, она разговаривала по телефону почти каждый день. Для ее карьеры юбилей не значил ничего, потому что однажды она поняла, что выпереть с работы могут кого угодно, будь ты хоть народным, хоть заслуженным, хоть трижды лауреатом, профессором и так далее. Матрона имела звание заслуженной, была профессором и преподавала актерское мастерство. А возраст уже подходил к пенсионному.

– Выгонят – буду декламировать в переходах метро, – шутя говорила она подруге. – Играет же там молодой человек на скрипке. И судя по тому, как звучит у него Сен-Санс, юноша тоже из академического коллектива.

Из родных существ у нее остался цветок, стоявший на подоконнике, и старая собака. У собаки тоже был пенсионный возраст. Все лето она ела на газоне траву, и после этого ее рвало. Матрона подобрала своего пса на помойке в тот период, когда мечтала сыграть Джулию Ламберт, причем Джулия тогда была чуть-чуть старше Матроны – ей было сорок шесть. Столько же ей оставалось и сейчас. Возраст героинь не меняется. Меняется только возраст актрис. Теперь значительно старше стала Матрона. А эту роль ей сыграть так и не пришлось. Как и многие другие, которые были просто созданы для нее. Джулию сыграла Артмане. И прекрасно сыграла, не придерешься. В этом был парадокс. Матрона была замечательная актриса. Выдающаяся. Но в больших ролях не востребована. И никто не знал почему.

У нее было правильное, выразительное лицо, хорошая фигура. Но она всю жизнь только учила. И выучивала. И ученики ее становились известны и знамениты. А сама Матрона играла свои роскошные главные роли на маленькой сцене студенческого театра, где вместо толпы восхищенных поклонников наблюдали за ее мастерством десять оболтусов.

В студенческом театре прошла ее жизнь. Каждый курс был хуже предыдущего. Последних студентов она даже не сама набирала – проболела. Лежала в больнице, лечила голосовые связки.

«Буду учить тех, кого дадут. Наплевать, – говорила она себе. – Говорить стану шепотом, ходить в старом свитере, держать в тепле горло».

На первое занятие, однако, она надела синее платье с белым, поперечно расположенным треугольником воротника и восседала в кресле, как молодая Ахматова на портрете Натана Альтмана. Но сходство прошло незамеченным. К концу первого свидания у нее возникло подозрение, что новоиспеченные студенты не слышали имени не только Альтмана, но даже Ахматовой.

– Много ли в группе блатных? – вечером по телефону спросила она подругу, как раз и осуществившую этот набор.

– Дорогая, – сказала та, – делай скидку на то, что раньше был один блат, а теперь еще и деньги!

– О-о-о! Без этого металла теперь никуда! Ни декорации обновить, ни кино поставить. Придется учить то, что есть!

– Учи, дорогая! – ответила ей подруга.

Учеба продолжалась четвертый год. Синее «ахматовское» платье пылилось в шкафу, а Матрона сидела на стуле в шерстяных брюках и толстом свитере.

«Поэтому у нас в кино в последние десять лет нет ни одного запоминающегося лица. За исключением жующих на экране жвачку и пьющих пиво», – думала она, рассеянно следя, как ее ученик в пятый раз неправильно произносит одну и ту же фразу.

– Уймись, наконец! – оборвала она его. – Для рекламы сойдет и так, а для высокого искусства все равно непригодно.

Она вызвала Иванову. Во внешне безликой Ивановой Матрона видела редкий талант. Это было бесспорно. Иванова могла сыграть кого угодно: за пять секунд из русской царевны превратиться в развязного подростка, потом во французскую аристократку, тут же изобразить хиппи, потом ученую грымзу, потом старуху, потом толстого мужика, потом собаку, и далее до бесконечности. Сила преображения была дана ей свыше. Матрона лишь научила свою ученицу этим даром пользоваться. Но Иванову, как когда-то саму Матрону, не приглашали сниматься. Черт знает, в чем была загадка. Все бесталанные, и чуть-чуть талантливые, и более-менее талантливые уже разошлись по театрам и студиям, пристроились в рекламу, на телевидение, уже получили какие-то деньги, уже научились подавать и продавать себя. А редкое дарование Ивановой никому не было нужно. И сама Иванова это прекрасно понимала.

– Что будешь делать, когда закончишь? Ищи себе место в театре, – говорила Матрона. – Ты из провинции, тебе будет трудно. Ходи, обивай пороги, проси, умоляй…

Иванова молчала. Берегла энергию. Матрона понимала – редкий дар нуждается в больших деньгах, в поддержке. Но где их было взять? Денег просто так не давал никто. Вне сцены Иванова казалась суховатой, замкнутой, одевалась безвкусно. Приехала она в Москву из Иванова. Родители были простые люди, помощи никакой. Что делать с ней дальше – было неясно. И вот начались занятия на последнем курсе, но Иванова на них не пришла.

– Она бросила! – заявили студенты. Они не любили Иванову.

Матрона сидела в темноте маленького зрительного зала, смотрела на пыльную сцену и старалась не грызть заусеницу на большом пальце. Старалась и не могла оторвать руку от рта. Она нервничала. Наконец решение пришло.

– Найти ее хоть из-под земли! – приказала Матрона. – Иванова талантливее вас всех!

«Бабка свихнулась! – решили студенты, услышав этот приказ. – Кому она нужна, эта недотепа, которая не умеет себя подать!»

– Найти! – чуть не впервые заорала Матрона.

Иванову нашли. Она торговала конфетами на окраине Москвы в палатке от фабрики «Красный Октябрь». Подогнали машину, схватили под белы руки, доставили в институт.

– Оставьте нас, – приказала Матрона.

Кто бы стал спорить, да еще перед экзаменами? Все ушли. Иванова стояла.

– Почему ты бросила институт?

Иванова молчала.

– Ты не хочешь со мной говорить?

Она все молчала. Потом разжала наконец бескровные губы:

– Я решила уйти. Какое право вы имеете вмешиваться в мою жизнь?

– Ты не должна уходить. Тебя сюда приняли, жизнь дала тебе удивительный шанс. Ты должна им воспользоваться. У тебя большой талант.

– Я им пользуюсь. Роль продавщицы конфет мне здорово удается.

– Не ерничай. У каждого своя роль. Она дается свыше. Ты должна быть актрисой, как я – педагогом.

– Но я больше не хочу быть актрисой. Я не хочу унижаться. Мне не нужен ваш институт. На будущий год я поступлю в институт торговли.

Матрона решила надавить на жалость. Она не хотела говорить, что все-таки Иванова должна быть ей благодарна, ведь она столько работала с ней, чтобы превратить необработанный камень в бриллиант. Матрона не любила показное уважение, но она не хотела расставаться с Ивановой. И потом, что же будет с искусством, когда все таланты подадутся продавать конфеты?

– Ты помнишь, я рассказывала вам о Цезаре, ты играла Клеопатру?

Иванова замолчала опять.

– Пожалей меня! – сказала Матрона. – Кроме тебя, мне больше некому рассказывать о Цезаре. Вот уже много месяцев, как меня волнует эта тема – его эпоха, его борьба за власть, его смерть, его женщины, его враги и друзья. Моя подруга хочет снять об этом фильм.

– Вы будете играть Клеопатру?

– Наверное. Хотя ее судьба волнует меня меньше, чем судьба Цезаря.

Никакого удивления не выразилось на лице Ивановой. Вдруг тело ее будто само собой изогнулось, ладонь одной руки поднялась и застыла горизонтально. Она опустилась перед Матроной на колени и показала, что подносит ей драгоценную чашу, наполненную чем-то ужасным. Тут же изменилась и сама Матрона. Она сразу помолодела, изогнулись ее брови, властным и дерзким стал взгляд. Простой старый стул превратился в трон или в ложе. Матрона в последний раз обвела взглядом мир, из которого ей так рано, но так достойно предстояло уйти, и погрузила в чашу царственную руку, унизанную браслетами и перстнями. И тут же из глубины сосуда появилась маленькая, но ужасно ядовитая змейка (ее изображал палец Ивановой), она обвила царице руку. Клеопатра скривила губы, взяла змею и приложила к груди. Змея куснула. Верная служанка промокнула кровь из ранки царицы и тут же дала змее укусить и свою натруженную руку. И если бы в зале был еще кто-то, кроме участниц этой трагедии, то у него не возникло бы сомнений в том, что перед ним царственная владычица Древнего Египта, праправнучка богини Изиды, и ее верная раба, идущая за госпожой на добровольную смерть.

– Ты будешь великой актрисой! – сказала Матрона.

– Я должна идти на работу, – спокойно, будто только что и не была в Египте, ответила ей Иванова и повернулась к двери.

– Приходи на занятия! – попросила Матрона. – Мне без тебя скучно. Я скажу, чтобы твои документы взяли обратно!

У самого выхода Иванова внезапно повернула обратно.

– Вы думаете, я из деревни, ничего не понимаю! – с гневом заговорила она, глядя Матроне прямо в глаза. – Да, правда, я из Иванова. Но глубокой нашу провинцию считают только в Москве. Музыка, книги, театры существуют не только в столицах. Да, у нас люди беднее, у них меньше возможностей заработать, но это не значит, что они второго сорта. И не надо относиться ко мне, как к убогой, только потому, что у меня нет денег, знакомств и убойной пробивной силы. По крайней мере я, в отличие от многих, еще не разучилась плакать!

– Москва слезам не верит… – начала было Матрона.

– Я это знаю! – перебила студентка. – Я слишком слаба, чтобы доказать что-то вашей столице, но достаточно сильна, чтобы принять решение, нужное мне самой. И я не хочу обивать пороги модных преуспевающих людей, рассуждать с ними о современном искусстве, одновременно разглядывая, во что они одеты. Никакого современного искусства нет. Есть просто искусство, и есть искусство шоу – наука выманивания денег у людей. Так вот, я не хочу участвовать в шоу! Не хочу бесконечно жевать, глотать и ерзать голой попой по сцене, утверждаясь в Москве. Я помню…

– Так думают слабаки! – перебила Матрона. – Вот пройди через все это и стань звездой, тогда будешь рассуждать!

– Звезда может сиять в чистом поле! – ответила Иванова. – А в хлеву звезд не бывает! Там – навоз. И жалко видеть, как те, кто действительно мог бы быть звездой, копаются в этом навозе в угоду и на потеху публике, совокупляясь и убивая. А потом на газетных страницах, будто замаливая грехи, клянутся, что держатся ближе к богу, соблюдают обряды и крестят детей.

– Ты слишком строга. Это по молодости…

– Я не верю ни в бога, ни в черта! Всю жизнь я верила только в себя. Когда я была маленькой, мама брала меня в Москву, и днем мы стояли с ней в очередях, а вечером шли в театр. В гардеробе не принимали тяжелой поклажи, и из наших сумок на весь зрительный зал пахло докторской колбасой. Мне зверски хотелось есть. Еда в буфете и тогда уже была для нас слишком дорогой, и я отламывала в антракте куски от батона. Украдкой, не вынимая из сумки, чтобы никто не видел, потому что была ужасно стеснительной. Запихивала их в рот, подавляла икоту и твердо знала, что я обязательно буду актрисой. А теперь – не хочу ею быть. Правильнее продавать конфеты фабрики «Красный Октябрь».

Она замолчала. Молчала теперь и Матрона.

– Ты плакала на спектаклях? – наконец спросила она.

– Конечно.

– А догадывалась ли ты, что те, кто разыгрывает перед тобой высокую трагедию, может быть, тоже хотят есть, и у них, возможно, нет крова и болеют дети?

– Нет. Тогда я этого не знала. Теперь я понимаю, что можно на сцене объясняться в любви, а на самом деле думать, не упала ли у твоего ребенка температура, но секреты ремесла мне стали известны позднее.

– Тяжело в учении – легко в бою! – сказала Матрона.

– Я не вернусь! – ответила ей Иванова. – И могу свободно сказать вам, что теперь высокая трагедия не нужна никому, как не нужны сейчас ни ваш Цезарь, ни Клеопатра. Лиз Тейлор уже въехала в Рим на золотом троне в сопровождении стада слонов, и переплюнуть ее невозможно. Сколько бы вы ни разыгрывали психологию и чувства, слонов у вас нет. Публика останется равнодушной.

– Великая Перикола жила за несколько веков до нас и тоже сокрушалась, что публика остывает к трагедии. В антрактах на авансцене она исполняла балаганные номера. Не наше время виновато в этом!

– Но мы живем в том времени, которое принадлежит нам. До свидания.

И Иванова ушла.

Деньги были найдены. Фильм о Клеопатре начали снимать. Роль Матроны была изумительна. Такую роль действительно можно было ждать всю жизнь. Но настроения не было. Странный червь беспокойства и неуверенности поселился в душе Матроны. Уже давно наступила зима, учеба шла своим чередом, на маленькой сцене репетировали дипломный спектакль, но Матрона все не могла успокоиться.

– Разыщите мне этот конфетный ларек!

Адрес палатки лег на стол Матроны через два дня. Она надела рыжую лисью шубу и отправилась в путь.

Голубые домики магазинчиков выстроились в неправильный ряд. Значок фабрики «Красный Октябрь» она увидела посередине. В палатке было почти темно. Витрины были освещены, а шторка на двери повешена так, что напоминала театральный занавес. В дальнем углу, на пустом ящике из-под конфет, сидели две девочки лет восьми от роду. Покупателей не было. Иванова стояла в дверях и играла Джульетту.

– То соловей, не жаворонок… – завораживал ее мелодичный голос. Девчонки пускали слезы и захлебывались соплями.

– Я обязательно буду актрисой! – шептала одна из них, прижимая к груди маленький кулачок.

Матрона остановилась. Иванова играла не балаган. Для двух маленьких зрительниц она играла высокую трагедию.

– Мизансцена закончилась, занавес! – сказала Матрона и подошла ближе. – Я хочу, чтобы мою роль в фильме играла ты! – заявила она Ивановой. – Я сама готовилась к ней, я ждала, но она запоздала. Зато теперь я уверена – эта роль для тебя. Она сделает тебя знаменитой. Играй для всех! Это твой шанс! Я же хочу навсегда остаться лишь педагогом.

Иванова взяла ее за руку и поцеловала. Матрона увидела, что на всегда бледном лице ее ученицы ярче проступили веснушки и глубже стали глаза.

– Спасибо вам! – произнесла Иванова своим обычным, вовсе не мелодичным, а суховатым и довольно тусклым голосом. – Но эта роль опоздала и для меня. Я выхожу замуж и скоро рожу ребенка. И у меня будет новая роль – жены и матери.

– Где эта чокнутая? – загремел из подсобки чей-то голос, и Иванова поспешно встала к прилавку.

– Молчите! Иначе меня выгонят с работы!

– Чем эти джунгли лучше, чем те? – шепотом спросила Матрона.

– Здесь приходится меньше врать, – ответила Иванова.

Фильм провалился. Вернее, он прошел незамеченным. И хотя его возили в Венецию и куда-то еще, он не занял нигде никакого места. Актер, игравший Цезаря, давал в журналах какие-то глупые интервью, и, хотя роль Матроны была в фильме главной, ни один критик про нее ничего не сказал.

Юбилей Матроны давно прошел. Она выпустила курс и собиралась набирать новый, как вдруг до нее дошли слухи, что на ее место готовят другую кандидатуру. Она навела справки. Кандидатура была бесталанная, нахрапистая – один из ее бывших учеников. Матрона подала заявление об уходе.

В припадке гордости она не учла, что пенсия ее будет гораздо ниже прожиточного минимума и, даже если она сама будет сидеть на воде и хлебе, собаке все равно надо покупать мясо и витамины.

Матрона снесла в комиссионку скромные драгоценности, но маленькая пачка денег растаяла мгновенно. Предложений не было. Подруга заходила на чай и приносила пирожные и фрукты. От пирожных или, вернее, от унижения Матрону тошнило, и теперь по ночам они не спали на пару с собакой. Зима давно кончилась, уже вовсю летел в окна тополиный пух, но Матрона постоянно мерзла и ходила по дому в лисьей шубе, грызла пальцы и бесцельно перебирала корешки книг.

«То соловей, не жаворонок…» – однообразно, без интонаций повторяла она. Эпоха Цезаря ее больше не интересовала. Наконец однажды утром она решительно встала с постели, скинула шубу, надела синее «ахматовское» платье и поехала в палатку «Красный Октябрь».

У Ивановой уже был огромный живот. Но, видимо, она продолжала пользоваться успехом – в углу на картонной коробке сидели замерев пять зрителей младшего школьного возраста. На сей раз Матрона услышала отрывок из «Трех сестер». Две женщины вошли в киоск вслед за Матроной и тоже благоговейно остановились, очевидно, знакомые с особенностями местной торговли конфетами. «В Москву, в Москву!» в этом районе звучало особенно горько. Иванова закончила сдавленным рыданием. Женщины и детвора громко захлопали.

«Нет у нее никакого мужа!» – поняла про Иванову Матрона.

– Возьми меня в напарницы! – легким тоном сказала она. – Мы с тобой тут такие диалоги будем разыгрывать, нас на антрепризу будут в соседние ларьки приглашать!

Иванова, в свою очередь, посмотрела на свою бывшую преподавательницу с той непередаваемой усталостью и мудростью, которая бывает в глазах беременных женщин, готовых скоро родить, что стало ясно: и она все поняла про Матрону.

– Придет хозяин – поговорим! – просто ответила Иванова.

И поскольку обе они были русские бабы, пусть одна – дитя надежды последних шестидесятых, а другая – никому теперь, кроме Матроны, не нужное дитя перестройки, они обнялись и заплакали. Теперь у них была общая роль.

Октябрь 2000 года

Проверка Чегетом

– Я придумал, куда мы поедем на мои студенческие каникулы, – сказал Сережа, выходя утром из ванной и ожесточенно, в своей манере, чтобы не тратить время на сушку феном, вытирая полотенцем коротко остриженную голову.

Я разливала по чашкам кофе и от неожиданности пару капель пролила на скатерть. Когда Сережа затевал какой-нибудь проект, он уподоблялся вихрю.

– Куда?

– Мы поедем на Чегет кататься на горных лыжах!

Скатерть было жалко. Я поставила кофейник и внимательно посмотрела на Сережу:

– Почему именно на Чегет?

Он уже бросил полотенце, как всегда, не на место, и, натянув футболку на мощные, красиво развернутые плечи, уселся завтракать, оседлав стул задом наперед.

– Потому что Швейцарию мы пока не потянем.

– А-а-а! – У меня в кошельке как раз осталась последняя бумажка на текущие расходы. – Тебе бутерброды с колбасой или сыром?

Он ответил, обжигаясь кофе:

– С тем и с другим, и можно побольше!

Я подвинула ему всю тарелку.

Микроволновка уже подогрела молоко до нужной температуры, и я насыпала в него геркулесовые хлопья.

– Так и ноги можно протянуть с твоего диетического питания!

– У меня еще есть яблоко. Подлить тебе кофе?

Он с готовностью протянул чашку.

– Так как тебе идея насчет Чегета?

Я нарезала яблоко кусочками.

– Идея хорошая. Вот только как ее реализовать? Лететь надо на самолете, гостиница, да питание, да подъемник… И потом, почему все-таки туда? Я слышала, Чегет – гора суровая, «чайников» не любит.

– Но я-то не «чайник»! И тебе тоже хватит полировать подмосковные горки, пора выходить на большой простор!

– Но деньги?!

– А вот это сюрприз! Мне дали небольшую шабашку, так что билеты на самолет и подъемник я оплачу. Остальное – с тебя! Согласна?

– Дай мне подумать…

Через минуту он зашел в кухню попрощаться. Синий джемпер в полоску и с вырезом углом я подарила ему на Новый год. Он удивительно подходил и к цвету его волос, и к загорелому лицу – подчеркивал ясность взгляда, стройность фигуры.

– Милый!

Он пахнул в коридоре ароматом «Дюпон», тоже мой подарок, и скрылся в проеме двери. Я не могла удержаться, чтобы не посмотреть, как он спускается по лестнице.

На работу мне надо было к десяти. Еще было время, чтобы вымыть чашки, одеться, накрасить губы. Я выглянула в окно. Опять на улице какая-то влага – не то дождь, не то снег. Февраль. В Европе уже, должно быть, весна, а у нас не зима и не осень! А что, интересно, сейчас на Чегете?

* * *

Я уже была там один раз. Сережа об этом не знает, зато я помню эту поездку так, будто она состоялась вчера. Тогда тоже мел февраль, у меня были первые в жизни студенческие каникулы, в Москве стоял мороз, а в Минеральных Водах – семь градусов тепла, сухой асфальт и пробивающаяся на газонах травка. В горах же лежал снег – целые моря снега, а солнце было такое, что кожа на лице без защитного крема на другой же день вспучивалась ожогами. И я тогда еще совсем не умела кататься на горных лыжах.

– Ну и что, что не умеешь, – сказал мне человек, которого я тогда любила больше всего на свете. – На Чегете и научишься! Сейчас просто неприлично говорить, что ты не катаешься на горных лыжах!

– Но у меня их и нет!

– Возьмем напрокат!

Вадим был высокий, плечистый, чернобровый, ну просто Сережа сейчас, и даже подарок на Новый год я тогда сделала ему почти такой же – синий джемпер в полоску. Только вырез был не углом, а под горло. И Вадим носил тогда этот джемпер не с рубашкой, а прямо на голое тело, как тогда было модно.

Вадим… Что с ним теперь? Тогда на Чегете он был асом катания. Мало кто, кроме него, умел так лихо и одновременно элегантно спускаться с чегетских бугров. А я… Первые пять дней ползала с инструктором пешком по самому пологому участку, потом первый раз отважилась подняться на кресельном подъемнике, а уж то, с каким лихорадочным ужасом цеплялась я за проплывавший мимо меня бугель, чтобы попасть на самую макушку горы, наверняка веселило всю очередь, стоящую за мной. Тело мое было покрыто синяками, мышцы немилосердно болели, от разреженного горного воздуха кружилась голова и тошнило… В общем, Вадиму скоро надоело возиться со мной.

– Ну, ты покатайся немножко сама, – говорил он, отбуксировав меня на самую легкую горку. – А я спущусь пару раз в самый низ и приеду за тобой.

В самый низ по Чегету! Почти пять километров крутого спуска! Жуткие бугры на всем протяжении, огромная очередь на подъемник. Разве я могла помыслить спускаться за ним?!

– Встретимся в «Ае»! Посиди пока там! – кричал он, через некоторое время опять поднимаясь мимо меня.

Легко сказать – до этого проклятого кафе я еще должна была доползти!

Я видела эту картину словно со стороны – нескладная девчонка в немодной куртке, лихорадочно цепляющаяся палками за снег, во взятых напрокат, ужасно тяжелых ботинках «Полспорт», и рядом – Вадим. Он как раз купил себе красный комбинезон, шикарные горные очки и «Фишер» – круче марки лыж тогда еще не знали наши спортивные магазины. Он был похож во всем этом на принца Монако, который каким-то чудесным образом – возможно, по блату – в самый разгар сезона достал путевки на турбазу «Чегет» и взял с собой меня. Он успевал всюду – в бассейн и сауну, в концертный зал и бар, – и везде его, такого обаятельного и прекрасного, пускали без очереди. В то время как у меня хватало сил только на то, чтобы содрать с себя пропахшую потом одежду, в изнеможении повалиться на постель и затихнуть там, время от времени орошая слезами подушку в бессильном страдании от своей физической беспомощности.

И теперь ехать на этот Чегет хочет Сережа!

Как всегда, выходя из дома, я бросила взгляд в зеркало. Конечно, сейчас я уже не та смешная девчонка, но кто может знать, чем обернется поездка на этот раз…

Как я ни старалась отогнать неприятные воспоминания, те дни, что мы пробыли с Вадимом на Чегете, вдруг встали в памяти с такой ясностью, как будто я пережила их совсем недавно. А я-то думала, что все давно прощено и забыто? Неужели эта гора отберет у меня и Сережу?

Текучка на работе захватила меня целиком, и воспоминания отпустили. Но как только я вечером вышла из метро, мысли о поездке, непрошеные и нежеланные, снова ворвались в сознание.

– Неужели у нас в стране нет другого места для катания?

– Более подходящего пока нет, – объяснял мне Сережа за ужином. – На Чегете дешево и сердито. Там ты получишь такую практику, что никакая Швейцария тебе уже не страшна будет! И, в конце концов, – добавил он, намазывая горчицей котлету из супермаркета, – не сможешь кататься на Чегете – поедешь на Эльбрус! Этот район – такое уникальное место, где две горы располагаются почти рядом. Если на одной что-то не подходит, до другой всего три километра на автобусе!

Я помнила это. Я ждала Вадима и на Эльбрусе. Три часа в одиночестве просидела там у подъемника, дожидаясь, пока он насладится прекрасными спусками в компании таких же прекрасных лыжников, как он. Да, что-то не лез мне в горло наш сегодняшний с Сережей ужин.

– Помоешь посуду, если я пойду лягу?

– Угу! Чаю тебе принести?

– Спасибо, не хочется.

По вечерам мы с Вадимом ходили пить кофе в фойе турбазы «Чегет», как она тогда называлась, или в бар, в котором всегда было полно народу, накурено и не протолкнуться. Колоссальным спросом пользовался дешевый коньяк местного разлива и кофе, сваренный на углях. Каждый день в кинозале крутили фильмы или шли концерты любителей попеть под гитару. Вадиму обязательно вечером надо было идти куда-нибудь «в люди». Еще одним развлечением публики было ночью ходить к какому-то сомнительному источнику якобы за минеральной водой – из простой металлической трубы текла слабой струей некая жидкость с металлическим привкусом – и целоваться на горной дороге под умопомрачительно яркими звездами.

«Милая моя, солнышко лесное! Где, в каких краях встретимся с тобою!» – завлекали барды девушек, подражая Визбору, а у тех замирали сердца в ожидании, закончится чем-нибудь серьезным их очередной горнолыжный роман или нет. Последний вариант встречался чаще. У меня же не было никакого желания даже накрасить глаза. Я чувствовала себя такой смешной и неуклюжей, что считала неприличным выпендриваться по вечерам. Завлекать, как мне казалось, могли с полным правом те девушки, которые наутро после вечерних бдений с удовольствием влезали в модные комбинезоны и негнущиеся ботинки, легко вскидывали на плечи тяжеленные лыжи и энергично, наперегонки, шагали к подъемникам. Потом, в полной мере наслаждаясь снегом и солнцем, они изящно порхали вниз, будто разноцветные бабочки, с бугра на бугор, часто давая значительную фору своим вечерним поклонникам с гитарами. Я же к этому избранному обществу не принадлежала. Я хотела только одного: чтобы Вадим накатался на этом Чегете на всю оставшуюся жизнь, и мы как можно скорее вернулись в Москву. И там все пошло бы по-старому. Я стала замечать, что Вадиму на Чегете совершенно неинтересно со мной. Он перезнакомился там с массой народу, но прочнее всего сложились у него отношения с двумя девушками. Одна была в желтом комбинезоне, другая – в голубом. И обе катались не мне чета, на славу.

Однажды Вадим снова оставил меня у кафе.

– Ты можешь позагорать здесь! – крикнул Вадим мне, в очередной раз уносясь с девушками вперед. В этот самый момент я почувствовала, что лыжи «Фишер» уносят от меня любимого навсегда. И тогда я все-таки решила рискнуть конечностями и спуститься с горы самостоятельно. Мне было физически больно видеть, как три комбинезона – красный, желтый и голубой – удаляются от меня в вихрях снега, и я не могла ничего сделать – ни догнать их, ни закричать. Слезами обливалась моя душа, но, как оказалось, Чегет не любит слезливых «чайников». Он им мстит. Так вышло и со мной. Утратив силу воли, я потеряла и способность управлять своим телом и помчалась, кувыркаясь через голову, по буграм. Лыжи, к счастью, у меня отстегнулись сразу же после падения, потом куда-то унеслись палки, я сама пересчитала спиной штук тридцать бугров и замерла бессильным комом в огромной яме у самого «Ая». Когда после некоторого усилия я смогла открыть глаза, то увидела вокруг себя толпу отдыхающих. Кто-то вез сверху мои лыжи, кто-то отряхивал от снега шапку, несколько человек интересовались, могу ли я дышать, думать и говорить. А через некоторое время вдруг подлетел сверху Вадим в сопровождении своей желто-голубой свиты.

– Дубина стоеросовая! – изо всех сил заорал он на меня. – Зачем ты стала спускаться? Сказал же тебе, загорай! Так нет, поперлась самостоятельно вниз! Уж если родилась неповоротливая, как корова, так сиди там, где сидят все «чайники», и знай свое место!

Слезы полились у меня из глаз.

– Ну зачем же ты так! – укоризненно проворковал Вадиму голубой комбинезон, а желтый противненько захихикал.

Вниз на подъемнике меня провожали несколько сердобольных женщин, что казалось унизительным вдвойне… Вернувшись одна в гостиницу, я окончательно сдала лыжи в прокат и решила для себя, что больше никогда в жизни на них не встану. Так бы и не встала, если бы не Сережа. Это он захотел научиться на них кататься. С ним вместе заново начала учиться и я и теперь, конечно, не сомневалась, что смогу спуститься с Чегета без особых потерь. Вот только воспоминания… Куда деваться от них?

На обратном пути в Москву мы с Вадимом не разговаривали.

– Извини, что испортила тебе отпуск, – сказала я ему при расставании, потому что прочитала в какой-то книжке, что расставаться надо друзьями. Он же только пожал плечами в ответ. Эти слова до сих пор жгут стыдом мое сердце. Сейчас бы я так ни за что не сказала, но тогда я была несмышленой семнадцатилетней девчонкой и всерьез полагала, что причиной разрыва наших отношений с Вадимом явилось мое неумение кататься на горных лыжах.

На этот раз горнолыжников в самолете оказалось больше половины. Минеральные Воды, чего уж я никак не ожидала, встретили нас московской погодой – снег с дождем, промозглая изморось, температура около нуля. Однако, когда мы переехали через долину, где в полях еще чернела голая земля, и начали подниматься в горы, солнце стало все чаще радовать нас своим появлением. Около Тырныауза оно уже блестело и переливалось на горных породах так, что я достала солнечные очки. Сереже нравились и необыкновенные горы – одинокие, круглые, вырастающие, казалось, прямо из равнин, – и вид аккуратных селений с белыми домиками, окруженными мокрыми от дождя черными деревьями. А когда мы въехали в ущелье и стали подниматься вдоль речки Баксан, уже между настоящих горных отрогов, он крутил головой во все стороны в полном восторге. Потом высоко вверху появились снежные пики, а у меня опять заложило уши от подъема на высоту, и, если бы не развеселые попутчики, с которыми мы на паях арендовали микроавтобус, настроение мое оставляло бы желать лучшего – меня просто колотило от воспоминаний.

Попутчиков было четверо – тридцатилетние мужики, по-видимому, друзья детства, собрались старой компанией в горы, с трудом, как я поняла из разговора, оторвавшись от жен. Местный коньяк по-прежнему пользовался успехом, потому что, затарившись у первого же придорожного магазина, они начали отмечать свой холостяцкий отпуск прямо в дороге. Отмечали весело: пили, пели и умудрялись танцевать прямо на ходу, в кивающей в разные стороны маршрутке. При этом они не забывали вежливо спрашивать нас:

– Мы вам не мешаем?

Мы с Сережей вежливо отвечали, что нет.

Водитель из местных, занимавшийся извозом профессионально, видимо, привык уже ко всему, потому что сосредоточил все внимание на дороге, никак не реагируя на плясунов. Пригласили попраздновать и нас. Но мы были переполнены эмоциями и отказались. Впрочем, наблюдать за мужчинами оказалось забавно. Распив на троих две бутылки, они совершенно расслабились и заговорщицки стали нам объяснять, что отдыхать с семьей приятно и хорошо, но не тогда, когда едешь с друзьями кататься на горных лыжах.

– Но женам ведь тоже, наверное, хочется покататься! – робко попыталась я подать свой голос.

– Только не на Чегете! – заявил один, самый старший. – Пусть лучше дома сидят! Целее будут!

А второй, самый симпатичный из четверых, ухмыляясь, добавил:

– К тому же в Тулу со своим самоваром…

Я отвернулась к окну, чтобы не убить его с досады. Правда, Сережа, как мне показалось, не придал никакого значения его словам.

Приехали мы, когда уже стемнело, наша четверка устала и пригорюнилась, и среди темного леса и высоких гор лишь самый старший и неугомонный из них со страстью выводил: «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду…» Мы вытащили свои вещи из груды рюкзаков, лыж и сноубордов и осмотрелись. Прямо над нами висели все те же огромные звезды. Ледник Донгуз-Аруна еще слабо отсвечивал, отражая лучи уходящего на ночь солнца. Все остальное было совершенно неузнаваемо. И если бы не хорошо знакомое моему глазу типовое здание турбазы, я ни за что не поверила бы, что это бессистемно застроенное ларьками, кафешками, маленькими гостиницами и частными домами пространство и есть та самая пустая и просторная Чегетская поляна.

А в самой гостинице оказалось все так же, как когда-то. Тот же огромный камин в холле, те же низенькие прямоугольные столики и кресла, отделенные перегородками, тот же запах коньяка и кофе, тот же кинозал и даже, как казалось, та же самая публика, только постаревшая на десяток лет. Бодрые сорокалетние бородачи из прежних времен в свитерах с высокими воротниками теперь, правда, были уже похожи на дедушек, а смазливые загорелые мордашки прежних девчонок, когда-то изящно державших вытянутыми пальцами «Мальборо» кишиневской фабрики, были теперь ухоженны, намазаны кремом, накрашены и запудренны, но возраст их все равно давал о себе знать.

«Интересно, можно ли все-таки дважды войти в одну реку?» – вот что пришло мне в голову, когда мы открыли дверь в свой номер. Я, конечно, не помнила ни этажа, ни номера, в котором мы жили тогда с Вадимом, но когда взглянула на обстановку, на темный лес за окном и задернула те же самые, как мне показалось, желтые шелковые шторы, мне захотелось плюхнуться на кровать и не двигаться с места, чтобы вот так, почти в состоянии комы, пережить те восемь дней, на которые мы сюда приехали.

Но, конечно, это мне не удалось. Сережа был полон энергии и торопился как можно скорее подняться на знаменитый Чегет. Поэтому, когда во время завтрака к нам за стол подсел мужчина лет сорока, я даже не очень-то успела его рассмотреть. Правда, и рассматривать было особенно нечего – обычное лицо, вполне равнодушный взгляд на меня, на Сережу, на еду, что подали нам на завтрак. Бросился в глаза его загар, но такой красно-коричневый оттенок кожи был у всех, кто провел на Чегете более пяти дней.

– Михаил, – спокойно представился он нам и стал намазывать хлеб маслом. Я назвала в ответ свое имя, Сережа – свое. Мы выпили кофе с молоком из граненых стаканов, надели ботинки, взяли лыжи и пошли к подъемнику. Очередь была небольшая. Четверка наших вчерашних попутчиков явилась в комбинезонах, но, глядя на помятые лица, было трудно поверить, что они сегодня будут кататься.

Пока Сережа брал билеты, я плотно застегнулась, подняла капюшон.

– Тепло же! – удивился Сережа. – Смотри, какое солнце! И снег подтаивает.

– Это здесь, – ответила я. – Наверху холодный ветер и минусовая температура.

– Откуда ты знаешь?

Я закусила губу:

– Догадываюсь.

– Посмотрим! – Он весело прошел за перегородку и остановился в ожидании кресла. Я надела лыжи и протопала за ним. Две девчонки в комбинезонах – мода на цвета переменилась, и теперь в фаворе были белый и металлик – громко засмеялись о чем-то за моей спиной. Я видела, как Сережа исподтишка бросил взгляд в их сторону.

– Поехали! – сказала я и плюхнулась на подошедшее сиденье.

– Поехали!

Я даже не сомневалась, что стоящие сзади девчонки вполне оценили Сережину ловкость и прекрасную фигуру. Мы стали подниматься, и вот опять передо мной возникла картина, которую я видела, когда была здесь с Вадимом: сначала снежные укатанные дороги между сосновых пролесков, потом бугристые поля, покато скрывающиеся за горизонтом, лыжники, поодиночке и группами выписывающие дуги на снегу, и над всем этим тишина, прерываемая только завываниями ветра. Потом вверху стал виден деревянный помост у последних опор и чуть правее в снегу – круглая стеклянная сакля под невысокой шапочкой крыши. Ненавистное кафе «Ай» оказалось на месте. А дальше уходила ввысь новая очередь подъемника. Макушку же Чегета с этого расстояния даже не было видно. Вокруг кафе по-прежнему стояли скамейки, на которых загорали туристы. Два сарая возле них были до крыш занесены снегом. Рядом курился дымок шашлыков, и девушки демонстрировали на солнце яркие купальники. Солнце и ветер, снег и пот – вот как охарактеризовала бы я теперь Сережин любимый вид спорта.

– Как здорово! Это тебе не Волен! – У него перехватило дыхание от новых впечатлений.

– Ты не боишься?

– Ничуть!

– Тогда поедем на самый верх?

На макушку вел все тот же бугель. Мне даже казалось, что мимо меня проезжают все те же отломанные с прежних времен деревянные палки сидений. Только мне было странно и приятно, что я уже не испытывала перед ними страха. С такой же легкостью, как и другие, я миновала деревянные воротца, обозначенные столбиками, легко попала в лыжню и схватилась за бугель. Оседлать его тоже не составило мне теперь никакого труда.

– Нет, на макушке неинтересно, слишком легко, – сказал мне Сережа, когда мы пару раз скатились оттуда. – Почти как в Москве. Поехали вниз?

– Поехали. Только первый раз – медленно.

И мы нырнули вниз сначала по неширокой снежной тропе, такой, что сверху не было видно, куда она ведет, а потом вырвались на простор. Впрочем, простор был все-таки относительный. На огромном пространстве снег был взметен в сплошные бугры. К ним надо было приспособиться. У Сережи это получилось сразу. Он заскользил по ним красиво и ровно. Я же, конечно, теперь не падала, как раньше, на каждом повороте, но все равно напоминала сама себе медведя, танцующего вприсядку попеременно то с правой, то с левой задней ноги. До «Ая» мы добрались мокрые от напряжения, усталые, но счастливые.

– Вот здесь – хижина Визбора. – Я ткнула палкой в один из сараев, занесенных снегом.

– Откуда ты все знаешь? – Он с уважением посмотрел в указанном направлении, а я опять закусила губы. Вовсе ему ни к чему знать, что я это все уже имела счастье лицезреть.

– Читала. Зайдем в кафе? Выпьем чаю?

– Лучше глинтвейна. За наше путешествие.

– Да.

Я и забыла, что теперь везде подают глинтвейн. С корицей или без корицы, в стеклянных кружечках с ручками, в специальных бокалах или просто в пластмассовых стаканчиках, но теперь каждая фирма и фирмочка, владеющая хоть какой-нибудь невысокой горкой, парой подъемников и домиком для переодевания, больше похожим на гараж, считает своим долгом поить лыжников глинтвейном. Ну что ж! В «Ае» глинтвейн подавали в стаканчиках. Еще там были очень вкусные хичаны с мясом и сметаной, но их я наелась до тошноты в прошлый раз.

– Может, посидишь тут, если устала? – сказал Сережа после того, как мы выпили глинтвейна и чая с лимоном, чтобы восполнить недостаток жидкости. – Я пройдусь разок до самого низа, поднимусь и вернусь за тобой! А ты пока подумаешь, куда нам ехать дальше – опять вниз или еще раз наверх.

– Только не здесь! – сказала я с твердостью, характерной для гранита. – Вниз так вниз, но только вместе! Если наверх – я тоже с тобой. Одного я тебя не отпущу!

– Что я, маленький, что ли? – обиделся он.

– Здесь сидеть не хочу! – заявила я, и мы покатились вниз. В целом довольно успешно, если не считать жуткого по проходимости «горлышка» в долину, называемого из поколения в поколение «трубой». Впрочем, крутые лыжники преодолевали «трубу» с поразительной ловкостью, Сережа последовал за ними, а я сползла точно муха, огибая каждый бугор. Он терпеливо ждал меня, сидя на каменном бордюре внизу, подставив лицо солнцу.

Я с как можно более веселой улыбкой подкатила к нему.

– Молодец! Теперь наверх? – похвалил он меня.

– Угу! – Я решила следовать за ним по пятам, хотя больше всего мне опять хотелось упасть где-нибудь с бутылкой минеральной воды и чтобы меня не трогали.

Второй подъем и спуск прошли так же, как первые, с той лишь разницей, что теперь, в самый полдень, солнце стало жарить в лицо и мы обливались потом.

– Надо раздеваться, – сказала я и стянула с себя свитер. Сережа тоже снял свой и засунул его в наш рюкзак.

В этот день мы еще немножко покатались на самой вершине. Перед нами был открыт весь небесный свод. Верхний край Чегета, заваленный тоннами снега, будто вгрызался в яркую синеву остроконечными каменными резцами. Сбоку же возвышался Эльбрус – две его огромные снежные шапки, казалось, настолько близки, что можно до них дотронуться рукой, однако «Приют одиннадцати» чернел на его боку только еле видимой маленькой точкой, а станции подъемников вовсе не были видны.

В следующие два дня мы опять катались вверх-вниз до изнеможения, потом пили чай и глинтвейн в «Ае», и опять вверх-вниз. Молодое Сережино тело требовало нагрузки, я же мечтала об одном – где-нибудь прислониться к нагретой солнцем скале и на время затихнуть, как божья коровка, вылезшая слишком рано по весне на первое тепло. Но пока я не могла себе этого позволить. Еще не хватало, чтобы какая-нибудь алчущая девица легким поворотом лыж отобрала у меня мою любовь. Утром же четвертого дня мышцы мои наполнились неподъемной тяжестью, глаза налились кровяными прожилками, в висках стучало, и я поняла, что не смогу сделать на горе ни шагу.

«Значит, судьбу не обманешь», – подумала я и сказала Сереже:

– Ты иди катайся, если в состоянии, а мне необходим день отдыха. Я должна полежать и попариться в сауне. Иначе мне не выдержать проверки Чегетом. Не беспокойся, я не буду скучать!

– А я и не беспокоюсь! – Он наклонился ко мне, поцеловал в щеку, схватил свои лыжи и убежал к подъемнику, а следом за ним, переглядываясь и хихикая, устремились девчонки – те самые, в знакомых комбинезонах – белом и цвета металлик. Они сидели в столовой недалеко от нас, и я видела, как хищно они поглядывали на моего Сережу. И я осталась одна на весь длинный без Сережи день. Записалась в сауну, побродила по опустевшему холлу и решила выпить чашечку кофе.

«Чегет не любит «чайников», это верно, – думала я, сидя в одиночестве за своим столиком и сбоку разглядывая витые рога, приделанные к каминной трубе. – Но разве могу я в самом деле рассчитывать, что он всю жизнь проведет со мной? Он все равно скоро меня покинет, и тогда я останусь одна…»

– А вы почему не катаетесь? – вдруг услышала я чей-то негромкий голос, вторгшийся в мои печальные размышления.

– Устала, – честно ответила я, поднимая глаза. Передо мной стоял Михаил в полном спортивном облачении – довольно истертом горнолыжном комбинезоне, шапочке и перчатках. Только лыж при нем не было – они хранились в подвале, в сушилке.

– Не возражаете, если я присяду?

Он принес себе кофе с коньяком, а потом, решив, что рюмочка-другая с утра не повредит и мне, раз я не катаюсь, принес еще кофе, коньяка и орешков, и я подумала, что он собирается начать мне изливать душу. Но начал Михаил по-другому:

– Вы на Чегете катаетесь?

– Ну да. – Я удивилась этому вопросу. Большинство мужчин слабо интересовала моя персона. Как правило, они заводили со мной разговор, чтобы рассказать о себе.

– А я на Эльбрусе. Там легче и приятнее.

– Вот это да!

Теперь я удивилась по-настоящему. По моим наблюдениям, все, кто хоть когда-нибудь проползал Чегет сверху вниз на лыжах ли, на пятой ли точке, потом с гордостью рассказывали окружающим, какие они крутые горнолыжники. А тут что я слышу: Чегет не по силам!

– Я тоже не люблю и боюсь этой горы, – ответила я. – Она для меня слишком крута и сурова. Но мне не хочется портить удовольствие Сереже, а ему там нравится.

– Этому молодому человеку?

– Да.

Михаил помолчал, потом залпом, будто для храбрости, выпил свой коньяк.

– А вы не хотите завтра покататься со мной на Эльбрусе? Там гораздо мягче спуски, и от станции «Мир» вниз идут такие ровные и гладкие снежные поля, что кататься на них одно удовольствие. Вам там понравится, вот увидите!

Я помолчала, потом спросила:

– А как же Сережа?

– Поверьте мне, – голос Михаила звучал печально, – ему гораздо больше понравится кататься с девушками своего возраста.

Я покраснела.

– Я был женат, – также грустно продолжал Михаил, глядя не на меня, а в свою рюмку, – на прелестной девушке, моложе меня на восемнадцать лет. Причем она говорила, что очень меня любит. И мы действительно прожили чудесных пять лет. А потом приехали сюда, и ее увел от меня красавец в модном комбинезоне, ас катания.

– Его звали Вадим? – отчего-то спросила я.

– Не имеет значения, да я и не спрашивал, как его звали, – ответил Михаил. – Эта гора, Чегет, не любит таких людей, как я. Эта гора для нахальных молодых смельчаков, а вы, уж извините, я вижу, тоже не из такой породы.

Я хотела ответить ему что-нибудь резкое, но потом, внезапно посмотрев ему в глаза, поняла, что он, наверное, прав. И в глазах у него стояла такая застывшая боль, что я, сама не зная почему, спросила:

– А дети у вас есть?

– Дочка, – ответил он. – Но бывшая жена и ее новый муж не очень часто позволяют мне с ней видеться.

– Я поеду с вами на Эльбрус, – решительно сказала я. – Такие, как мы, должны помогать друг другу.

Он посмотрел на меня не сказать чтобы с удивлением, а с какой-то мудростью во взгляде, напоминающей мудрость старых животных. Хотя он был еще далеко не стар, я, в сравнении с ним, ощутила себя вдруг сильной и молодой.

Сауна и несколько часов в постели пошли мне на пользу, и, когда на следующий день я объявила Сереже, что еду с Михаилом на Эльбрус, он не расстроился.

– Ну а я тогда покатаюсь с Наташей и Леной. Ты не возражаешь?

– Лена – это та, что в комбинезоне цвета металлик?

– Откуда ты знаешь?

– У меня особый дар угадывать имена. – Я усмехнулась собственной памяти.

Ведь тогда, через два месяца после возвращения с Чегета, я все-таки позвонила Вадиму. Сам он хранил полное молчание. Позвонить ему меня вынудили обстоятельства: выяснилось, что тошнота моя была связана вовсе не с разреженным воздухом, а с другой, физиологической, причиной.

– Знаешь, – сказал он мне, – это очень некстати. Я собираюсь жениться на одной из тех девушек, с которыми мы познакомились тогда, на Чегете. Я думаю, лучше прямо сказать тебе об этом.

Он произнес это, а я еще слышала совсем другие слова. Уверенным и мягким шепотком он уговаривал меня, чтобы я ничего не боялась! Он говорил, что мы сразу поженимся, если что-нибудь будет!

– Ты собираешься жениться на девушке, что была в голубом комбинезоне? – зачем-то спросила я. Вообще-то мне было на нее абсолютно плевать.

– Ты что, подглядываешь за нами? – зло спросил Вадим. – Ты не ошиблась, она была в голубом. Но если ты попробуешь…

– Не бойся, – сказала я и повесила трубку. Больше я не видела Вадима. И он меня не видел. И жизнь, которую я прожила без него, принадлежала только мне, и я в ней была по-своему счастлива. Если бы не нынешняя поездка, я даже не вспомнила бы, что с этим человеком было связано столько трудностей, слез и переживаний. Но, в конце концов, то, что я сейчас приехала сюда с Сережей, свидетельствовало только о том, что я с честью вышла из них.

Михаил уезжал раньше нас на три дня. Оставшееся до его отъезда время я проводила с ним на Эльбрусе. Кататься там оказалось для меня действительно и легче, и приятнее. Казалось, лыжи поворачивали на снежной равнине без всяких усилий с моей стороны, а бугристый выкат к подъемнику не шел ни в какое сравнение с чегетской «трубой». Я даже начала уважать сама себя, тем более что Михаил ни-сколько не кичился своим умением кататься, а просто не развивал большой скорости, стараясь держаться рядом. Мы свободно выписывали синусоиды на снегу, то расходясь, то снова сближаясь, и я наконец поняла всю прелесть катания на больших настоящих горах, а не на подмосковных заячьих горках. Ему не приходило в голову сказать мне: «Посиди в кафе, пока я не накатаюсь». Хотя катался он намного лучше меня. Когда я уставала, мы вместе спускались к подножию, заходили в какое-нибудь кафе. Впрочем, в конце концов мы облюбовали одно тихое и уютное место, пили там глинтвейн и ели плов – необыкновенно вкусный, приготовленный тут же в огромном котле, с барбарисом и чесноком целыми головками. Мы разговаривали: о том о сем, даже о политике, но никогда о прошлом. Я не упоминала о своем знакомстве с Вадимом, он не рассказывал о своей жене. Но наступил последний день перед его отъездом. Как печальны расставания! Как много переживаний с ними связано! За несколько дней я почувствовала, что этот человек стал мне во многом близок, и расстаться с ним с улыбкой, как в тысячах подобных случаев, как в песнях Визбора, мне было бы трудно. Я решила вообще не ехать с ним в последний день на Эльбрус. Да и Сережа стал на меня коситься. Его подружки не отставали от него, но утром он вдруг объявил, что хотел бы сегодня кататься вместе со мной.

– Прекрасно! – сказала я ему. – Съездим на Чегет.

Тут к завтраку спустился Михаил.

– Доброе утро! На Эльбрусе сегодня должно быть изумительное катание! – громко сказал он всем присутствующим, в том числе мне, Сереже и девушкам, которые заняли стратегическое место поближе к нам, поменяв свой столик.

Я промолчала, а Сережа сказал запальчиво с набитым омлетом ртом:

– Что это вы все на Эльбрусе да на Эльбрусе! А на Чегете покататься слабо?!

– Почему слабо? – Михаил спокойно стал намазывать хлеб маслом. – Я катался и там, и там, но на Чегете сложнее. У меня временами побаливает спина, а хочется получить максимум удовольствия. Не все любят бугристые склоны. – И эта его бескорыстная мысль, выраженная так просто и ясно, сразила меня. Конечно, он прав! Тысячу раз прав! Зачем мне тягаться с теми, кто заведомо превосходит меня возможностями? Ну, не умею я порхать по этим буграм, как другие, ну нет у меня ни сил, ни практики – так что же теперь, гнобить мне себя за это до конца жизни? Какая я дурочка была, что переживала так из-за этого неумения, когда каталась здесь с Вадимом! И какой молодец этот Миша, что прямо говорит о том, что есть на самом деле, и не хочет казаться другим – крутым – горнолыжником. Он такой, какой есть.

Девушки помахали Сереже рукой:

– Ты идешь?

Он посмотрел на меня нерешительно.

– Мы ведь хотели кататься сегодня вместе?

Михаил под столом мягко взял меня за руку.

– Не надо ему мешать! – чуть слышно одними губами прошептал он. Я решительно выдернула руку и посмотрела на него так, что он стушевался, быстро допил свой чай и ушел. И Сережа тоже ушел, посмотрев на меня просяще:

– Ну, пока ты собираешься, я спущусь разочек с девчонками?

Я смогла только неопределенно пожать плечами. Он просиял:

– Тогда увидимся в «Ае»!

Опять этот «Ай»! Эти его сплошные прозрачные окна, эти его сугробы и скамейки полукругом, на которых назначались свидания и демонстрировались фигуры. Эти альпинисты и барды, поющие голосами, хриплыми от чрезмерного количества водки и коньяка. Но я все-таки поднялась к нему. На сей раз общество горнолыжников сосредоточилось вокруг нового пришельца с гитарой – полноватого человека с томным лицом и без горнолыжного снаряжения.

– Спой нам «Кукушечку»! – окружили его девушки за тридцать, как раз из того поколения, которое было юным в пору моего пребывания здесь с Вадимом.

Бард долго ломался, отнекивался, говорил, что он не спал и пел в концертном зале всю ночь напролет, но наконец, поддавшись уговорам, затянул таким же томным голосом: «Ты скажи, кукушечка, сколько мне осталось…»

Я смотрела сбоку на мешки под его набрякшими веками, на раздвоенный кончик носа, с которого то и дело вниз на гитару стекали капли – бард был к тому же простужен, – и думала, что при такой жизни ничего нет удивительного в том, что хочется правильно распорядиться оставшимися годами. Я прислонила свои сложенные лыжи к специальной круглой стойке и поискала глазами место, куда бы присесть. Присесть мне нужно было надолго, как всегда, я в этом просто не сомневалась, поэтому выбрала место у края стола, у окна, подальше от входа. Народу по причине сравнительно раннего часа в «Ае» было еще немного, и сидевший с другого края бородатый человек в толстом свитере и горнолыжных ботинках последней, самой крутой, модели неопределенно махнул рукой в противоположную сторону, где сиял ледяной шапкой Донгуз-Арун, и неопределенно сказал мне:

– Горы зовут!

Он тоже был из тех, кто оставляет в Туле своих жен с детьми и самоварами.

– Скажите, а где ваша семья? – с места в карьер поинтересовалась я. Мне не нравились эти романтики с лыжами и гитарами, перекладывающие все заботы на плечи жен.

– Да слабаки, – махнул он рукой. – Болеют часто!

– Может, вместо того чтобы любоваться ледниками с девушками, взять за правило делать с детьми ежедневную зарядку в собственной квартире? – спросила я ехидно.

Бородач, обидевшись, отодвинулся, а потом и вовсе пересел за другой стол.

«Да ну и пусть!» – решила я и стала расстегивать куртку. Но одиночество мое за столом оказалось недолгим. Буквально через несколько секунд в «Ай» ворвалась четверка наших бывших попутчиков. Они поставили свои сноуборды к стойке и сразу заказали коньяк. Меня они не узнали. Да это было легко объяснить. Зато время, которое, судя по всему, они провели в бесконечном кутеже, наконец оторвавшись от дома, можно забыть, как выглядела не только я, но и члены их семейства. Длинная «Кукушечка» с многократными повторениями припева наконец окончилась. Девушки-слушательницы, все как на подбор крепкие, курносые, сильные, с загорелыми лицами, дружно захлопали и стали просить спеть еще. Бард потребовал коньяку для смягчения горла и попутно, пока выпивку не принесли, читал японские трехстишия собственного изготовления:

Теплой циновкой, жена,

Ноги скорей мне укрой.

И уходи…

Следующее звучало так:

В глиняной вазе простой

Ты мне воды принесла.

Что мне с нее?

И последнее показалось мне наиболее остроумным:

Выглянул утром в окно,

Сакуру в нем увидал…

Скоро к врачу.

Девушки же визжали от восторга. Они держались за бока, якобы от хохота, смеялись во все горло, кричали: «Браво!», будто эти трехстишия были верхом всего того гениального, что может выразить поэзия. А мне было невыразимо тоскливо, я подняла взгляд выше их смеющихся голов и увидела над всеми парящий в небе двухголовый Эльбрус. Он будто плыл в вышине, и не только подножие его, но даже и середину от «Ая» нельзя было увидеть – она скрывалась в снегу и в прилегающих к этой махине горах. И только две его вечно сверкающие шапки спокойно и иронично смотрели со своей высоты и на плоский блин «Ая», и на очереди к подъемнику, и на барда, и на девушек, и на бородача, которого звали горы. И только ледовый Донгуз-Арун был равен по древней мощи своих скал Эльбрусу, хотя чуть и уступал ему по высоте.

«И зачем мне вообще надо было лезть в эти горы? – подумала я. – Каталась бы себе в Волене без проблем, так нет, сиди теперь опять здесь! Получай вместо положительных эмоций переживания». И вопреки всякой логике я отставила в сторону чай с лимоном, взяла свои лыжи и потащилась на подъемнике опять на самый вверх.

Страшно мне не было. Все-таки кое-какой опыт я приобрела.

«Устану – остановлюсь! Сама себе хозяйка!» Я пристегнула лыжи и покатилась к той самой узкой прощелине, ниже которой уже ничего не было видно. Но страшно мне не было. Я уже знала – надо преодолеть страх, ринуться вниз, и тогда перед тобой откроется панорама всего спуска, ты сможешь развернуться на свободном участке, остановиться, отдышаться и потом уже покатиться в свободном полете к «Аю», сказала я себе, проверила крепления и покатилась вниз к «Аю», выбирая бугры поменьше в необъятной массе снега.

Почему никто не ровняет склоны на Чегете? Я думаю, потому, что тогда здесь неинтересно будет кататься всем этим асам, ныряющим с бугра на бугор, точно дельфины. А может быть, здесь просто нет подходящей техники – из-за сложных условий траки застревают в снегу, не в силах преодолеть эти смерзшиеся снежные горбы. Вот выдалась сравнительно ровная площадка. Ноги мои, натренированные на Эльбрусе, отпустили лыжи сами собой. Я помчалась, подставляя лицо солнцу и ветру, вниз. Дальше попался замерзший участок. Лед был только немножко присыпан снежком. Мне бы пронестись этот участок вразгон и остановиться уже перед буграми, в снегу, но я испугалась. Я попыталась закантоваться – как бы не так! Мои лыжи среднего класса, предназначенные для легких прогулок, лишь чиркнули по жесткому льду. Ноги у меня разъехались, я упала на спину и полетела вниз. Не помню, как меня развернуло, как я очутилась вниз головой. Потом меня вдруг подбросило на бугре и перевернуло через голову. Короче, я совершила кульбит. Остановилась я в этом беспорядочном полете почти в той же яме, где и много лет назад, практически на выкате, у «Ая», замерла, не в силах пошевелиться. Потом я обнаружила, что не утратила способности соображать.

«Сломала я себе шею или нет?» Я не могла открыть глаза из-за того, что все лицо у меня было покрыто снегом. И вдруг чей-то вопль, больше похожий на крик бьющегося в западне детеныша, пронзил мое сознание.

– Ма-ма! Мамочка! Очнись! Ты жива? – Чьи-то сильные руки выхватили меня из снега.

Я подняла вверх руку в знак того, что нахожусь в сознании, и медленно разлепила глаза. Испуганное лицо Сережи, моего сына, в безмолвном молении о спасении моей жизни склонилось надо мной.

– Все в порядке, Сережа! – Во рту у меня тоже был снег, и я его стала выплевывать. Зубы, к счастью, все были на месте.

– Мамочка!

Впечатление было такое, что снег просто поселился внутри меня. Он забился и в рукава куртки, и за воротник, проник внутрь комбинезона и ужасно холодил тело. Меня стало трясти. Человек пять или шесть подъехали к нам сверху.

– Ну, мам, ты даешь! – Сережа осторожно вытряхивал мне снег из-за шиворота. – Я видел, как ты мчалась! Совсем сумасшедшая! Это же надо было набрать такую скорость!

– Осторожнее! Пропустите меня! – послышался издалека еще чей-то крик. Я подняла голову и увидела Михаила. Он несся ко мне с высоты. Резко затормозив, сбросил лыжи и подбежал. Люди расступились, думая, что он мой товарищ или родственник.

– Подожди, нельзя ее трогать! – это Михаил говорил уже Сереже. Он умелыми движениями согнул и разогнул мои ноги и руки, проверил, нет ли переломов, потом позволил меня поднять и посадить. – Что у тебя болит?

Люди, увидев, что я в надежных руках, начали разъезжаться.

– Голова и шея, – ответила я честно, и тогда Михаил уверенными и точными движениями ощупал мою голову и осторожно попробовал повернуть шею. Еще никто и никогда не проявлял ко мне столько внимания.

– Похоже на растяжение связок! – констатировал он.

– Откуда вы знаете? – вмешался Сережа.

– Я одно время работал здесь спасателем, – просто ответил Михаил.

– Спасателем? – Сережа смотрел на него недоверчиво.

– Ну да. – Михаил что-то обдумывал. – Послушай, Сережа! Твою маму, – при слове «мама» он как-то по-доброму посмотрел на меня, – лучше всего спустить вниз в люльке.

– Зачем это в люльке! Я спущусь на подъемнике! Тем более один раз так уже спускалась! – Я не хотела, чтобы из-за меня у людей было столько хлопот.

– Нет! – Обычно тихий голос Михаила вдруг изменился, и хотя по-прежнему оставался спокойным, но тон его, полный уверенности и решительности, не оставлял сомнений ни у кого. – Так безопаснее, если вдруг окажется, что все-таки вывихнуты позвонки. И надо ехать в Тырныауз в больницу, сделать рентген. Если что-то не так, врачи наложат на шею гипсовый воротник.

– Я поеду с мамой! – решительно заявил Сережа.

То ли от травмы, то ли от того, что теперь я оказалась хотя бы временно в их уверенных руках, меня разморило. Я снова легла на снег.

– Вот что, Сережа! Давай осторожно перенесем твою маму в «Ай», и я поеду к спасателям за люлькой, – распорядился Михаил.

Они с Сережей и еще какие-то люди подняли меня, положили на чьи-то куртки и осторожно спустили к кафе. А я еще успела увидеть, как неожиданно красиво и быстро Михаил мчится вниз по буграм. И было видно, что делает он это не для того, чтобы произвести эффект, а стремится лишь к одному – как можно быстрее прийти на помощь.

Я захотела полежать на скамейке снаружи, на солнце. Сережа и его девушки остались со мной. Жизнь вокруг «Ая» продолжалась своим чередом. Кто-то играл на гитаре, и пели «Кукушечку» и «Солнышко лесное», а от меня куда-то улетучивался, исчезал в небытие страшный и теперь уже немного смешной образ Вадима. Я надеялась, что он уходит от меня навсегда.

Потом меня все-таки спустили вниз в люльке. Сделали обезболивающее, вызвали «Скорую помощь» и отправили в районный центр, в больницу. Машину заносило на поворотах, и, несмотря на укол, у меня все-таки ужасно болели спина и шея. Рядом со мной сидели Сережа и Михаил, и оба держали меня за руки.

– А когда ты понял, что Сережа мой сын? – вдруг спросила я его. Сережа заговорщицки улыбнулся, подмигнул Михаилу. – Когда Сережа закричал «мама»?

– Нет, раньше. Я не знал, как познакомиться с тобой поближе, и наблюдал за вами. Когда Сережа разговаривал с девушками, у тебя на лице появлялось не выражение безумной ревности, какое бывает на лицах соперниц, а обреченная и вместе с тем терпеливая мука волчицы-матери, впервые отпустившей своего детеныша одного в лес. И я тогда понял, что он твой сын, хотя ты и выглядишь так, что подумать об этом трудно. И, кстати, я очень обрадовался этому наблюдению.

– Я родила его в семнадцать лет. После первого курса института, – с гордостью сказала я. – И должна заметить, что он вырос настоящим мужчиной. Большим и сильным. Мы с ним, как товарищи, на равных.

– Возьмете меня в компанию? – тихо спросил Михаил.

Я протянула ему руку. Мне хотелось дать ему понять, что я вполне оценила его силу и скромность.

– Не знаю, как Сережа… – Я не хотела показать, что решение принимаю единолично.

И тогда Сережа привстал и протянул Михаилу руку.

Ноябрь 2004 года

С легким дымом!

В семь часов вечера, того самого – единственного в году, так ожидаемого в детстве, так любимого в юности и полного мягкого созерцательного уюта в зрелом возрасте, вечера, когда дикторы радио и телевидения каждый час объявляют, где, в какой далекой стороне, уже плеснуло фонтаном шампанское и зазвенели бокалы по случаю наступления полночи, а какой-нибудь из общенациональных каналов обязательно показывает «Иронию судьбы…», двадцативосьмилетняя, стройная, симпатичная, незамужняя Рита Гончарова, сладко потягиваясь, вышла из спальни в кухню. С удовольствием тяпнула чашечку кофе, затянулась сигаретой и прошлась по своей новой квартире, пожмуриваясь от удовольствия.

«Как все-таки повезло, что родители сделали мне такой роскошный подарок! – с благодарностью думала она, прохаживаясь босиком по теплому гладкому паркету. – Были бы стены, а обстановку уж сама прикуплю!» Рита любовно поглаживала выкрашенные по нынешней моде однотонной шероховатой краской стены двух комнат и коридора. А кухня… Какая это была роскошная кухня! Тринадцать квадратных метров с эркером и видом на Москву-реку с четырнадцатого этажа! Пусть район пока и был отдаленным, но море вечерних огней в окнах и искрящийся иней на ветках деревьев близлежащего леса, слепящий глаза в солнечные дни, искупали эту удаленность. Владелицей квартиры Рита была пока еще только два месяца. За это время с помощью рабочих она смогла положить паркет, покрасить стены и отделать кухню. Сейчас там красовался новенький, с иголочки, модный гарнитур в желто-сиреневых тонах. Еловые ветки, украшенные парой серебристых шаров, стояли в центре стола, неслышно работал холодильник, загруженный купленной накануне в складчину с подружками снедью, сияла металлическим блеском новехонькая плита. И хотя в спальне у Риты стояла лишь складная походная кровать, взятая напрокат у знакомых, а гостиную украшал только телевизор, временно перевезенный от родителей, Рита была совершенно довольна.

«Ничего, скоро на работе зарплатку прибавят, журнальный столик куплю и займусь наконец ванной! – Она поймала пепел от сигареты в керамическую пепельницу, подаренную ей еще одноклассниками, так как серьезно курить она начала с десятого класса. – Для полного счастья еще бы бросить курить! И больше ничего не нужно!»

Глядя в маленькое зеркало пудреницы, она расчесала свои мягкие каштановые волосы и, бросив взгляд на часы, начала одеваться.

«Скоро девчонки придут, а у меня еще конь не валялся! Надо начать, пожалуй, с заливной рыбы», – решила она и, натянув джинсы и свитер, так как в новом, мало обжитом еще доме было все-таки прохладно, принялась за работу. Когда она укладывала кусочки вареного судака и звездочки морковки в прозрачную, накануне купленную самой себе в подарок французскую формочку, раздался звонок в дверь.

«Ой, уже девчонки пришли!» – обрадовалась Рита и кинулась открывать. Она даже забыла посмотреть в дверной глазок.

– С но-во-сель-ем! – оглушил ее приветственный возглас, и прямо в лицо влез огромный, роскошный букет. Из-под букета высовывались женская дубленка, края куртки и две пары ног – одни стройные в модных сапожках, другие так себе, кривоватые, в джинсах и мужских ботинках. После секундного замешательства Рита спросила:

– Вам кого?

Букет пополз вниз, и за ним Рита увидела сияющие, счастливые до невозможности, огромные глаза молоденькой девчонки и веселое, курносое, такое же счастливое лицо вихрастого парня. Обоим было лет по восемнадцать.

– Шевелевы здесь живут? – спросила на всякий случай девчушка, хотя она первая догадалась, что они со спутником ошиблись.

– Нет…

– А где? – вмешался парень.

– Не знаю! – Рита равнодушно пожала плечами. – Наверное, на другом этаже.

Тут парень с девушкой переглянулись, вдруг заразительно и громогласно захохотали, так забавно им, видимо, показалось, что они ошиблись квартирой. Обнимаясь и что-то шепча на ухо друг другу, они кинулись к лестнице, донося до Риты свой запоздалый возглас:

– Извините, пожалуйста!

Рита вздохнула, еще раз пожала плечами и закрыла дверь. «Молодость, глупость!» – сказала она себе, но почему-то счастливые глаза девчушки еще пару минут не выходили из ее головы. Когда бульон для заливного был вскипячен, отфильтрован и залит в формочку, снова раздался звонок в дверь.

«Ну, теперь уж точно девчонки! Добрались, несмотря на жуткие пробки!» – решила Рита и, перед тем как идти открывать дверь, кинула, любуясь, одобрительный взгляд на свое творение, поставила формочку с рыбой в холодильник – застывать – и побежала к двери.

Да, это были подруги. Полные радостного предчувствия праздника, с цветами, шампанским и тортом, они ввалились в квартиру и завизжали, захлопали в ладоши от искреннего восторга при виде ее необжитых еще квадратных метров.

– Счастливая ты, Ритка, прямо белая зависть берет! – сошлись все во мнении и, скинув верхнюю одежду прямо на походную кровать, напомадились, причесались и принялись готовить праздничный стол.

Через час приятных совместных усилий все было готово. Шампанское, водка, вино и коньяк возвышающимися пирамидками украшали центр стола. Подобранные по размеру одинаковой формы бокалы, как и полагается в хороших домах, по росту стояли справа от тарелок. На фигурных салфетках покоились готовые к действию начищенные столовые приборы.

«Девчонки, только не наедаться! Бережем фигуру!» – прозвучал лозунг всех троих. Тем не менее закуски были расставлены на столе, новогодняя индейка в специальном пакете для запекания стояла приготовленная на новой плите, чтобы по первому требованию быть засунутой внутрь. Заливная рыба доходила в холодильнике до нужной кондиции. Но все-таки без салата оливье Новый год был не в праздник. Салат Рита водрузила на почетное место. Он возвышался в стеклянной салатнице горой Эверест, и посыпанный сверху зеленый горошек так и просился быть схваченным чьей-то ловкой рукой. У подруг уже вовсю текли слюнки. Первой оказалась наманикюренная ручка Татьяны, одной из Ритиных школьных подруг. Таня работала парикмахером в престижном салоне и поэтому по части красоты служила подругам примером. Ноготки ее были покрыты лаком самых модных оттенков, головка аккуратно подстрижена, а уж макияж всегда был выше всяких похвал. Ездила Таня на старой «восьмерке», и мечтой последних двух лет ее жизни было обновить машину. Вот маленькими пальчиками она подхватила скатившуюся мимо горошину и, одобрительно почмокав, сказала:

– Хватит, больше нет сил терпеть! Садитесь, девчонки! С наступающим вас!

Рита подвинула стулья поближе к столу, а Лялька, третья подруга, подошла к окну, чтобы перед новогодней трапезой кинуть последний взгляд на стоянку машин. Утром Таня обещала отвезти Ляльку к ее родителям, где она оставила встречать Новый год своего пятилетнего сына. С мужем Лялька рассталась через год после рождения ребенка, а Таня то встречалась, то расставалась со своим другом, так что было непонятно, в какой стадии теперь находятся их отношения.

– Твой-то сейчас где? – мимоходом спросила ее Рита в процессе приготовления салата.

– У жены, где ж еще?! Прилежный папочка устраивает Новый год дорогим детишкам! – сказала Таня таким легким голосом, что Рита не отважилась расспрашивать ее дальше. К чему человеку портить настроение в такой праздник?

– С наступающим! – Девушки дружно соединили бокалы.

– Ну все, два килограмма плюс! – через полчаса, сыто отвалившись от стола и приложив салфетку к губам, заявила Рита.

– Хорошо сидим! Аж петь хочется! – разулыбалась Татьяна.

– Конечно, хорошо! И приятно сознавать, что мы чего-то стоим! Что мы многое в жизни умеем, что мы все еще молоды и красивы!

Они выпили еще, посмотрели друг на друга с любовью, помолчали.

– А все-таки, Ритка, к такой квартире тебе бы надо настоящего мужика! – вдруг ни с того ни с сего заявила осоловевшая больше от еды, чем от выпитого, Лялька.

– Ну да! Еще этого не хватало! – Отмахнувшись, Рита налила себе и подругам коньячку, затянулась сигаретой. – Зачем он мне нужен? Мне и без мужика неплохо!

– Не скажи! – вдруг неожиданно поддержала Ляльку Татьяна. – Хороший мужик никогда лишним не бывает!

– Да где его, хорошего, взять? – удивилась Рита. – Достаточно вон на вас поглядеть, чтобы не оставалось у думающего человека никаких иллюзий на этот счет!

– Это каких же иллюзий? Ну-ка просвети! – Лялька подперла голову рукой и приготовилась слушать.

– Ты что, забыла, как жаловалась на свекра со свекровью? Как рассказывала, что, когда ты была беременной, а весу в тебе, пичужке, было всего-то сорок килограммов, и все время смертельно хотела спать, свекровь твоя, которая сама весила килограммов сто, внушала и свекру твоему, и мужу, что невестка у нее ленивая, делать абсолютно ничего не хочет и не умеет! И твое малокровие объясняла не чем иным, как ленью! И что муж твой, который клялся тебе в любви и верности на всю жизнь, не мог даже в этот период постирать собственные носки и во всем слушался мамочку! Ты забыла?

– Ну, исключение иногда даже подтверждает правило! – махнула рукой в ответ Лялька. – Я же не говорю, что мой муж был идеалом! Мне просто не повезло!

– А где идеал? У Татьяны? – Рита распалилась от Лялькиных слов еще больше. Она часто вела сама с собой подобные споры. Все кругом, так или иначе, напоминали ей, что в ее возрасте пора бы уж подумать и о замужестве, только сердце ее почему-то оставалось холодным.

– Ну! – с некоторой гордостью даже взглянула на девчонок Татьяна. – Мой-то мужчинка все-таки чего-то стоит! Ведь, по крайней мере, как минимум две женщины готовы перегрызть из-за него глотки – я и его законная супруга. А может, у него есть еще и третья? При его-то любвеобильности ни за что поручиться нельзя.

– Ну и зачем он тебе такой любвеобильный нужен? Оставь ты его жене! Пусть она с его любвеобильностью всю жизнь мучается!

– Жалко почему-то оставить! – сказала Татьяна и тоже залпом выпила рюмочку коньяку.

– Вот посмотрите, девочки, телевизор! – с глубоким убеждением повела подруг в другую комнату Рита. – Средство информации не даст мне соврать. Вы только посмотрите внимательнее и прислушайтесь! Что говорит этот герой женщине, которая ему вроде бы нравится?!

– И что он говорит? – Девчонки замерли.

Телевизионный Женя Лукашин из «Иронии судьбы…» вот уже двадцатый год подряд сидел за столом и ковырял вилкой в тарелке.

– Ну и гадость эта ваша заливная рыба! – с отвращением сказал он.

– Слышали? Ну, слышали? – указала на экран Рита. – Вот это все, что может сказать женщине среднестатистический мужчина. Сколько мне ни попадалось мужчин, у меня с ними не было ну совершенно ничего общего! Так и зачем они мне тогда нужны?

Подруги удрученно вздохнули и снова отправились на кухню. Стрелки часов незаметно приближались к двенадцати. Новый год победно шествовал по стране. Рита приготовилась открывать шампанское, как неожиданно раздался звонок в дверь. Девчонки переглянулись.

– Опять ищут каких-нибудь Шевелевых, – сказала хозяйка и отправилась открывать. Подруги услышали, как щелкнул замок, а потом в коридоре вдруг возникла какая-то странная пауза. Девушки встали и, не сговариваясь, фронтом пошли к входной двери, готовые оказать любую помощь.

Но помощь оказывать не пришлось. В проеме двери довольно робко стояли три молодых мужика, несмотря на холод в подъезде, без пальто, но в хороших костюмах и в состоянии, что называется, сильно наклюкавшись. Один из них, сняв с шеи модный шелковый галстук, вытирал им лоб, другой выворачивал наизнанку карманы пиджака и брюк, будто что-то там искал, а третий, с сигаретой в руке, просто привалился к косяку, будучи не в силах стоять вертикально.

– Вы, случайно, не из бани? – хором спросили девчонки.

– Н-нет, – не поняв намека, помахал рукой тот, что был с сигаретой.

– А откуда? – на всякий случай поинтересовалась Рита.

– Оттуда! – Дымящаяся сигарета уперлась, как указатель, в соседнюю дверь.

Девчонки молчали.

– Мы покурить вышли, – сказал тот, что вытирал галстуком лоб. – А вот этот тип, – он показал пальцем на своего приятеля, шарящего в кармане, – ключи от квартиры не взял. А дверь и захлопнулась.

– Не взял! – с горестно-пьяненькой улыбочкой на лице подтвердил его приятель. – Вот честное слово, не взял! – И он вывернул последний, нагрудный, карман пиджака. – Замок новый, я к нему еще не привык! Захлопнулся сразу и намертво!

– Ну и что же вы хотите? – недоуменно спросила Рита.

– Нет ли у вас топорика? – жалобно попросил тот, что с галстуком. – Мне надо срочно открыть дверь! Понимаете, меня ждет жена… – Он немножко подумал и, будто вспомнив еще что-то, доверительно добавил: – И любовница! А я вот застрял здесь и идти никуда не могу. Без дубленки. Потому что жена подумает, что я оставил ее у любовницы, а любовница – у жены! И будет скандал!

– Вот вам, пожалуйста, еще один безответственный экземпляр! – презрительно скривила губы Татьяна. – У него и жена, и любовница, а он всего лишь застрял у приятеля! Знаем мы таких! Насмотрелись!

– Не ругайтесь на нас! Нам и так очень плохо! – жалостливо сказал тот, что выворачивал карманы.

– А вам отчего плохо? – уже с некоторым интересом спросила его Рита. – Вас-то ведь не ждут ни жена, ни любовница. Или у вас у всех каждой твари по паре?

– Меня мама ждет! А это похуже, чем жена и целая сотня любовниц. Мама велела мне приехать к ней встречать Новый год к половине десятого, а сейчас без пяти двенадцать! Она наверняка уже думает, что я попал под машину! – Ритин сосед сокрушенно закивал головой.

– Без пяти двенадцать! Новый год же пропустим! – взвизгнули девчонки. – Парни, открывайте шампанское!

Тот, что был с сигаретой в руке, распрямившись, первым прошел на кухню и взял бутылку. Пробка не вылетела из нее, как это часто бывает в таких случаях, залив полстола и потолок, а с легким хлопком осталась в его крепкой руке. Шампанское было аккуратно разлито в бокалы, и даже в остатки салата не попало ни капли.

– С Новым годом, девушки!

– С Новым годом!

– Ну и что же вы теперь намерены делать? – спросила Рита неожиданных гостей, после того как они довольно застенчиво отпили шампанское и поклевали колбаски.

– Топорик необходим. Чем больше он будет по размеру, тем лучше. – Тот, что курил и не расставался с сигаретой, взял инициативу в свои руки. – Мы этим топориком попробуем дверь отжать. Ну, в крайнем случае порубаем ее маленечко!

– Не надо из новой двери делать старуху-процентщицу! – испугались девчонки. – Лучше уж посидите тогда вместе с нами, пока кто-нибудь не привезет вам запасные ключи!

– Ключи может привезти только мама! А она в такой гололед не выходит из дома! И я ничем не могу ей помочь! – снова загоревал тот, что так и остался сидеть с вывернутыми карманами.

– Да отвезем мы вас к вашей маме! – вдруг неожиданно для себя сказала Лялька. – В машине-то не замерзнете без дубленки?!

– А меня отвезите к жене! Я так соскучился! – жалобно попросился и мужчина с шелковым галстуком.

– А может, сначала к любовнице? По ней ведь тоже соскучились, наверное? – уточнила Татьяна.

– Вот даже не знаю, к кому лучше вначале! – задумался серьезно мужчина. – Я соскучился и по той, и по другой! Это неразрешимая дилемма моей жизни…

– Ну, поедем тогда сначала к той, к кому по дороге! – быстро решила дилемму Татьяна.

– Эй, друзья, а как же я?! – удивился беспрестанно курящий. – У меня ведь нет ни жены, ни любовницы, ни беспокойной мамы! Кроме того, мое пальто тоже осталось закрытым в квартире! Куда мне деваться?

– Придется вам подождать, пока ваш друг не привезет от своей мамы запасные ключи, – предложила Лялька. – Вы у нас будете ценным гостем – ведь у вас, как вы говорите, никого нет!

– И где же мне ждать?

– У Риты! Она вас не выгонит! – дружно показали на хозяйку девчонки и пошли одеваться. – Рита, не теряйся!

В прощальных поцелуях подруг Рита почувствовала скрытый намек, побуждение к действию.

«Ничего мне не надо! И только жаль, что из-за этих непрошеных гостей мы с девчонками не посидели как следует!» – подумала она и вернулась в кухню. Там за столом по-прежнему индифферентно курил оставшийся гость.

– Уехали? – поинтересовался он.

– Уехали, – сказала Рита и села напротив.

Кухня как-то сразу опустела, и почему-то стало казаться, что все хорошее в жизни уже закончилось. Рите стало грустно. Мужчина молчал. Разговаривать им было не о чем, она тоже закурила. Гость, казалось, о чем-то задумался.

«Кто его знает, что у него на уме? – подумала Рита. – Может, вдруг кинется на меня, что тогда делать?»

А мужчина вдруг действительно немного встрепенулся, но не кинулся на Риту, а несколько застенчиво сказал:

– А у вас нечего больше поесть? – Он потушил свою бесконечную сигарету в Ритиной пепельнице. – Мы ведь там, у себя, поесть практически не успели… Только выпили… А у вас, согласитесь, почти все было уже съедено…

«Да, голодный мужчина кидается не на женщину, а на еду!» – подумала Рита и посмотрела на стол, а потом на кухонную плиту. Индейку из-за всех событий так и не успели засунуть в духовку, а на тарелочках с закуской действительно оставались только зеленые веточки травки.

– В холодильнике есть заливная рыба! – вспомнила она, достала со старанием приготовленное блюдо и поставила перед ним. Мужчина с некоторым сомнением посмотрел на желе, в котором застыли кусочки морковки и рыбы, но все же взялся за вилку.

– А можно под эту рыбу выпить водки? – спросил он, осторожно попробовав кусочек. – Без водки как-то не идет…

– Наливайте.

Он выпил рюмку и с жадностью начал есть. Через какое– то время он оторвался от формочки. Она подумала, что он хотя бы скажет «спасибо».

– Нет, это у вас не заливная рыба! Это гадость какая-то! – произнес он вместо благодарности и уже без разрешения налил рюмку коньяку.

«Счастливая я, что хорошо знаю жизнь! – подумала Рита. – В принципе, я ничего другого и не ждала! Все, с меня хватит! Теперь надо как-то подвести его к финалу и закруглить этот визит». Она подошла к эркерному окну, посмотрела на улицу. Город внизу переливался цветными огнями, в окнах домов были видны огоньки светящихся елок, и она вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Ей показалось, что она, одна-одинешенька, плывет куда-то в полную опасностей даль в открытой всем морям кабине батискафа.

«Ну ведь должен же быть на свете хоть кто-нибудь, с кем у меня было бы хоть что-нибудь общее!» – решила Рита и предложила незваному гостю:

– Давайте сварим кофе! А то уже поздно, ночь скоро кончится.

– Я могу сварить! – предложил незнакомец, и кофе, сваренный им в старой Ритиной кофеварке, оказался вдруг неожиданно вкусным. Она пила его с удовольствием. Мужчина тем временем разглагольствовал: – Вы, конечно, извините нас за вторжение, мы не собирались нарушать ничей покой и навязываться никому не хотели, просто вышло все случайно и очень по-дурацки! Мы решили с друзьями немножко посидеть, выпить, обсудить проблемы, на которые каждый день не хватает времени…

– Какие же проблемы? – вежливо поинтересовалась Рита.

– У каждого свои… – пожал плечами ее ночной собеседник. – Вадик, тот, что с галстуком, уже который год разрывается между женой и любовницей… От жены у него дети, которых он любит, жену он тоже любит, но и любовницу любит… Как тут решиться принести кого-то в жертву? А у Костика проблема с матерью. Женщина она одинокая, в возрасте, как начнет волноваться – сразу давление поднимается. Чуть что, «Скорая помощь», больница… Он уже замучился возить ее по врачам. От него из-за матери ушли две жены, а он вот не может никак привести отношения с ней в порядок, хоть уже и взрослый бугай… И не отходит от нее ни на шаг, забывая о своей личной жизни…

«Как это все знакомо… – подумала Рита. – Только рассказано с точки зрения другой стороны».

На сердце у нее как-то неожиданно потеплело. Она посмотрела на своего ночного гостя другими глазами. «А может, мужчины в принципе не любят заливную рыбу? – подумала она. – Тогда надо просто исключить ее из жизни!» Вслух она сказала:

– Ну а у вас какие проблемы?

– Вот у меня – никаких! – засмеялся ночной гость. – Свободен как ветер, надеюсь в жизни только сам на себя! Пожалуй, вот только… – Он замешкался.

– Внебрачные дети шалят, может быть? – попыталась подсказать ему Рита.

– Да нет! – Он засмеялся опять. – Всего лишь надо бы бросить курить! Но трудно в одиночку бросать! Пробовал несколько раз – и не получилось.

– А может, вы возьмете меня в компаньоны? – отчего-то тихо спросила Рита. – Пока только решить проблему курения. Без дальних планов на будущее.

– Можно попробовать. – Он задумался. – Женщин я еще в компаньоны не брал.

Рита встала из-за стола. Снова подошла к окну. На улице началась небольшая метель.

– Вот скоро и кончится новогодняя ночь! – сказала она.

– Как в кино «С легким паром…», – неожиданно в тон Ритиным мыслям проговорил ее собеседник. – Только в жизни все одновременно скучнее и проще.

Они помолчали.

– Знаете, – сказал он, – я, пожалуй, пойду. Неудобно сидеть у вас всю ночь. Вам, наверное, уже хочется спать… По-дурацки прошел этот Новый год. Найду-ка я частника и отправлюсь домой. Не беспокойтесь, не простужусь. Я бы уже давно ушел, но в Новый год не хочется одиночества, а с вами было так приятно посидеть!

«Если он сейчас уйдет, я не смогу остаться одна! Сердце разорвется на части! – подумала Рита. – А он больше не вернется, я чувствую. Он не из тех, кто возвращается. Но я не хочу его потерять! Кто-нибудь, помогите, придумайте что-нибудь! – Она почти взмолилась. – Ну где же вы, подруги?»

И тут раздался спасительный звонок в дверь. Рита открыла. И Таня, и Лялька, и Вадик с Костиком стояли довольные и радостные в дверях и помахивали связкой новеньких ключей.

– Пустите погреться, если вы еще не все выпили! – все вместе сказали они, и Рите стало понятно, что поездка в новогоднюю ночь сблизила и их.

– Конечно! – сказала она. – Заходите! Заливную рыбу мы изжили, как главного врага, но, как вы помните, на плите стоит шикарная индейка, и если ее поставить в духовку, то через сорок минут она будет совершенно готова! – Рита повернула голову и посмотрела на своего ночного гостя. Он, улыбаясь, ответил ей взглядом и выкинул ее и свою пачки сигарет в мусорное ведро.

Ноябрь 2003 года

Стакан земляники

Италией Лара наслаждалась сполна. Ее восхищали Флоренция и Пиза; в Сиене она цитировала строчки из Данте; в Остии бегала в прозрачной тунике среди полуразвалившихся колонн, как заправская древняя римлянка, в Венеции же Лара готова была провести всю свою жизнь. Она заставила меня исплавать и исползать этот город вдоль и поперек, не давая отдохнуть ни на минуту. Она часами могла простаивать огромные очереди, чтобы попасть на экскурсию в какой-нибудь знаменитый музей и с волнением настоящего золотоискателя, отыскавшего наконец крупицу золота в сотнях лотков промывного песка, утверждать, что Тинторетто с его сочностью красок и волшебной игрой света является ближайшим прародителем импрессионизма. Она сокрушалась, что до нее этого никто не заметил, и это вполне могло бы стать темой чьей-нибудь диссертации. А я, уже начинающий уставать от обилия терминов и необходимости смотреть туда, куда указывала ее тонкая ручка, унизанная браслетами, все-таки не мог не отдать должного ее знаниям и чувству прекрасного, которые как-то очень подходили к ее нежному, веселому облику.

В Москву мы вернулись женихом и невестой. В течение нескольких дней после возвращения Лара обзванивала знакомых и между делом сообщала, что своим путешествием мы отмечали нашу долгожданную для всех, кто нас знал, помолвку. В выходные мы устроили по этому поводу вечеринку с просмотром небольшого фильма, который я снял.

– Что поделаешь, я слаба! – тихим голосом говорила Лара, опустив глаза в бокал привезенного сладкого вина. – Вид с залива на город каждый раз вызывал у меня слезы! Красота, оказывается, действительно такой драйв!

Возразить на это было нечего, и все в знак согласия отпили по глотку. Я включил изображение с камеры.

– Ну, посмотрите, разве не прелесть?!

Я отлично помнил эпизод, к которому все сейчас приковались взглядами. Это было на площади Святого Марка. За приличную плату местный мальчишка специальной подкормкой приманивал к туристам голубей, для того чтобы они могли с ними сфотографироваться. Хрупкая фигурка Лары была сплошь облеплена этими птицами. Штук пять откормленных пернатых сидело у Лары на голове, словно у дрессировщицы в цирке, и с десяток гнездились по ее плечам и рукам.

– Смотрите не на меня! – говорила Лара нашим гостям. – Смотрите на мальчика – вот типаж!

Деловой итальянский мальчишка с виду ничем не отличался от его кавказских собратьев, помогающих родителям за прилавками московских и подмосковных рынков. Но чуткий к искусству глаз Лары сумел выделить в его внешности удлиненный древнеримский профиль и природный артистизм, присущий, по ее словам, романским народам. И уж совсем умилительной показалась зрителям сцена, в которой Лара на неплохом итальянском пыталась выведать у мальчишки, не собирает ли он таким образом деньги на получение образования. Но юный романец то ли не понимал Ларин неплохой итальянский, то ли решил ни за что не сознаваться в своих намерениях, но молчал, как партизан. Что, кстати, было психологической ошибкой с его стороны, так как под идею образования Лара не пожалела бы ему еще десятку евро, которую он мог бы истратить на сигареты и пиво. Наконец Лара, измучившись с ним и с голубями, немилосердно ее царапавшими, вдруг отчаянно завизжала и с брезгливым выражением лица согнала с себя всю стаю. Я протянул подростку деньги, а Лара потом еще долго отряхивалась, вытирала себя бумажным платочком и жалобно приговаривала:

– Эти поганые птицы изгадили мне всю футболку, которую я в прошлом году привезла из Парижа!

Но эти слова уже остались за кадром, как и исчезнувший в направлении следующих туристов итальянский пацан.

Потом разговор гостей плавно перетек в другие сферы, а перед расставанием один мой приятель пригласил нас с Ларой погостить к себе на выходные. Посмотреть новый дом, который он выстроил, как он выразился «за тридевять земель, в экологически чистом районе». Тридесятое царство оказалось в Ярославской области, за двести километров, но Лара, всегда умеющая мило отвечать на приглашения, сказала с улыбкой, что после итальянской жары она испытает огромное удовольствие, очутившись в прохладных русских лесах, и мы поехали.

Миновав подмосковные дачные места, во Владимирской области мы действительно очутились среди лесов и перелесков, которые тянулись за окном машины, как негромкая, простая и однообразная мелодия. «Как песня ямщика», – сказала Лара. Мы ехали вперед, минуя деревни и небольшие городки, но пейзаж по сторонам практически не менялся. Одинаковые речки, заросшие по берегам, похожие одна на другую церквушки… «Скучновато у нас все-таки!» – вздохнула Лара. Однако перед Ярославлем она оживилась: по обочинам дороги по одиночке и группами стали попадаться грибники и ягодники, эти деревенские продавцы даров природы, с утра уже прочесавшие придорожные леса и пытающиеся сбыть проезжающим свою добычу. Лара нашла очень живописными кучки грибов, разложенные на старых газетах, и банки, с горками наполненные земляникой.

– Как это по-русски, – сказала она. – В Италии все учтено, все компьютеризировано, обложено налогом. Давай остановимся! Грибы просто просятся на сковородку! – И мы действительно купили в подарок ведерко пахучих, облепленных иголками, желто-коричневых маслят, а несколько баночек ягоды условились с Ларой захватить домой на обратной дороге.

Одна пара таких продавцов мне запомнилась больше других. Женщина и ребенок – мальчик лет шести – дальше всех ушли от своих конкурентов. Женщина, согнувшись, сидела на обочине на чем-то, напоминающем сломанный ящик, разложив перед собой немудреный товар. А мальчик – белоголовый и светлоглазый, сильно загорелый, худенький, стоял возле нее в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, в растянутых трениках и огромных, с чужой ноги, кедах. Завидев машины, он выбегал на дорогу и призывно махал руками, указывая проезжающим на три-четыре кучки лисичек, желтеющих на картонке, на металлическую кружку с еще сизой от неполной спелости черникой, видимо первой в этом году, и на несколько стаканов, доверху наполненных лесной земляникой. И во всей его фигурке, полной решимости и отчаяния, чувствовалось огромное желание помочь матери заработать сколько бы то ни было денег.

– Будто из рассказов Сарояна, – сказала Лара, когда мы проезжали мимо.

Баня и блины с икоркой под водочку в обществе приятеля и его жены были выше всяких похвал. На следующий день друзья повезли нас на речку, и мы купались в прозрачной воде, и стаи мальков щекотали нам ноги. Их дети выстроили на берегу в зарослях иван-чая шалаш и засели в нем с ноутбуком. А Лара сплела из ромашек венок и заявила всем, что она умеет готовить окрошку. И солнце блестело в ее волосах, когда она нагибалась над нашим складным столом с пучками редиски и лука. И слюнки текли от запаха шашлыка, и искрилось в стаканах вино, темно-красное и густое. Уезжать в Москву не хотелось, но вечером мы все-таки двинулись с экологически чистого подворья и, проехав километров двадцать, увидели первых торговцев грибами и ягодами. Я вспомнил о светлоголовом мальчике и нашем решении купить земляники.

– Не помнишь, как называлась деревня, где они сидели?

– Да купи ты у первых попавшихся! – ответила Лара. – Поздно уже, может, тех уже и нет, продали все и ушли домой! А мы без ягод останемся! – И я подумал, что действительно Лара права, но все-таки решил доехать до того запомнившегося мне места.

Мальчик и женщина на этот раз оказались ближе к дому. Я увидел их издалека. Женщина сидела в той же позе, устало уронив руки на колени, только не на ящике, а на складной табуретке, которую, видимо, носила с собой. Мальчик же, опять выскочив на дорогу, показывал указательными пальцами на свой товар, как бы давая понять, что не просто так они с матерью остановились тут, на дороге.

– Пугни его, а то еще под колеса залезет! – сказала Лара, и я, сбавляя скорость, пару раз сильно нажал на сигнал. Но мальчик не только не отскочил, а, наоборот, побежал изо всех сил к нашей машине. Столб пыли поднялся нам вслед, когда я резко затормозил к обочине.

– Купите ягоды! – запыхавшись, закашлявшись от пыли, сказал он и тут же метнулся обратно, чтобы притащить к машине все, что у них осталось. Он знал, что чуть дальше на дороге сидят другие продавцы, и боялся, что они могут перебить у него покупателей. Он так торопился, что, запнувшись, потерял с ноги свой огромный, не по размеру кед, и Лара, вышедшая из машины, фыркнула, увидев это.

– Сейчас всю ягоду рассыплет! – сказала она, но пацан, прихрамывая на босую ногу, уже подтащил к нам два литровых пивных паба, доверху наполненных спелой земляникой.

– Забирайте последнее, что осталось! Подешевле отдам! – со взрослой интонацией произнес он и поставил перед Ларой на землю стаканы. Несколько ягод просыпались с верхушки. Мать вдалеке привстала со своего стульчика, готовая подойти, и своим видом напоминала собаку, наблюдающую за щенком, отбежавшим подальше.

– Не потеряешь обувку-то? В темноте не найдешь, – сказал я, предоставляя Ларе возможность хозяйствовать.

– А! Я тут все знаю! – небрежно махнул рукой мальчик.

– Ну, подешевле так подешевле. Сладкая у тебя земляника? – спросила Лара, с брезгливым видом поднимая банку выше головы и осматривая ее со дна. – Вон, погляди, на дне сколько неспелых ягод!

– Я не специально! Я все подряд собирал! – стал оправдываться мальчик, с тоской оглядываясь на мать. Мать в ответ на его немой призыв поднялась и заковыляла к нам.

– Ну, сколько же ты хочешь за стакан? – строгим голосом спросила Лара. Мальчик назвал цену.

– Дорого! – Лара смотрела на него спокойно и уверенно, и мальчишка заколебался. Было видно, что у него очень велико желание продать ягоду, но сумма, которую ему предложила Лара, совсем никак не оправдывала его надежд. Скрепившись, он отрицательно помотал головой.

– Ты же сказал, дешевле отдашь! – продолжала настаивать Лара.

Я вспомнил, что она тратила несколько тысяч в месяц на карточку в оздоровительный клуб.

– Покупай, да поедем, – я протянул Ларе деньги, но она продолжала торговаться. Очевидно, ей нравился сам процесс.

К нам подошла мать мальчика, подняв по дороге свалившийся кед. И я увидел, что она еще вовсе нестарая женщина, только усталая и отяжелевшая, а старше моей кажущейся юной, тоненькой Лары всего несколькими годами.

– Отдай им, Сережа, – со вздохом сказала она, смирившись с Лариным предложением. – Домой уж пора!

И мальчик, прежде чем высыпать ягоду нам в пакет, посмотрел на мать долгим взглядом.

– Не надо ссыпать! Ставь в пакет вместе со стаканами, чтоб не помялась! – сказала Лара. И мать мальчика промолчала, хотя я догадался, что эти пластмассовые стаканы им тоже приходится где-то покупать.

Лара перебирала деньги, вытягивая из пачки наиболее смятые купюры, и, вытянув все, стала их пересчитывать.

– Не хватает десяти рублей! – сказала она. – Бери сколько есть!

– Да дай ты им, сколько они просят!

– С чего это? – Лара сунула нос в пакет, как бы желая в последний раз удостовериться, что земляника действительно хороша. Я наблюдал ее стройную спину, в уже другой, тоже красивой и очень дорогой маечке, и длинные ноги, обтянутые светло голубыми джинсами. Наконец она подняла лицо и холодно посмотрела на мать и сына.

– Надеюсь, у них тут экологически чистый район, – сказала она и, все-таки вытянув из пачки десятирублевок еще одну, отдала оставшиеся купюры мальчику.

– Лучше поинтересуйся, не собираются ли они потратить эти деньги на образование? – с неизвестно откуда взявшейся иронией негромко сказал я. Но мать мальчика расслышала мои слова.

– На будущий год ему в школу идти. Тетрадки-то теперь знаете сколько стоят? Да форма, да карандаши, да ручки… – вздохнула она. – Целый год будем собирать…

Лара поджала губы и стала устанавливать ягоду в багажник. Женщина, бережно свернув десятки, не пересчитывая, спрятала их в потертый кошелек. Мальчик проводил деньги взглядом, вздохнул и, быстро собрав с земли упавшие ягоды, отправил их в рот. Мать повернулась и, прихрамывая, пошла к своему стульчику, мальчик, кое-как всунув ногу в кед, побежал впереди нее. Было видно, что мы их больше не интересуем.

– Спелая земляника! – сказала Лара, захлопнув дверцу багажника и снова усаживаясь в машину. – И так пахнет! А знаешь, как по-итальянски будет земляника?.. – Мне на мгновение захотелось, чтобы дальше она поехала не со мной. Я осторожно дал задний ход и за несколько секунд поравнялся с мальчиком. Мать его, согнувшись, складывала свою табуретку. Быстро я вышел из машины, сунул женщине несколько бумажек в жесткую руку и вернулся обратно. Она сначала не поняла, подумала, что я хочу еще что-то купить, но я уже сел в машину и тронулся, осторожно встраиваясь в поток движущихся автомобилей. А она, оторопелая, так и осталась стоять посреди дороги, а мальчик, я еще различал его в зеркало заднего вида, пока не набрал ход, прыгал возле матери и хватал ее сбоку за юбку.

Лара помолчала некоторое время, потом медленно повернула ко мне свою точеную, русую головку.

– Какой ты добренький! А они теперь будут ломить за свою ягоду втридорога! Как будто нам деньги даром достаются!

– Они не спекулянты, – вяло ответил я. – Знаешь, сколько в лесу комаров? Эту землянику надо целый день ползать собирать.

– Ничего, – заметила Лара. – На то оно и лето. Зато и ягод наелся!

– С земли подбирал! – Мне вспомнилось, с какой быстротой мальчишка поднял ягоды, чтобы их не раздавили.

– И жрал их немытыми. Как свинья! – докончила Лара.

– Поставь себя на их место.

– Вот чтобы ни ты, ни я, ни наш будущий ребенок никогда не оказались на их месте, ты и должен выкинуть из башки всю свою гуманистическую дурь! – холодно сказала Лара.

Она еще некоторое время сидела надувшись, откинувшись глубоко на спинку сиденья нашей быстроходной машины, а я соображал, просто так она сказала про будущего ребенка или уже были на то причины с самой Италии. Но возле Переславля-Залесского, заметив указатель дороги в сторону Плещеева озера, она, как будто ничего не случилось, обратила мое внимание на то, что не худо было бы заехать туда как-нибудь при случае и осмотреть музей будущего императора Петра.

– А то всю Европу объездили, а у нас почти нигде не бывали!

И мне не захотелось с ней спорить, да и движение на дороге стало интенсивным – все возвращались с уик-энда в Москву, и я, лениво кивнув, согласился.

Июль 2004 года

Калека

1

На синей доске, прикрепленной к стене санатория, мелом было написано, что температура воздуха двадцать восемь градусов, воды – двадцать пять. Он решил искупаться. Жена сказала, что купаться не будет. Дочь сидела в прибрежном кафе в обществе молодого человека и потягивала молочный коктейль. Он решил: пусть делают что хотят – и пошел по пустому волнорезу к дальнему его концу, поигрывая мускулами спины и рук, представляя, как сейчас он нырнет глубоко, проплывет под водой сколько сможет и вынырнет уже далеко в море. И будет долго, пока хватит сил и дыхания, поднимать и перелопачивать тяжелую густую массу морской воды. Он подошел к самому краю. Волны нежно ласкали поросшие темными водорослями теплые камни. После недавнего шторма в углублении волнореза скопилась вода. На бетонной свае солярия сидела яркая бабочка. Ниже, прислонившись к теплому камню, стояла… нога. Обыкновенная женская нога, отрезанная чуть выше колена и обутая в белую сандалетку.

На мгновение он остолбенел, тупо уставясь на ногу, и в следующее мгновение понял, что это всего лишь протез. Лоб его даже не успел вспотеть от неожиданного напряжения, но он все равно его потер, почесал и украдкой оглянулся, пытаясь найти взглядом ту, кому мог бы принадлежать этот предмет. Почему-то он ожидал увидеть где-нибудь неподалеку костыли, а рядом с ними женщину, скорее всего пожилую или средних лет, но никого на волнорезе больше не было. Немного в стороне в воде резвилась стайка девушек в разноцветных купальниках, а с другой стороны волнореза ныряли дочерна загорелые, страшно худые, тонкие, воинственные мальчишки.

Он мысленно пожал плечами, сложил над головой руки корабликом, оттолкнулся ногами и погрузился в бирюзовую соленую тьму. Когда он вынырнул, волнорез был уже действительно далеко. Так далеко, что ни криков мальчишек, ни щебетания девушек не было слышно. Он снова закрыл глаза и поплыл вдаль. Потом он лежал на спине, отдыхая. Потом снова плыл. Когда наконец он вернулся, жена уже не лежала, погруженная в сон. Она сидела на гальке, обратив встревоженное лицо к морю, и укоризненно грозила ему пальцем. По волнорезу гуляла пожилая супружеская чета. Он посмотрел – ноги нигде не было видно. Он почему-то облегченно вздохнул и отправился выслушивать очередную порцию жениных поучений.

Подошла дочь. Длинноногая тонкая русалка, презирающая всех и вся, а пуще всех на свете собственных родителей. Скривив очаровательно-пухлый рот, небрежно закинув за спину шелковистые мокрые волосы (значит, купалась без родителей и в недосягаемой видимости, что было строго запрещено), она пришла поведать новость из санаторной жизни:

– Мы теперь будем обедать в малой столовой! Там, где обычно едят личные гости директора.

– Откуда ты знаешь и почему?

– Пока некоторые дрыхнут, как хрюшки, на солнцепеке, другие устраивают их быт!

Они с женой удивленно смотрели на дочь. Продолжение было непонятным:

– Я сама записалась!

Он попросил объяснений. Объяснения были предоставлены. Сбивчивые и непоследовательные, как все, что изрекала и делала в этом возрасте их дочурка. Когда месяц назад она поступила в институт, он был приятно удивлен. Знания у нее были, бесспорно, а вот манера выражаться… Вероятно, помогло то, что экзамены были в виде тестов.

– Скоро все будем косноязычными! – говорил он жене, поправляя и ее речь.

– Отстань! – отмахивалась жена, проводившая рабочие дни за колонками цифр на экране компьютера. Она была бухгалтером в небольшой фирме и зарабатывала больше его. – С кем мне разговаривать, когда кругом одни волки?

Собственно, из-за дочери они и оказались в санатории жарким августом. С удовлетворением найдя свою фамилию в списках поступивших, она предъявила ультиматум: либо родители немедленно везут ее к морю, либо она утопится в Москве-реке в Серебряном Бору на нудистском пляже. Родители без колебаний выбрали первое. В конце концов, она заслужила отдых.

Жена не любила отдыхать летом. У нее были проблемы со здоровьем.

– Довольно распространенная патология, – уклончиво объяснил ему знаменитый специалист по женским болезням, после того как Марину несколько раз «Скорая» увозила с жестокими приступами.

– Надо оперировать! – категорично заявлял дежурный доктор.

– Можно подождать! – так же категорично утверждал ее лечащий врач. Единого мнения не было. Марина пила лекарства и каждую вторую половину месяца становилась почти невменяемой. Ее болезнь была подвержена месячным циклам.

А он занимался спортом. Он любил спорт еще с института. Плавание, гребля, зимой – лыжи, весной – велосипед. Ему нравилось быть красавцем. Лицо со временем потускнело, но фигура была – о-го-го! А что еще прикажете делать симпатичному человеку средних лет, не обремененному особенно сложной работой, большими деньгами, криминальными связями и сексуальными претензиями жены? Ему иногда даже казалось, что большую часть времени ей хочется одного – чтобы ее оставили в покое. Вот и сейчас у нее опять было неважное настроение. Она не хотела ни есть, ни пить, ни купаться, ни пойти куда-нибудь вечером, а только лежала на пляже под зонтиком, лениво посасывая грушевый сок и пяля глаза в криминальное чтиво. А впрочем, он сознавал, что мог быть несправедлив.

– Почему в малой столовой? – переспросила жена.

– Потому что в большой вся шобла не помещается, – ответила дочь. – Понаехало тут отдыхающих, а кормить негде! Нас не настолько много, чтобы открывать питание в две смены, и уже не столько мало, чтобы всем поместиться в одной комнате. Поэтому директор отдал свою столовую, так как его личные гости приедут только к бархатному сезону, и сказал, что там за овальным столом может вкушать хлеб насущный компания из семи человек. В первую очередь он хотел угодить Профессору. А я подсуетилась и тоже записалась! В большой столовой чувствуешь себя словно в птичнике!

– А кто еще записался? – спросила жена.

– Естественно, Профессор с любовницей, нас трое, Володька и одно место свободно! Идет?

– Допустим.

Родители поняли. Вся операция была затеяна из-за Володьки. Ей очень хотелось есть вместе с ним. А в старом зале им приходилось сидеть в разных углах. Володька был студентом третьего курса, приехал один двумя днями раньше (родители купили путевку), разбирался во всех видах машин и был насмерть влюблен в их дочурку. Интрига состояла также в том, что он учился в том же институте, куда внезапно и нежданно для всех их избалованная русалка решила поступать за месяц до вступительных экзаменов, и весь отдых, по-видимому, был спланирован этими влюбленными заранее.

– А ты видела на волнорезе ногу? – спросил он жену, когда дочурка, довольная согласием родителей, отошла.

– Видела, – спокойно сказала жена, вовсе не пораженная этим вопросом. – Это протез вон той девушки! – И она незаметно движением подбородка показала куда-то вбок.

Он повернулся и посмотрел. Те самые девушки, что недавно резвились в море, теперь сидели на лежаках и, так же весело хохоча, во все щеки уплетали огромную дыню. Ноги одной из них были прикрыты махровым голубым полотенцем. Она же и была в этом кругу самой красивой.

– Что ты уставился? Неприлично смотреть на калеку! – возмутилась жена. Но он не мог оторвать от девушки взгляда. Ее светлые волосы были как солнечные лучи. Ее голубые глаза были бездонны, как море. Движения ее шеи, рук, гибкой талии, бедер были полны совершенства. Из-под края полотенца выступала одна аккуратная загорелая маленькая ступня с крошечными пальчиками, украшенными розовым лаком. А рядом с лежаком лежала открыто, не прячась, искусственная вторая нога.

Он опустился на гальку рядом с женой и взял в руки книжку.

– Хочешь персик? – спросила жена.

– Спасибо, нет, – вяло помотал он головой. Потом все-таки повернулся так, чтобы видеть всех девушек. До обеда был еще час. Теперь ему было не скучно.

2

«Черт бы подрал эту жизнь!» – думала Марина, ощущая во рту пресную мякоть груши и чувствуя, как в животе опять разрастается нечто. Ей казалось, что живот за время отдыха увеличился в размерах, будто она была беременна.

– Вам не надо бы ехать сейчас на юг! – уговаривал ее доктор. – Солнечная радиация не самая нужная для вас вещь! В крайнем случае ехать, так в октябре.

– Кто его знает, что будет в октябре с погодой! – отвечала Марина. – Муж любит плавать, а дочери надо ехать сейчас, пока у нее каникулы. Ехать придется!

– Ну, с богом! – ответил ей врач. – Но попадете там на операционный стол, не жалуйтесь, что я вас не предупреждал! У вас ведь киста. Она может расти, может не расти, а если, не дай бог, лопнет, хотелось бы, чтобы «Скорая» и больница находились поближе! – И он дал ей инструкции – носить при себе бумажку с диагнозом, деньги и пачку лекарств. Теперь до конца срока было еще десять дней, а живот раздулся, как небольшой арбуз, и каждое утро она про себя молилась: «Лопнет, не лопнет?» И уехать было нельзя. Она и так уже чувствовала, что является психологической обузой в семье. Муж слушал ее завуалированные жалобы с сочувствием, но без интереса, а дочь и не хотела вдаваться в подробности.

Предки всегда ноют, вечно недовольны, она сама будет жить по-другому! Вот что ясно читалось на ее хорошеньком юном личике.

– Господи, помоги ей! Дай бог ей здоровья, чтобы она не была такой же калекой, как мать! – За дочь Марина молилась не только утром, а несколько раз в день.

Уехать? Но пропадет все – и отпуск, и деньги, и море… В Москве придет осень, и снова надо будет кормить семью, зарабатывать, руководить… А здесь хоть хозяйство вести не надо. Как-нибудь две недели она продержится!

И она пряталась и скрывалась от солнца, как от бандита. И люди на улице со скрытой издевкой смотрели, как молодая, но страшно худая женщина в шортах, с выпяченным животом, глубокими складками у рта и гримасой отчаяния идет под зонтиком от дождя рядом с красивым стройным мужчиной и юной красавицей с длинными русыми волосами. «Как ты думаешь, неужели эта мымра – его жена?» – однажды услышала она.

«Ну и черт с вами, смотрите! – гордо вздергивала подбородок Марина. – Вот я иду, и рядом со мной моя дочь и мой муж. Вам слабо́?»

Но люди, отводя глаза, смотрели уже на что-то другое, и никто не отвечал на ее немой вопрос. Смуглые женщины на улицах продавали сувениры из высохших крабов, гортанно кричали мальчишки, предлагая мороженое и вареную кукурузу, а на пляже в числе других отдыхающих появилась эта странная девушка без ноги.

Удивительно, что муж заметил девушку только сейчас. Она на пляже была уже несколько дней. Марина видела, что приехала девушка одна, а теперь, видимо, сумела найти подруг. Она была уже не совсем юной. Ей было лет двадцать семь. Моложе самой Марины лет на десять только. Но когда носишь в себе болезнь, десять лет кажутся непреодолимым барьером. И теперь Марина, сидя под зонтиком, бдительно прислушивалась, что делается в ее животе, жевала грушу, одним глазом читала книгу, а другим без ревности наблюдала, как ее муж Кирилл пялится на калеку.

Девушки в цвету вызывают интерес не только у женатых мужчин. С тыла за живописной группой пристально следили трое симпатичных парней. Когда настал час обеда и девушки стали собираться, парни решили – пора! Загорелые, стройные, с золотыми цепочками на крепких шеях, десантной группой они выступили вперед с кучей интересных предложений. Девушкам предложения, видно, понравились. Они ускорили сборы. Засобиралась и та, лучезарная. Без всякого видимого стеснения она откинула с ног полотенце, и взорам удивленных наблюдателей предстала аккуратно сформированная культя. Доктора потрудились на славу. Не было ни безобразных швов, ни потертостей от протеза, ни пролежней. Очаровательная кругленькая коленка также была сохранена. Но ниже ее всю верхнюю треть голени образовывали только мягкие ткани. Кости там не было. Как не было ничего особенно уродливого и безобразного в этой культе, но каким-то непостижимым образом, как показалось Марине, из-за отсутствия кости покалеченная нога девушки приобрела вид щупальца спрута. Марина взглянула девушке в лицо и не поверила глазам – лучезарное личико со светлыми вьющимися волосами превратилось в нарочито скромно потупленный лик горгоны Медузы, а еле видимая улыбка показалась надменной.

Девушка ловко вставила культю в протез, и все поняли, почему он был выше колена. Нога погрузилась в него, словно в модный мушкетерский сапог. И все. Девушка стала такая же точно, как все. Она не хромала. Аккуратная ножка отличалась от ее собственной только светлой повязкой закрепляющего эластичного бинта, что даже придавало некоторую пикантность и подчеркивало округлость бедер. Девушки накинули на себя сарафаны, и физический недостаток одной из них совершенно исчез. Но не исчезло замешательство среди парней. Они как-то странно перемигнулись и решили пойти выпить пива. Девушкам помахали руками. Лучезарная отвернулась в сторону моря.

– Ну и черт с ними! Не в первый раз! – сказала одна из трех, самая молодая. Обе другие закусили губы и потупили глаза.

– Ты, Инга, иди в столовую, – сказала вторая, постарше, обращаясь к лучезарной, – а мы сбегаем за помидорами на рынок и сейчас вернемся!

– Правильно, южные ночи короткие, нечего время терять! Надо ловить момент! – изрекла за спиной Марины невесть откуда взявшаяся дочурка.

Инга услышала эти слова. Она не смутилась. Обведя обворожительно-приветливой улыбкой все невольно присутствовавшее при этой сцене семейство, она кротко сказала:

– А я совсем не сержусь! Люди есть люди. Кому приятно, когда чье-то уродство отгоняет в сторону кавалеров? Я бы и не знакомилась с этими девушками, они сами ко мне подошли. А мне одной было здесь скучновато.

Марина не нашлась, что сказать. Дочурка раскрыла рот, но ее внезапно опередил Кирилл.

– Вот что, Инга! – сказал он, и Марину удивил его решительный голос. – У вас плохие подруги! Перебирайтесь обедать за стол к нам. Моя милая дочь отвоевала место под солнцем в директорском гнездышке. Свободное место в нем будто специально для вас. Компания разношерстная, но вас не обидят!

Марина подумала, что она бы на месте девушки отказалась. Всегда противно, когда тебя приглашают из жалости. Но Инга сказала:

– Спасибо, приду! – И ровной походкой ушла по залитой полуденным солнцем набережной. Складки ее изумрудно-зеленого сарафана при ходьбе раздувались, талия от этого казалась еще более гибкой, и все залюбовались, как она шла по пляжу, будто по подиуму.

– Интересно будет за ней наблюдать! – почему-то с вызовом сказала дочурка.

– Ты что, в зоопарке? – резко бросил Кирилл.

– Радуйся лучше, что у тебя целы обе ноги, – назидательно проворчала Марина, и их семейство также стало собираться к обеду.

3

Профессор на самом деле не был профессором. Но любовница у него была. С этой парой Кирилл и Марина познакомились почти в день приезда. Их места были рядом в столовой, а однажды они в одном автобусе ездили на экскурсию. Профессор был всего лишь кандидатом наук, врачом, кожником-венерологом. Любовница у него была молодая, кудрявая, черноволосая-черноглазая, и все говорили про нее:

– Она похожа на вас, будто дочь!

Профессор не обижался. Он был умудренный жизненным опытом человек. С любовницей он ездил на Черное море, а с женой на Балтийское – жена была его ровесницей, и хотя ничем не болела, он заботился о ее здоровье. Больше всего, правда, его супруге нравилось отдыхать в Довиле. На западном побережье Франции даже летом не так уж жарко.

– Почему во Францию с женой, а на Кавказ с любовницей? – как-то поинтересовалась бестактная дочурка, когда они с Профессором случайно остались одни.

– Потому что любовниц у меня было много, а жена до сих пор одна. Я ценю ее больше, – спокойно ответил Профессор, в силу своей профессии считающий, что скрывать что-либо от людей бессмысленно.

– Это безнравственно и нечестно! – сказала Марина, узнав об этом разговоре от дочери.

– Подумаешь! – пожала та плечами.

А Кирилл любовался Медузой. Так в их кругу Марина окрестила Ингу. Марина недолюбливала ее, а Инга держалась беспроигрышно. Всегда улыбчивая, всегда приветливая, со всеми одинаково доброжелательная, она будто говорила своим обликом: «Я любой женщине могу дать сто очков форы». О своем несчастье она вовсе не стеснялась говорить. В первый же вечер знакомства за ужином Инга рассказала компании, что ногу потеряла в первом ее альпинистском походе, где по глупости и по упрямству, не слушая товарищей и инструкторов, попала в расщелину. Она, спокойно улыбаясь, рассказывала, как провела в снегу, замерзая, всю ночь, нога была обморожена, спасти ее не удалось.

– Эффектная травма! – прокомментировала дома дочурка.

Кирилл, когда они все возвращались с вечерних танцулек, воспользовался темнотой и спросил:

– Тебе было, наверное, страшно лежать, замерзая в снегу?

– Конечно, страшно. Сначала, – ответила Инга. – А потом у замерзающих развивается эйфория, они ведут себя будто пьяные, они поют, им бывает жарко, они скидывают одежду, и часто бывает, что находят их мертвыми именно по одежде, раскиданной на снегу. К счастью, у меня в камнях застряла только одна нога, и отыскали меня достаточно быстро.

Она восхитительно улыбнулась, а Кирилл, ни слова не говоря, обнял ее за плечи.

«Сколько простоты в ней и мужества! Редкая девушка!» – думал он, и ночью ему в беспокойном движении снились Инга, горы, в которых не был, ледорубы и камни. Он понимал, что Инга где-то рядом в беде, он спасал ее, обнимал, полуживую, в снегу, и они кружились в снежном вихре в каком-то загадочном танце.

«Ей трудно будет найти верного мужа, – передумывала эту историю Марина. – Слишком уж твердая воля у хрупкой девушки. Да и хрупкой ее, пожалуй, не назовешь». Марина в памяти прокручивала эпизоды дня и по-женски оценивала, как выглядит Инга. Гибкая – да! Прекрасно сложена? Да! Красивая? Да. Но не хрупкая. Сильная и привыкшая сопротивляться. Уж кого можно было назвать хрупкой – так это их собственную дочь. Очень длинненькая, очень тоненькая, поверхностно злая, но внутренне добрая, часто застенчивая. Выдержала бы она такое испытание? За дочь Марина была не уверена. Зато уверена за себя.

«Конечно, ужасно всю жизнь без ноги. Но и всю жизнь ходить с этой дурацкой кистой, не зная, будешь ты завтра жить или нет, вот в чем вопрос. Неизвестно, что лучше. А главное, никакого сочувствия. Инга в глазах окружающих – героиня. По собственной дури попала в историю, чуть не погибла сама, могли пострадать и другие люди, осталась калекой и говорит об этом с мягкой улыбкой. И все сочувствуют ей, жалеют, обожают и ценят. Кирилл глаз не сводит. Противно!»

Скорей бы домой! Протянуть две недели, потом сходить к доктору, выйти поскорей на работу и жить так, как раньше. Взбаламутила всех Медуза. Сравнение не в ее, Маринину, пользу. И зеркало показало Марине высохшее лицо с глубокими складками возле рта, тонкие темные волосы, подстриженные под каре, и глаза, в которых можно было отыскать только понимание и усталость. Конечно, это тоже было немало, но лучезарности им не хватало.

– Да! Скорей бы домой!

Она легла. Кирилл уже спал. Она положила ему руку на грудь, как часто делала раньше. Он застонал во сне и, не просыпаясь, отвернулся.

4

На следующий день температура воды в море опять была двадцать пять градусов.

– Пойдешь плавать?

– Кирилл, ты же знаешь, что мне нельзя.

Она правда боялась заплывать далеко. Заплывешь, а вдруг киста лопнет в море?! Что тогда делать? И она предпочитала не рисковать. Кирилл плавал один. А она купалась у берега. Три гребка в одну сторону, три в другую на глубине, не превышающей полутора метров. Дочь с утра исчезла в неизвестном направлении. Володьки тоже не было видно. Профессор с любовницей возлежали на солнце неподалеку. Около них расположилась и Инга.

– Поплавай один!

– Скучно. Инга, пойдете плавать?

– Да!

С какой готовностью она согласилась!

– Не надевайте протез, я вас донесу!

Марина сквозь темные очки наблюдала из-под своего зонтика, как бережно Кирилл несет Ингу. Какой джентльмен! И не придерешься. Странно и неудобно смотреть, как она пристегивает свою искусственную ногу. Культя Медузы со стороны Марины видна не была, и ей казалось, что муж обнимает совершенно здоровую и красивую девушку.

Черт с ней, с кистой, но как унизительно было бы, реши она сейчас поплавать с ними! И потом, а вдруг все-таки лопнет?.. «Скорая помощь», больница… Испортит всем отпуск и ничего не добьется. Ей была неприятна любезность мужа по отношению к другой женщине, но его можно было понять, он скучал. Приходилось терпеть.

«Да куда он денется? – рассуждала Марина – Восемнадцать лет вместе».

Профессор с любовницей тоже наблюдали за Ингой.

– Этой кого-нибудь перекусить – раз плюнуть, – сказала любовница. – Жуткий крокодил. Жалко Марину. Ведь уведет у нее мужа эта калека, не то что я.

Любовница говорила не просто так, а с намеком: она очень хотела, чтобы Профессор расстался с женой, и тогда она заняла бы полагающееся ей уже по закону место на самолете во Францию. Но Профессор был непоколебим. У него были собственные моральные принципы. Любовница сдерживалась, потому что он обещал протолкнуть ее в шоу-бизнес.

– Твой флирт наверняка неприятен Марине, – как-то намекнул Профессор Кириллу. – Она неважно выглядит.

– У нее проблемы со здоровьем. Давно. – Кирилл не желал вдаваться в подробности. Он закрыл тему.

– Ну-ну, – хмыкнул Профессор и отошел. Обедали они по-прежнему вместе, но все чувствовали, что чем ближе к отъезду, тем больше разрушается их такой вначале дружный мирок.

Любовницу вызвали на прослушивание. Она умчалась, забыв всех и все. Профессор в одиночестве ел инжир и сотовый горный мед, так как был уверен, что они в таком сочетании повышают потенцию. Марина мучилась. Наступали тяжелые дни, и она почти не вставала. С утра бревном лежала на пляже, а после обеда – в постели. Дочка была брошена на произвол судьбы. Кирилл большую часть времени проводил с Медузой. Она была еще больше выдержанна, любезна и приветлива. Только в уголках ее опущенных глаз опытный в таких делах Профессор замечал удовольствие собственницы, завладевшей желанным предметом и пытавшейся скрыть радость этого обладания от окружающих. Она, казалось, не замечала косых взглядов со всех сторон. Их компания повсеместно привлекала внимание. А Кирилл будто был на седьмом небе.

– Нам повезло, что рядом такая удивительная девушка, – говорил он про Ингу.

«Какая сила воли, какой характер и какая внешность! – думал он про себя. – Жаль, что у Марины не хватает всех этих качеств. Вернее, они отсутствуют. Но изменить в Марине уже ничего нельзя!»

А дни летели своим чередом.

5

Инга должна была уезжать первой, за ней Профессор, а потом, через день, и Марина с семейством. Накануне отъезда Инги решено было устроить прощальную вечеринку. Был выбран самый приятный на всем берегу ресторан.

«А у него-то хватит воли дотерпеть до Москвы или не дотерпит, слабак? – думал про Кирилла Профессор. Профессору было действительно жалко Марину. Он видел, что она нездорова. – Люди странные существа, – думал он. – Сколько же в них гордыни! Марина считает Медузу калекой. Ей следовало бы быть прозорливее. Медуза считает себя несчастнее всех и поэтому более всех достойной любого успеха».

«Как хлопотно, как неохота идти! Надевать длинное платье, обтягивать живот… Скорей бы домой! Пойду в ресторан в брюках!» – решила Марина.

Дочурка не думала ничего. Володька исчез после очередной бурной ссоры, и она была вся в слезах.

Кирилл брился тщательнее обычного. Инга явилась в блестящем черном.

– Я не смогу видеть тебя четыре дня до приезда в Москву, ужас! – сказал ей Кирилл, приглашая танцевать.

– Мы могли бы не расставаться хотя бы сегодня, моя комната рядом. Я одна, твоя жена спит крепко, она сама говорила. – В темноте южной ночи Инга казалась пришелицей с незнакомой звезды. Космической героиней, преодолевающей жуткие преграды и неизменно выходящей из передряг победительницей. Ее глаза излучали неземную страсть.

«Не дотерпит!» – смачно ухмыльнулся Профессор, выпуская в ночь ароматный столб светлого дыма.

– Меня от дыма тошнит! – заявила дочурка.

– Не возражаете, если я выведу погулять вашу дочь? – вежливо поинтересовался Профессор.

Марине было почти все равно. К счастью, вечер закончился рано. Кирилл и Инга больше не танцевали. Дочурка накачивалась шампанским и надоедала Профессору дурацкими вопросами о венерических заболеваниях. К двенадцати разошлись. В постели Марина с наслаждением вытянула отекшие ноги и подложила под живот подушку. Проснулась она ровно в три от душераздирающего крика. Марина села на постели и огляделась. Почти светало. Фаллосы кипарисов и веера пальм отчетливо были видны в окно. В комнате, кроме нее, не было никого. В коридоре отчаянно вопила дочурка.

– Придурки! Уроды! Калеки!

Марина надела халат и выскочила из комнаты. Дочурка, захлебываясь слезами и рвотой, сидела на полу в коридоре, а возле нее, успокаивая и утешая, плясали одетый Профессор и совершенно раздетый Кирилл. Марине почему-то сразу пришло в голову, что его постель в их совместном номере даже не была разобрана.

«Где же он спал?» – тупо соображала Марина. Но дочурка быстро ей помогла.

– А-а! И мамочка тут! – возопила она, и Марина отчетливо поняла, что дочурка невообразимо пьяна.

– Где ты шаталась? Где Вовка? – решительно подступилась Марина, вспомнив, что она все-таки мать.

– При чем тут Влади-и-мир? – делано кривляясь, удивилась представительница юного поколения. – Он-то как раз тут совсем ни при чем!

– А кто при чем? И где ты так нализалась? – пыталась прояснить ситуацию мать. У нее у самой закружилась голова.

– Марина, пойдем в комнату, я все объясню! – Кирилл взял жену под руку.

– Нет, не к нам! Лучше в эту! – Девчонка вдруг проворно вскочила на ноги и пинком растворила дверь соседнего номера. Номер был обитаем. На тумбочке в свете накрытой пляжным полотенцем настольной лампы красовались букет роз, два бокала, бутылка шампанского, а рядом на порядочно смятой постели возлежала под голубой простыней совершенно спокойная Инга, удивленно и безмятежно смотревшая через открытую дверь на вошедших.

– Ни к чему, девочка, так вопить! – ровным голосом сказала она. – У меня самолет ровно в девять, через три часа надо вставать, и я должна выспаться!

– И с этой стервой мой папочка спал! У тебя под носом! У всех на виду! – с новой силой от обиды и ревности завопила дочурка.

– Это правда, Кирилл? – закричала Марина. – Собирайся и улетай с ней, чтоб духу твоего тут не было! – В стойкости и сдержанности, без сомнения, Марина сильно проигрывала сопернице.

– Все обойдется, Марина! – попробовал выступить на два шага Профессор.

– Это ты его подучил?

Профессор едва устоял от сокрушительной затрещины.

– Нет! Он только картинки из «Плейбоя» показывал несовершеннолетним! – что есть силы заорала дочурка.

– В другой момент я бы с тобой поговорил! – сквозь зубы процедил в сторону Профессора Кирилл, чьи бедра были слегка прикрыты лишь полотенцем.

– Такого развлечения я уже бог знает сколько не получал! – вдруг расхохотался Профессор. Держась за пылающую от Марининого рукоприкладства щеку, он, напевая, удалился в свой номер и провел там остаток ночи в прекрасном настроении.

«Надо будет жене рассказать», – решил он, завтракая на своем привычном месте в малой столовой в полном одиночестве.

Столовая была хороша еще и тем, что из комнаты вела большая дверь на огромную террасу. Утром, когда было еще не жарко, завтракать можно было на воздухе. Днем и вечером удобнее было прятаться в тени, там работал кондиционер. Сегодня Профессор с удовольствием завтракал на террасе. Творожники, масло и жареная камбала были приготовлены по его вкусу. Как оказалось, повар страдал кожным заболеванием. Поэтому завтрак Профессора всегда был приготовлен как подобает.

Море сияло привычной голубой лазурью, пальмы шелестели на легком утреннем бризе. Профессор рассеянно смотрел вниз и вдруг от неожиданного видения поперхнулся костью. По лестнице вниз со спортивной сумкой в руке спокойно, уверенно сходила Медуза. Следом за ней с чемоданом, стараясь держать прямо спину, шел Кирилл.

«Неужели у нее так много вещей? – улыбнулся Профессор. – Нет, чемодан у Кирилла явно семейный. Жена выставила его за дверь. Это зря…»

Не один он наблюдал в этот час за Кириллом. Затаив дыхание и держась за живот, плохо видящими от слез глазами из окна своего номера смотрела Марина.

«И ради чего я терпела столько лет всю эту муку? – с отчаянием думала она. – Для того чтобы, как только я крикнула «Уходи!», он с радостью стал собирать свои вещи?»

Три девчонки наблюдали за исходом из холла. Новости распространяются быстро, а уж такой скандал незамеченным остаться не мог.

– Сволочь она, я всегда говорила! – заметила старшая.

– Ну, подумай, у нее совсем, наверное, нет личной жизни, а тут такой шанс! – возразила молоденькая.

– Все мужики —…! – подвела итог средняя, и девчонки пошли на пляж. Но настроение у всех было плохое. В голову лезли мысли об осени, о делах, об отсутствии нужных вещей, о покупках, работе, холодной и шумной Москве.

6

И Москва наступила. Она ворвалась своим шумом одновременно с заглушенными двигателями самолета, и отпуск в ту же минуту стал казаться далеким и нереальным прошлым. Сарафаны и босоножки полетели на полки шкафов до другого лета, нужно было отдавать долги, зарабатывать деньги, работать, учиться, в общем, вернулась привычная жизнь.

Марина разменяла квартиру и купила кота. Она ждала Кирилла примерно полгода. Но он исчез. Жить с человеком вместе почти двадцать лет, а потом порвать в одночасье оказалось, на удивление, не так уж трудно.

«Значит, к лучшему. Так оказалось надо…»

Вместе с мыслями о Кирилле потихоньку исчезали из квартиры его вещи. Он заходил, когда Марины не было дома. Марина просто отмечала эти тайные появления, но не стремилась его увидеть, как не стремилась вернуть. Дочурка жила вместе с Вовой, и когда оказалось, что она одновременно родила, оформила в институте академический отпуск и вышла замуж, Марина почувствовала острую необходимость совершить размен и пожить в одиночестве. Киста все так же мучила ее. Но теперь было легче. Ей не нужно было ни перед кем притворяться. В дни, когда было особенно плохо, она приходила с работы, сыпала коту в миску корм и плюхалась прямо в постель. Кот съедал консервы, выпивал молоко и залезал греться к Марине под одеяло. Себе она не готовила еду, не красила волосы и перестала покупать косметику. Она была занята собой. Только собой и работой. Работа и болезнь отнимали все ее время. И невозможно было расстаться ни с болезнью, ни с работой. Доктора все молчали.

Кирилл первое время жил с Ингой. Вместе с ними в небольшой двухкомнатной квартире жили ее родители. Они боготворили единственную дочь. Как полубога они приняли и Кирилла. Но, несмотря на всю чуткость, интеллигентность, заботу Ингиных родителей, через несколько месяцев Кирилл как-то незаметно обнаружил, что он в этом маленьком доме отчетливо лишний. Кирилл был неглуп. Он стал наблюдать и многое понял. Жизнь в доме, как и во всей вселенной, в глазах родителей и самой Инги была подчинена только ей. Инга соблюдала режим – в десять весь дом погружался во тьму. Инга предпочитала вегетарианскую еду – запрет был наложен на мясо, колбасу и все остальное, что так любил Кирилл. Все в доме жило, говорило и думало глазами, мыслями и устами Инги.

– Она ведь не совсем здорова, она должна заботиться о себе, – внушала Кириллу ее интеллигентная мать.

– Конечно, пока мы, родители, живы, мы никогда не оставим ее в беде, но потом ей нужен человек, который заменил бы нас, поэтому мы так любим тебя, Кирилл, – вторил отец.

Родители, без сомнения, были правы, но временами Кириллу становилось жутко. Он не скучал по Марине. Вспоминать о ее болезни и своем предательстве было невыносимо. Он скучал по тому дому, в котором с ней жил и где был хозяином. Скучал по дочурке. Он знал о событиях в ее жизни и иногда ей звонил.

Однажды Инга пришла домой более лучезарная, чем обычно.

– Поздравь меня! – сказала она после длительного шептания на кухне с родителями и очаровательно улыбнулась. – Я наконец получила долгожданный грант на свою работу.

– Поздравляю! – сказал Кирилл. – Очень рад за тебя. Это значит, что ты, как ученый, прославишь свою Родину! – попытался он пошутить.

– Это значит, мой дорогой, – еще лучезарнее улыбнулась Инга, – что через месяц я улетаю в Америку. На два года!

«А как же я?» – хотел спросить тут же Кирилл, но сам вопрос показался ему неимоверно глупым.

– Пойми, – угадала его вопрос Инга, – мне выпал замечательный шанс! Я не могу его упустить. Это вы, здоровые люди, можете прозябать отпущенное вам время. Мы, калеки, не имеем возможности разбазаривать эту роскошь!

Он ничего не ответил, но после того как проводил Ингу в аэропорт, к ее родителям не вернулся. Профессор как-то случайно встретил его на улице. Кирилл сделал вид, что его не узнал, но потом, когда Профессор, которому любопытно было, чем все кончилось, затащил его выпить, растаял, обмяк и при прощании дал телефон и адрес квартиры, которую в то время он снимал где-то на Соколе.

Шло время. Марина опять угодила в больницу. Ее увезли прямо с работы. Боли были невыносимые.

– Не могу больше, режьте! На все готова!

Доктор был уже третий. Молодой, с юмором. Но ничего нового не сказал.

– Когда лопнет, разрежем! – пообещал он. – А пока капельницу прокапаем, потерпите!

Капельница принесла облегчение. Марина заснула. А когда проснулась, возле постели увидела Сергея, охранника из своей фирмы, толстого мужика из бывших военных, с багровым лицом, одышкой, гипертонией. Он выгружал на тумбочку апельсины, яблоки, баночку кофе и большой букет хризантем. Действовал он по-хозяйски умело, уверенно и ничуть не стесняясь. Невольно Марине пришло на ум, как воровато, будто его застали за чем-то непристойным, совал Марине сумку с едой во время своих визитов в больницу Кирилл. Виновато целовал ее в щеку и быстренько уходил. Марина с удивлением рассматривала Сергея.

– Что, начальство послало?

– Угу, – хмыкнул бывший военный. – А у меня сюда дорожка проторена. Жена тоже здесь, бывало, лежала.

– А теперь она где?

– Нет ее, Марина Павловна. Умерла.

– Здесь? – ахнула от ужаса Марина.

– Да бог с вами, четыре года прошло. Лейкоз у нее нашли.

Марина затаенно вздохнула. Она постаралась, чтобы этот вздох облегчения не очень был заметен из-под одеяла. Но Сергей внимательно посмотрел на нее.

– Болезни, как наши дети, Марина. Они всегда с нами. – Охранник смотрел куда-то в окно. – Мы любим их, привыкаем к ним, живем с ними вместе и от них умираем. Перед болезнями все равны. В болезни нет правых и виноватых. Вот у меня был инфаркт в прошлом году и гипертония. А когда-то я был здоровым парнем, перворазрядником по многоборью. Но наступила другая жизнь, и пришли болезни. Сердце болит. А не сердце, так голова. Без таблеток из дому не выхожу. Ну и что, ты думаешь, я сломался? Ничуть! Будь, что будет! Сколько ни проживу, все мое! На даче работаю! Поправляйся, Марина! Все наши тебе шлют большой привет!

Он ушел, а Марина долго еще думала над его словами. Как неудобно вышло, почему она не знала о том, что случилось с его женой? Он ведь работал у них немало. Все, наверное, знали.

Вечером появилась дочурка. Она теперь всюду носилась со своим ненаглядным голубоглазым и крутолобым Виталиком. Тот так привык быть всегда в ее кенгуриной сумке, будто в ней и родился. Говорила дочурка теперь только о молочных смесях, прививках, лекарствах и тому подобных вещах. Марина не могла ее узнать. Она прибавила в талии двадцать сантиметров и остригла свои прекрасные русалочьи волосы, потому что после родов они лезли пучками. О другой, красивой и непохожей, жизни дочурка больше не заикалась.

«Маленькая моя!» – с сожалением и нежностью думала про нее Марина.

– Папа звонил, – сообщила дочурка. – Я его пригласила к себе, он пришел.

Марина опустила глаза. Она не хотела говорить о Кирилле.

– Знаешь, мама, может быть, вам помириться? Мне так его жаль! Он стал унылый, худой и пришибленный, каким никогда не был. Он даже спортом не занимается, просто калека!

– Лучше расскажи мне про Виталика, дочка, – после некоторого молчания попросила Марина. – Он здорово вырос за те несколько дней, что я его не видала

– О! Посмотри, какой стал красавчик! – И дочка, позабыв об отце, затормошила, зацеловала своего малыша.

– Надеюсь, он все-таки не профессорский сын… А похож… – осторожно сказала Марина.

– Ну что ты, мам! – засмеялась дочурка. – Виталик – просто копия Вовки. Да и Профессора я ведь тогда безуспешно соблазняла всю ночь. Дальше того, что я несколько раз плюхалась к нему на колени, дело не шло. Он меня просто сгонял. Потому я и истерику тогда закатила на весь коридор. Какая я была дура! Самой не верится. Правда, мам?

– Да уж… – улыбнулась Марина.

– Ты прости меня, мам, – встала возле кровати на колени дочурка и взяла нежно мать за руку. – Ведь если бы я тогда ночью не побежала в слезах жаловаться Инге на Профессора, ничего бы и не было. Я не увидела бы отца, не было бы скандала, Инга бы уехала, и все пошло бы по-старому.

– Нет, милая. Видимо, тогда уже с моря начал дуть бриз перемен, – подумав, сказала Марина.

– Значит, нет?

– Нет! – Марина сама удивилась, как легко это прозвучало. – У меня к тебе просьба…

– Да?

– Принеси мне сюда краску для волос. Лучше французскую.

– Краску? – удивилась дочурка, будто заново обвела взглядом палату и увидела хризантемы. – О-го-го! А какого цвета?

– Даже не знаю. – Марина пожала плечами. – Выбери что-нибудь солнечное.

Сентябрь 2000 года

Эта стерва

Майские праздники отмечать решили на даче. Да и условия – погода, теплая, радостная, и большой новый дом, только что отстроенный на месте прежней фанерно-деревянной дачки родителей, и выдержанная, проверенная временем компания, – все способствовало удачному выполнению задуманного плана. Сразу решили, что «лишних» людей не будет. Мужчины женаты были на сестрах, а сами являлись двоюродными братьями, это случается нередко в семьях, где обе дочери умницы и красавицы. Старшая приводит в дом жениха, тот, узнав, что у нее есть сестра, приводит брата – и вот счастливые родители готовят уже не одну, а сразу две свадьбы. Но в нашем случае свадьбы были отделены одна от другой значительным промежутком времени. Из этих двух пар сначала женились младшие – Ирина и Сергей. Свадьба их тоже, кстати сказать, пришлась на весну, на 9 Мая. Первый день гуляли в городе, а потом поехали на дачу. И тут уж поздравлять молодых явилась половина дачного поселка. И не было в этом ничего удивительного, потому что участки земли в этом месте давали в один год работникам одного предприятия, а родители Ирины и ее старшей сестры Ольги были на этом предприятии известными работниками, сами всех знали, да и другие знали и уважали их.

Столы тогда накрыли в саду, под огромной корявой яблоней. Она еще не цвела, только чуть распустила листочки. Зато вишни вокруг за одну теплую ночь внезапно и бурно покрылись шапками нежных цветов. И зрелище накрытых, составленных вместе столов перед дачей на лужайке с только-только еще вылезающей под солнцем травой, в окружении свежевыбеленных, цветущих вишневых деревьев, весенней земли, вскопанной двумя парами молодых мужских рук, да звук веселых, а к вечеру и печальных песен долго еще вспоминались в поселке. Даже счет времени теперь шел от этой свадьбы.

– А когда это было? – спрашивал кто-то из старожилов.

– Да в ту весну, когда Цветковы младшую дочку замуж выдавали.

Дочерей Цветковых тоже знали и любили. Дочери были красавицы. Младшая, Ирина, белокурая, стройная, как березка, заканчивала тогда институт иностранных языков. А старшая, Оля, уже работала в школе и, несмотря на молодые годы, была уже назначена завучем. Была она, правда, крупнее, дороднее, чем младшая сестра, но ее осанистая фигура с красивой головой, с копной пышных вьющихся каштановых волос, уложенных в прическу, всегда в первую очередь привлекала внимание. Оля считалась в семье главной. Она во всем помогала матери, хрупкой, на вид болезненной женщине. Ирина Олю слушалась, и даже отец советовался со старшей дочерью по всем важным вопросам.

Сергей учился с Ирой на одном факультете, а вот его двоюродный брат Федор к тому времени уже окончил автодорожный институт и работал пока в цехе на ЗИЛе. Увидев Федора, мать с отцом Ирины только переглянулись. Вот был бы хороший жених для старшей дочери! Такой же большой, как она, серьезный, красивый! И не такой смазливой красотой, какой красивы тоненькие мальчики, танцующие по клубам, а красотой настоящего «расейского» мужика, Ильи Муромца, который и топор в руках держать умеет, и никакой работой не гнушается, а уж если молвит слово, то будет оно веским, хозяйским, прочным, незыблемым на долгие годы. Да только на свадьбу к брату Федор пришел не один.

– А это что за пигалица, едва достает Федору до плеча? – Мать быстро кинула взгляд на дочку Олюшку, потом снова на пигалицу. Никакого сравнения! Ну не пара эта пигалица Федору, просто не пара.

– Познакомьтесь, пожалуйста. Это моя жена Мила.

– Люся, – поправила Федора пигалица и протянула для приветствия руку.

Вот так Люся! Жена! Какой афронт! А пигалица глазищи свои зеленые прищурила, как лиса, и говорит эдак громко на всю комнату:

– Извиняюсь, если нарушила ваши брачные планы. Федор, увы, уже занят. Мой!

Ведь первый раз вошла в дом, никого не зная, и сразу все поняла! Вот ведь стерва! Таких поискать еще надо!

Детей у них не было, но Федор глаз с Люськи не сводил. И звал он ее странно – Мила. Мила – значит, красивая, милая. А какая эта рыжая Мила? Кошка драная! Волосенки перьями крашенные, рот до ушей, вся в веснушках, глаза хитрющие! Ведь не смотрит, а все видит под землей на четыре этажа! И родня у нее – мать-уборщица да отец-алкоголик…

Родители и сестра Ольга Люську невзлюбили люто и сразу. Сергей относился к ней равнодушно, а Ира, единственная в семье, не считала зазорным дружить с новой родственницей. Она находила Люську и озорной, и симпатичной, и с чувством юмора, и вовсе не удивлялась, что это такой сугубо положительный Федор нашел в маленькой стервозной девчонке. Ира с Сергеем жили с родителями дружно, и Федор, к тому времени уже основательно вставший на ноги, чтобы быть поближе к семье брата, купил по случаю домик с участком в том же дачном кооперативе, на той же улице, только повыше, на горке, поближе к лесу. Домик он утеплил, покрасил, сам сложил печку, пристроил веранду, в общем, домик получился хоть крохотный, а всем на загляденье. Но, несмотря на домик, на кусты смородины, на квартиру в Москве, в один осенний дождливый день Люська покинула Федора. Причем ушла в одночасье, без скандала, оставила невразумительную записку и исчезла из квартиры с одной небольшой сумкой личных вещей.

«Ты, Федя, хороший человек, – написала в записке Люська, – но с тобой проживешь – не поймешь, зачем жил. Ты меня не ищи, я полюбила другого».

Федор долго горевал над этой запиской. Люськин новый муж оказался, в конце концов, каким-то поддельным фирмачом, а в прошлом карточным шулером. Вскоре его посадили, и Люська осталась с крошечной дочкой на руках и с родителями-пенсионерами. Кто видел, говорили, что дочка просто копия Люськи – один в один. А потом Люська с дочкой куда-то уехали, родители Люськины в дачке той, Федором отстроенной, не появлялись, хотя он еще до развода с Люськой переписал дачку на них. В общем, жизнь как-то текла, одни поколения дачников сменяли другие, и пришло время – рана Федора стала затягиваться. Потом общими усилиями Ирина и родители стали потихоньку сводить Федора с Ольгой, хотя оба были уже к тому времени не первой молодости; в общем, некоторое время спустя Федор женился на Ольге. И началась в этой семье новая жизнь.

Оля преуспевала. Была она все такая же осанистая, красивая. Стала директором школы, внедрила новые методы обучения, слыла на хорошем счету, зарабатывала прилично. Сергей с Ириной работали за границей, в прошлом году вернулись на родину, устроились на работу в хорошую фирму. Федор же стал настоящим боссом. С завода давно ушел, открыл свою торговлю автомобилями, закрутил дело с японскими фирмачами, резко заматерел и пошел в гору. Оля успевала и работать, и обеспечивать налаженный быт. Когда надо было, привлекала к делу родителей. Те никогда не отказывали. Хозяйство было поставлено на широкой, добротной основе, капитал приумножался, в загашнике уже были и владения землей, и отличная квартира в самом центре, с видом на Москву-реку, у Киевского вокзала. И теперь вот на расширенном и благоустроенном участке, на котором уже не осталось ни грядок, ни вишневых деревьев, выстроен был трехэтажный дом с зимним садом и городскими удобствами. И дом этот возвышался над всей округой, как дворец в мавританском стиле, и старые дачники, проходя мимо, только прищелкивали языками и говорили:

– Да, поднялись Цветковы через своего зятя. Молодец, мужик! Сам всего добился.

Проект этого загородного дома выбирала по своему желанию Оля. А от старых построек на участке остались баня и обветшалый сарай. Баню предполагалось в будущем перестроить, а сарай разобрать. Сейчас там хранился старый хлам: доски, ржавые кастрюли, бочки да веревки. Через щель в стене сарая видна была улица, и Оля настаивала, и Федор сам хотел, обнести этим летом участок кирпичным забором, чтобы уж точно чувствовать себя в своем доме, как в крепости.

– Зачем всем знать, что делается у нас в доме? – говорила Оля. – Да это и небезопасно по нынешним временам.

И Федор с ней соглашался.

Переливающаяся ярко-синяя красавица «Тойота» чуть слышно дрогнула от поворота ключа в замке в предвкушении гонки и разочарованно мелодично сыграла отбой, когда Федор открыл ее переднюю дверцу в ответ на восклицание жены:

– Федор! Хлеб-то забыли в Москве купить! Придется тебе съездить в местный магазинчик. Да купи вермишели про запас на лето!

Магазин находился в конце пыльной улицы, на пригорке у леса, и «Тойота», брезгливо, еле слышно ворча мотором, двинулась со двора, зная, что хозяин, если ему дать волю, не будет ходить пешком даже в туалет. Поездки по поселку «Тойота» не любила. Разогнаться негде, а блестящие перламутрово-синие бока мгновенно покрываются пылью. Но с хозяином не поспоришь, и, послушная чуть заметному надавливанию на педаль его ноги, красавица машина выплыла со двора и устремилась в гору.

Федор чуть-чуть подправлял двумя пальцами руль и рассеянно смотрел на дорогу, выбирая наименее пыльные участки. Жизнь кипела по сторонам. То здесь, то там виднелись обнаженные на первом солнышке спины дачников, вскапывающих землю под картошку. Кое-где уже стали подниматься в небо дымки шашлыков. Нежной, прозрачной еще зеленью кудрявились смородиновые кусты. «Тойота», шутя, с места взяла пригорок, и Федор, увидев, что дверь в магазин открыта, облегченно вздохнул, что сумеет быстро выполнить поручение жены, и одновременно ощутил какое-то беспокойство. Все дело было в том, что тот домик на пригорке, рядом с которым теперь выстроили магазин, оказался обитаем. Несколько лет он стоял на отшибе одинокий, заброшенный, с заколоченными окнами, с облупившейся, еще Федором нанесенной краской. В прошлом году дорогу к поселку провели и с другой стороны, через лес, где было короче, поставили там магазин, и пригорок, что раньше был на отшибе, теперь оказался на въезде в поселок, прямо напротив шлагбаума, рядом с будкой сторожа. Такое местоположение автоматически увеличивало стоимость дачки.

«Продали, наверное», – подумал Федор, и непонятно почему сердце у него защемило. Ему не хотелось, чтобы в доме, который он построил практически заново, оказались посторонние люди. С Люськиными родителями он ведь никогда не ругался. Люськина мать всегда, когда видела Федора, осеняла его по-старинному крестным знамением, чтобы Господь Бог его хранил, и просила непутевую ее Люську простить, а отец тайком просил в долг на бутылку, и Федор ему частенько давал. Но давно уж не видел Федор никого из Люськиных родственников. Так давно, что стал даже их забывать. А вот сейчас всколыхнулось сердце.

«Тойота» подкралась поближе. Краска на подоконниках блестела свежей небесной голубизной, стекла окон были чисто промыты, на двери висела тюлевая занавеска от мух, и маленькая сгорбленная фигурка копалась в огороде. Приглядевшись, Федор узнал спину Люськиного отца. «Значит, не продали! – почему-то радостно стукнуло сердце. – А старик-то, однако, сдал! Постарел! А ведь лет-то ему не много». С сожалением Федор посмотрел на бывшего тестя, но останавливаться не стал. Зарулил к магазину, купил все, что было велено, и поехал домой. На обратном пути посмотрел в сторону дачки, но никого больше не увидел. Окна были зеркально-чисты, а огородишко пуст. Федор закурил и поехал дальше. В животе у него заурчало от голода и в предвкушении празднества.

Ольга с Ириной в огромной кухне нарезали салаты. Свежий воздух трепал занавески, солнечные лучи ласкали янтарную, гладкую поверхность кухонного гарнитура. Для загородного дома гарнитур решили заказать наш, отечественный. Итальянская мебель стояла в городской квартире.

– Хорошо у вас! Просто чудесно! – Ира разогнула затекшую от работы спину, закинула за голову руки. – Молодец, Федор!

– При хорошей-то жене и мужик хороший! – заметила мать, помешивая в кастрюльке что-то мясное, пахучее, аппетитное.

– Я просто делаю все, что должна уметь делать женщина, – скромно сказала Ольга, потупив глаза.

Ирина посмотрела на нее пристально, хмыкнула.

– Абсолютно все! – добавила Оля, и обе женщины прыснули от смеха.

Сергей со своими двумя мальчиками, Ирина родила их, когда они жили за границей, на боковой стороне дома устраивали что-то вроде импровизированного теннисного корта. Мячом предполагалось лупить о стену. Когда раздались первые удары, шум и крики возросли многократно.

– Они окно разобьют! – сказала Ольга и, высунувшись из окна, закричала вниз сердитым учительским голосом.

– Ничего не случится, ты просто не привыкла к детям, – сказала Ирина. – С ними Сергей, он их остановит, если чересчур расшалятся.

– Я не привыкла? У меня их тысяча человек в школе.

– То на работе. Это совсем другое дело.

– Ну уж не по моей вине у меня нет детей. И прежний брак Федора был бесплодным! – Ольга покраснела, и на шее у нее появились пятна.

– Не обижайся, я ведь все понимаю! – подошла к ней Ирина и обняла за роскошные плечи. – Зато ты вон какая красавица! Королева! А я после родов совсем расплылась.

Как ни любили сестры друг друга, а упоминание о том, что старшая стала красивее младшей, развеселило Ольгу, и хорошее настроение вернулось к ней. Бабушка тоже выглянула в окно, но никакой опасности для внуков не увидела и поэтому переключила взгляд на дорогу. Кухня, одновременно и столовая, располагалась на втором этаже дома, и с этого наблюдательного пункта местность просматривалась далеко. Залитая солнцем дорога была практически пуста, если не считать невысокой женской фигурки, свободным легким шагом двигавшейся по обочине. За женщиной несколько сбоку вприпрыжку бежала девочка лет пяти.

– Надо же! Эта стерва идет! – воскликнула в сердцах бабушка, сдвигая на лоб очки, чтобы лучше видеть. – Появилась откуда-то, как снег на голову! Видно, прослышала, что мы будем тут. Да еще с девчонкой! А девчонка такая же рыжая, как лиса! Хорошо, что Федора дома нет.

– Мама, ну что ты ругаешься! Девочка симпатичная, я ее видела, да и Люська ничего, хорошо сохранилась. Не скажешь, что ей скоро уж тридцатник. Будто девочка. – Ирина опять взяла в руки нож и достала из банки соленые огурцы.

Ольга критически оглядела себя в зеркальной двери шкафа, пожала плечами:

– Федор говорит, что любит, когда женщина фигуристая! – Она подошла к окну и спряталась за шелковой занавеской, с любопытством поглядела на дорогу, потом на Ирину. – И этого сморчка я должна опасаться?

Ирина тоже подошла к окну, глянула вниз. Люська шла мимо их окон, не замечая их, не глядя на прекрасный дом. Была она такой же худосочной и щупленькой, ее мальчишеские бедра и маленький зад обтягивали голубые старые джинсы, кроссовки на ногах были еще, похоже, с советских времен, а светлая, из некрашеной шерсти, домашней вязки кофта болталась на ней, как на вешалке. Только лицо у Люськи немного вытянулось, осунулось, но было такое же веселое, неунывающее. На девочке была красная, не по росту куртка и выцветшие штаны, но и она чирикала весело, как воробушек, а ее рыжие волосы, на макушке стянутые резинкой в два задорных хвостика, сияли на солнце, будто бока медного старинного таза, в котором хорошо летом варить варенье.

– Дочка-то у нее от кого? – спросила Ирина.

– От мошенника, что в тюрьме сидит! – сердито ответила мать. – Где-то ведь они там жили, на Севере, где он сидит. Там и девочка родилась. А теперь, видать, назад приехали, будут теперь здесь глаза мозолить. Не было печали!

– Да нам-то что, мама! – сердито сказала Оля. – Мало ли кто сюда приедет! Давайте на стол накрывать, а то мужики с голоду умрут. – И, широко раскинув красивые полные руки, Ольга взмахнула кружевной белоснежной скатертью, накрывая просторный овальный стол. – Вон уже и Федор приехал! – И действительно, во двор медленно вкатилась синяя «Тойота».

Угощение удалось на славу. Каких только вин и закусок не было на столе! Каких только салатов! А горячих блюд на выбор целых три. Особенно удалась жареная утка по-французски с апельсинами. Мальчишки уплетали утку за обе щеки. Взрослые шутили, смеялись, подливали друг другу вино. Только Федор был молчалив, да он и всегда был не очень-то склонен к разговорам. Наконец он положил салфетку и вышел из-за стола.

– Обед был отменный! Пойду подышу! Но вечером во дворе – шашлык из осетрины! Любимое Олино блюдо! – заявил Федор и, поцеловав жену в макушку, пошел во двор, отяжелев от сытости, от вина, от водки. Но настроение у Федора было поганое. Что-то свербило у него в груди; что-то ныло, тянуло, скребло. Было не по себе, беспокойно. Куда-то звали весенний воздух, запахи прогретой солнцем земли. И Федор боялся признаться, что виной этому состоянию – до блеска промытые окошки в маленьком доме на бывшей околице да две щуплые фигурки, которые он видел только со спины, сворачивая на машине в свой двор.

«Это Люська, – подумал он. – Точно она. С дочкой, наверное. Вон скачет, одуванчики собирает. Уже целый букет набрала!» Он сосредоточил внимание, чтобы правильно въехать в полураскрытые ворота в старенькой еще, деревянной ограде, но подумал, что отдал бы сейчас все на свете, чтобы оказаться хозяином не этой огромной домины, а того маленького домишки с чистыми окнами, и чтобы эти две маленькие одинаковые фигурки возвратились туда с прогулки, пыльные и довольные, и с порога закричали: «Есть хотим!», немытыми руками налили бы молока из пакета, отломили хлеба и, громко хохоча, стали бы запихивать хлеб в рты, пить, торопясь, молоко, проливая на кофты белые капли.

«И зачем мне этот дом? И зачем эта чрезмерная еда и вообще все это…» Федор пересек двор и вошел в сарай. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щель между досками, расцвечивали воздух прозрачными полосами, в которых отчетливо были видны миллионы пылинок. Он сел на старую деревянную лавку, которая раньше стояла возле ворот. Теперь на ней грудой был навален всякий хлам: перевернутые алюминиевые тазы, ведра, старые березовые веники. Тут же лежал свернутый моток бельевой веревки. Федор с силой выдохнул воздух, сказал что-то наподобие «х-ха!», посмотрел наверх, оценил на глаз прочность потолочной балки, взял в руки моток веревки и закрыл дверь, всунув в ручку деревянный черенок старой лопаты.

– Не-за-чем жить! – громко, нараспев, произнес он и стал, размотав веревку, делать петлю.

Мать после обеда ушла отдыхать, а Ольга с Ириной мыли на кухне посуду.

– Не могу привыкнуть к посудомоечной машине, – сказала Оля. – Все время кажется, что или посуда не промыта, жирная, или от нее моющим средством пахнет.

– Кому суп жидкий, а кому жемчуг мелкий, – засмеялась Ирина и понесла стопку чистых, вытертых тарелок в шкаф. – Ого! Сколько сучьев для костра насобирали! Можно подумать, что не наелись! – засмеялась она, увидев, как рьяно взялись ее мальчики и Сергей за подготовку к вечернему пиршеству.

– А Федор где? – спросила Оля.

– Я видела, он к сараю пошел.

– Хозяйственный мужик, без дела сидеть не может. – Оля одобряла любые действия мужа, Ира искоса глянула на нее, и какая-то странная мысль мелькнула в ее взгляде. Но Оля ничего не заметила.

– Порядок навели, пойду пока тоже прилягу. – Она ушла в спальню, а Ира задумчиво села у окна. Мальчишки складывали впрок ветки шалашиком, а Сергей руководил этим важным занятием.

– С праздником вас! – вдруг раздался за его спиной женский хрипловатый голос. Сергей обернулся. С той стороны штакетника, скрывавшего ее по грудь, стояла Люська. Дочку ее из-за забора не было видно. – С Федором хочу поговорить, позови! – Люська спокойно улыбалась, прямо смотрела на него. Сергей не нашелся, что сказать, пожал плечами: «Сейчас!» Мальчишки, привлеченные происходящим, повисли на заборе, уставились на девочку. Та, не смущаясь, стояла прямо, смотрела на них. Одуванчики в ее руке слегка привяли, закрыли головки. Нос и щеки были вымазаны их соком. Сергей пошел в глубь двора, сообразил, что Федор в сарае. Подошел, стал дергать за ручку дверь. Она не поддавалась.

– Эй, Федор! Тут тебя спрашивают! – осторожно наклонившись к двери, сказал он. – Люська пришла. Не знаю, ты выйдешь?

Сначала ответом ему было молчание, а потом в сарае раздался такой грохот, какой может издавать или небольшая разорвавшаяся ракетница, или обвалившаяся с потолка балка. Последнее и случилось на самом деле. Федор, уже стоявший на скамье с петлей на шее и в последний раз примерявшийся, выдержит ли подгнившая балка вес его тела, услышал слова Сергея и в щель сарая увидел Люську, стоящую за забором. Мгновенно он рванулся вперед, сдергивая с шеи веревку, на какой-то миг повис на руках и этим вызвал строительную катастрофу. Балка сломалась со страшным грохотом, но он этого даже не заметил, потому что, свалившись, быстро вскочил, подвернув ногу, но, не обращая никакого внимания на боль, еле сдерживая дыхание, выскочил из сарая. Сердце у него колотилось бешено, однако к забору он пошел медленно, наклонив голову, как бык, потому что не хотел, чтобы Люська видела краску, залившую его лицо, будто у мальчика. Сергей, удивленный грохотом, пошел в сарай, а из дома уже бежала во двор испуганная Ирина.

– Пройдемся, погода хорошая! – сказала Федору Люська как ни в чем не бывало. Будто они виделись только вчера и не расставались на столько лет. Федор вышел, плотно закрыл за собой калитку. Люська взяла за руку дочку. – Соси медленнее! Другого не куплю! – сказала она ей про леденец на палочке, который девочка засунула в рот.

Федор поднял голову, посмотрел. Сзади, как раз за Люськой, у дороги, напротив соседского забора, росли две вербы. Одна высокая, раскидистая, пушистая, веселая от распустившихся комочков цветов, напоминающих заячьи хвостики, покрытых сияющей на солнце бледно-желтой пыльцой. А другая верба была пониже, поменьше, но такая же цветущая, золотая, веселая. «Как Люська с дочкой на пыльной дороге», – подумал Федор, и они пошли втроем по дороге к полю, свежевспаханному, засеянному, но еще без всходов. На пригорке Люська остановилась.

– А я ведь к тебе, Федор, не просто так пришла, с просьбой.

Федор тоже остановился, встал, широко расставив ноги, глянул на Люську. Мимо пропылила чья-то машина, везя новую партию дачников. К багажнику на крыше были привязаны доски, а через заднее стекло был виден полосатый матрас.

– Говори, – сказал Федор внезапно охрипшим голосом и отодвинул Люську с девочкой подальше от пыли, на обочину. – Говори!

– Я ведь, Федор, здесь ненадолго. Завтра уже уезжаю. – Сердце у Федора дрогнуло и, оторвавшись от тела, покатилось куда-то далеко за поле.

– Уезжаешь? Зачем?

– Как зачем? К мужу, – засмеялась Люська. – Его должны скоро освободить. Он уже почти отсидел, отмаялся. А устраиваться будет пока там, на Севере. Знакомые есть у него. Обещали помочь и с жильем, и с работой. Вот я и еду опять туда. А девочку здесь оставляю с родителями. Там очень холодно, она там болеет. – Девочка досасывала свой леденец и с любопытством, не скрываясь, глядела на мать и на Федора. – Так ты уж не оставь их своими заботами, если вдруг что. Сам понимаешь, денег у меня сейчас мало, но у них пенсия, да и я буду им присылать. Но вдруг что-нибудь случится или заболеет кто, сам понимаешь… Вот в общем-то и все.

Федор молчал.

– Ты пойми, я не навязываю тебе свою дочь, – сказала Люська, вдруг тоже краснея, но от досады. Ей показалось, будто Федор не понимает ее и сердится. – Просто на всякий случай! Чтобы им было к кому обратиться! Вовсе не факт, что твоя помощь потребуется! И денег я не прошу!

– А у тебя их много, что ли? – с усмешкой спросил Федор.

– Не много, но я работаю.

– Кем же?

– Уборщицей в клубе.

– Уборщицей… – протянул Федор. – Когда ты жила со мной, ты не хотела даже готовить обед.

– Ну, что сейчас вспоминать! Мало ли что раньше было! Раньше так, а сейчас так! Все переменилось! – Люська уже пожалела, что пришла, что затеяла разговор. Но действительно страшно было оставлять девочку на стариков. И брать с собой было невозможно. «Если будет читать нотации, повернусь и уйду», – решила она.

– Вот что, Мила! – вдруг твердо сказал Федор и взял ее за руку. – Ты никуда не поедешь! Нечего тебе ошиваться по тюрьмам. И мытье полов тоже работа не для тебя. Ты моя бывшая жена, не чужой человек, что, я тебя прокормить не сумею?

По сердцу у Люськи разлилось тепло благодарности. Нечасто теперь приходилось ей ощущать к себе хорошее отношение.

– Спасибо. – Она помолчала. – Но там мой муж. Я должна его поддержать, чтобы он поднялся. А то без меня, того гляди, начнет опять людей обыгрывать в карты. – Она засмеялась. – А играет он здорово! Иногда тысяч по десять домой за раз приносил!

– Ты совсем дура, что ли? – хрипло спросил ее Федор. – Хочешь, чтобы и тебя за компанию посадили?

– Пойдем еще пройдемся немножко! – сказала Люська. – Там, где я теперь живу, еще полно снега. А деревьев и не видать, все карликовые, будто кусты. – Она повернулась, показывая, что разговор окончен, пошла по обочине, девочка, выбросив завядшие одуванчики, побежала за ней; Федор, упрямо склонив голову, тоже пошел следом.

А тем временем Ира с Сергеем сидели на лавке в сарае и разглядывали веревку.

– Слушай, ведь он повеситься хотел, – сказала Ирина и с тревогой посмотрела на мужа.

Тот промолчал: а что было говорить? И так было все ясно.

– А ведь она его спасла! Если бы она не пришла, никто бы и не узнал, зачем он закрылся!

– Балка бы все равно не выдержала, обломилась. – Сергей бросил веревку в угол и полез осматривать прогнившие отломки. – Совсем сарай сгнил, надо его разбирать. А Оле пока ничего не говори. Посмотрим, с чем он вернется.

– Федор-то где? – спросила показавшаяся на пороге сарая мать. Шум во дворе разбудил и ее. Только Ольга, чья комната выходила окнами на другую сторону, спала и ничего не слышала.

– Ушел прогуляться с Люськой. Та его позвала, – ответила Ира.

– Говорила я, что она, стерва, приехала не к добру! – сверкнула глазами мать.

– Не надо тебе туда ехать! – упрямо твердил Федор, шагая за Люськой и дыша ей в затылок. – Здоровье у тебя слабое. На первое время куплю вам с дочкой квартиру, а после посмотрим. Девочке-то ведь скоро в школу идти!

– Через год! – тоненьким голоском пропищала Люськина дочка, не пропустившая ни одного слова из разговора. – Но я буду с бабушкой жить! А потом с мамой, – заявила она. – А все дядьки противные!

– Не надо об этом говорить! – одернула Люська дочку. А Федору ответила: – Я должна туда ехать. Поднять, поддержать, присмотреть, устроить… А там будет видно.

– Что-то за мной ты не очень смотрела.

– Ты в этом не нуждался. Ты большой, сильный, скучный. У тебя все по полочкам. Вон какой домино отгрохал! Но я не завидую, ты не думай. Я бы не хотела в таком большом доме жить. Да еще с твоими новыми родственниками. А за дачку еще раз спасибо. Я и сама маленькая, мне там в самый раз.

– Ну и что, что скучный! – пробасил Федор. – Зато тебе теперь весело!

Люська помолчала. Потом подняла на Федора глаза. Они были печальны, но грусть у нее всегда была мимолетна.

– Ты, Федор, скучный, но не злой! – сказала она. – Не говори так, бессмысленно упрекать меня в том, что я тебя не ценила. Если бы не ценила, сейчас бы к твоему дому не подошла.

– Ты говоришь – скучный… – Федор все никак не мог успокоиться. – Да ты знаешь, что у меня на работе творится! Там не заскучаешь! А если бы ты сейчас не подошла, то… – Федор осекся, а бывшая его жена ни о чем не спросила.

«А о чем спрашивать? – подумал Федор. – Я ее люблю, вот и все».

– Как же вы жить-то будете после отсидки? Работать ведь надо, – перевел Федор разговор на другое.

– О-о, Федя, ты за это не беспокойся. Устроимся как-нибудь! – засмеялась Люська. – У нас вон сколько народу после отсидки в парламенте заседает! Прямо будто им это на пользу идет! А ты, Федя, не думай, если, не дай бог, – Люська постучала маленьким обветренным кулачком по чьему-то деревянному некрашеному забору, – ты туда попадешь, чем черт не шутит, я тогда тебя тоже своими заботами не оставлю! Приеду и буду тебе помогать! А ты уж сейчас, если что, – подстрахуй мою дочку!

Федор молча закурил. Понял, что возражать бесполезно. Да и Люську он хорошо знал. Знал: если надумает что, – конец, все равно сделает по-своему. Он повернулся, и они пошли гуськом назад в том же порядке. Дошли до трехэтажного дома. Увидев стоящую на пороге теперешнюю Федорову тещу, Люська засмеялась, помахала рукой:

– Не бойтесь, Анна Павловна, не уведу вашего зятя! – Она взяла опять дочку за руку, сказала Федору: – Ну, прощай! – и, не поворачиваясь больше, решительно пошла по дороге. Федор чуть слышно что-то буркнул в ответ. Что-то вроде: «Я буду тебя ждать».

Оля ничего этого не узнала. Весь вечер Федор был на редкость спокоен, улыбчив. Для поддержания компании он даже рассказал парочку старых анекдотов. Все засмеялись, потому что знали: голова у Федора устроена так, что анекдотов он не запоминает. Ира с Сергеем решили ничего Оле не говорить. Веревку сожгли, а сарай быстренько разобрали. Когда же несколько дней спустя Оля случайно обнаружила в «Тойоте» роскошную куклу в пестрой блестящей коробке, Федор объяснил ей, что у его сослуживца родилась дочь. И вообще стал он какой-то более веселый, раскованный, постригся короче, сменил костюм на замшевую куртку, которую носить надо было без галстука, и все домашние отметили, что ему это больше идет. С Олей он был неизменно сердечен и ласков, а в ее очередной день рождения, когда он подарил ей серьги дивной красоты, Оля с гордостью сказала матери:

– Ну вот! А ты тогда на даче испугалась какой-то там стервы!

Ира, присутствовавшая при этих словах, опустила глаза и отошла в сторону.

А Федор теперь, когда бывал на даче, неизменно заходил к Люськиным старикам, разговаривал с девочкой, покупал обновки. А когда подходил к окну, то всегда смотрел на две вербы у соседского забора: одну большую, а другую маленькую, и почему-то вспоминал, как Люська говорила, что не забудет его, если его тоже посадят. Он улыбался чему-то своему, хмыкал, пожимал плечами, крутил головой, и на сердце у него тогда становилось теплее.

Февраль 2002 года

Content

Ирина Степановская
Женись на мне (сборник)

Из Петербурга в Москву

Время Девы

День рождения

Женись на мне

Лялечка, или Ироничное размышление о нас, труженицах пера

Манящий запах жареной картошки

Матисс. «Красные рыбы»

На пляже

Самолетом туда и обратно

Убийство

Дорога домой

Женская дружба

Случай из практики

Поездка в Чулково

Роль

Проверка Чегетом

С легким дымом!

Стакан земляники

Калека

1

2

3

4

5

6

Эта стерва