Клад

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Солнце показалось тотчас, едва лайнер сделал некрутой разворот, набирая высоту над аэродромом аль-Джезаир[1]. Поглядев в мутноватое стекло бокового окошка, пассажир увидел внизу купы береговой растительности и почти белую от выгоревшего песка полоску суши, резко отчерченную голубоватой линией воды. Матово-блеклый песок и море — это было последнее, что он увидел в оставленной навсегда им стране.

Взглянул на часы: стрелка чуть перевалила за четыре. Из дому он выехал в начале второго. Это по-местному. «А сколько же у нас?» Пассажир привыкал мыслить полузабытыми категориями разных широт.

Казыбек успел за годы разлуки с родной землей забыть о разнице в поясном времени между Москвой и Алжиром. Повел глазами вокруг — ни одного знакомого. Справа от него сидели смуглые, с прокопченными лицами иностранцы. «В Москве, — вспомнил он, — уже семь… А в Алма-Ате?.. Прибавим еще три… Вот это да! В родных местах день в разгаре. Снеговые вершины Алатау нежатся в золотистых лучах. У подножия гор благоухают цветы хлопчатника. Люди там в поте лица, как тысячу лет назад, добывают себе пищу…»

Перевел стрелки. Сначала на три деления, потом, подумав, прибавил еще столько же.

В последнее время Казыбек все чаще улавливал в своем теле усталость. Приметы старения? Вроде бы рановато. Как ни странно, ощущение тяжести в плечах и на сердце возникало в те минуты, когда он задумывался о доме. Угнетала вина перед родными за слишком затянувшуюся разлуку. Глубоко вздохнув, воздушный путник откинулся на спинку кресла, смежил веки. И если бы рядом сидел внимательный человек, он непременно заметил бы, как шевелятся у его попутчика губы: «Неужели и вправду я скоро буду дома? И могу с уверенностью сказать, что пережитое больше не повторится?.. Сгинь, чужбина, с моих глаз навсегда! Пусть остаются позади изнурительный полуденный зной, душные полубессонные ночи, немереная работа в подземелье!.. Какое блаженство сознавать, что я одолел все это, превозмог, нашел в себе силы выстоять!»

Самолет, взявший курс на северо-восток, быстро набирал высоту, будто стремился поскорее удалиться от неласковой для Казыбека земли. Пассажиры прильнули к иллюминаторам, отыскивая среди необозримой синевы редкие барашки вспененных волн. Большое светило, багровое спросонья, медленно покидало зыблющееся лоно воды и протягивало оранжевые нити лучей навстречу самолету.

Суматоха последних суток, докучливая беготня, связанная с отъездом, когда уже определились день, рейс и час отлета, заполнение бумаг в посольстве и «Сонареме»[2], геологический отчет за три года, передача незавершенных дел сменщику, прибывшему из Союза… Все эти хлопоты принудили инженера забыть о сне и покое. За день не выпало и минуты, чтобы хлебнуть глоток кофе…

Сейчас вспоминался в зеленом обрамлении садов далекий покамест город Алма-Ата. Там его ждут жена Меруерт, сын Назкен и дочери-близнецы: Айман и Шолпан. Длинноногие и шумливые непоседы… Перед встречей с отцом, а Казыбек нередко отлучался из дому и прежде, они не усидят на месте, носятся по комнате наперегонки, пока наконец раздастся знакомый звонок в дверь.

«Почтальон и сегодня самый желанный гость в квартире, — думал Казыбек. — Только от него ждут домочадцы заветной весточки».

Со скоростью звука несется самолет, но мысли путешественника опережают крылатую машину. Человеку с такой мечтательной натурой, как наш пассажир, не представляло большого труда перенестись воображением и в столицу республики, и в родной аул, спрятавшийся далеко за хребтами Джунгарии. Путь на легковушке туда занимает почти сутки. В тех местах свои горы, название им — Тарбагатай. Цепь небольших вершин, простирающаяся до южной границы… Отчий край, затуманенная далью годов и таинством поверий колыбель предков.

Казыбек глубоко вздохнул. Вспомнив поименно близких людей у родного очага, он принялся восстанавливать в памяти их лица. Отец с матерью! Вот уж перед кем в неоплатном долгу кочующий по свету непутевый их отпрыск! Отдалившиеся радости детства под родной крышей — чем их измерить, чем оплатить? «До чего же мил очаг, пахнущий дымком подсохшего курая и выветрившегося на прогорклых ветрах кизяка!.. Родной очаг, родной очаг! Как вольно дышится в нем!» — шептали губы Казыбека. Мысли об этом сами слагались в начало какой-то песни… Впрочем, это были не его слова. Они пришли на ум, едва вспомнил о доме. Поэт древности Жиренше подарил их всем путникам земли еще в те времена, когда люди не имели привычки отбиваться так далеко от дома.

Пробужденная память подсказала Казыбеку еще одно изреченье древних: «Чем быть султаном на чужбине, лучше невольником в родном краю». Ясное дело: от таких понятий, как раб, невольник, теперешние казахи отошли и плохо представляют себе их значение. Но если бы над странствующим геологом подшутил вдруг случай и предложил выбор, Казыбек в любом положении предпочел бы землю своего детства с ее немалыми трудностями, чем чужбину. Земля отцов и скромные возможности ее куда приятнее самых щедрых благ вдалеке. Даже в такой экзотической стране, как Алжир. С травинкой горной и с ручейком звонким дома можно вдоволь наговориться в тяжкую минуту. Они обласкают душу неповторимыми запахами и напевным журчанием струй. Рядом с близкими никакие беды не страшны. Голая земля кажется тебе постелью мягче пуха. Добрые взгляды вокруг, прикосновение материнской руки… Что может быть желаннее?

Внезапно ожил репродуктор, на табло вспыхнул свет. Заговорила бортпроводница:

— Прослушайте краткую информацию о нашем полете…

Пассажир, в воображении давно прилетевший в Алма-Ату и прогуливающийся по яблоневому саду возле своего дома, вздрогнул, услышав в салоне певучий голосок. Привстал, расправил плечи.

Казыбек уловил себя на желании, чтобы девушка говорила долго, о чем-нибудь, лишь бы ее голос не оборвался на бесстрастном служебном сообщении. Оказывается, человек может стосковаться и по привычным, в другой обстановке не таким уж важным словам.

— Через полтора часа наш самолет, перелетев через Средиземное море, достигнет границы Италии… Затем мы будем продолжать полет над Югославией, Венгрией…

«Умница! — чуть не воскликнул пассажир. — Спасибо тебе за золотое твое пророчество. Шесть часов такого марафона, и мы в Шереметьеве. Таможенный контроль вряд ли надолго задержит, — рассуждал он дальше, — возьму такси и махну прямиком в представительство Казахской ССР на Чистые пруды. Трехэтажная гостиница, где хозяйкой давняя знакомая, казашка Карлыгаш. Уж она-то мастерица на плов и чуреки! Кстати, сувенирчик ей приготовлен! Сначала попрошу мясо по-казахски. Впрочем, еще до того, как подадут бешбармак, выпью пиалу чая со сливками…»

Временами обуздывая свои мечты, Казыбек вспоминал о других заботах. Как бы ни спешил домой, в Москве не миновать задержки на три-четыре дня: полагается обменять зарубежный паспорт на гражданский, отчитаться перед «Союзгеологией». Не упустить случая посоветоваться в главке относительно будущей работы.

Из репродуктора сначала с хрипом, потом все чище и внятнее полилась мелодичная музыка. Радиоузел передавал старинные напевы. Повеяло воспоминаниями далекого прошлого. Знакомый голос Людмилы Зыкиной, четко произнося каждое слово текста, ярко окрашивал эти волнующие слова в особые тона с ласковым и тревожным оттенком… Казыбек позабыл о своих последних днях. Почему-то вспомнил о Меруерт. Попытался представить жену разговаривающей в таком же тоне со своей матерью, как та девушка из песни.

У мужчин, если они давно из дому, однажды наступает время для сомнений в верности женщины. «Полюбила или не полюбила, а может, все так вышло, как в этой песне?» Казыбек встряхнул головой, отгоняя мрачные предположения.

Теперь он думал о Меруерт как об исполнительнице народных песен. На вечеринках, когда близкие их семьи собирались по какому-либо случаю, жена геолога снимала с гвоздя домбру и, улыбаясь, проводила рукой по струнам. Голос ее тут же взлетал над застольем, заставлял умолкать гостей и вслушиваться в напевные звуки. Меруерт не приходилось долго уговаривать, она сама как бы спешила обнажить душу, раскрыть ее, наполненную мелодиями степей, до донышка. Женщина знала множество неизвестных другим песен, услышанных в студенческие годы в ауле. Но если музыка была знакома гостям, певунья обрамляла свой напев такой инструментовкой, что слушатели ее исполнения тут же преображались, а те, кто уже подзавелись к той минуте от застольных разговоров, вдруг прекращали беседу, удивленно переглядывались: мол, откуда такое диво? Что и говорить, хороша была молодая хозяйка дома, когда из уст ее лилась песня! Старые мотивы сменялись новыми. И откуда она только брала их? Стоило ей раз услышать что-нибудь новенькое по радио, она тут же подхватывала мелодию и не могла расстаться, пока не насладится обретенной радостью пения сама и не поделится с другими. Концерты эти происходили где угодно, лишь бы у Меруерт появилось настроение. Если поблизости не было людей, слушателями ее становились деревья в саду, березки на опушке леса, суслики в степи, одинокая спутанная лошадь, а то и горка выстиранного белья, которую она, ловко орудуя проворными руками, развешивала на веревке во дворе дома.

Читая стихи, женщина пробовала их выпевать. И если строки поэта не ложились на ее импровизированную музыку, сердилась на себя, на автора строк и тут же возвращала книгу на полку.

Что и говорить: не встретила бы девушка на своем пути слишком серьезного по характеру человека, увлеченного делом до самозабвения и скитальца по складу души, кто знает, кем бы она стала в жизни? Эстрадной певицей?.. Дальше этого предположения Казыбек не шел… при всем уважении к ее завидным достоинствам.

«Где же она сейчас, моя Меруерт? В Алма-Ате или в Москве? Если успела прилететь в столицу, то изводит себя ожиданием звонка в гостиничном номере. Хорошо, что я однажды показал ей дорогу в представительство. Не исключено, что она прибыла туда неделю назад и теперь курсирует от городского вокзала до аэропорта». Муж знал: она не посчитается с расходами, ей вообще не свойственна докучливая бережливость, когда речь идет о чем-то значительном. Она не мелочится и не особенно задумывается о том, что ждет завтра. «Хвала тебе, Меруерт! Я тоже хотел бы как можно скорее встретиться с тобой! Подхвачу свой чемодан, едва высадимся, быстрым шагом пройду в зал ожидания и в первую минуту увижу тебя и детей. Опережая других, ко мне наперегонки бросятся дочери. Я обниму их, оторвав от пола, покружу, бережно опущу, расцеловав в обе щеки…»

Когда Казыбек уезжал в Алжир, девочки посещали детсад. Теперь они школьницы, закончили второй класс. Куда несется время! Три года он не видел Айман и Шолпан, а кажется, миновала вечность. «Ах, милые мои черноглазые красавицы, две звездочки в небе, две кровинки!..» Расчувствовавшись, Казыбек извлек из кармана носовой платок, прикоснулся к глазам. Как ни крепился, не выдержали нервы, хотя и не считал себя слабаком. Почти ощутил на шее прикосновение детских рук. Хороши дочки! А как там Назкен? Жена о нем писала: ростом пошел в отца (это было заметно и по фотографиям), характер тоже складывается мужской, основательный…

Очень даже возможно: паренек подойдет к отцу и подаст руку, как взрослый. А старшему полагается обнять сына, постоять рядом, не снимая руки, сказать доброе слово. Есть основание быть довольным: сын ко всему прочему — отличник. Если так сложится при встрече, Казыбек заберет их всех в охапку. Длинных его рук на то достанет…

Наступит очередь и Меруерт. Жена у Казыбека не из той категории казашек, которые, в угоду старым обычаям, долго стоят в сторонке, прикрывая губы уголком платка. Отнюдь! К встрече с мужем она готовилась исподволь, будто к первому свиданию. Наверняка считала последние деньки не по календарю, разложила все по полочкам. И уж, конечно, бросится ему на шею, не ожидая, пока с мужем нацелуются другие. Она обнимет его ради него самого, зная его горячую натуру, понимая его тоску, чувствуя жар в сердце. Какая сладкая минута настанет!.. Но, увы! Дети чувствительны к проявлению эмоций старшими. Ничто в таких случаях не остается незамеченным. Главе семьи полагается соблюдать приличие. Обнимет, конечно, женушку свою, чмокнет в щеку, и снова все внимание детворе.

На миг отрешившись от благостных мечтаний, Казыбек попытался направить течение мыслей в другое русло. Зачем рисовать себе картину встречи с семьей где-нибудь в аэропорту, не зная толком, получила ли жена телеграмму, решилась на поездку в Москву или терпеливо ждет его дома. Насчет телеграммы сомнений быть не должно. А вот с поездкой всей семьей в такую даль могли возникнуть сложности. Ждали больше трех лет, можно набраться терпения еще на несколько дней. Путника с дальней дороги полагается принимать у родного очага. Это ведь тоже давняя традиция, которую никто не отменял. Такая выдержка домочадцев считалась доброй приметой, верой в счастливое завершение разлуки. Кто знает, не появились ли в городской квартире родители из аула?

Если на то пошло, и отец с матерью добрались до Алма-Аты, значит, они уже сейчас на окраине города, в микрорайоне Коктем[3]. В одном из уютных домиков, выстроенных десять лет тому назад у подножия горы, развернулась веселая суета с приготовлением встречи дальнему путнику. Начинают, конечно, с квартиры. Комнаты выбелены, подоконники освежены краской, а кухня источает сладчайшие ароматы. Всяк вспоминает, что любил поесть глава семьи, чем его обрадовать.

Все родственники и друзья давно оповещены. Люди поглядывают на часы. Мужчины вдруг увлеклись политикой и лезут в справочники, где есть хоть строчка об Алжире. И вся эта страна кажется им сейчас очень значительной, исполненной добра, если признала талант их земляка, изыскателя руд, Казыбека! Свидетельство тому — орден, врученный самим президентом. Казыбек долго мучился, прежде чем сообщить своим о полученной награде. Поимел слабость, не утерпел.

На размышлениях, верно ли он поступил, написав Меруерт о такой оценке его профессиональных заслуг в Алжире, Казыбек незаметно для себя уснул.

Широкие ноздри джигита мелко вздрагивали во сне, будто обладатель их принюхивался к окружающей атмосфере в салоне, голова запрокинулась на спинку кресла, и большеватый нос на лице стал еще более заметным. Глаза совсем исчезли под плотными веками.

Если приглядеться к портрету нашего пассажира более пристально, прежде всего следовало бы отметить высокий и чистый лоб с глубокими залысинами, черные дугообразные брови шириной почти в палец. На левой щеке, ближе к уху, отметим небольшую родинку…

Казыбек с юношеских лет носил усы. Сейчас они разрослись, стали пушистыми и как бы налились темнотой африканской ночи Они заполонили все пространство над верхней губой, подступись к носу, обрамляя полудугой нижнюю часть лица. Возможно, более тонкие знатоки достоинств мужчин из числа представительниц прекрасного пола при желании могли бы отыскать в облике джигита какие-то другие характерные приметы, но и другие подчеркивали бы в нем нечто степенное, присущее зрелому мужчине. Например, раздавшиеся к нынешним годам плечи, внимательный взгляд, склонность к задумчивости, когда Казыбек пребывал наедине с самим собою. И мечтательность, свойственная не поддающимся возрасту натурам.

Говорят, все познается в сравнении. Если бы десяток ровесников встало в круг, Казыбек среди них наверняка не затерялся бы. Надумай он вдруг потягаться с другими в поднятии тяжестей, удержал бы на вытянутых руках не только двухпудовую гирю, но любого из своих соперников. Впрочем, он был достаточно скромен, чтобы утверждать свое «я» именно таким образом.

2

Геолог Казтуганов впервые встретился с Меруерт в отдаленном степном ауле, вскоре после того дня, когда его поисковый отряд развернул на окраине селения буровую площадку. День выпал на редкость жарким, солнце будто издевалось над увлеченными своим делом проходчиками глубин. И когда люди, постепенно обессилев от палящего зноя, потянулись один за другим к чабанской юрте, вслед за своими подчиненными пошел и Казыбек. Странные возгласы услышал он в ту минуту, доносившиеся с небольшой лужайки вблизи пристанища кочевника. Голенастая девчонка гонялась за бабочкой, оглашая окрестность ликующими криками.

Джигиты, стабунившись у ручья, поблескивая лоснящимися спинами, принялись обливать друг друга из котелка. А гибкая, будто прутик тальника, девушка, с овальным смуглым лицом и длинными косицами, хлеставшими ее по спине, не замечая посторонних людей или не желая с ними знаться, продолжала преследовать голубого махаона, не уступая в прыти мальчишкам. Позже Казыбек видел ее возле юрты, она помогала старухе у очага. Вдвоем с Айша-женгей[4], они разжигали самовар. И когда поблескивающий начищенными боками пузач, набитый кизяком и щепками, наконец задымил тоненькой струйкой, девчонка подхватила на руки резвившихся неподалеку от костра двух козлят, принялась вместе с ними исполнять какой-то известный лишь ей одной танец…

Степенная в движениях, Айша-женгей наполнила бутылку молоком и подала девушке. Та принялась кормить жалобно блеющих животных. Накормив, загнала их по одному в большое корыто, где была вода. По всему было видно, что шалунья просто развлекается, ничего такого необходимого, а может быть даже и полезного, в ее возне с козлятами не было.

Истинную цену этой непоседе геологи узнали немного позже, когда наведались в аул еще раз. Хозяин юрты, старый чабан, пропитанный зноем и запахами полыни, позвал приезжих на ужин, зарезав ради такой встречи полугодовалого барашка. После обильного бешбармака Айша-женгей угостила гостей чаем, который все хвалили с большим восторгом, чем приправленную степными травами баранину. Скупой на слова, аксакал Рахымжан, глава семьи, видя, что гости насытились, довольны, вспомнил о девушке.

— Куда это наша Меруерт запропастилась? Может, она что-нибудь спела бы нам?

И тут геологи увидели голенастую девушку, которая днем скакала возле родника. Одетая в цветастое ситцевое платье, с широкой алой лентой вокруг головы, в легких белых туфельках на высоком каблуке, она вошла в юрту преображенной и напоминала некую степную принцессу из сказки. На лице девушки, слегка поблекшем от волнения, играла смущенная улыбка. Джигиты, охмелевшие от чабанского угощения, увидев ее, перестали перебрасываться шутками, замерли в изумлении. Все с почтительным молчанием, будто совершали молитву, уставились на проем двери, где она остановилась.

Прошла минута, пока девушка выбрала себе место у низенького чабаньего стола. Плавным движением руки она поправила себе волосы, теперь уже расплетенные, рассыпавшиеся легкой волной по предплечьям.

— Милая Меруерт-жан, — обратился к ней хозяин юрты, — порадуй наших гостей песней. Они тоже, подобно хранителям отар, вечные скитальцы, месяцами ничего не видят, кроме пожухлой травы и солнца над головой. Их зовут в народе землемерами[5], хотя ищут эти люди драгоценные и всякие иные камни. Не обращай внимания, дитя мое, на их выгоревшие рубашки. Одежда красит лишь невесту, все остальные ценности человека в его руках и голове…

Рахымжан-ата нашел нужным представить гостям и принцессу.

— Меруерт — гордость нашего рода, — сказал он, улыбаясь. — Она племянница жены, приехала навестить двоюродных братьев. Мальчишек развлекает игрой на домбре, а для нас с женой — ежедневный концерт… Мы даже не включаем радио, если она поет.

Смущенная от такой похвалы, да еще в кругу незнакомых людей, девушка зарделась и опустила глаза, прикрыв их мохнатыми ресницами. Ей и без того было неловко от множества мужских глаз, обращенных на нее. Гася в себе смущение, она опустилась на кусок кошмы, разостланной возле стола. Через минуту все услышали ее голос.

Гуси сбиваются осенью в стаи,

Воды ручьев им прощально звенят.

Птицы весною опять прилетают,

Тают снега,

Жизнь ручьям возвращают,

Нашим годам нет возврата назад…

Никто из джигитов, сидевших в юрте, не слышал этой песни прежде. И всяк воспринял это неведение себе в укор. Казыбеку второй раз в тот вечер показалось, что девушка и впрямь волшебница, — взяла и придумала для степных скитальцев нечто грустное и одновременно глубокое, как сама жизнь.

— Браво! — вскричал первым преодолевший оцепенение чубатый помощник мастера Бакбай. — Ты умница!

На большее он не решился. Другие причмокивали губами, будто в уста или прямо в душу им влили некую сладость.

Песня Меруерт показалась гостям почти даром богов еще и потому, что прозвучала на удаленном чабанском джайляу, где годами не услышишь человеческого голоса, где разговаривает природа сама с собою, слышна лишь ее непередаваемая симфония звуков. Благодаря счастливой случайности занесло сюда эту черноглазую певунью, напоминающую чуткую ко всяким проявлениям природы газель, и она соткала в своей душе некий причудливый ковер звуков, мыслей, душевной тоски и радости и разостлала этот ковер перед гостями своего дяди, повелителя отар. И каждый из слушателей мог прикоснуться к творениям ее сердца своим сердцем. Недавняя шалунья вдруг превратилась на глазах бурильщиков в очаровательную властительницу их душ, что было само по себе чудом. Она продолжала петь, а гости слушали и думали каждый о себе.

Дальше в той песне были слова о бренности жизни, о трудностях, которые выпадают человеку на долгом его веку, о неизбежных потерях, самые невосполнимые из которых — дни и годы, улетающие, подобно диким гусям по осени с прощальными криками, куда-то вдаль.

Казыбек внимал голосу юной певицы, а сам думал о притихших в застолье товарищах, обветренных увальнях, одетых в застиранные куртки. Тяжелые их руки в узловатых от напряжения венах лежали сейчас неподвижно на краю стола. Сколько лет и зим ходит иной, особенно тот, кто уже в годах, по безлюдной степи, ночует в гудящих от ветров ущельях, днюет на колючем холоде или под нестерпимым зноем?.. А что имеют эти люди в бесконечном их поиске?.. Редко, до обидного редко посещают их подлинные радости. Если вдуматься хорошенько, они подобны журавлям или диким гусям, силу которым в полете дает лишь вера в землю обетованную.

И стаи пернатых, и небо, и землю

Глазами объемлю, а сердцем приемлю…

Казыбек давно порывался подать голос, сказать девушке что-то приятное, но всякий раз сдерживал себя, боясь ляпнуть невпопад, обидеть певунью или слушателей неуместной фразой. Но вот решился:

— Меруерт, айналайын[6]. Спойте хотя бы куплет из той, что в самом начале… А я подыграю, хочу запомнить мелодию.

И он потянулся к домбре, висевшей на каркасе юрты.

Рахымжан-ата помог развязать тесемку, которой инструмент прикреплялся к деревянной опоре, подтянул колок. Меруерт распрямилась, грациозным движением сложила руки на груди. На этот раз она взяла октавой выше. Песня о перелетных гусях зазвучала еще глубже, голос певуньи звенел будто колокольчик.

Казыбек тут же ударил тремя пальцами по струнам, в тон ее уверенному напеву.

Шестикрылая[7] просторная юрта Рахымжана опять наполнилась мелодичными звуками, а певица, почувствовав поддержку домбры в умелых руках, взметнулась голосом до неведомых высот. Теперь все бурильщики вслед за своим вожаком старались помочь ей, басили огрубевшими голосами, хлопали в ладоши, пристукивали по краю стола. Бакбай Сержанов, безголосый, охрипший, стучал темными ладонями, будто конь о мостовую копытом. Весь этот нескладный аккомпанемент слушателей, как ни странно, не мешал ни Меруерт, ни Казыбеку в их маленьком ансамбле.

В тот вечер Меруерт перед случайными слушателями выложила весь свой репертуар. Держалась она молодцом и ничем не выдала усталости.

Джигиты, давно оторвавшиеся от городов и от клубов, позабывшие, что такое уют для тела и души, развлекавшиеся лишь свистом ветра и сусликов да дурачествами дизелиста Жакана, любившего выкинуть какую-либо штучку, были бесконечно признательны Айше-женгей за вкусную баранину, Меруерт — за непередаваемую радость песни, а хозяину юрты — за щедрую душу. С тем и покинули пристанище муз среди степи.

Разведчики недр вернулись к своему вагончику возле буровой поздно. Однако и остаток ночи большинство из них не спали, переговаривались на топчанах. Каждый хотел высказать свое впечатление от нежданного концерта в чабанской юрте, а Жакан то и дело порывался запеть, подражая необычной солистке. Но его тут же сердито отчитывали, заставляли смириться со своим безголосием. Темнота ночи еще берегла в сердцах рабочих истинный голос Меруерт.

— Она просто прелесть! — восклицал дизелист.

— А талия? Как она тонка, изящна! Прямо-таки скульптура, достойная руки ваятеля, — доносилось из темноты.

— Эй, а кто из вас первым ляпнул, что она школьница? — гремел разоблачительно на весь вагончик Сержанов. — Вы можете себе представить: Меруерт учится на втором курсе Ускенского пединститута, вот что я узнал от ее двоюродных! Она студентка и вполне даже взрослый человек.

Услышав такое, бурильщик Науканбек, известный своими неудачами в поисках семейного счастья, пробасил из угла:

— Други! Поработайте за меня месяц… Начальник, — так он иногда называл Казыбека, — пусть оформит мне отпуск без содержания.

— Куда навострился? — урезонивали Науканбека дружки. — Ай по отцу, старику, соскучился?

— Не-е! — отбивался от любопытных бурильщик. — В чабаны запишусь. В подпаски к Рахымжану хочу. За месяц я наслушаюсь таких концертов, что, может, и сам запою.

— Вот чего захотел наш Кужбанкара![8] Губа не дура! Ишь ты! Да студентка эта от одного твоего вида убежит на другой день в Ускен, если ты на глаза ей покажешься! Ха-ха! Ну, придумал! В ухажеры к богине! У нее в городе небось отбоя от женихов нет! Целая свита по пятам ходит, жизнью рады заплатить за один ее взгляд.

Разоблачения чересчур ретивого Науканбека так и сыпались со всех сторон.

Подал голос Казыбек, до того не проронивший ни слова:

— Джигиты! Нам рано вставать! А тебе, Науканбек, перед началом вахты в станок заглянуть нужно.

Бурильщики виновато смолкли. Вскоре засопел носом Бакбай, ему вторил мощным храпом незадачливый ухажер. А утром получили радиограмму из управления: переместиться на северо-запад, в межгорье.

Остепеняя других, начальник отряда надеялся на то, что улучит момент и заглянет в чабанскую юрту еще разок, отыщет предлог. Но пришлось метать на машину походное хозяйство буровой. Вместо поэзии — суровая проза…

Меруерт сама пришла к геологам в день их отъезда, пожелала удачи. Казыбек бережно пожал ей руку. Любивший насвистывать какую-нибудь мелодию при хорошем настроении, он знал теперь только одну — про отлетающих гусей… Он и текста-то не запомнил толком, зато уверовал, что и слова и музыка написаны студенткой. Слова он не решался произносить вслух, боясь перепутать, а вот мелодия не отлетала с губ. Исполняя ее, геолог забывал про усталость, песня бодрила, навевала приятные мысли о своем существовании на земле. Иногда он просто терялся от ощущения близкого счастья. Ведь он сам видел, когда подыгрывал на домбре, как весело глядела на него девушка, как вспыхивали ее глаза и все лицо озарялось улыбкой, если взгляды их встречались.

На другой день после концерта в юрте ему уже казалось, что ту песню вместе с ним поют птицы, нежный мотив ее слышен в шуме ветвей, к ней прислушивается все живое вокруг. А этот одинокий жаворонок, что завис над головой с бесконечной трелью, просто подражает Меруерт, воздавая ей хвалу от имени всех пернатых. Симфония звуков в природе была созвучна тому, что творилось в душе геолога.

Молодой вожак изыскателей не мог бы сказать с уверенностью: песня ему вошла в душу больше или сама исполнительница? В нем еще вызревал окончательный ответ. Однако легче ли ему станет, когда он прибьется к какому-нибудь определенному выводу? Он был в плену и у песни, и у девушки, подарившей людям радость. Душа Казыбека теперь жаждала повторения счастливых минут.

Судьба, однако, оставалась неумолимой к джигиту. Радиограммы гнали его отряд дальше и дальше от тех мест, где разместилась семья чабана. Молодой исследователь глубин в отчаянии перебирал в памяти все былое, пытался понять: достоин ли новой встречи с Меруерт и что может помешать их свиданию? Еще в юношеском возрасте он поступил в Семипалатинский геологоразведочный техникум и успешно окончил его. Жажда знаний повела его дальше. Теперь он имеет диплом Казахского политехнического института. Но это восхождение по каменистым тропам науки, похоже, лишь отдаляло его от спокойной жизни в каком-либо приличном городе, о чем мечтают все незамужние девушки. «Вот и Меруерт, — рассуждал он, — она даже туфельки на высоком каблуке взяла с собою в степь. Позволительно спросить: где ей пригодится эта изящная обувка с золотистыми ремешками и узорными пряжками, если пришлось бы, странно подумать, в угоду какому-нибудь бродяге поселиться в щелястом прицепе или в вагончике с ворохом пропахших соляром спецовок у входа? А ведь без такой жизни в полевых условиях не станешь настоящим хозяином гор, геологом, обретшим имя…»

Числиться среди рядовых поисковиков регистратором или хозяйственником, жить ради зарплаты, как живут некоторые его однокашники по институту, Казыбек не собирался. Он мыслил свою жизнь иначе. Любил посидеть в свободное время над картой рудного края, мысленно побродить по другим, недостаточно изученным районам предгорного Казахстана.

Ему ли не знать; пустыня, выжженная солнцем, или тайга откроет перед ним свои объятия — везде геолога ждет тот же вагончик или палатка. Неважно! Лишь бы наградой за неудобства жизни стала заветная карта, обозначенная крестиками открытий. Все будут знать, кто тот счастливчик, кому по-настоящему повезло. Одной из возможных помех в осуществлении заветных находок могла стать семья. И Казыбек запросто расстался еще в юношеские годы с мечтой о собственном гнездышке, гнал эту мысль от себя беспощадно.

Каждую весну полагалось уходить с отрядом в поле, нести свою надежду в безлюдные горы. А там — рекогносцировка, съемки, бурение. И жизнь на колесах… Изнурительная работа длится с мая по ноябрь, пока тебя не загонят на зимние квартиры первые бураны.

Теперь уже и снежные заносы нипочем. Бурильщикам приходится нести вахту в лютые холода, сменяясь через каждые десять дней. Смысл жизни геолога остается прежним — вера в удачу. Но и поимев успех, не жди покоя. Добытчикам руд вечно недостает разведанных точек. Нужны новые и новые — на завтра, на послезавтра, вплоть до двухтысячного года. А если успеешь, разведай и на очередное тысячелетие! Кому не хочется, чтобы о тебе вспоминали за перевалом двадцатого века? Записался во впередсмотрящие своей профессии — забудь о покое, откажись от привычных благ, жертвуй личным счастьем. Смысл твоей жизни теперь в одном — поиск запрятанного в глубокие недра клада.

Кто из женщин согласится стать спутницей такому неприкаянному человеку, как Казыбек? На что бедняжке рассчитывать? Не всякая жена способна вытерпеть тяготы долгой разлуки или, что еще хуже, кочевой жизни. Здесь требуется сильный характер, отрешенность от всего привычного. А если на твой зов откликнется легкомысленная любительница приключений, жизнь, считай, пойдет насмарку и довольно скоро обернется истинной бедой. Хоть не возвращайся домой после вахты! Дома ждет скандал. Причина одна: супруга ревнует тебя к каждой женщине, которая выехала в составе отряда.

Случается наоборот: ты не находишь себе покоя в раздумьях о том, чем там занимается в твое отсутствие не умеющая томиться ожиданиями жена, отнюдь не равнодушная ко вниманию мужчин, что ты уже не раз замечал за нею в компании. Тут уж не до увлеченности делом. Так и тянет смотаться попутной машиной к дому, хоть одним глазком глянуть на свою единственную. Вечно живешь с оглядкой, будто забыл в дороге нечто важное, без чего нет пути дальше. Разве мало твоих же коллег по профессии в конце концов не выдерживали этой пытки, оставляли экспедицию, поменяв любимую профессию на тусклую обыденность в кругу семьи, на малозначительные занятия, канцелярскую работу в каком-нибудь учреждении? Есть и такие, кто разрешил свои душевные невзгоды при помощи бракоразводного процесса…

Как-то в буранную пору, когда жизнь возле вышек замерла, Казыбек неожиданно для себя попал в число отпускников. Он тут же поехал в родной аул Жартас. Родители, к той поре довольно постаревшие, были рады появлению своего непоседы, не знали, в какой угол посадить, чем потчевать. Наслушавшись его рассказов о житье-бытье в поле, перешли к назидательным разговорам о будущем сына. От отца последовал категоричный наказ: хватит шлендать по горам и долам ради своего удовольствия, — старик так понимал работу сына. Приспела пора зажечь свой очаг. Настало время им с матерью подержать на руках внука перед уходом в мир иной…

Советы отца с непонятной для ее уступчивого нрава твердостью поддержала вдруг мать. Вынь да положь им внука! Еще день-другой, и его оженили бы в своем ауле! У любых родителей всегда на этот счет есть достойная девушка на примете.

Пришлось прекратить гостевание под родной крышей, чтобы выкроить для себя год-два «беспеленочной» жизни.

Но вот тебе еще одно наваждение!.. Да такое, что от него едва ли спасешься бегством. Бежать-то хотелось не от Меруерт, а как раз в обратную сторону. Выходит, не так уж забронировано было его сердце от мирских соблазнов! Трунил над собою: «А не ждал ли ты, Казыбек, прихода этой девушки в твою жизнь все годы? Не для нее ли берег себя?»

Меруерт вспоминалась ему только в светлых красках: добрая, с полураскрытыми губами и всегда задумчивая. Будто там, за ее песней, были какие-то невеселые размышления о судьбе.

Размечтавшись о ней, Казыбек не раз ощущал ноющую, внезапно подступающую тоску в груди. Джигиту словно недоставало воздуха. И тогда он издевался над собою, упрекал в слабости. Затем уходил из вагончика в степь, неотрывно глядел на звездное небо, в мерцающую бездну, а сердце рвалось в полет, к аулу чабана. Его властно влекла к себе Меруерт, не столько она сама, сколько не умолкающая в душе ее песня.

Наконец он догадался спросить себя как взрослого человека: «Ты способен обуздать свои чувства, парень? Встретил хорошую девушку… А если не судьба — в петлю влезешь?» Одержав таким образом временную победу над собой, с присущим ему самозабвением предался будничным делам, о которых полагалось помнить круглые сутки. И Меруерт на какие-то дни отошла в тень этих забот.

3

В конце следующего месяца Казыбека все же занесло на джайляу в аул гостеприимного аксакала. Он был удручен, не застав на подворье чабана его певучей родственницы. Потчуя инженера прохладным кумысом, старик не без лукавства в глазах, словно бы нехотя изложил ему причину исчезновения племянницы.

— Дорогой Казыбек! Нашей Меруерт-жан пора вернуться к родителям. Если кто-нибудь из вас на днях поедет в Ускен, неплохо бы прихватить с собою и нашу гостью.

— Она разве здесь? — выдал свое волнение поспешным вопросом геолог.

— Не совсем так, однако и недалече. Она гостит в другом ауле. Сегодня вернется.

— Хорошо! Постараюсь выполнить вашу просьбу, — пообещал Казыбек. С этой минуты он только и думал о поездке.

Через день вахтенный «рафик» замер, попыхивая дымком выхлопной трубы, возле юрты Рахымжана. Сияющая улыбкой Меруерт выбежала навстречу. Позади шли двоюродные братья с сумками, наполненными дарами степи. «Боже, до чего она мила! — испытывая оторопь, подумал Казыбек. — На руках бы нес до самого города».

Нормы приличия, однако, требовали от него выдержки. Взял у мальчишек сумки, молча, как и полагается случайному попутчику, поклонился девушке и жестом пригласил на переднее сиденье. А сам, поглядывая на ее профиль, продолжал думать: «Неужели в нашем затрапезном Ускене могут родиться подобные создания? Или наступили другие времена? Вместе с акселерацией пришла эпоха физического совершенства людей?»

Смуглая, с тонкой кожей лица… Губы яркие, чувственные, верхняя чуть приподнята над нижней. Впрочем, не всегда, а в момент, когда что-то вдруг изумит девушку. Нравом не тихая, а, скорее, задумчивая. И в состоянии покоя глаза ее очень живы, в них во всякую пору что-то меняется, преобразуется. Темные волосы пока не обрезаны, заплетены в две пары не толстых, но длинных кос. Пушистые концы их достигают пояса. Подмечая все это, Казыбек пожалел, что до обидного редко сейчас в толпе ее ровесниц встретишь казашку с косами. Перестает коса быть признаком девичьей чистоты и гордости.

Над фигурой Меруерт создателю, похоже, пришлось потрудиться. Здесь, шутливо отмечал геолог, был забракован не один проект, чтобы добиться истинной гармонии на пути к воплощению задуманного образца. От всего понемногу было взято для избранницы: от ясного дня — свет в глазах, от черной ночи — их цвет… Древние изваяния заложены в фигуре. Одинокая березка на опушке леса уступила ей утреннюю свежесть.

Да, при повторной встрече Меруерт показалась лучше, чем была в тот раз. Молодой человек был в плену самых захватывающих открытий. Внезапно он понял, что перед ним не наваждение, не внушение самому себе чего-то нереального, а самая настоящая явь и судьба. Властная сила очарования входила или вошла уже в сердце джигита.

Вкрадчиво поглядывая в зеркало над ветровым стеклом, Казыбек вдруг увидел в нем отражение своего лица и, чуть не вскрикнув от удивления, закрыл правой рукой щеку. Так и есть: в спешке он забыл побриться! Вчера, возвратись с маршрута, едва проглотил бутерброд, запив остывшим чаем, свалился в постель. А утром только одно на уме — не опоздать бы! Пока дозвонился на стоянку машин, собрал кое-какие вещи в дорогу… А там скорее, скорее к чабанскому аулу. Такое случалось с ним иногда и прежде, но сейчас? Сидеть кое-как одетым куда ни шло, но… небритым, с жесткими колючками на лице?.. Рядом с девушкой, в которую по-мальчишески пылко влюблен?!

Казыбек незаметно для себя нажал на тормоз, и машина остановилась. Замерло все и в нем от ощущения безысходности. Вообще-то геологи, особенно молодые, считали неким шиком, модой, если угодно, признаком современного мужчины ношение бороды и усов. Это определенно входило в понятие романтики, служило эквивалентом зрелости. В мужском кругу с густой растительностью на лице ты свой человек… Но рядом с «газелью», которую хоть сейчас на всемирный конкурс красоты, Казыбек чувствовал себя мужланом, грубым и беспардонным. Он верил в любовь с первого взгляда. Но если возможна любовь, значит, не исключено и отвращение после одной минуты пребывания рядом с человеком, производящим неприятное впечатление?

Небритое лицо, казнился геолог, может нанести этому трепетному созданию душевную травму. Такие девушки нисходят с небес по одной за сто лет, их присутствие облагораживает все живое вокруг. Они совершенствуют собою мир, потому и надеются, по крайней мере, на понимание того, чего они стоят. Душа Меруерт чиста, как хрустальная ваза. Она и хрупка одновременно. Сумеешь сберечь в первозданном виде — всю жизнь этот целостный сосуд будет ласкать твой слух чистым звоном, чуть пережал или уронил однажды — рассыплется ненужными осколками.

Самоистязаниям Казыбека положила конец Меруерт. Она повернула к нему свое не утратившее младенческой прелести лицо, будто не замечая растерянности спутника, спросила — словно пропела:

— По какой дороге поедем?

— Напрямую, через перевал, — ответил, загораживая щеку, Казыбек и кивнул на гряду гор, открывшуюся справа.

День выдался ясным. Небо, продутое ветрами, было прозрачным, будто отполированное стекло. Несмотря на то что уходил август, благодатная природа рудного края оставалась в пахучем листозвонном наряде. Лето, будто упорствуя в своем желании сверкать красками и согревать все живое теплом, цвести и плодоносить, продолжало свое победное шествие по горам и падям. Сочная трава после недавних дождей поднималась в пояс человека, дикий шиповник манил к себе крупными алыми плодами. А низины, лога и пади превратились в море цветов. Бурливые, напористые по весне реки сейчас углубились, стали плавными и протекали под настилами мостов спокойно. Узкие чабанские тропки, еле обозначившиеся по весне, превратились в широкие проселки, хоть телегой по ним гони.

Пока ехали по грунтовой дороге, «рафик» нельзя было пустить на полную скорость. Приходилось объезжать рытвины, выискивать места, где посуше. Иногда машина шла по луговине — объезжали невесть откуда взявшиеся лужи и заводи. Так, преодолевая с особым старанием каждую сотню метров, они выбрались к полудню на трассу известного в этом краю Восточного Круга. Дальше дорога пошла веселее. Ухоженный заботливым механиком, «рафик» будто сам по себе катился, с задорным ревом брал крутые подъемы. Пыли, так надоевшей на проселочной дороге, уже не было. Навстречу путникам тянул прохладный бодрящий ветерок.

Долго молчал Казыбек, приходя в себя, а душа рвалась к беседе. Как начать разговор? О чем занимательном поведать такой чуткой, такой понятливой девушке? Рассказать о геологии, вспомнить что-либо из скитальческой жизни разведчиков? На память всякий раз приходило нечто мужское, грубое и курьезное, на что была горазда бесцеремонная в трепотне братва, изнывающая то от непомерного труда, то от вынужденного безделья. К чему забивать голову девчонке, готовящейся в педагоги, всякими премудростями отшельнической жизни цивилизованных бродяг? Начать, как бывает, с осторожных расспросов? Как, мол, живешь, девушка?.. Но это не всякой из них нравится. А знать о Меруерт что-нибудь с ее слов хотелось бы. К примеру, о нынешнем учении, особенностях профессии преподавателя музыки, пения…

Самую малость о ней Казыбек услышал из непродолжительного разговора с Рахымжаном. Отец девушки — металлург, печевой по выплавке свинца. Семья с тремя детьми — у Меруерт две старшие сестры — живет в коммунальной квартире, как большинство ускенских рабочих семей.

— Хочу спросить, Меруерт, — проговорил геолог. — Кто придумал для вас такое красивое имя?

— О, это мамина фантазия! — охотно отозвалась девушка, взглянув на молчаливого попутчика. — Мама у нас мастерица на такие штучки. Всегда что-нибудь изобретет, чтобы потешить дочерей. В нашей семье сейчас три драгоценности: Гаухар, Жаухар, Меруерт…[9] Как вам это нравится?

— Славные имена! — воскликнул Казыбек. — Ваша мама и в самом деле с фантазией!

— Куда уж больше! — проговорила девушка смущенно. — В ней эту черту характера все подмечают. А мы, ее дочери, самые обыкновенные девчонки. Учимся…

Меруерт вдруг словно прорвало, принялась рассказывать о маме.

— Если бы не война, кто знает, кем бы она стала? Быть может, солисткой в хоре… Услышали бы вы, Казыбек-ага, как она поет! Я просто гадкий утенок против нее. У мамы от природы поставленный голос. До войны она окончила семь классов. А тут фашисты напали… Всех ровесниц призвали в ФЗУ, затем к станку. Вот она и попала на металлургический комбинат. Начинала с подсобницы. Обидно!

— Почему обидно? В Ускене она встретила вашего папу.

— О, вы правы! Они действительно познакомились здесь, в Ускене… Потом пошли дети. Работа в цехе, домашние заботы. Если бы папа с мамой не встретились в Ускене, мы родились бы в другом месте. Тогда не видать бы нам нотной грамоты. Видели бы вы музыкальную школу при комбинате! Храм искусств! Мама гордилась: «Все три мои драгоценности станут солистками. Пусть в дочерях сбудется мечта!» А уж мы стараемся, лишь бы угодить родимой. На сцену Дворца выходим втроем. Гаухар и Жаухар подыгрывают мне, одна на фортепиано, другая на скрипке, а я пою… Песни-то все мамины. Даже та, про гусей. Так что не удивляйтесь. Все во мне пока взаймы взятое, ничего своего.

— Меруерт, а как вы сами думаете, вы уже взрослый человек? Профессия избрана. Я бы сказал: благородная. Служение людям, искусству… Вы на пороге самостоятельной жизни. Какой она видится вам?

Меруерт тряхнула косами, поправила свесившуюся возле уха прядку волос.

— Никакой самостоятельности мне еще не позволяют дома. Да и откуда ей взяться? Я ведь самая младшая в семье. А сестры мои Гаухар и Жаухар, те на равных правах с мамой и папой! Они постарше. Не побоялись конкурса, не смутились того, что при первой попытке поступить в институт им от ворот поворот дали. В прошлом году еще раз в Алма-Ату отправились. Теперь уже на втором курсе. А с моим характером только возле папы с мамой сидеть да за бабочками по лугу бегать. Обыкновенной смелости не отыскала в себе, чтобы вслед за сестрами уехать. Осталась в благословенном отцовском Ускене. Впору бы пожалеть об упущенном, но я почему-то не жалею.

— И правильно делаете! — похвалил Казыбек искренне. — Ускен — замечательный город! Быть учительницей в школе, приобщать малышей к музыке — святое дело! А чего стоит из всей массы учеников выделить способного, найти будущий талант?.. Задумайтесь, Меруерт, над таким явлением, — горячо продолжал он. — Каждый ребенок одарен и неповторим в своем естестве с рождения. А сколько способных детей остаются незамеченными в своем природном даровании? Не выявлено должным образом их призвание по той простой причине, что рядом не оказалось умного друга, образованного, чуткого педагога… Я не оговорился: именно чуткого, с камертоном души!.. Вам еще повезло: вблизи комбината музыкальная школа и мама — влюбленный в песню человек. А если заглянуть в аул, где я родился? Кроме разбитого грузовика, в школьном хозяйстве и сейчас никакой техники. Всех огулом учат на шофера — мальчиков, девочек… Вы, Меруерт, уже сейчас большая радость для младших по возрасту! Скоро начнется практика в школе, и вы увидите эту радость в сияющих глазах малышей, поверите в счастье своей профессии.

Видя, с каким участливым вниманием девушка слушает его, Казыбек стал выкладывать все, что накопилось в душе. Он никогда и ни с кем так горячо не говорил прежде об ауле, об отце, о своих сверстниках — многие из них так и остались без приличной специальности, побоявшись уехать в город, чтобы продолжать там учение. Родители Казыбека, чтобы помочь детям, живущим в дальних аулах, еще в тридцатые годы оставили город, а отец распрощался с должностью инспектора гороно. Прибились на арбе к глухому аулу Жартас, открыли там школу в Красной юрте, учили первым буквам малышню, а рядом с мальчишками сидели и взрослые. Лишь перед войной Казтай-учитель получил желанный диплом о высшем образовании. А всего отец с матерью прожили в ауле без малого полвека и состарились там. Однако в той глубинке нашли истинную судьбу. Отец вроде бы не у дел сейчас, глаза подводят, но в Жартасе никто не называет его по имени, как других стариков, ни Казтай, ни Казеке. Для всех аульчан он не иначе как мугалим-ага. Наставник, учитель…

Меруерт ни разу не перебила своего спутника. Но думала она не столько об отце инженера, несомненно достойном всяческого уважения, сколько о себе самой в сопоставлении с яркой судьбой другого человека, старшего.

— Знаете, Казыбек-ага, — сказала она, когда геолог смолк. — Мой папа всегда говорил об учителях то же самое, что вы об отце. Но мне думалось в детстве: он так рассуждает лишь потому, что не хочет отпускать меня далеко от дома. А меня в какой-нибудь большой город влекло, да и сейчас иногда тянет. Не только желание пожить среди блеска витрин и разнообразия лиц. Не афиши с именами знаменитостей манят к себе. Стыдно признаться, но я еще никак не вырвусь из детства. Люблю фигурное катание, смотрю чемпионаты женские и мужские с восторгом, так бы и побежала сама на коньках. А костюмы какие! Другой раз думаю: вот где пропал мой талант! Еще в седьмом классе я заняла первое место на городских состязаниях. Да что теперь вспоминать. Надо слушаться старших. На то они и мудрецы. Скажите, пожалуйста, вы тоже всегда учитываете советы своего папы? Только мне нужна правда.

Девушка, произнеся это, погрозила пальчиком, предупреждая от уверток.

Ее неожиданный вопрос поверг Казыбека в замешательство. Не зная, как бы поладнее ответить, не утратив доверия собеседницы, он смолк, пожав плечами от удивления.

— У взрослых тоже бывают неодинаковые советы, — сказал он, поглядывая в лицо спутницы. — Иной раз услышишь такое, что раздумывать над той мудростью не видишь смысла, остается лишь исполнять. А другие советы касаются нашего выбора друзей… Я так думаю: нам жить, нам и принимать окончательное решение.

— О, вы уже хитрите, уходите от прямого ответа!

— Я не хотел бы, чтобы вы так обо мне подумали.

Меруерт не приняла его просьбы и громко смеялась, уловив нешуточное смущение попутчика.

Смех девушки будто огнем опалил сердце джигита. Он снова впал в мечтательность, осмысливая неожиданный вопрос.

— В таком случае, — попросила Меруерт, — расскажите мне, Казыбек-ага, каким образом вы очутились в геологах? Ваша профессия не из последних в наше время. Геология — вечный поиск, а значит, и всегда находки. Нераскрытые клады не только в душах ребят, они в земле, в морской воде, быть может, и в воздухе, которым дышим. А сама жизнь разведчика? Перемена места, каждый день — иное. О первопроходцах и песни самые лучшие… Недавно я по радио услышала нечто бодренькое: «Геологи-работяги, геологи-ходоки!..» А дальше не запомнила… Вот сижу и думаю: родиться бы мне мальчишкой, без раздумья подалась бы в ваш отряд. Лишь бы научили чему-нибудь полезному. Да ведь это только мечта!

И очередной вопрос девушки показался Казыбеку не из легких. Нужны были какие-то особенные слова, которые сразу бы убедили ее, лишили подозрений в неискренности или в словесной игре ради того, чтобы убить время в дороге.

«И в самом деле, что побудило меня выбрать именно эту профессию? Причем оказаться в очень невыгодном положении поисковика? — думал Казыбек. — Никто из моих предков не рылся в земле, по крайней мере, не беспокоил ее глубин. Следовательно, и советов другим на этот счет не давал. Предки были более горазды в других фамильных занятиях. А бурить землю сыны степей учились после революции».

4

С детства Казыбек любил повозиться с железками. Овладеет какой-нибудь игрушкой, не преминет заглянуть внутрь изделия. Отвинтит, сбросит крышку, докопается до самого «секрета», почему эта забавка сама по себе двигается и даже издает какие-то звуки. Когда повзрослел, перешел в своих исканиях загадок техники к велосипеду. Сколько их, самобеглых колясок, разобранных до спиц, до оголенной рамы, валяется до сих пор в сарае, на задворках? Затем родители собрали денег на мотоцикл. Это уже было началом «хлебной» профессии, потому что паренек использовал личный транспорт для езды к отдаленной от жилья тракторной бригаде и там помогал взрослым. Словом, любопытство ко всему неизведанному было отнюдь не праздным, не развлекательным.

Отец Казыбека, Казтай-учитель, тщился направить смекалку мальчика в русло познания механики. Паренек и сам всерьез подумывал об этом поприще. В школьном кружке его увлекали математические головоломки, сложные задачи из тетради преподавателя геометрии. Решал он их играючи. Таким образом в юноше закреплялись способности к применению формул, к нахождению тайной связи между цифрами. Попадись он в то время на глаза опытному педагогу, а то и ученому, кто знает, в какие математические дебри занесло бы паренька.

На пути Казыбека в те годы оказался человек с другими наклонностями, с верой в иную науку. Где тот чародей, обольститель юношеской души сейчас, Казыбек не знает, хотя все взрослые годы надеялся напасть на его след.

Знакомство их произошло в пору, когда юноша заканчивал восьмой класс. В конце апреля в окрестностях Жартаса раскинула палатки геофизическая партия. Надо же было произойти такому совпадению: на той неделе в школе назначили вечер для старшеклассников. Предполагался разговор о выборе профессии.

Первые скамьи в небольшом зале заняли аксакалы, известные в ауле ветераны труда, фронтовики, специалисты из совхоза. Без спора в таких случаях не обходится: чья профессия интереснее? Именно интереснее — так был поставлен вопрос…

Самым последним выступил начальник отряда геофизиков, рыжебородый и неласковый обликом казах. Он был на вид уставший или молчун от природы, не произнес ни слова, пока говорили другие. А едва попросили сказать что-нибудь о своем трудовом занятии, он воспрянул, заговорил. Откуда и слова брались! Не поленился, подошел к доске, обвел мелком пространный кружок, нарисовал расположение подземных пластов и даже изобразил какое-то чудище, похожее на динозавра…

— Знаете ли, ребята, что было шестьсот миллионов лет тому назад под этим самым местом, где стоит ваша школа? А ну-ка, кто скажет? Нет, не пытайтесь даже, ни за что не угадаете, — говорил он веселым голосом. — Как ни странно, здесь плескалось волнами огромное море. Не только здесь. Тарбагатайский горный хребет был дном необозримого океана. Когда вселенские воды отступили, на месте их обозначилась неровная поверхность. Геологи именуют, между прочим, эти времена эпохой палеозоя.

Бородач знал все на свете за тысячи и тысячи лет. То, о чем он так увлеченно рассказывал, было похоже на сказку, но пареньки понимали: им рассказывают историю возникновения их края. Горный Алтай, оказывается, не столь древен, как Тарбагатай. Да, родные места Казыбека насчитывали больше веков, чем соседний, Калбинский хребет. Кончился палеозой, миновало еще двести миллионов лет (подумать только: человек вел счет годам на миллионы!), стали появляться дугообразные островки. Они поднимались из воды так медленно, что к их возрасту прибавились еще миллионы. Между островками плескалась вода. Однако земная твердь оставалась не менее беспокойной, чем ее предшественница — вода. Время от времени воду вздымала изнутри огненная лава. Шлаки постепенно заполнили лоно бывших вод, выровняли углубления между островками.

— Так образовались наши степи, — продолжал геолог свой рассказ. — Вы сейчас в них живете…

И засверкали алмазами ребячьи глаза, и стали детям животноводов после этой встречи сниться по ночам земные клады. Рассказ бородача заставил юных степняков напрочь забыть обо всех иных профессиях. Никто из сверстников до той поры не уезжал от дома дальше, чем унесет его за день конь. Больше всего старшеклассники сельской школы были очарованы самим геологом. Он казался им истинным чародеем. Тем более что страховидный мужчина тот запросто вступал с подростками в разговор и обронил фразу о том, что крепкие, не боящиеся трудностей парни нужны в геофизическую партию и сейчас…

Казыбек и Елемес, сидевшие за одной партой, переглянулись, тут же расправили плечи. Они приняли решение посвятить себя геологии и служить ей, пока не откроют все тайны подземелья, которые, по словам этого кудесника, хранятся даже под их ногами. Стоит лишь приложить руки да проявить терпение. И еще в этой профессии пригодилось бы чуточку обыкновенного везения! Фарт, как говорят старатели.

Что и говорить, было время безрассудной молодости, когда несешься с распахнутыми глазами на какое-либо тобою же придуманное препятствие, бросаешься в бурную реку, плывешь, подбрасываемый волнами, или летишь меж облаков.

Сразу после выпускных экзаменов стайка восьмиклассников, влекомая своим ватажком Казтугановым, пришла пешком — так выпускники школы решили показать свою выносливость! — в отряд и запросились к геофизикам в помощники. Бородач сначала испугался их шумного появления, затем стукнул кулаком по коленке, грозя каким-то формалистам, и принял на работу всех.

Привычные с малых лет к любому труду, юные степняки получили в руки кто лопату, кто заступ… Одни копали канавы, били шурфы, другие перетаскивали кабели, забивали топосъемочные штыри. Всяк привыкал к новым для себя словам и понятиям о смысле обретаемой профессии.

Ни в чем не обманул их бородач еще тогда, в школе. Все здесь, и опытные разведчики и юное пополнение, были в равной степени одержимы жаждой добраться до рудоносных слоев. Бородач оказался человеком, умевшим заглянуть в будущее ребят. Пять наиболее смышленых и проявивших адское терпение в жаркие деньки парней получили в ту осень направление в геологоразведочный техникум. Среди них оказался ни в чем не раскаявшийся перед родителями Казыбек.

Много раз позже он задумывался: как это могло произойти? Ну, пришел в школу человек редкой, необычной профессии. Они и прежде появлялись. Однажды на зов директора откликнулся даже летчик из спецотряда, приезжал для встречи с детьми плавильщик, Герой Социалистического Труда Саябек Кудайбергенов. Казыбек после называл свой выбор случайным. Но с годами его интерес к главному занятию в жизни окреп, превратился в зов сердца, отраду души. Теперь при перекличке имен тех, кого называют хозяевами богатств рудного края, без имени Казтуганова не обойтись. Так просто разве скажешь обо всем пережитом очаровательной попутчице с ее умением вникать в суть разговора не только словами, но и глазами?

С чего начать ответ? С трудностей, но они привычны. С романтики? Ответ прозвучит похвальбой. А говорить-то полагается правду, иначе студентка не определит значимости его сложной профессии. Если бы на месте Меруерт была некая особа, приехавшая проверить работу партии, дело другое. Геолог мог бы четко доложить: за сезон пробурено столько-то скважин, заложено шурфов и пройдено разведочных канав. Сложил бы работу сотен людей и представил все это на языке цифр и пущенных в дело средств. Возможно, признался бы с горечью, что сейчас люди, идущие в глубь земли, вплотную приблизились к девону…[10] Опять же, что такое девон для непосвященного человека?

— О, Меруерт-жан, — попытался он погасить очередной вопрос шуткой. — Вы начали непростой разговор о нашей профессии. Боюсь, не закончить нам его сегодня.

Меруерт, кажется, догадалась о действительной причине смущения геолога. На какое-то время в кабине микроавтобуса наступило молчание, отнюдь не ведущее к отчуждению между участниками беседы. Машина шла по асфальту ровно, посвистывая шипами. Путников убаюкивало легкое покачивание.

Девушка не выдержала долгой молчанки. Поначалу негромко, лишь для себя, потом все веселее стала напевать внезапно пришедшую на ум приятную мелодию.

— А вы не стесняйтесь! Можно и погромче! — еле слышно поддержал ее Казыбек.

Вскинув брови и поправив на шее косынку, девушка взглянула на попутчика и неожиданно примолкла.

Казыбек весь притаился в ожидании, боясь издать лишний звук. Но Меруерт почему-то медлила, что-то мешало ей в полный голос запеть. И вдруг она сказала с некоторым вызовом:

— Попытайтесь вы, Казыбек-ага. Не могу начать. Со мною это иногда случается.

Геолог всполошился:

— Пощадите, Меруерт! Пробовать голос, когда рядом такая певунья? Что вы?

— Напрасно вы скромничаете, — упрекнула девушка. — Я уже заметила, у вас отличный слух.

Странное дело: она настаивала.

— Ну, что вам стоит начать, только начать…

Казыбек почувствовал на затылке испарину. Вот это наказание! Да еще в пути, когда и скрыться от стыда некуда. Он на самом деле мог поддержать в компании некоторые мелодии, если под рукой окажется домбра. Но в кабине, да еще по просьбе такой ценительницы вокала, как студентка факультета музыки?.. И сидит-то она рядом, лишь руку протяни.

К ней бы губами прикоснуться невзначай, а не реветь над ухом хриплым басом… Казыбек даже в армейском строю никогда не был запевалой.

Однако Меруерт была неумолима. Казыбек постепенно приходил в норму, если можно назвать нормой спокойствие обреченного… Что же ей спеть? Может, «Аккум»? Эта сильная мелодия родилась в глубинах степей, на пастбищах. Она требует мощного и раскатистого голоса… Казыбеку песнь более-менее удается. Но не сочтет ли его девушка хвастуном? Вот, мол, сразу за какие шедевры берется? А исполнять в низком тембре он побаивался, здесь нужен поставленный голос. Джигит наконец решился предстать перед изысканной жрицей искусств в роли поклонника популярного поэта и песенника Касыма Аманжолова.

Я во сне и наяву,

Тебя, милая, зову…

Вначале Меруерт прислушивалась к словам песни. Наклонив голову и как бы глядя себе в колени, она теребила край косынки и по виду была вроде бы разочарована. Так казалось Казыбеку. Он даже прервал куплет, спев его половину, но тут же продолжил — будь что будет!

Отзовись, прошу, где ты,

Девушка моей мечты.

Внезапно Меруерт вскинула голову и, глядя туда же, куда Казыбек, на круглый окоем степи, перерезанный дорогой, подхватила припев нежно, прозрачно, чисто.

Так они, переплетая голоса, пели о двух влюбленных, потерявших друг друга в годы войны. Прозвучали последние строки, и Казыбек устало прислонился плечом к дверце, смолк, удивляясь своей смелости. А Меруерт начала эту песню снова, но несколько в иной тональности. У нее одной песня шла лучше, задушевнее, будто тосковала по любимому она одна и вся песнь была написана только для нее. Пела девушка замедленно, вроде не торопилась расстаться с посетившей ее грустью.

Когда она довела песню до конца, машина взобралась на перевал Айдарлы, где располагалась самая высокая точка Восточного Круга. На вершине открылась небольшая площадка. Здесь обычно делали себе передышку водители, идущие на Ускен, а также осматривали грузовой транспорт. Отдыхали люди и машины, преодолев крутой подъем. Казыбек не хотел нарушать заведенного порядка, а потому «рафик» приткнулся у края площадки. Меруерт сразу же выскочила из кабины и, коротко оглянувшись, неторопливо прошла к дальнему краю открывшейся равнины, где вздымалась густая гривка нескошенной травы, пестреющей от обилия цветов.

Казыбек тоже вышел из машины, по привычке хозяина, отвечающего за все, пнул носком сапога по скатам. Ничто его сейчас не занимало так сильно, как девушка. Так и тянуло поглядеть, что там привлекло внимание студентки. Цветов здесь океан. Но отъединенные от корней, сжатые в букете, они не смотрятся. Цветы лучше видеть в поле, как бы вписавшимися в исполинский, колыхающийся под ветром, зыблющийся и пахучий ковер.

Через минуту Меруерт уже пропала среди этого ликующею, озвученного песнями жаворонков разнотравья. Она пристроилась за гривкой пырея на камне величиной с большой сундук и сидела так, обняв колени, сжавшись в комок. Издали она напоминала собою птицу, слетевшую с ближнего дерева. Было что-то грустное и тревожное в ее неподвижной позе. А вокруг торжествовала жизнь. В ушах звенело от птичьих криков. Манили к себе яркие краски, источала неповторимые запахи хвоя. Казыбек шагнул к приунывшей спутнице ближе. Может, ей плохо после долгой дороги?

— Нет, нет, не беспокойтесь! — проговорила она тихо, не меняя позы, покусывая сорванную травинку.

Бетонка в этом месте спускалась круто и тут же пропадала между кустами боярышника. Можно было подумать, что дальше дороги совсем нет, все пути кончаются возле площадки.

Поднимавшаяся невдалеке гора была покрыта густой растительностью. Здесь начиналась зона лесов. На самой вершине властно расположились сосны, ярусом ниже шел массив кедровника, а по склонам белели чистыми стволами березы. Художница природа здесь поработала мудро и с упоением, не оставив незаполненным, не расцвеченным в какую-либо краску и клочка земли.

Зеленые холмы приобретали особую окраску на фоне золотистых клиньев и окантовок, обрамляющих лесные массивы. То были поля, отвоеванные земледельцами у лесов и буераков в позабытые нынешними людьми времена. Иногда ради прокормления семьи оратай древности и скотовод выжигал часть леса, корчевал пни, сталкивал с горы вниз застрявшие посередине поляны замшелые валуны. Борьба за малую прибавку земли к отвоеванному у леса клочку длилась годами, начиналась дедом, заканчивалась внуками… Да и то если потомков ждала удача. Мало кто из участников этой борьбы за существование думал о том, что помимо всего прочего он несет в дикое межгорье новые краски, творит, не замечая того, иное убранство для земли, дополняя своими усилиями и без того пестрое ее одеяние.

Обновление природы в этом месте шло очень бурно в середине августа, когда поспевали хлеба и заматеревшие стебли пшеницы сливались в единый массив, а поля ходили под ветерком исполинскими волнами. Близилось время уборки. Взглянет путник на эту красоту, и перед ним, перед величием дел хлебороба никнут горы. В зеленой кипени видны лишь вершины, но и они как бы сошлись в круг, побрались мохнатыми ветвями елошника, сплелись в хороводе и ведут свой волшебный танец под звон дозревающих колосьев.

Казыбеку казалось, что бесконечный танец природы продолжается внизу, в обширной пади, достигающей кромки Восточного Круга. Хоровод вобрал в себя пространство до мелькнувшей у поворота дороги, охватил причудливые камни-утесы, что опасно выткнулись из подножия горы, и все иное до самого горизонта. Совместный праздник природы и человека дополнялся синевой неба над головой, а вся картина слияния гор, лесов, хлеба и всего сущего на земле отражалась на дне рукотворного моря, разлившегося здесь, слегка мерцающего бликами, прозрачного, как расплавленное стекло.

Геолог догадался о том впечатлении, которое могли произвести на девушку, и произвели, наверное, открывшиеся с перевала виды, и ему становилось радостно от того, что это он, землепроходчик, помог ей встретиться с неповторимым уголком земли. Он ликовал, что и говорить: с глазу на глаз повстречались две Красоты, одинаково дорогие для него самого…

Меруерт так была увлечена созерцанием колосящейся у ее ног нивы, что забыла о самой себе, не только об автобусе и попутчике. И в том ее забвении джигит видел триумф своего замысла. Чтобы не помешать девушке впитать в себя краски земли и неба, вобрать запахи спеющей нивы, Казыбек отступил на шаг, отошел в сторонку, на самый край площадки, и незаметно для себя включился в роднящее их сейчас очарование природой. Думал при этом: «Бог мой, как мы беспощадны к себе и безоглядны в суете каждодневных забот! Врубаемся в леса, делаем стометровые просеки для линий электропередач, срезаем направленными взрывами вершины гор, если они окажутся вблизи аэродрома…

Часто ли мы, геологи, задумываемся о том, что топчем ногами всю эту красоту и вдавливаем колесами, устремляясь к избранной цели в конце маршрута, посылая через луга и выпасы буровую технику, сбрасывая куда попало ненужную сейчас породу? Да и сам я давно ли стал замечать, как хороши эти просторы и как много таят они в себе подлинных ценностей для человека, не в глубинах, а на поверхности земли? Впрочем, дремавший прежде мой взгляд на природу мог пробудиться лишь сейчас, когда рядом  о н а, Меруерт, и это ее близкое воздействие на меня воскресило мои способности увидеть, оценить и изумиться!»

Казыбека внезапно охватило озорство. Он ощутил в себе желание обнять Меруерт, приблизить свое лицо к ее лицу и сказать что-то такое, чем переполнялось его сердце. Нет, она не звала его. Она сидела на плоском уступе, сдвинутом за край площадки, все в той же позе и завороженно глядела вниз, туда, где ходили кругами над желтеющей нивой две крупные птицы. Повинуясь неясному для него самого стремлению быть ближе к Меруерт, а может, чтобы помочь ей сойти с камня, Казыбек незаметно для себя стал сокращать расстояние, разделявшее их. Сердце учащенно билось, ноги слабо подчинялись воле своего владельца. Такое состояние, когда сердце едва не выпрыгивало из груди, он еще не испытывал никогда.

Девушка почувствовала шаги сбоку, увидела рядом взволнованного джигита. Она тут же поднялась и взмахнула руками, обретая равновесие. Казыбек протянул ей руку. Она приняла его помощь как должное, нечто благодарное промелькнуло в ее глазах. Почувствовав горячую ладошку в своей руке, он помог девушке сойти с камня и, не отпуская, обнял за талию. Сначала поцеловал в лоб, затем в глаза, хотел было коснуться губ, но не успел.

Вспыхнув всем лицом, Меруерт рванулась из объятий и отскочила в сторону, прошептав:

— Зачем вы?

Прикрыв пылающие жаром щеки ладонями, она заторопилась к машине. Казыбек не стал ее преследовать. Наоборот, он забрался на тот самый уступ, хранящий тепло ее тела, сел. От стыда из-за своей вольности с девушкой он ничего вокруг себя не замечал. Не видел больше гор, ушли куда-то с глаз зыблющиеся внизу пшеничные поля. Он понимал: что-то важное для него должно было совершиться в эти минуты. Примет девушка вспышку его чувств, поймет ли?.. Если поймет, то простит, должна превозмочь в себе обиду. Единственное, чем он мог сейчас унять учащенный бег сердца, — это закурить, отвлечься. Сигареты всегда были при нем, хотя он считал себя некурящим.

Возникало и чувство самодовольства. Приятно уже то, что Меруерт сразу не оттолкнула, не вскрикнула, как бывает с иными девушками, не рассердилась. Она даже не вздрогнула, хотя все произошло неожиданно. Однако с каждой минутой уверенность парня отходила прочь, уступая место сомнениям.

Предположим, девушка, полагаясь на его порядочность, подала руку, чтобы не упасть, когда надо было ступить с камня на землю. Но что ее смутило в таком внезапном проявлении чувств? Опасение, что перед нею обыкновенный мужчина, которому все дозволено? Если она думает именно так, то все рухнуло, пропали надежды. Позволить поцелуй — это еще не взаимность. Во всяком случае, он, Казыбек, не распускал рук. Он освободил ее из объятий, едва почувствовал сопротивление, готовность защищаться. В душе с каждой минутой крепло недовольство собою: поторопился, за что и наказан…

Сигарету выкурил до конца. Затем поднялся с камня, зашагал, не поднимая головы, к машине. Меруерт на этот раз приткнулась на заднем сиденье. Казыбек не стал уговаривать ее пересесть ближе. Любые слова сейчас прозвучали бы пошло. Ему показалось, что девушка наедине с собою всплакнула, глаза ее были влажными, блестели.

Остаток дороги до Ускена они проехали молча, каждый сам по себе, погруженный в свои переживания. Казыбек доставил спутницу к самому дому. Прощаясь, геолог взял ее руки в свои ладони и, пересиливая волнение, сказал:

— Меруерт! Осенью, когда я вернусь в город, буду искать вас. Если позволите, конечно.

Он рассчитывал услышать в ответ хотя бы слово, но девушка молчала. Она лишь раз и другой смерила его долгим взглядом, в котором тоже не было ответа.

5

Сколько воды утекло с тех пор? У человека с инженерным складом ума все поддается цифрам: почти четырнадцать лет! Каждый день из прошлого врезался в память. Вспоминая дни радости и любви, как бы заново прокручивая их перед взором, Казыбек воодушевлялся, и ему становилось легче в разлуке.

Огонь любви, сжигавший его сердце в то лето, так и не погас с годами. Не охладел геолог к жене и в супружеские годы. Наверное, до конца дней не померкнуть костру, зажженному в четыре руки, оберегаемому от злых ветров сердцами. Они с Меруерт нашли друг друга среди переплетения множества дорог. У них родились дети. Разлука на день-два была в первые месяцы невыносимой пыткой. А отлучки главы семьи из дому все учащались. Не давала покоя окаянная работа! Сколько дней, томительных и бессонных для молодой женщины ночей перенесла супруга без любимого, который стал для нее поистине самым близким человеком. Не она ли заставила мужа отречься от многих холостяцких предубеждений, в том числе и от неверия в прочность семьи геолога?

В долгой разлуке Казыбек подготовил слова для первых минут встречи с Меруерт. Слова эти были больше похожи на клятву:

«Больше ты не будешь ждать меня так долго! Достаточно нам разлук. Перестанешь, дорогая, считать дни до очередной встречи! А мне не придется тосковать по тебе вдалеке! Пора нам перейти на оседлость. Овладею одним из канцелярских столов в министерстве, подберу себе работенку без надрыва. Отныне все мысли о семье, о детях. И о тебе, счастье мое! Ради того и встретились однажды…»

Внезапно самолет качнуло, и наш пассажир открыл глаза. Пересиливая зевок, стал глядеть по сторонам. Рядом сидящий араб о чем-то толковал ему, сильно жестикулируя:

— Мсье, вам, наверное, плохо… Вы много разговариваете во сне. Что-нибудь случилось?

— Да, да, случилось, — ответил в тон ему Казыбек по-французски. — Произошло нечто важное. Во сне я объяснился в любви собственной жене…

Араб засмеялся вместе с ним, обнажив крупные зубы:

— Что ж, случается и такое.

Отбрасывая спинку кресла, Казыбек заглянул в иллюминатор. Самолет пересекал горную цепь. Неужели Карпаты?.. Если судить по времени, они должны пролетать над Италией. Значит, это всего лишь Апеннинские горы…

Дремотное состояние долго не отходило. Расслабившееся во сне тело испытывало блаженное состояние. Ровный гул турбин за бортом убаюкивал. Не уснуть, так забыться. Или снова окунуться в стихию воспоминаний?

Однако заступить на избранную в длительном полете стезю воспоминаний, прерванную вмешательством соседа, Казыбеку не удалось. Вместо этого навернулись думы совсем о другом. Выпадали геологу тропы и покруче. Были деньки совсем невеселые и даже горестные. Не ворошить бы прошлое, не к месту, не ко времени. Случилось однажды такое, что пришлось расстаться с друзьями и недругами — в один день… Покинул родной коллектив, ушел из экспедиции. Заступил в полосу крушения мечты, ради которой, казалось, на свет народился. Выбросить из памяти бы навсегда. Не возвращаться к пережитому ни сейчас, ни после!

Увы, разве прикажешь сердцу, а мысли разве остановишь, если они взяли разбег, скачут и, кажется, потихонечку сверлят мозг. Да, Казыбек не раз переносился воображением на отдаленные маршруты, ночевал в геологических палатках, землянках, стоял рядом с бурильщиками, вытаскивающими снаряд из скважины, чтобы тут же просмотреть керн, поднятый из глубин. При нем в ту пору всегда имелся молоток на длинном цевье. За спиной рюкзак с пробами.

В какой-то миг сомнения исчезли, и Казыбек снова погрузился в дремотное состояние. Ненадолго.

— Мсье пассажир, поднимите ваше кресло, — услышал он сбоку. — Это я вам говорю, мсье.

— А-а! Уже прибыли? Дакор, дакор! Ескьюзей, муа[11], — пробормотал Казыбек, открывая глаза.

Рядом стояла стюардесса с подносом в руках, стройная женщина, коротко остриженная, с удлиненным лицом и едва заметной родинкой возле носа.

— Проснитесь, мсье. Предлагаем вам завтрак, ескьюзей, муа.

Пассажир рассмеялся, протер глаза. Увидев пищу, еще раз окинул взглядом стюардессу, посмотрел на ее руки с длинными пальцами и накрашенными ногтями. Заговорил теперь уже по-русски:

— Милая девушка! Неужто я так изменился, что стал похож на алжирца? Чего доброго, меня своя жена примет за араба!

Стюардесса с родинкой у раскрылка носа чуть приподняла будто нарисованные кистью художника темные и округлые брови, выразила удивление:

— О, вы наш соотечественник?.. Сейчас немало африканцев, получивших образование в Москве.

— Я не алжирец, — рассеял ее сомнения Казыбек. — Вы, конечно, знаете Алма-Ату. Я там живу, коренной казахстанец.

— Верю, верю, — поторопилась она закончить разговор. — Кушайте на здоровье.

Она сама выдвинула алюминиевую полочку из спинки переднего кресла, расставила на ней посуду.

— Спасибо, землячка!

Казыбек удивлялся сам себе, своей находчивости и красноречию, проявленным в разговоре со стюардессой. Вообще-то он трудно сходился с незнакомыми людьми. А сейчас, едва раскрыл глаза, слова посыпались из него, будто они с этой миловидной женщиной не просто соотечественники, а из одних мест и давно друг дружку знают.

Есть между тем не хотелось, как ни старался путник вызвать в себе аппетит, глядя на аккуратные тюбики с паштетом, на ломтики хлеба с маслом и крепко заваренный чай. Откусил хлеба, пожевал, запил теплым невкусным соком. К остальному не притронулся. Когда стюардесса пришла за посудой, высказала обиду, будто давнему знакомому:

— Это что же, землячок, бастуете? Или не вкусно приготовили?

— Что вы! — запротестовал джигит. — Берегу место в желудке для московского рассольника. Надеюсь, вы не откажетесь пообедать со мной в ресторане, когда прилетим в Шереметьево?

На этот раз женщина не приняла его игры в слова. Складывая тарелочки на свой поднос, она сказала со спокойным выражением лица:

— Мужчины все щедры, пока далеки от дома. Посмотрим, что скажете, когда приземлимся.

Лицо геолога зарумянилось, он прикусил язык. На удачную шутку полагается ответить достойно. Иначе не вступай в разговор на вечную тему. Голубые глаза стюардессы смотрели на него игриво, с кокетством, и потому они показались Казыбеку кусочками неба. «Кутнуть бы с такой говорухой денек-другой в столице! Ноги словно точеные, фигурка что надо, почти невесомая походка… О таких говорят в мужском кругу: «Сама на любовь просится!»

Пока Казыбек обдумывал продолжение разговора, стюардесса удалилась. Она шла плавной походкой по узкому проходу, наклоняясь то влево, то вправо. И выглядела столь же изящной и независимой, как при первом появлении в салоне.

Казыбек покачал головой, стыдясь дурных мыслей, на миг посетивших его. Теперь его занимал только иллюминатор. Самолет шел над белогривыми облаками, такими густыми и плотными, как хлопковое поле в момент созревания. И казалось, что он вовсе не движется, а завис в одной точке. Облака лениво переваливались под крылом самолета, будто застывшие клубы пара. Иногда между ними обозначался просвет, мелькал клочок освещенной солнцем земли, изгиб реки, притемненная далью зелень леса. Где-то на краю неба вдруг сверкнула молния. Изломанные огненные линии перечертили путь. Через некоторое время плотные, слоистые тучи расступились. На смену им пришел туман, белый в вышине, словно вскипевшее молоко. И эта отгородившая землю волна испарений отошла, осталась в стороне.

Казыбек определил по времени: под ними Адриатическое море, последняя водная равнина на их пути. Пройдены северная часть Африки, аль-Джезаир, Средиземное море, остров Сардиния, Тирренское море, Апеннины. Внизу Адриатика, страна югославов…

Голубая вода сменилась зеленью лесов. Опять холмы. Вскоре пойдут поля Венгрии, затем последний горный хребет. Карпаты казах запомнил с первого полета. Пестротой отрогов они напоминали спину уснувшего тигра. Через несколько минут — граница великой и бесконечно дорогой земли.

Дрема, кажется, отошла. Теперь Казыбек чувствовал прилив сил, какой случается у иноходца в разгар бега. Любой подъем такому нипочем. Его влекло на разговор, нашелся бы собеседник…

Ближние попутчики занимались всяк собою: одни все чаще обращали взор к земле, другие продолжали безмятежно посапывать носом, откинув голову на спинку кресла. Двое, что сидели с геологом в одном ряду, пребывали в забытьи и не нуждались в развлечении словом. Еще одна пара, оба в куцых курточках и джинсах, молодой человек с бородкой и его юная спутница, устав от болтовни и смеха, приткнулись голова к голове, дали отдых языкам. И во сне бородатый придерживал рукой свою подругу за плечо.

Казыбек с любопытством и завистью поглядел на них. Ему вдруг вспомнился день, когда они с Меруерт наконец встретились после их поездки на «рафике» через перевал.

6

Да, это случилось той самой осенью или в начале зимы, когда изыскатели, закончив сезон, возвратились на свою базу, в Актас. Через несколько дней ему выпала командировка в Ускен. Надо было видеть, с каким восторгом он воспринял это поручение руководства объединения.

Едва освободился от служебного поручения, пошел искать знакомую улицу. И вот она пролегла между центром и рыночной площадью… Улица, по которой ежедневно вышагивает к институту и обратно его любовь! Чтобы унять внезапно расходившееся сердце, Казыбек перешел на другую сторону… День тот был для него везучим. Не прошло и часа, две девушки, одна с ученическим портфелем, другая с кожаной размалеванной орнаментом сумкой, выскочили из калитки. Одна из них была Меруерт. Подросла, что ли?.. А может, виной такому обману зрения модные каблучки? Девушка была одета в приталенную куртку, на голове — вязаная шапочка с хохолком. Как всегда, любая одежка ей к лицу. Сердце забилось еще сильнее. «Что сказать в первую минуту? Помнит ли она меня вообще?» Девушки, будто по сговору, перешли на ту сторону, где их ожидал смятенный в своих чувствах геолог. Не совладав с собою, готовый опять расстаться со своим счастьем на неопределенное время, Казыбек шагнул за ствол тополя. Выбора не было, она сама могла заметить притаившегося за деревом трусишку или почувствовать обращенный на себя взгляд.

— Меруерт!

— Ах, это вы?..

Похоже, она и впрямь забыла его имя.

Остановилась, кажется, обрадовалась встрече и, когда он приблизился, сама протянула руку для приветствия. Смуглое лицо ее зарделось, озаренное застенчивой улыбкой. И вместо того чтобы спросить о самочувствии, вдруг заговорила торопливо:

— Мы спешим во Дворец спорта… Айда с нами, серьезно!

Казыбек еще не пришел в себя. Он пытался сообразить: правда ли все то, что он видит сейчас своими глазами? Разве существовали какие-либо причины для отказа? Но если бы они были, язык все равно не повернулся бы изречь что-нибудь несогласное с ее желанием.

— Да, но я… — показал рукой на свой отнюдь не спортивный костюм.

Подруга Меруерт, назвавшаяся Зейнеш, затараторила, будто они были целый век знакомы:

— Костюма своего не смущайтесь. Для первого раза сойдет. А если не устоите на льду, две девушки возьмут на буксир. Поскользнетесь — не на небо лететь, на земле останетесь.

Она заразительно смеялась, и смех ее был приятен.

На коньках геолог не стоял с той поры, как учился в институте. Да и где кататься? В горах и ущельях, да и то разве на лыжах? Сделаешь несколько шагов по снежному насту с оглядкой… Удивляясь самому себе, он довольно быстро освоился на льду. Через какие-нибудь полчаса так раскатался, что Меруерт не успевала за ним.

Командировку пришлось продлить. Правда, ему всегда находилось дело в объединении. Там ценили консультации опытных практиков. Подсунули прогнозную карту района, на нее нужно было перенести данные поисковых партий за сезон. Не в последнюю очередь требовалось поразмыслить над отчетами коллег… Впрочем, за ту зиму он наведался в Ускен еще несколько раз. Своему шефу объяснял, что хочет получше посмотреть документацию прошлых лет, хранившуюся в фондах. Сначала это была отговорка, затем Казыбек так увлекся перечитыванием залежавшихся бумаг и — увы! — далеко не полностью прочитанных рапортичек с мест разведки, что в иной день опаздывал на свидание.

У Зейнеш на время их встреч находились другие дела, и Казыбек видел у Дворца спорта Меруерт без всяких сопровождающих. Отсутствие подруги он считал хорошим признаком того, что девушка вполне привыкла к нему и не ждет от их встреч ничего плохого.

На катке без умолку играла музыка, звучали какие-то бодрящие напевы. Едва ступив на лед, Казыбек забывал об усталости, сердце его словно обретало крылья. Он чувствовал в себе желание бежать бесконечно, держа в своей ладони девичью руку. Волшебный танец их прекращался в двадцать два ноль-ноль из-за неукоснительной строгости родителей. Казыбек смиренно провожал свою избранницу до трамвайной остановки, случалось — до самой калитки. Ввести его в дом Меруерт покамест не решалась, всякий раз отшучивалась. Смысл отговорок сводился к одному: «Разве вам плохо со мною наедине, нужны свидетели?»

«Нет, нет!» — соглашался Казыбек, хотя он уже настолько определился в своих отношениях с Меруерт, что мог выдержать самый строгий разговор с матерью и отцом девушки.

Обратный путь после свидания был неблизким. Сорок минут трясся до общежития геологов на стареньком трамвае. И пока под ним все зыбилось и грохотало, молодой человек, не замечая стужи за окнами и всяких иных неудобств своей жизни, предавался мечтам о новой встрече, о чем они всегда договаривались. Он не торопился к себе в комнату еще и потому, что трудно засыпал, пробежав за вечер километров двадцать по льду.

Ворочаясь на узкой железной койке с панцирной сеткой, он перебирал каждый миг встречи с Меруерт заново. Для тех воспоминаний ему подчас не хватало ночи. Днем он переключался на другое. Ему сладостно мнилась разведанная им новая структура, которой он даст имя любимой… Он настолько верил в удачу, что торопил время в ожидании срока, когда он снова отправится в поле, и уж, конечно, на этот раз без крупной находки он не вернется. Были у него и другие прикидки на будущее.

Родители девушки и мысли не допускали, чтобы их дочь обзавелась мужем раньше, чем получит диплом. И эту неудачу Казыбек пытался обернуть себе же на пользу. Значит, и у него еще имеется время для открытия желанной структуры!

Результаты только что закончившейся экспедиции в поле обнадеживали. По итогам обследованной Казтугановым территории его партия вышла на первое место в объединении. Прикидки ученых подтвердили: молодому геологу удалось замкнуть буровыми обширную площадь рудных проявлений. Добытые им сведения отослали в центр и теперь ждали, как его работу оценят стратеги рудного дела. Как-то он, не сдержавшись, сказал об этом Меруерт:

— Не забывай, милая, в успехах нашей партии есть и твой вклад. Ты — везучая!

Меруерт не очень-то разбиралась в действительных успехах своего поклонника. Зато по его лицу она отлично угадывала его настроение. Она подкатила на своих легких конечках вплотную, сделала книксен, затем, вытянувшись на носках, поцеловала Казыбека в щеку:

— Поздравляю!

О своей везучести и колдовстве в пользу разведчиков ни слова!

Новый год встречали в Ускене. Теперь уже вся группа института, где училась девушка, приняла геолога в свою компанию. У Казыбека появилось много новых знакомых. Его узнавали на улицах. Это еще больше сблизило их с Меруерт.

Однако Казтуганов никогда не забывал о своих основных заботах. Главное дело жизни было там, в поле, где ожидал напряженный поиск. Близилось время выхода на маршрут.

Казыбеку предложили прощупать еще одну территорию — по соседству с той, что считалась теперь достаточно изученной. То была гористая и почти недоступная для транспорта местность. Ее всячески обходили другие, более осмотрительные коллеги. Казыбек со своей небольшой группой рабочих становился главной опорой начальству в разведке.

В наши дни трудно с первого захода наткнуться на крупное рудное тело. Такие открытия судьба дарует редким счастливцам, раз или два за долгие годы службы.

Но Казыбек был молод и горяч, к тому же влюблен, а значит, и честолюбив. Новые открытия ему нужны были прежде всего, чтобы доказать Меруерт, что он не так себе, рядовой инженеришко, пробавляющийся на объедках с чужого стола. Он мыслит независимо, ищет масштабно, и настоящие удачи — его призвание! Он сможет доказать, что красивейшая из женщин мира обретет в его лице достойного супруга!

Рыцари средневековья седлали коня, чтобы отправиться в далекую подорожь и привезти своей возлюбленной дивный цветок, произрастающий на чужбине. Но, черт возьми, как они могли столь спокойно расставаться с любимой? Кто бы мог рассказать об этой их выдержке Казыбеку?

В Актасе ждали всякие сложности, выпадающие на долю рыцарей удачи. Заветный цветок для Меруерт был запрятан глубоко в подземелье… Всем коллегам Казтуганова было невдомек, отчего так редко лицо их молодого руководителя озаряется улыбкой, почему он стал таким рассеянным, хотя причин для расстройства вроде бы не имелось. В те дни он трудно отвыкал от ежедневных свиданий с Меруерт и с новой силой ощутил в себе мучительную привязанность к ней. Понял и другое. Частыми встречами он мешает ее учебе, а нагрузка в гуманитарных вузах ничуть не меньше, чем в любом техническом. У Меруерт на носу была сессия, а студентка пусть не часто, но пропускала из-за него лекции. Да, из-за него!

Девушка приехала провожать на вокзал. Распрощались уже как свои. На глазах у Меруерт блеснула слезинка, и ей пришлось в самый неподходящий момент отвернуться, чтобы смахнуть непрошеную капельку влаги со щеки. Поняв, что разоблачена в своей слабости, кинулась ему на шею и уже дала волю чувствам. Джигит явно не ждал такого порыва, неуклюже успокаивал:

— Я скоро вернусь… Посмотришь, на той неделе.

Он и впрямь верил в скорую встречу. Не мог вообразить себе, как сам-то он перенесет разлуку, перенесет ли? Временами считал удачей то, что они живут в разных городах. Их разделяло какое-то пространство, спасающее от безрассудных поступков. В душе он считал себя человеком стойким, но всему может наступить срок. До окончания института Меруерт оставалось два с половиной года. Это время нужно было и ему, чтобы завершить поисковые работы в назначенном регионе. Все это хорошо укладывалось в их совместные планы. И он не поторапливал девушку с решением о том, когда же они вступят в брак, не вдавался в расспросы насчет окончательных сроков. Важно было, что они любят друг друга.

Казыбек всегда уповал на ее благоразумие, считал Меруерт умнее в житейских делах, осведомленнее, что ли… А уж насчет скромности и сдержанности — у кого еще поучиться, если не у нее? Рассуждая так о себе и о своей невесте, беспредельно идеализируя Меруерт, приписывая ей всевозможные качества, Казыбек не принимал в расчет того, что любовь многое меняет в человеке, особенно в женщине. Сегодняшняя клятва и рассуждения о будущем могут завтра превратиться в некое недоразумение, мешающее влюбленному сердцу утолить жажду счастья. И тогда всякие трезвые расчеты и разумные доводы — побоку…

7

В самом начале зимних каникул девушка неожиданно и без всяких предупреждений появилась в Актасе. Она разыскала контору экспедиции. Не обнаружив Казыбека в прокуренной комнатушке-дежурке, пошла в общежитие молодых специалистов. Джигит был потрясен, увидев ее на пороге своей запущенной комнаты.

— Что случилось? Говори же скорее! — всполошился геолог, поспешно натягивая одеяло на неубранную койку. Но и рядом с койкой был такой же беспорядок.

— Успокойся! У меня все нормально… Сессию сдала.

Он продолжал метаться по комнате, сгребая в газету остатки вчерашнего ужина, убирая с подоконника окурки.

— Я приехала, чтобы увидеть тебя… И не ищи, пожалуйста, никакой другой причины. Ты недоволен?

О, этот всегда разоружающий мужчин вопрос, который откуда-то известен всем женщинам на свете!

Комната для несемейных была на редкость скромна: в ней помимо койки были два столика, шкаф, вешалка. За одним столом Казыбек работал, за другим, что у входа, пил чай, гладил себе сорочку. Газовая плита, умывальник, душевая располагались в конце коридора, были общими для всех. Стены в комнате голые. Над кроватью висел календарь с изображением девушки, восседающей на коне… Рядом — геологическая карта Актасского района. Казыбек сгорал от стыда за неуют и беспорядок в комнате, особенно за эту полуобнаженную амазонку в седле, подаренную ему кем-то из сослуживцев невесть но какому случаю. Всадница, если приглядеться, чем-то напоминала Меруерт. Вырывая друг у друга то веник, то тряпку, они принялись вдвоем наводить порядок. Однако геолога ждало еще большее смущение, когда он услышал о том, какая причина привела девушку на полевой стан.

— Казыбек, а знаешь, почему я приехала? — спросила Меруерт, вымыв руки после продолжительной возни с полом и подоконниками. Она сидела в куцем передничке за празднично-белым накрытым куском ватмана столом. — Не знаю, что со мною происходит? В последнее время все валится из рук. Ты удивишься, конечно, но я едва сдала последнюю сессию. Посмотри на мои оценки — ни одной пятерки.

— Ничего себе «едва сдала»! — воскликнул Казыбек. — Сплошь четверки! Если бы я так сдавал, когда учился.

Он чуточку привирал о себе. Диплом получил «красный».

— Прекрати насмешничать, — попросила она чуть не плача. — Я ведь училась на повышенную стипендию, мною гордились…

Казыбек обнял ее, пригорюнившуюся, растерянную, хотел было повторить свои слова, нисколько не рисуясь перед нею, но Меруерт длинными музыкальными пальчиками прикрыла ему рот.

— Не знаю, Казыбек, как ты ко всему этому отнесешься, но я приехала, чтобы сказать тебе… Ты должен меня выслушать и понять.

— Постараюсь, — буркнул он, не переставая улыбаться, а сам думал: «Мне бы твои огорчения, малышка».

— Так вот слушай, Казыбек… Когда ты уехал, я вдруг поняла: не могу жить без тебя! Ни дня!

Она закрыла лицо руками и уткнулась ему в плечо. Казыбек ожидал чего угодно от Меруерт, только не этих признаний. Он тронул ее ладошкой и принялся осторожно поглаживать, волнуясь все больше и говоря какие-то не вполне осознанные, но ласковые слова, лишь бы девушка успокоилась. Однако она в ту минуту слушала лишь себя.

— Глупая я, правда?.. Ну, ладно, ты теперь знаешь обо всем, и давай обойдемся без твоего сочувствия, тем более без твоей жалости. Если ты не любишь меня, не обманывай, говори правду, и я сейчас же вернусь в Ускен… Я понимаю: геологу нужна женщина, умеющая терпеть, ждать, жить только надеждами… А я какая-то иная: не могу долго ждать, и все. Отругай, прогони, побей маленько, если заслужила. Все стерплю, потому что это будет твой суд. Не умру небось от такого наказания. Поплачу месяц-другой и пойму. Я тебе не пара. Не судьба нам быть вместе! Ну, что же ты молчишь?

Слезы бежали потоком из ее красивых глаз, она отводила лицо в сторону, когда Казыбек пытался остановить этот поток поцелуями. Наконец ей надоело шутливое и даже насмешливое отношение к ее безутешному горю. Она встала, произнеся:

— Пока не услышу твоих слов, никуда из этой комнаты не уйду! У меня не хватит сил переступить порога!

Казыбек ждал этих минут все лето и зиму, с того дня, когда они познакомились на джайляу, в чабанской юрте. Самое большое, на что надеялся геолог, это — услышать из ее певучих уст тихое, но такое желанное «да»… А все, что Меруерт сейчас в отчаянии выложила ему, должен был, обязан по своему мужскому праву сказать он первым… Он произносил свое признание мысленно сто, а может, тысячу раз, однако открыться в своих чувствах вслух не решался, опасаясь отказа. И тогда — все, не осталось бы никаких надежд!

«Милая Меруерт, любимая! — думал он о девушке, ждущей его решения. — Какая ты глупая еще! Господи, до чего же ты глупая! Твоя наивность для меня дороже любой мудрости, важнее твоих оценок, выставленных в зачетку преподавателями вуза. И как же мне поступить с тобою, какими словами выразить свою радость?»

— Не казни меня молчанием, Казыбек, — требовала она. — Говори прямо!

— Родная! Я — счастлив!

Не в состоянии выразить обуревавшие его чувства в тот миг, Казыбек привлек девушку к себе.

Наш пассажир расчувствовался, близость свидания с родными подбрасывала ему эпизоды самые неожиданные, однако любая сцена из семейной жизни казалась ему чудом, прекрасным сном, наподобие той памятной встречи в прокуренном холостяцком общежитии, куда прибилась Меруерт, не вынесшая разлуки.

Лайнер мощно гудел в плотных валках облаков, с разбега нырял в подбрюшья туч, все ниже клоня носовую часть. Вся эта мутная поднебесная наволочь наконец осталась позади, перестала преследовать пассажиров и угрожать воздушному кораблю молниями и обледенением. Внизу открылась земля — чистая, омытая летним дождем.

И репродуктор, до этого молчавший под потолком, ожил, заговорил приятным женским голосом:

— Уважаемые пассажиры! Через несколько минут наш самолет совершит посадку в аэропорту Шереметьево-два. Прошу пристегнуть ремни, привести свои кресла в вертикальное положение. В Москве сегодня солнечная погода, температура восемнадцать градусов…

Последние минуты Казыбеку показались непереносимо долгими, тягучими. Он не мог усидеть на месте и готов был оборвать ремни, ринуться к выходу, опережая других. Ему мнилась где-то поблизости Меруерт, не исключено, стоит у трапа. Она могла приехать на встречу… Было в чем сомневаться!.. Ну конечно же получила телеграмму и приехала в Москву. Не могла не приехать.

Пришлось расстегнуть пиджак: все тело Казыбека превратилось в огнедышащую печь. Ожидание напоминало пытку…

— Товарищ пассажир! — услышал он голос стюардессы рядом. — Не забывайте о ремнях. Мы еще не произвели посадку.

— О, мадам! Ескьюзей, муа!.. Фу! — чуть не выругался инженер. — Извините, я машинально их расстегнул, бывает.

— Бывает, бывает! — улыбнулась девушка. — Еще несколько минут, и мы дома.

Взглянув в побледневшее лицо Казыбека, стюардесса взяла из пакетика таблетку и сунула ему в руку. Он был не единственный, кому потребовалась такая ее забота. Другие уже отправили эти дары под язык. Геолог без особых колебаний последовал их примеру. Он никак не ожидал, что свидание с Родиной через три года потребует от него таких переживаний.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Письмо ученого геолога Табарова Сергей Илларионович Крутасов прочел дважды. Сначала пробежал ознакомительно, лишь улавливая общее содержание. Во второй раз вглядывался в каждую строку, отыскивая то, что обычно пряталось за текстом. Одновременно он подчеркивал фразы этого послания карандашом, отмечал кое-где точечкой на полях.

Это письмо не походило ни на одну из тех корреспонденции, которые поступали на имя секретаря обкома ежедневно. То была не пустячная жалоба обиженного человека и не заявление, требующее немедленного вмешательства. И все же вопрос, поднимаемый ученым, был острым, горячим, очень важным для развития области в целом. Каждая строка письма жгла, била тревогу, звала к немедленному действию. По отдельным моментам, по отрывочным сигналам с мест первый секретарь обкома уже чувствовал неблагополучие со снабжением заводов сырьем, не раз погружался в тягостные размышления о причинах неважного положения, но ему, новому человеку в области, недоставало какого-то звена, возможно, толчка, чтобы, отложив все, заняться этой проблемой, как говорится, от корней.

Но вот, кажется, обнаружилось и главное звено… С научной стороны все в письме осмысленно, изложено прямо-таки убеждающе. Человек, пусть через бумагу покамест, говорил с руководителем области прямо, открыто, местами до нервического состояния обнаженно и требовательно.

Сергей Илларионович так и этак вертел в руках исписанные листки, еще раз осмотрел конверт со штемпелем. Прочел обратный адрес. Затем уверенно нажал клавиш на панели селекторной связи.

— Ахмет Актаевич, если свободны, зайдите ко мне.

Крутасов приехал в Ускен недавно, в конце прошлого года. До перевода сюда работал в Сибири, в том самом регионе, где были открыты крупные месторождения нефти и других полезных ископаемых. Как партийный руководитель, он не щадил себя и прежде, положил немало сил и здоровья, чтобы найденные богатства были поскорее обращены в дело и задействованы в экономику страны.

Организаторская работа Крутасова была не однажды замечена и поощрена. Наступило время, когда Сергею Илларионовичу предложили новую должность, еще более значительную. Оправдает ли он доверие? Для тех, кто общался с ним часто, кто входил в круг его коллег по ежедневным заботам, с приходом нового секретаря обкома партии наступили перемены скорее всего нежелательные. С прежним начальством у аппарата областного комитета была хоть и не бесхлопотная, но вполне обеспеченная благами жизнь, не сулящая особых потерь даже за очевидные провинности. Люди знали, когда и при каком расположении духа можно пойти к первому на прием, что сказать при встрече и на прощанье. Знали его возможности и способности, потому лишнего, что было не по силам, не просили, не предлагали, чтобы не перегрузить человека. Прежний секретарь был вспыльчив, но скоро и остывал, забывал обиды, никому не делал зла. Впрочем, о добре, содеянном за десять лет правления областью, тоже вспомнить было особенно нечего. Те годы местные люди вполне могли именовать годами спокойной жизни.

А как пойдут дела с новым секретарем? Характером, говорят, не мед. Но о ком не услышишь подобное? Доподлинных свидетелей чрезмерного властолюбия Крутасова пока не имелось. Местный узун кулак[12] отстукивал досужими языками и другие сведения: закусит удила — не удержишь, пообещал чего — от слова не отступит; не избегает и крайних мер; переступил кто из подручных допустимые нормы — расстанься с должностью и забудь о былых привилегиях…

Секретарский характер ускенцы почувствовали на первом же пленуме. Речь шла о заботах тяжелой промышленности. Докладывал по личным впечатлениям от поездок на рудники и заводы Крутасов. Свежий глаз был остер и приметчив. Расклад сделанного и того, к чему постепенно скатывались, был удручающим. Новый секретарь выступал обвинителем всему, что увидел своими глазами. Этим самым он как бы обозначил некую черту отсчета: так было до моего прихода сюда… Побаловались, потешились поблажками друг другу, а теперь давайте засучим рукава и начнем разгребать завалы. Большинство специалистов и администраторов, на глазах которых годами творились очевидные неподобства, остались на месте. Продолжали служить. Кому и чему? Не своему ли благополучию?..

Новый секретарь поднял двух товарищей из президиума и еще столько же пригласил на трибуну из зала. Не совсем вежливо попросил отчитаться за недавние («совсем недавние», подчеркнул) упущения и поразмышлять без бумажки на людях, как все это можно быстренько поправить? Можно ли?

— Каяться не нужно, — предупреждал Крутасов. — Мы знаем о положении на производстве, если угодно — прощаем! Скажите, по силам ли вам немедленной перестройкой наладить работу?.. Назовите сроки! Мы — народ терпеливый! — предупреждал он, но таким тоном, что у стоящих на трибуне шел мороз по коже.

Задавал вопросы: краткие, по самой сути… В этих вопросах, как отмечали после, он проявил себя знатоком и хозяином. Хоть и обещал первый секретарь на конференции никого не трогать, исправлять упущения наличными кадрами, действовать терпеливо и сообща, но вскоре ушел с должности, сам запросился к иному занятию отраслевой секретарь обкома. Вслед за ним засобирался на пенсию заведующий отделом промышленности. Все оставшиеся уяснили для себя главный урок: спокойная жизнь кончилась, наступают какие-то другие времена.

Отношения между Крутасовым и младшими коллегами по комитету пошли по другому руслу: без серьезного вопроса, потолковать о житье-бытье и настроении к нему не зайдешь. Поздравить с праздником — пожалуйста, но в другом месте, при других обстоятельствах… К бодрячеству в деловых бумагах, к чересчур громким фразам и обещаниям Крутасов относился с недоверием.

Дверь кабинета первого секретаря бесшумно открылась, вошел Актаев. Сдержанному в словах и движениях мужчине, густобровому, с громким баском, было под сорок. Лицо — азиатское, скуластое и крупное, под стать всей фигуре джигита. В последние годы Актаев стал заметно полнеть, сказывались сидячая работа и довольно спокойный характер. Выдвиженец из низовых первичных организаций, Ахмет Актаевич был скромным и тихим человеком, не стремился излишне крутиться перед глазами старших руководителей, напоминать о себе. Но промышленность он знал не понаслышке, прошел трудовую выварку в горячих цехах и в добычных карьерах, нынешних директоров предприятий в лицо различал, понимал, в чем их сила и слабость.

Место секретаря обкома по промышленности оставалось незанятым подозрительно долго. На этот счет шли всякие разговоры, вплоть до кривотолков и несуразных предположений: мол, Крутасов приберегает эту должность для своего дружка из Сибири, откуда сам приехал. Там вроде есть преданный ему человек, который понимает толк в рудных делах, а главное — ни в чем не подведет самого Крутасова…

Сергей Илларионович и на этот раз не оправдал слухов. Возможно, поступил вопреки им. Он упорно искал достойного человека из местных. Обкому требовался на должность металлург или горняк.

Наконец выбор пал на Актаева. Послужной список у человека был просто завидный. До перевода в обком семь лет занимал пост секретаря парткома на Ускенском свинцово-цинковом комбинате, избирался в члены горкома, в состав пленума областного комитета. Перед избранием в партийные органы стоял у печи, учился заочно.

Крутасов передал Актаеву письмо Табарова. Первому нужна была подсказка коллеги, требовалось мнение специалиста.

Ахмет Актаевич с каждым днем отчетливее понимал: его нынешние обязанности гораздо сложнее, во много раз ответственнее, чем выплавлять свинец, даже в масштабах целого комбината. Любое его решение на посту секретаря приобретало смысл социально-экономический для всей области, а подчас и республики, страны в целом. Это, кажется, та самая должность, заступив на которую он утрачивал право на ошибку. Что и говорить, приходила мысль отступить, честно признаться в своей неподготовленности к работе в масштабах области и даже в боязни навредить невзначай, принять невыгодное решение, породить сопротивление со стороны хозяйственников и администраторов. Он знал: большие ошибки в конечном счете становятся причиной недовольства у всего населения края.

Письмо Табарова он читал медленно. Со стороны казалось, разбирает по слогам. Но через несколько минут отдельные места захватили его внимание, он стал покашливать в кулак. Не отрывая глаз от листа, отер платком виски. Постепенно Актаев проникся симпатией к автору письма, критическое отношение к тексту, зародившееся сначала из-за некоего апломба ученого и категоричности его суждений, уступило место доверию, как это бывает между единомышленниками.

Дочитав текст обращения к обкому до конца, он остановил взгляд на подписи и лишь потом поднял глаза на Крутасова. Покамест ничего не выражающий взгляд, скорее вопросительный, чем содержащий какой-либо ответ.

— Письмецо-то скандальное, — проговорил Крутасов, постучав пальцем по столу, не поднимая лица.

— Но человек пишет правду, — прогудел сырым баском Актаев, и в тоне его послышалось заступничество за автора послания в обком. — Рубит напропалую: была не была! Думаю, мудрец этот выбросил здесь свои главные козыри, все, что держал в загашнике много лет. Не могу судить о его концепции, о методике разведки, здесь мешает чрезмерная категоричность суждений, к тому же я не спец в геологии, но его обзор рудничных запасов очень точен и по-человечески тревожен. А главное — верен по сути. Скудость добычи руды, напряженность с поставками концентратов[13] к печам, кто из заводских не ощущает этой беды на себе? Если угодно, каждая семья металлургов испытывает бремя зависимости от того, прибудет или задержится на этой неделе желанный эшелон с сырьем. Так и живем, Сергей Илларионович!

— Плохо живем! — буркнул Крутасов. — Но я согласен с вами в оценке письма. Кажется, что-то дельное. Товарищ Табаров отлично знает: без прочного запаса руд республика с ее развивающейся металлургией не расправит плеч. И нам с вами не знать покоя, Ахмет Актаевич… А ведь готов автор письма поправить положение, берет на себя конечный результат. Не часто от ученых людей такое услышишь. Обычно мудрецы осторожничают. — Крутасов откинулся в кресле, снова заглянул в письмо и вдруг насупился, покачал головой. — Впрочем, не так уж просто выглядит его затея. Размах-то каков, обратили внимание? Просит запрячь в свою колесницу чуть не весь коллектив геологического объединения… Десять тысяч человек хотел бы поставить на службу эксперименту. Теперь поняли смысл письма? Отдай Табарову всю геологическую службу рудного края, и тогда он совершит чудо… А вдруг поход этот обернется неудачей? «Большие горы мучились родами…» Мы должны помнить и об этой пословице. В общем, вы, Ахмет Актаевич, ведете этот участок нашей работы, вам вместе со специалистами принимать решение. — Помолчал, выжидательно посмотрел на коллегу, сдержанно улыбнулся. — Не просит ведь, а требует подойти к своему запросу с государственной точки зрения. Вседержавный размах? Приглашает поразмышлять в масштабах будущего тысячелетия. Вот так-то, дружище! И подпись… должным образом обозначена: доктор наук! Представляет целый институт, да еще какой! Не в одиночку, похоже, сочинял, не на досуге. Итак, коллега, вперед, за дело! К чему бы вы со своими товарищами ни пришли, меня информируйте вовремя. Отписаться очень просто, а если поглядеть в корень проблемы? Заводам «корм» нужен и сейчас, и через двадцать лет. Где брать руду, рано или поздно на этот вопрос отвечать придется. И первым — нам с вами.

— Скажу сразу, Сергей Илларионович, наши геологи не пойдут на такую перестройку. Знаю их руководителя: голыми руками не возьмешь. В этом споре сошлись два гиганта — голова к голове. Чувствую, здесь не обойтись без крови.

— Слышал, слышал о Кудайбергенове! — вздохнул Крутасов. — Делегат съезда, лауреат, бессменный депутат, член обкома… Такого не тронь, получишь сдачи. Между тем Жаксыбеков, горняк из Актаса, если помните конференцию, не побоялся в тот раз пройтись по этому сановному человеку! Крепко прошелся! Значит, есть за что?

2

…Наскок старого горняка Жаксыбекова на руководителя геологического объединения произошел на недавней партийной конференции, где избирался Крутасов в секретари.

В числе ораторов, которые попросили слова, был директор Актасского горно-обогатительного комбината, Кали Нариманович Жаксыбеков. Актасцы хорошо работали, поэтому директору и выступить дали чуть не первому.

— Нас похвалили здесь… Значит, мне остается лишь покрасоваться на трибуне: вот, мол, какой я молодец… Тем более что действительно кое в чем преуспели, и народ в Актасе хороший. Знамя Совмина у нас, и кое-что другое, опять же в похвалу людям.

После небольшой паузы огрузневший в летах директор, в свое время выдвинутый на повышение из рудничных специалистов, свернул стопочку заготовленных впрок листков и демонстративно сунул их в карман.

— Но, товарищи! — продолжал он, смело глядя в зал и с каждой минутой обретая все большую уверенность. — Не поговорить ли нам о роли господина Случая в наших повседневных хлопотах? А ведь от этого господинчика так много зависит в нашей жизни. План-то мы тянем… Я не оговорился — тянем. И годовой, и пятилетний… А знали бы вы, как не просто сводить концы с концами! Выплавить металл не задача, на это умелых рук достанет. А из чего выплавить? Рудники ближние почти пусты, пласты скудеют, тают на глазах. Мы кричим: «Давай сырье!» А бедные горняки уже не кричат в ответ, не хватает голоса, разводят руками: в подземных кладовых добра на донышке, чем напитать печи, и сейчас толком не знаем, о завтрашнем дне вообще никто не думает. А не пора ли нам всем озаботиться всерьез?

Зал уже гудел, взволнованный. Если прежде партийцы области лишь кое-что слышали о перебоях с извлечением сырья, теперь они узнали эту тревожную новость от человека, которого не упрекнешь в некомпетентности и в желании повыставляться, блеснуть красным словцом, угодить кому-то подсказкой. Человек на трибуне исходил болью за судьбу многих рудников и заводов.

Председательствующий уже стучал карандашом по графину, призывая к порядку людей в зале, а может, напоминая оратору о времени.

Кали Жаксыбеков в ответ на пронзительный звон графина не очень элегантно поклонился с трибуны всему первому ряду президиума, где сидел генеральный директор геологического объединения Кудайбергенов. Последними словами его с трибуны были:

— Прошу вас, Ильяс Мурзаевич, сказать мне что-нибудь в утешение. А я, можете быть уверены, передам ваши слова рабочим комбината. Заодно хотел бы услышать, каким видится будущее наших шахт, заводов, поселков и больших промышленных городов, если заглянуть в это будущее глазами разведчика недр? Не думает ли товарищ Кудайбергенов через некоторое время смущенно развести руками, извиниться и уйти на пенсию… А что делать с людьми и промышленными объектами? После нас хоть потоп?

Ахмет Актаевич на том форуме коммунистов области присутствовал как делегат металлургов. Он внимательно выслушал резковатое и в чем-то отчаянное выступление директора преуспевающего Актасского комбината, горячо аплодировал ему. Беда Жаксыбекова была и его бедой. Плавильщики вечно упрекали добытчиков. В цехах не прекращались разговоры о том, что люди бегут с шахт, нет желающих, особенно среди молодежи, связываться с подземной профессией. Оттого, мол, слабо стало с выдачей руды на-гора. Однако причина куда страшнее: руда иссякала, вместо ценного минерала вот-вот пойдет порода!

Сидевшие рядом делегаты, похоже, сторонники Кудайбергенова, а может, и геологи по профессии, стали переглядываться, шептаться. Актаев уловил в том шепоте угрозу в адрес смелого директора комбината, бросившего камень в огород разведчиков недр.

— Не торопись торжествовать, металлург. Наш сокол не таких клевал! Споры эти давние. На миру так уж повелось: задел другого, жди отповеди!

Ильяс Мурзаевич не запросился на трибуну тотчас. Он выждал перерыва. Но не для того, чтобы посоветоваться со своими в кулуарах. Ходил по фойе конференц-зала мрачный, будто туча перед грозой. Никого не замечал. Он уже давно страдал подагрой и передвигал тучное тело при помощи деревянной, затейливо инкрустированной палицы. Сейчас с этой палицей в руке выглядел грозно. Иные шутили, что непременно «отходит» сучковатой клюкой бросившего ему вызов актасского горняка. Во всяком случае, не падет ниц перед ним, так просто не сдастся. Даже в тактическом смысле Кудайбергенов имел некоторое преимущество. Он выступал после и мог получше обдумать ответ на обвинение. Известного геолога республики считали опытным полемистом.

На трибуну Ильяс Мурзаевич вышел перед самым концом прений. Выступление начал не с ответа на критику, показывая тем самым некоторое пренебрежение к оппоненту. Подробно и обстоятельно, даже очень спокойно, повел рассказ о делах в руководимом им коллективе разведчиков. Доложил о том, что сделано за годы между двумя конференциями, не забыл упомянуть об оценке работы геологов в масштабе страны и области. Объединение занимает видное место среди родственных служб не только в республике. Сами по себе эти факты уже содержали намеки на субъективность критики в их адрес со стороны актасского горняка, не учитывающего действительные человеческие возможности. Не только человеческие, но и возможности самой земли в формировании своих недр.

В конце выступления Ильяс Мурзаевич вручил президиуму конференции трудовой рапорт разведчиков в отлично оформленной папке. Делегаты дружно аплодировали. Как же не приветствовать человека, который с упоением и гордостью докладывал о несомненных успехах десятитысячного коллектива!

Дальше, сделав паузу, выжидательно глядя на притихший зал, он продолжал:

— Не посчитайте меня человеком злопамятным, но я обязан ответить на некоторые замечания, сделанные нам уважаемым Кали Наримановичем. Мне понадобится не больше двух минут. — Получив разрешение на эти две минуты, сказал: — Вашу жесткую, неуважительную по отношению к геологам критику, товарищ Жаксыбеков, я готов понять. Но, товарищи делегаты, не пора ли знать: подземные сокровища — не пахотное поле, где можно усиленным поливом и с помощью химических удобрений вырастить приличный урожай зерна или овощей. В тепличных условиях даже зимой получают тонны свежих огурцов или помидоров по заказу: высадил семена, подогрел почву, и тут тебе отдача. Полезные ископаемые пока не создаются руками человека. Истина всем известная. А вы, товарищ Жаксыбеков, заведомо зная это, требуете искусственно заложить для вас новые месторождения, да еще поближе к дому, в окрестностях Актаса. Вы привыкли, чтобы блага жизни всегда были с вами. Находясь в городе, живя в квартире со всеми удобствами, берете руду миллионами тонн. Техника добычи отработана, кадры имеются. Знай рукой води над людьми да в телефон покрикивай. Будут премии, будут ордена!.. Однако, дорогой Кали Нариманович, золотые времена для Актаса кончились! Хотите или не хотите, придется вам признать очевидный факт: имеющиеся запасы руд вашего месторождения, которые берутся людьми больше двух веков, на исходе. Руды извлечено намного больше, чем предполагали. Не только у нас такая картина. Возьмите любую другую страну. Есть целые государства, где в земле уже ничего нет, кроме самой земли. А дальше будет еще хуже, потому что запасы не восполняются. Придется вам, товарищ Жаксыбеков, испытать свой талант добытчика в более отдаленных местах. Конечно, там нет дорог, жилья с удобствами и всего прочего, к чему привыкли. Трудно начинать работу с нуля, сложнее придется, чем сейчас, но никуда не денешься. Мне остается пожелать вам успехов!

Ему аплодировали больше, чем другим ораторам.

Ахмет Актаев был наслышан об этих двух титанах производства. Оба они пользовались в рудном крае особой славой, чтились необычайно, как авторитеты бесспорные. И тот и другой не покидали свои посты по двадцать с лишним лет, правили в отраслях будто князья. Это были люди горячего сердца и неугомонные в своих исканиях. Каждый в своем деле считался непревзойденным знатоком. Актаев воспринимал их как сложившиеся личности. В то же время отнюдь не легко было понять причину столь резких расхождений между ними, а заодно увериться, кто же из них владеет истиной, а кто в открытом споре создает для себя мнимые гарантии? Если вдуматься в сказанное каждым в отдельности, и Жаксыбеков, и Кудайбергенов правы: один заботится о руде впрок, без этого невозможно вести добычу с заглядом в завтрашний день; другой прав из-за невозможности взять там, где оно попросту не лежит.

В тот день, когда происходил этот яростный спор в зале конференции, Ахмет Актаев был всего лишь свидетелем острого поединка между двумя хозяевами промышленности. Как металлурга, его лично исход спора мало затрагивал. Не окажется сырья на месте, доставят с другого конца страны. Дело печевых — поддерживать огонь, плавить. В этом древнем ремесле немало своих забот.

Нынешний секретарь обкома по промышленности хорошо помнит и себя сидящим в зале. Воспринимая жар полемики в качестве слушателя, он аплодировал обоим спорщикам и представить не мог, что ему вскоре выпадет роль судьи в этой затянувшейся схватке. От него требовалось такое решение, когда овцы остались бы целыми и волки сытыми.

— Познакомьтесь раз и другой с этим сердитым письмецом, Ахмет Актаевич, — сказал под конец беседы Крутасов. — Мы обязаны, как я думаю, высказать точку зрения обкома по этому вопросу. Вглядитесь в суть предложений Табарова. Полистайте материалы конференции. В выступлении горняка, если не изменяет память, проскальзывали элементы закоренелого хозяйственника: что болит, о том и говорит. А Кудайбергенов, мне и тогда показалось, не до конца все высказал. Серьезную критику так легонько свел на шутку, будто байку рыбацкую поведал. Для чего истину берег, для другого случая? Чтобы нас, простаков, этой истиной потом и ударить? Да, мы люди здесь новые. А ведь рабочие промышленного края ждут от нас ясности. Вы меня понимаете?

— Сергей Илларионович! Дело-то ведь не шуточное. Долго придется разбираться. Как бы не потребовался более широкий обмен мнениями… Привлечем знатоков из центра.

— Не без того! — согласился Крутасов. — И все же не советую растягивать чрезмерно. Хочу сразу предупредить: вам лично нельзя теперь прибегать к оговорке, мол, не специалист, не знаю сути спора, не моя отрасль… Партийная работа не терпит дилетантства. Сомневаетесь в чем-либо, советуйтесь с людьми знающими. Вам придется заниматься не только геологией или металлургией, но и прачечными, коль пойдет речь о снабжении стиральным порошком! Вот так-то, дружище! И везде — политика. Потому что мы с вами руководители. От нас люди ждут решительных действий и конкретного вмешательства.

На другой день Актаев позвонил в геологическое объединение. Генеральный директор был на месте.

— Здравствуйте, Илеке[14]. Вы знаете Табарова?

— О каком Табарове спрашиваете, Ахмет? — Директор говорил снисходительно, по-домашнему, словно разговаривал с сынком.

Актаеву это не понравилось, но он обошелся без замечания, лишь недовольно покачал головой, держа возле уха трубку.

— Разве Табаровых много? Я вас, Ильяс Мурзаевич, спрашиваю об ученом Табарове.

— И ученых двое. — Кудайбергенов любил прикинуться простаком вначале, затем обрушить на собеседника всю эрудицию. Он уже уловил недовольство в тоне секретаря обкома, понял, что тому не по душе игра в прятки, разъяснил: — Табаров-первый, доктор наук, заведующий сектором Центрального научного института; Табаров-второй — из молодых, младший научный сотрудник, работает в нашем объединении…

— В таком случае я ищу Табарова-первого, — усмехнулся Актаев. — Буду пользоваться вашей классификацией…

— Она не только моя, — поспешно проговорил Кудайбергенов.

Шеф геологов фактически первый раз разговаривал с новым секретарем по промышленности. Характер секретаря был ему неведом. Что он примет в шутку, а что возьмет себе на заметку? На всякий случай директор рассмеялся, что у него неплохо получалось и в любом другом случае. Сказал сквозь смех:

— Э-э, Ахмет-жан! Не обессудьте старика! Мы уж как умеем. Без прозвищ, без выдумки геологи не живут. Иной раз шутками в беде пробавляемся. Ко мне аж три прозвища прилепились. Одно обиднее другого. В глаза шельмецы не говорят, а за спиной вдоль и поперек прохаживаются… Знаете, как моего главного геолога остряки нарекли? Сроду не придумаешь. Ха-ха! ТУ-154. Ну, да, так и зовут бедняжку. Расшифруйте, если любите кроссворды?.. ТУ — куда ни шло. Инициалы моего главного — Таир Унисьянович. А чтобы определить, откуда цифры, нужно увидеть джигита. Рост у него: хоть поставь, хоть положи — сто пятьдесят четыре сантиметра. Авиация и арифметика… Так и глядят, какой бы ярлычок к другому пришлепнуть.

— Трудно вам живется среди остряков! — посочувствовал секретарь, одновременно давая знать о чрезмерной затянутости вступления к серьезному разговору. — Я к вам по делу. Хочу с вашей помощью разыскать Виктора Николаевича Табарова.

Кудайбергенов прикусил язычок. «Молодой и горячий наш новый секретарь… Не из той ли породы людей, что не берут в счет ни возраста твоего, ни заслуг?»

Однако инерция собственных привычек не позволила Кудайбергенову принять к исполнению такой мелочи, как поиск нужного человека. Он продолжал игру в слова, пусть несколько в другом тоне.

— Не знаю, Ахмет, смогу ли выполнить вашу просьбу. Давно не встречался с ним, не меньше полугода. Он и нам бывает нужен временами.

— Табаров в Ускене, Илеке…

— Что вы говорите? — Генеральный вел словесный поединок напропалую. — Вас кто-то неверно информировал. Исследовательская группа Табарова прикомандирована к нам. Они сейчас в поле. Кому лучше знать? Откуда у вас такие сведения?

— От первого секретаря обкома товарища Крутасова, — сказал бесстрастным голосом Актаев.

Кудайбергенов ошеломленно умолк. После длительной паузы промямлил:

— Да, да… В общем-то он человек не без странностей. Я хотел сказать: в поступках Виктора Николаевича много непредсказуемого. Весьма допускаю, что он в Ускене… Однако…

— Вы на самом деле не знаете, где находится ваш ученый коллега?

— Ахмет Актаевич, пощадите! И на старуху бывает проруха! Каюсь: не знал до последней минуты… Я, конечно, наведу справки, доложу.

Кудайбергенова передернуло: «Дался вам этот Табаров!» В трубку сказал:

— Удивлен, конечно… Если он вам нужен, отыщем. Не сегодня, так завтра, когда объявится… Он вам срочно нужен, извините за любопытство?

Секретарю обкома впору было задуматься над тем, почему руководитель геологов, человек солидный, известный в области, вдруг так озадачен простым вопросом: где же сейчас находится ученый человек, занятый с ним одним общим делом? Что кроется за этими лисьими повадками геолога, что его обеспокоило? Кудайбергенову явно пришлись не по душе расспросы о Табарове. Неужели и здесь нелады у теоретика и практика? А мы-то думаем, что они идут рука об руку. Должны идти…

— Если бы не нужда в нем, я не беспокоил бы вас, — сухо закончил разговор секретарь. — Когда найдете товарища Табарова, пожалуйста, позвоните мне.

— Вас понял, Ахмет Актаевич!

— Благодарю за понимание!

3

…Не успеешь сказать, что ты из Казахстана, тут же слышишь возглас: «О, значит, вы — степняк? Как там ваши отары? А на домбрах еще играют?» Человеку, знающему о нашей республике понаслышке да из учебников географии, видится где-то на юго-востоке некая беспредельная равнина без лесов и озер, лишенная растительности, с мелкими холмами и редкими сопками… Иной собеседник даже вздохнет сочувствующе: «И как там люди живут?»

Трудно живут, надо признаться. Однако казах своей степи ни на какую другую местность не променяет.

Если лететь с запада на юго-восток, скажем, со стороны Каспийского моря, откуда берет свое начало территория республики, и глядеть в иллюминатор, за два-три часа полета ничего другого не увидишь, кроме распахнутой до горизонта равнины. Нет конца этому однообразному пейзажу. В старину говорили: «Пока осилишь такую даль, и у птицы обгорят крылья». Изредка под самолетом мелькнет холм, обозначится среди скудного на краски простора сопка или редкая горная цепь. Небольшие горы видятся застывшим караваном верблюдов. А растительность?.. Голубоватая, мерклая цветом от избытка соли в почве, прикаспийская полынь не скоро сменится шелковистой травкой, именуемой по-русски ковылем. Это и есть Сары-арка, иначе говоря — Золотая степь. У нее есть иное название: Желтая спина. Название это от цвета травы. Ковыль здесь не просто седой, а с подпалиной. Даже неприхотливой травке этой недостает воды!

Было бы ошибкой думать, что казахская степь лишена влаги! Немало через ту равнину бежит холодных родников, речушек, но их не разглядеть среди камней и расщелин с высоты птичьего полета. Но вот под крылом лайнера заблестели пятна озер. Они в нашем краю тихие и голубые. Вокруг озер изумрудным обрамлением зеленеют леса, плотно стоят березы и сосны, произрастают густые тальники. Но это ближе к северным границам, к Сибири.

Вот пресноводное озеро Балхаш. Не что иное, как дар судьбы для бескрайней степи! Временами покажутся более крутые, чем на русских равнинах, изгибы рек. Начало их ищите среди заснеженных вершин, поднимающихся с восточной стороны.

В эту панораму вписывается чудо нашего века: голубая нить рукотворной реки Иртыш — Караганда. Русло канала рассекло пространство Сары-арки пополам. Живительная влага озвучила степь птичьими голосами, украсила растениями ее унылый облик. По обеим сторонам тех вод, пришедших издалека, кучно расположились большие и малые селения, прибавилось отар, часть равнины оказалась взрыхленной для посевов.

Вглядитесь зорче: перед вашими глазами прорисовывается гигантская чаша карьера «Богатырь». На глубоком днище этого искусственного каньона, изгибаясь, будто змеи, ползают груженые эшелоны поездов. Это и есть знаменитый Экибастуз. Здесь добывается самый дешевый в стране уголь. Неподалеку еще одна река — Иртыш. Она обозначает северо-восточную границу республики. За рекой как бы продолжение степи, но у той уже другое название — Кулундинская. Она уходит своими просторами в Сибирь.

В край руд и золотистой травы можно попасть водным путем. Для этого надо сесть в Павлодаре на быстроходную «Ракету» и предаться на день-два созерцанию окрестных видов, которые расскажут вам о животном мире и зеленом убранстве степи более подробно. Сначала путнику откроются отлогие холмы, затем все явственнее станут обозначаться вершины гор, покрытые лесами.

Невысокие овальные взгорья, поросшие тальником и кустами шиповника, медленно плывут перед вашим взором. Серебристый поток, местами бешено грохочущий и рвущийся между утесов, с яростью бросается наперерез одинокому речному кораблику. Горная вода бурлит, бьет о борта суденышка, норовя перевернуть его. Но капитан «Ракеты» уверенно преодолевает неспокойные места у слияния вод, стремительно ведет корабль поближе к берегу.

Впереди, в голубой дали, молчаливо дремлют суровые прохладные сопки. Как гигантский динозавр, распластался горбатый хребет на полтысячи километров с севера на юг. Отчетливо видны белоголовые шапки остроконечных вершин. Кажется, что острые утесы ушли в беспредельный космос и ведут там свой разговор с небом и звездами… Вблизи этих вершин чудится голос отлетевших времен. Горная цепь — это уже иная сказка тех мест, совсем не похожая на степные были. Песни, предания, сказы, думы — у каждой части Великой степи свои…

И вот на пути встает некая пристань для путешественника. Устье каменных гор. Здесь в овальной чаше, обрамленной скалами, река, будто уставшая от долгого бега, внезапно смиряет нрав и ненадолго останавливается в раздумье. Перед нами большой город. Мы называем его Ускен, а весь регион — рудным краем… Казахская Магнитка, украинский Кривой Рог, немецкий Рур — сравнений сколько угодно! Город металлургов и горняков, ткачих и лесничих, рыбаков и студентов. Город современных зданий и древних былин, модерных лимузинов и впряженных в колесницу верблюдов. Если спросите: какая самая характерная черта облика современного Ускена, не задумываясь отвечу: заводские трубы. Как исполинские сигары, они поднялись ввысь, напоминая собою ракеты, изготовившиеся для старта в космос. Ускен дает треть выпуска цветных металлов в стране. Тем и знаменит.

Свинец и цинк, медь и кадмий, титан и серебро, много всякого добра извлекают мастеровые огненной профессии из местных руд. Семьдесят элементов менделеевской таблицы обнаружили здесь за два века рудознатцы.

Гористую местность в окрестье Ускена пересекают десятки мощных водных потоков, образующие у места слияния целые реки, которым еще не придуманы названия. Это вовсе не диво для старожилов, но горный край для своего пропитания ничего не берет взаймы от соседей. Он кормит себя сам, возделывая плодородные межгорья и долины, выпасая тучные косяки скота на летних пастбищах.

Чуть не забыл упомянуть о рыбной ловле и пушнине. Любитель позоревать с удочкой, а то и побродить с ружьишком по ущельям отыщет для себя уголок, который одарит непременной добычей, да такой, что вспоминать потом на весь век хватит.

Однако продолжим наше путешествие. Мы уже в глубине скалистой гряды. Река, будто забоявшись нависших над берегами скал, течет здесь плавно, временами кажется, она совсем прекратила свой бег, раздумывает, покидать ли эти места, очарованные собственной красотой… Молчаливые горы, зеркальная гладь воды и продолговатый кусочек голубого неба над головой. Кажется, ни живой души поблизости! Но вот впереди бетонная преграда, огни… «Ракета» приближается к загородной гидроэлектростанции. За створами плотины неохватный глазом простор. Искусственное море, омывая утесы и валуны, заполнило пустовавшие веками ущелья и котловины. На вершинах хребтов поднялись рощи кедрача. По склонам этих вершин темнеют пихтовые заросли. На омытых волнами берегах притихшие селища скотоводов, крохотные рабочие поселки.

У одного из причалов наш утомленный корабль остановится, чтобы дать нам передышку и предложить для дальнейшего путешествия какой-либо иной транспорт. Вспоминается пушкинское: «Но друг мой, не велеть ли в санки кобылку бурую запречь…» Санки не в моде у казахов, а вот если оседлана кобылка, бурая или гнедая здешней породы, она без страха и понуканий карабкается с вашей поклажей по любым тропкам межгорья, пока не достигнете вершин, где снега вечны, как предания. Выносливая та кобылка вознесет вас, будто сказочный конек-горбунок, до самых «белков» — так называют у нас неоттаивающие пики поднебесья.

Не однажды те полупешеходные, полувьючные тропы пересекут ручьи и мосты через них, тоннели и рельсы узкоколейки. То в горах рубят лес и отправляют его на маленьких платформах посредством дрезины на лесопилку…

Встретите табунщика, заросшего до бровей, наткнетесь на шалаш охотника, приютивший уже не один десяток путников, жаждущих приключений. Внезапно перед глазами возникнет шумный поселок с непривычными взгляду горожанина строениями, услышите радио, обнаружите на крышах домов антенну телевизора. Здешние межгорья полны контрастов. Современное поселение наверняка раскинули геологи, однажды набредшие на райский уголок и не превозмогшие желания остаться здесь надолго, навсегда. Жители таких селений словно забыли об остальных уютных уголках земли. Не сравнимый ни с чем оазис красоты очаровал их, поверг в изумление и выбил из памяти всякие Алушты и Ялты. Главное занятие аборигенов поселка — поиск новых кладов. Для многих из них здесь — первая любовь и первый крик ребенка. А затем, не исключено, и вся остальная жизнь.

Идите смело навстречу коренным жителям таких поселков. Геологи — веселые люди, они любят гостей и умеют душевно встретить путника на пороге своего жилища…

4

Геологическое объединение рудного края одно из крупных в системе республиканского министерства. Ему подчинено более десяти разведочных экспедиций. В любой из них по семь-восемь сотен, другой раз и за тысячу рабочих и специалистов. Это крупное хозяйство со своими поисковыми партиями, мастерскими, складами, кернохранилищами, парком машин, лабораториями.

Экспедиции заняты не только поиском нужного сырья. Они снабжены научными кадрами, ведущими различные тематические работы. Главное для них — обнаружение полезных ископаемых для нынешних и будущих рудников, чтобы обеспечить заводы приличными запасами на обозримое время.

В Ускене нашла себе место центральная химическая лаборатория для ускорения анализов проб. Там же свой архив, геологические фонды и вспомогательные отделы, без чего не может существовать единый сложный организм разведки. И все эти многочисленные службы, научный аппарат, техника, вплоть до любого отряда в поле, все без исключения люди ходят под рукой Ильяса Мурзаевича. Они вошли в объединение еще тогда, когда разрозненные прежде по отраслям местные геологические службы обрели единого хозяина. А ведь до чего доходило: сколько министерств — столько и разведочных контор, как они тогда назывались. И от каждой конторы своя изыскательская партия. Нащупывают в земле кто уголь, кто известь для отделки зданий, кто полиметаллы. Бывало, на одну сопку за лето взгромоздятся три независимых друг от друга ведомства и каждое разбивает свой бивуак, вгоняет в землю бур, удовлетворяясь лишь тем, что ему нужно. Все прочее для занятых своими нуждами людей не имеет цены. Сколько средств вылетело в трубу напрасно! А ведь за один заход на эту сопку можно выявить все, что в ней припасено природой.

С тех пор минуло три десятка лет. Созданные на новой основе совместные экспедиции набрали силу, а геологические объединения стали подлинными распорядителями закрепленных за ними территорий. Сюда стекались сотни людей, обнаруживших призвание к поиску, здесь вызревали настоящие асы своего дела. И возглавлять легион специалистов полагалось человеку с чутьем натренированной ищейки, имеющей особый «нюх» на всякие сюрпризы, на которые горазда ревнивая ко всякому старанию на ней мать-земля.

Ильяс Кудайбергенов был бессменным главой поисковиков рудного края треть столетия. Он мог движением руки, едва заметным жестом или взглядом прервать речь подчиненного, росчерком пера решить судьбу человека или всей экспедиции. Ему было дано право распределять фонды, делить между организациями технику и средства. Прощал грехи, погашал долги, представлял к награде, оделял квартирами. Постепенно у него завязались крепкие связи среди министерских работников и в партийных органах. Практически он не знал отказа, куда бы ни толкнулся со своими затеями. Оправданием всему была руда, без нее нет дыхания заводам с тысячами и десятками тысяч рабочих.

В кругу друзей Ильяс хвастался: «А что мне министры? На моем веку их сколько перебывало? Министры уходят и приходят, а мне нужно печам что-то в глотку совать, ублажать горняков и металлургов. Все бегут с протянутой рукой к Кудайбергенову… А я вот он, перед вами. Потому как дело свое знаю… Землю вижу насквозь, со всеми потрохами. Кому по шеям досталось за грехи, а Ильяс без единого выговора ходит, всегда в чести у начальства».

Приближенные Ильяса в последнее время замечали: много бахвальства в устах генерального. Старческое? Ничто так не проверяет каждого из нас, как время. И самый ловкий пловец устает в конце концов, выбивается из сил, если не видно берега. Успехи коллектива можно по неосторожности приписать себе одному. Но в поисковом деле конечный результат зависит не от красноречия руководителя, а от смекалки тех, кто упорно вгрызается в неподатливые пласты. В республике имелись и другие разведочные объединения. Оттуда иногда доносился ропот: «Если бы мы искали в таком богатом краю, как рудный, небось не отстали бы с находками от передовиков!» Ильяс злорадствовал над ними: «Такие разговоры — удел бездарей и неудачников».

Не на одном лишь бахвальстве Кудайбергенова держалась его слава. Семь потов сгонял с подчиненных и сам умывался соленой влагой, когда припекало сверху и снизу, а нелегкий свой возок тянул, старался. Изрядно поднаторел в своем ремесле за годы правления вверенным ему объединением. Были удачи, были… Десять тысяч рабочих и специалистов, считай, дивизия. Без знания тактики и стратегии такую массу людей к победе не приведешь. Здесь даже командирская дикция имеет значение: каким голосом подашь команду, так ее и выполнят. Ильяс Кудайбергенов обладал всеми этими качествами и мыслил масштабно, в соответствии с призванием.

Когда закончился их телефонный разговор с секретарем по промышленности, Ильяс Мурзаевич, слегка взволнованный нежданным вторжением в его сферы, прошелся, потирая руки, по кабинету, задумался. В голове его шел процесс осмысления того, что он услышал от Актаева. Внезапно генеральный остановился возле стола, заваленного бумагами, и расхохотался.

То была радость человека, довольного исходом поединка с вероятным противником. От удовольствия Ильяс поглаживал лицо, щеки, подбородок. Кстати, щекастое лицо генерального было всегда гладким, лоснящимся, будто надутым изнутри.

«Бедный Жаксыбеков! Каким бы хитрым ты ни оказался, на этот раз я тебя посажу в калошу. Если не сделаю этого, я — не Кудайбергенов! — Руководителя геологов так и распирало от ощущения превосходства. — Лишь бы нам потрафило счастье в разведке Шокпара! Да, если нам удастся подтвердить предполагаемые запасы именно там, хваленый Актас останется с носом. Ты у меня, Жаксыбеков, перестанешь выставляться успехами своих рудников! Захиреет твой образцовый городок. Более выгодные промыслы заставят горняков покинуть Актас. Не зря ты сам тревожился на конференции о будущем района! А Шокпар переплюнет все былые залежи, вместе с ними и твою славу, жаксыбековский Актас! Горняки первыми побегут из оскудевшего рудами пристанища. Их приютит новый город. Запросишься и ты на новое место, Жаксыбеков! Ко мне придешь с протянутой рукой. Кому осваивать добычу сырья в районе открытых залежей, без меня пока не решали. Хотел бы я видеть твое смиренное лицо и виновато опущенные глаза! Я человек сговорчивый, глядишь, и позволю… Но тебе придется прорубаться через дремучую тайгу, одолевать горы, строить дорогу, тянуть линию электропередачи… И на новом месте будешь начинать с палаток и сборных деревянных домишек. А там потребуется обогатительная фабрика, многое другое. Хотел бы я стоять рядом с тобой и услышать, что ты скажешь обо мне, когда доберешься до первой тонны руды. В Шокпаре твое «Давай, давай!» не сработает. Нужно поворочать мозгами, поваляться на больничной койке от нервного истощения. А пока — кричи, сколько влезет, на весь свет труби, доказывай, что я плохо ищу сырье… Не тебе знать, Жаксыбеков, что хорошо, а что плохо в геологии. Не тебе давать оценку Кудайбергенову».

Приступ злорадства на этом не кончился, хотя Ильяс уже дал себе команду не исходить блажью по поводу неудачи другого человека.

«Пусть его! — осаживал себя Ильяс Мурзаевич. — Не будем мстительными. Нужно уметь прощать людям слабости… Шокпар еще не покорился, оттуда идут лишь первые обнадеживающие пробы. Но то, что известно лишь Ильясу… известно лишь ему!»

Шеф геологов нажал кнопку селектора, пробасил:

— Таир, быстро ко мне.

Главный геолог объединения Таир Шибынтаев — человек в возрасте, ему за пятьдесят, но мужчина подвижный в ходу, с суетливым движением рук и глаз. Главное его достоинство — исполнительность. О чем бы ни распорядился Ильяс Мурзаевич, для главного — закон.

— По территории объединения, говорят, прогуливается незваный гость, — проговорил директор, глядя на Шибынтаева вприщур.

— Вы, наверное, о Викторе Николаевиче, — проявил готовность главный геолог, подавшись навстречу шефу. — Да, он здесь, больше недели, как приехал. Но к нам пока не спешит, осваивается, — Таир Унисьянович хмыкнул. — Пляж посещает… Встает рано и тут же на берег реки с полотенцем. Если день солнечный, не прочь понежиться на песке… Ясное дело, не догадывается, что ходит под окнами моей квартиры. Меру, правда, знает. Днем сидит в гостиничном номере. Трудно сказать, чем занимается.

Генеральный молча постучал пальцем по краю стола. Поучительно заметил:

— И если гора не идет к Магомету?.. Не пора ли, Таир Унисьянович, проявить инициативу? Чего ждете?

Шибынтаев нервно передернул плечами. Не такой уж он простак, чтобы ждать подсказки. Осклабился во все лицо, потом захихикал в кулак.

— Да, на днях проявил любопытство, — отпарировал. — И место для случайной встречи выбрал самое подходящее — среди райских кущ, на берегу. Обнажился, как положено в святых местах, чтобы быть с дорогим гостем на равных, и тут же упрекнул по-свойски: «Ба, Виктор Николаевич! Когда же вы в наши края пожаловали? Чем вас прогневили мы, что и поздороваться со старыми друзьями не соизволите?..» В общем, не мне учиться разговаривать с гостями.

— А он что?

Шибынтаев вздохнул разочарованно:

— Не торопите, говорит, события… Успеем наговориться, а может, поцапаться кое за что придется! И морду завернул в полотенце, потому что в эту минуту солнце из-за облаков выглянуло.

— Невеселый разговор! — подытожил услышанное Кудайбергенов и поскреб пальцем возле виска. На голове у него еще сохранилась густая шапка волос, правда, уже совершенно белая. Внезапно генеральный потянулся к карандашу в стаканчике, но записать в настольный календарь что-то, вдруг мелькнувшее в голове, не решился, а лишь постучал тупым концом по столу. — Кстати, а где люди Табарова? Чем занимаются?

Главный геолог обиженно развел руками, почувствовав некий упрек в тоне своего шефа.

— В Актасе! Разве забыли: мы их туда отправили. Пусть роются, меньше нам глаза мозолить будут. — Пока генеральный о чем-то раздумывал, он продолжал, стараясь на случай гнева Кудайбергенова выгородить себя, отвести обвинение в недостатке контроля: — Имейте в виду: все они истинные работяги, дело свое знают. Вкалывают день и ночь. Сейчас их уже не отличить от местных кержаков: одежда смятая, бороды в ладонь.

— Пусть стараются! — произнес шеф, обдумывая свое.

Зазвенел телефон. Кудайбергенов не шелохнулся. Сидел набычившись, поглядывая в одну точку. В глазах — холод. Уловив неважное настроение у старшего, Таир Унисьянович умолк, лишь время от времени вскидывал руки, рассуждая сам с собой. Плечо его нервно дергалось.

Перед глазами генерального всплыла иная картина.

5

…В позапрошлом году Табаров сидел в этом кабинете, на этом же стуле, к которому сейчас прилип коренастый Шибынтаев, и молчаливо ждал решения Кудайбергенова. В руках приезжего было адресованное генеральному письмо из Н-ского научного учреждения. В письме говорилось о том, что руководство института предлагает геологам рудного края провести совместный очень важный эксперимент для проверки новой методики поиска полезных ископаемых. Сидевший в кабинете немолодой уже доктор наук объяснял на словах, что для опыта избраны два региона — рудный край и Кольский полуостров… В письме сообщалось:

«Методика, предложенная институтом, согласована в Министерстве геологии. Мы готовы финансировать часть расходов…»

Это был не приказ, но достаточно прозрачный намек на то, что при несогласии Кудайбергенова институт все же осуществит свой замысел через министерство.

Генеральный подумал: «Не лучше ли добровольно согласиться с их предложением?»

Ильяс медленно читал письмо и вкрадчиво наблюдал за гостем, будто прикидывал, на что тот способен. Доктор геолого-минералогических наук был щупл, неказист на вид, с морщинистым лицом и узкими женскими плечами. «Какой-то мозгляк, — рассуждал про себя Кудайбергенов. — И вот тебе — доктор. Копни поглубже — за душой никакой полезной практики, одни бумажки… Знаю я этих «докторов». Книжек начитался, а дурак дураком небось».

Приезжавшие из научных институтов обычно восседали в его кабинете гордо, вели себя с местными специалистами требовательно или снисходительно, как с людьми второго сорта. Ты ему слово, он в ответ два, а то и все десять, с поучениями. Не успеешь сказать что-либо свое, тут же подхватит, разовьет мысль, вспомнит о подобных поисках за рубежом, назовет фамилию иностранного коллеги… Выходит, не раз встречались где-нибудь на симпозиуме, обменивались публикациями в журналах. Не рад будешь, что и затронул этот разговор. И выглядишь ты сам перед ним, местный новатор, затрапезным провинциалом. Вдобавок ко всему приезжий этак походя назовет какое-нибудь труднопроизносимое название журнала или книги, ты о них и не слыхал, не ведаешь о том, что он существует, тем более где издается. А там, оказывается, о подобных «твоим новациям» давно отговорили и думать забыли. Или, наоборот, научно обоснованная идея эта приобрела характер нового направления в геологии, живет и развивается без твоей подсказки.

Виктор Николаевич не выставлялся перед директором объединения своими знаниями и эрудицией. Ильясу Мурзаевичу пришлось даже вытягивать у него по слову, чтобы иметь представление о том, с кем имеет дело. И в этом отношении ничего интересного не получилось. Ученый будто нарочито темнил или упрощал ответ, сводил весь разговор к тому, с чего начали. Ильяс наконец спросил напрямик:

— Где вы раньше работали? Какое месторождение разведали?

Гость на это ответил покаянно:

— Нигде и ничего… Мое занятие — обобщать данные, полученные другими. В поле выезжаю впервые. Я — теоретик, в какой-то мере — фанатик! Если хотите знать, я дарю вашему объединению разработанный мною и моими коллегами новый метод обнаружения рудных полей… Вы мне поможете опытными буровиками, и если наши предположения оправдаются, это облегчит жизнь вашему объединению лет на двадцать, а может, больше.

На все эти откровения Кудайбергенов лишь тяжело вздохнул. На языке у него вертелась мысль: фантазий у нас у самих хватает. Вся загвоздка в том, как их осуществить. Однако скромность ученого, отсутствие в нем ложной импозантности, свойственной многим приезжим, тронули Ильяса.

На следующий день Табаров от имени своего института подписал договор: оборудование, средства, рабочих и часть техники дает объединение; научное руководство экспериментом обеспечивает институт. Разумеется, итоги обследования, все практические разработки по выявлению полезных зон станут достоянием ускенских геологов. Тогда же был определен район поиска, намечено количество буровых скважин, установлены для них глубины.

Сообща прикинули сумму расходов. Она выглядела внушительно. Всего набегало около миллиона рублей…

В Актасе ученая экспедиция провела два года. Бурили только в тех точках, которые казались обнадеживающими по их методике. Заложили четыре десятка скважин. Местных специалистов удивляло однообразие их поиска: бородачи, как звали их в округе, вгоняли буровые коронки до определенной глубины и тут же свертывали разведку. Затем то же самое повторялось на другой площадке.

Объем работ исчерпывался, но Актас, будто заговоренный, не открыл для ученых ни одной своей тайны. Подтверждались худшие опасения: подземелье в этом районе было бесплодным, в нем находили что угодно, кроме руды.

Собранные материалы между тем аккуратно отправлялись в Москву для обработки на компьютере. Затем все поиски прекратились, группу расформировали, а командировочный с рулоном бумаг под мышкой отбыл на вокзал.

Ускенские геологи тут же забыли о попытках ученых помочь им, а если и вспоминали при случае, то с насмешкой, как о курьезной неудаче. Неприятный осадок остался на душе у Кудайбергенова. Что ни говори, он позволил какому-то прожектеру ставить свои сомнительные опыты там, где было уже все разведано старыми способами и не виделось удачи.

О том случае стали забывать. Но в самом начале нынешнего года Табаров снова появился в кабинете генерального. Выглядел он куда более уверенно, чем при первом знакомстве, и планы разведочных работ на этот раз были намного обширнее. Он смело развернул на директорском столе карту региона и принялся было объяснять. По его наметкам работы предполагалось вести на территории куда более пространной, чем два года назад. Неутомимость ученого вызвала у Кудайбергенова насмешливую улыбку. Он едва сдержался, чтобы не выгнать вон незадачливого экспериментатора.

— Ничем не могу помочь, Виктор Николаевич, — заявил генеральный решительно. — По той простой причине, что вы нам, сколько ни тщились, не помогли. Выбрасывать миллион за миллионом на ветер, извините, не в моей привычке.

Табаров, похоже, ожидал такой встречи в Ускене, поэтому основательно подготовился к непростой беседе с владыкой здешних недр.

— Вам, наверное, известна, Ильяс Мурзаевич, старая истина: научные поиски не всегда бывают удачными вначале?

— Наслышан об этом. Однако бесконечные блуждания по кругу, да будет вам известно, наносят вред производству… Знаете, какие о вас анекдоты здесь ходили?

Табаров прокашлялся, готовясь к долгому спору.

— О вас я был наслышан как о волевом руководителе, смелом человеке… Выходит, храбрости достало лишь на два года? Смею заверить, Ильяс Мурзаевич: напрасно отворачиваетесь от нас, как бы не пришлось сожалеть после…

Вот здесь-то показал ученый гость истинный характер! А Кудайбергенов считал его этаким пришибленным чудаком, неприкаянным фантазером… Но генеральный уже распалился, сыпал в ответ резкими словами, перебивал собеседника:

— Пустые хлопоты, коллега! Я не из пугливых! Давно уже не только выросли, а успели выпасть мои зубы. А сколько их сломано в драке вот с такими горе-теоретиками от науки, как вы, извините за откровенность.

— Давайте обойдемся без взаимных поношений, — пытался урезонить Кудайбергенова ученый. — Мне нужно совсем немногое от вас.

— Сопок я не упрячу, а людей не получите! — отрезал генеральный и вышел из кабинета вон. Сел в свою машину и демонстративно укатил по своим делам, оставив посланца науки при своих интересах.

«Значит, Табаров снова вернулся? — не покидала Кудайбергенова мысль. — И обком партии ищет его? А может, он уже нашел ход к первому? И такое бывает. Самое неприятное для нас то, что время для выяснения отношений с ученым миром выбрано неудачно. Недавно сменилось партийное руководство. И этот пройдоха Кали Нариманович вылез на конференции со своей демагогией. А новому начальству всегда хочется показать себя… И Табаров не замедлил явиться со своими сказками о несметных богатствах рудного края… Не знаю, получится ли у него с рудой, а вот время для атаки выбрал весьма расчетливо. Недаром протирал два года штаны, сидя в фондах, сориентировался, на кого можно опереться при случае. Были и у нас крикуны разные, вроде Жаксыбекова. Небось наобещал таким вывести в люди, одарить степенями, лишь бы стали под его руку, помогли зарыть в сопку еще миллиончик и еще два года угрохать на погоню за призрачным кладом. Эх, если бы сидел на своем месте прежний первый, стал бы я с тобою разговаривать, коллега! Ты бы у меня часами просиживал в приемной, пока не надоело. Махнул бы рукой и удалился восвояси… Вот тебе и весь эксперимент. Впрочем, во всех ли случаях я обязан ждать указаний обкома? Нужны ли мне подсказки, где взять руду и как ее разведать?..»

Этот вопрос Кудайбергенов повторил вслух, уже обращаясь к главному геологу объединения. Не дождавшись от него ответа, распорядился:

— Найди Виктора Николаевича и хоть насильно затащи в нашу берлогу… Там и обговорим все дела…

— Илеке, я вас не совсем понимаю, — услышал робкое возражение. — Не мечем ли мы в данном случае бисер?

Кудайбергенов насупился:

— Слушай, ты можешь без рассуждений обойтись? Ступай! И не будь устаревшим, как ТУ-154.

Шибынтаев отступил к порогу. Ему хотелось спросить директора, кто из них больше устарел, он или генеральный, которому на двенадцать лет больше, чем ему.

Все же, уходя, взмолился:

— Объясните же, Илеке: откуда такая напасть? Сверху или снизу?

— Друг мой, — уже тише, почти со стоном произнес шеф. — Если бы я знал откуда? Разве я посмел бы открыть нашу халупу для этого мозгляка?.. Ну, иди, ради бога! Волоки его за воротник в горы…

6

Виктора Николаевича Шибынтаев отыскал на этот раз в гостинице. На главного геолога, который с веселой улыбкой вошел в номер и громко поздоровался, ученый поглядел без всякого энтузиазма, будто заранее знал о том, что он заявится. Табаров только что принял душ и, стоя в халате перед зеркалом, расчесывал редкие влажные волосы, пытаясь прикрыть ими глубокую залысину.

Кое-как причесав волосы, неторопливо натянул брюки, сорочку с галстуком, надел пиджак. Бросил через плечо, не глядя на визитера:

— Куда прикажете — в город или куда-нибудь на лоно?

— Поговорить надо, — уклончиво заметил парламентер Кудайбергенова, испытывая неловкость от начала разговора. «Откуда ему известно о нашей халупе в лесу? Что за намек?»

В управлении привыкли к тому, что никто толком не ведал, ни один человек из подручных генерального директора, чем сегодня занимается Ильяс, куда направит стопы с утра или после обеда. Кудайбергенов распоряжался своим временем без консультации с кем-либо и не любил, когда маршрут неожиданно менялся.

Шибынтаев взял ученого под руку и повел к своей машине, которая стояла неподалеку от подъезда.

Дом для деловых свиданий был расположен в зеленом межгорье, на значительном удалении от городских кварталов. Чтобы добраться до него, нужно было заехать в ущелье, прорезанное среди скал речушкой, выбраться по усыпанной булыжником дороге на небольшое плато, где начинается молоденький, но заматеревший сосновый бор. Деревья здесь поднимаются темной стеной, нижние ветки их сцепились, будто обряженные в лохмотья руки каких-то чудовищ. Невольно замедлишь шаг, если окажешься рядом с берендеевым царством.

На въезде расчищена небольшая площадка для паркования машин. В ста шагах от этой площадки, за рябиновыми кустами, поблескивало желтыми стенами из ошкуренных сосновых бревен приземистое строение.

Человек, наткнувшийся на этот домишко впервые, принимал его за жилище лесника. Однако те, кому позволено было переступить порог, могли оценить всю прелесть сочетания природной тишины и городского комфорта. В доме имелось четыре меблированных комнаты, гостиная, обширная веранда. Из квадратной гостиной с красивой облицовкой стен резными шелевками две прикрытые шторами двери вели в спальню и еще одну гостиную, поменьше. С веранды открывался ход в помещение, где стоял стол для игры в бильярд. Единственное широкое окно с этой стороны выходило к шумному водному потоку, сбегающему с гор.

Табаров зашел в дом такой уверенной походкой, будто посещал этот лесной уголок не однажды. Он сам без приглашения выбрал себе стул за удлиненным полукруглым столом и сел, разглядывая орнамент на планках, обрамляющих под самым потолком стены гостиной.

Шибынтаев дернул за висевший у двери шнурок.

Вошли две женщины, обе немолодые. Стали у порога, сложив руки на белом переднике, ничего не говоря.

— Чайком решили попотчевать? — с некоторой иронией спросил Табаров.

Шибынтаев аккуратно подбирал слова для ответа.

— У нас заведено: ничего не предлагать гостям… — Он хихикнул, оглядываясь. — Гости сами заказывают… Кто коньяк, а кто водочку. Можно и «посольскую».

— Я непьющий, — предупредил ученый. — Не утруждайте себя заботами обо мне.

Таир Унисьянович давно разуверился в скромности посетителей этого дома. Он умел сглаживать любую шероховатость в поведении человека, попавшего в непривычную обстановку. Согласно его собственной науке выравнивания углов, гостя полагалось прежде всего напоить. Через минуту перед ними стояли два бокала, наполненные коньяком. Он тут же поднял свой бокал, другой предложил Табарову:

— Виктор Николаевич! За вас!

Табаров кивнул согласно.

— На здоровье.

— Один не пью!

— Напрасно!

— Пока еще не алкоголик! — Шибынтаев выдавил из себя жиденький смешок.

— Похвально! Но ведь бывает… — ученый развел руками, поглядывая на штору, за которой скрылись, будто тени, обе женщины. — Бывает ведь, и не с кем.

— Все в этом мире может произойти, — согласился с ним Таир Унисьянович.

Шибынтаев был человеком по-своему мнительным. Он злился на шефа, который, пусть временно, поставил его перед этим приезжим в зависимое положение. Демонстрируя свои способности, он крупными глотками, будто воду, опорожнил бокал.

А гостю принесли по его требованию стакан чая.

Беседа их состояла из отдельных слов и пауз, прерываемых бессвязными междометиями геолога и дробным звоном чайной ложки о стенки стакана. Табаров улыбался своим мыслям, Шибынтаев мучился от невозможности осуществить желание высказать приезжему мозгляку все, что о нем в объединении думают. Он обязан был удержать человека в лесном домике до приезда генерального и подготовить к основательному разговору со своим шефом. По возможности разговорить, начать беседу, расположить к откровению.

Табаров осторожно заметил:

— Вам, Таир Унисьянович, советую больше не пить. Иначе несдобровать мне перед генеральным. Скажет: ради чего наш гость вызвал на соревнование моего главного? А какой из меня соревнователь? Да я с такого бокала давно бы под столом оказался… Не примите за насмешку, конечно.

И опять Шибынтаев не мог ответить подобной дерзостью. Мол, не ваше дело, что пью! Небось у себя дома! И не к вам приехал с протянутой рукой…

Морщась от обиды, пересел на диван возле телевизора, достал сигарету.

— Виктор Николаевич… Чисто бытовой вопрос: вы позволяете себе хоть раз в году отступать от диеты? Или, как говорится, раб своих убеждений? Только правду!

Табаров отставил стакан в сторонку, проявляя умеренность и в чаепитии.

— Нарушаю! И даже не раз в году, а больше. Если угодно, на Новый год и когда обедаю с женщиной…

— Хотелось бы узнать, в чем причина такого строгого воздержания?

— В разумных потребностях, уважаемый Таир Унисьянович, только в них. Скажем, какая надобность туманить мозги вином, если люди собрались поговорить о чем-то важном и нужна ясность мысли? Будет ли толк от решения, выработанного под звон стаканов? Вам не приходилось жалеть после, если такие сделки, извините, все же совершались в хмельном кругу?

— Мм-да! — воскликнул Шибынтаев и шумно вздохнул, мотнув головой. За этим его проявлением недовольства угадывалась бездна жизненных ошибок из-за пристрастия к спиртному. Но сожалел Шибынтаев, похоже, лишь об одном: ему не удалось влить в ученого гостя ни капли коньяка. Не выдержав напряжения в разговоре, вышел во двор.

Над темными верхушками елей уже просматривались редкие звезды. Шибынтаев скучающе глядел в вечернее небо, пытаясь угадать погоду на завтра. Небо было чистым, в глубоком куполе его сгущалась синева, мерцали и слегка покачивались звезды… А может, так казалось главному из-за легкого ветерка, пробегавшего по остроконечным верхушкам деревьев. Заслышав гудение мотора, Шибынтаев пошел навстречу. Он мог узнать директорскую «Волгу» по сигналу. Кудайбергенов издали разглядывал удрученного Таира в свете фар, едва поравнялся с ним, тут же остановил машину.

— Почему один? Где Табаров?

— Сидит как изваяние… О чем ни заговоришь, молчит.

Кудайбергенов рассмеялся, довольный уже тем, что противника удалось заманить в «берлогу», как он иногда называл лесной домик.

— Заговорит, никуда не денется… Горячее заказано?

— Жаркое из лосятины, — буркнул Таир, отступая с дороги.

С Кудайбергеновым ученый поздоровался приветливо, с непривычной живостью. Ему надоело общество простоватого и неискреннего Шибынтаева, которого он едва терпел с прошлых встреч. Генеральный был хотя и спесив не в меру, но мыслил смело, рассуждал без обиняков: нравится не нравится, принимает не принимает. А коль так, то и пустым разговорам конец.

Однако энтузиазма достало лишь на одну-две минуты встречи, пока осыпали друг друга приветствиями да расспрашивали о новостях. Дальше вынужденных собеседников подстерегала полоса прощупываний друг друга и прикидок на будущее… Никто из двоих не решался начать разговор о главном, ради чего они сошлись вдалеке от постороннего глаза. Каждый опасался подвоха с другой стороны и имел для таких опасений немалый опыт обоюдонеприятного прошлого. Для откровенных объяснений сейчас требовалась решимость одной стороны и готовность воспринять такое начало без подвоха другой.

Принесли лосятину, да такую пахучую, с огня, что у Табарова закружилась голова. Тонкие ноздри его задергались, и он сам, не ожидая приглашения, потянулся к вилке и ножу. Все шло покамест на уровне приглашения к обеду.

— Берите, не стесняйтесь!

— И вы, Ильяс Мурзаевич, не обделяйте себя! Небось набегались за день?

— Приходится.

Дошло дело и до чарки.

Но гость отказался даже символически поднести рюмку ко рту. Пришлось и Кудайбергенову воздержаться. Не без сожаления он опустил рюмку на стол нетронутой.

— А знаете, и меня сегодня что-то не тянет. Похоже, укатали сивку крутые горки.

Когда убрали со стола, мужчины расположились в креслах вблизи журнального столика. Кудайбергенов сыто ковырялся спичкой в зубах, ожидая, когда начнет разговор гость. Но Табаров будто совсем забыл об обидах. И генеральный внезапно предложил:

— А не сгонять ли нам, Виктор Николаевич, партию в бильярд?

— Увольте! Не горазд! С кем тягаться? С Кудайбергеновым? Куда уж мне!

Ильяс Мурзаевич смерил потенциального партнера с ног до головы и четко произнес:

— Виктор Николаевич! Скромность украшает нас на виду у людей, а игра — для разминки. Не диссертацию же в конце концов проиграете или коня с седлом, как в старину говорили!

Он почти силком, крепко держа приезжего под локоть, увел его в бильярдную.

— Выбирайте кий!

— Нет уж, ваши биты, вам и выбирать.

Когда они с Табаровым принялись натирать кии мелком, Ильяс Мурзаевич, вызывая гостя на разговор, многозначительно заметил:

— После геологии бильярд мое второе увлечение. Я, учтите, имею слабость: сам еле попадаю в шар, а сильного противника уважаю, чту.

Он постучал кием, стряхивая крошки мела. А Табаров стоял рядом с массивным столом в нерешительности. Подавленно произнес:

— В таком случае вы просто губите время. Игрок я неважный.

Кудайбергенов вдруг расхохотался:

— Не проведете, батенька, не проведете! О чем другом я, может, и не знаю, а уж о вашем хобби — наслышан! Игрок вы отменный, виртуоз, дока! Если угодно — ас! Не думайте, что мы, провинциалы, ни в зуб ногой. Нам, Виктор Николаевич, известно о ваших баталиях с академиком Кучумовым… Скажите, что, не так?

У Таира, следовавшего за своим директором по пятам, от удивления раскрылся рот. Он застыл на середине комнаты.

Табаров, нисколько не смутясь разоблачения, тоже рассмеялся.

— Удивлен! Вот это сюрприз! Вы, Ильяс Мурзаевич, обладаете поистине нюхом разведчика. Не только в делах геологических… Ошеломлен и повержен!

Не переставая улыбаться, он подошел ближе к столу.

— И все же информатор подвел вас… В той схватке с Вениамином Павловичем я оказался под столом. Да, судари, после такого разгрома полгода кия в руки не брал, зарекся.

— Вы говорите о контровой, — продолжал свои разоблачения генеральный. — А две партии вы вели в счете. Так что не будем прибедняться.

Ученый стоял к нему боком и внимательно осматривал нашлепку на конце кия. Кудайбергенов важно прохаживался вдоль стола, нетерпеливо поглядывая на соперника.

— Ладно, не будем тревожить Кучумова… А сейчас я вас прошу об одном: не давайте мне фору, не приму! Кое-что и мне открылось в этой игре. Уступать не люблю. Выпадала и на меня проруха, не без того. Как говорят, шар круглый, неизвестно, в какую лузу упадет. И все же тешу себя мечтой о победе. В моем возрасте полагается так действовать: или не берись совсем, или бейся до крови, если вышел на бой.

— Браво! Браво! — отозвался на эти слова Табаров, поворачиваясь лицом к бильярду.

Табаров будто только сейчас открывал для себя руководителя геологов. Он глядел на него с искренним восхищением, всей душой приветствуя его молодецкий замах перед схваткой.

— Значит, без поблажек, Ильяс Мурзаевич? Почему бы и нет? — Взвесив кий на руке, погладил утонченный конец, прицелился в люстру, произнес как бы сам себе: — Отличная работа! Истинный мастер выполнял, не ради плана, а на досуге, из любви к искусству.

Неожиданно шагнул к пирамидке, взял другой кий, с латунной окантовкой.

Ильяс Мурзаевич считался в объединении заядлым бильярдистом. Когда закончили сооружение лесного дома, первым поселенцем здесь оказался массивный, обтянутый зеленым сукном стол с набором приспособлений к игре. В четырехэтажном здании управления на двух этажах стояли небольшие игральные столы. В придачу к каждому из них Ильяс Мурзаевич заказал у львовского мастера по два кия особой отделки. Биты эти генеральный директор держал в особом шкафу, и, если по какой-либо причине они были неисправны, владелец их не показывался в бильярдной, пока приведут в соответствие его вкусу персональный кий. Один заезжий скрипач, тоже одержимый игрок, отдавал за кий с латунной окантовкой свой зарубежный инструмент. Кудайбергенов с возмущением отклонил такое предложение, считая его обманом в определении действительной стоимости вещи.

— Играем на кий! — с неожиданной решимостью заявил сейчас генеральный. — Если победа ваша, уносите с собой мою бесценную биту.

Табаров, конечно, знал цену любому из двух киев в хозяйстве Ильяса Мурзаевича, однако к его предложению отнесся без энтузиазма. Он лишь спросил:

— Сколько партий заявляете?

— Выбор всегда за гостем.

— Пять! — коротко прозвучал ответ.

— Увы, коллега! — со смущением проговорил Кудайбергенов. — Больше четырех я не вытягиваю, устает рука.

— Как вам угодно! — Табаров был готов на все.

Весь облик генерального являл собою нечто агрессивное, не признающее ни снисхождения к себе, ни пощады противнику. Он так и заявил:

— Бью напропалую! Итог покажут шары.

— К вашим услугам!

Шибынтаев с напряженным вниманием вслушивался в словесный поединок двух бильярдных гладиаторов перед схваткой. Никто из них не собирался уступать другому. Они разговаривали над игровым столом вроде бы на отвлеченную тему, но каждый думал о своем, о более грозной схватке, знаменующей собою существо их профессии, а быть может, всей жизни.

— Что разбиваем? — осторожно спросил ученый. — Может, пирамидку?

— Начнем с «американки», — не уступал ему выбора Кудайбергенов, проявляя характер.

— Кто разбивает?

Шибынтаев шагнул от простенка, где стоял, молча наблюдая за перепалкой игроков, и предложил, желая потрафить своему шефу:

— У нас первыми начинают гости.

Кудайбергенов смерил его неодобрительным взглядом.

Главный кротко отступил обратно к шторам.

— Еще вопросик, прошу извинить, — произнес Табаров, глядя с усмешкой в лицо партнера. — При выигрыше я получаю кий в подарок. Не откажусь… А если счастье улыбнется вам? Чем откупаться мне, если не секрет?

— С гостя ничего не берем! — опять высунулся некстати Шибынтаев.

— Неравных условий не принимаю! Нет, и еще раз нет!

Табаров положил кий поперек стола, повернувшись боком, и отряхнул ладони, показывая, что не собирается продолжать игру.

Взгляд Кудайбергенова, обращенный на своего главного, был на этот раз более уничтожающ и свиреп, чем минутой раньше.

— Виктор Николаевич! — проговорил генеральный с заметным волнением в голосе. — А если я объясню вам свои условия в конце первой партии?

— Могу подождать.

— Разбивайте, — почти приказал Кудайбергенов.

И здесь произошло чудо, которого не ожидал даже такой искушенный бильярдист, каким был хозяин лесного дома.

Табаров как бы невзначай тронул тупым концом кия ближний к нему шар. Тот медленно покатился в сторону сложенной треугольником кучки белых шаров. Одинокий тот шар, едва прикоснувшись к другим, дошел до правой дальней лузы и бесшумно исчез в ней.

— Блеск! — воскликнул, утратив контроль за собою, Шибынтаев и громко захлопал в ладоши.

А Кудайбергенов весь вытянулся, внутренне собрался. Стало заметно, как отхлынул куда-то за ремень его океански-обширный живот. Он пружинисто забегал вокруг стола, обметая пол раструбами брюк, примериваясь взглядом к неразбитой кучке шаров.

Правом на второй удар, завоеванным столь искусно, Табаров практически не воспользовался. Он лишь притронулся к нижнему краю пирамиды и отставил кий в сторону. Хозяин «берлоги» уже был охвачен азартом. Чутьем неистового игрока он предвосхитил добычу в виде двух крайних сверху пирамиды шаров, один из которых сам нацелился в лузу. Конечно, их не так просто оторвать от общей кучки, не дав партнеру воспользоваться последствиями его удара. Главное при игре в бильярд — неторопливый выбор и точный удар. Именно — точный! Внуши себе веру в успех, и шары вдруг станут тебе покоряться, как послушные дети. Куда прикажешь, туда побегут.

Впрочем, выпадают случаи, когда тебе не так уж необходимо торжествовать победу над партнером. Выиграл — проиграл… Лишь бы потренироваться в ударах. Однако сегодня Ильясу Мурзаевичу просто не терпелось загнать этого несговорчивого человека в угол, дать ему почувствовать свою силу. Генеральный потому и пошел на риск — посулил столичному бильярдисту уникальный кий в награду. Ильясу нужно было чем-то ошеломить партнера в самом начале их поединка. Директор уже пережил радостное мгновение от полета своей словесной стрелы: глаза Табарова вспыхнули от волнения, и рука, державшая бесценный кий, вздрогнула. Обе волшебные палицы из шкафа с наборным замком считались «заговоренными» — столь непререкаемой сложилась о них молва! Мол, любая из двух палиц для Ильяса — что гетманская булава. Пока он при том кии, не знать ему поражения.

Ильяс Мурзаевич привык к разговорам о своей непревзойденности при игре в бильярд настолько, что с некоторых пор и сам уверовал в волшебство кия. У него имелись основания верить и в нынешнюю удачу. Поразмыслив изрядно над теми двумя шарами, что стояли ближе к левой лузе, Кудайбергенов решил пойти на риск. Мгновенно осенила мысль: «А что, если резко ударить снизу по всей пирамиде?» И те два шара устремятся к своей лузе, и, глядишь, какой-нибудь еще «дурачок» закатится?.. Зато сколько возможностей для обработки всей пирамиды откроется после попадания хотя бы одного шара в лузу!

Удар по всей куче чреват непоправимыми последствиями в случае неудачи. Несчетно подставок сделаешь сопернику!

Ничем не выдавая замысла, Кудайбергенов осторожно наклонился над высоким бортом стола и ловким толчком отковырнул от остальной массы те два обреченных им шара, направив их в левый верхний угол. Первый чисто вошел в лузу, а второй, отбортнувшись, покатился в противоположную сторону и тоже оказался забитым. Шибынтаев порывисто шагнул к столу и замер с раскрытым ртом, будто ждал позволения от шефа высказать свою радость. Старший повелительно стукнул тупым концом кия в пол и надвинулся всей массивной фигурой на главного, напоминая ему о месте. Затем, возвратись к бильярду, принялся один за другим класть в лузы ожидавшие своей судьбы шары. Шибынтаев тут же вынимал их из лузы и складывал в рядок на узкой полочке, прилепленной к торцевой стене комнаты.

Когда забитых шаров стало пять, Шибынтаев наконец позволил себе выразить свой восторг удачей шефа. Он ликующе подытожил, глядя на Табарова будто на обреченного:

— Вот так-то, Виктор Николаевич! Генеральный у нас только с виду осадку дал… А мысль работает, работает… И когда дорвется до дела, ух как зол бывает!

— Тьфу ты! — плюнул в его сторону Ильяс и был в эту минуту прав.

Свирепый удар по шару, рассчитанный на молниеносное вхождение в лузу с треском, оказался безуспешным. Шар стукнулся в металлическую дужку лузы и выскочил на суконное поле обратно, что означало потерю очка. Свой промах шеф отнес за счет неуместного выкрика Шибынтаева. Тут же был сделан вывод для непрошеного болельщика:

— Виктор Николаевич, как вы посмотрите, если мы отправим Таира Унисьяновича ночевать в город? Здесь только два комплекта постельного белья.

Табаров был занят созерцанием раскатившихся по сукну шаров и ответил кивком головы, машинально. Впрочем, ему давно надоело видеть перед собою тупое, оплывшее жиром лицо главного геолога.

— Решайте сами, вы здесь хозяева.

— В таком случае, Таир, — Кудайбергенов обернулся к коллеге, — не теряй времени! Ах, да… За руль-то тебе сегодня нельзя?.. Бери мою машину! — приказал он. — Мою не остановят. Ключи в прихожей.

— До свидания! — послышалось от двери.

Соперники, набычась, снова заходили вокруг стола.

Прежде чем опустить натертый мелком конец кия на избранный шар, Табаров спросил:

— Для меня, Ильяс Мурзаевич, судьба этой партии уже ясна. Позвольте в таком случае несколько опередить события. Меня занимает, как бы сказать, материальный исход поединка. Чем я буду вам обязан, когда восьмой шарик нырнет в лузу?

— Только вашим доверительным словом, если не поскупитесь на него, — откровенно высказался Ильяс, улыбаясь. — Зачем нас приглашают в обком?

Табаров не торопился с ответом. Он метко, однако со злостью загонял в лузу один шар за другим. В его ударе не замечалось особого подхода, он не плевал, подобно своему партнеру, на ладонь перед очередным взмахом кия, не припадал к столу грудью, не чертыхался в момент промаха. Размеренно и четко, едва прицелясь, он отправлял шары в лузу, будто выполнял все это по обязанности, чтобы доставить удовольствие партнеру.

Игра выровнялась. Со стороны глядя, можно было подумать, что Табаров и не ставит себе задачи опередить партнера, а лишь успехами своими подстегивает, наступает ему на пятки. Когда на полочке возле стены оказалось по пять шаров, он споткнулся в своем шествии к победе, допустив явный промах.

— Идем ноздря в ноздрю, — подытожил он поединок, обернувшись к хозяину дома. — И деловой разговор будем вести, надеюсь, на равных. Значит, вам позвонили? Быстро отреагировали! На какой день пригласили?

— Во всяком случае, не на завтра, — выдохнул генеральный. Он положил в лузу трудный шар, ковырнув его из-под борта.

— Значит, скоро, если уже звонят! — заключил Табаров. — Ваш новый секретарь, говорят, сильная личность. Этого вы не возьмете национальной кухней или игрой в бильярд, как удавалось других.

Кудайбергенов сделал вид, будто не расслышал подначки. Он ждал более важных объяснений.

— Извините, мы забыли о игре.

Наступила очередь для удара хозяина дома. Не упустив свой шанс, он положил в лузу подряд два шара. Оставалось овладеть последним. Подогревало предчувствие победы. Важна первая партия. Остальные две он не уступит сопернику. В крайнем случае — одну. Это может получиться даже красиво: подачка слабому, партия престижа. Однако, однако!

…Из оставшихся на столе четырех шаров один Ильяс считал своим определенно. Но два из них будто корова слизнула. Вот тебе и незадачливый науковец! Будто издеваясь над самоуверенным партнером, Табаров идет с ним шаг в шаг. Счет опять сравнялся. Если гость возьмет и третий подряд, считай, пропало. А выигрыш, казалось, уже в кармане!

И все же решающего удара у соперника не получилось. Табаров резко послал свой шар к противоположному борту, рассчитывая на дуплет, но где-то неточно наметил угол или другой шар неплотно прилегал к окантовке и спружинил… Бильярдист нервно стукнул рукой по углу стола и понес свой кий к полочке.

Ильясу Мурзаевичу недосуг было разбираться в расстроенных чувствах партнера. Он забрал кий всей пятерней и принялся, будто тигр перед завершающим прыжком, ерзать взглядом вокруг оставшихся двух шаров. Наконец разглядел верный путь к лузе. Нужен был осторожный толчок по дальнему шару, чтобы заставить его переместиться вправо. Подобные удары в бильярдной игре называются «пустить по течению». Все искусство в правильном выборе точек соприкосновения шаров. Настоящие мастера считают любое расположение предметов на сукне божьим даром, потенциальной подставкой. И выполняют завершающий удар едва заметным движением кия. Кудайбергенов на этот раз больше доверял не глазу, а руке. И рука не подвела его.

— Славно! Славно! — восхищался его виртуозным ударом Табаров. — Поздравляю! Впрочем, чему удивляться? В начале партии, едва кий взяли в руку, я понял, с кем имею дело. Приятно поучиться у мастера!

И он подошел к партнеру, чтобы поздравить победителя крепким мужским рукопожатием.

Итак, желанная победа улыбнулась тому, кто ее больше хотел. Однако на лице шефа геологов было больше смущения, чем радости. Промахнись он сейчас, Табаров не упустил бы очереди. Похоже, сыграло роль в поединке обычное везение генерального. Моральная победа осталась все же за гостем. А какое многообещающее начало было у партии! Табаров ничем не выдал своей тревоги. Спокойненько довел партию до конца и едва не обратил игру в свою пользу. Во всем виден расчет и выдержка человека, знающего себе цену.

— Ну, как, продолжим? — спросил Ильяс, немного рисуясь, как и подобает вышедшему вперед.

— Я же сказал: к вашим услугам.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Когда пассажиры из Алжира, сопровождаемые дежурной по аэровокзалу, усталой толпой приблизились к помещению таможенного контроля, Казыбек, используя свой рост, простреливал глазами редкую кучечку встречающих. Они сгрудились за металлической оградой. Там рядом со взрослыми табунились дети. Встречать своих пришли в основном женщины. Среди них было лишь двое рослых парней с огромными букетами в руках. Все нарядно одетые, в отглаженных брюках, в ярких сарафанах. На голове девочки с куклой в руках — огромный белый бант…

Они дружно махали руками, подавая знаки приветствия. Девочка-подросток, принаряженная, как на праздник, в красное платье и тоже с бантом, но только алым, как корона цветущего мака, подпрыгивала, увидев отца, и хлопала в ладоши. Слышались радостные возгласы, окликали пассажиров по именам: «Коля!», «Миша, мы здесь!» Казыбек смотрел на встречающих растерянно. Один раз послышалось что-то знакомое в выкрике: «Папа!» — но то обращение было не к нему.

Казыбек вышел за таможенную ограду последним. Почти вдруг понял: никому в аэропорту он не нужен. Какое-то время потоптался на вокзальной площади, гася в себе неприятное чувство одиночества, наблюдая, как радуются, обнимаются на глазах посторонних его попутчики по рейсу. Наконец все это надоело, и Казыбек, подхватив перевязанные широкой оранжевой тесьмой чемоданы, побрел в вокзал. Прошел через все помещение вдоль стены, то и дело посматривая на другую сторону, как бы просвечивая напряженным взглядом толпу суетливых и возбужденных людей, которые оказались на тот час у касс, регистрационных стоек, в буфете и просто сидящими в креслах.

Исполинский зал, каких путешествующий казах не видел нигде на Западе, кишел, будто муравейник. Досужий человек попытался прикинуть, сколько вместилось здесь мятущихся, подобно ему, людей: мужчин, женщин, несчастной детворы, побравшейся за руки, чтобы не потеряться, и ему не хватило воображения. Любая цифра здесь, наверное, была бы недостаточна. Казыбек с горечью подумал о том, что все они — мужчины и женщины, взрослые и малыши, по-своему каждый несчастен в отрыве от привычного, даже та девочка со сбившимся набок бантом, которая стоит обочь очереди к буфету и размазывает по бледному личику слезы: у ее куклы оторвалась ножка, и маме с папой недосуг помочь ее горю, потому что заняты взрослыми делами.

«Благо, если прибиваются к дому, — подумал о плачущем ребенке Казыбек. — Но если поманила к себе красивая даль, очень скоро наступит разочарование. Слезы ребенка — вещие…»

Целая делегация рослых парней с огромными рюкзаками, ведомая, словно лоцманом в людском океане, проворной черноволосой женщиной, влилась в толпу, заслонила и девочку с безногой куклой в руке, и ее родителей.

Слишком много, чтобы всех их могли поднять в воздух дюралевые крылья!.. Но среди этого надоедливого мелькания чужих лиц не было самых дорогих для него четырех путников, бесконечно близких и желанных. Сердце обрывалось, куда-то проваливалось от неожиданно хлынувшей в него тоски. В Алжире давила разлука, но все это воспринималось как неизбежное. Большим усилием воли Казыбек тормозил возникающую обиду на Меруерт. «Ну и что? Ты ведь на родной земле! — одергивал себя. — Скоро встретимся!» Теперь он думал о причинах невыезда Меруерт: «Неужели она не получила телеграмму?»

Взяв такси, приказал ехать в город.

В гостинице свободных мест не оказалось. Это было уже чересчур — вторая неудача за какой-нибудь час. Не дают пристанища земляки в том месте, где он всегда чувствовал себя как дома. Не слишком ли судьба строга с ним сегодня? Спросил директора. Сказали: ушел на обед… Машинально взглянул на часы. Ждать около часа. Решил никуда не отлучаться: все же знакомый человек. Не поможет, так посочувствует, присоветует, как найти выход.

Наконец появился директор. Казыбек без всяких предисловий сказал, войдя в его кабинет, что он преодолел долгую дорогу и чувствует себя просто разбитым… Лысый человек с живыми, участливыми глазами понимающе кивнул и нажал кнопку…

Номер был просто отменный, окнами на бульвар, на столе белый телефон, в ближнем к окну углу цветной телевизор. Казыбек уезжал за границу из этой же гостиницы. Тогда ее основной корпус располагался в старом кирпичном здании. Новую выстроили рядом. Внутри она была облицована белым мрамором с голубым оттенком. Плитки выложены в стиле сырмаки[15]. На первом этаже просторное фойе с пальмой. По обе стороны коридора номера гостиницы. Перед каждой дверью в восточном стиле дугообразные арки, тоже с орнаментом… На третьем этаже ход на мансарду с крышей в форме купола, напоминающего верх юрты, но из цветного стекла. В солнечную погоду через прозрачную крышу ниспадали лучи, освещая пальму. Казыбеку мнилось: и стены здесь излучают свет.

Распихав чемоданы по углам, а одежду повесив на плечики в просторном шифоньере, незадачливый авиапассажир набросился на телефон. Он успел узнать у дежурной код Алма-Аты. Нет нужды, как раньше, упрашивать телефонистку междугородной связи соединить нужный номер. Набирай одиннадцать цифр и внимай голосам родных.

Автомат между тем не срабатывал. Казыбеку пришлось понервничать у телефона полчаса. Наконец в какой-то миг он почувствовал: ответный гудок. Задержав дыхание, ждал ответа. Гудки монотонно повторялись, но пока никто не подходил к телефону. Возможно, произошла ошибка с какой-либо цифрой кода. Надо набирать сначала. Казыбек, однако, решил не отступать. Наконец сигнал прервался поднятием трубки в далеком далеке…

— Кто вам нужен? Говорите громче!

Мужской голос. И совсем незнакомый, видимо, обладатель низкого баритона не очень вежливый человек. Во всяком случае не тот голос, которого ждал. Казыбек поначалу растерялся. Неловкая, досадная пауза, после которой хотелось швырнуть трубку.

— Это квартира Казтуганова? — спросил убитым голосом путник.

— Нет! — Голос был резким, категоричным. — Казтугановы здесь не живут! Были раньше, переехали!

— Как переехали? Куда? — Совсем растерявшийся Казыбек говорил взахлеб, пытаясь установить новый адрес семьи. — Послушай, дружище! Не клади трубку, растолкуй… С вами говорят из Москвы. Я и есть Казтуганов… Я отправил телеграмму о своем приезде из Алжира. То есть на ваш адрес отправлял телеграмму.

Волновался он напрасно. Там, в Алма-Ате, кое-что поняли и не перебивали. И когда Казыбек выпалил все свои торопливые, сумбурные вопросы, мужчина, спокойно рокоча в трубку, разъяснил:

— Ваши получили новую квартиру… Да, это я точно знаю. А вот куда переехали — убейте, не ведаю. Не было разговора… Да, все живы-здоровы. Когда это случилось? Тоже непростой вопрос. Но постараюсь вспомнить.

На минуту голос пропал. Мужчина, вероятно, прибег к помощи домашних. Потом изрек:

— Дней десять, а может, чуток побольше! Потому что мы здесь живем неделю, а ведь был ремонт перед вселением. Насчет телеграммы сейчас спрошу у жены…

Казыбек терпеливо ждал.

— Эхе, дорогой, — донесся голос нового жильца, сопровождаемый шумным вздохом. — С телеграммой не повезло. Получили без меня. Собирались отнести в министерство геологии, да, видно, не отнесли. В общем, лежит у нас ваша телеграмма. Вы уж извините.

Казыбек, чертыхнувшись, опустил трубку. «Надо же — хамье! Чужая телеграмма валяется в доме, и никому нет дела!.. Такую оплеуху получить еще в дороге! Сколько ночей недосыпал, чтобы улететь вовремя. Как торопился, бездна переживаний в пути, и вот те на!» Закипала обида на жену: «Неужели Меруерт не могла хоть раз заглянуть на старую квартиру? Хотя бы догадалась позвонить. Или предупредила бы новых жильцов о возможном послании из Алжира. — Ему казалось, что в ту минуту померкло небо и на земле все перевернулось, пошло кувырком. — И этот глава семьи тоже хорош! Мурло! Пять дней держит чужую телеграмму в доме, не чешется. Долго ли на почту позвонить? Что происходит с людьми? Куда мы катимся?»

В роскошной гостинице путнику вдруг стало неуютно, а сам он выглядел чужим здесь, отбившимся от своей стаи, не нужным никому… «Послать еще одну телеграмму? Куда? Странные эти новые жильцы, не ведающие, где поселились вчерашние хозяева… Но и Меруерт тоже хороша со своим безразличием к почтовому ящику!» Вдруг пришла мысль позвонить знакомым, тем, кто может знать о местонахождении семьи…

Легко сказать — позвонить друзьям. Но пробовал ли кто сделать это, если больше трех лет не тревожил в сознании примелькавшегося номера! Терзаясь сомнениями, Казыбек пытался восстановить в памяти какую-либо группу чисел, хотя этими числами прежде его голова была набита, будто компьютер. Ничего путного из его попытки опереться на собственную память не вышло. Дежурная гостиницы вдобавок сказала: теперь там шестизначные номера.

Заперев двери, вышел на улицу. В Москве немыслимая для северного города жара… Так и влечет куда-нибудь в тень, пропало всякое желание двигаться. Казыбек медленно пошел в сторону Главного почтамта.

Отправил срочную старикам в аул. Следующий бланк заполнил на имя земляка и однокашника по институту. И как он сразу не догадался известить о приезде именно Елемеса! Теперь Казыбек не случайно подумывал, что переезд семьи в другую квартиру наверняка не обошелся без участия этого поистине близкого человека.

Пока он наблюдал за действиями служащей телеграфа, чопорной дамы, скрупулезно подсчитывающей каждое слово длинного текста, немного успокоился. Постепенно к нему возвращался интерес к московским улицам, влекло к березкам возле чайной. От зеленого шелеста их мелких листьев и запаха он совсем отвык и теперь разглядывал те листочки и полуопущенные ветви как диво.

Казыбек медленно двигался вдоль улицы Кирова, как бы открывая для себя столицу страны и помолодевшие дома в ней заново. Невольно приходили на память кривые улочки аль-Джезаира, горные цепи, обрамляющие город, и качающиеся на канатах мосты между скалистыми выступами. Там он часто вспоминал свою рыжеватую степь, любил перенестись мысленно на просторные проспекты Москвы и Алма-Аты, вбирающие в себя одновременно шесть рядов машин. Вот одна из таких улиц, которой мог бы гордиться любой зарубежный многомиллионный центр. Улица Кирова не столь распахнута, как новые магистрали Москвы, но здесь всегда оживленно. Она словно притягивает к себе старожилов и приезжих.

Через несколько минут, основательно подуспокоившийся, вышел на широкую площадь. Оказывается, он уже кое-что забыл. Не мог сразу вспомнить название площади. Однако, едва взглянув на памятник, тут же понял, куда его принесли затекшие в долгом полете ноги. Перед ним был всегда переполненный приезжими «Детский мир». Когда он заходил в это огромное пятиэтажное здание в последний раз? Да в день прощания с Москвой! Рядом была Меруерт, по обе стороны супругов — Назкен и Жазыбек, родной брат из аула. Они пришли в универмаг, чтобы купить подарки девочкам, оставленным у родителей Меруерт в Ускене.

Вспомнив, куда они пошли после посещения магазина, не раздумывая шагнул в подземный переход.

Казыбек уверенно шел к Красной площади. Да, все Казтугановы были в тот день в Мавзолее В. И. Ленина. У Кремлевской стены сфотографировались. Постояли вблизи Мавзолея, дождались смены караула. Им еще достало времени пройтись через Александровский сад.

Сейчас Казыбек вышел к Красной площади со стороны музея.

Все здесь было как три года назад, будто геолог и не уезжал из Москвы, а связанное с Алжиром — ему приснилось. Реальная явь теперь вытеснила из памяти все случайное. В жаркий августовский день даже очередь к Мавзолею была короче обычного.

Геолог прошел вдоль площади и остановился на том самом месте, где они с Меруерт слушали звон курантов. Два молодых солдата, удивительно похожие на тех прежних часовых, замерли в той же позе навытяжку, словно ждали его, сына кочевника, чтобы он приехал издалека и привел с собою смену.

Казыбек невольно сорвал с головы берет и долго любовался молодцеватой выправкой часовых главного караула страны. Вдруг послышались мелодичные звоны курантов. Люди, пришедшие к Мавзолею, словно по команде подняли голову в сторону Спасских ворот. Трое военных в парадной форме строевым шагом шли вдоль стены, не обращая внимания на бой часов. У них был свой отсчет времени.

За четверть часа, проведенные на Красной площади, душа Казыбека окончательно обрела равновесие и мрачные мысли отлетели куда-то в сторону.

2

Супруги Казтугановы сначала выезжали в Алжир вдвоем. Это был первый для обоих вояж за границу. Все в той поездке занимало их до невозможности, однако и сомнений оставалось хоть отбавляй. Не зря говорят: чем длиннее дорога, тем больше всяких случайностей. Ясное дело, Меруерт в первые дни ликовала от сознания, что министерство геологии отрядило для выполнения столь сложных работ за рубежом именно ее мужа. В союзном министерстве без особых проволочек утвердили кандидатуру. Значит, и Москва признавала Казтуганова соответствующим столь высокой миссии. А Меруерт — жена, правая рука известного специалиста! И для нее был оформлен заграничный паспорт по всей форме. Оба теперь пусть не в одинаковой степени, но будут представлять на алжирском руднике Страну Советов. Сознание этого факта окрыляло женщину. Она была преисполнена желания совершить что-то достойное своего уважаемого мужа и вообще гражданина отечества. Одним словом, не туристами выезжали за границу, не в поисках экзотики в далекой стране, не ради удовлетворения личных интересов. Их ждал тяжелый изыскательский труд, и обоим Казтугановым хотелось, чтобы этот труд, благодаря их готовности выложиться сполна, оказался еще и благородным поступком, достойным уважения со стороны ближних и дальних.

Казыбеку надлежало как специалисту оказать помощь молодой республике, недавно сбросившей с себя иго колонизаторов. Задача советских и всех иных геологов состояла в том, чтобы не дать замереть из-за нехватки сырья тем немногочисленным рудникам, которые были оставлены прежними хозяевами на произвол судьбы. Битва за спасение рудников была начата такими же, как Казыбек, энтузиастами горного дела, приехавшими сюда несколько раньше.

Какой удивительный факт, между прочим: полсотни лет тому назад немыслимо было и подумать степняку о таком участии! В те времена кочевой люд нуждался в помощи из других, более развитых стран. В степь приезжало много технического персонала из-за границы. С их участием подняты промышленные гиганты. А теперь Казахстан поставляет своих спецов за рубеж, чтобы вернуть добрым людям когда-то взятый долг опыта в добыче и поиске руд…

В дедовские времена лишь восемь процентов обитателей юрт умели читать и кое-как нацарапать на бумаге несколько слов. А сегодня внуки прежних табунщиков запросто едут в Азию и Африку, на другие материки, чтобы внести свой вклад в поправку обескровленного хозяйства страны или целого географического региона.

Нужно ли распространяться о том, какие чувства испытывает тот или другой сын степей, принимая на себя обязанности миссионера технического прогресса?

Казыбеку надлежало «прощупать» недра чужой земли, оказавшейся неласковой к истинным ее хозяевам. Требовалось уточнить геологическую карту департамента. Ясное дело, выполнять все это придется не одному, с местными специалистами. Первая помеха в деле — незнание языка. Пока шли приготовления к отъезду, Казыбек зачастил по вечерам на курсы французского. С арабским за короткий срок и вовсе не совладать. Хорошо, что алжирцы, малые и старые, понимали язык бывшей метрополии. Учение продолжалось и по приезде в незнакомую страну. Нельзя сказать, что супруги преодолели этот барьер полностью и объяснялись так же, как на русском. Казыбек первые недели то и дело заглядывал в карманный разговорник. Затем надобность в этом сама по себе отпала.

Еще одной трудностью для них оказался жаркий климат юга, испепеляющее солнце африканского материка. Одуряющим зноем дохнуло супругам в лицо, едва ступили на трап в аэропорту имени Бумедьена. Они будто попали в струю, исходящую из горловины домны. Первым желанием было заслонить руками глаза. Увы, дальше все шло отнюдь не лучше, чем в минуты знакомства со здешним климатом. На привокзальной площади никакого навеса или другого укрытия. Даже строения, сложенные из камня, и мостовые дышали избытком накопленной энергии солнца. От этого нашествия жары не спасала самая укороченная одежда. Как раз наоборот. Большинство коренных жителей кутают себя по летней поре в балахоны, скрывающие часть лица и конечности. Приезжие вынуждены были срочно овладевать вековым опытом аборигенов, и северяне очень быстро темнели лицом и привыкали укутывать в белое открытые части тела, напоминая скорее кокон шелкопряда, чем цивилизованного человека. Как ни странно, Казыбек за три долгих года, которые лучше бы назвать одним бесконечным летом, не воспринял этого дара судьбы, не привык к перемене климата, скорее, обвыкся там и жил ожиданием прохлады в своей стране.

Всеми разведочными работами в Алжире, а также извлечением полезных ископаемых из недр управляло одно ведомство — «Сонарем». Это слово было написано в подорожных бумагах. Ведомство направило его в геологическое управление, называемое по местному «Департамент де решерж». Директор департамента, знакомясь с мсье Казтугановым, высказал пожелание использовать его на действующем руднике.

Казыбек не счел возможным спорить с таким решением, хотя из предписания явствовало, что он — поисковик. Что оставалось одурманенному несносной жарой инженеру? При заключении контракта в Алма-Ате он обязался работать на любой должности по усмотрению распорядителей его судьбы. Вежливый господин Селим, почти безбровый, с большими, как у женщины, округлыми глазами цвета спелой сливы, разговаривал в приказном тоне. Он мог направить вверенного ему иностранца не в Эль-Атлас, а в самый центр земного ада, в Сахару, и пришлось бы подчиниться.

Супруги Казтугановы, поскучав полсуток в поезде, гремевшем на стыках как перед погибелью, добрались наконец до портового городка Аннаба. Это был довольно внушительного размера морской порт, связывающий небольшую страну на севере континента с остальным миром.

Рудник Айн-Барбар был открыт в прошлом веке. Он находился в сорока километрах от порта, в горах. В одном краю распахнутого межгорья нашло себе место добывающее предприятие, в другом разместились однообразные домики, где жили горняки и их семьи. Приезжим отвели отдельный домик, именуемый по-местному виллой. Под окнами виллы росли оливковые деревья, клочки серой земли между ними были заполнены благоухающими цветами. Окнами это жилище, порядком изношенное прежними, не очень бережливыми обитателями, глядело на западный склон горы, за которым открывались виды на оливковые рощи. Экзотические деревья источали приторно-сладковатый запах на всю окрестность во время цветения и напоминали собою редкостный ковер ручной работы.

Казтугановы ликовали, обживая свою «юрту», как они называли виллу. Их очаровало сходство в очертании горы Эль-Атлас со знакомой им вершиной рудного края. Даже сатанинская жара, с мучениями переносимая в любом другом месте, здесь не казалась такой уж угнетающей. Впрочем, могла сказываться относительная близость моря.

В Алжире люди спешили выполнить часть дневной работы с утра. Обеденный перерыв длился с двенадцати до пятнадцати часов. Ласковое с восхода солнышко к середине дня превращалось в беспощадного зверя, лучей которого страшилось все живое и пряталось в тень. От разящих золотых лучей полуденного светила не спасали и каменные стены бюро[16].

Обедать Казыбек приходил домой. К концу трудового дня их с Меруерт ждал у выхода из конторы микроавтобус, чтобы успеть отвезти всех служащих с их семьями на побережье, где в распоряжении мсье Селима имелся небольшой пляж.

— Ваша главная обязанность, — сказал ему при первой встрече директор, — не дать закрыться двум работающим в этом районе шахтам.

— Предположим, что мне это удастся, — ответил на тревожащие слова инженер. — А что вы будете делать через два года, мсье ла директор?[17]

Мсье Селим со сдержанной улыбкой, полуприкрыв ладошкой темно-карие глаза, как бы омывая себе лицо, признался:

— У любого другого, кто придет вам на смену, я буду просить то же самое: найдите руды хотя бы на год-два. Без Айн-Барбарского месторождения, мсье аншеф[18], мы не сможем развивать свою промышленность.

В шахте Айн-Тута были два добычных участка, столько же на соседнем руднике, поименованном Жаке. Здесь извлекали на поверхность свинцово-цинковое сырье. Был еще участок по добыче медного колчедана. Геологическими характеристиками Айн-Барбарское месторождение напоминало Актасское, что в Казахстане. Казыбек у себя на родине тоже занимался поиском аналогичных руд. Правда, Актас по сравнению с алжирскими месторождениями — настоящий богатырь. Но дело даже не в объеме залежей. Разительно непохожими были средства добычи.

В рудниках Актаса под землей сновали электровозы, действовали мощные бурильные станки. Там давно перешли на бригадный метод извлечения сырья… Здесь все оставалось неизменным с прошлого века. Руду брали чуть не голыми руками, при помощи мускульной силы и примитивных приспособлений. Спустившись в забой, Казыбек поначалу впал в уныние.

В первые недели советскому инженеру пришлось заниматься только тем, о чем его умолял мсье Селим: не дать остановиться транспортеру по выдаче сырья на-гора… В начале смены он вместе с рудокопами спускался в шахту, прощупывал каждую крепежную стойку, обходил штреки и рассечки. Со времен учебы в институте Казыбек уверовал в незыблемое правило: руководство рудников должно знать на несколько лет вперед, в каком месте, сколько и на какой глубине залегает сырье. Что оно из себя представляет? И если Казыбек после тщательного прощупывания глазом рудничного тела с полной уверенностью мог сказать мсье ла директору, что на два месяца предприятие обеспечено, шеф не знал меры своему восторгу. Он так радовался, будто жена родила ему долгожданного сына, которого так недоставало их семье. Несколько дней потом он кланялся при встрече, будто хранителю его судьбы.

У себя дома Казыбек привык действовать масштабно. Он посчитал бы себя неважным специалистом, если бы мог снабдить рудник по нормам добычи лишь на два года. Человек не живет одним днем — эта истина запомнилась ему от отца. Металл нужен людям со времен каменного века, потребности в нем не видится конца и поныне. Геолог вменил себе в правило познать окрестные глубины так, чтобы мсье Селим не заблуждался на этот счет, не играл с самим собою в прятки, не расточал напрасно улыбок. Казыбек здесь не гость, а такой же, как все остальные, работник, к тому же представляющий на рудниках высокоразвитую страну, и должен внести ясность: чего алжирцы могут ждать от Айн-Барбарского межгорья через год, два, а может, и через тридцать лет. Страна не отдельный человек и не одно поколение людей. Народ существует вечно… Истина всегда ценнее лжи и самообмана. Нет надежного запаса сырья здесь, нужно его искать в другом месте, поблизости.

Чем больше геолог ходил по штрекам Эль-Атласской горы, тем основательнее углублялся в суть дела. В нем крепла радостная догадка, о которой он покамест не решался сказать мсье директору. Нужно было не торопясь изучить прошлое древнего рудника, подсчитать хотя бы по периодам расцвета и упадка добычи, примерное количество поднятой на поверхность руды. Сохранившиеся в бюро документы с излишней откровенностью говорили о том, что здесь, у горы Эль-Атлас, испытывали свое счастье многие, везучие и неудачники. Первые признаки минерала обнаружили более ста лет тому назад на южной стороне, возле родника Айн-Барбар. Отсюда, видимо, и пошло название предприятия. Началась активная выборка сырья, да такая, что через годы от найденной жилы не осталось и следа. Поиск продолжили на другой стороне горы. Здесь залежи оказались побогаче. Неподалеку от копра люди сколачивали привозные бараки, затем начали возводить виллы из камня, с удобствами. Айн-Барбар переживал годы подъема.

Но нет в природе ничего вечного, в том числе и того, что скрыто от глаз человеческих теменью подземелья. Сто тридцать лет в истории рудника — это уже много. Опытные горняки давно стали поговаривать, что шахта на ладан дышит, скупится на отдачу, а временами совсем никнет, как загнанная лошадь.

Знакомство с сохранившейся документацией дало свои результаты прежде всего в познании языка. Казыбек сам чувствовал, что ему все реже требуются услуги переводчика, когда речь идет о технических терминах и обозначениях. К странным выводам приходил инженер, расшифровывая хитроумные схемы подземных ходков, знакомясь с отчетами экономистов. Владельцы предприятия безоглядно рвались к добыче, мало заботясь о тех, кто придет сюда после них. Подобную картину он наблюдал, когда изучал по документам историю освоения залежей в Казахстане. Давние хозяева Актаса — это были преимущественно русские купцы, затем английские концессионеры и австрийские предприниматели — все без исключения набрасывались на богатый пласт, лишь бы поскорее набить мошну. Ни одного истинного рачителя земных недр не отыскалось за всю историю у рудника Айн-Барбар. Все будто соревновались, кто скорее станет миллионером. Любой из хозяев и наследников начинал выемку сырья с более богатого горизонта. В некоторых местах прежние выработки обрушивались, погребая в глубинах так и не тронутое сырье, до которого теперь не добраться.

После недолгого раздумья Казыбек решился на эксперимент и пошел с предложением к главному инженеру. Он испрашивал позволения доразведать оставленный еще в прошлом веке рудный разрез…

Главный, флегматичный поляк, очень знающий человек, но на удивление инертный, с натугой переносивший здешний климат, посмотрел на Казыбека с недоверием.

— Зачем вам эта канитель? — произнес он усталым голосом. — Я слышал о залегании… Но поймите, коллега… Пока проложим туда ходки, уйдет половина срока нашего пребывания здесь.

Казыбек оставил без внимания его довод, принялся объяснять суть замысла:

— Разведочные скважины на этом склоне горы отбурены строго по сети, без учета пережимов. Не учтена общая позиция залегания сырья. Рудная зона — не автострада. Она может внезапно исчезнуть и появиться вновь, открыться на пути добытчиков мощным скоплением… Если мы пробурим три скважины между старыми профилями, наверняка наткнемся на нетронутые залежи.

Поляк почесал белой рукой реденькие выцветшие волосы на темени, ерзнул в кресле:

— Известно ли вам, дорогой пан Казтуганов, как скудны у них банки! На подобные новации нет денег… Но если управляющий и пойдет на риск, мы можем опозориться, не найдя руды в предполагаемом месте. Ведь прежние хозяева там ничего не нашли… Не все же они были дураками, надо думать…

Казыбек чуял под землей добычу, словно кошка затаившуюся в норе мышь.

Он настоял на своем, растормошил все службы управления. К его счастью, в первой же скважине, место для которой он осмотрительно выбирал в ста пятидесяти метрах от старого профиля, наткнулся на приличную руду. Тут же, вместе с пробудившимся поляком, они скорректировали еще две скважины. В итоге за каких-то два-три месяца старая рудоносная зона была оконтурена, испытана вширь и вглубь. Срок службы шахты, по совместным прикидкам, был продлен на пять лет.

Мсье Селим Белла торжествовал, будто именинник. Фамилия Казтуганова стала привычной для алжирцев наравне с известными героями молодой республики. Его повысили в должности. Теперь Казыбек стал мсье инженер-аншеф, что соответствовало служебному положению шефа геологических исследований департамента.

На плечи дерзкого казаха легла забота республики по накоплению разведанных богатств в районе Айн-Барбарского месторождения. Теперь Казыбек имел пять буровых установок. Обслуживали их специалисты, прибывшие из Болгарии, а машины привезли из Союза[19]. Новая должность с длинным и неудобным названием была хороша лишь в одном: пытливому геологу развязали руки в любимом деле. Со школьных лет он оставался романтиком, упрямо веря в чудеса, особенно подземные. Где, на какой глубине ждать открытия — тебе самому решать…

Его не покидало чувство уверенности, хотя коллеги, ссылаясь на опыт прежних искателей, относились к его рвению не без скепсиса. Интуитивно Казыбек предугадывал совсем обратное. Ему профессионально не терпелось проверить себя в независимом поиске.

Казтуганов давно вел спор с теми геологами, кто не любил копаться на месте старых выработок и считал их кончеными. «Все хотят открыть новые месторождения, жаждут встречи с кладом на огромной территории, чтобы заложить рудник-гигант, после и плавильный комбинат, — рассуждал Казыбек возмущенно. — В поисках рекордных находок оставляют залежи на первый взгляд бедные. А кто станет обихаживать эти заброшенные выработки потом?»

Лихорадка в поисках более добычных мест не обошла и французских специалистов. Их не очень-то беспокоило будущее Айн-Барбара. У самих алжирцев пока руки коротки, чтобы до всего дотянуться. Нужны десятки лет для накопления собственного опыта. А те, кто приезжают сюда по контракту, имеют времени в обрез и едва укладываются в обусловленную норму — продлить жизнь хиреющему руднику еще на несколько лет. Только освоится человек — напоминает о себе срок возвращения домой.

По происхождению руды Айн-Барбара относятся к гидротермальным. Из огненных недр по образовавшимся в земной коре трещинам в период геологических катаклизмов рудоносные растворы поднимались ближе к поверхности. Первовестником залегания явился родничок, бегущий из-под горы с тех давних времен…

Казыбек пошел со своими бурильщиками вдоль этого вещего ручейка. Но первые скважины оказались пустыми. Шел месяц за месяцем, и каждый из них повторял любой предыдущий. Былая слава умельца, которая подняла до завидных высот скромное имя советского геолога, меркла на глазах восторженных поклонников его таланта. Специалисты, а в их числе Селим Белла, посматривали на Казыбека с подозрением. Они уже не верили в его «звезду».

Чем меньше везло, тем упрямее становился геолог. Он решил не отступать. А идея была совсем простой — горизонт, состоявший из сплошных трещинообразных песчаников, не мог быть совсем без содержания руд… Казыбек с буровыми шел по падению песчаников, которые в этих местах были собраны в складки и скручены в земляные вихри.

Постепенно в голове разведчика складывалась картина крутопадающих структур, не очень покоряющихся обычному бурению. И вдруг — очередная скважина принесла радость! Сверкающий от частого применения керн, еще дышавший глубинным теплом, тяжело опустился на ладони своего повелителя. Он был наполнен ценнейшим сырьем!

Казыбек не спешил торжествовать победу. С тем же озабоченным видом, что и прежде, он посылал бурильщиков на новые профили. После трех удачных проб подряд счел нужным доложить теперь уже о несомненной находке мсье Селиму.

По традиции геологов за Казыбеком оставалось право дать имя новому месторождению. И он не отказался от этого права. Район стал называться Айн-Кадр, по имени национального героя молодой республики, предводителя вооруженной борьбы С колонизаторами.

Слово «айн» придавало особый смысл этому названию. Кто знает, не станет ли новый рудник символом расцвета металлургии в республике, как окрыляло алжирцев на добрые дела и подвиги имя непокорного Кадра?

Между тем росла популярность самого Казыбека. Обнаружение запасов руды там, где подобных находок не ждали, вызвало немало похвальных откликов в прессе. Слава росла, будто ком, грозя превратиться в сенсацию после того, как один дотошный журналист узнал, что советский геолог Казтуганов — не просто себе русский, а потомок мусульман, чуть не свой брат для арабского люда. Дальше пошли слухи: мол, в удаче приезжего специалиста есть что-то освященное молитвами дедов… Разговоры окончились подробным интервью для национального телевидения, где пришлось раскрыть кое-что из особенностей поиска в глубинах, без всякой связи со всевышним… Казыбек стал желанным, своим человеком чуть не в каждой семье. Его стали узнавать на улице… Произошло это в пору, когда удачливый геолог считал оставшиеся недели до отъезда на Родину.

Казыбека пригласили в наше посольство. Он догадывался о причине приглашения, но ничего уже не могло его остановить в созревшем решении.

— Алжирское правительство, — заявил, улыбаясь, посол, — высказало намерение отметить ваш труд достойной наградой. Такое редко случается с людьми иностранного происхождения, тем не менее это становится для всех нас и для вас в первую очередь отрадным фактом.

Выслушивая хорошие слова о себе, Казыбек смущенно улыбался, выражая ответное удовлетворение пришедшими на ум словами благодарности, твердил, будто заученный урок вежливости:

— Я ведь не за орденом приехал… Наше дело — работать, коль доверили. А если повезло несколько больше, чем другим, что ж…

Посол, высокий мужчина, не по годам стройный и напоминающий собою голубя мира в белом чесучовом костюме, с внимательным взглядом усталых карих глаз, беседуя, постепенно увлекал Казыбека к двум креслам, расположенным у затемненного шторами простенка, в глубине зала. Мужчины сели, оживленно разговаривая. На этот раз больше говорил Казыбек. Посол с затаенной надеждой в глазах слушал не перебивая, хотя глава дипломатического учреждения мог всю эту историю знать от других посвященных, и, наверное, знал.

— Все материалы открытия переданы фирме. Те собираются проектировать новую шахту… Таким образом, срок службы рудника продлился на много лет. Объем работ немалый, но затраты вскоре обернутся выгодой большей, чем ждали.

Собеседник Казыбека согласно кивал почти облысевшей головой и смотрел между тем уже не на Казыбека, а несколько в сторону.

— Извините… Очень любопытно услышать все это… Но у меня для вас имеется важное предложение. Оно не от меня исходит, я, как видите, не специалист в геологии, можно считать, эта просьба продиктована логикой событий…

Посол явно растягивал фразы, будто сомневался в целесообразности начатого разговора и не очень верил в его исход. А Казыбек все больше волновался. Его всегда тревожили неожиданности. Особенно те из них, что противоречили осмысленному образу жизни.

— «Сонарем» предлагает вам остаться здесь еще на один срок… Не скрою, вас хотят использовать в качестве главного консультанта геологоразведочной службы страны… Это большое доверие, товарищ Казтуганов.

Казыбек усмехнулся. «Мягко стелет посол! Сначала сообщил о награде, затем — расплата за нечаянную радость двумя годами мучений на солнцепеке днем и в невыносимой духоте по ночам».

— Разумеется, никто не может заставить вас остаться, если к тому нет условий. Но вы сами понимаете: не всегда человек живет по заранее намеченному плану. Интересы общества диктуют подчас любому из нас…

И тут посол сослался на собственный пример. Он служил в африканских странах одиннадцатый год.

Неожиданно для себя Казыбек отыскал причину для отказа и поспешно проговорил:

— Мы не готовились продлить срок отлучки из дому… Жена уехала! Посоветоваться бы, да не с кем.

— Напишите ей, объясните ситуацию, — спокойно вразумлял дипломат. — Если она пожелает вернуться, визу получит… Человек вы здесь известный. Советую подумать.

— Есть над чем подумать.

— Ради бога! — Посол, глядя Казыбеку в глаза, сцепил на груди пальцы. — Думайте, Казыбек Казтаевич.

Из резиденции посла Казыбек вышел усталым, будто таскал мешки с песком. Трудно было удержать себя от желанной поездки домой. Разобщенная семья и он сам давно были настроены на скорые перемены. Он порой мучительно тосковал по Меруерт, с тревогой переживал долгую разлуку с родителями, возраст которых подходил к критическому. Отец в каждом письме напоминал о своих немощах и о его сыновнем долге…

В сны часто наведывались картины жизни в ауле. Видения эти возвращали в прошлое. Казыбек подчас переживал моменты, когда ему хотелось кричать в голос от тоски по своим. Он подолгу стоял на берегу моря и смотрел в ту сторону, где восходит солнце. Однажды ему возомнился вместо зыблющейся поверхности моря степной оазис с плавным кружением орла вдали, и он, сорвавшись с места, побежал к автобусу, чтобы услышать привычную слуху родную речь. Теперь от него требовались какие-то сверхусилия для обуздания самого себя. Если бы этот вежливый человек в посольстве хоть в чем-нибудь пережал, настаивая на своем, заговорил казенным языком, у Казыбека достало бы характера послать его ко всем чертям и с орденом и другими благами, лишающими его обыкновенных радостей общения с близкими. Теперь он, сидя в номере отеля, нервно грыз ноготь большого пальца и твердил с отчаянием:

— Как жаль, что отпустил тогда Меруерт! Вот чей совет пригодился бы сейчас!

3

Меруерт заговорила о доме чуть не в первые недели пребывания за рубежом. Она вдруг разлюбила приглянувшийся сначала вид на зеленую гору перед окнами виллы, мелкопесчаный берег лагуны и темно-вишневые небеса с крупными, в кулак, звездами.

— Тебе-то легко, ты занят с утра до вечера на шахте… А каково мне? — говорила она вечером мужу. — И словом не с кем перемолвиться. Брожу по дому, как немая: ни радио включить, ни по телефону поболтать. На улице чувствую себя совсем чужой, как с луны свалилась. Бормочу что-то сама себе. Скоро рехнусь, наверное.

Казыбека сердили эти слова.

— Послушай, — он обнял легонько супругу за талию, привлек поближе. — Разве мы с тобою не обговорили все прелести здешней жизни, будучи в Алма-Ате? Что нового обнаружила ты по приезде, в отличие от того, что нам рассказали Суичмезовы? Может, наступило разочарование во мне и оттого тебе неймется сейчас?

Она не отстранялась, она была покорной его рукам. Но душа оставалась где-то за пределами досягаемости.

— Ох, не истязай меня хоть ты своей железной логикой, Казыбек! Я никогда не оставалась так долго без детей, не знала, что это такое… Ты на работу, а я часами думаю: чем сейчас занимается Айманка, покушала ли Шолпанка — она никогда сама не попросит… И маме с ними тяжело. Знаешь, как трудно ухаживать за двумя маленькими девчонками? Они ведь должны ходить чистыми, в наглаженных платьях. Положено следить за ними, чтобы сыты были, вовремя ложились спать. Поводи их каждый день в детсад туда и обратно. Тебе этого не понять, ты мужчина! А я понимаю.

Новое в Меруерт, не замечаемое прежде, было то, что она подкрепляла свои слова обильными слезами и нервными выкриками.

— Я слабая, слабая! — поносила она себя. — Ну, что же мне делать, если я оказалась такой… Я же говорила тебе, когда выходила замуж: ты со мною намучаешься.

Будто лучи солнца сквозь тучу или частый дождичек, она улыбалась плача, смеялась над своей слабостью и… завтра этот концерт продолжался в том же духе, с небольшими поправками на то, что пригрезилось во сне или с кем в магазине встретилась.

— А ты старайся не думать о детях! — поучал Казыбек. — Они у нас не младенцы, кое-что и сами могут. Например, надеть платьице, завязать шнурки на ботиночках. И мама твоя не такая уж старая. Помнишь, как она уверяла: с малышками справится, девочки ей не в тягость. Умница она у нас с тобой! Да и как вернуться сейчас? Ты об этом думала?

Меруерт тяжело вздыхала в ответ на увещевания мужа и бросалась ему в объятия. Она могла не напоминать ему о доме и день и два. Могла обходиться без слез. Но Казыбек иногда заставал ее, придя на обед, в постели. Все было приготовлено, еда стояла на столе. А Меруерт лежала, уткнувшись лицом в подушку, и молчала, гася в себе внезапно подступившую тоску.

Со временем Меруерт находила занятия кроме приготовления пищи и стирки носков мужу. Собравшись по двое-трое, жены специалистов отправлялись в порт Аннаба, где выбор вещей в магазинах был побогаче, чем в рудничной лавке. Как ни странно, и дешевле. Для женщин, всегда небезразличных к обновке, такое времяпровождение считалось не самым пустым. Что и говорить, не каждый день выберешься в другой город за покупками, но любая такая поездка оборачивалась приятной находкой, не себе, так домочадцам, не на сейчас, так впрок, и женщины находили в тех поездках отвлечение от примелькавшейся обыденности.

На чужбине любое общение с земляками роднит. Казахстанцы скоро стали совсем своими для криворожцев и туляков. Глядишь, в дни больших праздников уже сидят за столом в рядочек украинец и казах, татарин и грузин. Чуть позже укороченные из-за отсутствия детей семьи эти сбивались в веселые стайки в дни рождения, а то и по поводу чьего-либо успеха или доброй вести с далекой Родины.

Так в ежедневных заботах, в сложившемся ритме бытия Казтугановы провели в Алжире год. Казыбек изо дня в день все больше влезал в здешние недра. Порой долгие часы работы под палящим солнцем пролетали для него как одно мгновение. Он жил поисками и думал только о руде, ни о чем больше.

Однажды Меруерт, слегка округлившаяся и ставшая почти черной от загара, заговорила с мужем в полушутливом тоне:

— Милый папочка Назкетая! — Она всегда так называла Казыбека, подчеркивая в муже достоинство главы семьи. — Ты у нас стал таким солидным господином, что за последнюю неделю ни разу не спросил о настроении жены. А я ведь рядом, на страже твоего благополучия. Все ли у нас хорошо, как ты думаешь?

— Ты улыбаешься, значит, все хорошо, — ответил Казыбек, беря супругу за располневшую талию и усаживая на колени.

— Ты угадал, но в глупой моей голове иногда появляются странные мысли. Хочешь, скажу, что я надумала?.. Нет, сначала обещай мне, что исполнишь мое желание.

Меруерт внимательно глядела на мужа, присматриваясь ко всякой перемене в лице. Сквозь плотный загар на щеках проступил румянец, означая сильное волнение. Радовалась Меруерт или ее сотрясал прилив гнева, она была прекрасна обликом.

— Если скажешь «да», пожалуйста, после не бери своего согласия обратно.

— Зачем такое длинное предисловие, Меруерт? — Казыбек свел брови в линию, пряча глаза. — Разве я могу отказать тебе, если ты чего-то очень хочешь? Ну, согласен, говори.

— Можно было и без «ну», — упрекнула жена. — В общем, ладно. Договорились, папочка Назкетая! — Меруерт крепко обвила шею мужа обнаженными руками. Пальцы ее, длинные и тонкие, с остро обрезанными ноготками, расчесывали вихры мужа. — Как ты воспримешь мое решение вернуться домой?

— Тебе приснился хороший сон, дорогая?

— Сон этот превратился в бесконечный, — призналась женщина. — Сегодня пробудилась словно от толчка: меня разыскивала Шолпанка. Голоса дочерей я различу в любой толпе… Да, Шолпанка… Она позвала от дверей, я отчетливо слышала ее шаги, не вполне проснувшись, закричала с постели: «Иду, доченька!» Целый день прислушиваюсь, а то выскакиваю в сад. Мне кажется, мои девочки где-то поблизости, разыскивают нас… Я так думаю: Шолпанка заболела или еще какое несчастье. А может, обе малышки там — влоск… Я слышала, что знаки бывают вещими. Сейчас нередко пишут о биотоках.

Казыбек слушал не перебивая, и на лице его резко обозначились скулы. Глаза похолодели.

— Ты злишься, — определила Меруерт. — А я тебе исповедуюсь как самому близкому человеку.

— Я уже слышал от тебя эту исповедь не раз, — гася раздражение, отозвался Казыбек. Меруерт, не уловив к себе сочувствия ни в словах, ни во взгляде, сползла с коленей мужа и медленно побрела, босая, к окну. — Никуда ты не поедешь! — прозвучало ей в спину. — Ты все о своих переживаниях да о детях! А обо мне ты хоть раз подумала? На кого ты оставляешь мужа? Кругом чужие люди, чужая речь! А сколько косых взглядов из подворотни на советских! Где душе моей искать пристанища и опоры, когда закончится день и я приду домой? В бар идти? Или пить горькую потихоньку? Но здесь сухой закон!..

Он еще долго говорил в таком духе, пытаясь суровым мужниным окриком подавить возникшую в сердце жены вспышку тоски по своим.

Меруерт молча славливала пальцами левой руки слезинки. Правой она повисла на тяжелой шторе у окна. Чужим, отсутствующим взглядом она уставилась в одну точку за стеклом.

Казыбек подошел к жене, заговорил совсем тихо, с придыханием, будто молил о пощаде:

— Да знаешь ли ты, как нужна мне здесь? Сколько сил придает одна твоя улыбка? Чашка чая, принятая из твоих рук? Перемена обстановки, слово, сказанное при встрече вечером и утром, когда провожаешь на работу? Ты думаешь, я зайду на эту виллу, если ты в самом деле вдруг исчезнешь? Буду слоняться по рудничному двору или в горах, пока не провалюсь в какую-нибудь ямину.

Меруерт перестала плакать, потрясенная его словами. Теперь она внушала ему, уткнувшись головой в грудь, касаясь ладошкой крутого плеча:

— Не наговаривай на себя, Казыбек. Ты не просто сильный, ты у нас всемогущий, как бог. Ты настоящий мужчина, Казыбек, и тебе не к лицу отчаяние. Остался лишь год, меньше даже. Мы не должны быть с тобой эгоистами, мой муж. Будь же хорошим до конца, не убивай меня отказом… Можешь мне верить: поступок мой одобрят наши старейшины. И сам рассуди: что у нас с тобою на сегодня самое важное в жизни? Дети! А мы так часто забываем о них. Думаешь, легко им без родителей? После удивляемся, откуда они такие черствые, нелюдимые, бездушные… Я почти физически ощущаю, как вздыхают по нас Айманка и Шолпанка. Они ведь девочки, им ласка нужна ежедневно, всегда… По каждому случаю бегут к маме. А в нынешнем году им в школу. И как я, дурочка, забыла об этом! Сейчас, говорят, сильно усложнилась программа для первоклашек. Бабушка часто болеет…

Казыбек не всегда разбирался в женской логике. Но он не меньше жены любил детей. И сейчас весь трагизм в голосе Меруерт передался ему. Он забыл в эти минуты о себе. Нынешние беды Меруерт давили на него свинцовой тяжестью. Сюда приплеталось и отлучение от привычной среды, где женщина чувствовала себя полноценным человеком.

Он замечал: жена на глазах меняется в худшую сторону. Не мог пока нащупать надежный путь, чтобы остановить в ней начавшийся распад. Раньше, когда они жили в Актасе, он старался ничем не огорчать ее, оберегал от излишних переживаний. Когда же на Меруерт накатывала какая-то блажь, благоглупость и в ней все менялось к худшему, он старался не останавливать внимание на этих проявлениях женской психики. Она не любила, когда ее перебивают, дают окорот проявившимся чувствам. После она сама приходила с повинной, посмеивалась над своими слабостями. Но сейчас все ее слова и мольбы никак не напоминали мимолетный вздор. Было что-то другое. И это можно было назвать как угодно, однако уступи он жене сейчас, всю их поездку за рубеж можно было бы расценить как гражданственную незрелость, провал. Да еще в такое время, когда у него наконец пошли дела.

— Все, дорогая!.. Поплакались на судьбу вместе, облегчили душу, и довольно. Мы, конечно, уедем домой, но уедем вместе.

Глаза Меруерт блеснули безумной радостью.

— Когда?

— В день окончания контракта!

Меруерт, опустив плечи, поплелась к своей кровати. В ту ночь они спали раздельно. Казыбек ждал всхлипов и позвякивания пузырька с валокордином о чашечку, в которую наливала себе жена лекарства от бессонницы. Ждал повторения истерики среди ночи. Но женщина, похоже, восприняла и на этот раз доводы супруга. В доме наступила тревожная тишина, исполненная глубокого смысла. Быть может, в эти минуты Меруерт перерождалась в ведьму. Казыбек не мешал ей обрести себя в момент разобщения.

Меруерт умела думать, она была необыкновенно умна и проницательна, когда хотела этого. После бурных объяснений могла утром появиться перед ним свежей и улыбчивой как ни в чем не бывало, принести к столу приготовленный завтрак, поцеловать в висок и пожелать приятного аппетита. Природа наделила ее талантом прощения обид и отходчивости. О, как ценил он свою супругу за умение забыть плохое, выбросить из памяти наносное, случайное! «Разве есть на свете люди без характера? — рассуждал Казыбек. — У каждого из нас свои причуды».

Однако на сей раз Меруерт, видимо, не преодолела слабости. Она, оказывается, и не собиралась отступать. Утром появилась в гостиной с каким-то листком в руке. С непроницаемым выражением лица, неуверенной походкой приблизилась к мужу, сидевшему на диване, сунула ему в руки исписанный листок.

Это было письмо от сына. Казыбек сразу узнал торопливый, по-юношески округлый почерк Назкена. Защемило сердце, с дрожью в руке отец читал, вернее, прочел лишь начало, обращенное к матери:

«Мама!»

«Почему он обращается лишь к матери? — с обидой подумал Казыбек. — Я умер для него, что ли? Может, я и впрямь бессердечен и жесток, а дети это уже поняли?»

«Мы все здоровы, — бежали дальше строчки. — Живем неплохо, если по-нашему сказать, только на пять. Не поверишь мне, поставь рядом с моей пятеркой малюсенький минус, но только едва заметный… А еще лучше было бы, если бы вы с папой вдруг приехали. Что и говорить, без вас жизнь не столь интересна. Иногда такая лень нападет, не хочется за учебники браться. Не знаю, что со мною творится. Сестренки тоже скучают. Как-то с подружками пошли за мороженым. Чего-то там не поделили и разругались. Возможно, потому, что одна из девчонок выкрикнула: «А у вас нет ни папы, ни мамы!» А наши отвечают: «Врете, есть!» А те хором, будто сговорились: «Нету, нету! Они вас бросили!» Заплаканные, пришли домой. К бабушке пристают, хныкают: «Если папа и мама у нас есть, почему они не пришли в день прощания с садиком?»

Дочитав письмо до середины, Казыбек взглянул на конверт. Штемпель показывал дату месячной давности. Значит, Меруерт получила письмо и не показала ему, оберегая от расстройства? Она носила в себе неважные вести из дому в одиночку, и все это в конце концов взорвало ее изнутри, обернулось неприятными объяснениями. «Славная ты моя! — думал Казыбек о жене. — Твое сердце разрывается на части между мною и детьми. Но разве ты не знаешь: едва перенесешься к дочерям и сыну, успокоишь материнское сердце, тотчас начнешь думать обо мне. Потянутся мысли вдаль, тягостные, словно бессонная ночь… А как быть? Какое из двух зол для тебя все же лучше?»

За завтраком Казыбек был необыкновенно весел, то и дело подшучивал над супругой. Выпив чай, заговорил с той же откровенностью:

— Я думаю, ты, Меруерт, права в своем желании быть с детьми. Если не передумала, сегодня же обращусь в посольство.

Меруерт оцепенела от его неожиданных слов. Она лишь вымученно улыбнулась и произнесла одно слово:

— Правда?

Увидела по лицу мужа, что говорит он серьезно. Объявив о своем решении, тут же сник, загрустил, как при расставании. Женщина кинулась в спальню и дала волю слезам.

Плакала громко, безутешно, навзрыд, переживая близкую разлуку с мужем. Казыбек понял: в ту ночь для него родилась какая-то другая Меруерт. Забудет ли скандал? Простит? Возвратится к нему после свидания с детьми? На эти вопросы может ответить лишь время…

На следующий день после нелегкой беседы с послом Казыбек позвонил в «Сонарем» и заявил о своем согласии продлить контракт, однако лишь на год.

4

Елемеса Кунтуарова не оказалось в кабинете, когда принесли телеграмму от Казыбека. Близился конец рабочего дня. Секретарша Каншайым поглядывала на часики. Ей надо было сегодня поскорее уйти со службы. Однако без разрешения начальника покинуть рабочее место не отважилась. Девушка нервничала, прислушивалась к шагам в коридоре.

Возле машинки лежало небольшое овальное зеркальце. Косясь одним глазком на стекло, Каншайым старательно подкрашивала губы, поправляла кончиком карандаша ресницы. Затем отыскала в столе пилочку, принялась обрабатывать и без того аккуратные ногти. Во всем ее облике и движениях чувствовались непокой, напряжение. Наконец появился Кунтуаров. Он размашисто шагнул через порог, не взглянув на секретаршу, толкнул двери своего кабинета. Девушка не стала ждать вызова, юркнула через обитые дерматином двери и молча положила на стол телеграмму с грифом «Молния». Елемес изменился в лице, будто услышал недобрую весть.

— Ничего плохого! — заверила Каншайым. — Ваш друг известил о приезде.

В последние дни Елемес чувствовал себя неважно. Сон рваный, несколько раз, неизвестно по какой причине, просыпался, капризничало сердце. Недовольный собою, трудно засыпая, думал о родителях, которые доживали в ауле одинокими, хотя вырастили кучу детей. Елемес был среди братьев и сестер старшим, помогал отцу с матерью выводить меньших в люди, а они, шедшие вослед, получив с его помощью кто какую профессию, будто по сговору, разлетелись от отцовского гнезда подальше. И опять на долю Елемеса выпадала забота о стариках, теперь уже до конца дней.

Телеграмма Казыбека ненадолго отвлекла кадровика от докучливых дум. «А-а, жив курилка! Подал голос наш путешественник! — радовался известию Елемес. — Впрочем, что за дурацкий вопрос: «Помоги отыскать мою семью, сообщи их адрес?» Розыгрыш, что ли?

Вспомнил всегда загадочное лицо красавицы Меруерт: «Неужто стрекнула куда певунья, пока муж в заграничной командировке?»

— Каншайым, разыщи-ка Меруерт Казтуганову, — приказал он секретарше.

— Уважаемый ага[20], я просила вас называть меня Катей, — ответила в тон ему секретарша.

— Не блажи, Каншайым! Родительское имя лучше… Оно и звучит красиво.

— Ну, Елемес Кунтуарович, поймите… Меня все подружки зовут Катей, по-городскому. Еще лучше Кэт… А родительское для аула только и годится.

Небрежные слова об ауле рассердили Кунтуарова:

— Кэт, говоришь? Забавно! У нас овечек так отгоняли… Вот что, малышка: Катя ты или Кэт, будь по-твоему… Найди мне все же Казтуганову! Живо!

Секретарша, обиженно поджав губы, ушла из кабинета. Минут через пять вернулась с сияющим лицом. Оказывается, ни сегодня, ни вчера Меруерт Айбатовна не выходила на работу, совсем не появлялась в министерстве.

— Что ты мелешь? — набросился на девушку кадровик. — Разве не вчера она здесь была?

— Опомнитесь, Елемес Кунтуарович! — Рыжеватая, с крупными конопушками на тугих щечках, Кэт откровенно злорадствовала над слабой памятью своего начальника. — Это было бурсигуни[21].

Плохое знание родного языка молодыми всегда выводило Кунтуарова из себя. Но сейчас слово прозвучало в устах девушки так бессвязно, что начальник хлопнул себя по коленке и расхохотался.

— Ну, ты совсем намудрила, Кэт-Катя! А ну-ка скажи, как будет позавчера? Не красней, пожалуйста, а то веснушки еще больше проступят. Ну-ка, я помогу: бурей…

Каншайым не приняла игры. Впрочем, если бы она и захотела произнести это слово, у нее не получилось бы… Вывернулась довольно просто:

— Вы же ее отругали за что-то. А Меруерт Айбатовне ваши упреки — что комариный укус. Она слушает вполуха и всегда со смешинкой в глазах. А вы так и таете в ее присутствии… Вот и вылетело все из головы. Эх, вы, мужчины.

Елемесу давно хотелось оборвать дерзкую девчонку, но она слишком много знала из служебной и личной жизни своего начальника, чтобы стерпеть обиду. Втайне она, как и многие секретарши, симпатизировала руководителю, хотя и называла его занудой.

— В библиотеке была? — вполне миролюбиво подсказал Елемес Кунтуарович.

Заведующую библиотекой разыскивали с полчаса. Наконец Кэт столкнулась с ней нос к носу, когда та уже выходила из вестибюля министерства. То была исхудавшая от какой-то болезни, седовласая, вечно чем-то недовольная женщина, рано овдовевшая и не любившая вспоминать свое прошлое. Азиза Калдаровна знала лишь одно: Меруерт Казтуганова позавчера после обеда отпросилась с работы, оформила отпуск без содержания. Ушла чем-то озабоченная, не позвонила после… В голосе заведующей слышалась обида на свою сотрудницу или даже ехидный намек: сами же, Елемес Кунтуарович, и набаловали жену геолога излишней опекой…

Начальник управления лишь покачал головой в ответ на слова Калдаровой. Ему самому не очень-то по душе пришлось поведение Меруерт. Семейная женщина исчезает с глаз своих знакомых в канун возвращения мужа из заграничной командировки. Только такого недоставало!

— Но она хоть намеком дала знать, зачем ей эти три свободных дня?

— У женщин одна причина, — грубо ответствовала Азиза Калдаровна. — Дальше уж сами догадывайтесь, какие могут быть обстоятельства у молодой женщины, знающей себе цену…

— Нельзя ли поточнее? И, пожалуйста, без намеков, — попросил Кунтуаров.

— Вы хотите, чтобы я лезла своим носом в каждую дыру? — почти взвизгнула Калдарова. — Нет, увольте меня от таких разговоров!

Не дослушав последней фразы своего начальника, Азиза Калдаровна ушла.

Елемес Кунтуарович с еще большей озабоченностью, чем до неприятных объяснений с библиотекаршей, принялся накручивать диск телефона. На этот раз он набирал московский номер, который был указан в телеграмме. Связь не срабатывала. И это лишь прибавило нетерпения кадровику. Он почти бесился возле аппарата, дул в трубку, тряс ее.

Рабочий день между тем закончился. В коридоре стало совсем тихо. Исчезла долго торчавшая на пороге Кэт, сделав начальнику ручкой. Наконец в трубке послышались характерные гудки, и тотчас отозвался радостный голос мужчины.

— Не Казыбек ли?

— Он самый!

— О-о, я уже изнемогаю! Ну и связь, скажу тебе! Чудесненько! Ты дома, то есть в Москве! Значит, все в норме?

— Рад тебя слышать, Елемес!

— Э-э, я знаю, кого бы ты хотел услышать раньше, чем Елемеса.

— А что, нет поблизости?

— Не беспокойся, найдем! Меруерт, кажется, переезжает на новую квартиру. Тебя это не радует? Так вот прими прежде всего мою здравицу: с возвращением, с новым жильем! Так что называй свой рейс, всем кагалом в аэропорт пожалуем обнимать тебя!

Елемес нарочито уклонялся от разговора о домочадцах Казтуганова потому, что не мог ничего сказать толком.

— Слушай, родной! — донеслось с другого конца провода. — Скажи, куда вы там подевали моих? Ни слуху ни духу от них… Где эта новая квартира, что ее и с собаками не разыщешь? Неужели так далеко от центра?

— Не беспокойся! — вертел языком Елемес — Квартира как квартира. В новом доме, и домочадцы во здравии. Не далее как позавчера Меруерт ко мне заходила. Ни на что не жаловалась. Считай, все в порядке… А телеграмму полчаса назад мне принесли. Такие дела. Не расстраивайся, говорю! Ваши живут без телефона. Наверное, не знают о твоем приезде. Так что не торопись с обидами! Договорились?

Наступила пауза. Казыбек что-то перемалывал в своем мозгу. Но вот вызрело решение.

— Сделай милость, Елемес! Разыщи этот загадочный дом, если почта не отыскала вовремя. Прямо сейчас. Пусть кто-нибудь позвонит мне. Пока не услышу своих, никуда из этой комнаты не отлучусь. Обмотаю себя телефонным шнуром, умру с голоду, но не отойду от аппарата ни на шаг. Обещаешь?

Елемес Кунтуарович сморщил губы, помотал головой:

— Ладно, будь по-твоему. Только уж терпи, казах! Через час-другой приволоку к аппарату твою разлюбезную.

Пока разговаривали, на улице стало почти совсем темно от наползающих с гор туч. Накрапывал дождик. Кунтуаров свалил на перемену погоды гнетущее состояние с утра. Ныли суставы ног, в сердце покалывало, а в ушах поселился препротивный звон, будто в тех проводах, которые соединяли Алма-Ату с Москвой. Срабатывал привычный персональный «барометр». Зря не признался Казыбеку, что разыскивать столь беспечную женщину, как Меруерт, ему было в тот день недосуг. Впору бы принять ванну и побаловать себя горячим чаем дома. Но просьба друга, не кого-нибудь, а Казыбека… Пообещал — иди за своим словом. И Елемес, превозмогая усталость, поплелся к стоянке такси.

С Казыбеком они с первого класса. И на поиск подземных кладовых ходили в самую дальнюю актасскую экспедицию. Но, увы, не выдержал полевой нагрузки подызносившийся еще в детские годы организм Елемеса. На первом маршруте подхватил себе воспаление легких. Едва выжил. Врачи порекомендовали искать занятие полегче. Пришлось сесть за канцелярскую работу. Но в душе Елемес Кунтуаров остался вечным поисковиком. Новых друзей не заводил, однако все бывшие сокурсники были для него вроде одной семьи. Нередко проявлял участие в их судьбе и почти каждому удосужился порадеть хоть в чем-то, искренне обижался, если кто-либо из однокашников стеснялся беспокоить его в крутой момент жизни… Случалось, разыскивал того или другого, если открывалась вдруг вакансия. Во многих семьях геологов его принимали с восторгом, лучше самого близкого родича. Никогда не обижался, если поимевший успех с его помощью однокашник зазнавался и забывал о нем.

С Казыбеком у него сложились особенно теплые отношения. Мужчины понимали друг друга с полуслова, тянулись один к другому, хлопали по плечам при встрече, дурачились, забывали о возрасте. Елемес без обиняков толковал земляку: «Ты не только за себя, но и в мой счет должен разведку вести! Пусть первое месторождение назовешь в честь Меруерт, а уж второе, будь любезен, отписать мне».

Казыбек тоже отличался глубокой порядочностью по отношению к друзьям. Он распахивал душу для шутки, на подначку отвечал тем же, острил, хохотал громко, озаряя дружеский круг улыбкой, готов был обнять весь свет. А главное, он верил в удачу, обещал выполнить любой наказ Елемеса, завалить крупными открытиями залежей заводы, а имена близких прославить. Случалось, их старание порадеть друг другу оборачивалось настоящим конфузом для обоих…

Елемесу Кунтуарову памятен тот день, когда Казыбек, молчаливый и мрачный, шагнул в кабинет начальника управления кадров, не проронив даже обычных слов приветствия. Не размыкая уст, опустился на ближайший стул у входа, снял шляпу, поправил прилипшую ко лбу темную прядь волос. Уставился в пол.

— Что с тобой, батыр?[22] — произнес кадровик. — С какой неудачной сечи? Выглядишь побитым…

— Нет больше батыра, Елемес! — ответил Казтуганов. — И степного орла нет. Крылья подрезаны, будто у домашней курицы.

— Любопытно! — Елемес хмыкнул. — Хочу знать, кто посмел так свирепо разделаться с моим другом?

— Я теперь не открыватель залежей, а заурядный шарманщик, обыватель, в общем, горожанин, как все.

Елемес выслушивал его горькую тираду, сидя на соседнем стуле, полуобняв друга. Печальный вид солидного геолога удерживал начальника по кадрам от излишних слов и жестов.

— Не веришь мне, поверь бумаге.

Казыбек протянул ему голубой листок обменного ордера на квартиру: две комнаты в микрорайоне западной части города.

— Поздравляю! Значит, еще на одного однокашника прибавится наше застолье в Алма-Ате! Прибыло, значит, нашего полку! — Елемес говорил все это от чистого сердца, радуясь за удачу друга. — Теперь скажи: ты при должности? Небось в геологическом институте? Если туда пошел, правильно поступил. У тебя чуть не с пеленок лицо философа. Мудер, аки змий. Наконец-то всплывет на поверхность из глубин твой истинный талант.

— Не спеши торжествовать, Елемес! — остепенил его Казыбек. — Насчет работы тебе придется ради меня раскошелиться из своих вакансий. Да и то, как сказать, удастся ли?

— Что ты мелешь, Казыбек? — Кадровик толкнул его в плечо, пробуждая от бреда. — Неужто турнули? Первейшему геологу в рудном крае сыграли под зад? Казтуганов сам ищет работу? Отказываюсь верить!

Казтуганов, разговаривая с влиятельным и всемогущим другом, ни разу не поднял головы. Он ронял свое признание по слову, по фразе, говорил куда-то в пол.

— Случилось то, что должно было рано или поздно произойти, Елемес… — Казыбек вдруг подхватился, шагнул к столу и тяжело опустил на него кулак. Он и впрямь был в отчаянии. Глаза его сверкали гневом: — Или ты тоже прикажешь мне закрыть дверь с обратной стороны? Тогда нечего нам рассусоливать вокруг моих мнимых способностей! Беды и радости в одной куче сейчас! Если ты мне друг — выручай!

Начальник управления кадров не знал, конечно, в деталях причины ухода Казтуганова из актасской экспедиции, хотя такие вещи ему полагалось знать, тем более о человеке, пришедшем к нему за новым назначением. Но перед ним стоял не кто-нибудь иной, а Казыбек… Этим именем объяснялось все. В этом парне для Елемеса были воплощены и честность, и принципиальность, и готовность пожертвовать личным ради общего дела, что он и осуществлял до сих пор. Если скандал или трения в родных стенах — на виду у честного люда, значит, в них виноват другой, не Казыбек… После разберемся, а сейчас нужно спасать человека от взрыва, который уже клокочет в его сердце.

Казыбек, если почувствует правоту, способен на любые крайности. Оберегать друзей от сумасшествия — еще одна обязанность, добровольно взятая на себя Елемесом.

Кунтуаров тут же вызвал инспектора по кадрам, который занимался в министерстве итээровцами. Поручил срочно подыскать приличную должность для геолога из экспедиции… И пока тот обзванивал все доступное, Елемес не однажды сам хватался за трубку, не утерпев, или копался в штатных ведомостях. Увы, и «богу» по кадрам эта задачка оказалась не из легкий. То, что в первый день вдвоем с помощником откопали, выглядело занятием для любой выпускницы вуза со средними оценками. Лишь к исходу недели открылось место старшего инженера фондовой службы.

На геологические фонды Казыбек всегда смотрел как на работу второго сорта… Однако, если и в это дело вложить побольше тепла собственного сердца, целевая разведка в масштабах республики может воспрянуть, засверкать не всегда приметными гранями. Выходило, что Елемес раскопал для своего дружка должностенку вполне достойную! Седок пришелся по лошадке… «Казыбек, изучая здесь залежавшиеся материалы, скорее набредет на мысль о диссертации», — рассуждал между тем доброхот.

Первой важной находкой на новом поприще было обнаружение Казыбеком неких «залежей» в самом себе… Порывистый, кипяченый характером, как он сам себя характеризовал, оказался человеком усидчивым, напористым в исканиях, на удивление терпеливым. Вскоре ему уже кое-что нравилось в нынешних фондах. Здесь, в отделе, он внимательно перечитывал поступавший с буровых материал, осмысленно направлял докладные и рапортички туда, где поток информации мог быть использован тотчас и принес бы умному руководителю скорую отдачу. Вот уже и на конторской службе ему недоставало восьми часов, чтобы управиться с намеченными делами.

Казыбек почувствовал некий азарт в игре со смелыми геологическими проектами. Больше обычного корпел над заявками и отчетами, выявлял наиболее ценное, проталкивал… Из темных архивных недр — поближе к живому свету людских глаз. В общем, проявлял казтугановский характер. Отбирая для руководства рапортички с мест, объяснительные записки и всякое такое, он воспринимал стекавшиеся к нему бумаги не как праздный канцелярист. Учась у Елемеса, он вникал в чужую судьбу и нешутейно переживал за исход эпистолярного сражения, в конечном счете за истину. Старался исподволь помочь тому, кто виделся ему бойцом на своем месте, а не отсиживался в глухой обороне.

Встречались послания и вовсе никудышные. Его раздражало, если из трех десятков страниц текста, бойко заполненного привычными терминами, не выудишь и двух дельных фраз. Это были дежурные отписки на такие же, сочиненные досужими управленцами инструкции и распоряжения, иногда продиктованные статистами ради необязательных отчетов.

Вспоминая свою деятельность в поле, Казыбек краснел теперь за прежнюю игру в бумажки, отвлекавшую его и других геологов от неотложных забот возле буровых. В подобных открытиях отставной поисковик видел некую пользу себе на будущее, когда он вернется к делу по призванию. Нет, не зря он сидел в отделе фондов!

Так прошел год жизни в Алма-Ате.

Однажды его срочно потребовали наверх, к начальнику кадров.

— Друг мой, как ты смотришь на то, чтобы прогуляться по свету? На людей поглядеть и себя показать? — На рабочем месте Елемес Кунтуарович не любил разговаривать по пустякам, если принимал даже близкого человека. — Только, мой Кобланды-батыр[23], не для сражений с неправдой отправляю тебя в дальний поход, а для простой будничной работы, одинаково тяжкой на всех росстанях… Короче говоря, алжирцы просят помочь в поисках руды… Согласен?

— А что, в родной степи мне уже места не осталось, чтобы искать? Все разведано?

Эти слова Казыбека были приняты как прямое несогласие поехать за рубеж. Елемес принялся горячо переубеждать упрямца.

— Хватит тебе разыгрывать обиженного! — Кунтуаров смотрел с укором. — Твою кандидатуру я уже представил заместителю министра. Конечно, с лестными характеристиками. Думаю, все сладится в твою пользу. А ты не бычись перед своими, не рой землю копытами и не мсти за прежние обиды всем сразу… Садись вот здесь, — он указал на место за столиком-приставкой, — спокойно заполняй анкету. Через два-три месяца обмоем прямо в аэропорту на проводах начало новой жизни. За тобою калым — моему Болатику нужен живой аллигатор. В крайнем случае мы утешимся каменной черепахой! Если не глянется заграница, не поругай строго. Считай, все равно я спас тебя от половодья бумаг, в котором ты рано или поздно захлебнулся бы, пошел ко дну.

— Постой, постой! — пытался остановить его напутствия Казыбек. — Зачем так скоро с анкетой? Мне ведь полагается поговорить с Меруерт. Что она скажет? Ребят у нас трое, а девчонки еще крохи совсем. Туда ведь полагается с семьей…

— С женой! — уточнил всезнающий кадровик. — А Меруерт тебя расцелует за принятие такого выгодного предложения. И полетит с тобою хоть на край света. Она тоже устала от обыденности. Современным людям нужны время от времени перемены. А детки твои, тьфу-тьфу, здоровы, и не такие уж они беспомощные теперь. А главное, за ними больше приглядывает, как я заметил, теща, и получается это у нее не хуже, чем у Меруерт… И вообще перестань выпендриваться, друг мой! Надоело выслушивать твои капризы. Мужчина ты, в конце концов, или в бабу превратился со своими подозрениями, что тебя вот-вот кто-то надует?

Казыбек молчал, слушая хлесткие доводы вездесущего опекуна.

— Назкен вам не помеха, — перечислял дальше кадровик. — Он уже большой мальчик! Его можно и к старикам в аул. Какая-никакая подмога! Да и в Ускене проживет под одной крышей с сестренками, дружнее будут… Итак, ваша отлучка не смертельна для детей. Два года перебьются без вас. Пока старики в силе, надо не упустить этой возможности. Выпадет ли случай после?

У Казыбека в то время не имелось выбора. Фондовские лямки стали натирать ему плечи. В конторах он всегда чувствовал себя не у своего корыта. Всплывали обиды на людей, отстранивших его от любимого занятия чуть не насильно, используя свою власть над ним и не соглашаясь с его доводами. В те дни геолог был согласен лететь хоть к черту на кулички, лишь бы применить свои навыки по разведке ископаемых.

Елемес в который раз выглядел в их дружбе ангелом-хранителем и тела его, и души. Правда, Казыбек ни сном ни духом не ведал о том, что он, прежде чем вызвать Казтуганова на деловую беседу, обстоятельно поговорил о поездке в Алжир с его женой.

5

…Кунтуаров довольно скоро отыскал среди других строений новый жилой дом министерства. Он вспомнил, что однажды наведывался в этот квартал, когда дом лишь закладывали. Если бы Елемес внял тогда доводам жены, наверное, их семья тоже переселилась бы сюда. Их нынешнее жилье было несовременным и тесным, полученным еще при женитьбе Елемеса, рассчитанным на двоих. Сейчас в семье четверо. Пусти он вовремя слезу, да погуще, глядишь, руководство и вняло бы мольбе кадровика, а Елемеса ценили в министерстве. Это он чувствовал. С мнением его считалось самое высокое начальство. Но у супруги Елемеса были свои странности и привычки. Она любила свой район — тихий, в садах, удаленный от шумных улиц. Привыкла к близкому рынку, детскому садику, куда отводила сначала старшего сына, затем и младшего, к школе, соседям. Потеряй все это в один день, она посчитала бы себя обездоленной… И Елемес смирился со своей малогабариткой.

Зато каким деятельным он оказался, когда на бой за новую квартиру пошла Меруерт! Не жалел красноречия в защиту интересов семьи Казтуганова. В доказательство прав на новую квартиру пошло все: и особая миссия главы семьи за рубежом, и авторитет нашей геологии, столь высоко поднятый Казыбеком в дружественной стране, и его орден… После сказанных Елемесом Кунтуаровым слов никто из профкомовцев не решился возразить против выделения герою дня просторного современного жилья. Сейчас, вспоминая о своих баталиях в профкоме, Елемес несколько даже жалел о проявленной им прыти: не пришлось бы вот так лазать по грязи, разыскивая нужный подъезд.

В костюме, заляпанном жидкой глиной, он поднялся на площадку шестого этажа. Здесь пришлось пережить разочарование: на звонок никто не отозвался. Мало того, на двери висели две бумажки. Одна прилеплена монтером с телефонной станции. Открытым текстом он сообщал о своем визите и о том, что завтра в десять придет снова, чтобы подключить телефонный аппарат. Второе объявление пришпилил тонкой булавкой какой-то шутник. Оно содержало прозрачный намек на несостоявшееся свидание с хозяйкой квартиры. Ее, оказывается, ждали в условленном месте в четверг, теперь надеются на встречу там же, во второй половине дня, в субботу…

Выходило, что со вчерашнего дня квартира пустует. Настырный человек, жаждущий встречи с Меруерт, ткнувшись в запертую дверь, видимо, поторчал у подъезда и решил добавить к написанному раньше несколько сердитых слов: «Исчо адин день жиду, а патом уехаю. Макан!» По тому, как топорно Макан излагал на бумаге свои чувства, можно было судить о его интеллекте. Безоглядный выбор женщиной себе партнера в какой-то неясной игре не вязался в представлениях Елемеса с образом хозяйки квартиры.

Гонец Казыбека не примирился с неудачей. Он нажимал кнопку звонка несколько раз, держал ее под напряжением минуту и больше. Звонок захлебывался по другую сторону двери, но квартира не подавала признаков жизни. Пришлось побеспокоить соседей. Высунулась непричесанная голова девочки-подростка, чуть позже из-за ее плеча показалась старуха. Нет, они не знают, где сейчас Казтуганова и ее дети.

Положение складывалось по-глупому. Через какой-нибудь час на «проводе» объявится Казыбек. Поплелся к машине, чтобы ехать на переговорный пункт и своим сообщением невольно прибавить переживаний другу. Едва вырулил на проспект Мира, вспомнил дом и подъезд, где жила с семьей Гаухар, одна из сестер беглянки. Приказал остановиться…

В Москву дозвонился в начале одиннадцатого. Разговаривать, собственно, было почти не о чем, однако слова для успокоения заждавшегося вестей из дома друга отыскались.

— Наконец-то! Ну и связь! — алмаатинец ругнулся вместо приветствия. — Напал на след твоей половины… Суюнши[24] с тебя при встрече. Почему не доставил живой или мертвой — это уже другой вопрос… Главное: Меруерт жива и вовсю хлопочет о торжественной встрече. В городе ее нет, укатила в аул к твоим родителям. Может, их хочет привезти, а может, обойдется свежим барашком… Ты ведь знаешь наших женщин: чего захочет — вынь да положь… По ее раскладу в день встречи на столе должен быть молодой барашек. Вот как она тебя любит… А ребята вполне здоровы. Девочки обе у Гаухар. Горячий привет тебе шлют! Резвы, что козочки. Со мною на переговорный просились, да уже поздно.

Казыбек даже застонал в ответ, услышав о дочерях.

— Слушай! — кричал он в микрофон возмущенно. — А почему Меруерт понесло в аул, когда я уже в Москве? Не случилось ли чего худого там? Черт побери, когда она вернется?

— Вот, вот, уже ругаешься! Соскучился, значит, по своей благоверной. Так и быть должно! Вот что еще узнал: Меруерт отпросилась у своей начальницы на три дня. К понедельнику будет дома. С Назкеном она уехала…

Тысяча вопросов была припасена у Казыбека на этот разговор с Алма-Атой. Но дружок уже весело заканчивал:

— Все, все! За ругань по телефону сам будешь расплачиваться. У меня и так половина зарплаты уйдет на разговоры с тобою!

— До встречи! Спасибо!

Постепенно пришло успокоение. Дети живы, Меруерт с мальчишкой у родителей. Если бы дома что-то не ладилось, жена не отлучилась бы в такие дни.

Казыбек вскоре уснул. Поднялся утром, как всегда, отдохнувшим. Поразмыслив, упрекнул себя за напрасные волнения. И в самом деле: зачем нагнетать атмосферу вокруг своего появления в Москве? Повстречай он здесь Меруерт с детьми, радости хватило бы на час-другой. А с выездом целой семьи сколько хлопот в летнее время! У Казыбека немало всяких иных дел, посильных лишь ему. Белокаменная столица — родная земля. Однако это еще не конечный причал для путешественника.

В ожидании встречи с женой Казыбек совсем упустил из виду, что ходит с пустыми карманами. Во всяком случае, расхожих денег у него после уплаты за ночлег оставалось лишь несколько рублей. Первая мысль с момента пробуждения — пойти в «Союзгеологию». Полагалось оформить заработок за три года.

Здесь не отняли у Казтуганова и минуты лишней. Будто ждали, тут же выписали все необходимые бумаги. Подсчитали сертификаты, помогли определить эквиваленты. В довершение отстучали на машинке бумагу на алма-атинскую базу, согласно которой ему полагалось стать владельцем новой «Волги».

На счету геолога оказалась довольно солидная сумма. Казыбек представил себе счастливое лицо Меруерт, когда она глянет на эту цифру и всплеснет руками. Что и говорить: приличный заработок стоил ему здоровья! Пришлось пострадать на жаре изрядно, перетерпеть муки одиночества, волнения поисков руды на чужбине. Но все окупилось. Так должно быть среди хороших людей. Поработал на совесть, и тебя не обидели!

— Спасибо, друзья!

С такой фразой Казыбек покинул последний кабинет. Впрочем, не самый последний. Его затянул к себе заведующий иностранным отделом, встретив в коридоре. Худощавый человек этот, в синем, застегнутом на все пуговицы костюме и галстуке, несмотря на душную с утра погоду, понимал, что Казтуганов рвется домой, был краток:

— Как вы смотрите на то, чтобы повторно смотаться в Африку? — начал он без обиняков. — Я понимаю: нужно отдохнуть, и все иное. Сейчас я хотел бы договориться в принципе. Торопить не стану, разговор джентльменский… Мне нужны хорошие кадры.

— Вы уверены, что я хороший? — нашел время пошутить геолог.

Заведующий молчал, ожидая других его слов.

Казыбек сложил по-мусульмански ладони у лица.

— Увольте!

— Понимаю! — кивнул собеседник. — Нужно подумать… Вот моя визитка, здесь все телефоны. Четыре месяца на раздумье хватит? Могу дать пять. Команду собираю к зиме. Поездка будет поважнее этой.

Распорядитель деловых связей с другими странами умел быть неназойливым. Он назвал Казыбека по отчеству, предварительно заглянув в бумаги. Но казах на этот раз держался стойко.

Не менее упорным был и москвич, заявивший с улыбкой благожелателя:

— Ваше личное дело в Алма-Ату не возвращаю. Оно останется в моем столе. Скорого свидания с родными, Казыбек Казтаевич! До новой встречи здесь!

На обмен паспорта ушло несколько минут.

С деньгами в кармане, паспортом, который разглядывал будто обретенное счастье, Казыбек вышел на улицу. Оформление денег и документов для Казыбека было не последним занятием перед отлетом домой.

Разговор в отделе «Союзгеологии» о видах на новую поездку за рубеж тут же был выброшен из головы. Однако обмен мнениями с шефом таких командировок не остался для Казыбека мимолетным. Он, по крайней мере, повысил авторитет геолога в его собственных глазах. Итак, подведена черта под его трехлетней отлучкой за рубеж. Теперь это история, строка в биографии, не больше.

С дальнейшим получается парадокс: ясность насчет чужбины и полная неразбериха, когда у себя дома… Мельком услышал в конторе, когда ждал подписи на отчете, что геологами края правит все тот же Кудайбергенов, а для него Казтуганов отработанный пар, персона нон грата[25]… Искать руду в своем хозяйстве Ильяс не позволит. Садись, герой Алжира, опять за однотумбовый столик в подслеповатой комнате фондов и перекладывай с места на место бумажки!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Шокпар… Слово это знакомо любому казаху, как палица русскому, дубина. Ее и сейчас можно отыскать на задворках в ауле, а то и возле порога. Хозяин подопрет на ночь двери овчарни увесистым березовым колом с утолщением на конце, чтобы скотина не распахнула ворота, не разбежалась. Скажет для успокоения домочадцам: «Шокпаром подпер». Всяк поверит: это надежно.

Годилась палица эта с набалдашником в короткой схватке с недобрым человеком или зверем на узкой тропе. Шокпаром вооружались в отлетевшие времена лихие всадники, спешившие на войну с другими кочевниками.

Но вот и гора, вытянувшая, подобно жирафе, к небесной сини длинную шею с нахлобушником вверху. Будто дубина средневекового воина, выбитая из рук батыра и воткнувшаяся в межгорье острым концом. Степняку она может напомнить лишь древнее орудие защиты. Шокпар для геолога теперь имеет свое обозначение — дикая местность на значительном удалении от Актаса, увенчанная каменной булавой словно для устрашения всякого, кто осмелится потревожить устоявшуюся веками тишину окрестья.

Каких-нибудь три десятка лет тому сюда наведывались, да и то не поодиночке, группами, охотники за соболями. В чащобах встречались медведи, лисы, волки, всякая пернатая дичь. Подступы к берендееву царству надежно охраняли завалы из камней и валежника, сцепившаяся ветвями растительность летом, а зимой — топкие снега. До ближнего селения — полторы сотни верст, если по прямой… Самые отчаянные лесозаготовители не решались разбить в здешнем бору или кедровнике свой лагерь. Окорот смельчакам давала где-то на дальних подступах к Шокпару петлястая, шумливая, с пенистыми водами река Карабужиха[26]. Она часто меняла русла в зависимости от погодных условий, исчезала в ущельях, шла в глубь леса, оставляя после себя старицу с размытыми отвесными берегами и глубокие рытвины, заполненные водой, рыбой…

Геологи наблюдали в этих местах обнаженное тело земли, читали по отполированным валунам ее историю. Составителям геологической карты оставалось лишь определить ориентиры, наметить подступы к обнаруженным проявлениям руд. Однако, когда подготовленный к основательным поискам и более многочисленный отряд приходил снова к облюбованным для разведки местам, ничего похожего там уже не заставал: словно в насмешку над людьми в старице уже куражилась вовсю норовистая Карабужиха со своими бесчисленными рукавами.

Неудачные вылазки одиночек на берега злой таежной реки и мелких групп лишь подзадоривали геологов. Ильяс Кудайбергенов на одном из заседаний технического совета объединения погрозил Шокпару своим увесистым кулаком и объявил ему нечто вроде войны, призвав коллег к великому походу против непокорной горы. Он лично отбирал людей для экспедиции. Казыбек Казтуганов, обративший на себя внимание генерального упрямством характера и мальчишеской влюбленностью в разведку, возглавил эту усиленную специалистами и машинами группу. К той поре он ходил в должности главного геолога актасской экспедиции, был, как говорится, на виду у ближних и дальних разведчиков недр.

Как все его ровесники, не уставшие от жизненных невзгод и возрастных недугов, Казыбек доверял своей интуиции. Шокпар не зря грозил окрестному миру взметенной в небо булавой. Он наверняка был оставлен природой в диких местах для охраны каких-то сокровищ. Другой раз Казыбеку казалось: гора в своем лукавстве поднимала соболью шапку, приветствуя его появление здесь.

Пришлось хлебнуть горюшка еще на подступах к той символической «дубине». Рубили просеку, наводили переправы через игривую в своем беге Карабужиху, нащупывали охотничьи тропы в межгорье. Перевалов одолели не счесть! За лесорубами и пешеходами тянулся нагруженный трубами и силовыми установками тракторный караван.

Первый бивуак у горы разбили на пятом месяце пути… Это был конец бабьего лета, а в долине присмиревшей реки к той поре уже тряхнуло первым снежком с чередовавшимися обложными дождями.

Но люди, поимевшие первый успех в штурме подступов к реке, не сдавались ни снегам, ни водопадам. День и ночь у подножия Шокпара надрывно гудел, отбрасывая сизые кольца дыма к вершине, дизельный двигатель. Он давал трем буровым станкам необходимую энергию. Казыбеку не терпелось до зимы прощупать глубины.

Изначальные пробы показали: пусто! Вместо победных реляций Казтуганов слал в объединение скупые отчеты о напрасно пройденных метрах. В ответ последовал приказ генерального возвращаться на базу. С наступлением теплых дней штурм горы продолжался. Прибавили на свой риск глубины бурам. Гора продолжала дразнить смельчаков: в кернах иногда появлялись признаки минерализации. Но такие слабые, что…

Казыбека временами охватывало отчаяние. Он еще никогда не пускал на ветер столько средств. Моторы гоняли на износ. Руководителю передового отряда разведчиков по ночам снились кошмары. Уже не Шокпар, а Кудай грозился ему с вершины горы кулаком. Но пострашнее самого тяжкого наказания виделось то, что расчеты на долгожданную удачу рушились на глазах. Многие спутники Казыбека в том маршруте опустили руки, разуверились, впали в уныние. Кого в конце концов не сломает бесплодная трата времени и денег в течение двух долгих лет? Подумывал о позорном бегстве с неприступной горы и Казыбек. Но Кудайбергенов не спешил бить отбой. Он оказался упрямее всех. Вместо того чтобы отругать неудачников, лишить их привилегий, что с ним нередко случалось, он вдруг принялся подбадривать Казтуганова. Однажды прилетел в лагерь на вертолете.

— Начали — отступать не будем, дружок! — успокаивал он младшего собрата. — Возможно, и не стоило затевать нам — это дело другое. А взялся за гуж… В общем, пока действуй в том же духе. Не может такого быть, чтобы я здесь обмишурился.

Кудайбергенов ходил по площадке, задерживая взгляд то на вышке, то на сбитой на скорую руку избушке разведчиков. Произнес доверительно:

— Мне, дружище, не положено отступиться… Так ты уж постарайся ради старой дружбы!

Шокпарцы — так называли смельчаков, пошедших на приступ, — после небольшой перепалки на совещании согласились перезимовать у подножия каверзной горы. В одном Казыбеку везло: даже в лютые морозы бурильщики не роптали возле механизмов. За три самых холодных месяца ни разу не отказал дизель. Все жили ожиданием. Но Шокпар стоял непоколебимо на страже своих тайн. Гора будто не замечала мужских проклятий и слез Казыбека, не слышала угроз в свой адрес. Геолог, измотанный донельзя ожиданием удачи, стал задумываться о возможных своих просчетах. И, оказавшись по какому-нибудь случаю на базе, не переставал листать прежние отчеты, прикидывал, взвешивал, мысленно нацеливался на предполагаемую рудную залежь.

Убытки исчислялись миллионами! Люди, проведшие без малого три года в тайге, среди комаров и гнуса, все чаще заявляли об усталости. Их полагалось понять. Пора было просто пожалеть их как истинных ревнителей своего дела, отдавших ему все силы, без остатка. Переживал Казыбек; кажется, не меньше его мучился Кудайбергенов. Это ему стоять на ковре, перед любым ревизором министерства объяснять, куда подевались государственные деньги и какими находками можно восполнить потери.

На дальнейший риск у Ильяса не хватило духа. Решили к зиме свертывать поисковые работы у подножия обманувшего их надежды Шокпара. Все геологи, принявшие участие в экспедиции, старые и молодые, по-разному отвечающие за эту затею, когда-то одобрительно относившиеся к ней, теперь, удрученные явным провалом, согласились с решением генерального. Он объявил отбой сам, в той же неказистой землянке, где люди жили три года. Покончив с основным делом, перешли к другим, ежечасно возникающим в подобных случаях.

— Ильяс Мурзаевич, — произнес Курманбай Сериков, начальник экспедиции, виноватым голосом. Невысокий ростом, с сединой в поредевших волосах, с кустистыми усами на выбритом лице, человек этот умел напомнить о себе. — Сегодня мы подвели итоги второго полугодия… Недостает полторы тысячи метров по бурению.

— Не поздновато ли вы заговорили об этом? — произнес в ответ генеральный.

— Зато по другим показателям мы выглядим прилично! — не сдавался Курманбай.

Но оптимизм его никого не убеждал. Кудайбергенов спросил, не торопясь высказать своего решения:

— Где вы посоветуете взять эти недостающие метры?

Сериков молча поглядел на Казыбека. Тот вначале замешкался, потом высказал то, о чем они с Курманбаем договорились накануне.

— Разрешите добурить здесь… Есть одна мыслишка, Ильяс Мурзаевич, очень хочется проверить…

— Опять ты со своей фантазией! В печенках этот маршрут, — недовольно проговорил Кудайбергенов. — Не хватает тебе Шокпара на голову. Но гора опустит свой набалдашник. Это такая штучка оказалась. — Генеральный кивнул за окно.

Опять возник со своей просьбой Сериков:

— Илеке, другие партии заняты до конца декабря. Нам негде, кроме Шокпара, добыть эти злополучные метры.

— Ладно, продолжайте «пахать», — внезапно потеплел к провинившимся актасцам генеральный. — Но предупреждаю: ни одного метра сверх плана. Все равно впустую…

Казтуганов с вечера засел за карту. К утру нужно было выявить точки, куда по снегу потянут частями оставленные на декабрь три вышки. Работал ожесточенно, с какой-то злой непреклонностью. Знал: скважины эти в Шокпаре последние. Раз они такие полуподпольные, придуманные Сериковым ради поддержания рухнувшей репутации Казыбека, решил идти ва-банк, еще раз довериться чутью. «Метры так метры! — ворчал он над картой. — Никто не поедет меня проверять среди зимы. Все останется под снегом. Пусть другие ждут этой галочки — дотянутых до общего плана проходки метров. А я на свой риск заложу здесь, здесь и здесь… И черту не пришло бы в голову там искать, а я с джигитами полезу в самые глубины. Буду торчать возле клятой горы до последнего метра!»

Слипающимися от бессонницы глазами Казыбек уставился в отмеченные на карте точки бурения. Отдельные из скважин, пусть пока неудачных, продолжали таить в себе загадку. Казыбек потянулся к их паспортам. Скважина на северном склоне — самая глубокая и самая неясная. На горизонте шестисот метров она показала проблески руды. Каменистый пласт на этой отметке оказался как бы перевернутым, с необычным срезом… Геолог еще тогда, взглянув на керн, весь напрягся в предчувствии удачи. Но дальнейшее бурение не привело к открытию. Две вышки, поставленные в основание треугольника, не одарили находкой. Разъяренный неудачей Казыбек быстро покинул площадку, приказал бурильщикам разбирать вышку. Загадка перевернутого пласта теперь напомнила о себе. Казыбеку внезапно захотелось взглянуть на тот керн нынешними глазами. Он вышел из землянки. На улице вовсю куражилась вьюга. У временного склада со всяким скарбом намело сугробы. Пришлось разбрасывать снег, чтобы разглядеть нужный номер.

Керн наконец отыскан. Он так и пролежал на столе рядом с коптилкой до рассвета. Но место для первой буровой было четко определено. Казыбек, взломав собственную схему, обговоренную и утвержденную три года назад перед выездом на Шокпар, разместил дарованные ему Сериковым скважины вдоль Карабужихи, вытянув их в одну линию в ста метрах одна от другой.

Река в этом месте притиралась бурливыми водами почти вплотную к подножию горы. Прежняя скважина залегала наклонно. Казыбек решил бурить строго по вертикали и несколько глубже.

2

Снег не отошел ни в конце недели, ни в начале следующей. День ото дня все более толстым становился его покров. Если в первые дни бурильщики могли, кое-как одолевая заметы на тропе, пройти от лагеря к станкам без посторонней помощи, то вскоре они осиливали полтора километра сплошных сугробов лишь на вездеходе: утреннюю смену отвезут, а в конце дня люди, еле живые от напряжения и колючих ветров, добираются до землянки цепочкой, друг за другом. Шокпар торчал над горсткой смельчаков, отрезанных от остального мира океаном бездорожья, угрожающе воздетым кулаком…

Чтобы спрессовать и без того плотный рабочий день и поскорее добраться до намеченных глубин, вахтенные согласились не покидать станков все световое время. Обедали возле машин. Выгода малая, но сэкономленные минуты приближали искателей руды к желанной встрече с, семьями.

Неплотный щиток из горбылей защищает буровую от гудящей на всю тайгу снежной стихии. Разве что в глаза не швыряет крупкой. Все остальные прелести декабрьской стужи касаются лица, рук, сердца. В сатанинский посвист пурги леденящим холодком вписывается вой волков. Только очень закаленные на студеных ветрах парни способны перенести лишения полевой жизни в эту пору. Спасает вера в удачу! Нельзя пожалеть бурильщика, не принято сочувствовать ему или сетовать вслух о трудной судьбе… Горестные вздохи, прозвучавшие под горячую руку, вернут тебе с презрением. Друг другу они тоже ни на что не жалуются. Знают свои метры, и все! Заданная глубина — рубеж испытаний. Тот, кто первым поимеет удачу и выкрикнет «ура!», снимет с плеч месячную усталость, заставит позабыть о невзгодах, вернет нынешних мучеников чуть ли не в ребяческие лета.

Казыбек, обходя буровые, с восхищением наблюдал за полетом человеческих рук и выражением глаз. Все в этих парнях было достойно похвалы. Тут же переносился мыслью в какую-нибудь городскую контору или заводской цех. Любому честному труженику не дается хлеб даром. Не всегда сам по себе труд по душе человеку, немало и таких занятий, что тебе, может, и не вполне подходят, но дело это позарез нужно людям, стране. Всяк из нас обязан отстоять вахту на корабле, смену возле станка, полагающиеся часы в карауле, выполнить заданное на день в поле или провести урок с детворой.

Втянулся человек и не оставляет свой возок с поклажей до намеченного рубежа, до последней минуты. Везет — это верно. Однако и на часы поглядывает, не забывает о своем. Попробуйте иного служащего, привыкшего к городским расписаниям, задержать на часок-другой после звонка, известившего об окончании рабочего дня! Согласятся, чего там… Но сколько охов и вздохов услышите и ссылок на дела, ждущие дома! А бурильщик у начатой скважины? Две недели потребовалось победовать в тайге, в невыносимых условиях — остались без лишних слов. Рублем не все и не всегда объяснишь такое рвение. Каждый из парней этой бригады, если бы намекнули на прибавку к зарплате, молча выложил бы свои десятки, чтобы поскорее оказаться у родного очага. Но дал слово выстоять и теперь вот дует на озябшие руки, защищается обтрепанным воротником полушубка от колючего ветра, держит вахту.

На этот раз круто не везло Бакбаю, хотя он выворачивался наизнанку, поспевая за Науканбеком Токтасыновым с соседней вышки. Две бригады, работающие в пределах видимости друг друга, вышли на глубину почти одновременно. Еще два-три дня… У Сержанова вдруг заклинило снаряд на четвертой сотне метров. Выкарабкивались из аварии — потеряли сутки… Догоняли Науканбека, не уследили за наклоном, пошли чуть вкось… Пока поставили клин да выровняли, опять ушло несколько часов. Всегда так, если не повезет. Завтра может подвернуться еще какая-нибудь каверза.

Гора стала ниже, осела в снега. Кажется, теперь-то до ее задиристой вершины рукой подать! Но колдовская шапка грозит все новыми карами. Бакбай тоже не лыком шит, не молитвами спасает себя и парней. Часами стоит возле бурильного станка. По теплой поре он уступал рычаги младшему брату, Шекбаю. Но помощник из семнадцатилетнего пока неважный. Того и гляди, упустит момент… Разве что позволит старшему отлучиться на несколько минут в землянку, где в небольшом железном бочонке исходят теплом сосновые поленья. Шекбай учится у старшего выносливости.

Буран утих, нарастив сугробы почти до самых верхушек деревьев. Кроны их превратились в маленькие шокпары. Ветви елей, утяжеленные комьями снега, наклонились до земли.

Казыбек, боясь уклониться от накатанного санями следа, шел к площадке, где расположились теперь три буровые установки. Оступишься — угодишь по пояс в сугроб. Идти было тяжело, валенки, втиснутые в глубокие галоши, скользили, дул боковой ветер. Над вершиной горы ни облачка. Только бездонная синева, обещающая к ночи мороз. Вокруг бело, будто устлано перезревшим хлопком. От этого ослепительного пейзажа вся земля кажется умершей, обреченной на вечное безмолвие. Привыкший к моторному гулу на буровых или тарахтению осветительного движка, Казыбек вдруг уловил неприятную тишину, свалившуюся на заснеженное межгорье. И в этой нежданно упавшей под ноги тишине он уловил отдаленный, похожий на писк подраненной птицы голос человека. Навстречу ему кто-то спешил, смешно размахивая руками в больших овчинных рукавицах.

По сбитому на затылок лисьему треуху с болтающимися на ходу тесемками и черному полушубку Казыбек издали узнал Бакбая. Буровой мастер шел неестественно бодро, вприпрыжку. Он выкрикивал на ходу какое-то неразборчивое слово. Путь, разъединявший их покамест, был неблизок. Казыбек шел вдоль реки по низине, Бакбай, часто спотыкаясь на санном следе, почти катился ему навстречу со взгорка. В одном месте он даже присел и, помогая себе руками, будто инвалид в коляске, немного проехал на штанах. Первая мысль, посетившая Казыбека: авария! Мотор отключен, человек с буровой торопится сообщить о несчастье… Только этого недоставало!

Бакбай наконец перешел на беспрерывный бег, еще чаще оскальзываясь и разбрасывая ноги.

Сблизились, когда он уже хрипел.

— Ну, говори, батыр[27], чего вы там натворили?

В глазах Казыбека гнев и растерянность.

Бакбай, как-то слишком уж по-глупому улыбаясь, отер рукавицей вспотевшее лицо, сбил на затылок треух. Рукой, стиснутой в кулак, едва не ткнул главному в лицо и только, когда почувствовал тепло ладоней Казыбека, схватившего летящий ему навстречу кулак, развернул свою ладонь.

Перед глазами Казыбека блеснул, будто осколок темного бутылочного стекла, галенит. Мерцающую зернистым блеском поверхность минерала любой геолог отличил бы среди породы с первого взгляда. Обломок рудного камня был невелик, с наперсток, но он весил сейчас тяжелее золота. По всей поверхности искристо светились натуральные крупицы свинцовой руды. Они мерцали, вспыхивали на свету, будто зайчики на стекле. Казыбек почувствовал, как гулко вздрогнуло и заходило в груди сердце, не вместившее всей радости.

Упали на снег сунутые под мышки рукавицы. Казыбек принялся ковырять ногтем неровную поверхность доставленного с вышки камня, попробовал его на зуб. Однако знакомая тяжесть свинца, один этот признак уже исключал ошибку. Натуральный галенит! Боже, да мы же самые счастливые люди на свете!

Привычно спросил:

— С какой глубины?

Сияющий Бакбай горделиво шатнул широкими плечами.

— Не ызнаю!

— Бакбай! Шутки потом! — взмолился Казыбек дрожащим голосом.

— Не ызнаю! — повторил буровой мастер, отдышавшись. — Штангу поднимали вчера. С отметки трыста шездысет… Гнали вовсю… А сегодня прошли метров двадцать и подняли, чтобы взглянуть. Только сняли керн, ызнашит, баста, идем по рудному телу. А вот где верхний слой — убей, не могу сказать… Не ругай, Казыбек-жан, за оплошку. …Они там по снегу катают друг друга на радостях. Меня погнали за суюнши.

От станков уже неслись в низину ликующие голоса. Бурильщики, выстроившись в ряд, кидали в морозное небо шапки. Казыбек догадывался: смена Бакбая, торопясь поскорее прогнать свои метры, шла какое-то время вглубь без контроля. Такое поведение людей у станка заслуживало сурового наказания. Но удача с лихвой покрывала эту их промашку. Тепло, исходящее от кусочка минерала, могло бы растопить самое холодное начальницкое сердце. О нарушении технологии Казыбек поговорит с ними после. Сейчас наступил момент для общей радости. Где начинается рудное тело? С трехсот шестидесяти метров или ниже? На эти вопросы будет в конце концов дан ответ. Главное — обнаружена структура, запрятанная у основания горы много тысяч лет тому назад, и только теперь она обнаружена. Отыскана такими умельцами, как Бакбай. О, теперь громоподобный Кудай расщедрится на сто и двести скважин, разверзнутся его мрачные уста и распахнутся кассы…

Казыбек долго не выпускал мастера из объятий. Они тискали друг друга, пока не оказались на рыхлой, с колючим снегом обочине.

Поднялись, стряхнули с себя снег, пошли к площадке. Казыбек, то и дело поглядывая на тяжелый кусочек руды, зажатый в руке, навязчиво думал о переменчивой судьбе своих собратьев по профессии, в жизни которых многое зависит от случая. Работа идет на риск, на «попа», как говорят бурильщики. Вот тебе еще одно подтверждение: три года крутили снаряд, считай, вхолостую, метались с одной сопки на другую, дырявили вкось и вкривь горы… Сколько скважин пробурили, сколько затрат! Нет числа гневным выговорам и насмешкам. Все терпели — и жару, и хулу, — а своего добились. И в такой роковой час наткнулись на удачу, когда велено уже поставить точку на дальнейших поисках, свернуть работу, отвезти на базу людей и технику!.. Как понимать этот дар судьбы «под занавес»? Добыток чуть не из самой последней скважины. Насмешка над неудачниками?! Или я, Казтуганов, черт побери, в рубашке родился? Пусть теперь скажут об этом люди!.. Хотел бы я сейчас посмотреть на Кудайбергенова — этого стреляного волка межгорья, матерого хищника по вынюхиванию добычи… Даже генеральный махнул рукой на Шокпар, обрек на забвение бесплодную его утробищу. «Этот маленький камешек перевесит твою восьмипудовую тушу, Илеке! Со всеми потрохами и регалиями!» — пригрозил в сердцах своему шефу Казыбек.

— Надо бы известить начальство, — напоминал некстати Сержанов, вышагивая по узкой тропе сзади.

— Успеем, — буркнул в ответ Казыбек. — День раньше, день позже.

— А я готов добежать до рации!

— Нет, батыр, давай проявим мужское терпение… Погоним скважину глубже.

— По руде идем! — кричал в ответ буровой мастер. — Ты понимаешь? Даже мой брат, считай, мальчишка безусый, сразу определил удачу. Если честно признаться, первым-то он заметил перемену в керне. Только взглянул и кричит как резаный: «Руда!» Я даже растерялся поначалу…

Казыбеку не терпелось поскорее прийти на буровую, чтобы разделить радость с остальными парнями. Ему надо было сейчас же увидеть керн, поднятый с рудоносного горизонта.

В тепляке, где был отстойник с промывочной жидкостью, было почти так же студено, как на дворе. Небольшое бетонное корытце подернулось коркой льда. Казыбек пробил пяткой сапога небольшую лунку. Он принялся нащупывать в обжигающей холодной воде мелкие камешки. Через минуту извлек со дна горсть песчинок, смешанных с глинистым раствором. Даже самые мизерные из них оказались обломками галенита. И они искрились, вспыхивали на ладони, будто повторяли собою Млечный Путь на вечернем небе. Живо представил себе: снаряд в толще земной, вращаясь, идет по рудному телу. Мелкие частицы минерала смываются после раствором. Поскольку они тяжелее породы, оседают в отстойнике…

Всякие сомнения оставили Казыбека.

У станка Бакбая его поджидали рабочие, прибежавшие от соседних агрегатов. Они шумно выражали свою радость. Каждый норовил в чем-нибудь помочь бригаде Сержанова или просто подержаться за рычаги. Так пролетело полдня. Снова прозвучала команда выбирать штанги. Работа нашлась всем. Взрыв ликования то и дело оглашал стылую окрестность. Хрупкая фигура Бакбая в который раз взлетала над сугробом. Та же участь постигла и главного геолога, как он ни отбивался от настырных парней.

Когда возбуждение улеглось, Казыбек повторил при всех, о чем разговаривал с мастером по дороге к вышке:

— Парни, пойдем дальше! Гоните две штанги одну за другой и — подъем. Поймите: нужен керн! Без керна начальство нас не примет с этой вестью. Ждали три года, подождем еще сутки.

Рано утром Казыбек составил служебную радиограмму:

«Вчера достигли намеченного горизонта. Последние сутки агрегат Сержанова идет по руде. Прошу разрешения бурить дальше. Казтуганов».

Придраться к тексту вроде было трудно. Радист отстучал послание главного геолога в экспедицию. Как ожидал, начальство не поверило его словам. Через час принесли ответ. Просили подтвердить сообщение. Одновременно вызывали Казыбека на разговор.

Казыбек решил не тратить время на излишние объяснения. В Актас пошла еще одна депеша, но более краткая, чем первая:

«Мощность рудного тела двадцать. Содержание свинца высокое. Жду распоряжений».

Руководство экспедиции надолго умолкло. Казыбек со своими подручными продолжал бурить.

К середине следующего дня над Шокпаром послышался характерный гул вертолета. Из винтокрылой машины, опустившейся вблизи стоянки разведчиков, выходили по одному закутанные в летные комбинезоны начальник экспедиции Сериков, какие-то люди из объединения. Наконец показался Ильяс Мурзаевич, а рядом с ним крутился приземистый, словно колобок, Шибынтаев. С ними прибыли секретарь горкома партии, два работника промышленного отдела. Все это шествие, с трудом преодолевшее сугробы и потому изрядно вывалянное в снегу, приблизилось к землянке, у порога которой стояли Казыбек и несколько свободных от вахты бурильщиков.

Гости вырывали из рук друг друга керны с рудой, шумно галдели, взвешивали на ладони крупные цилиндры, извлеченные из недр. Каждый из них счел нужным пожать руку Казтуганову, а Бакбая по-простецки обнимали, хлопали по плечу. Ильяс Мурзаевич взошел по мостику на буровую, где безостановочно продолжалась работа. Водитель вездехода теперь не жалел ни горючего, ни свою капризную технику. Он мотался между буровыми, выжимая из мотора остатки сил.

Ликовали не только люди. Свою надежность и послушание человеку показал буровой агрегат «ЗИФ». В руках Бакбая он действовал будто швейная машина. Он погудывал с неким удовольствием, вращая стотонную колонну труб.

Кудайбергенов подошел ближе, спросил, на каких глубинах сейчас бурение. Взглянув в лицо генерального директора, Сержанов вытянул над головой указательный палец, что означало просьбу потерпеть лишь один час…

Ильяс Мурзаевич затряс головой несогласно. Ему хотелось подержать в руках руду, хранившую глубинное земное тепло. Он что-то кричал, давал рукой знак остановиться.

Лицо Бакбая болезненно скривилось.

— Не могу, ызнашит! — Он показывал черной от копоти рукой на рокочущий агрегат. — Осталось два метра…

Кудайбергенов почувствовал в вахтенном непокорность, но продолжал улыбаться. Сказал, будто пожаловался, наклонившись к самому уху Шибынтаева:

— Видал, какие строптивые здесь собрались? Накажем или обойдемся?

— Извлечет руду — накажем! — прокричал в ответ Таир Унисьянович. Он понял намек генерального и изрек свои слова, почти не раздумывая. Все стали ждать, когда утихнет мотор. Вот колонка достигла заданной глубины, и Бакбай выключил двигатель. В уши ворвалась тишина. Стали различимыми разговоры даже на отдалении. К буровой снова потянулись рабочие от других установок. Наконец начали подъем снаряда. Плавно поскрипывал барабан, наматывая стальной трос.

Братья Сержановы выбирали одну за другой штанги степенно, не торопясь складывали их в штабель. Ильяс Мурзаевич вдруг шагнул к бурильщикам и принялся помогать им. Вслед за генеральным в работу включились остальные гости: сносили освободившиеся штанги к стояку, складывали их там.

Шибынтаев, поддерживая энтузиазм шефа, тут же ухватился за трубный ключ, чтобы разъединять звенья. Последнюю свечу с колонкой братья подняли, затаив дыхание. Свеча повисла в воздухе. Выбили из колонковой керн и разложили его по частям прямо на полу.

— Артисты! Фокусники! — восклицал генеральный, бегая вокруг братьев, разглядывая содержание керна. — Ну, что, Таир Унисьянович, накажем виновников?

Собравшиеся на площадке люди наперебой выкрикивали слова поздравления, склоняя на все лады имя Сержанова. А Шибынтаев, отложив ключ в сторону, вытер носовым платком руки, подошел к бачку с питьевой водой и ловким движением отъединил от цепочки алюминиевую кружку, сдавленную с боков. Затем без лишних слов щелкнул замками потертого портфеля, который носил повсюду, откинул крышку. В руках его оказалась бутылка коньяка.

Кружка вмещала как раз половину литра.

— А теперь, товарищи, прошу всех подойти ближе! — объявил генеральный, сделав жест в сторону обладателя наполненной кружки. — Сегодня все мы свидетели большого события в нашем крае. Очень даже может быть, что кое-кого из виновников торжества придется вписать золотыми буквами в историю… В этом керне, на глазах у нас извлеченном из глубин, не менее десяти процентов металла.

— Берите больше: тридцать! — подсказал Шибынтаев знающе.

— Дай бог! — согласился генеральный и продолжал: — Давайте вспомним, случалось ли подобное за минувшие десять лет? Встречали мы такое богатство?

Все молчали, зная о том, что генеральный не ради уточнения процента задал этот вопрос.

— Я уже слышал разговорчики: мол, произошло это случайно… На последней скважине… Шли вслепую! И тому подобное… Категорически отметаю такие утверждения! Никому из участников разведки не советую поддерживать вздорные слухи! Запомните: мы шли на Шокпар убежденно, с немалым багажом знаний и опыта. Руда на Шокпаре открыта нашим объединением закономерно. Поиски были упорными, мы верили в удачу. Не жалели ни сил, ни капиталов… Руда нам открылась благодаря терпению и активному мышлению людей. Есть у нас такие кадры, есть, к нашему счастью, знающие и любящие свое дело, умеющие рисковать, быть настойчивыми, если этого требуют обстоятельства.

Ильяс Мурзаевич сделал паузу.

— Поздравляю всех присутствующих с шокпарской находкой! Отличный успех, лучшего подарка в канун Нового года, по-моему, не придумаешь! А теперь, если вы согласны со мной, прошу, в связи с исключительным событием, хоть раз нарушить сухой закон, действующий в нашем объединении. Для того и открыта эта единственная на все содружество бутылка, чтобы всем лишь причаститься, приобщиться к нашей совместной победе. Кто первым должен подойти к «причастию», не стану объяснять…

Шибынтаев протянул кружку Сержанову.

Оглушенный льстивыми словами генерального, Бакбай заробел вначале, затем изучающе поглядел на окружающих его людей. Ему ли не знать: обычай такой у разведчиков есть — выпить за удачу. Но самому участвовать в подобных праздниках еще не приходилось. Не было и подобных случаев!

Мастер бурения растерялся. Выпить, разумеется, он мог. Если понадобилось бы, осушил и кружку. Робел он больше оттого, что вдруг оказался самым заметным человеком в кругу начальства, да еще такого высокого. А он кто?

— Смелее, Бакбай! — поторапливали его совсем чужие люди, фамилий которых он даже не знал.

— Тяни до дна, твой праздник! — крикнул Науканбек.

— А ты знаешь, что бутылка — из золотых запасов директора, она изымается из сейфа раз на веку? Не веришь — посмотри на этикетку. Небось годков двадцать ждала тебя, голубушка… стояла в темном углу сейфа, — разъяснял Шибынтаев.

— Хлебни сколько сможешь, — сочувствуя другу, подсказывал Казыбек.

— Кто смел, тот два съел! — послышалась шутка.

Измучившись сомнениями, Бакбай, так и не приложившись губами к кружке, вдруг протянул ее начальнику экспедиции Серикову.

— Э-э, нет, брат! — шеф отвел его руку. — Не тот заход. Сказано же: виновнику торжества.

— Пей! — приказал Кудайбергенов, глядя на Бакбая строго. И Бакбай решился. Отпил глоток, другой и тут же сунул угощение в чьи-то ближние к нему руки. Ближние руки были Таира Унисьяновича. Тот, не проявив жадности, пустил ее по кругу.

3

Открытие руды на Шокпаре произошло в лютые холода, что затрудняло завершение работ. По прогнозам синоптиков, январь и февраль обещали быть рекордными по количеству осадков. Для постоянного бурения требовалось еще немало человеческих усилий.

Кудайбергеновым обуяло рвение во что бы то ни стало завершить разведку. Полагалось быстро оконтурить рудоносную зону.

Об открытии на Шокпаре Ильяс тут же доложил в министерство. Все это было зачислено ему как успех, завершающий трехгодичные поиски. Министр вежливо поздравил Кудайбергенова, но советовал не спешить с реляциями и не расхолаживать коллектив разведчиков.

— Доводите ваше открытие до ума, как положено, — закончил беседу с генеральным министр.

Завидную энергию проявлял теперь во всяком начинании Курманбай Сериков. Его старание хорошо понимал Ильяс Мурзаевич. Начальнику актасской экспедиции только что отметили шестьдесят. Дела у него за последние годы шли ни шатко ни валко. В управлении поговаривали об отправке Курманбая Сериковича на отдых. Ведь за нерасторопность Серикова придется кому-то отвечать. Не лучше ли списать все недостатки на ушедшего на пенсию? Такие мысли вертелись в голове Ильяса Мурзаевича, хоть Курманбай Серикович был по-человечески ему дорог, ни разу не подвел за многолетье совместной работы.

Сериков чувствовал приближение грозы, потому был особо учтивым при встречах и безупречным в выполнении прямых распоряжений шефа. Открытие Шокпара было спасательным кругом для утопающего в житейских волнах. Только глупец мог упустить подвернувшуюся возможность для поправки расшатанной временем и невезением репутации. Шокпар — был единственным спасением не только ему. Если подтвердится их открытие после оконтуривания залежей, грядет истинная сенсация, прозвучит по всем росстаням гром победы! Чьей? В том числе и Серикова, без начальника экспедиции, организатора поиска, никак не обойтись на любом торжестве по этому случаю. Разведчиков ждут не только благодарности в приказе генерального, но премии и награды, а возможно, и более высокие почести. «Сам-то Кудайбергенов отхватит себе государственную премию, — рассуждал Сериков. — Нет уж, Курманбай, постарайся и не упусти момента! Твой наступил звездный час!»

Впрочем, стоит ли упрекать Серикова за такие честолюбивые мечты? Человеку хотелось достойно завершить свою скитальческую эпопею вполне логичным итогом. Разве он меньше других выкладывался на работе? Не везло, что тут поделаешь? И вдруг словно озарение…

Через неделю после памятного полета с генеральным в горы для обмывания удачи Сериков положил на стол Кудайбергенова проект детальной разведки Шокпара. В сшитке листов было указано все: количество станков, численность обслуживающего персонала с поименным списком бурильщиков, строительство жилья, укладка дороги с мостами. Даже смета на многомиллионную сумму, рассчитанная по рублям и копейкам.

Комплекс работ на ближайшие пять-шесть лет…

Единственной незаполненной графой в том проекте оставалась фамилия начальника новой партии. Но и на этот счет у Серикова готовы свои соображения.

Курманбай Серикович предложил назначить преемником дел на Шокпаре своего воспитанника, Бакбая Сержанова. Имя этого джигита в те дни было на устах всех рудокраевцев. Однако в своих рассуждениях о будущем начальнике разведки Курманбай встретил упрямого оппонента в лице Казтуганова. Главный геолог экспедиции лучше любого и каждого знал Бакбая. Казыбек не жалел добрых слов в адрес своего друга: блестящий знаток буровой техники, но слишком горяч характером, не всегда ладит с людьми, максималист в решениях. Ко всему прочему славный работяга этот не имел даже техникумовского образования. «На одном энтузиазме, — вел свою линию Казыбек, — сейчас далеко не уедешь. А Шокпар, несмотря на кажущуюся щедрость, имеет непростой нрав, хорошо прочувствованный геологами за три мучительных года поисков».

Сериков попытался на первом же обсуждении кандидатур смять доводы Казтуганова. Он пребывал в плену очарования этим скуластым, горячим в работах бурильщиком. Курманбай срывался в спорах, обозвал Казыбека эгоистом, недоброжелателем, чем сильно расстроил младшего коллегу.

— Илеке, рассудите нас с Казтугановым, — с отчаянием в голосе доказывал Сериков. — Ну, кто сейчас в начальниках партий? Это же, как правило, хозяйственники, отставные профдеятели, просто выдвиженцы… А я предлагаю вполне достойного человека, можно сказать — героя! У Сержанова легкая рука. За ним в огонь и воду пойдут люди. Ему и карты в руки, коль игра пошла на крупный успех. А специалистов — подбросим. Да я и сам готов перезимовать на Шокпаре… Под моей рукой Бакбай всегда ходил, словно объезженная лошадка, и рвения парню не занимать. Маловато организаторского опыта? А мы, старшие, так ли уж все знаем? Пошлем слишком опытного — дурить нас станет, собьется на халтуру, завалит отлично начатое дело.

Он был красноречив и изворотлив в словах, этот не желающий стареть седовласый Курманбай. Его рассуждения показались Кудайбергенову более зрелыми и практичными, чем осторожные прикидки не столь опытного в оценке людей Казтуганова. Генеральный не сразу, правда, но принял сторону Курманбая.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Кали Жаксыбеков во второй половине дня посетил Акбулакский рудник. Он успел к началу смены, вместе с горняками спустился под землю. На такой шаг директора комбината позвало сомнение в правильности действий руководителей добычного предприятия. Основная нагрузка в выемке сырья на-гора длительное время падала на четвертый участок… Возглавлял его, правда, известный в рудной промышленности Евграф Чистяков, отставной морячок-подводник, заслуживший два ордена после выхода в отставку, все время рвущийся со своими «братишками» на рекорд… Но почему по всякому поводу Чистяков да Чистяков? Чем занимаются остальные участки? Почему их не видно по рапортичкам за декаду, за месяц? Не видно и не слышно…

Жаксыбекова беспокоило это бумажное благополучие с планом. За ним виделась какая-то неустойка с делами. По крайней мере с воспитанием молодой смены. Опытному горняку в прошлом, Кали Наримановичу мнились в работе рудника скрытые подвохи, которые имеют привычку обнаруживать себя в самую неподходящую минуту, когда уже поправить дело невозможно. Кали радовался вовремя обнаруженной прорехе в делах не менее, чем действительному успеху. С упущениями в горном деле он справлялся на удивление находчиво. Но надо было их своевременно заметить!

Директор комбината поднялся на-гора удовлетворенным. С улыбкой пожал руку стволовому, как всегда поступал с водителем, благополучно преодолевшим опасную и долгую дорогу. Сняв спецовку, пошел вместе со своими спутниками по подземелью в душ. Вернулся к себе на комбинат бодрым и посвежевшим. Давно уже на город опустились сумерки. На аллее, ведущей в управление, вспыхнул веселый рядок огней.

Служебными бумагами директор занимался в конце дня, когда в кабинете нет привычной толкотни озабоченных людей и телефон щадяще молчит. А документации всегда невпроворот: министерские инструкции, служебные послания от смежников, рапорты своих отделов, прошения горняков и жалобы женщин на своих чересчур ретивых мужей… Справки и отчеты бухгалтерии, представления на премии и награды… Все это, шелестящее в руках, блажащее о помощи и участии, громоздилось на столе уже не в папке, а сложенное горой. Не один час потребуется, чтобы вобрать в себя поток информации, которую даровала ему в ответ на директорские блага жизнь.

Хорошо бы не потревожили! Но вот задребезжал желтый аппарат, стоявший слева на приставке к основному столу. Внутренняя связь. Диспетчерская… Срочная телефонограмма из области: завтра к шестнадцати часам в Ускен. Вызывает секретарь обкома. Причину вызова не сообщили. Принимавший допустил промах, не спросил вторично, по какому вопросу готовиться. Жаксыбеков развел руками: «Голова не компьютер, всего не упомнишь. А справка о чем-либо наверняка потребуется. Секретарь-то лишь входит в дело!»

Пришлось оставить в стороне папку с бумагами и появившимися на них резолюциями. Принялся разыскивать рапортички из цехов, с участков, долго всматривался в цифры, еще раз пробежал глазами сводный лист за месяц. За цифирью — люди, цехи, составы с рудой, недостроенные жилые дома.

Вдруг он вспомнил о главном геологе комбината, Алтынбаеве. Не застав его в кабинете, набрал номер домашнего телефона. Наконец при помощи жены главный был отыскан. Директор попросил его, чтобы пришел завтра на работу пораньше, — наверняка понадобятся геологические данные по запасам.

— А чего их готовить, Калеке?[28] — удивился Сардар Алтынбаев. — Они лежат в синей папке на второй полочке в вашем шкафу… С тех пор лежат, когда вы привезли их с партийной конференции. Всё там, как в зеркале.

Кали Нариманович, слушая эти объяснения, чуть не хватался за голову. Волосы у него пока сохранились густыми, как и в молодые годы, хотя и побелели с висков. Он принялся нервно ерошить слегка поредевший чуб. Буркнул сердито, будто Алтынбаев сидел перед ним и его полагалось настращать для пользы дела.

— Я прошу подсчитать запасы на нынешний день! — сдерживая себя, но все же довольно сурово потребовал директор. — Нас будут слушать завтра в обкоме! Вы понимаете ситуацию? Лучше было бы прийти сейчас же в контору, взять папку и за ночь просмотреть все, что в ней. Добавить, обновить где потребуется.

— Кали Нариманович! — не сдавался Алтынбаев. — За три месяца в геологии ничего не изменилось. Вы сами знаете: у нас устоявшаяся структура.

— Сам ты устоявшаяся структура, Алтынбаев! — кричал в трубку директор. — И диалектик неважный!.. Если не структура, так отношение к ней меняется каждый день, а мы себя баюкаем, успокаиваем. Мне уже надоели твои миротворческие речи. Жизнь не стоит на месте, пора знать.

Алтынбаев был не из тех людей, которые слишком озабочены состоянием здоровья старших по должности. Он считал себя солидным инженером и высоко ставил собственное мнение.

— Что поделать, Кали-ага. Такая упрямая вещь — наука. Она не подстраивается под наши желания.

Директор, кажется, высказал в адрес младшего по возрасту все, что полагалось в таком случае, но не убедил, не разуверил, не упросил даже прийти и помочь. А главное — освежить в памяти для себя же действительное состояние подземных выработок. Не придумал главный геолог ничего существенного, чтобы переубедить старшего, уберечь по крайней мере от лишних тревог. «Нет ничего хуже, чем безынициативный человек. Кем бы ни был — толку от такого чуть… И этот тоже из породы невозмутимых, — с гневом сетовал на своего первейшего зама Жаксыбеков, собирая в кожаную папку нужные для завтрашней встречи бумаги. — Вот теперь я, кажется, готов к поездке в Ускен. Готов ответить на любой вопрос. Новый секретарь — загадка для всех руководителей производств. Неясно, как поведет себя в работе с нами, чего хочет от ветеранов, от молодых? Говорят, пришел с завода. Металлург… Тем лучше. Значит, ближе к бедам нашим, к реальной жизни, не выдуманной для отчетов».

Внезапно Кали Нариманович почувствовал усталость во всем теле. Так и должно было случиться. С шести на ногах. Сколько километров шли, протискивались между изломанных стоек и глыб едва не на четвереньках! И на поверхности не сидел, перемещался, напрягал волю, спешил. Для тех, кому за шестьдесят, этой нагрузки — под завязку. Старость — разновидность усталости. Так говорят медики. В иные дни выпадает нагрузка — и молодой не осилит. Рад любому месту под конец дня — прилечь, просто посидеть, оглянуться на пройденное.

А раньше бывало: день и ночь мог вышагивать по каменистым, залитым водой штрекам, ползать в забое и не чувствовать в организме близкого предела… Сейчас что-то вдруг заступит в поясницу, в шею. Головы не повернуть в сторону. Сиди, будто истукан, жди облегчения или разворачивайся всем телом, как мостовой кран. Врачи говорят: скопление солей между позвонками… Массаж нужен, прогревание, радон… Напоминают о физзарядке ежедневной. Было когда-нибудь у руководителя крупным предприятием время вспомнить о себе? Или неделя выпадала свободная, чтобы побороться с немощами, сковывающими тело, будто спрут? Никакая молитва не помогает, и проклятие не отводит беду в крутую минуту!

Жаксыбеков вышел из-за стола, принялся ходить взад-вперед по кабинету. Выглянул в коридор. На лестничной площадке позвякивала ведром уборщица Капитолина Демьяновна. Больше ни души, ни звука.

Заперев двери, вышел на улицу. Бежевая «Волга» стояла у подъезда. Задние дверцы открыты, на сиденье безмятежно развалился шофер, Микола Грицай.

— Коля, включай!.. Гони на Ревнюху.

Ревнюха — самая высокая сопка в гряде небольших гор, окружающих Актас. Обращенная к городу сторона Ревнюхи относительно недавно была матовой от разбросанных по ней кварцитов. Издалека они казались нетающим снегом. Отсюда пошло название месторождения, затем и города. Актас по-местному: Белый камень.

Машина, взявшая со стоянки хороший разбег, стала гудеть надрывно, едва выехали на дорогу к Ревнюхе. Подъем был крут. Микола не давал спуску своей лайбе. Он знал здесь наизусть каждый метр пути. Ощупал шинами все повороты и спуски, «тещины языки». Уверенно нажимал на акселератор. Минут через десять они выскочили на верхнюю площадку и затормозили.

На противоположной стороне сопки была раскатана еще одна площадка, на две-три машины. Кого влекло на самый пик горы, отсюда полагалось добираться пешком. Туда вели тесаные каменные ступени. Любители острых ощущений и рандеву попадали через несколько минут в ажурную беседку под названием «Ласточкино гнездо». Сооружение это возведено по настоянию директора: круглый каркас, куполообразный потолок, а стены решетчатые, наподобие крыльев юрты. Внутри беседки круглый стол, облицованный мрамором, вокруг инкрустированные скамьи, сработанные из дерева по периметру заломанной стены. Издалека это уютное строение было похожим на жилье степняка-скотовода, сработанное из белой кошмы, взметенное смелой рукой на вершину.

Жители Актаса тут же окрестили это манящее взгляд сооружение «юртой Жаксыбекова».

Кали Нариманович был признанным вожаком для трудящихся целого района, аксакалом. Его видели в белой юрте в радости и в печали. Сюда он приходил в минуты сомнений в себе, в друзьях, откачнувшихся от него или просто сошедших с круга. Сегодня наступил такой момент, когда полагалось проверить себя. Если не одолеет вытесанных на крутом подъеме сто тридцать шесть ступенек, дальше идти по жизни некуда… Он измерял этими ступеньками себя нынешнего, прикидывал остаток сил на завтрашний день.

Жаксыбеков, одолевавший и в сорок лет переход по неосвещенному гезенку с нижнего горизонта шахты до верхнего, подтрунивал над молодыми специалистами, если они не успевали за ним или выбирались на дневную поверхность еле живыми от страха и усталости.

«Мы, люди старшего поколения, замечаем: смена пришла к нам не та, по иным меркам скроена. Покамест мы их держим на своих плечах, ворчим, негодуем, разочаровываемся. Гоним дурные мысли прочь!.. Но не сами ли породили страх перед будущим, не сами ли растили их, пестовали, оберегая чуть не до пенсионного возраста от всего, что нам самим в молодости служило закалкой? Что легко достается, то никогда не ценится. Разве в этой пословице дедов нет отгадки на наши тревоги о поведении взрослых детей, всего их поколения?..»

Так Жаксыбеков размышлял довольно часто, сетуя все больше на себя, в том ряду и за упущения младших на производстве, всеравношное отношение к делу, проявленное сегодня главным геологом.

«Часто ли мы доверяем какое-либо важное задание молодым, чтобы спросить затем по всем нормам строгости? А поручив, не кидаемся ли тотчас вслед: подсказать, уберечь от ошибки? Правда, мы быстрее вызревали в трудностях, не по годам скоро взрослели».

2

Кали Жаксыбеков вступал в должность директора комбината в тридцать. Попробуй кого-либо из сегодняшних тридцатилетних назначить на такую должность? Засмеют выдвиженца на подступах к утверждению! А сам Кали Нариманович к той поре прошел суровую школу, обретая опыт. За плечами аульского подпаска осталась Карсакпайская школа крестьянской молодежи, затем — ФЗУ, рабфак Казанского университета. И все это при совмещении с ежедневным трудом во имя куска хлеба. Нужда и молодая семья не погасили влечения к книге. Будучи отцом двух детей, живя на частной квартире, отвез документы в Московский институт цветных металлов и золота. Всем курсом запросились на фронт Отечественной. В конце сорок третьего вышел в запас по ранению. Вернулся в родные степи, нанялся в сторожа — больше никуда не принимали инвалида… И тут узнал, что их институт эвакуирован в Алма-Ату, объединился с Казанским горно-металлургическим. Как не поехать?

После окончания вуза принял должность горного инженера в Коунраде. В середине пятидесятых перевели сюда, в Актас. У него даже не спросили, хочет ли он взять под свою руку старый, дышащий на ладан комбинат. Сказали: «Так надо!» И, лишь когда ознакомился с предписанием, добавили: «Поможем!» Много ли помогли? Было кому подставлять локоть, кроме него? Жаксыбеков потянул возок, со скрипом поначалу, но тянул. У других шло хуже. Помощь требовалась прежде всего там, где получалось чересчур «тонко» с рудой.

Когда Жаксыбеков впервые появился в Актасе, здесь не набралось бы десятка тысяч жителей. Часть из них потомственные рудокопы, остальные промышляли кто где: рыбачили в окрестных реках и озерах, ходили в тайгу за пушниной. Были даже бортники — совсем древнее ремесло. По отрогам гор бродили старатели — вымывали золото. Кормились кто чем. Проводив мужчин на фронт, случалось, и совсем бедовали.

Прозябали, подобно людям, два рудника, стоявшие на отшибе, возле леса. Соединенные ходками под землей, они имели один подъемник на два хозяйства.

Полутаежное, полупромышленное селение это уже тогда называлось рабочим поселком. Но кого здесь больше — промыслового люда или жителей, ведущих сельский образ жизни, определить было трудно. В пойме реки Кумисты[29], в низинах вдоль нее, стояли домишки рыбаков и животноводов. На холмах повыше, вокруг сопок, обитали пчеловоды и люди, связанные с лесом. Почти в каждом из этих строений, порой слепленных кое-как, квартировало по одному или несколько пришлых, нездешних. Такие сразу шли искать судьбы на бергалы[30]. Особенно густо селились приезжие по берегам реки.

Приземистые длинные каменные бараки стояли вразнобой на правом берегу Кумисты. Они были сложены во времена хозяйничания здесь англичан. Эту мрачную окраину Актаса старожилы называли — Шанхаем. Возможно, за неказистый вид строений, за людскую скученность, за всякие иные неподобства, творимые кочевым, гораздым на пустые затеи людом. В годы первых пятилеток в Актасе на левом берегу было возведено с десяток двухэтажных домов, которые тогда еще поименовали новым словом — Соцгородок. Клали их из кирпича, на совесть, но десятилетия суетной жизни, когда строители забывали сами о себе, наложили свой отпечаток и на этих селитьбах. Во всем рабочем поселке, когда он предстал перед глазами Жаксыбекова, более-менее приличным оставалось лишь одно здание рудоуправления. Оно казалось высоким и горделивым, потому что стояло на возвышении.

Кали едва сровнялось к той поре тридцать. Получив назначение в Актас, инженер жаждал как можно скорее утвердить свое имя среди бывалых горняков… Он был одержим в начинаниях, не любил и не умел оглядываться по сторонам. Всякое встречное течение лишь раззадоривало его, бросало в новую схватку.

Разве дело только в Жаксыбекове? То было время больших перемен во всем крае. Несметные богатства таежного взгорья попали наконец на глаза поборникам индустриализации. С лихорадочной поспешностью принимались решения по скорому освоению открытых руд. К безвестному тогда Актасу тянули рельсовую ветку от Ускена. Союзное министерство цветной металлургии обновляло рудники. В штреки и забои опускали невиданные дотоле механизмы. Открыли курсы, где молодые казахи учились новым профессиям… Поблизости от подъемного ствола возвели обогатительную фабрику. В довершение заложили на Кумисте электростанцию.

А люди все прибывали по новой железной дороге, не ведая о том, что год-два тому назад здесь не слышали паровозного гудка. Взору приезжего человека открывался строительный муравейник. «Что здесь будет?» — спрашивали новоселы, страшась обилия подвод, машин, грохота моторов. «Говорят, город!» — поспешно отвечали новичкам слишком занятые мастеровые.

Мысль о городе с прямыми улицами, уходящими в тайгу или к речному побережью, с домами культуры, баней, музыкальной школой, яслями для малышей зародилась в голове мечтательного горного инженера, вдруг понявшего, что Актас — его судьба, престол для его неуемной души, будущая слава республики, жемчужина горнорудной промышленности…

Однажды, когда Кали Нариманович по служебным делам выехал в очередную командировку в Москву, он не поленился продлить путь до берегов Невы. Возвратился в свое лесное межгорье с группой молодых архитекторов. То были такие же одержимые, как он сам, градостроители. Парни совсем недавно окончили вузы и жаждали увидеть в камне и лесах свои дипломные проекты. Они готовы были целовать землю, на которой им разрешало местное начальство возвести по студенческим эскизам жилые дома, кафе, молодежные общежития, на перекрестке улиц — Дворец бракосочетания… Кали, считай, ровесник каждому из ленинградцев, подзадоривал их обещанием назвать дома культуры и проспекты именами их создателей: проспект имени Владимира Парыгина, Дом культуры горняков — Саши Якушенко, быткомбинат — Николая Поснова, набережная Краснобрыжего. Был такой среди энтузиастов, кучерявый веселый паренек с литейного. Он разработал оригинальный проект набережной Кумисты внутри города.

Приезжие ваятели, зачисленные в штат как бурильщики подземных глубин, трудились в Актасе без малого год. Парыгин и Поснов оставались еще на несколько месяцев. Сколько было за это время изведено пачек «Беломора», распито безалкогольных и не совсем таковых напитков. Целые фонтаны восторженных слов исторгнуты во славу будущего города!

Город рос, и все это видели. Ближние и дальние… Мало того: он обретал свой лик, стиль, непохожесть на другие населенные пункты, возникшие за последние десятилетия в республике.

Жаксыбекова на разные лады склоняли на областных совещаниях за увлечение не своим делом, посылали на его голову кары, нередко обрушивали их за всякие упущения в прямых заботах о добыче руд. Но наказать серьезно, тем более устранить с должности, не решались. Кали Нариманович при любых увлечениях умудрялся выполнить план по отгрузке сырья. Руда из Актаса шла богатая, обеспечивая успех дела у плавильщиков.

Не оставались в долгу перед хлебосольным Жаксыбековым архитекторы. Наконец они замкнули узорным кружевом проектов кольцо города, учли все до мелочей, от киосков до перекрестков и бассейна внутри микрорайонов. На ватмане это был не город, а сказка. Здесь и в помине не было одноэтажных и двухэтажных коробочек, неоштукатуренных, без подъездов, которые, словно переселенцы из бедного края, притыкались на пустырях рабочих поселков в других местах. Такие поселки быстро вырастали рядом с заводом или на окраине, их называли везде одинаково «Черемушками». Постояв десяток лет, наспех слепленные домишки те расползались по швам. На месте растрескавшихся стен и осевших углов скоренько лепили точно такие же, однако уже изготовленные на конвейере: стандартные комнаты, кухни, санузлы… Украшением квартала инкубаторских домов был, как правило, разлапистый и тоже типовой Дворец культуры с огромной пустой площадью перед входом.

В проекте Актаса все было ново и неповторимо. Каждое здание, любой отдельно взятый дом выглядел наособицу, будто человек с необщим выражением облика. Административные здания были собраны в одном месте. Они полукольцом обрамляли центральную площадь. В жилых кварталах свой колорит, облицовка торцов дома, свой контур фасадов и рисунок скверов. Дома здесь не лезли один на другой, не заслоняли солнечного света. Они располагались как бы врассыпную, лишь тяготея к центру квартала, со своим сквером, игровой площадкой, школой и детсадом. Их располагали как бы по спирали, на разных уровнях с учетом рельефа окрестных гор. Девятиэтажки — на нижнем ярусе, пятиэтажные строения на площадках повыше. А если глядеть с высокого места, все строения виделись в одной плоскости: по-городскому горделивые и высокие и одновременно открытые взору издалека. Непривычными для глаза местного жителя были в том проекте улицы. Стаей опустившихся лебедей, вытянувшихся в цепочку, дома поднимались на взгорья, опоясывая их белыми стенами строений. По вечерам веселый хоровод обозначался цепочками огней… Целый квартал домов главный зодчий разместил у набережной, вдоль реки. Венчал жилой комплекс — стадион с подбором различных спортивных сооружений, и тоже не без выдумки.

С тех пор минуло четверть века. Пожалуй, чуть больше. Давно снесены бараки и времянки с курами и поросятами в отгородках. Пропал между высокими домами, будто испарился в жаркую погоду, Шанхай, уступив место кудрявому скверу с фонтаном. Сегодня Актас — жемчужина рудного юга! О нем говорят: невелик городок, да удал, со своим характером!.. И новоселов притягивает будто магнитом… Если уж появился в нем новый житель, не расстанется по своей воле. А уедет по какому случаю, вскоре вернется, не перенеся разлуки.

Вспомнит кто из старожилов о проекте, взглянет на чертежи покойного Донцова — в городе есть улица его имени, — подивится лишь одному: нынешний Актас богаче и красивей первоначальных начертаний!

Город ушел дальше в межгорье. Все гуще становится тень от деревьев в парках и скверах, ревниво оберегая спасительную прохладу для людей и своих же корней…

Вот Актас распростер перед взором своего основателя новые дома и целые кварталы. Ночной город покорно лежал у ног своего хозяина. Он торжественно поднимал к небу свои звезды, мерцал цепочками разноцветных огней, словно не верил в тревожные сны своих создателей: «Неужто суждено опять превратиться в пустыню из камней, зарасти дикими травами?..»

Жаксыбеков не мог и, наверное, никогда не сможет с праздным любопытством созерцать город, глядеть на него, словно турист на музейную редкость или на другой необязательный для его жизни экспонат. Для старого рудокопа это отнюдь не простое зрелище. Усталый от дневных забот Кали волновался, будто заново открывал для себя некое чудо. Да, он может утешаться городом, как гордятся подвигами своих ровесников фронтовики: вместе ходили в атаку, вместе добывали трудные победы… Любая перемена среди поднявшихся кварталов и на площадях была связана с каким-то событием в его, Жаксыбекова, биографии. Затянется ли спор на заседании горсовета, поступит неприятный запрос из министерства или жалоба тайного недоброжелателя на неугомонного директора — Кали долго перебирает в памяти свои поступки, ищет изъян в действиях.

Были остановки в этом шествии к нынешнему триумфу уюта и красоты, были. Приходилось замораживать хорошо начатое здание. Перекидывали с одного объекта на другой то людей, то средства… Посылали, иногда тайком, в нарушение порядка, всегда дефицитный транспорт за какой-то недостающей балкой или калорифером… Получали выговора и предупреждения… Принимал Кали и такие «поздравления» — сквозь зубы от своего начальства, — что пострашнее выговора… Но никогда в своих думах не оставлял города на произвол судьбы. Город был его детищем — самым трудным и оттого самым любимым. Зато в нынешние времена Жаксыбеков может сказать, не скрывая радости, а иногда предательской слезы: в каждом камне, положенном в этом доме, есть частица его нервов и крови. Конечно, не обошлось без участия всех — от взрослых до школьников. Всяк может сказать, что и он строил… Всем им, поодиночке и вместе взятым, Актас стал родным гнездовьем, очагом, местом прибежища и мечтаний о грядущем.

Ярко поблескивает большой красной звездой на квадратной башне Вторая обогатительная фабрика… Ее возводили будто храм — так поверили в необходимость этого сооружения для нужд металлургов. Ставили на век, не меньше… Кали помнит день, когда в корпуса дали ток и они ожили, вздрогнули в утробе цехов механизмы… Второе десятилетие детище это не знает устали, воюет с ненужными камнями, отделяя их от драгоценной руды. А сколько кровушки попила из него эта «дура», как называли непривычное сооружение монтажники? Перед тем как заложить первый камень, Жаксыбекову пришлось ломать копья с министерскими чиновниками, защищать проект в Госплане, писать объяснения, рапорты, просить прибавки средств, случалось, угрожать отставкой…

«Обогатилка» будто прислушивалась к спорам о ней, сама набиралась от людей мудрости. Она скорее, чем ожидали, оправдала затраты и теперь гонит заводам отменное сырье, заставляет привыкать к своему нескладному имени.

Чуть ближе фабрики, между двух сопок, обозначен во тьме контур высокой башни. Это копер шахты номер один, поднятый на месте самой древней среди здешних копален. Мощь рудника не угадать по рудничным зданиям. Чтобы узнать щедрость здешних пластов, нужно спуститься в подземелье, пройти десять километров по штрекам, постоять на погрузочном дворе, полюбоваться мерцающими отблесками конвейеров. Лишь опытный глаз добытчика способен определить, сколько вагонов руды в сутки выходит через горловину подъемника на-гора!..

Левее рудничного двора, на самой кромке сопки, мерцают огоньки Акбулакского рудника. Этот богатырь совсем юн — десяти лет от роду. Молод, но мускулист, здоров и шумлив своими вентиляторами. Его давно назвали кормильцем всего комбината!

Оба старых рудника, да и молодой гигант — Акбулакский, что братья, не равные веком, соперничая друг с другом, оберегают славу горняцкого поселения. Их подпирает своими мускулами весь город. Но вот появились первые признаки оскудения, и рудники устало притихли. Гибель копален означала бы конец и Актасу. Жемчужина края должна сначала лишиться былого блеска, затем успокоиться навсегда, превратиться в мертвый, покинутый людьми бивуак из камня… С азартом выгребая сырьевые рудники, идущие из глубин, люди доскреблись в исполинских погребах до самого донышка. Если верить оракулам последних экспертиз, ресурсов достанет лишь на пять-шесть лет. А потом?

Карьеры близ Кумисты продержатся чуть больше. Первомайское месторождение исчерпается почти одновременно. Староактасский тоже на пределе… Значит, комбинат со всей мощью двух «обогатилок» сядет на иждивение единственного Акбулакского рудника. Горнякам его по части извлечения сырья удали не занимать, но, как говорят, один в поле — не воин. От такого исхода многолетней битвы за металл знобко становится на душе Жаксыбекова. Неистовый директор в тревожных размышлениях всегда выходил на Акбулак, но тут же отступал пугливо, ища поддержки. Мысли путались, охватывало нетерпение, желание действовать.

Как ни странно, Кали долго внушал себе веру в удачу геологов, в случай. Он не мог представить свой город пустынным, покинутым людьми. «Зачем в таком случае клянчили средства, напрягали мысль архитекторов, рвали жилы людям и машинам?.. Кто взбудоражил этой идеей всю республику?.. Не ты ли, Жаксыбеков? Если ты — ищи ответа на неизбежный вопрос: на чем перебиваться городу, загнанному в глухое межгорье?»

Да, были и ободряющие прогнозы. Жаксыбеков своими глазами видел заключения специалистов. Там говорилось: местной руды хватит на сто и двести лет. Другие высказывались осторожнее — до конца нашего столетия…

Геологи плохо считали, а горняки брали больше, чем полагалось. Такое впопыхах бывает. Часть нетронутой руды шла на целики[31], оставалась в завалах. Ее уже не извлечь оттуда.

Актасский комбинат не сразу стал опорой городу. Силу флагмана индустрии на востоке республики он набирал постепенно. О нем все чаще вспоминали в докладах и годовых отчетах министерства. За каких-нибудь пятнадцать лет дважды отмечали орденами. Слава досталась нелегко. Выпадали целые кварталы, когда план едва тянули. Выходит, не так уж перекрыли против нормы? Дело, видно, в другом. Эксперты ЦКЗ[32] неверно определили объем запасов. Не подтвердились прогнозы на этот счет. Редко, но и такое случается. На ком бы ни лежала вина за недогляд, горняк не может жить лишь сегодняшним днем. Добычной месяц, квартал, даже год дли него не гарантия благополучия. Проходчики должны пробить ходки к будущему забою за три-четыре месяца до начала выемки сырья. Всему комбинату с громоздкой системой подземных работ необходимо видеть себя в будущем на два, три, а то и пять лет вперед. Неясность и всякая смута на этот счет осядет в душе рабочего человека туманом.

Жаксыбеков рассуждал дальше: заговорят о завтрашнем дне комбината или воздержатся от таких разговоров в обкоме, он, директор, напомнит о своих тревогах сам. Он обязан это сделать. За ним город со стотысячным населением, где каждый житель, от школьника до глубокого старца, ждет решения своей судьбы. Им нет дела до того, кто там просчитался в определении запасов сырья. Одни ошиблись, другие обязаны поправить. Таков закон нашей жизни. Город — не человек. Его не свезешь на кладбище, когда умрет. И вообще смерть города это что-то совсем новое, чуждое здравому смыслу и логике. Личный опыт Жаксыбекова, наконец, интуиция знатока недр подсказывали ему нечто спасительное. Директор верил в землю, по которой ходил. Она еще никогда не подводила его. И сам, не ожидая указаний сверху, по своему неотступному решению уже начал кое-какие шаги в этом направлении.

Ревнюха возвратила Кали Наримановичу уверенность в движениях, четкость мысли. Давно замечал: воздух на вершине совсем другой. Городские шумы сюда не доходили. Прохладный ветерок нес к беседке исцеляющие запахи леса. Отдышался, живительные токи взбодрили мышцы.

Сейчас Жаксыбеков стоял на узорном крылечке «юрты», чувствуя приятную легкость в теле, пришедшую на смену усталости и сомнениям. Он созерцал звездное небо, улавливая слабое мерцание, вглядывался в мириады небесных светильников, дробно рассыпанных на всем протяжении Млечного Пути, искал свою звезду, которая, согласно древним сказаниям, являлась талисманом для живой души на земле…

Взгляд Кали Наримановича сошел по Млечному Пути к горизонту, пал на россыпь огней ночного Актаса. Зажженные руками людей, они напоминали снизившееся в межгорье небо. Каменный город, лежащий у ног Жаксыбекова, вобрал в себя за три десятилетия жар его сердца. Теперь, словно сытый зверь, город урчал сотнями моторов на склонах и в ущельях, отбрасывая прочь вековой сумрак, чья власть была здесь безраздельной. Неугомонный город жил своими устремлениями. Одновременно он возвращал часть отнятых сил человеку, руки которого долго и преданно пестовали его.

Надолго ли возвращал?

— Мой славный Актас! — произнес тот человек исповедально. — Город моей молодости! Белый город в ночи, похожий на корабль! Всю жизнь я шарил по темным складкам земли, опустошал ее утробу. Она осталась глухой и немой в ответ на мои мольбы… Только ты, белый город, радуешь и врачуешь меня! Будь всегда со мной, мой город!

3

Жаксыбеков вернулся домой за полночь. Долго не мог смежить веки. Сон был рваный, исполненный непонятной тревоги. Кали в дремотном состоянии продолжал свой спор с землей. Он требовал от глубин ясного ответа. С грустным чувством безысходности оторвался от постели. В окне весело поигрывали солнечные лучи.

— Хоть погодка хорошая! — успокаивал себя. Его тревожил предстоящий разговор в обкоме. Что ни говори, побаивался человек отправки на пенсию. Не за себя боялся — рудники оставляет пустыми… Вроде того: на его век хватило, и ладно.

Жена, Сагила, была на ногах. С кухни веяло запахом жареного мяса. По вялым, как бы замедленным, движениям супруги Кали догадался, что чувствует себя она не лучше, чем вчера. Давно жаловалась на головную боль и переутомление. Лучшим качеством Сагилы было терпение. Она не изводила мужа нудными расспросами, если не могла помочь. Лишь чаще, чем обычно, вздыхала и о чем-то разговаривала сама с собою. А еще Сагила умела искусно заваривать чай. И если особенно угождала этим мужу, тот вместо похвалы ее умению что-либо рассказывал о своих неурядицах, тревожащих душу, или о забавном человеке, которых вокруг него было много. В лучшем расположении духа Кали с нею на пару мог опорожнить трехлитровый самовар.

Теперь, после четырех десятков лет супружества, Сагила могла бы сказать безошибочно: самые счастливые часы их совместной жизни прошли за самоваром. Лишь этот сверкающий старинной медью их собеседник развязывал мужу язык, делал его откровенным. Самовар превращал Кали в человека очень домашнего и даже в чем-то наивного. Лишь по вечерам, да и то если возвращался слишком поздно, Кали избегал обильного чаепития. Обходился пиалой шубата[33] и выпивал бутылку кефира, цедя его прямо через широкое горло.

Многие женщины Актаса откровенно завидовали семейному счастью Сагилы. Женщина не спорила со знакомыми и подругами. Да и о чем спорить? Счастье ведь каждый человек понимает по-своему. Увидит иная свежий цветастый халат на директорше, оттеняющий румянец на ее щеках, и в голос хвалит ее вкус, а обладательницу халата называет счастливой. А цена этому счастью — две десятки, не больше. Пойди за угол к универмагу и обрети точно такое же, потратясь совсем немного. Для соседей не было секретом: супруги Жаксыбековы жили в согласии и достатке. Все прихоти хозяйки дома здесь исполнялись без промедления. Женщину никогда не волновали такие проблемы быта: что сегодня приготовить на обед, в чем пойти в театр или во что обуться в ростепель? Все у нее имелось на любую погоду. В пяти комнатах кирпичного особняка, выстроенного в тихом месте, в тени деревьев, они жили вдвоем. Каждая комната обставлена дорогой мебелью, на стенах ручной работы ковры, полы прикрыты шерстяными паласами. Так что, если измерить счастье более солидным достатком, чем цветастый халат, дом Жаксыбековых был образцом рая…

Впрочем, у каждой женщины свое понятие о рае. Скорым на язык подругам Сагилы нелишне было бы хоть изредка спросить о том у самой хозяйки роскошно обставленного дома.

Дети Жаксыбековых давно выросли. Разумеется, едва получив аттестаты зрелости, заявили о своем нежелании долго оставаться под родительским кровом. Учились старательно. Это было в характере родителей — всегда стремиться к чему-то большему, чем имеешь сегодня. Оба сына окончили горный институт, получили диплом инженера. Теперь они семейные, живут в Алма-Ате. Младшая дочь Ляззет, в Москве, в аспирантуре.

Сагила в прежние годы брала внуков на воспитание. Она хотела растить их, как сынов, ласкать, заполнить свой день заботой о малышах и тем самым скрасить себе остаток жизни. Снохи, Айгуль и Фатима, поначалу, когда младенцы были беспомощными и требовали неусыпного внимания, даже поощряли свекровь в ее нежной любви к внукам, охотно отдавали малышей, привозили к «предкам» издалека. Но едва крошки начинали ходить и о чем-то лепетать, называя бабушку мамой, красотки грубо разрушали их счастливое сообщество, заставляя тем самым Сагилу терзаться тоской по детским голосам и ручонкам, скучать и чувствовать себя никому не нужным существом на свете.

Пробовала напомнить о правах на внуков, но куда там! Только смеются: спасибо, мол, за помощь! Дети при ее пригляде росли крепкими, как сбитень, ни разу не заболели, не расквасили носа…

— На школьные каникулы снова окажем честь, — бросали на прощанье сыновья и невестки.

Но это лишь слова. Приходили и уходили каникулы. В редкую стежку теперь заглянут детки в Актас, проездом. А потом пошла мода: на лето к морю, а то и за границу. Только и поглядишь сквозь слезу вслед… Не спешила Сагила Байболовна ругаться со снохами, и вообще она не умела ни с кем по-крупному объясняться. Характером она удалась подельчивая, с болью в сердце подчас покорялась всякому, кто похрабрее да напористее. Так они в конце концов остались вдвоем в обширной квартире на тихой окраине.

Сагила давно могла бы уйти на пенсию, но она страшилась одиночества в их жилье. Работала учительницей математики в пятых-шестых классах казахской школы. Раньше была директором в этой школе, но, почувствовав в себе возраст, отказалась от лишней нагрузки, попросилась в рядовые педагоги, на половину обычной ставки. Готовилась к занятиям она тщательно, будто к лекциям в Академии наук, и этим заполняла избыток свободного времени. Если бы ее вдруг спросили, счастлива ли она, в чем ее счастье, — Сагила Байболовна ответила бы не раздумывая: «Мое счастье в тех трех-четырех часах общения с детьми, когда я прихожу на уроки». В таком ответе она ничуть не покривила бы душой. Математику от самых истоков она знала преотлично, уроки ее были похожи на веселую игру в отгадывание чисел и распутывание формул — так искусно Жаксыбекова вела ребят по лабиринтам взаимозависимых цифр, сама увлекаясь не меньше своих воспитанников. Обширный дом с его вечными заботами она потихоньку запускала. Едва возьмется за уборку, ей вдруг становилось тоскливо и вся эта возня с коврами и хрусталем кажется пустой, никому не нужной. Муж, занятый своими служебными делами, не замечал, протерта ли ваза для цветов. Гостей они почти не приглашали: не те годы… Сервизами и фужерами, собранными во время поездок супругов по свету, дети, казалось, совсем не интересуются. Получат все это по наследству — перетрут и перемоют. Впрочем, особого рвения в домашнем хозяйстве она что-то не замечала и в дни, когда дети, став взрослыми, наезжали шумной компанией к Октябрьским праздникам или под Новый год. Эти их приезды больше напоминали набег стаи мартышек на кукурузное поле. Напичкают карманы и сумки всякими дарами и скорее в путь… Ладно, что не забыли дорогу к родительскому дому, и за то спасибо. Но сразу после их исчезновения в доме наступала гнетущая тишина, от которой раскалывалась голова, — хоть беги следом.

Кали до глубокого вечера на комбинате, у него на уме только проценты выполнения да тонны добычи… А придет, едва выпив кумыс, садится за телефон обзванивать тех, с кем не договорил в кабинете или в цехе. Что правда — иной раз позвонит и ей со службы. Мол, задерживаюсь, скоро не жди, обедай одна… Напрасно спешила, волновалась, держала пищу в духовке, сберегая в жаровне вкусные запахи. Но и такие звонки в редкость. Чаще забывает напомнить о себе.

Но вот наступает вечер. Благо бы возвратился, как все люди, отработав положенное. Прибьется к дому без малого в полночь, как выжатый лимон, равнодушный ко всему на свете. А жены вроде и совсем нет в доме. Ни словечка для нее не осталось, все выговорил на работе. Спешит в постель, ворочается, вздыхает, хватается за часы, всегда лежащие на тумбочке рядом с кроватью… Вот и объясни людям, в чем твое семейное счастье!

Бегут дни, похожие один на другой, как вода, падающая из крана капля за каплей.

Подавая пиалу чая перед уходом мужа на работу, Сагила задержала свое внимание на его осунувшемся лице. Будто впервые увидела глубокие складки на лбу, красные от бессонницы глаза. Жалея, покачала головой.

— Отчего вздыхаешь, байбише?[34] Что-нибудь в школе не ладится? Класс плохой попался?

— Ляззет долго не пишет. Прежде в две недели раз вспоминала о нас, звонила, подавала о себе весть.

— Вызови на переговоры.

— Заказала на вечер, — смерила супруга долгим взглядом. — Ты бы сам с ней, Кали… Да построже, родительским словом пристращал… Матери они не очень-то слушаются.

— Ха! — произнес Жаксыбеков, отхлебывая чай. — Нашла кем пугать! Ты учительница, у тебя всякие там приемы воздействия… А я что ей скажу? От меня им всем требуется лишь карман. Для Ляззет ты человек особый, вы — женщины. Одно слово: мать!

— Мать! — повторила Сагила со вздохом. — Ляззет давно считает себя взрослой. Больше того, старенький мой, я страшусь той минуты, когда она заявит как бы между прочим: «Я сама теперь мать!..» С характером они у нас сызмальства, упрямые. Видно, в тебя. А дочь и росла-то оторвой, на мальчишку больше походила. Боюсь я за нее, Кали! Ох, как боюсь?!

Кали Нариманович закашлял, проявляя недовольство таким разговором. В отличие от супруги, ему из троих детей больше нравилась дочь: ласковая, внимательная к родителям. А что бойкая нравом — хорошо даже! Теперь тихоней не проживешь. Свои же сверстники затюкают, отодвинут в сторонку.

— Утренняя гимнастика для промывания мозгов? — спросил Кали, подтягивая поближе к себе телефонный аппарат. — Давай отложим разговор о детях на вечер. Если опасаешься за Ляззет, навести ее. Поживи недельку-другую. Мало покажется, оставайся на месяц. Я перебьюсь без тебя.

— Нашел что посоветовать! — недовольно ответила жена. — Нешто я пенсионерка у тебя? В школу надо собираться!

Кали усмехнулся, не стал спорить. Впереди сложнейший день с выездом в областной центр.

Сагила восприняла его усмешку как намек на возраст. Давно уговаривает супругу оглянуться на себя. И у самой все чаще прорываются слова о выходе на пенсию. Ворчит, хватаясь за поясницу:

— Рано или поздно придется распрощаться с уроками! О своих детях забываю… Лучше бы к ним ездила, недельку у одного, затем у другого. Понянчила бы внуков. Небось нашлось бы и там занятие.

Муж уже накручивал диск телефона.

На том конце долго не поднимали трубку. Кали в таких случаях терпелив и настойчив. Набирает нужный номер несколько раз подряд. И почти всегда бывает вознагражден за свою выдержку.

— Сардар? — спрашивает Жаксыбеков, хотя и без того ясно, кто в квартире племянника Сагилы может быть в такое время. — До сих пор в постели? Чувствую по голосу… Ну так вот, дружок… Сию минуту в контору… Одна нога здесь, другая там. Поедем в Ускен. Ты мне нужен. Поговорим в дороге… Угадал, неотложное.

Опустил трубку. Пиалу с недопитым чаем отодвинул на середину стола.

— Кого ты распекаешь в такую рань? И не стыдно? Еще семи нет. Загонял ты Сардара совсем. Сам неугомонный…

— Пусть привыкает! Я из него еще такого человека сделаю! Может, дела у меня через десяток лет примет.

— Проживи еще эти десять лет!

— Проживем, старушка! Сможем!

Кали подмигнул жене, вставая со стула. Хотел подскочить проворно, как в былые годы, но в боку вдруг кольнуло, он так и сел, не смея отлепиться.

Сагила спросила:

— Вечером опять задержишься?.. Что сказать дочери-то? Подскажи!

В глазах неясный страх, будто ее пытали на медленном огне.

Вернулся от порога, опустил сильные свои руки на ее плечи. Не обнял, как в молодые годы, не поцеловал — ушло время. Сказал, будто спросил:

— Напрасно ты убиваешься. Ляззетка наша, считай, не твоя уже. Окончила институт, живет в большом городе. Если мы с тобою ее правильно воспитывали, достанет ума и рассудка, чтобы найти место среди людей. А неправильно — кому пожалуешься? Наш грех…

Махнул рукой. На лице не горечь, скорее лукавая улыбка. Поди пойми этих мужчин!

День был солнечный, ясный, как вчера. Благодатное лето не скупилось на краски для всех, кто хотел этими благами пользоваться без отдачи.

Жаксыбеков шел наискосок через бор, отделявший их жилье от ближних кварталов города. Утренний воздух был свежим, бодрящим. Прогретые кроны деревьев источали густой смолистый запах. Он проникал в ноздри, забивал дыхание. От избытка целебных струй и озона слегка кружилась голова, сердце замирало от восторга. Заступив в этот лесок, Кали забывал об усталости, ощущал прилив сил. Он сам выбирал место для строительства дома. До того он захаживал сюда по случаю и обратил внимание на особое состояние, которое вдруг посещает человека, если он окажется здесь, забредет отдохнуть, развеять докучливые думы. Поселившись поблизости борка, директор поутру спешил сюда размяться. Он размахивал руками, делал продолжительные вдохи и выдохи, пускался в пробежку по едва заметным в густой траве тропинкам.

Кали всегда жалел, если беспощадный конвейер бытия не позволял ему задержаться под сенью сосновых крон на несколько минут. Сегодня весь день с подъема у него был рассечен на определенные отрезки, успеть бы вписаться в тот жесткий график, заполнить каждый час полезными делами, чтобы не сетовать о пустых потерях вечером. Кали сейчас не замечал похрустываний прошлогодней хвои под ногами, едва улавливал запахи отцветших трав.

Добравшись до своего кабинета, он тут же позвонил на квартиру водителя Грицая. Трубку подняла жена.

— Кто это по мне соскучился? — спросила она сердито, готовая тут же опустить трубку, если напоминали о себе дружки мужа.

— Верочка, не гневись, это я, — представился Жаксыбеков рыхлым, добрым баском. — Жаль, конечно, что я потревожил тебя так рано, да что поделаешь. Разбуди своего…

Он не досказал фразы. Стукнула о стол трубка, и где-то в глубине комнаты опять послышался ее голос:

— Вставай, Коля! Тебя требуют!

В управление Микола пришел раньше, чем главный геолог. Бедняга так спешил к машине, что отказался от завтрака, зато быстрее, чем ждали, подогнал к подъезду готовую в путь «Волгу». Стоял у капота, протирал тряпицей смотровое стекло.

Взглянув на часы, Жаксыбеков сказал:

— Двинули, Микола!.. Сардара подхватим по дороге.

Однако Алтынбаев возник откуда-то сбоку. Он шел к ним с толстой папкой, прижимая ее к круглому животу. Не шел, а как бы подкатывался, словно на роликах.

Конторские служащие за глаза называли главного геолога Сардар-иноходец… За его привычку семенить мелко, сучить ногами и слегка даже пританцовывать на месте, изъявляя готовность к движению.

В отделе работал еще один инженер, Сардар Сейсенбаев. Того именовали расхожим словом Керден, что равнозначно бюрократу. Другой клички он не заслуживал. Тяжелый и медлительный, он внимательно слушал собеседника, нарочито выпучив глаза, демонстрируя некую собранность или участие, иногда кивал головой, вроде бы соглашаясь. Но поступал всегда по-своему и нарочито в пику человеку, осмелившемуся побеспокоить его. Чтобы получить от Сардара ответ, приходилось повторять свою просьбу два и три раза, иногда прийти еще раз… Отвечал лениво — давал взаймы каждое слово, доводил человека леностью мысли до белого каления.

Главный геолог комбината поздоровался с директором по-мусульмански, приложив правую руку к сердцу.

Жаксыбеков ответил ему коротко:

— В машину!

Выбравшись из городских улиц, бежевая «Волга» набирала скорость. До магистральной дороги Восточного Круга всего час езды. Если идти по прямой, можно достичь междугородного шоссе еще быстрее. Однако этот путь преграждало искусственное водохранилище. Пересечь водяную ширь можно было лишь на пароме. Застанешь паром у причала — твое счастье. На другой стороне окажешься довольно скоро. Опоздал — пеняй на себя. Нет печальнее картины, как ожидать на пустынном берегу возвращения всегда медлительного плавсредства.

На те полтора десятка километров до причала Николаю понадобилось минут пятнадцать. Как ни спешили, паром на глазах отчалил… Зыблющийся обширный помост, движимый собственной тягой, был забит грузовиками, скотом, подводами. Издалека сигналил, напоминал о себе, с перевала шофер, умолял выждать минуту, паромщик не захотел уважить припоздавших. Своевольный человек этот, цыганистого вида, неразговорчивый и угрюмый, имел привычку все делать наоборот. Особенно если завидит легковушку… Сейчас он вдобавок и свой знак подал, мол, вижу, но не могу… Поди проверь!

Жаксыбеков молча наблюдал за объяснениями на сигналах между водителем автомашины и паромщиком. Микола, злясь и сплевывая от досады, притирал свое авто вплотную к причалу.

— Сколько ждать? — спросил директор. — Часа два или больше?

— А черт его знает, шалопута! — выругался в адрес зловредного паромщика водитель.

— Не съездить ли нам к старику Токтасыну?

— Кали Нариманович, не успеем! Старик ведь не отпустит без угощения.

— Э-э, было о чем горевать! — произнес Жаксыбеков, сменяя досаду на шутку. — Хуже всего ждать без толку. Разворачивайся!

Через несколько минут они снова перевалили за приречный бугор. Здесь была развилка. Одна дорога вела в Актас, другая — к подсобному хозяйству. Микола повернул на проселочную дорогу. Трое в машине сидели молча, раздумывая каждый о своем. Жаксыбекова вело к подхозу неотложное дело, давно собирался заглянуть, все некогда. А водитель считал этот заезд блажью своего начальника, который не любил терять и минуты без какой-либо осмысленной занятости. Жаксыбековская блажь, по мнению Миколы, с приближением старости все больше давала себя знать. Вчера, например, проторчали целый час на Ревнюхе ради какого-то, не до конца ясного ритуала поклонения ночному городу… А сегодня поднял ни свет ни заря на ноги, подгонял, торопил всех, не исключая главного геолога. Теперь вот чаевничай у деда Токтасына…

Алтынбаева занимали мысли о самом себе. Он как бы прикидывал, когда же наступит то время, чтобы он занимал должность не хуже директорской: куда пальцем указал, туда и повезут. У старого Токтасына щедрый дастархан[35], но стоит ли его угощение потерянного времени?.. Впрочем, начальству виднее.

4

Белоголовый дедок, к которому путники направились, чтобы убить время, два десятка лет назад был кадровым работником Актасского комбината. В молодые годы, еще мальчишкой, он поденничал у англичан, а после, когда утвердилась в здешних местах Советская власть, восстанавливал с другими добровольцами местные рудники, спускался в шахту, добывал руду… Кое-кто надоумил его, уже вышедшего на пенсию, переселиться на бахчу, когда рудоуправлению выделили в ближнем совхозе кусок земли.

Аул Белагаш, официально именуемый в документах управления подхозом, находился в зоне искусственного водохранилища, километрах в пяти от причала. К парому белагашцы ездили по прямой, будто стрела, дороге. Одеть в твердое покрытие этот кусочек большака еще не успели, но уже засыпали щебнем и прикатали. Директорская «Волга» одолела это расстояние в считанные минуты.

Селение в пять-шесть десятков домов вытянулось вдоль битого шляха в один ряд. И дома-то в нем, срубленные из сосны, были все на одно лицо…

Человек, удостоенный чести быть гостем у Токтасына, посвящался хозяином очага в курдасы[36]. Подвижный, не очень опрятный с виду, озорной в выходках, дедок умел принять гостей по-разному: утешить прибауткой в беде, высмеять слишком важного и спесивого человека, поиздеваться над неудачником, уколоть словом исподтишка так ловко, что не сразу возьмешь в толк, что к чему за пиалой чая сказано. Со всеми он был одинаков, обращался на «ты», не обижался на ответное едкое словцо. Слабых рассудком и несмелых на язык Токтасын не любил, считал их негодными для дружбы.

Гораздых на выдумку людей запоминал с первой встречи и считал их чем-то вроде пополнившейся родни. Окрестные люди любили балагура за открытое сердце и за бескорыстие. Беднее Токтасына не найдешь человека в округе, зато мудрости и оптимизма бездна.

— Шутка — это озарение души, — поучал старик аульчан. — Если ты не услышал в свой адрес за день острого словца и не ответил тем же, считай, не жил этот день на свете, подарил часть своей жизни черному дьяволу с его вечными скорбями… На меня, например, без шутки нападает хандра, исчезает желание есть и пить, появляются колики в пояснице или в боку. А заболеть, тем более лечь в постель, — хуже смерти. Потому что мое хозяйство — весь подлунный мир, все горы и стены, все человечество. Жить я буду сто лет и более, если душу мою внезапно не покинет веселье…

Рассуждая так, дедушка ссылался на предания старины, мог тут же сочинить и ловко ввернуть в свою речь складуху.

— Спросите, почему я так думаю? А вот вам объяснение… У моей солнцеликой матушки до меня было девятеро, все до одного умерли. Я пришел в мир десятым. Носила меня родительница только семь месяцев, потом я запросился вон… Мать толковала обо мне: «Это мой недоносок… Те, что пребывали в чреве девять месяцев и десять дней, тотчас ушли из жизни, а этот больно горластым удался. Так орал, будто собирался за всех братьев и сестер на свете прожить». Родители, полагая, что я все-таки не лучше других, отошедших в мир иной, подшучивали надо мной, а может, и над судьбой своей горькой: только рожай да относи на погост… Все на моей памяти у меня было с самого начала не так, как у людей. Поскольку я появился на свет преждевременно, ни повитухи, ни какой-либо сведущей в родах бабки вовремя не позвали. Пуповину перерубил топором какой-то случайный прохожий. Таков обычай предков: чтобы не сглазить младенца, зови в дом не ближнего, а дальнего. Зыбки тоже не успели приготовить — сунули с руками и ногами в старый тымак[37], подвесили за сыромятину на кереге[38]. Имя для меня придумал тот же захожий старикашка. Оно, как знаете, больше смахивает на молитву, вроде: «Не умирай так скоро, задержись на этом свете».

Хоть малым удался дробнее прочих младенцев, но сметлив. Тут же усек, чего от меня требуют. Не спешить, так не спешить. Было бы куда торопиться! А еще тот человек добрый повелел мне жить за своих братьев. Однако не просто себе жить-поживать да хлебушек жевать, а работать за тех бедолаг на свете.

Вот я исполняю тот наказ. О работе не забыл тот мой крестный, что с пилой на плечах да топором за поясом по аулам хаживал, а вот о еде совсем запамятовал приказать что-нибудь. Хребет ломи да поспевай всюду за десятерых, а как до еды придется, и одна миска не полная. Видно, так велено-отмерено мне на веку сызмальства. Ну, что же, тащу, как видите, свой тяжеленный возок, не ропщу.

— А язык-то у тебя один, дедушка? — спрашивал кто посмелее и хлесткого слова в ответ услышать не боялся. — Мелете ведь впрямь за целую дюжину говорунов.

— Как один? — преображался сразу дед. — А тот, что у тебя, еще у соседа Серика!.. То все мои языки, раздал вам в ранние годы. Пора бы и свой заиметь… Зубы-то давно прорезались, а говорите вроде не своим, а чужим языком…

Хохот в ответ и смущенные взгляды. Токтасын-ата доволен растерянностью собеседника. Мотается между гостями, куда только не заглядывает в поисках пропавшего языка, чем доставляет немалое удовольствие участникам концерта на дому.

— С плохим человеком, курдасы, на шутку не потянет. С ним только воду в ступе толочь или в мечети четки перебирать, считать дни до кончины. А мы еще поживем, поживем… Верно говорю?

— Твоя правда, Тока! Куда уж вернее! — поддерживают люди на разные голоса.

За свои восемьдесят с гаком лет Токтасын-ата где только не побывал: ходил подпаском в хозяйстве баев, таскал на тележке воду к станкам, волочил на санках руду к клети, был коногоном и бурильщиком. Избирался уже при рабочей власти в профком… Кроме того, он везучий удильщик, горазд склепать ведро из листа цинкового железа, собрать бочонок из дубовых клепок, выложить в новой избе печь, подковать лошадь. В последние годы — единственный на округу пчеловод. Не только выслушивать соленую шутку приходили к нему люди, но и подсластить ее отменным медком…

— Спешил, спешил жить, за всеми хотел угнаться в ремеслах, да, видно, кишка тонка оказалась, — жаловался старик близким. — Только три добрых дела мимо моих рук прошли, секреты их не открылись. Первое, что не осилил я ни смолоду, ни в зрелом возрасте, так это — деньги считать. Не потому что их не было. Зарабатывал, и немало в иной месяц. В обе руки получал, помню. Рассую по карманам, а они у меня вечно дырявые… Туда-сюда повернусь: нет ни гроша опять, будто мне все это богатство приснилось… Тосковал поначалу об утрате, а потом свыкся. Думаю: может, это к лучшему, когда карман не больно книзу тянет. К бедняку меньше зависти, а если тебе слишком завидуют — не знать покоя.

— Ну, ладно, дед! — ободряли Токтасына слушатели, сияя улыбками. — Деньги — зло, сор… Сегодня они есть, завтра нету. Значит, и считать их ни к чему. Каким премудростям ты еще не научился? Хотим знать…

— Ездить на белесипете! — со вздохом отвечал дед. — Не далось мне это чертово колесо, не покорилось, сколько ни пытался. Ах, как я завидовал ровесникам. Едва не умирал от нетерпения! Но чуть забросишь ногу через окаянное кружало, прикоснешься, извините, правой ягодицей к кожаному седлу, тут же летишь в канаву. Будто не двухколеска под тобою, а необъезженный скакун. Не судьба, видно, поладить с такой удобной, не требующей ни корма, ни пензина конягой.

Старый Токтасын умел передать неподдельную скорбь по поводу своей неудачи с велосипедом такой уморительной гримасой, что свидетели его скорби со стоном хватались за животы, вопили:

— Умора! Хватит!

— С чем у тебя, Токтасын, еще в жизни не поладилось? Может, такой секрет, что и признаваться неудобно?

— Зикрет, зикрет! — тут же соглашался старик, кивая реденькой бороденкой. — Рад бы утаить, да всяк небось о том слышал.

— Ни в зуб ногой не ведаем!

— Говори как на духу! Тут свои!

Долго покачивает седой головой Токтасын, казнится, словно на Страшном суде. Но таков уж народ в ауле, что, сколько ни кройся от него, все о человеке вызнает. Старик и сам щадит терпение слушателей.

— Женщиной управлять аллах не надоумил! — объявляет он покаянно. — И вам не советую, не пытайтесь их учить. Бесполезно!

И это признание вызывает бурю сочувствия среди мужчин…

Наши путники застали хозяина в ауле. Он сидел в тени вишни возле крыльца, отдыхал или о чем-то думал.

— Ассалаумагалейкум![39]

Жаксыбеков поздоровался с ним за руку.

— Узнали?

— Разве можно не узнавать начальство! — ответил он с лукавинкой в выцветших карих глазах, которые были у него смолоду черными. — Теректиров я угадываю по походке и по тому, между прочим, как пожимают руку.

Посмеялись. Но неугомонный говорун уже завелся, что было признаком его хорошего настроения. Он продолжал:

— Да есть еще одна примета у вас, теректиров. Хочешь, выскажу: у начальственного тулпара[40] всегда большой хвост…

Жаксыбеков невольно поежился и в сердцах заметил своему водителю:

— Коля, это тебе урок: как не полагается ездить через населенный пункт… Быстро гонишь, будто по полевой дороге, отсюда и хвост из пыли.

Старик, заметив, что его упрек понят, перевел разговор на другое:

— Говори, басеке[41], какими судьбами?

— Не успели с машины слезть, — настраивался на шутку Кали, — уже ругаешь. Сегодня небось и кружку воды для таких «хвостатых» пожалеешь?.. В Ускен едем, да вот завернули…

— Что пожелаете: ягненка зарезать или свежей рыбкой попотчевать?

— Спасибо! — ответил Жаксыбеков. — Скорее всего, рыбкой.

Старик проворно юркнул через калитку во двор, вернулся с ведром в руках. Кивнул на машину:

— Коня бы мне твоего на десять минут.

— Я сам сяду за руль, — предложил директор.

Старик с сомнением покачал головой:

— Не завез бы в болото… Но коль потянуло на зикретную беседу, так и быть, поеду с теректиром. Умные люди говорят: дурная примета, если бастык подчиненному прислуживает… Ладно, ладно, молчу…

Никакого садка с рыбой, как и ожидал Жаксыбеков, у деда в запасе не оказалось. Вблизи камышового затончика со вчерашнего вечера был заброшен вентерь. Пришлось снимать брюки и лезть за ним в воду.

Улов оказался небогатым: два сазана, несколько не набравших веса линьков, остальное — мелочь. Вдвоем аккуратно выбрали до хвоста. На ушицу хватит. Когда вернулись к машине, Токтасын сказал директору:

— Рассказывай, басеке, что у тебя там?

Жаксыбеков повел плечами, раздумывая вслух:

— Стоит ли?

Токтасын, подняв руку к глазам, с прищуром вглядывался в лицо важного гостя:

— Раз приехал, значит, было зачем? Наверное, опять младший мой что-нибудь выкинул?

— Как в воду глядели, Токтасын-ага.

— Нахлестался сопляк? — с гневом наступал старик. — Работать ленится? К бутылке потянулся? Ну, тогда дело швах: неделю сосать будет.

Директор мрачно молчал. Не проронив ни слова, он принял легкое ведерко из рук опечаленного деда. Лишь тогда заметил: руки его дрожали от гнева. «Может, я напрасно сказал Токтасыну о неурядицах с сыном? — подумал директор. — Одно расстройство старику, а помочь он едва ли сможет? Поздно все мы хватились. Да, поздно».

Принялся вспоминать: год, месяц…

«Когда Токтасын привел своего Науканбека ко мне от геологов? Осенью, в распутицу. Не больше двух лет тому… Парень был вроде в норме… Успел за это время спиться? Как это все могло произойти? Теперь вот даже в вытрезвитель угодил!»

Старик долго не мог прийти в себя от этой вести. Куда подевался его природный оптимизм!

— Что приуныл, отец? — пробовал расшевелить его Жаксыбеков.

Старик и про уху забыл, стоял с ведерком в руке возле реки.

Мотор завелся сразу, и они двинулись к аулу. Лишь на взгорке перед Белагашем. Токтасын, тронув директора за рукав, требовательно произнес:

— Говори до конца уж! Что он там напроказил?

Жаксыбеков успел мысленно не раз обругать себя за несдержанность: «Нашел в ком искать союзника в борьбе с шалопаем!»

— Да ничего особенного… Дома там скандальчик у них с женой. Чего не случается. Худо, что она пошла жаловаться. В общем, видел я сына твоего вчера в казенном доме[42].

— Хуже не придумаешь! — всплеснул руками дедушка. — И чего им с женой неймется? Выходит, и сына аллах не вразумил совладать с женщиной? Эх-хе-хе.

Старик не удовлетворился сообщением о скандале в семье Науканбека. Он лучше «теректира» знал своего младшего отпрыска. Бедовая у него жена, остра на язык, да и сам-то он хорош. Пришлось Жаксыбекову выкладывать все начистоту еще до того, как была сварена уха. И был его рассказ долгим, с подробностями, неприятными для обоих собеседников.

— Науканбек — хороший человек и специалист, каких поискать, — говорил неторопливо Кали Нариманович. — Но в последнее время странные вещи происходят с ним: на работу опаздывает, а то и вовсе не выходит… От людей правды не скроешь. Пьяные компании, драки… Словом, джигит покатился по наклонной. А вчера я увидел его посередине улицы с метлой в руках… На пятнадцать суток отлучили от рудника, выгнали на посмешище всему городу… Можно было спасти его от позора, но так уже случалось с ним не раз. Никаких себе упреков, а над нами всеми, возможно, посмеивается… Над нашей слабостью и жалостью. Вот, мол, я каков, что ни вытворю, как с гуся вода… Похоже, надо нам сообща браться, отец. Потому и начал я этот разговор. Знаю, Токтасын-ага: отцу вдвойне тяжелее слышать такие речи о родном сыне… Будем надеяться на то, что Науканбек пересилит в себе слабость, образумится. Но лучше уж остановить вовремя.

— Подожди мне, прохвост! — горячился старик. — Доберусь до тебя, окаянный!

Жаксыбеков, придерживая его за руку, проговорил извинительно:

— Не обессудь, Токтасын-ага, за мужской разговор. Я так думаю: лучше вовремя одернуть, чем умываться слезами после.

— Э-э, сынок… Я-то уж знаю, как мне поступить с паршивой овцой! Ты над ним рукой водишь два года, а я — всегда, пока жив. Не для того на свет пускал, чтобы он, шельмец, всем нам туманил этот свет…

Не задалась на этот раз уха у Токтасына-аги. Недосолил ее старик, что ли? Ели без всякого аппетита, а хозяин к своему вареву даже не притронулся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

После возвращения из Алжира Меруерт присмотрела себе местечко в министерстве, где прежде работал муж. Ее зачислили сотрудницей технической библиотеки. Для тех, кто ценит каждую минуту, дежурство в читательском зале или разбор книг в хранилище были истинным раем. Спины не наломаешь, голоса не сорвешь — отыщи нужный томик для посетителя, верни его на полку в конце рабочего дня. Отметь в карточке. Только и всего. Даже в рабочие часы думай себе о посторонних вещах сколько угодно.

Главная работа для Меруерт, конечно, дети. Малыши так соскучились по своей мамочке, что в первые дни следовали за нею по пятам, не сводили с нее глаз, щебетали без умолку обо всем, лишь бы не молчать. Голоса их звучали сладкой музыкой. Рядом с детворой женщина чувствовала себя, как нигде, счастливой. Меруерт готова была разорваться на части, пожертвовать всем, что касалось ее лично, лишь бы угодить девчонкам и сыну. Дети, разумеется, пользовались ее уступчивостью. Мама как бы замаливала свои грехи и перед ними. Приготовить детям пищу повкуснее, одеть понаряднее, ублажить, успокоить для нее было наслаждением.

Когда вся семья была в сборе, домашние хлопоты не казались такими уж накладными. Кое в чем помогал муж. Самую тяжелую ношу он без напоминания принимал на себя. Выручала и машина, которую водил лишь глава семьи.

Прошли первые недели. Разлука выветрилась из головы. Женщина теперь все чаще испытывала нехватку помощника. Самым надежным спутником ее становилась хозяйственная сумка. Куда бы ни шла — в плечо врезалась лямка от увесистой поклажи, а в свободной руке колыхалась наполненная бутылками и пакетами авоська. С утра Меруерт стремилась почаще мелькать на глазах заведующей библиотекой. Убедившись, что та приметила ее на рабочем месте, вскоре бочком протискивалась через запасник вон, поручив собрать книги кому-либо из молоденьких сотрудниц, а сама кидалась по магазинам. Рыскала от одной торговой точки до другой, пока не заполняла кожаную сумку с ремнем. Нескончаемые заботы о семейном гнездышке съедали весь день без остатка. С ужасом она спохватывалась, когда дети уже лежали по кроватям: за весь день ни разу не вспомнила о муже, а ведь он вдалеке и ему отнюдь не ласково там одному. Укладываясь в постель, вспоминала что-нибудь о муже, непременно хорошее. Благо моментов, какими можно было замужней женщине гордиться в их супружеской жизни, было немало. Иногда просыпалась среди ночи разгоряченной, обнимала подушку, исступленно целовала ее.

Наступило время, когда она могла уже считать дни до приезда Казыбека. Радовалась тому, что перенесла разлуку без срыва, без истерики. Дети, Айманка и Шолпанка, придя из школы, бросались к отрывному календарю, чтобы отсоединить от него еще один листочек, приблизив тем самым желанную встречу с отцом. Укладывая дочек после ужина и прогулки, мама вместе с ними решала одну и ту же задачу: «Итак, до возвращения папы осталось сто пятьдесят дней, а завтра сколько будет?»

Увы! И это рассчитанное на первоклассников арифметическое упражнение временами подозрительно усложнялось, становясь уравнением со многими неизвестными. Особенно тяжким и разочаровывающим было известие об отсрочке возвращения на двенадцать месяцев. Меруерт восприняла это как безвозвратную потерю для обоих целого года жизни. Одно время она думала: Казыбек таким образом наказал ее за преждевременное бегство из Алжира. Она плохо понимала, как детским своим естеством восприняли это известие девочки, но в своей душе она претерпевала частую смену погоды, кипела от возмущения, грозилась сама себе бросить все и уехать с малышами куда глаза глядят, лишь бы избавиться от отчаяния и подавленности. Все это сменялось обычным смирением замужней женщины перед неизбежностью.

Перебирая прошлое, женщина вспомнила о давней мечте мужа приобрести гараж. До отъезда в Алжир Казыбек так и не смог обзавестись крытой стоянкой для легковушки. Не только утепленного помещения не имели, но и обыкновенной площадки. Купленная им «Волга» сиротливо простаивала прямо под окнами дома, пока изобретательный владелец не пристроил ее в ближнем колхозе «Горный гигант». Не сразу удалось уговорить домовитого дядьку принять покупку на хранение в сарай. Но вскоре и тот отказался от излишней обузы.

Наконец кому-то из домашних пришла в голову мысль отогнать «Волгу» в отцовский дом, в Жартасы. С беспокойным тем приобретением Казтугановы получили добрый урок: иметь гараж в условиях столицы республики — удел только счастливчиков.

Меруерт, очень сочувствуя мужу в его терзаниях с машиной и не желая расстаться с личным транспортом, пустила в ход все связи и ухищрения, на какие только способна женщина, чтобы заполучить закуток на отшибе для сооружения навеса. Энергия ее в таких изысках удвоилась, когда она узнала из мужниных писем, что они по окончании срока контракта получат право на «Волгу» новейшей модели.

Не зря говорят: кто ищет, тот находит… Однажды Меруерт услышала от посвященных в это таинство лиц, что в их районе будет строиться подземный кооперативный гараж. К кому она только не записывалась на прием, чьи пороги не обивала! Извилистые стежки привели ее к дальнему родственнику, занимавшему солидный пост в республиканском банке. Каким-то образом им вдвоем все же удалось втиснуться в плотный список владельцев машин, претендующих на особое внимание, пользующихся исключительным правом.

Едва утихли страсти вокруг гаража, Меруерт бросила себя в новую атаку. На этот раз во имя восстановления своих прав среди таких же служащих, какой была она сама. Жена солидного геолога к той поре уже окончательно избавилась от провинциальной привычки уступать дорогу более сильным, ставить себя во второй ряд.

С ее музыкальным слухом Меруерт отчетливо улавливала любой лепет в дальнем конце помещения, какого бы размера читальный зал или приемная руководителя ни оказались.

Однажды до ее слуха донесся приглушенный разговор двух женщин из числа посетительниц библиотеки. Подружки с употреблением ахов и охов обменивались мнениями о каком-то новом доме для геологов, возводимом в центре Алма-Аты по невиданному проекту: комнаты на разных высотах, в одной квартире два туалета, биде…

Меруерт не осталась к этой новости равнодушной. Нынешняя двухкомнатная малогабаритка была для пяти жильцов Казтугановых подобием пчелиного улья в середине лета. Они с Казыбеком не раз поговаривали о расширении площади. Но где ее добыть, более просторную? Пока муж в отъезде, теснота в доме не очень чувствовалась. Но ведь отсутствие хозяина — дело временное. Больше того: без участия мужа в борениях за новую жилплощадь видов на победу никаких. Никто из отцов города не придет и не предложит тебе другую квартиру.

У Меруерт поднакопился опыт выколачивания того-сего для семьи по мелочам. Она умела при случае пустить слезу, чтобы разжалобить начальство тяготами воспитания троих детей без мужа, который послан за границу для выполнения особо важного задания… Этот опыт пока срабатывал, отказов не наблюдалось. А почему бы не использовать преимущество страдающей в тесноте семьи геолога и в этом случае? Что она в конце концов теряет? «Итак, в бой, Меруерт, в очередную атаку!» — скомандовала себе женщина.

С того дня она уже не ведала покоя в непрестанных бегах по руководителям, кто был причастен к посылке мужа за рубеж. Одновременно она хаживала на улицу Сатпаева, где уже велись отделочные работы в том сказочном доме. И что это было за сооружение?!

Экспериментальный дом высился на большой огороженной площадке. Фоном ему служила белоснежная Алатау с ее голубыми струями чистейшего горного воздуха. Планировка комнат была восхитительно продумана и удобна. Потолок — не дотянуться рукой, стоя на табурете. Из каждой комнаты — балкон… На них хоть танцы заводи — просторные… При любом очередном и всегда тайном от посторонних глаз посещении желанной улицы женщину все больше снедала зависть к тем, кто уже попал в списки на заселение.

Казтугановой и прежде случалось видеть в Алма-Ате хорошие дома, со вкусом обставленные квартиры. Она знала: многие сокурсники Казыбека неплохо устроились в приличных «гнездышках». Не отличаясь какими-то особенными данными по уму и общему развитию, люди эти, прежде совсем незаметные, шли к своей цели быстрее других, более достойных. «Когда же они успевают? — поражалась Меруерт. — Мы вечно в «стахановцах» числимся, в сознательных и безотказных. Где потруднее — туда Казтуганов первым. Молодые годы — для трудового подвига!.. А другие в это время, выходит, только о себе и радели? Невольно задумаешься о несправедливостях жизни, если увидишь преуспевающую посредственность, никому не нужную, потому незамечаемую, а она, никчемушная шушера, вдруг оказывается над головой у тебя, этажом или тремя выше. И уже сама пытается тебя давить!»

Такие наблюдения за другими переворачивали все в душе Меруерт, увы, незаметно для нее самой подтачивая основы нравственности, которые всегда были превыше других ценностей в семье Казтугановых.

Молодая женщина теперь не могла иначе, чем с отвращением, созерцать убогую обстановку в своей двухкомнатной «коробочке» из блоков. Ее бросало из стороны в сторону от мысли, что какой-то недоучка Сексенбаев, помощник начальника главка, которого и в институте-то еле держали, теперь заимеет роскошную четырехкомнатную квартиру на Сатпаева, а талантливый поисковик руд и безотказный трудяга Казтуганов, награжденный заграничным орденом за большое открытие, остается в крохотной квартиренке с совмещенным санузлом.

Жизнь всему учит: решительнее становилась в своих домогательствах и Меруерт. Теперь она уже заливалась слезами в три ручья, едва переступала начальственный порог. Свой разговор начинала не раньше, чем хозяин кабинета подаст стакан воды. Ее жалели, сочувствовали, но разводили руками: поздно, все распределено, людям эти квартиры обещаны полгода тому назад… Ни одной комнаты в запасе.

Отказы еще больше ожесточали женщину. Она почти забросила службу, дерзила заведующей, если та придиралась к ней за опоздания. Странное дело: Меруерт каким-то шестым чувством угадывала на этом пути удачу! Наконец она записалась на прием к «самому». Долго ждала и добилась аудиенции.

Министр выслушал озабоченную жену геолога спокойно, ни разу не перебил, пока она выкладывала свои доводы.

Максут Ералиевич Ералиев был назначен на высокую должность совсем недавно. Он не знал Казыбека Казтуганова, вряд ли слышал о нем. Сотрудников такого ранга в его ведомстве — сотни. При всем желании всех не упомнишь.

И все же не скажешь посетителю, тем более женщине, что, мол, не знаешь ни мужа, ни ее, не посвящен в их квартирные дела, обращайтесь к непосредственному руководителю, а по вопросу жилья — в профком… Министр не спеша записал фамилию просительницы в свой аккуратный с голубой обложкой новенький блокнот.

— Хорошо, подумаем над вашей просьбой, — сказал он, закрывая блокнот. — Желание ваше обоснованно… Трое детей — это уже, как говорится, полная семья. Но вы и сами, наверное, знаете: нуждающихся много. Меня несколько удивляет одно: почему все наши сотрудник вдруг захотели улучшить жилищные условия именно в этом году. Дом как дом, разве только новый… — Он с искренним удивлением смотрел в лицо Меруерт. — Если не в новом, то из освобождающихся квартир что-нибудь подыщем. Можете не сомневаться, я распоряжусь.

— Нет уж, агай, старое на старое менять какой резон? — Меруерт опомнилась от первых впечатлений в кабинете министра и перешла в атаку. Лицо ее зарделось от возбуждения, взгляд стал острым. — Мой муж ни одного метра от министерства геологии пока не получал, хотя он в вашем ведомстве не последний специалист. Наша малогабаритка заселена по обмену. К нам вот-вот переберутся престарелые родители мужа, их заявление тоже перед вами. Отец мужа — заслуженный учитель… Нам нужно не менее четырех комнат, в стены старых конструкций мы просто не влезем… Просим учесть, Максут Ералиевич, ради чего мы с мужем долгие годы мыкались в поле? Сколько невзгод, трудностей перенесли? И теперь Казыбек Казтаевич второй срок работает вдали от дома. Командировка продлена по просьбе посла, муж поступил так в государственных интересах, а семья его перебивается в стесненных условиях… Уж вы, агай, извините меня. — Меруерт тут закусила нижнюю губу и раскрыла сумочку, чтобы приложить платок к глазам. — Одно ваше слово…

Но женщина уже не могла досказать своей мысли.

— Успокойтесь, Казтуганова, — прервал ее мучения министр. — Ваше заявление я передам в местный комитет. Договорились?

— Да, да, — кивала головой Меруерт, чувствуя, что ей хочется петь, а не плакать.

Закрыв за посетительницей дверь, Ералиев несколько минут провел в раздумье. Не слишком ли обнадежил библиотекаршу?.. Женщина, судя по всему, опытная в своих хождениях по руководителям, не в меру напористая. «Много перенесли Казтугановы? Разве они только? А сам я не прозябал в палатках, не кочевал по бездорожью? И семья все годы была со мной, в степи, в вагончике, в экспедиционных поселках.

Да, нельзя не посочувствовать гражданке Казтугановой: трое ребят и муж вдалеке. Все в одни руки. Понять ее беспокойство можно. Но этой логике противоречила другая: а сколько геологов ведут скитальческую жизнь? У Казтугановых небольшая квартира, но имеется. Не где-нибудь, в столице республики. Зарплата мужа, и немалая, помогает жене в преодолении бытовых забот. Полно ведь и таких тружеников, у которых условия существования куда хуже».

О Меруерт министр думал уже с осуждением: «Такая бабенка вырвет у другой кусок из горла». Еще до ее прихода сюда было несколько звонков от авторитетных лиц с просьбой принять и выслушать, помочь, если окажется возможным. Меруерт Казтуганова, с горечью думал Ералиев, совсем не похожа на прежних казашек — стеснительных, всегда смотрящих вниз, под ноги, когда разговаривают с мужчиной. Эта и глазками поигрывает, и улыбается зазывно, и ведет себя излишне вольно… Когда же утратили былые качества наши женщины?

2

Ералиев нажал на клавиш селектора. Попросил зайти начальника управления кадров.

— Возьмите личное дело геолога Казтуганова, — сказал он, опуская трубку.

Пришел всегда аккуратно одетый, с мягкой улыбкой Кунтуаров. Молча положил перед министром соединенные скрепкой листы. Ералиев, по существу, впервые знакомился по кратким записям в послужном списке с геологом, отправленным в командировку за границу.

За десять лет Казтуганов вырос от рядового геолога до главного специалиста большой экспедиции. На первый взгляд совсем неплохо. Типичный путь каждого честного труженика, отдающего себя практической работе. Было даже нечто сходное с биографией самого Ералиева. Примерно за такое же время он сам стал главным геологом экспедиции. Невольное сопоставление Казтуганова с собою породило некоторое потепление в душе Ералиева: «Человек одной судьбы…» Разница между ними была разве в том, что министр прошел эти испытания десятью годами раньше Казтуганова, потому что был старше.

— Что-нибудь можете добавить к написанному о Казтуганове в этих бумагах? — спросил министр, не выпуская личное дело из рук.

Кунтуаров невольно поежился, отвел глаза в сторону. Он уже знал о встрече Меруерт с хозяином этого кабинета. В вопросе Ералиева слышалось что-то не совсем приятное.

— Сказать по правде, Максут Ералиевич, я достаточно хорошо знаю этого товарища. Вместе учились в институте. Человек он рассудительный, дело свое знает.

Министр ждал дальнейших слов, но глядел куда-то за окно. Далеко отсюда был направлен и внутренний взор Елемеса, почувствовавшего приближение грозы к семье друга. «Достукалась!» — мысленно ругал он предприимчивую Меруерт. Но не таков был Кунтуаров, чтобы признаться в своих давних симпатиях к Казыбеку при первом же разговоре.

— Есть свежие факты, — перенесся вдруг из теснин кабинетных на заокеанские просторы кадровик. — Мне сообщили наши люди, приехавшие из Алжира: геолог Казтуганов переплюнул в своем недолгом поиске французских коллег, отыскал большие запасы там, где спецы из Западной Европы зубы себе поломали в напрасных стараниях.

Министр продолжал слушать. Но глядел уже не в окно, а прямо в лицо Елемеса — напряженно и с любопытством школьника, впервые услышавшего нечто очень занимательное.

— Вы ведь знаете, Максут Ералиевич: наше министерство отряжает каждые два года группу специалистов в эту страну. Цель — поддержать знаниями и опытом угасающие из-за нехватки сырья рудники…

— Знанием и опытом не поддержишь, — пошутил министр. — Нужна еще и руда!

— И — везение! — добавил Елемес, улыбаясь.

— Везенье — хорошая вещь, — согласился министр. — И все же… Чем непосредственно помог Казтуганов «Сонарему»?

— По сути, он заново открыл старое месторождение! — осклабясь во все лицо, торжествующе заявил Кунтуаров. — Получил от президента орден… Уже два года работает главным экспертом. Короче, не уронил ни себя, ни нас всех.

Сообщение это, кажется, не очень удивило Ералиева — так он ровно, без лишних эмоций держал себя перед подчиненными.

— Странное дело, — рассуждал он, вертя в руках жиденькую стопочку бумаг. — В чужой земле человек находит признание, у себя дома выглядит чуть не банкротом. Актасская экспедиция, где Казтуганов работал главным геологом много лет, не прибавила ни грамма разведанного сырья… Как говорится, дали человеку все карты в руки. И закончилось это, извините, пшиком.

Ералиев как бы нехотя возвратил дело Казтуганова начальнику управления.

Кунтуаров слегка покраснел, будто упрек министра касался и его. Но Елемес удержался от каких-либо слов, видя, что министр на этом не закончил.

— Вы не находите удивительным, — продолжал Максут Ералиевич, однако в более мягком, даже чуть ироническом тоне, — то, что одаренный, серьезный и даже трезвый, как вы сказали о нем, специалист, очень нужный со своими знаниями в поле, вдруг переводится в Алма-Ату на невзрачную должностенку? Что сие означает? Не очень-то этот факт к лицу хваленому геологу.

Кунтуаров решил прекратить игру в незнайки и высказался без обиняков, напрямик:

— Казтуганов не по своей воле ушел из Актаса, Мака[43]. Его вынудили покинуть экспедицию… Уж эту историю я запомнил до мелочей, хотя, знаете, у нас в кадрах всяк исповедуется по-своему, особенно люди, потерпевшие крушение…

Министр приподнял подбородок и с подозрением заглянул в лицо Елемеса. Он попросту недоумевал:

— Кто же мог заставить Казтуганова уйти из экспедиции?

— Выгнали! — брякнул Елемес Кунтуарович по-простецки. — То есть, извините, заставили уйти… Еще точнее: убрали за непокорность. Отстаивал свои методы разведки, а кое-кому пришлось это не по душе.

— Любопытно! — воскликнул министр, заволновавшись. — А кто, если не секрет, оказался противником Казтуганова и какими принципами руководствовался?

Кунтуаров вздохнул, выдавая крайнее напряжение. Он должен был называть фамилии отсутствующих людей, чего обычно избегал.

— В рудном крае только один истинный хозяин сейчас…

— Даже так? Один? Не о Кудайбергенове ли речь?

— О нем, Максут Ералиевич!.. Вы сами знаете!

Но министр знал не все. Теперь он слушал внимательно.

— Приглядитесь к подписи генерального. Там вся разгадка и ответ на ваши вопросы. Он подписывает коротко: «Кудай»[44], а дальше — хвостик, закорючка…

Это известие так озадачило министра, что он тут же принялся рыться в бумагах, лежавших в зеленой папке. Отыскал совсем недавнюю. Сначала взглянул на подпись внизу мельком, затем нацепил на нос очки, принялся рассматривать по букве. Тут же откинулся на спинку кресла, расхохотался, да так громко, что пришлось снять очки, протирать платочком глаза.

— А ведь и правда — бог! Поистине — всемогущий владыка! Вот это чудеса новоявленные… Век живи, век учись! Как же я раньше не обратил внимания? Неужто Ильяс Мурзаевич и впрямь о себе такого мнения? Не верится, не похоже.

— Немыслимо, но это так! — вел свое Елемес. — Все вроде само по себе сложилось. Не бог, но на царя в ведомстве тянет. Слабых любит попугать Кудайбергенов своим грозным именем. И не только слабых, а кого осилит.

Министр вдруг посерьезнел:

— Мы увлеклись, Елемес Кунтуарович… Согласен: ваш друг на самом деле не из трусливых, если не побоялся схлестнуться с директором объединения, который причислил себя к категории некритикуемых… В общем, так, Елемес Кунтуарович… Сейчас мы заговорились, мне к шестнадцати в Совмин… Завтра с утра попрошу ко мне за полчасика до начала работы. Расскажете мне об этой сшибке между «богами» подробнее. Хочу знать.

3

На исходе года все экспедиции, входившие в геологическое объединение рудного края, получили указание: составить перспективный план поисков руд на пятилетку. Полагалось взвесить свои возможности, исходя из того, что каждый из руководителей имел в наличности: людей, техники, средств. Где, чего и сколько им под силу разведать, короче говоря, взять на себя с полной мерой ответственности… Казыбек воспрянул, получив такое указание свыше. Ему вдруг захотелось овладеть давней, всегда манившей к себе целью, прибавить к иссякающим запасам сырья нечто свое, обязательно весомое. К тому времени имевший за плечами Шокпар и другие недопроверенные открытия геолог с подозрением воспринимал разговоры старших по возрасту специалистов о скором исчезновении руд в их крае, о возможном закрытии Актасского комбината.

Казыбек не скрывал желания еще раз, и более основательно, прощупать техникой обнадеживающие участки вблизи старого месторождения. Любой специалист знал: залежной на Актасе является лишь Ревнюхинская свита, сложная сама по себе из-за разломов земной коры. Это означало, что часть полезных ископаемых могла быть сброшенной в разломы, отойти за пределы досягаемости, если искать в поверхностных слоях. Никто не брался беспокоить пласты глубже пятисот метров. А почему? Этот же вопрос, будто самому себе, задавал в своих работах академик Снурников. Противники ученого, в их числе и Кудайбергенов, стояли на своем: оруднение в здешних местах, мол, коснулось лишь верхней части свиты, всякие «низы» отвергались как непродуктивные. Рассуждали: если и провалилось что-то в разлом, так в малом количестве, не стоит хлопот, воспримем эти потери, как велит пословица: «Что с воза упало, то пропало».

Казтуганова бесили такие рассуждения. Его выводила из равновесия всякая мысль о том, что росчерком пера какого-либо чинуши от геологии можно перечеркнуть судьбу целого комбината с десятками тысяч занятых в нем людей. Не только не грешно, рассуждал молодой геолог, но даже свято было проверить догадки об имеющейся поблизости руде, хотя бы во имя спасения города! Кто возбраняет рудознатцам запустить свои щупальца поглубже? Куда деться от упрека собственной логики? Сомневаешься — проверь! Не поленись, загляни в таинственную глубь. Сделай это сейчас, пока не наступила катастрофа!

Получив распоряжение четко наметить себе занятие на пять лет жизни, Казыбек превозмог колебания. Проект был составлен в двух вариантах. Один в угоду скептикам — хождения по избитым тропам. Другой — на удачу, для себя и таких же неугомонных. Проект, какой и в снах виделся.

С прикидками на разведку вокруг Актаса Казыбек тут же отправился в Ускен. Читали в отделах, ухмылялись, передавали из рук в руки, будто классное сочинение дебила. Настоял на том, чтобы рассмотрели проект на техническом совете. Не отказали в любезности — совет давно не собирали. В начале заседания слушали внимательно. Это ободрило поборника глубин. Но когда Казыбек сделал паузу и потянулся к стакану с водой, из зала последовал нетерпеливый вопрос:

— Вы это все придумали или вычитали у других?

Вопрос мог оказаться с подтекстом. В объединении были свои мастера и даже «заслуженные» в игре в поддавки. На трибуне Казыбек не признавал дипломатии:

— Придумал! — сознался он. — Разве нельзя?

В зале засмеялись. И опять невозможно понять: друг радуется находчивости полемиста или враг ликует из-за оплошки? Нужно было скорее уходить за спину авторитетов.

— За основу наших расчетов, — говорил дальше Казтуганов, — взято предположение академика Снурникова. Хорошо известный всем нам Сергей Архипович в своем предисловии к прогнозной карте рудного края высказывает предположение о залеганиях в нашем районе руд, находящихся на трех горизонтах. Первый — поверхностный, в основном размещается на глубине двухсот — трехсот метров. Второй ярус проходит метров на триста — пятьсот ниже… Академик относит эти месторождения к категории «слепых». Третий еще глубже, вплоть до километра. О нем мы сейчас не станем говорить. Проект нацелен на поиски руд в среднем измерении.

— В таком случае позвольте еще вопрос, — поднялся с места седовласый человек в светло-сером, отлично сидящем костюме. — Вам известно имя профессора, кто впервые окрестил наш регион рудным краем?

— Профессор К… — Казыбек помнил это имя.

— Верно, Казыбек Казтаевич, — заметил добровольный оппонент. — Вы, по всей вероятности, отдаете должное знаниям первооткрывателя руд.

— Несомненно.

— Как понять в таком случае ваши намерения идти вглубь? Ведь основатель рудного края подробно описал здешние месторождения и, наверное, не случайно видел их лишь в поверхностных слоях. А вы наперекор уже доказанной истине упрямо зовете нас чуть не к центру земли… Как позволите понимать вас в этом рвении? Хочется прослыть новатором из новаторов или приобрести капитал скандалиста? Скажите напрямик: зачем вы морочите нам голову?

Элегантный человек этот почти кричал, когда заканчивал свою речь с места. Казыбек почувствовал в словах оппонента насилие над его мыслью. Будь он наедине с этим поседевшим геологом, напомнил бы ему о необходимости соблюдать приличие в дискуссии. Но в зале, где проходил технический совет, сидели разные люди, в том числе и скептически настроенные к его предложению спуститься за рудой в неизведанные пространства.

— Извините, если я в чем-либо повторяюсь, но должен напомнить, что профессор, на которого вы ссылаетесь, ни в одном из своих трудов о нашем крае не утверждает столь категорично, как вам показалось, что в нижних слоях земной коры руды нет. Кроме того, я полагаю, что к работам наших предшественников нельзя подходить со слепым поклонением. Предпосылки профессора К. формировались более полувека назад. В те времена никто и помыслить не мог о глубоком бурении. Наш уважаемый ученый в своих предположениях исходил из тогдашней практики и был по-своему прав.

В спор вмешался начальник геологического отдела Щекочихин — плотный мужчина с грубыми чертами лица и трубным голосом. Он явно хотел смутить Казыбека, но неожиданно для себя помог ему своим вопросом:

— На чем основано ваше предположение, что под сводом Ревнюхинской свиты, в южном ее крыле, остались неоткрытые зоны?

— За последние пятнадцать лет разведки в нашем районе ни одна из существующих теорий залегания не оправдалась. Пришлось мне, практику, изобретать свою «теорию»… Смешно? Мне тоже. Но это смех сквозь слезы: руда-то всем нужна сегодня… Излагайте свою версию, только не молчите! Не прячьтесь за чужие идеи, не приведшие к удаче!

Искренность, с которой Казтуганов высказал боль своей души, разоружила многих противников его метода поисков. Геолог возвратился к карте района и обвел указкой площадь на склоне сопки.

— Здесь задолго до нашей экспедиции закладывались скважины. Керны тех лет содержат пусть слабую, но отчетливую минерализацию.

Щекочихин прогудел прямо перед собою, скорбно покачивая мясистым носом:

— О моих скважинах речь! Убил миллионы средств и потерял два года! Куда только ни совались мы там, а ушли несолоно хлебавши! Поверьте, молодой друг: вас ждет то же разочарование! Зачем же надеяться на урожай, где не посеяно?

— А мое предложение: не кропать там-сям, как вы тогда поступали, а проверить весь район метр за метром. Пройти не две-три и не пять скважин, а двадцать! На всю глубину.

— Эк, ты, братец, замахнулся! — выкрикнул уязвленный иронией Казтуганова Щекочихин.

Казыбек видел: этого не сдвинешь с избранных им удобных позиций. Упрям, будто валун на дороге!

Актасский геолог, невзирая на язвительные реплики, продолжал излагать свои доводы в пользу бурения на Совиной сопке. Четверть века назад разведотряд, руководимый Щекочихиным, наткнулся в тех местах на толщи сланцев. На это не обратили внимания. Почему? Разве сланцы не примета близкой руды?

Казыбек видел, как лица участников совета при известии о сланцах посерьезнели. И все же никто из сомневающихся и тех, кто интуитивно верил молодому геологу, не поднялся с места, не поддержал Казыбека. Против смелого поисковика работали его запальчивость и небольшой к тому времени опыт. Никто из умудренных годами аксакалов не решился делать ставку на необъезженного скакуна. Именно таким выглядел тогда на заседании Казтуганов. Коллеги разошлись, не приняв проект актасской экспедиции, что означало крах его надежд.

Лежа на жесткой койке в коммунальной гостинице и покусывая губы от досады, геолог мысленно продолжал спор со своими недоброжелателями, обвиняя их в трусости. Он был готов к продолжению спора.

«Ваша позиция, коллеги, не ясна! — упрекал он действительных и мнимых врагов проекта. — Кануло в Лету время, когда руду можно было обнаружить по рыхлой земле возле сурочьих нор. Именно так были открыты карагандинское месторождение и джезказганское. Пора нам свое ремесло ставить на научную основу. Клады нынешних дней придется искать в поте лица и тратить на каждый из них целые годы. Любая находка будущего обойдется втридорога, а то и в десять раз окажется накладнее предыдущих. К таким потерям надо готовиться уже сейчас. Миллионы впустую? Как бы не так! Основательно разведанный район — это точный ответ на любые вопросы завтрашнего дня: что земля накопила, за какой добычей сюда придут наши потомки через сто и двести лет! Пора отнестись к земле и ее недрам по-хозяйски и не довольствоваться на этот счет пользой только для себя, для одного-двух поколений.

Не исключено: мой нынешний проект с виду совсем неэкономичен. Вы его не поняли и не приняли. Вы, коллеги, оказались правыми. Но это правота вчерашнего дня, как и те методы, которые обеспечивали заводы сырьем лишь до поры. Правда, приведшая в тупик, это не вся правда! Не верите мне — ищите сами! Предлагайте, ошибайтесь, рискуйте, но не заслоняйтесь теориями, обеспечивающими вас обывательским благополучием, не больше. Чем спокойнее чувствует себя наука, тем тревожнее живется в сем мире простому человеку, рабочему… А ведь ему кормить мир и защищать страну в бою, оберегать людей от всяческих иных бед.

…Деньги? — изумлялся слепоте своих противников Казыбек. — Для доброго дела они всегда отыщутся. Прекрати Щекочихин хоть на время пространственные поиски на отдаленных участках, собери разбросанную силу в одном месте, и увидишь результат быстрее, чем ожидал. На десять, возможно, больше лет мы перестанем разговаривать об оскудении запасов. Закроем эту неприятную и всем надоевшую тему наших столь же бесплодных совещаний! Прислушайся к самому себе, но молодому, Щекочихин!»

Не таким удался Казыбек по характеру, чтобы, осмыслив нечто, долго держать свои выводы при себе. На другой день он так и заявил в объединении:

— Мне отвечать, я и поведу бурение! Зачем жалеть меня?

Сказано это было в кабинете Шекочихина.

— За что вы собираетесь отвечать в одиночку, Казтуганов? — спросил его руководитель отдела. Щекочихин хорошо отоспался после вчерашней прогулки на лыжах. Лицо его, обрамленное длинными, свисающими ниже ушей, волосами, было спокойным, а щеки надуты, как у суслика. Он даже сердился теперь лениво, улыбаясь лишь глазами, в которых после поступления единственной дочери в университет навсегда поселилось спокойствие, удовлетворенность жизнью. — Какую роль в своих борениях вы отводите мне? Отвечать за ошибки подчиненных? За их ученические опыты?.. Любые смелые затеи в мире сем должен кто-то оплачивать. Знаете, сколько потянут ваши новации? Я еще вчера прикинул: пять миллионов! Вы поматросили на площадке и бросили, пожали плечами, пошли дальше. А мне кто эти миллионы спишет в случае неудачи? Как человек вы мне симпатичны, Казыбек Казтаевич. Но загляните же, наконец, в себя. Вы сами полны сомнений. И это естественно. Поиск без риска не бывает. Но и риск… — он державно покачал головой. — Идите, друг мой, залижите где-нибудь в укромном месте свои раны. И никогда не берите на себя лишнего.

Он не поленился и встал у стола, как бы тесня провинившегося младшего из кабинета.

«Слон! Слон!..» — мелькнуло в мозгу Казыбека. Сам отнюдь не считавший себя недомерком, Казыбек выглядел сейчас рядом с исполином Щекочихиным мальчиком-приготовишкой. Когда у начальника отдела недоставало аргументов, он вставал и надвигался на посетителя всей исполинской фигурой. За эту привычку его звали в управлении Слоном.

Как ни удивительно, Казыбек почувствовал в споре с ним и свой просчет. Право, нельзя же так открыто и грубо выставлять себя умнее других. Полагалось бы проявить гибкость, сманеврировать. Что ни говори, есть люди, которые хоть краешком глаза тоже заглядывали в подспудные пласты Ревнюхи. Заглядывали и опасались бездны, у обрывистого края которой ходили. Спуститься в ту бездну и извлечь желаемое — это подвиг, конечно. Однако подвиг, исподволь подготовленный или подготовляемый многими. Безумство храбрых на практике не всегда ведет к победе. Об этом и разведчику недр нелишне помнить. Неосмотрительность, слепой риск приводят к дурным потерям средств. Так тоже не раз случалось.

Казыбек, быть может, после сурового напоминания начальника геологического отдела осознал, что в своих рвениях к добру он поставил себя в неловкое положение перед многими, более рассудительными коллегами.

4

Печальные выводы из стычки в объединении, как ни удивительно, не смирили нрава мятежного искателя. «Не донкихотствуй!» — подсказывал ему рассудок. Ему бы вернуться в Актас, пересоставить проект. Если уж так неудержимо влечет в глубины — включить в новый план две-три скважины на каждый год вблизи Совиной. Сказать: «Для пробы». Кто поругает? Нет же на свете крепости, которая в конце концов не склонила бы головы под усиленным натиском тех, кто всесторонне осмыслил ее осаду… Научись брать в обхват, если цель не достигнута при штурме, бери ее всякими хитростями, бывает, и на измор… Главное в намерениях самых дерзких разведчиков — доразведка начатого. Так постигай свою цель не в лобовой атаке, а в обход… В обход тех, кто тупо и прямолинейно защищает свои позиции. Но Казыбек был наделен донкихотским нравом от природы. Ему всегда претило хитрить, изворачиваться, искать кривого пути. Геолог казнился, ощущая в себе этот недостаток, понукал подчас упрямую свою натуру и… опять пер напролом!

Через некоторое время Казыбек почувствовал в себе готовность сразиться за свою мечту с самим «богом». Вдохновляющей была шаткость позиций противников глубокой разведки. Оставалось много неясного в поведении того же Щекочихина… Кто бы помог Казыбеку хоть потренироваться перед схваткой? Рассказывали: Таир Унисьянович смолоду был горяч… Авось повезет. Младший по возрасту на многое не рассчитывал, но все же…

Шибынтаев принял воителя без обычных слов приветствия. Холодок встречи не удивил Казтуганова. После сшибки на техсовете многие управленцы стали относиться к нему настороженно. Кое-кто уже считал дни до увольнения мятежного искателя правды. Здесь хорошо знали расстановку сил. В лучшем случае могли только посочувствовать. С того же и начал Таир Унисьянович.

— Садись! — кивнул на свободный стул. С неприязнью посмотрел в измятое, поблекшее от бессонницы лицо коллеги. — Больно? То-то же! Помни: кулаки не только у тебя! Я ведь тоже мальчишкой родился, не единожды ввязывался в хо-орошие драки!.. Знаешь, иногда полезно дождаться своего часа.

— А я жду! — Казыбек опустился на стул.

— Ну и молодец! Дай лапу! — протянул руку Шибынтаев. Он умел быть самокритичным, участливым, если видел перед собою человека, гонимого судьбой. — Знал бы ты, сколько раз на день слышу хлесткие замечания от старших. Так стеганет другой, отцовского ремня сильнее… Но ведь ты — степняк и не раз видел в детстве: чем чаще бьют коня плеткой, тем меньше он обращает внимания на гнев хозяина. Да и каков прок, если после каждого удара конь станет взвиваться на задние ноги? И ты, браток, береги силы. Они еще пригодятся. Не убивайся из-за пустяков. Да, да, я не оговорился. Рядом с катаклизмами сего мира, наша ежедневная суета — сущий пустяк. До нас с вами рождались всякие чудаки, и после их не убудет. Руда в земле имеется, ее всем хватит, и потомкам. А почему мы, извини за вопрос, должны сушить себе мозги за тех, кто еще не родился? Может, внуки смеяться будут над нашими потугами, пойдут своим путем к металлу, перебьются заменителями?

Казыбек уже не однажды слышал такие разговоры.

— Таир Унисьянович, я намного младше вас… И пришел за советом, даже с надеждой на соучастие. — Казыбек едва проталкивал сквозь горло застрявшие где-то слова. — Короче, пойдемте вместе к Ильясу Мурзаевичу.

Шибынтаев угрюмо слушал, нервно постукивая пальцем по столу.

— Неужели мы с вами вдвоем не уговорим шефа, — продолжал Казыбек. — От вас потребуется самая мизерная помощь: открыть начальственные двери и протолкнуть через порог. А там уж я сам паду ниц, объясню, уговорю. Вы только поддакивайте в кабинете «бога» самую малость.

Шибынтаев ерзнул на стуле.

— Все ясно! — пробасил без всякого энтузиазма. — Значит, пошел на приступ. И против кого, знал бы! Ведь Кудайбергенов… Ах, ну тебя! Не хочу руки пачкать в твоей крови. — Он вскочил на ноги, заколотил руками в грудь. — Не хочу, понимаешь?

— Да ведь не я — первый! — убеждал Казыбек. — Пусть наживу с десяток противников среди нашего брата. Дадут под зад… Что я теряю? Ну, пошлете, как штрафника, в медвежий угол. Пойду в любую партию рядовым.

— Десяток врагов — это тьфу! — произнес с яростью Шибынтаев. — Один среди них — опаснее льва. Тебе известна тема диссертации Ильяса Мурзаевича?

— Ну, более-менее… Когда-то помогал ему в подборе материалов.

— Потому и советую: заткни себе рот! — выкрикнул главный. — Ты только помогал, а писал диссертацию он. Знай же: она ведь зачтена! Шеф наш получил докторскую степень, пожинает соответствующие плоды. А ты прешь на него вспять, свалить пытаешься. Таких начальство не любит, выставляет за дверь, случается — преследует, мстит! С твоим опытом разведки…

— Что с моим опытом? — перебил вопросом Казыбек. — Уходить в другой регион? Бежать с горячей точки? Не по мне это все!

— Перетерпеть… Перетерпеть… — мягким голосом, почти просительно нашептывал Таир Унисьянович, заглядывая в глаза Казыбеку.

— Молча снести заведомую ложь, сказанную в твоем присутствии, — с иронией над собою проговорил Казтуганов, будто грех такой уже произошел, — смириться со злом, согласиться без борьбы, даже без попытки доказать истину… А потом как жить? — Он на минуту задумался. — Ну, а если Ильяс Мурзаевич сам после защиты диссертации, а то и в процессе работы над нею понял ошибку? Возможно, казнится, ждет, когда кто-то придет ему на помощь, подаст руку? Разве не случается?

— Это Кудайбергенов-то казнится? Он скорее всех вокруг изуродует, вставших на пути, чем признает себя неправым.

Высказав такое, Шибынтаев пугливо оглянулся на дверь.

— Пусть бьет! Я — иду! — заявил Казыбек.

— Хорошо! Выпрошу для тебя аудиенцию! — вдруг согласился Шибынтаев. — Теперь скажи мне, как брат брату, мы ведь из одного рода, не забывай… Сам-то веришь ты в эти глубинные руды? А если он скажет: «Черт с тобою, Казтуганов, разрешаю! Иди на десяток скважин…» А у тебя — все мимо! Не боишься?

Шибынтаев говорил истинную правду, и в своих опасениях он был отнюдь не нов.

— Неужто вы, Таке, всегда знаете, чем закончится любой наш поиск? — почти с отчаянием проговорил Казыбек.

Видя, как нелегко сейчас упрямому визитеру, Шибынтаев перешел на прямой инструктаж:

— Послушай, Казыбек… Каким бы ни сложился у вас разговор с Ильясом, возьми в толк: генеральный и впрямь не может, не имеет права перечеркнуть решение технического совета, а оно не в твою пользу. Говоря откровенно, в нынешней ситуации надо было бы тебе на год-два угомониться. Пусть улеглись бы страсти… Особенно страсти! — подчеркнул он. — Ты ведь сам себе навредил, начал поучать на заседании старших, язвить, доказывать, что ты умнее других. Тех, что умничают на людском кругу, всегда считают… чудаками, не больше. Так вот…

— Таке! — перебил его Казыбек. — Вы пойдете со мною к директору?

— Только не сейчас! — взмолился главный геолог, кивнув на кипу бумаг, лежавшую на столе. — Видишь, сколько проектов набросали, и во все полагается вникнуть. Приходи на следующей неделе, так и быть. Грешен! Люблю с детства смотреть на петушиные бои. На мое участие в вашем поединке не надейся. С тобою куда ни шло. В крайнем случае схватишь выговорок за настырность… А на меня «бог» поведет недовольным оком — считай, голова долой. У меня она одна. Впрочем, не голова уже, только шея. На шее куча детей. Может, и порезвился бы в сотворении глупостей, молодость вспомнил, да детки не велят… Усек теперь мою философию? Приходи после понедельника.

— Я уже записался на прием. Завтра к семнадцати велено явиться.

Шибынтаев изумленно выпучил глаза.

5

При всех оговорках насчет гневной натуры Кудайбергенова Казыбек продолжал верить в рассудок генерального. Мощь его ума не однажды заставляла содрогнуться весь интеллектуальный мир окружения. Краткое решение собравшихся по обсуждаемому проекту Казтуганова мог прочесть вполглаза, не вникая в суть. Принять к сведению и тут же выбросить из головы мальчишеские потуги геолога. В чьей-либо устной передаче ход заседания мог превратиться в развлекательную картину: один молодой человек вступает в спор против десятка знатных людей объединения и солидных практиков.

До этой встречи с генеральным Казыбек близко с ним не встречался. Разве в дни открытия Шокпара… Но тогда Ильясу было не до него. Казыбеку — тоже. Отзывы о шефе доходили чаще всего уважительные: пообещает кому — сделает; заспорит со старшими — свою правоту докажет. И скуп, и щедр. Нечто бойцовское в характере повелителя рудного края было по душе Казыбеку. Актасский геолог предполагал найти в своем шефе единомышленника в отстаивании истины.

Авторитет Кудайбергенова лет десять тому назад резко подскочил в глазах поклонников его таланта, когда в числе ведущих геологов страны ему дали Государственную премию. Защита им докторской диссертации, наоборот, многих удивила. Ильяс Мурзаевич безнадежно упустил время для научных трудов, ушел в года. Вокруг уже поговаривали о скорых проводах на отдых, и вдруг — поползновения в науке… Ясное дело: докторская прошла будто по маслу. Разговоры об этом случае из биографии Кудайбергенова долго не утихали, обрастая невыгодными для соискателя слухами, вплоть до анекдотов.

Что ни говорили бы люди о своем шефе, объединение устало от его руководства. Тихонько увядали под его рукой, поиздержавшись идеями, отбывали на пенсию коллеги, младшие по возрасту замы, а он все сидел в кресле, будто получил его по наследству.

Применительно к своим заботам о проходке вглубь Казтуганов находил нынешнюю расстановку сил на геологическом «парнасе» в какой-то мере выгодной: если Кудайбергенов не собирается уходить, первейший долг службы велит ему по-крупному мыслить о завтрашнем дне рудников и заводов, действующих в пределах его обслуживания. Ильяс-ага сознает, наверное, свою миссию: он обязан отчетливее других видеть нависшую над Актасским комбинатом беду. А коли так, спасибо за любое участие в предотвращении беды!

Кудайбергенов выслушал Казыбека с редким вниманием. Не перебил, не высказал своих сомнений. Казалось, что он вбирает каждое слово младшего коллеги, взвешивает на своих «божественных» весах мудрости и опыта. Казыбек вдруг почувствовал в нем союзника своих исканий, заговорил спокойно, как на доверительной беседе с близким человеком.

— Все это хорошо, — наконец проговорил генеральный, даже не взглянув на разложенные перед ним схемы бурения. — А при чем тут я?

— Требуется ваша поддержка, — наивно сказал Казыбек, глядя на лоснящееся, будто смазанное жиром, лицо человека, от которого зависела его судьба. — Хотя бы на два года разрешите поиск по моему проекту… Пойдем сообща вглубь, скопом…

— А как же поступим с Шокпаром? Кто будет отвечать за детальную разведку в том районе?

Казыбек, улавливая некую доброжелательную нотку в грозном голосе своего повелителя, слушал. Наконец отозвался на вопрос:

— Шокпар останется на моей совести. За все отчитаюсь. А нынешний поиск сосредоточим у Совиной горы. Повезет — спасем Актас…

— Подскажи-ка, любезный, во сколько обойдется для нас каждая твоя скважина? — перешел на легкую иронию генеральный. Он, конечно, экзаменовал разгоряченного геолога.

Казыбек назвал самую небольшую сумму.

— А если помножить на двадцать таких буровых? И все это начинать на новой площадке, где ни воды, ни энергии?

— Миллиона два потребуется, — произнес Казыбек убито, чувствуя, что разговоры перешли в область, не очень ему близкую, о рублях. — В этих поисках наш престиж, понимаете…

Он не договорил, наткнувшись взглядом на чересчур насупленные брови генерального. Тот сидел, уставясь в пол, и согнутая в колене нога его подрагивала от едва сдерживаемого гнева.

— Нашелся мне спаситель престижа! — ухмыльнулся Кудайбергенов. — И чем же ты собираешься одарить нас за эти два миллиона?

В волнении Казыбек не задумывался над каждым своим словом. Отвечая на прямой вопрос, снова невзначай задел самолюбие генерального. Тот слыл вечным искателем крупных залежей.

— Разумеется, Илеке, я не тщусь найти на Совиной рудного «гиганта». Сами понимаете, нельзя рассчитывать на что-то великое. Но жизнь Актаса, думаю, продлю… Между прочим, — тут Казыбека чуть занесло в сторону, — для меня неясен смысл разговоров об истощении давно обнаруженных месторождений. Другой раз мне думается: кто-то нарочито хочет принести в жертву наш добрый Актас. Если я ошибаюсь, зачем геологический отдел отметает в последние годы всякую мысль о доразведке у Совиной? Конечно, каждый уткнулся в свое корыто! Но мы с вами, Ильяс Мурзаевич, должны мыслить масштабно, без предубеждений.

— «Мы»! — передразнил его Кудайбергенов. — Спасибо за помощь. Как бы твоя услуга не обернулась в медвежью. Давай предположим не самое лучшее: и ты потерпишь провал на Совиной, как уже случалось не раз с другими… Где я возьму два миллиона, чтобы залатать прореху в бюджете объединения?

Он встал, хлопнул себя по ляжкам, почти вскричал:

— Диву даюсь, выслушивая таких прожектеров! Вы же думайте и о том, где взять на все эти штучки-дрючки деньги!

Казыбек готов был крикнуть ему в тон: «А мало ли этих миллионов вы сами швырнули на ветер, когда набирали материал для диссертации? Бурильщики месяцами гоняли станки, техники корпели в лабораториях, конторские служащие переводили горы бумаги… Сколько анекдотов сочинено по поводу вашего так называемого вклада в науку? Кто учтет моральный ущерб для всего общества от подобных лженаучных сочинений?»

В перепалке мысли сменяли одна другую. Но разве осмелишься высказать их в глаза человеку, от которого зависит твоя жизнь? И не только твоя — судьба рудников, стотысячного города в тайге.

У любого честного человека до последних минут остается надежда на то, что столь важный руководитель вдруг сменит в разговоре гнев на милость. Казыбек повторял одну и ту же просьбу, оставаясь при своем мнении:

— Поверьте мне, Ильяс Мурзаевич… Надо окончательно убедиться, загляните еще разок в мои схемы. Вот здесь посмотрите, я предполагаю найти глубинные трещины, а там…

Кудайбергенов не пропускал его слов мимо ушей. Рот генерального скривился в иронии, а может, и от презрения к настойчивому посетителю.

— Как же не поверить, если ты просто гений среди нас? — проговорил он, срываясь. — Мне все уши прожужжали о твоих находках на Шокпаре. Будто и не существовало моего приказа о продолжении разведки вопреки отрицательным результатам. Оказывается, ты один верил в залежи и в одиночку пришел к успеху. Вот ведь как можно повернуть всю эту историю. А сейчас ходят слухи о том, что ты нащупал под ногами не одну, а три рудоносные структуры. Каков молодец, а? Скажи, как мы, старики, проморгали! Сколько лет ходили над богатством и не замечали, что топчем?

Это было уже прямое издевательство.

— Почему три? — закипел в ответ Казыбек. — Не три, а четыре. И не я их прогнозировал…

— Славно, Казтуганов! И об этом ты знаешь. А мы все здесь — неучи и невежды. Пусть маршрут указал кто-то другой! Важен итог. Значит, мы стали настоящими богачами. Похвально!.. Ну, вот что, — оборвал он себя, — не вздумай доложить о своих дурацких находках Кали Наримановичу. У него своих завихрений предостаточно. Есть такое понятие: секрет фирмы… Трудно с нами жить человеку с такой неуемной фантазией?.. В таком случае я посоветовал бы тебе перейти на работу в другую организацию. У нас ты угробишь свой талант. Таким прогнозистам больше подошел бы научный институт, где очень ценятся всякие предвидения. Мы, что ни говори, — практики. Видим — берем. Не видим своими глазами — помалкиваем. Надеюсь, понял мои слова?

Казыбеком овладело отчаяние: «Это что же он — гонит? — Потеряв контроль над собой, он продолжал верить в поворот событий. — Ну что стоит этому всесильному человеку разрешить хотя бы пять-шесть скважин?»

Генеральный уже бодал его гневным взглядом, выталкивал за порог. Голос его рокотал громовыми раскатами:

— Поступай как знаешь, но средств для твоих фантазий не имею!

Казыбек решился ударить Кудайбергенова по самолюбию. Он уже видел, что схватка с ним проиграна, денег на поиски вблизи Актаса не даст. И причина не только в его скупости или осторожности.

— Мне непонятна ваша позиция, Ильяс Мурзаевич. Вы не желаете свернуть чуть в сторону от избитых троп. Где же ваша прежняя смелость, жажда пойти на риск?

— Молодой человек, не надо меня сечь моими вожжами.

— Я всего лишь напоминаю о фактах… Вам жаль денег для Актаса? Потери возможны, но где их нет, когда люди думают о будущем целого района? Сколько лет впустую топчемся в долине Нарына, чтобы доказать вашим противникам безрудность структуры? А сколько средств ушло в погоне за призрачными залежами, нужными только для начальственных диссертаций? Чуть не каждый из ваших замов со степенью. Кому нужны эти, с позволения сказать, научные труды? Другим вы позволяли…

— Вы на что намекаете? — Кудайбергенов вскочил с места и резко остановился напротив Казыбека, пожирая его глазами.

Лицо генерального залилось краской, побагровело. Он даже качнулся слегка, будто от удара, провел ладонью по лицу. Затем круто повернулся и схватил короткой пятерней стопку заточенных карандашей, торчавших остриями вверх в подставочке. Но тут же, овладев собою, вернулся на свое место за столом и принялся те карандаши по одному заталкивать пляшущими пальцами обратно в подставочку, выточенную из местной голубой яшмы.

В подобных случаях, когда Ильяс Мурзаевич хватался за карандаши, будто монах за четки, посетители стремились поскорее ретироваться. Иначе не миновать беды…

Казыбек знал об этой странной привычке генерального, однако, вопреки опасности, не покидал кабинета.

— Казтуганов! — поднял на него сверкающие гневом глаза генеральный. — Ты уже предостаточно отнял у меня времени. Запомни: на следующую пятилетку экспедиция получит не больше половины средств по сравнению с теми, что вы там угрохали за прошедшие годы. И вообще закругляйтесь с Актасом. Перебросим на другое место.

— Почему? — выкрикнул Казыбек, и пальцы его машинально сжались так, что ногти врезались в ладонь. — Вы не можете поступить так, не смеете…

— Потому, — Ильяс Мурзаевич и не пытался смягчить гнева, — что ты до чертиков надоел своей болтовней. А могу я принимать решения или нет, не тебе знать… Зелен еще, для того чтобы указывать мне место.

Казыбек почувствовал, что летит в пропасть. С какими радужными надеждами шел сюда, и с каким никчемным результатом уходит! Терять было уже нечего, все потеряно.

— Если так, Ильяс Мурзаевич, нет смысла мне оставаться в экспедиции.

По столу опять со звоном рассыпались карандаши, которые никак не хотели слушаться своего владельца. На этот раз свалилась набок вся подставочка.

— Заканчивай годовой отчет и можешь проваливать… Если прихватил с собою заявление, давай подпишу.

Заявление действительно имелось у Казыбека. Он приготовил его давно, на случай, и держал сложенный вчетверо листок в кармане пиджака. Но сейчас он уже ни в чем не хотел соглашаться с Кудайбергеновым. Отвечал резко:

— У вас и без моего отчета завал в бумагах!.. Уйду раньше.

— Скатертью дорожка!

…Министр дослушал до конца историю, с геологом Казтугановым. Елемес Кунтуарович, разумеется, не знал всех подробностей последнего разговора Казыбека с генеральным, но причину раздора между ними представлял себе довольно отчетливо по неоднократным воспоминаниям дружка и по другим источникам. Как-то Кунтуаров спросил о причине ухода Казыбека у Шибынтаева. И если отбросить частности и расхождения в оценках деталей, причина конфликта была ясна: Казыбек заехал со своими принципами в зону, ревниво оберегаемую от постороннего глаза Кудайбергеновым.

Министру что-то не нравилось в поведении Казтуганова.

— Столкнулся с рутиной… Обиделся и… трусцой с поля боя? Два дурака сшиблись лбами. Каждый соблюдал свой интерес, а дело, выходит, оба похерили? И вы, Елемес Кунтуарович, хороши в этой схватке гигантов…

— Извините, в чем же моя вина? — попытался увильнуть от серьезного разговора Елемес.

Ералиев разгадал его прием.

— Заботясь о сокурснике, вы предоставили гонимому человеку убежище под крышей министерства. Не так ли? А отъезд хорошего поисковика за рубеж — не продолжение той же опеки?

— Да, вы отчасти, Максут Ералиевич, правы. Если всю эту историю обозреть с высоты прошедших лет, можно увидеть больше, чем тогда. Кое-что я беру на себя, но и в те дни я не был простым созерцателем в стычке между двумя геологами. Я доложил обо всем вашему предшественнику. Однако человек, сидевший в министерском кресле, не счел нужным вникнуть… Тогда Казыбек Казтуганов, не желая отступать, изложил причину своего ухода из рудного края в подробном рапорте. Документ тот был передан министру через его помощника. Как сейчас помню: сорок страниц машинописного текста… Больше чем уверен: такой длинный «меморандум» никто не стал читать до конца. Вероятно, целиком отправили в архив. А жаль! Ведь там не жалоба и не месть обидчику. Разговор о новых приемах разведки.

Ералиев с откровенной досадой заметил:

— Провалили хороший замысел! Взяла верх злая воля того, кто был сильнее в момент схватки. Можно сказать, Кудай ни сам не сумел отыскать руды, ни другому не позволил. А ведь тот спор продолжается и сегодня!.. Ну, вот что… Когда этот чересчур кипяченый джигит покажется здесь, приведите его ко мне на ковер. Я тоже ведь немалый спорщик… Авось мы с ним до чего-нибудь доругаемся. Уважаю, знаете ли, неудобных, способных потягаться с самим богом! Из таких ретивых выходят настоящие бойцы, ревнители профессии.

Министр от удовольствия потер руки. Елемесу, поднявшемуся, чтобы идти, распорядительно заявил:

— В архиве или другом доступном вам месте сочиненьице то или хотя бы копию разыщите. Хотел бы познакомиться с ним. Найдете?

— Копия наверняка сохранилась. Спрошу у его супруги, — с готовностью ответил Елемес.

Из министерского кабинета Кунтуаров ушел воодушевленным. Он испытывал чувство победителя в многолетнем сражении, в котором исподволь участвовал. Какого бы мнения Ералиев ни остался о Казыбеке, он получил достаточно объективной информации о нем. Значит, не потребуется моей заботы о трудоустройстве друга по приезде, рассуждал Елемес. Министр наверняка предложит ему достойную работу. Не зря говорят: «Большому кораблю — большое плавание!..» Глядишь, и квартирная проблема Казтугановых сдвинется с места.

6

Так и произошло.

Квартиру получили — дух захватывает от простора! Четыре квадратных комнаты, большая прихожая, кухня-столовая. Ванная отделана голубым кафелем, биде… Окна комнат выходят на две стороны, так что в доме целый день солнце. Спальня и кабинет Казыбека, так уж решила Меруерт, — окнами на восток, чтобы в них к вечеру было прохладно. Гостиная при случае могла вместить три десятка человек в застолье. Дверь из спальни вела во вместительную лоджию, настолько широкую, что там можно было поставить два кресла, журнальный столик и топчан. Казыбек иногда спал на балконе.

Впервые попав в свои хоромы после получения ордера, Меруерт бегала из спальни в детскую, из детской на кухню, будто подхваченная вихрем и желая все это обнять широко расставленными руками. Она смеялась от восторга, пробовала голос отдельными куплетами из песен, аукала, будто заблудившаяся в лесу, полном всякого волшебства и неожиданностей. Устав от радостных переживаний, села, сложив ноги, прямо на полу в комнате мужа и принялась перебирать все свои удачи в жизни. «Дурочка, — убеждала она себя. — Ну, конечно же ты самая счастливая: муж у тебя, дети — наилучшие во всем свете! А квартира! У кого еще такая есть?»

Строители на удивление подобрали для каждой комнаты обои. Куда ни загляни — не к чему хозяину руки приложить! Все чисто, подогнано, манит к себе и радует взор. Хватай свои пожитки из прежних углов и расставляй в новом жилище как вздумается. Одних рук на все эти дела недостанет. Благо приехали мать с отцом из Ускена. И Жазыбек, младший брат мужа, примчался на своем «Москвиче» из Жартаса. Суета с переездом так закружила женщину, что она за неделю не выбрала и часа отстучать телеграмму в Алжир. Все дни в бегах. А муженек небось заждался вестей из дому. Он там сидит на чемодане.

Если толком разобраться в смятенных чувствах Меруерт, в ее страданиях, перемешанных с ликованием души, она умышленно не торопилась поделиться с Казыбеком семейной удачей. Годы с начала супружества прошли немалые, Меруерт посерьезнела с виду, но привычки детства еще не оставили ее бесповоротно. При хорошем настроении к ней возвращалось кокетство, игривость, желание подшутить над близкими, сделать кому-либо сюрприз.

Казыбек поощрял в ней эту способность вдруг забыть о возрасте и превратиться в шаловливого ребенка. Именно вера в необидчивость мужа способствовала тому, что Меруерт остановилась на желании преподнести мужу новую квартиру как подарок в день приезда. Встреча с Казыбеком виделась ей довольно простой: все они — дети, она, родственники — приезжают с букетом цветов в аэропорт; каждый по-своему лобызает главу семьи, дарит, что припас для этого дня. Затем они ведут путешественника к машине. Едут к центру города. Один поворот, другой. Вот путники устремились к проспекту Мира, пересекают десяток улиц, едут дальше… И тут Казыбек не выдерживает: «Эй, милые! Вы что надумали — прогулочку в честь возвращения? Не пора ли домой?» И лишь тогда Меруерт, загадочно поигрывая глазками, улыбаясь, тихо шепнет мужу: «Спокойно, папенька Назкетая! Минуту терпения, и ты окажешься в своих покоях… А сейчас поплотнее закрой глаза и сиди не шевелись, пока не скажу: «Открой!»

В другом случае Казыбек наверняка заартачился бы, потребовал объяснения, что, мол, за шуточки. С каких пор моя жена стала объясняться загадками? Но в день приезда он все вытерпит, и шалости Меруерт на глазах людей: пусть жена порезвится!

Путь их между тем продолжается. Цепочка машин объехала площадь Ленина, втянулась в улицу Сатпаева. Передняя легковушка приткнулась у подъезда нового дома. Теперь Меруерт берет мужа за руку и ведет на шестой этаж. Лифт пока не подключен. Придется подняться на своих двоих… Когда мелькнет знакомый номер на двери, можно подождать отставших. Оказавшись впереди шумной толпы, Меруерт сделает грациозный реверанс перед своим благоверным, произнесет с ликованием в голосе: «Ну, мсье Казтуганов, прошу вас первым переступить порог… И если позволите, мы последуем за вами».

Дальше этой сцены, сложившейся в голове довольно отчетливо, Меруерт не уходила. Ей нужно было передать мужу свой дар в присутствии свиты близких людей.

Меруерт прокручивала свой сценарий по нескольку раз в день, прибавляя кое-какие немаловажные, на ее взгляд, детали. Она была в те дни довольна собою, гордилась обретенной находчивостью. Пусть она снахальничала в чем-то, важен результат: такой немыслимой квартирой удалось завладеть! Многие пытались, да не вышло! Почему бы столь значительное приобретение не подать муженьку с блеском, с подчеркнутой важностью своих заслуг.

Женщина никогда не забывала о том, что судьба свела ее под одной крышей с человеком незаурядным, видящим ценности в глубинах, умеющим превозмочь немалые помехи в утверждении своего «я». Муж возвращается с наградой из заморской страны. Почему бы хранительнице очага не проявить своих способностей? Разве супруг, возвратясь из дальней дороги, не обрадуется, видя, что зажженный в четыре руки огонь в доме не только сбережен в чистоте, но и стал ярче прежнего? Такими хранительницами домашнего уюта умные мужья должны гордиться!

Кому не известно, что долгожданная встреча обычно завершается обильным дастарханом. Ни один из гостей не должен уйти от хозяев, не насытясь любимым угощением. Еда, питье — до отвала! Пусть все знают: этот дом посетило счастье! Оно не для обитателей дома только — для всех! И хозяева хотят разделить радость с другими, кто захотел их поздравить и оставил ради встречи свои личные заботы.

Хорошо попировать в новой квартире, оросить вкусным напитком углы! Бутылка сухого вина, распитая вдвоем прямо на голом полу, лишь бы тот пол был новым, покажется божественным знаком добра и изобилия!

Такие мысли переполняли щедрое сердце Меруерт накануне возвращения мужа. Однако женщина считала себя способной и на что-то другое. Разве жизнь остановилась и ни о чем нельзя помечтать на будущее? Есть просторные стены, прихожая с цветастыми обоями… «Но почему гости и хозяева должны довольствоваться созерцанием голых стен и уминать праздничный пирог, пристроившись на подоконнике? — раздумывала женщина. — Разве возбраняется обзавестись пусть не роскошной, но более приличной мебелью, чем осталась от старой квартиры? Даже их отнюдь не ветхая еще тахта, купленная Казыбеком в рассрочку, при всех ее достоинствах и заслугах для молодоженов, она, эта милая пристань любовных утех после свадьбы, уже как-то не вписывалась в нынешний интерьер… Невозможно представить себе, как орденоносный муженек тащит в импозантный дом прежние клоповники…»

Меруерт даже губы скривила: разве они такие бедные, чтобы носиться на глазах у соседей с рухлядью?.. Позавчера она видела, как Сексенбаевы подогнали к дому крытый фургон с эстонским спальным гарнитуром. Меруерт тут же решила: что угодно, только тахте с зеленым потершимся бароконом не место в новой спальне.

Итак, Меруерт избрала себе новую цель для атаки — гарнитур! Да такой, чтобы Сексенбаевы рот разинули и потемнели от зависти. Цвет обоев, размер комнат должны сочетаться с обивкой кресел; платяные шкафы в спальне будут источать лирический свет, ласкать взгляд изяществом форм, удобством!..

Меруерт много дней, как больная, с блаженной улыбкой на лице ходила по магазинам. Гарнитуры, как ни странно, попадались, и неплохие. Однако давал себя знать и разгорающийся аппетит женщины. Теперь ее совсем не волновали и не радовали изделия местных фабрик. Скоро Меруерт овладела важной для себя истиной: если решаться на столь важную покупку, нельзя останавливаться перед ценой, лучше уж поискать то, что действительно впишется в интерьер нового жилья, возвысит семейный очаг до уровня некоего совершенства.

День ото дня приобретая опыт, Меруерт вдруг перестала доверять своему вкусу. Она успела узнать: среди торгового люда есть настоящие асы своего дела, которые не только знают, что требуется переборчивой женщине в ее стараниях угодить мужу, но и имеют все дефицитное в заначке. Стоит лишь навести связи и дать знать о своей нужде…

Меруерт теперь шарила глазами не по креслам и полированным стенкам, а по обрюзгшим физиономиям мужчин, ловко снующих между этих шкафов и перегородок. Не она нашла, ее обеспокоенный взгляд привлек внимание знатоков человеческой озабоченности.

В назначенный час пришли сразу двое. Они оглядели опытным взглядом обширные владения Меруерт и тут же определили, какая мебель оказалась бы здесь кстати.

— Подыщем и привезем сами! — сказали чуть не хором. — И расставим как полагается… От вас, хозяюшка, требуется лишь назвать сумму.

У Меруерт имелись небольшие свои сбережения. Кое-что оставили родители Казыбека. Не с пустыми руками прибьется муж к дому. Женщина заявила с неким вызовом:

— Мне нужна мебель сразу на три комнаты… И знаете, что получше. Рухлядь не везите.

Заикающийся черноволосый казах, назвавший себя Маканом, сам определил срок доставки «того, что вам понравится»: неделя!

— Тринадцать «кусков» — подытожил он деловой разговор. — Двенадцать в магазин, один нам, за услуги!

Меруерт чуть не спросила, сколько означает на их жаргоне «кусок». Догадалась: речь идет явно не о сотенных. И молча кивнула в знак согласия.

Едва гости удалились, она в тревоге забегала по просторной спальне. Неделя — срок небольшой. Мужички, судя по всему, слов на ветер не бросают. Это такая «игра», когда денежки полагается ставить на кон наличными, чтобы не нажить беды.

Названная барышниками большая сумма не пугала женщину. После трехлетнего пребывания за рубежом муж мог располагать средствами для оплаты такой, а может, и более дорогой покупки. Но где сейчас муж? Сколько дней займет обмен сертификатов, оформление зарплаты в «Союзгеологии»? А вдруг Казыбек задержится по делам? Что остается делать в таком случае бедной женщине? Идти по знакомым с протянутой рукой? И кто одолжит ей тысячи? Ее просьба вызовет лишь подозрение и нежелательные разговоры среди родственников…

Меруерт все больше страшилась этой затеи. Особенно тоскливо ей становилось в вечерние часы, когда она возвращалась домой. В какую бы комнату ни заглянула, голые стены напоминали о себе немым укором: «Когда же ты, хозяюшка, примешься за создание уюта в своем жилище?»

7

Лучшие мысли осеняют нас внезапно. Нежишься в теплой водичке, наполнив ванну, стоишь ли в очереди за свежей капустой, устало бредешь под вечер вдоль торгового ряда на рынке… И вдруг! Счастливая случайность настигла Меруерт в самом неподходящем месте. Она возвращалась со сходки пайщиков кооперативного гаража. Сосед по этому неказистому сооружению, Куат, присадистый, с вечной улыбкой на загоревшем лице джигит, предложил отвезти ее к дому на своей машине. По дороге разговорились. И надо же такому случиться: человек, сидевший за рулем, поделился своей докукой: он давно подыскивает для брата приличную «тачку»…

— Нам бы такую, как у вашего мужа, — мечтательно произнес Куат, заглядывая в глаза чем-то удрученной женщине.

— Право, не знаю, что вам и посоветовать, — сдержанно отозвалась на его слова Меруерт. — Казыбек собирался продавать машину, но ведь она у нас почти новая, и, наверное, муж возьмет за нее полную стоимость.

— Мой родственник не позарится на дешевку! — заявил Куат, показывая свою солидность. — Лишь бы «Волга» была резва в ходу… Сколько запросите, столько и заплатим. Брат у меня, скажу вам, не скуп. Он еще такой дастархан закатит, что долго помнить будем.

Меруерт задумалась над его словами. Быстро согласиться на торг, значит, продешевить. Так всегда бывает. Назовешь цену — заартачится, потеряешь щедрого покупателя. Где искать золотую середину? Она не ведала, как заключаются такого рода сделки. Стыдливая мысль уводила ее от греха подальше. «Не думала не гадала, что когда-нибудь возьмусь за такое дело: продавать — покупать. Что ни говори, скверное занятие». Женщина уже не рада была, что поддержала разговор с джигитом. Что-то внутри Меруерт ожесточалось против нее самой. «Да пропади все это пропадом! И машина, и гарнитур… Лишь бы Казыбека отдала чужбина здоровым и таким же ласковым, как был. Переспим и на полу, как случалось не раз в геологоразведке. Живы остались. И вспоминаем о тех днях с гордостью за себя, за свое умение потерпеть в ожидании лучшего».

— Не подумайте обо мне плохо, женеше[45], — заметил Куат, взглянув на объятую тревогой Меруерт. — Я такой же трудяга, как все. Дети, жена… И о вас наслышан как о хороших людях. Знаю, что кого попало в заморские страны не пошлют… Тем, кто в загранке, говорят, без очереди продают авто последней модификации. Не станет же ваш муж, наш уважаемый ага, разъезжать на двух «Волгах»?

Он помолчал и, не дождавшись ответа, заключил подсказкой, как лучше поступить женщине:

— Пока муж в отъезде, надо избавиться от того, что в будущем семье явно не пригодится. Поспешить следует еще и потому, что новой машины не позволят купить, если старая стоит у дома на приколе.

Меруерт испугалась такой категоричности: «Новая, старая… Больно ты скор, Куат! Чужую беду руками разведу… Лучше бы я с ним не связывалась!»

Подъезжали к дому.

— Спасибо! — торопливо произнесла женщина. — Всего вам хорошего.

Куат, желая показать свою порядочность, не приткнулся возле парадного входа, аккуратно заехал во двор и только тогда, притормозив машину, выскочил и распахнул дверцу с ее стороны.

— О, я наслышан об этом доме, — частил он словами. Голос провожающего был мягким, однако не лишенным достоинства. — Говорят не дом, а храм богов! Поздравляю вас, женеше, с новосельем! Не могли бы вы мне что-нибудь сказать относительно моего предложения. Когда прийти за ответом?

Меруерт, готовая прогнать от себя назойливого человека, опять задумалась. Есть ли причина для решительного отказа? Джигит заботится о своей выгоде, разумеется, но не пренебрегает интересами партнеров. Не будут же они и впрямь владельцами двух «Волг»? Родителям машина не требуется, у них свой «Москвич». Рано или поздно со старой «тачкой» расставаться. Почему бы не сбыть ее этому доброму человеку. Вспомнилась пословица: «Первому жениху и первому покупателю не спеши давать поворот».

— Поговорим через неделю.

Куат завздыхал в ответ, принялся уговаривать:

— О, это слишком долго, женеше! Не позволите ли мне навестить вас денька через три… Понимаете…

— Нет, я же сказала, через неделю! — подтвердила свое решение Меруерт, давая знать джигиту, что она хозяйка в этом вопросе. Номер квартиры, однако, назвала охотно.

Поднявшись на этаж, она пожалела о своей непреклонности насчет скорой встречи. Под настроение рассказала о неожиданном разговоре с соседом по гаражу детям. Девочек эта новость совсем не заинтересовала. Услышав о том, что машина у них будет лучше, чем в ауле, они шмыгнули в гостиную, где по телевизору шел какой-то мультик. Назкен выслушал слова матери с серьезным вниманием.

— Мама, это все очень кстати, — рассудил он, отложив иллюстрированный журнал, который рассматривал, в сторонку. — Операция что надо! Не какая-нибудь «А» или «Б», а настоящая «Ы»!.. Мне кажется, папа нас не поругает, если мы ему поможем найти покупателя. Правильно говорит этот Куат: зачем нам две одинаковые машины? Вот если бы в нашем дворе появился какой-нибудь потрепанный «жигуленок» для тренировок, мы бы еще подумали…

Меруерт удивилась: Назкену едва тринадцать, а рассуждает как большой. При любом исходе задуманного женщина почувствовала понимание и поддержку со стороны сына.

Под вечер раздался звонок в дверь. «Гаражный приятель», как она называла в мыслях своего партнера по продаже машины, нагрянул с братом. Меруерт встретила гостей приветливо, пригласила в столовую. Гости тоже пришли не с пустыми руками. Куат еще у порога вручил хозяйке огромный букет белых гладиолусов. Брат, все время поглядывавший на старшего, извлек из коричневого дипломата бутылку шампанского. Внешне братья были так похожи друг на друга, что всякие сомнения относительно их родства у Меруерт улетучились в одну минуту. Старший, горожанин, выглядел несколько импозантнее. На младшем — новый костюм, вероятно купленный недавно, топорщился на плечах.

— Простите нас, женеше, за вторжение раньше названного вами срока, — заговорил Куат. — Будем считать, что сегодня мы лишь познакомимся… Его зовут Суат. Он приехал в Алма-Ату по службе, и я мигом смекнул, что будет лучше, если он увидит дом, где его ждет удача. А о деле можем поговорить и после, когда вы, женеше, будете готовы…

Суат, видя, что дары их приняты, осмелел. Он провел всей пятерней по вздыбившимся волосам, оглядел то, что было доступно глазу из коридора, и заявил весело:

— Ничего не скажешь! Квартира у вас преотличная. Не каждому такая достается. А что в ней многовато простору, — он с явным сожалением развел руками, — можно и об этом упущении позаботиться. Ну и везет же вам! Сегодня я в одном месте узрел очень добротные вещицы!..

Суат вопросительно глянул на старшего, будто спрашивая: не перебрал ли в своем рвении угодить хозяйке полупустой квартиры.

Женщине оба брата все больше нравились. «Они будто читают мои мысли! — восхищалась она, потчуя гостей тем, что оказалось в холодильнике. — Вполне воспитанные и деловые. Не попасть бы впросак, когда пойдет разговор о деньгах».

— Женеше! — отерев губы бумажной салфеткой, сказал старший. — Не поругайте нас за назойливость. Но мой братец сказал все это от души. Ясное дело, деньги мы вам заплатим сполна, можете не сомневаться. Но что толку от денег, если они лежат без движения? Сегодня они есть, завтра нет. А хорошая вещь в доме служит вечно… Отдайте Суату свою машину, а он до приезда вашего супруга наполнит эти комнаты изысканными предметами, один вид которых сделает ваше жилье роскошным, не боюсь сказать этих слов. Говорите же откровенно: какой именно гарнитур вам нужен, и он появится здесь, будто по велению золотой рыбки.

Куат зорко следил за выражением глаз хозяйки, не упуская ни малейших изменений в лице. Даже когда Меруерт деланно хмурилась, глаза ее сияли от слов Куата.

Старший перешел на поучение:

— Берегитесь магазинных Жуликов, женеше. Они обведут вокруг пальца, привезут не то, что пообещают. Мы с Суатом добудем для вас любую мебель: немецкую, арабскую, японскую… Между прочим, и поляки на экспорт собирают вполне приличные гарнитуры… Было бы ваше желание. Сделаем все, как надлежит истинным соседям и друзьям. Постараемся словно для себя.

— Машина-то наша сейчас не здесь, — заговорила с сожалением Меруерт. — Казыбек отогнал ее к отцу, когда собирались мы с ним в Алжир.

— Не беда! — выскочил впереди брата Суат.

— Я понимаю… Но как мы сможем договориться, если вы не видели покупки?

Братья переглянулись. Наверное, перебрали на досуге все варианты. Они стали задавать женщине самые различные вопросы об отсутствующей машине, Меруерт сразу запуталась в ответах и, засмеявшись, сказала:

— Ой, мне такие подробности совсем неизвестны. Я была всего лишь пассажиром в нашей «Волге». В каком состоянии она сейчас, извините, не знаю. Куплена пять лет назад. Модель: «ГАЗ-24». Гоняли мы ее мало, тысяч пятьдесят наездили. Кстати, на другие вопросы вам может ответить сын. Он тоже по-своему любитель: часто помогал отцу, вечно крутился возле стоянки. Мужчины часто говорили между собой о моделях и обо всем прочем… Назкен! — позвала она мальчонку из другой комнаты.

К удивлению братьев, на любой вопрос, касавшийся легковушки, юноша резал точными формулировками, будто на экзаменах: модель, цвет корпуса, показания спидометра, состояние тормозов, срок приобретения скатов. Знал Назкен и то, что перед постановкой «Волги» на козлы отец тщательно смазал все части. Законсервировал на долгое хранение.

— Но аккумулятор, — подчеркнул мальчик рассудительно, — наверняка сел. Давно не подзаряжали.

Куат и Суат пришли в восторг от его информации. А больше, вероятно, от того, что машина была умело подготовлена для долгого хранения. Назкен тут же успокоил покупателей насчет аккумулятора: брат отца, Жазыбек-ага, что живет в ауле, механик по профессии; он наверняка поможет сменить аккумулятор на действующий.

— Ну и хозяин растет у вас! Настоящий джигит! — восхищались братья. — Никаких вопросов больше. Теперь бы разок взглянуть на вашу красавицу, и дело с концом. Машина, какую искали. Даже окраской подходит… Словом, скажите, что за мебель требуется в квартиру, и мы не будем особенно мешкать.

— Это всегда так сложно! — заволновалась Меруерт. — Вы же видите: одни стены… И то хотелось бы, и другое… Если признаться, мы с мужем еще не покупали ни одного гарнитура. Здесь годилось бы посоветоваться с теми, у кого вкус…

— Никаких советов со стороны! — вдруг возразил Суат, причислив себя чуть не к близким родственникам Казтугановых, когда внимательно выслушал рассказ Назкена о машине. — Чужие люди наврут из зависти… Давайте начнем с того, что вы назовете ориентировочную стоимость… И на сколько комнат гарнитур?

— Разумеется, речь идет не о бросовой покупке. Взять что на глаза попадется, — значит осквернить жилье. — При этих словах Меруерт посмотрела в лицо Суату. — Ваш брат, помнится, говорил, что у него нет мелочных родственников…

Куат отрывисто всхохотнул, подивившись цепкой памяти женщины на случайно сказанное слово, поддержал разговор:

— Так и быть! Я вам судья и посредник в этом деле… Начнем с того, чем кончили в машине. Красная цена нынче двенадцать тысяч. Такова стоимость японского гарнитура «Минико». В нем, если угодно, все предусмотрено. Кроме непременных шифоньеров, кроватей, сервантов, гардеробов, кресел, столов, стульев и всего прочего, что мы называем мебелью для обихода, есть цветной телевизор, столовый сервиз, постельные принадлежности, ковры, паласы для пола и даже домашние тапочки на шесть персон… Если вас устраивает такой набор вещей, через три дня, после того как доставим сюда вашу «тачку», полный комплект «Минико» будет расставлен по комнатам. Каждая вещь найдет свое законное место.

Говоря так, Куат широко шагал по гостиной и потирал руки от удовольствия, будто искусный циркач, объявивший очередной номер программы.

Меруерт оцепенело глядела в лицо гостя, зачарованная диковинным набором предметов: «Даже тапочки!» Слыхом не слыхала, чтобы к гарнитуру полагались тапочки!

Назкен, похоже, уловил суть разговора из другой комнаты. Подхваченный заключительной фразой Куата, он оказался на пороге, уставился на маму.

— Я… согласна, — выдавила из себя потрясенная чародейством «гаражного приятеля» Меруерт. — А ты, сынок… Как ты считаешь?

Назкен смущенно повел худенькими плечами и, ничего не сказав, исчез в детской комнате. «Ну, хватит! — остепенила себя женщина. — Всему должен быть предел. Нельзя слишком зарываться в своих желаниях».

Ее сдержанность в эмоциях Куат расценил как согласие на обмен машины на японский гарнитур. Гость ловким движением руки выхватил из полураскрытого дипломата еще бутылку. Оказывается, одну они принесли в подарок хозяйке, а другую припасли на всякий случай. Меруерт отметила про себя их предусмотрительность.

— За машиной поедете сами, — заявила она, когда искрящаяся влага была разлита по бокалам.

Братья замялись:

— Полагается вместе с владельцем…

Меруерт не думала об этом. Она могла бы отправить с покупателями сына, снабдив его запиской к старикам. Но отдадут ли они «Волгу» мальчику? Как поступить? Позвонить сначала? Ехать самой?… Отпустит ли ее с работы нетерпимая в подозрениях Азиза Калдаровна? Время летнее, многие сотрудники в отпусках… Может, опять — в который раз! — постучаться к Елемесу? Заездила мужичка своими просьбами. Вот тебе и самостоятельность оставшейся в одиночестве жены!.. Но Елемес такой внимательный. Не подозревая, что лезет в душу, всегда подробно расспрашивает. Что сказать на этот раз? Уезжаю сбывать мужнину машину? Вдруг ему это все не понравится… Скажет, не бабье дело — возиться с железками… И прав будет…

— Мне нужно подумать, — сказала она гостям. — Впрочем, попробую завтра отпроситься с работы.

Куат, забывшись, опять потряс пустые стены квартиры громкими словами:

— Поднимем бокалы, друзья! Разрешите поздравить вас обоих, брата и вас, женеше, с завершением обмена! Пусть все будет хорошо и сейчас и в будущем!

В пустой квартире Казтугановых отчетливо прозвучал хрустальный звон.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Встреча в таежной избушке с генеральным директором объединения не удовлетворила Табарова. И дело не в том, разумеется, что он уступил три партии в бильярд Кудайбергенову, игравшему личным кием. Размышления над итогами этой встречи привели Табарова к малозначительному выводу: руководитель краевых геологов чем-то озабочен, коль позвал на разговор в тайное прибежище. Выходит, не обошелся без такой встречи, если многие месяцы демонстративно не замечал, не пускал к себе. Пинал, будто щенка, скулящего под ногами.

«На какую сделку готов пойти со мною Кудайбергенов? — искал ответа доктор геологии. — Чем готов поступиться этот таежный медведь и обжора?»

С той встречи Табаров возвратился к себе в гостиницу измотанный ненужным занятием и обозленный. Кудай был в целом удовлетворен встречей гостя. Старший по возрасту нагловато прощупывал младшего, не желая так просто уступить приезжему человеку роль хозяина в этом районе. И директор, и ученый разошлись, зная, что главное сражение еще впереди… Судьба разведки будет решаться, видимо, не на коллегии министерства, а в партийных органах. Предстоит бескомпромиссная схватка. Каждый из них готовился к очередному раунду поединка. В гостинице Табаров листал свои записи.

«Полезные ископаемые были известны в этом краю еще в очень давние времена. Исследователи называют их чудскими копями. Такое обозначение закрепилось в геологической литературе с конца XVIII века, со времен путешествия в казахские степи ученого П. Палласа.

На мой взгляд, утверждение это ошибочно. Трудно предположить, что древние племена эсты, заселявшие в те времена берега Онежского озера и Северной Двины, называемые чудью, могли иметь отношение к раскопкам в далеком от них рудном крае. Слишком нелогично! Ошибку академика Палласа современные исследователи повторяют механически, безоглядно, не вдумываясь в отсутствие логической связи с фактами.

Смею утверждать: копальни в древности принадлежали коренным жителям Востока. Кто они такие? На этот вопрос должны ответить историки. Здешние первопоселенцы были искусными рудознатцами, владевшими ремеслом не хуже соседних с ними народов. Предположительно рудокопы являлись тюркоязычными тайпами, оставшимися в казахском межгорье после нашествия монголов. Тайпы смешались с местными жителями. В то время они выплавляли за год три-четыре тонны цветных металлов. В рудном крае действовала развитая промышленность. Ее продукция вывозилась в Китай, Иран и в Восточную Европу…

Вот данные для размышления: количество выплавляемого олова в Калбе покрывало тогдашние расходы металла на территории, равной нынешней Франции…»

Табаров перевернул страницу, потянулся к ручке. На предстоящей встрече в областном комитете ему придется говорить не об истории горнорудного дела на юго-востоке страны, а о завтрашнем дне обширного региона. Обком — не научный симпозиум, где можно излагать пространные гипотезы по тому или иному вопросу. Партийные руководители прежде всего практики, им требуется реальная раскладка возможностей: люди, полезные ископаемые, недра, гектары плодородных земель, города и малые деревеньки — все это должно быть сегодня, завтра, всегда. Каждый человек хочет верить в то, что он нужен людям, а общество заинтересовано в нем.

Табаров отодвинул от себя тетрадь в коленкоре. Взяв чистый листок, написал сверху: «Сто девяносто лет — десять миллионов тонн». Дважды подчеркнул. Цифры порождали в его голове вереницу мыслей. Давно хотелось посчитать взятое из глубин количество руды за время добычи, начиная с 1727 года, когда здесь впервые были обнаружены медные залежи. В геологическом фонде таких сведений предостаточно, имеются данные зарубежных концессионеров: сколько ими вложено в строительство средств, получено прибылей, извлечено руды вплоть до 1917 года. А сколько взято здесь после революции? Миллионы тонн! Надо уточнить…

Табаров размечтался. Его волновала близость открытия. Забегал по комнате, не замечая того, что рассуждает вслух:

— Я еще докажу вам, друзья-недруги! Запасы нетронутых руд перетянут добытое за два с половиной века! Когда назову цифру прогнозов, вы рот разинете от удивления! Лопнете от зависти: ходили по руде, сном-духом не ведали…

Ученый постоял у окна, определяя свою позицию в завтрашней схватке с противниками его теории. Главным в его кратком докладе будет не просьба продолжать разведку во что бы то ни стало, а сопоставление цифр: сколько залежей обнаружено и что поднято на поверхность. Пусть подумают местные специалисты, за кем идти.

Окна гостиницы выходили на реку. Взгляд ученого упал на спокойную поверхность воды. Река в этом месте, подпертая в нижнем течении плотиной, размашисто уходила вширь в пространный залив, напоминая морскую лагуну. Всю эту громаду подспудного течения влекло в глубокие бетонные ямы, где вращались лопасти турбин. По краям залива за ночь образовалась ржавая оторочка пены. Под легкой зыбью валки пены шевелились, покачивались и отплывали грязными клочьями в сторону.

Цвет воды в заливе менялся, становясь к середине дня все более темным. Изредка поверхность водоема освещалась прорвавшимися из-за туч золотистыми лучами.

С утра Табаров видел на реке одиночные фигурки рыболовов и любителей ранней прогулки. Люди сидели в лодках, вяло пошевеливая веслами, тихо удалялись, превращаясь в едва заметную точку на горизонте. Сейчас на реке было пустынно. Задерживалась где-то рейсовая «Ракета», приходящая сюда в девять тридцать. На другом берегу плоско раскинулись луга. В заречье паслось несколько светло-бурых коров. Ученый улыбнулся: вот истинная картина здешних мест — современный город с высокими каменными строениями, трамваем, потоками машин, с бетонными набережными, а за полоской воды — первобытная дикость с нетронутой падью и кедровой рощей. И вечный признак обитания — домашние животные… Все здесь выглядит незыблемым, установившимся в своих нечастых переменах от века… «А я приехал, чтобы совершить чуть не революцию в геологии! Убедить здешних «богов» в их неправоте, навязать свою волю, заставить не только жить, но и думать иначе!»

Виктора Николаевича нельзя было отнести к той категории людей, которые от одного взгляда на чарующий уголок природы теряли рассудок, становились сентиментальными. Всему свой час, в том ряду и очарованию. Если ты пришел в мир мужчиной, главное твое занятие — преобразование мира… Ученый присел к столу, начал быстро записывать тезисы выступления.

Вся жизнь Виктора Николаевича шла по одному, выработанному им самим раскладу. Произошло это в пору студенчества. Отведенный человеку недолгий век, по убеждению второкурсника Табарова, четко делился на три периода: до тридцати полагалось закончить институт и овладеть азбукой самостоятельной работы по избранной профессии. Азбукой, называл кандидатскую диссертацию. Второй период — до сорока, он считал наиболее трудоемким. За десять лет идущему в науку мужу надлежало сделать нечто значительное, обратить на себя внимание светил, не только получить звание доктора наук, но добиться признания сообщества ученых. Завершением этого периода должно стать избрание в члены-корреспонденты академии как минимум.

Возрастной предел последующим завоеваниям Табаров не устанавливал. Вступление в клан фундаторов науки открывало необозримое поле для личного вклада в исследование с большой буквы. Он должен совершить нечто такое, что раздвигало бы горизонт познания людьми окружающей среды в целом, подвигнуло бы общечеловеческий прогресс. На практике это означало: возглавить научную школу, стать руководителем одного из ведущих институтов, оказаться избранным в действительные члены академии…

В апреле этого года друзья и коллеги поздравили его с вступлением в пору «мужской зрелости», когда исполнилось сорок. Доктором он стал пять лет тому назад, раньше, чем достижение это виделось ему со студенческой скамьи. Выходит, первые два этапа восхождения покорились досрочно! Но все пять лет после защиты докторской Табаров упрямо шел к намеченной цели: накапливал материалы, сопоставлял работы других талантливых соискателей ученой степени, обобщал. Заодно формировал закономерности земных структур в некую собственную теорию. Условно он называл ее симметричной. С помощью изобретенного им метода ученый намеревался сделать переворот в геологической науке, снабдить нынешних разведчиков недр своей методикой ведения поиска.

Доктор наук вышел на исходный рубеж для атаки на сложившиеся и порядком надоевшие приемы разведки, которые, на его взгляд, уже тормозили весь фронт изысканий. Эрудиция и авторитет в своем деле у сорокалетнего теоретика были уже такими, что к нему без всякого смущения обращались за советом коллеги, начинавшие четвертью века раньше. В геологии он стал флагманом целого направления, именуемого металлогенией. В будущем его работы могут стать школой для нового поколения ученых. Однако вернемся к тому времени, когда Виктор Табаров лишь мечтал о подобной карьере.

В двадцать два года студента подстерегла первая опасность, едва не перечеркнувшая все его расчеты на будущее. Несмотря на честолюбивые планы и умение ограничивать себя в развлечениях, Виктор был юношей мечтательным, живым, способным серьезно увлечься. Мечты его охватывали мир от глубокого подземелья до немереных высот космоса. Правда, другие планеты его интересовали только как покорителя недр, не больше.

Итак, в жизнь юноши пришла, скажем точнее — ворвалась двадцать вторая весна… Непродолжительная сессия… Последний экзамен, прибавивший ему в зачетку еще одно «отлично»… В один из таких изнурительных по наполнению всякими событиями дней он, придя к себе в общежитие, прилег на койку и, смежив веки, подумывал о предстоящей практике с выездом в поле. Студента потревожил осторожный стук в дверь. Виктор вскочил на ноги и оказался нос к носу с однокурсницей Лидой Скворцовой.

— Входи, как раз о тебе думал, — проговорил Виктор, поправляя выбившийся из-под брюк край сорочки. С этой девушкой у него были отношения, которые деликатно можно назвать особыми. Умеющий держать себя в руках, Виктор всегда волновался при встрече с Лидой. Сейчас, похоже, все было наоборот. Лида присела у стола, несколько минут теребила в руках платочек, обмахнула зардевшееся лицо.

— Собираешься на практику?

— Да, ты угадала.

— Долго там пробудешь?

— Как всегда, до осени…

Небольшая пауза, вызванная напряжением в разговоре.

— Обо мне ты думал?

— Еще бы! — Виктор кинулся к ней, пытаясь обнять.

Лида вдруг отстранилась, не приняла его ласки.

— Витя, я плохо себя чувствую… У нас, наверное, будет ребенок.

— Обратись к врачу! — не задумываясь над услышанным, посоветовал Табаров.

— Я не шучу, Витек. Надо нам зарегистрироваться. Иначе… Не вынести позора…

Она опять вздохнула.

Табарова передернуло от этих слов. Он забегал из угла в угол, будто угодил на раскаленную сковороду.

— Лида, если сможешь, прости меня за ту глупость, когда я, выпив, приставал к тебе… Ты мне всегда нравилась, но… Какой из меня отец? Совсем не готов… Я собирался тебе сказать об этом и все почему-то откладывал. Надо было нам обоим проявить осторожность.

— Почему же ты не проявил осторожности? — Она смахнула со щеки слезинку. — Ну, ладно, сейчас не готов, это легко объяснимо для того, кто умеет лишь оправдывать свое поведение после. А когда ты будешь готовым воспитывать собственного ребенка?

— Позволь, о каком ребенке речь? Его еще нет и, возможно, не будет, а ты уже требуешь у меня ответа за его судьбу, воспитание, словно у законного мужа?!

Этот выкрик Виктора лишь ожесточил сокурсницу.

Голос Лиды вдруг стал сухим, отчетливым. Она еще быстрее заперебирала платочек в руках, ставший за время их разговора совсем влажным, и роняла слова, глядя в пол:

— Ладно, Табаров, посмотрим, что из всего этого выйдет…

Она, быть может, впервые за время их знакомства посмотрела на него вприщур, с презрением. Внезапные перемены в ней испугали Виктора. Ему тут же захотелось высказать ей всю правду как есть, какой бы она ни была горькой для обоих, а может уже и для троих, если Скворцова не послушается его совета избавиться от ребенка.

— Лида! — Виктор умоляюще скрестил на груди руки. — Нельзя мне сейчас и думать о семье. Два десятка лет понадобится для напряженной учебы, опытов, всевозможных исследований. У меня сейчас ни минуты свободной для себя. Какой из меня семьянин, подумай! Да, мы с тобою слишком разные… Ты — нежная, хрупкая, поэтичная… Ты будешь хорошей матерью ребенку, верной подругой мужу. Ты красивая, привыкла к поклонению. Я не воспитывал в себе достоинств мужа и отца, мой кумир не женщины, а наука. Да, я фанатик, что поделаешь? Извини, Лидочка, ты должна понять меня, если любишь…

— Но я же не матреха какая-нибудь, не ведающая что к чему! Я тоже собираюсь остаться в аспирантуре. Твоя мама помогла бы нам с малышом. Тем более она живет одна, души в тебе не чает! А я, может быть, в чем-то помогла бы тебе.

Из глаз ее снова сорвались две слезинки, побежали по бледным щекам вниз, упали на руку, крепко сжавшую платок.

— О какой помощи говоришь, если ты и сейчас не вдумываешься в мои слова, настаиваешь на своем?! — воскликнул Виктор в отчаянии. — Неужели ты не замечала наших аспирантов, поселившихся с женами и отпрысками в общежитии? Поженившись студентами, они не ведают теперь ни сна, ни отдыха, носятся с пузырьками да авоськами по магазинам, напрашиваются в грузчики на базах, чтобы заработать на хлеб внезапно появившимся иждивенцам. В непролазной нужде они давно забыли, что такое любовь и какими судьбами очутились в капкане, называемом семьей. Посмотри на Сергеевых… Саша превратился в ходячий скелет, несмотря на свои двадцать четыре, Катя в немытом переднике и с распатланными волосами, когда на кухне, выглядит старше своей матери… А ей чуть за двадцать… Во имя чего их страдания? Во имя нежных чувств? Силу их и красоту давно высосала нужда… А дальше будет не лучше! К тридцати язва желудка и покалывание в области сердца, к сорока инвалидность, равнодушие ко всему, развод из-за частых скандалов… Вот тебе готовый портрет иждивенца в науке, статиста, беспомощного служащего в какой-нибудь конторе. Жизнь ради прокормления кучки детей и озлобленной неудачами жены, лишившейся всяких иллюзий.

— Ладно, Табаров, — Лида поднялась, поправляя юбку. — Ты реалист, конечно. Иди в свою науку… Скажи лишь, как записать дитя после рождения? Я все же решила осчастливить тебя, буду рожать… А вдруг с наукой не повезет, хоть ребенок останется воспоминанием о молодых годах… Отцом тебя записывать? Или ты хочешь быть прочерком в метрике своего ребенка?

Табаров не мигая смотрел на Лиду, будто хотел удостовериться в серьезности ее слов. Кажется, она выносила ему приговор, с намеком на возможную неудачу в жизни? Ее всегда улыбчивые, широко распахнутые глаза смотрели на него с ненавистью. И они уже не казались ему столь голубыми.

Шагнул вслед, когда она поспешно направилась к двери.

— Лидочка, — окликнул он дрогнувшим голосом. — Мы сами еще дети! Зачем такая обуза?! Избавься от ребенка, и мы будем опять друзьями.

Скворцова обернулась и с размаху ударила его по щеке.

— Нет, нет! — закричала она. — Я не смогу этого сделать! Ты жестокий эгоист, только сейчас поняла.

— Ну, тогда поступай как знаешь! — отрезал Табаров, поглаживая левую щеку. — Каждому дорого свое! Тебе — ребенок, мне — мои идеалы!..

Лида ушла, но мысленные споры с нею продолжались еще долгие годы.

Временами Табаров был близок к тому, чтобы разыскать ее и признать свою вину. Однако мужская логика удерживала его от этого шага. Не логика даже, а успехи, которые неизменно сопутствовали точному расчету и будто покорялись его воле. «Вот защищу кандидатскую и потом съезжу к Лиде», — внушал себе. Но сразу после защиты его вдруг направили в интересную зарубежную командировку — по теме… «Вернусь из командировки, начну устраивать личную жизнь», успокаивал он свою совесть. Возвратился из дальней поездки с такими богатыми идеями и с головой окунулся в научные обоснования. А дальше ждали новые увлечения! Как ни странно, человек этот считал себя однолюбом, потому что ни одна из женщин ему больше не нравилась.

Будущее открывалось Виктору Николаевичу некоей осиянной солнцем горой, отчетливо вставшей на горизонте. Оно представлялось как восхождение на Олимп. Молодой науковец уже различал тропы к той вершине, знал, как и где ступить, чтобы ненароком не сорваться. Ему не казались острыми пики той горы, крутыми подходы к вершине. Он знал, где полагается обойти опасный выступ, где идти напрямую. С некоторых пор Табарову не чужды были приемы переползания на коленях…

Со студенческих лет Виктор Николаевич понимал: наука потребует от него полной отдачи, много лет придется напрягать себя в беспощадном труде. Лишь тогда его упорство будет вознаграждено, раскроются непростые подступы к таинствам постижения неизведанного.

Несмотря на несходство судеб, как думал Виктор Николаевич, Лида Скворцова оставалась для него не просто случайным эпизодом. Табаров умел без лишней спеси, взвешивая реальные факты, оценить вклад в его блестящую карьеру прямых и косвенных соучастников. Скворцовой он щедро отводил роль непрямой помощницы в задуманном. В той ситуации она могла сильно навредить ему, стипендиату, члену бюро комсомольского комитета, кандидату в аспирантуру. Но молодая женщина не сделала ничего плохого, пощадила его, виновника своих страданий, приняла все последствия за случайную близость на себя.

«Какая ты умница, Лидусь! — воскликнул он, узнав, что Скворцова еще до рождения ребенка оформила перевод и уехала в другой город. — Истинная женщина со всеми лучшими качествами. Как ты мне помогла своим гордым поступком!»

О ребенке он никогда не вспоминал, даже не знал: он или она появились на свет. Но в своей холостяцкой жизни не раз возвращался к мысли о несостоявшейся женитьбе. Если бы не случайная встреча в Томске, никогда бы не занесло его в рудный край! Тут не просто везение, а предначертание судьбы. Здесь наконец он применит в полном объеме свою теорию и посмеется над косным и неграмотным ведением дела местными практиками, работавшими вслепую. За такие упущения, как здесь, полагалось снимать погоны с генералов, а всяких «богов» и «боженят» как можно скорее спустить на оскверненную ими землю…

Итак, завтра на совещании в обкоме должна сработать предложенная Табаровым новая теория разведки.

Доктор наук заполнял тезисами доклада листок за листком, давно уже поняв, что увлекается подробностями. Часы показывали начало десятого, когда он почувствовал усталость. Прошелся к окну и обратно. «Не худо бы освежиться в реке, — подумал он. — Да и подкрепить силы…»

Виктор Николаевич не любил нарушать сложившегося режима. Сегодня он лишь кое-что переставил местами в распорядке дня: выпил чая, затем снял с вешалки полотенце, чтобы идти к излюбленному месту на пляже. Но остановился над листками своих записей.

— Прибавить фактов в начало! — приказал себе. — Ссылки на примеры из жизни всегда действуют больше, чем научные выкладки… Особенно если разговор идет не с теоретиками, а с теми, кто измеряет энтузиазм людей по результатам их деяний.

Табаров был из категории ученых, которые не только не уклонялись от схваток за свои идеи, а первыми шли в бой.

2

Ильяс Кудайбергенов не сидел сложа руки в ожидании, когда другие решат его судьбу. Излюбленным приемом у него была атака, ошеломляющий наскок на неугодного ему человека с целью остановить, если удастся, смять, обратить в бегство. Ко всему прочему Кудай любил действовать чужими руками, чтобы свои собственные держать незапятнанными. Услужливые руки для борьбы с недругами Ильяса всегда находились. Единомышленники или просто подручные ограждали своего шефа от опасного развития событий. На этот раз генеральному грозил поединок с доселе неизвестным врагом, тоже владеющим кое-какими приемами и способным на удары исподтишка…

Ильяс Мурзаевич, не ожидая приглашения, поехал в обком. Перемены к себе почувствовал еще в приемной: знакомая секретарша не смогла обеспечить Кудайбергенову скорой встречи с Актаевым. Пришлось посидеть. Торчать истуканом у запертых дверей Ильяс не привык. Сегодня Аннушку будто подменили. Поздоровалась, правда, приветливо, но, проговорив равнодушным голосом «Занят, ждите!», тут же опустилась на стул и принялась отстукивать на своей «Ятрани» букву за буквой. Время шло тоскливо и медленно. Раньше Ильяс Мурзаевич как-то не замечал, что пишущая машинка обладает таким громким стуком, будто мелкими молоточками бьет по темени. «Бедная Аннушка всю жизнь торчит возле этой тарахтелки, как она не сойдет с ума?» — удивлялся генеральный. Но женщина упорно продолжала свое занятие, совсем не замечая мучений ни своих, ни Ильяса.

Через полчаса из кабинета вышли несколько мужчин с папками в руках, все одеты в рабочие спецовки. У одного, смахивающего на прораба, даже припыленные сапоги, кое-как пообтертые щеткой у входа в здание. «Ну, вот, — рассуждал Кудайбергенов. — Еще одна новость. Нам, руководителям, полагается быть чуть не в парадном, когда идешь к старшему по положению, а этим можно и в спецовке… Несерьезно начинаешь, товарищ Актаев! Этакая игра во вседозволенность может обернуться тем, что тебе же самому подчиненные сядут на голову».

— Ильяс Мурзаевич, заходите, — прервал неприятные мысли голос секретарши.

— Спасибо, родная!

Актаев встретил его стоя. Он даже не вышел из-за стола, а лишь поднялся, протянув руку. Секретарь был рослый, плечистый, в движениях грубоват. Белая сорочка с расстегнутым воротником. Лицо открытое, в черных глазах молодой блеск.

— Извините, если пришлось ждать. Такой неотложный случай у строителей.

Только что закончившаяся встреча с управляющим трестом и его инженерами еще давала знать. Актаев, кажется, был угнетен предыдущим разговором. Вид его выражал озабоченность и недоумение. Однако через минуту он был готов выслушать генерального, приехавшего без предупреждения, на авось.

— Разыскал я нашего ученого гостя, — без обиняков начал Кудайбергенов. — Странный человек: никому не доложил о приезде, живет себе спокойненько в гостинице, регулярно на пляж похаживает, вбирает в себя прелести окружающей природы. А чем занят в настоящее время, и в институте не ведают…

Тронутые сединой кустистые брови Актаева дрогнули и сошлись в линию.

— Давайте, Ильяс Мурзаевич, ближе к делу.

— Я полагал, Ахмет Актаевич, что поведение этого человека, образ его жизни в какой-то мере и вас, партийцев, интересуют… Но пусть все это не так важно. Моя забота о другом. Хотелось бы знать, для чего понадобился вам Виктор Николаевич? Мы ведь с ним, не скрою, рассорились однажды. Уехал, стали забывать, как его величали, теперь вот снова объявился… Небось и обком побеспокоил. Неужели пожаловался?

Актаев ждал этих слов. Поднялся, открыл сейф, вернулся на свое место с тонкой красной папкой.

— Отнюдь не жалоба, Ильяс Мурзаевич… Дело посерьезнее.

Кудайбергенов смотрел на папку не отрывая глаз. Секретарь отлепил от сшитка несколько листов. Каждая страница пронумерована. В папке оказалась карта со схемами, сложенная вчетверо. На ней множество пометок черной тушью, выходящих на поля. Актаев, будто проверяя наличие ценных документов, тут же аккуратно разложил их на столе и глазами пересчитал. Лишь потом придвинул разрозненные листки к посетителю.

Опытный глаз генерального уловил мелькнувшее недовольство на лице секретаря. По-видимому, он проделывал все это нехотя или считал нынешнюю встречу с Ильясом преждевременной.

Записку Табарова Кудайбергенов читал не торопясь, долго, будто хотел заучить наизусть. Отдельные места он перечитывал, встряхивал могучей головой, вздыхал, думал… Он рассчитывал увидеть в докладной Виктора Николаевича желчную обиду на несговорчивого генерального за отказ от сотрудничества с институтом. На страницах письма ни жалоб, ни упреков. Перед Ильясом Мурзаевичем лежало научное обозрение рудного края, каким этот регион виделся знатоку недр на нынешний день и в недалеком будущем. Изложенное приезжим ученым было настолько логичным и доказательным, что главный противник табаровских методов разведки в первое время не нашел, что возразить, чем «крыть» его доводы. В завершение автор искал поддержки у обкома. О том же ученый просил в начале года и Ильяса Мурзаевича. Странно, Табаров не только не ругнул руководителя объединения, но ни одним словом не вспомнил о нем, будто Кудайбергенова и не существовало. Это воспринималось хуже, чем отборная ругань! Доктор наук ставил перед обкомом задачу совершенно неожиданную: он просил проверить его предположения о больших запасах руды во всем регионе. Работы должны вестись параллельно с геологами края, но по новой методике…

— Странно, — произнес Кудайбергенов, дойдя до последней страницы.

— Что вас удивляет? — спокойно спросил Актаев. — Вам ли неведомо: каждое письмо, поступившее к нам, полагается внимательно прочесть и определить значение. Зачем пренебрегать добрым советом людей или подсказкой, когда говорят о деле? А записка товарища Табарова имеет особый смысл. Или вы не уловили смысла?

Вопрос секретаря прозвучал как начавшаяся проверка. Ильяса удручало не письмо Табарова, а реакция на это послание в обкоме. С горькой усмешкой генеральный проговорил:

— Десять, двадцать лет подряд мы, оказывается, копались что слепые кроты в земле, впустую транжирили народные деньги, вели разведку без отдачи… Сотни образованных, опытных геологов работали на показуху… Все разведанные месторождения, сданные государственной комиссии, не больше чем потемкинские деревни… Треть века люди выдавали на-гора не сырье, а пустую породу… А он, истинный ученый, знаток недр и патриот, приехал и увидел нашу мышиную возню, решил тут же разоблачить нас как негодников… Объявляет себя всевидящим. Явился в рудный край будто Христос-спаситель. Неправедных покарать за их грехи, а праведных, иначе говоря, своих единомышленников, объявить апостолами… Так я, Ахмет Актаевич, понял эту странную записку?

Секретарь обкома молча собрал разбросанные Ильясом листки.

— Думаю, Ильяс Мурзаевич, вам придется еще раз читать записку профессора Табарова, но при лучшем состоянии духа. Вы не заметили главного: речь идет о катастрофическом оскудении рудных запасов. Разве можно об этом говорить с иронией? — почти возмутился Актаев.

— О, Ахмет-жан![46] — вздохнул Кудайбергенов. — Это старая песня. Ее здесь исполняли на разные голоса всякие гастролёры до приезда почтенного Табарова. А рудники выдавали сырье и будут выдавать!

Актаев, похоже, не воспринимал его доводов.

— Сами напросились на неприятный разговор, Илеке. А волноваться-то как раз не время. На завтрашнем заседании будут и горняки, все директора добычных комбинатов… Коль так случилось, что вы ознакомились с запиской Табарова заранее, я попрошу вас не вдаваться в излишнюю полемику со своими оппонентами. Для областного комитета важна суть дела. Нам сейчас нужно оценить проблему, своевременно развязать узел с нехваткой руды…

— Да о какой нехватке вы толкуете? — воскликнул генеральный, сердясь, будто его обвиняли в воровстве.

— Не одним днем живем, Илеке! — напомнил ему секретарь обкома. — Вот в чем соль.

В его голосе опять прозвучал неприятный холодок.

— Н-да… — крутнул толстой шеей Кудайбергенов, набычась. Он учился сдерживать себя, чего раньше с ним никогда не случалось.

— Зря вы так, Илеке, панически восприняли размышления ученого человека о судьбе нашего края. Обмен мнениями по такому серьезному вопросу, как запасы руды, никогда не лишнее занятие для деловых людей. Обкому полагается знать, чем мы располагаем на будущее? Выскажете друг другу претензии — ни у одной стороны от этого не убудет. А польза — возможна… Что у вас еще, Ильяс Мурзаевич… Извините, я тороплюсь, ждут на стройплощадке.

Однако генеральный не спешил уходить. Поднявшись из кресла, он вдруг сел опять и заговорил с привычным ему апломбом, словно излагал некий ультиматум:

— Завтра я едва ли смогу сказать об этом напрямик, не та обстановка, а сегодня мы с вами наедине, товарищ секретарь. И хочу со всей ответственностью предупредить вас… За тридцать три года руководства геологией края мне пришлось перевидеть множество всяких гастролеров от науки. Каждый из них, подобно Виктору Николаевичу, приезжал к нам с полным портфелем, случалось, с рюкзаком, наполненным проектами. И всяк на свой лад обещал открыть чуть не золотые горы. Они сыпали цифрами, развертывали карты, чертили схемы. Открывали нам на бумаге, конечно, такие залежи, о которых мы лишь мечтали, видели во сне. Повторяю: у них согласованные во всех инстанциях и одобренные компетентными людьми проекты. От одних имен и почетных званий доброхотов голова иной раз кружилась… Но Табаровы приходили и уходили! — повысил голос Ильяс. — Смею заверить: не последний в их ряду и Виктор Николаевич! Приедут другие искатели удачи. Не замедлят явиться! С еще более ошеломляющими предложениями услуг по наведению порядка на земле и под землей. Спрашивается: кто будет осуществлять эти веселые предначертания на бумаге? Вам, секретарю обкома, я не могу запретить поступать, как вы найдете нужным: обсуждать или не обсуждать состояние геологии в рудном крае… Но, как старший по возрасту и располагающий кое-какой практикой, должен предостеречь вас от опрометчивого шага, от излишней доверчивости приезжим людям, у которых зачастую лишь одна цель: покропать там-сям для вида, обстряпать в опоре на провинциалов свои делишки. Откукарекал на солидном уровне, а там хоть не рассветай. Сырье вы все равно спросите не с Табарова, а с меня. И сегодня, и завтра. И Кудайбергенов найдет это сырье в нужном количестве! Столько, сколько потребуется. А даренные нам меморандумы все лягут в архив!

На гладком, без единой морщинки лице Кудайбергенова появилось выражение самодовольства. Он откровенно ликовал: его не перебили, успел высказать все, с чем ехал сюда, о чем думал в последние дни.

Актаев молчал.

Ильяс Мурзаевич не понимал причины затянувшегося молчания секретаря. Он думал, что Ахмет Актаевич возмущен бестактностью посетителя. Ведь уже прозвучали слова о том, что пора покинуть кабинет. «Для чего и ради чего я так убиваюсь? — думал о себе Кудайбергенов. — Неделями маюсь по экспедициям! Кого я испугался? Какого-то, извините, кабинетного бумагомарателя? Перед государством я ни в чем не повинен. Награды, благодарности, премии, избрание в областной Совет! В конце концов, если бы я был нечестным человеком, присваивал чужое, давно бы о моих проделках люди засыпали высшие инстанции письмами. Сейчас всяк волен высказать свою обиду, написать вплоть до Верховного Совета. Зачем долго объясняться здесь, если меня даже не спрашивают?»

И все же он говорил, удерживая в кабинете более старшего по положению человека, который не скрывал, что спешит.

— Позвольте уж высказаться до конца, Ахмет-жан… Семь бед — один ответ!.. Я так понимаю нынешнюю ситуацию. Стоит ли партийным органам вмешиваться в наше хозяйство? Газета «Правда» не раз предупреждала местных партийных руководителей: не ослабляйте контроля, давайте дельные советы, помогайте исправить укоренившиеся ошибки… Требуйте от нас лучшей работы, нужного количества руды! А уж как мы будем выполнять — это наша забота. Для того и поставлены министерством.

— Вы кончили, Илеке?

— Да.

— Спасибо за советы! Уверяю вас: то, что вы заявили здесь, будет учтено. Но и вам хотел бы подсказать: еще раз надо хорошенько подумать, подготовить ваши соображения по этой записке. К какому бы решению ни пришли, должна быть польза делу… А теперь…

Он встал, протянул упревшему от собственных переживаний посетителю руку.

После ухода Кудайбергенова Актаев взглянул на часы. Ему казалось, что беседа затянулась часа на два. На самом деле она была короче. До выезда на стройплощадку оставалось с десяток минут. Время достаточное, чтобы убрать лишние бумаги со стола. Прежде всего сложил в папку листки Табарова. Заглянул в перекидной календарь, наткнулся на свои записи: «У Кудайбергенова три прозвища: одно из них «Кудай»… Есть и другие». Упрекнул себя в рассеянности: не успел спросить, что значит сокращенная подпись под документами?.. Неужели это правда?.. На минуту задумался: как можно насолить людям, чтобы они называли человека не по фамилии, а по кличке? Не зря говорили встарь: «На лошади захотел скакать до Луны…»

3

Предмет своего первого и единственного увлечения в юные годы Табаров повстречал опять много лет спустя. Произошло это, как бывает, случайно.

В Томске, издавна именуемом в литературе «Сибирским светочем», в старейшем научном центре, был созван очередной форум разведчиков недр. Съехались специалисты со всей страны. В число командированных на совещание попал и Виктор Николаевич.

Как-то во время перерыва между заседаниями он зашел в буфет выпить чашку кофе. Еще с порога заметил красивую женщину, которая удивленно посмотрела на него из-за столика, стоявшего в дальнем углу. Табаров рассеянно оглядел небольшое помещение, заполненное проголодавшимися коллегами. Нашлось местечко и ему, у входа. Он узнал в чуть располневшей женщине у окна Лидию Скворцову. Женщина тоже узнала его. Кажется, обрадовалась: лицо расплылось в улыбке, на щеках вспыхнул румянец.

Табарову казалось, что, задержись он в буфете еще минуту, Лида не вытерпела бы и бросилась к нему. Лицо Виктора Николаевича охватил жар. Почувствовав напряжение в правом виске, он прижал к уху ладонь и, как человек, виноватый в чем-то, медленно поплелся к дальнему столику.

— Здравствуйте, Лидия Сергеевна! — проговорил, не узнавая своего голоса.

Скворцова поднялась из-за стола, пока он пробирался к ней с прохода. Табарову вдруг стало невмоготу. Протянутая рука когда-то обнимала его за шею, гладила подбородок, вкрадчиво касалась волосатой груди… Сейчас эта рука жгла его ладонь, будто огнем… Подержал в своей руке, хотел и не решился поцеловать… Что поделаешь? Теперь она для него чужая.

— Рад тебя видеть! — сказал, присаживаясь на свободный стул. — По правде сказать, не ожидал здесь встретить. Откуда, какими судьбами?

— Привет! — теплым, домашним голосом ответила Лида. — Что будешь кушать?

Табаров не успел подумать, как возле столика оказался официант.

— Кофе, дружок! И даме тоже… — вкрадчиво оглядел Лиду сбоку.

— Ты все тот же, Табаров. Ничуть не изменился. — Женщина сдержанно улыбнулась. — Если бы рад был встрече, заказал шампанское… Ладно, шучу, не до того сейчас, — она посмотрела на часики. — Знаю, что скажешь в оправдание: в таком месте недосуг алкогольные напитки распивать. Вращаешься в высших слоях общества, среди светил, и разрешить себе даже малость боишься. Или только со мною?

Она вела себя свободно, даже мило. Непринужденно звенел голос. Часто смеялась, наблюдая за его растерянностью.

— Что поделаешь, если так устроен, — ответил ей в тон Виктор Николаевич. Он продолжал с интересом поглядывать на ее красивое, почти не тронутое увяданием лицо. В их негромком разговоре, пока пили кофе, все было таким мирным, будто расстались вчера и ненадолго. Откуда и слова брались.

— Лидочка, расскажи о себе! Как живешь, откуда приехала?

Скворцова не готовилась отвечать на его вопросы. Ее саму интересовало многое из прошлых лет Табарова. Она вдруг смолкла. Загадочно улыбалась, чуть нервничая, подпирая кулачками лицо, изучающе смотрела прямо в глаза Табарова.

— Хорошо выглядишь, — отметил Виктор Николаевич. Он не умел долго молчать, видя перед собою лицо другого человека. — Хочешь, правду скажу: не состарилась нисколько. Разве что на десять лет, не больше. Нет, нет, не комплименты говорю, сущая правда, рад…

Табаров и в самом деле не дал бы женщине, сидящей за одним столом с ним, сорока лет, если бы не знал о ее возрасте. Лицо Лиды по-прежнему свежо, глаза по-девичьи чисты, на губах не заметно следов помады. Лоб без морщин, кожа на шее совсем гладкая. В молодые годы у нее был удивительный взгляд, выдающий в человеке радость существования. Теперь во взгляде прибавилось черт необязательной взрослости, солидности. Она взирала на окружающих с чувством некоего превосходства, возможно, гордясь собою: вот, мол, сколько пережито, а я все та же. И это сознание сохранившейся красоты поддерживало в ней желанное для женщины чувство независимости. Другие приметы благополучия в облике и одежде Лиды подсказывали Табарову предположение о том, что она живет в достатке, пользуется доброй славой в своем кругу. И глаза ее, светящиеся изнутри, похожие на васильки, нисколько не изменились, остались прежними, запомнившимися Виктору Николаевичу навсегда. От них и сейчас исходил ласковый свет. Хрупкие золотистые лучики манили к себе, звали в свои таинственные глубины. Возможно, из-за этих глаз Лиды у Табарова возникало и тут же гасло и снова рождалось непонятное ему чувство зависти к кому-то другому.

— Сколько ты собираешься здесь быть? — спросила Лида через некоторое время.

— Завтра на вечернем заседании мне выступать с небольшим сообщением. Если достану билет, хотел бы улететь сразу после совещания.

— К чему такая спешка?

— А что мне здесь делать? Попусту убивать время не желаю. Изучать достопримечательности — не в моем вкусе. Памятники, музеи… Плохо запоминаю. Не лучше ли поскорее возвратиться к своим привычным заботам. — Он как бы поперхнулся собственными словами, догадавшись, что говорит совсем не то. — Впрочем, если ты предложишь что-нибудь дельное, подумаю, может быть, отложу выезд.

— На втором этаже принимают заказы на билеты, — с готовностью подсказала Лида. Голос ее был нарочито издевательским. — Зачем тебе здесь торчать лишний день!

— Не успели встретиться, уже язвишь, Лидочка, — слабо оборонялся Табаров. — А я тебе конкретное предложение хотел высказать. Не знаю вот, что ты на это скажешь?

— Чтобы жить отныне вместе… Не о том ли?

Она нехорошо засмеялась, и улыбка ее была холодной, мстительной.

Табаров как-то неуклюже посмотрел себе под ноги. «Ничего не забыто, — думал он. — И сейчас выпустила коготки».

— Удивительно! — заламывала она пальцы холеных рук. — Ты совсем не меняешься. Все тот же педант. Подсчитывать драгоценные минутки даже в воскресенье. Каждый шаг обдуман, каждое движение мысли рассчитано. Очень даже эффектно! Эх, Витя, Витя! В кого ты превратился! Оглянись на себя!

— Лида, перестань!

Чуть не сказал: «Что я тебе сделал, чтобы ты так грубо поучала меня на глазах у незнакомых?»

Хорошо, что удержался от возникшей между ними перепалки.

Выпил кофе, а во рту будто яд… Так тебе и надо, Табаров! Дернул черт за язык со своим предложением. Выбирай в другой раз слова, если разговариваешь с женщиной. Той самой, с которой что-то было в прошлом. Все равно что наступил на уснувшую в траве змею. Ясно было одно: эта смазливая дамочка еще не выбросила его из своего сердца. В каких то извилинах мозга горит, теплится надежда.

— Что? Неприятно тебе от моих колкостей? — не унималась Лида. — Переживешь, Табаров. Кожа у тебя толстая! И все же я рада встрече. Если бы не увиделись нынче, в следующем году объявила бы розыск. До того соскучилась по тебе! Ха, ха!.. А у тебя одно на уме — домой торопишься! Молоденькую жену одну в профессорской квартире оставил?

— Ну, насчет этого я перед тобой чист, как стеклышко, Лидок.

— Разве так? До сих пор один?.. Странно. А я-то все думы передумала: отмахнулся от меня ради другой, наврал с три короба. Нет, ты все же очень оригинальный человек, Табаров!

— Не больше, чем другие, — объяснил свои странности Виктор Николаевич.

Женщина настолько удивилась его сообщению о холостяцкой жизни, что эта новость отразилась на ее лице. Брови взмыли вверх, глаза расширились. С минуту она издавала односложные звуки, продолжая смотреть на первого своего мужчину как на музейный экспонат.

— Тогда еще вопрос, если позволишь, — заговорила она чуть слышным голосом, оглядываясь на соседний столик, за которым подозрительно примолкли. — Ты же докторскую давно защитил, почему не подумал о семье? Мы ведь тебе не мешали.

Это «мы» прозвучало вполне определенно, однако не очень тронуло Табарова. Ответил почти так же, как двадцать лет тому назад.

— Наука такая же болезнь, как многие другие. Желание познать что-то неизведанное можно сравнить с любовью к женщине. Если «заболел» нежным чувством, то превратился в раба. Цепи Гименея… Впрочем, ты и прежде не понимала меня, и сейчас рассуждаешь наивно. А я смотрю на эти вещи по-другому… Извини, если излагаю мысль слишком прямолинейно.

Лида не стала оспаривать, знобко повела плечами, будто со стороны неслучайного собеседника повеяло холодом. «Ирония оказалась ширмой… В глубине души эта женщина осталась прежней — чистой, чуткой ко всему на свете, излишне доверчивой и веселой, — думал Табаров. — А красота ее?.. Нисколько не поблекла. Сохранилась девичья фигура и стать. Сейчас она что спелый персик. Наверняка избалована вниманием сильного пола. Муж ее обожает».

— Если хочешь, проведем сегодня вечер вместе.

— Пропадет твой доклад, Виктор! Стоит ли?

— Итак, где тебя найти?

— Кто хорошо ищет, тот найдет, — ответила Скворцова, поигрывая глазами. Встала, щелкнув замком черной сумочки.

Поднявшись на второй этаж, сдав деньги и паспорт служащему, который должен был побеспокоиться о билете, Виктор Николаевич вернулся в свой номер и раскрыл папку, полученную при регистрации. По программе совещания доклад Л. С. Скворцовой предусматривался на третий день. Место жительства было обозначено: Ускен… Работала в геологическом объединении рудного края, кандидат наук…

Виктор Николаевич посвистел, дойдя до этих слов. Подобные новости можно было узнать еще вчера. Лида наверняка слышала о его приезде и, по всей вероятности, ждала, что он ее разыщет. Вот почему говорила с ним в тоне едва скрываемой обиды. Естественная реакция женщины, отвергнутой в пору ее расцвета.

Табаров разволновался, обозвал себя болваном. В эти минуты он жил как бы в том времени, когда они еще были равны в возможностях выбора. Лида не заступила ему дороги, не предъявила иск сердца. «Если взглянуть на прошлое глазами взрослого человека, я поступил с девушкой как заурядный ловелас. Поняв, что Лида увлечена мною, не остановил развитие событий, оставил ее, совсем неопытную, наедине со своим чувством первой любви. Она мчалась навстречу, как бабочка на огонь. И опалила крылья. А мне, блиставшему знаниями, устремленному к своей цели, в юном возрасте симпатичному и честолюбивому, было лестно идти по улице с первой красавицей факультета. «Вот это пара!» — слышалось сзади. А ведь я знал: мы совсем не пара… Знал и таил от доверчивой девушки расчеты на будущее. Привык к ее голосу, к ее глазам, а после и к ласкам — таким искренним, безоглядным. После оттолкнул грубо. И слова — будто удар молотом по голове… Надо было иметь силы после таких объяснений. Лида нашла их в себе, устояла. Нужно было отыскать в себе волю, чтобы не отстать от сверстников в учении. Обнаружились и равновесие, и воля… А диссертация? Лида наверняка защитилась позже. Что из того? Она и в этом не отстала от человека, посвятившего себя только науке. В запасе оставался талант обаяния, но молодая женщина не кичилась своими внешними данными. Жила без претензий».

Виктор Николаевич был всегда недоволен собой. Рост средний, лицо самое обычное. Голова напичкана всевозможными идеями. Впрочем, кому из «остепенившихся» молодых людей недостает планов на будущее?.. «Лида вечно переоценивала меня. Увлеклась по неопытности… Чем я могу помочь ей сейчас?»

Ничего не придумал. Откуда-то из глубин защитно вставало: «Нужно ли связываться с женщиной, которая давно остыла к тебе и будет только мстить за обиды в прошлом?»

Мысли Табарова переносились из одной крайности в другую. Остаться на недельку в Томске или улететь? Оценит ли она его поступок?

4

Участники конференции остановились в центральной гостинице города. Называлась она «Сибирь». После вечерних заседаний делегаты расходились по номерам. Лиду Виктор Николаевич встретил в вестибюле. Она стояла возле колонн и смотрела куда-то мимо него.

— Если не забыла, Лидочка, ты сегодня у меня в гостях.

— Табаров, не теряй драгоценного времени ради женщины.

Шагнул к ней ближе, подхватил под остренький локоток. Опять хлестнула по сердцу навязчивая мысль: «Эта рука прикасалась к моим волосам, ерошила мальчишескую прическу…» Сейчас ладошка была холодной, несмотря на летнюю теплынь.

— Табаров! — погрозила пальцем.

— Умоляю! — проговорил в розовое ушко.

— Не ожидала от тебя такой галантности, Табаров!

На них уже обратили внимание.

— Через четверть часа встретимся в ресторане.

— Витя, ты меняешься на глазах… Мои друзья, казахи, в таких случаях ломают спичку пополам. Дай, пожалуйста.

Виктор Николаевич принялся шарить по карманам, демонстрируя свою готовность подтвердить добрые намерения, хотя знал: спичек давно не носит. Извлек зажигалку. Вспыхнуло синее пламя. Женщина ойкнула от неожиданности и засмеялась.

— Задуй!

Она тут же хукнула на огонек.

Поднявшись в свой номер, Табаров сбросил верхнюю одежду, умылся, отыскал в чемодане чистую сорочку. Долго расчесывался перед зеркалом, переваливая реденький чубчик с одной стороны на другую. Потом степенным шагом, будто отправлялся на бал, спустился, поблескивая носками туфель, на нижний этаж.

Свободных мест в ресторане не оказалось. Пришлось обратиться к дежурному администратору. Лишь с его помощью, как участнику конференции, отвели отдельный стол за ширмой. Уединившись в уголке, драпированном бордовой тканью, молча уткнулся в меню. Что заказать? Лида задерживалась, будто включила свою программу мести.

Табарову в конце концов надоело поглядывать через полураздвинутые ширмы на пятачок у входа в зал. Чтобы занять себя, мысленно углубился в тезисы завтрашнего выступления. Вечно недоставало времени: «Разве расскажешь о существе симметричной теории за полчаса? Для многих слушателей сообщение прозвучит внове, тут же возникнут вопросы… Признанные авторитеты сочтут его выступление дерзостью, не исключена полемика. Невольно задумаешься, с чего начать?.. На трибуне нельзя волноваться, — наставлял себя дальше Табаров. — Говорить буду спокойно, как о вещах, с которыми сжился. Да, теория симметрии отнюдь не проста. Лучше бы начать с результатов, два-три факта из практики…»

Как раз фактов в его работе недоставало. Эксперименты лишь начинались. По его методу начали бурить на Кольском полуострове. Подобралась надежная группа энтузиастов из числа аспирантов и вообще людей, поверивших в авторитет доктора наук. Есть обнадеживающие результаты. Правда, весьма скромные. Руководство института проникается к нему все большей симпатией как человеку смелой мысли. Советуют брать пробы пошире. Подыскать еще какой-нибудь регион. Короче, вербовать сторонников.

Нынешняя поездка Табарова в Томск помимо ознакомления с новинками геологической науки имела подспудную цель: уговорить сибиряков, располагающих разносторонними традициями, принять на вооружение метод, родившийся в среде столичных коллег. По крайней мере заручиться их поддержкой, приохотить, заинтересовать. Поиск лишь в одном месте — это еще не гарантия успеха.

В голове Виктора Николаевича уже складывалась некая модель завтрашнего выступления. Он предложит одну-две формулы, оттолкнувшись от того, что известно любому геологу. Затем поведет нить доказательств непосредственно к новой теории. А когда почувствует, что делегаты конференции кое в чем разобрались, представит свою модель как логическое завершение строгих расчетов. В схемах и формулировках Табарову пока нет равных. Здесь его конек. А дальше один-два факта из того, что получено на Крайнем Севере… Дело-то ведь новое. А все новое само по себе любопытно.

Виктора Николаевича уже влекло к тем двум, заранее составленным формулам. Как полезно для гимнастики мозга позаниматься хотя бы полчаса в день вычислениями! Мир цифр оставался его стихией. Рождению симметричной теории он обязан давней привычке моделировать, искать взаимосвязи между человеческой фантазией и незыблемой логикой чисел.

«Да, придется все же начинать с математической выкладки. В зале в основном инженерия, язык формул им не чужд. По крайней мере получится хорошая интрига… Умный сразу уловит суть, а для дураков… я не работаю».

— Добрый вечер! — послышался знакомый голос сбоку.

Машинально взглянул на часы. Оказывается, минул час, как он сидит в одиночестве под звуки оглушающего оркестра, веселящего публику в зале. Лида заметила на его лице тень недовольства.

— Давно пришел? Ну, прости. Что ни говори, я все-таки женщина.

На ней серый, с широким отворотом вечерний костюм, пышно взбитые волосы. Это «прости» прозвучало скорее игриво, чем прочувствованно. Она произносила слова с некоей обреченностью и немного даже с вызовом, будто хотела разрушить его безмятежность, потешиться его растерянностью. Слегка подкрашенные губы женщины плотно сомкнуты. На верхней губе, когда приглядишься, еле заметные морщинки.

Положил перед нею меню.

— Что будем пить? Чем закусывать? Помни: ты хозяйка за нашим столом.

— Для меня бутылку лимонада… А еще, если не обременительно, порцию мороженого. Себе выбирай что хочешь.

Она успокоилась, оглядела кабину, найдя цвет обивки слишком мрачным.

Табаров прикусил язык. О чем бы ни сказал — скрытый протест, несогласие. «Почему бы и не покапризничать?» — тут же оправдал он женщину. Решил не навязываться с услугами. Передал меню подошедшему официанту.

— Подберите сами. Повкуснее. А мы будем есть по известному принципу: «Лопай, что дают»!

Лида рассмеялась и сложила вместе ладони, будто хотела поаплодировать невольному экспромту.

Сидели молча, исподволь приглядываясь друг к другу, пока официант не вернулся с подносом, уставленным яствами. Молодой человек, высокий, неестественно худой, со впалыми от недосыпания глазами, склонил взлохмаченную голову, пригласив к ужину. Стол был уставлен плотно, однако на нем не оказалось ничего лишнего, чего не хотелось испробовать ради интереса. Венчал аппетитное убранство стола армянский коньяк.

Официант открыл бутылку, налил обоим по неполной рюмочке и, пожелав приятного вечера, отошел, меряя зал длинными и прямыми, будто циркуль, ногами.

— Слышала, он сказал нам «добрый вечер»? — напомнил Виктор Николаевич.

— Да, слышала.

Табаров удовлетворенно качнул подбородком, поднял рюмку.

— За нашу встречу! Когда-то виделись чаще. И, кажется, встречи приносили больше радости.

— Ты, Табаров, как всегда, прав.

— Может, просто логичен? — вырвалось у него.

Лида вздохнула:

— Умен, Табаров, умен.

— Мне везло больше.

— На ротозеев, Табаров.

Виктор Николаевич слегка возмутился.

— Да что ты заладила: «Табаров, Табаров»! Между прочим, у меня есть имя. Был ведь когда-то Виктором и даже Витей… Скажи: был?.. А что, если мы тостик за возвращение в молодые годы? Не поддержишь? Слабо?

Табаров опрокинул рюмку в рот.

Скворцова, омрачась воспоминаниями, подержала перед лицом рюмку, но выпить не решилась. Прикоснулась краешком к губам, поставила обратно. Не влекло женщину и к еде. Она словно не замечала того, что стояло перед нею, дразня запахами.

Виктор Николаевич как ни в чем не бывало набросился на еду. Раз и другой посмотрел на ушедшую в свои мысли женщину и, ничего не говоря, продолжал ужин.

Наконец отложил вилку, отер салфеткой губы.

— Ты, вижу, не в настроении… Если позволишь, я расскажу о себе… Для меня важно сейчас то, что ты выслушаешь. — Прокашлялся, тронул зачем-то стул, выравнивая его, придвинувшись ближе к ней, положил руки на край стола. — Так вот, прошу: не считай меня таким уж бессердечным… Я сильно переживал нашу ссору. Пытался понять, в чем моя вина. И ничего другого не придумал, как полное отсутствие призвания к семейной жизни. Хорошо понимаю: мое нынешнее существование — однобоко, в чем-то, быть может, уродливо, в общем, ненормально… В моем отрешенном бытии немало от затворника. Тебе это, может, и неинтересно, но я, кажется, близок к тому, что меня звало, — к большому открытию. В самое ближайшее время я овладею вершиной, к которой всю жизнь тянулся… Видишь, как много лет на это потребовалось! Были потери, были! И все же я оказался прав, когда уверял тебя: мне выпал иной путь…

Лида слушала его откровения с неясной улыбкой. Она была прекрасна в своем внимании к собеседнику, но эти тоненькие складочки у губ были сейчас лучшим подтверждением ее переживаний и сомнений за два прошедших десятилетия. Потеряна радость совместной жизни, дарованная им обоим судьбой. И виноватым в этой потере был один, нынешний счастливец в его поиске особого пути.

— Слушай! — сказал он, устав говорить, а может, убедившись, что Лида отошла мыслями прочь. Он уже догадался, что женщина пришла на свидание не затем, чтобы узнать о его победах. — Выпей за успех завтрашнего выступления.

— Спасибо, Виктор Николаевич, но я не настроена пить, — сказала Скворцова.

— Почему ты все время улыбаешься?

— Удивлена! — выпалила она, тут же поправилась. — Рада твоей щедрости.

— Давай без подначек!

— Пей сегодня один, Витя… Я просто посижу с тобою. Мне интересно. Может, не все хорошо в нашей встрече, но женское самолюбие удовлетворено: я снова с тобою! Ладно, не обращай внимания на слова. Словами не всегда определишь то, что на душе.

— И все же ты вредина! — заключил Табаров.

— Можно и без плохих слов! — Лида вздрогнула от громкого удара по барабану за тонкой стеной их кабины. Она взяла из сумочки платок, тщательно протерла темные очки, будто скучала.

Внезапно Табаров смолк, поперхнувшись очередной своей фразой. До него наконец дошло, что говорит впустую. Сказанные до этой минуты слова прозвучали всуе, пали в бездну, не получив ни малейшего отзвука. Эта перемена в Табарове была замечена сотрапезницей.

— Значит, живешь один? — спросила она.

Табаров мрачно кивнул. На Виктора Николаевича подействовали две рюмки коньяка, выпитые на голодный желудок. Пить он не умел, храбрился для видимости. Больше того: презирал поклонников спиртного, боролся с ними в жизни ожесточенно, словно неистовый администратор. И хмель сейчас мстил ему за неуважение к себе, издевался над его организмом, лишал воли. Лида внутренне тешилась его слабостью. Она больше, чем сидящий перед нею мужчина, чувствовала себя раскованной. Говорила обо всем, что придет на ум.

— Значит, ты все-таки не забыл меня? Спасибо, дружок, мне лестно. Вижу: в твоем сердце я оставалась все эти годы. Не было только времени черкнуть пару слов, разыскать, позвонить… Жаль, жаль, Табаров! Жаль тебя, и даже очень! А ведь я не одна, и ты знаешь об этом! Неужто для тебя так просто все это? Где-то любимая женщина, а с нею ребенок… И ни разу, понимаешь, ни при каких обстоятельствах за двадцать с лишним лет не нашлось у тебя свободного времени: дня, месяца, минуты? Но вот случай свел нас нос к носу… Едва узнав во мне прежнюю свою сожительницу, ты побежал в кассу за билетом на обратный путь! Опять на двадцать лет? Снова до счастливого случая?..

Виктору Николаевичу стало невмоготу от ее разоблачительных слов. Он растерялся и лишь хлопал глазами, слушая и не находя, чем возразить, как остановить поток слов, успокоить женщину. Не отдавая себе отчета в поступке, извлек из внутреннего кармана пиджака паспорт, взял оттуда вдвое сложенный авиабилет и тут же порвал на мелкие клочки. Бросил остатки билета в тарелку с недоеденным антрекотом. В глазах Лиды промелькнул испуг. Она опасалась, что Виктор Николаевич сотворит еще какую-нибудь глупость, оскорбит ее по лихости характера или по пьянке. Но остановиться уже не могла.

— Не нуждаюсь я в твоей жалости ко мне! — голос ее звучал тихо, но твердо. — Хочешь щедрым угощением откупиться?.. Порвал билет? Экое рыцарство! Немного я стою в твоих глазах, Табаров! Почему бы не подумать, что перед тобою уже не та наивная девчонка, верившая в каждое слово, исполнявшая любое желание, в том числе и такое, на что ты не имел права! Да, не ухмыляйся. Есть неписаный закон для порядочного человека: не твое — не бери! Рыцарь на час! Тогда нежности тебе доставало на одно свидание! Сейчас — вежливости на время, пока нас объединяет хорошо сервированный стол! Я так ждала — ты спросишь: где наш ребенок, что с ним? Или уважаемый доктор наук не дорос до такого естественного вопроса?

В отчаянии она не скрывала слез, которые капали в пустую тарелку частым дождем. Наконец она поднялась с места. Промокнув скомканным платком подглазья, швырнула платок на тарелку, будто бросила свой счет к оплате.

Табаров умоляюще смотрел на нее. Он понял: Лида шла сюда затем, чтобы выплеснуть ему в лицо боль двух десятилетий. Броситься вслед, просить прощения? Разгневанную женщину уже не остановить. Ах, да, не спросил о ребенке?.. Глупо, конечно. Однако же не в ресторане об этом разговаривать. Два десятка лет она казнится мыслью о своей судьбе матери-одиночки. Значит, ждала его, искала встречи, готовилась к серьезному объяснению. А может, и примирению? В сердце у нее все как бы застыло на прежней поре. Душа оцепенела.

Табаров слышал: для матери, в каком бы возрасте ни пребывало ее дитя, возможно, уже обзавелось бородкой и собственной семьей, дочь или сын, они всегда будут не больше, чем дети. Дальше этих истин родительские познания Виктора Николаевича не простирались. Совсем не из пренебрежения к живущему где-то наследнику он не спросил о его судьбе. Он чувствовал себя в неоплатном долгу перед тем невинным существом и откладывал заботу о нем на потом. Оказывается, не все «вопросы» этого ряда можно откладывать в быстротекущей жизни.

Вот и получил еще один урок! От матери единственного отпрыска, появившегося на свет из-за неосторожности, как он считал. «И в самом деле, почему я не спросил о ребенке? — терзался Табаров. — Никогда не спрашивал о нем, даже в минуты радости или печали. Похоже, не даны мне природой отцовские чувства!..»

Виктор Николаевич с ощущением чего-то мерзкого в себе созерцал не тронутые Лидой блюда. Она не приняла от него даже куска хлеба. Может, он такой дурак, что не понимает простых истин, которыми свободно владеют другие люди? Но, кажется, никто до сих пор не причислял его к кретинам. Наоборот, завидуют успехам, восхищаются способностями. Вот и Лида следила за его карьерой, знает о нем все. Тогда в чем дело, почему эта женщина хлещет его словами, будто проходимца, учит вежливости, отчитывает, как злостного неплательщика алиментов?

Усилием воли Табаров попытался заставить себя успокоиться. Вспомнил о формулах… Но Лида Скворцова все еще стояла перед глазами — гневная, часто дышащая от возмущения, с чистыми глазами и длинными, словно у куклы, ресницами.

Виктор Николаевич схватил бутылку, опрокинул содержимое в фужер. Выпил не отрываясь. Минуту и другую ждал, когда хмель затуманит сознание, приглушит обиду.

В голове оставалась какая-то странная и одновременно пугающая его ясность.

«Пусть будет все как было! — приказал себе. — Так лучше. Мои труды, моя теория симметрии… И моя Лида, ребенок… Впрочем, ребенок-то теперь только ее!..»

По проходу шел официант. Виктор Николаевич, отодвинув ширму, подозвал его к себе.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Аул Жартас, притаившийся в седловине Тарбагатайских гор, спал глубоким сном, когда машина с Меруерт и спутниками, осветив фарами глинобитное строение, остановилась у калитки. Назкену пришлось зайти со двора и постучать в глухое окно той комнаты, где обычно располагались на ночь старики. Вспыхнул свет, и в коридоре послышались медленные шаги. Ничего не спросив, Казтай-учитель снял с двери крючок, загремевший на весь дом. Старик ждал приезда сына. Вслед за хозяином дома поднялась с постели и поспешила на восклицания у порога Кайша-апа. Выглянув во двор, старики недоуменно переглянулись: незнакомая машина, двое мужчин рядом с заспанной, утомленной долгой дорогой невесткой.

— Что-нибудь случилось? Почему среди ночи? — сыпались вопросы. — Неужели с Казыбеком беда?

Руки старика в слабом свете фонарика дрожали.

— Не беспокойтесь, ата, все здоровы. — Меруерт догадалась о том, что родителей волнует прежде всего судьба сына. — Казыбек уже в пути, мы его ждем.

Нисколько не обрадовавшись этим словам, старик опустил голову. Не тех людей он ждал вчера и сегодня.

Неловкая пауза смутила женщину. Настраиваясь на поездку в аул, Меруерт больше думала о продаже «Волги», чем о переживаниях свекра и свекрови. Для них же эта машина, стоящая на приколе годами, вроде и не существовала. Они жили вестями о сыне, который отбывал в далекой стране какой-то срок, вроде добровольной ссылки. До скорого свидания с Казыбеком здесь шел счет не на дни, а на часы. Ночной стук в окошко… Невестка с внуком. Чужие люди с ними, а своего все нет.

Меруерт вся сжалась от неприятной догадки. Вместо радости добавила родителям мужа тревоги. Внезапное вторжение может лишь испортить хорошо начатое дело.

— Не ругайте, ата, за неурочный визит. Так случилось. Нас подвезли хорошие люди. — Меруерт хотела представить свекру попутчиков, однако старик не проявил к ним ни малейшего интереса.

Бабушка Кайша, не очень вдаваясь в причину появления здесь любимого внука, с оханьем и аханьем уже поцеловала его, ввела в дом. И там еще раз ткнулась в грудь Назкена сухонькой седой головой, забегала по комнатам, отыскивая чем бы угостить. Старик сидел в прихожей со светящимся фонариком в руке, хотя в доме везде уже были включены верхние лампочки. Казтай был, конечно, воспитанным человеком. Он пригласил мужчин в дом. Но его долго не покидало гнетущее предчувствие чего-то нехорошего. Невестка наверняка не все сказала ему в первые минуты. И он напряженно молчал, ожидая продолжения разговора, строил догадки. Не натворил ли чего, как бывает с молодыми мужчинами в долгой разлуке, сын? От женщины ничего не утаишь, на этакие штучки у них особый нюх. Тревога не покидала старика и тогда, когда мужчины, ополоснув лицо с дороги, сели за стол, чтобы освежить себя пиалой чая. Казтай спросил о здоровье внучек, а у гостей — откуда едут, чьи сами. Спрашивал ради приличия, так заведено в порядочных домах, поскольку он здесь старший. Невестке в ответ на ее успокоительные слова о хорошем самочувствии девочек сказал, что от Казыбека на прошлой неделе получили письмо. Он уже сидит на чемоданах. Просил ждать, не беспокоиться.

На том краткий их ночной разговор иссяк.

Отец мужа, по рассказам аульчан, был предельно ласков и даже предупредителен с людьми в селе. Но дома в нем просыпалось нечто властное, забытое другими. На своем подворье Казтай считал себя единственным хозяином. Все здесь, начиная с жены, должны были ему повиноваться.

Меруерт с некоторых пор замечала: свекор подчеркнуто сух с нею и даже строг. Казыбек тоже был скуп на эмоции, но в домашней обстановке его иногда просто прорывало: сыпал шутками, шалил с детьми, сам превращаясь в ребенка. И тогда она в лад ему давала волю своим выходкам. Происходила некая разрядка дневного напряжения, полученного на работе. Женщина могла долго ждать хорошего настроения у мужа, уверенная в том, что он по характеру добр и отходчив.

Оценивая людей по-своему, Меруерт находила в свекре много такого, с чем она не смогла бы примириться, если бы так вел себя ее муж. Ей казалось, что в душе старика таится недовольство невесткой. Ее пугала сдержанность в словах старика. Конечно, учитель должен быть в какой-то мере педантом, она это понимала. Но пусть бы педантом был кто угодно, только не отец Казыбека. Она прямо-таки внушила себе: в сердце свекра больше зла, чем доброты, и остерегалась его. Однако почему мы должны осудить женщину за такие мысли о Казтае-мугалиме? А вдруг она права?

Свекор никогда не принимал участия в рассуждениях жены на житейские темы. Сам говорил мало, по необходимости, взвешивая каждое слово. Взгляд его был осмыслен, утяжелен вечными заботами, исполнен внутренней воли. Жить с таким властелином домашнего масштаба не просто, нужна привычка, умение во всем уступать, понимать своего супруга по взгляду, не дожидаясь слов, которые звучат неприятно. Не только близкие Казтая, но и коллеги в школе, соседи в ауле, понятливые гости не позволяли себе ослушаться хозяина дома. Люди обычно не ждали от него, когда повторит просьбу или приказание. Зато уступчивому человеку, чтя в нем это качество, учитель сделает добра в десять раз больше, чем неслуху…

Нынешней весной Казтай добрался-таки до Алма-Аты. Он пожаловал в дом сына с полным курджуном[47] гостинцев. В его тщательно упакованном багаже было припасено множество сладостей и пряных кушаний. Сопровождала его в этой поездке Кайша-апа. Они не случайно отправились в столь трудную для них поездку вдвоем. Одно дело, что привыкли беречь друг друга. Была еще причина: они привезли внукам свои сбережения. Сын сыном, а деньги передали в руки невестки. «Женские руки бережливее», — проговорил старик, а свекровь лишь согласно-кивала головой.

Жили в семье сына целую неделю. Меруерт наизнанку выворачивалась, чтобы угодить дорогим гостям, и, кажется, это ей удалось. Старик перед отъездом разговорился, изрек нечто весьма доверительное.

В тех его словах была вера в хорошую семью Казыбека, считай: хорошую жену сына. И, как всегда, не обошлось без наставлений.

— Всех желаний, Меруерт-жан, не исполнишь… А скромность облагораживает человека, кем бы он ни был по своему положению. Нам с Кайшой хватало на жизнь учительской зарплаты.

Заслуженный аксакал, известный среди педагогов своего района, Казтай ходил в сером дешевом костюме в рубчик, ничем, кроме галстука, не отличался от других мужчин аула.

Этот разговор в их городской квартире Меруерт восстановила в памяти сейчас, и ее нынешние хлопоты, ради которых она тащилась в такую даль с сыном, доверившись едва знакомым людям, по существу чужим, казались теперь неким надругательством над убеждениями аксакала. Старые родители, глаз не смыкая, ждут сына из дальних странствий, а его жена, забыв о семейном очаге, носится в погоне за выгодной для себя сделкой… Да, но ведь она не для себя только старается! И совершает все это на виду. Разве она лишена права посоветоваться со старшими? «Итак, не вешай носа, Меруерт-жан!» — подбадривала женщина самое себя.

Назкена уложили в спальне. Братья Жаркеловы устроили себе ночлег возле копны свежего сена. Убрав посуду, Меруерт вместе со свекровью вышла во двор, где располагалась летняя кухня. Женщина успела вручить обоим старикам привезенные подарки. Если свекра Меруерт остерегалась во всем, то свекровь любила искренне, всей душой, как родную мать. Кайша-апа была на редкость понятливой и сговорчивой. Все ее существо как бы излучало доброту. Меруерт исповедовалась свекрови даже в своих обидах на Казыбека. Стареющая женщина в размолвках Меруерт с ее сыном чаще принимала сторону невестки. Дети для Кайши-апа были вообще чем-то вроде дара божьего. Своим сыновьям — их двое — она придумала кроме обычных имен ласковые приставки. Сорокалетний Казыбек оставался до нынешних дней Коныр-Казымом, что означало в просторечии «волохатенький гусенок». А младший, Жазыбек, ходил у нее с кличкой Козым, иначе говоря — «ягненочек».

Надо ли разъяснять, какое значение в жизни скотовода имела овца или одомашненная птица? И Казтай и Кайша сами, в сущности, оставались детьми природы, прожив всю жизнь среди овинов и пастбищ…

Не осталась без прибаутки старухи и горожанка Меруерт. Свекровь нарекла ее новым именем Асылым[48].

— Скажи, скажи, Асылым, с чем пожаловали в такой поздний час эти мужчины? Почему не уехали дальше? А то «мой кремень», — и здесь не обошлось без приставки к имени старика, — небось извелся от любопытства… Он же интересуется всем на свете. А сам никогда первым не спросит. Ему подавай новости на тарелочке. Утешь меня, милая, успокой. Нам теперь во всякой мелочи видятся недобрые приметы. Что там у вас случилось? Ай, Казыбек чего натворил? Людей-то этих, что привезли вас, хорошо знаешь? Чего они в такую даль, тысячу верст, за тобой потащились?

Прежде чем раскрыться в своих замыслах перед участливым человеком, Меруерт спросила:

— Подскажите, апа! Может, я в чем-то нарушила обычай — заявилась с бухты-барахты, нежданная? Велика ли моя беда в таком случае и нельзя ли мне сразу перед отцом повиниться?

Бедная Кайша-апа после таких слов Меруерт еще сильнее переполошилась. Она обняла невестку, прижалась к ее плечу головой, все время поглаживала, уверяла, призвав себе в свидетели аллаха, что ничего дурного в поступке Меруерт не видит. «С каких это пор было стыдным делом привезти в дом мужа, к его престарелым родителям внука? А что попутчики… Не казнись и не сомневайся!»

Меруерт тут же рассказала свекрови, пока они мыли посуду на кухне, что за напасть привела в аул. Упомянула о Назкене. Сын в ее нынешних заботах первый советчик. Женщина призналась: едва взглянув на свекра, она поняла свою ошибку: не с того края начала обмен машины на гарнитур… Готова и вовсе воздержаться от трудного разговора с Казтаем-ата, но как быть с покупателями? Она имела неосторожность обнадежить людей.

— Издалека дело виделось не таким уж сложным, как сейчас, — закончила признания Меруерт.

Услышанное старухой оказалось выше ее понимания, хотя она тщилась разложить все случившееся по полочкам. Кайша-апа качала головой в такт своим мыслям. Ее временное замешательство еще больше озадачило молодку. Меруерт боялась остаться в разговоре со свекром наедине, и тогда у нее, конечно, не хватит выдержки.

— Ладно, Асылым, — утомленно заговорила свекровь. — Давай дождемся утра. Сегодня не говори отцу ни слова. Ложись и отдыхай. Дед у нас, что ни скажи, с характером. А тут вы его разбудили в полночь. Да еще с чужими людьми в дом. Бедный совсем измаялся, сына ему подавай. Каждую ночь с ним встречается. Остальное его не очень волнует…

— Апа! Скажите, разве продавать какую-нибудь вещь без хозяина не принято? — Меруерт боялась перед родителями мужа выглядеть совсем глупой.

— Успокойся! — Старуха осторожно коснулась невестки шершавой рукой. — Все хорошо, что к выгоде для семьи. Не расстраивайся. Утром поговорим.

Свекровь отвела ее в боковушку, где пустовала теперь кровать Казыбека.

2

Поспав четыре часа, Меруерт почувствовала начало дня. Гостью повлекло во двор. Там уже пели петухи, блеяли козы. В отличие от вчерашней пасмурной погоды, день обещал быть светлым, погожим. Диск солнца уже оторвался от горизонта, небо чистое, словно омыто родниковой водой. У горизонта лишь одно легкое облачко.

Отдохнувшая, с румянцем на щеках, Меруерт обретала уверенность. Ясный тихий день воспринимался ею как добрая примета. Женщина обошла подворье, выглянула на улицу. И хотя день по деревенским обычаям был в разгаре, она не увидела бодрствующей свою свекровь, чьим призванием было подниматься на ноги раньше всех.

У летней кухни Меруерт заметила тушу освежеванного барана. Дверь гаража со стороны двора оказалась полураспахнутой. Меруерт заглянула туда. Голубая «Волга» стояла на приколе, с подвешенными колесами. Рама легковушки покоилась на деревянных брусьях. В машине кто-то завозился, и Меруерт узнала в человеке, сидящем за рулем, Назкена. Те двое спутников тоже были здесь. Они рылись в моторе, подняв капот. Выходит, все здесь шло своим чередом?

Женщина тут же вернулась в дом. На кухне она застала свекра и свекровь. Встретили они ее настороженно. На устах застыл какой-то неоконченный разговор. Ждала, что окликнут с порога, по крайней мере заметят.

Казтай-мугалим, насупленный, раздувая щеки, дул в пиалу с чаем. Кайша-апа с упреком глядела в лицо старика. Ничего не говорила ни ему, ни невестке.

— Я знаю, ради чего вас сюда занесло! — начал свекор, не обращая внимания на протестующие знаки, подаваемые старухой. — Мать есть мать, не удержалась вот, поведала мне о твоих намерениях. Ей, видишь ли, жаль вас всех, особенно тебя. Это известная песня матерей, знаю. А я, выходит, самодур, властелин и вообще изверг рода человеческого. Твоя возня с машиной, не стану скрывать, не по душе мне.

Свекор шумно с перехватом втянул в себя воздух так, что грудь его поднялась над столом. Заявил, не меняя тона:

— Вот мое решение: эту «железку», хоть сию минуту забирайте и выметайтесь с моих глаз! Я такому делу не потатчик!

— Как? — вырвалось у Меруерт. — Гоните из дому?

— Зачем же? — Старик махнул досадливо рукой и поморщился. — Попейте чайку, поговорим, и в дорогу. Не останутся же эти люди у нас до возвращения моего сына?

Меруерт с убитым видом, бледная, опустилась рядом с матерью на скамью. Через минуту Казтай-учитель уже рассуждал спокойно, не тая между тем и обиды.

— У вас, нынешних, никогда недостает времени толком разобраться в каком-либо деле. Не находите часа-другого, чтобы осмыслить затею поначалу, посоветоваться, прежде чем принимать решение. А старшие для вас вроде и совсем не существуют. Разговариваете друг с другом, думаете и жуете что-нибудь на ходу. Не знаю, как там любитесь, не исключено и это действо совершаете не по-человечески… Куда ты, Меруерт, торопишься с продажей машины, хотел бы знать?

— Не сердись, атачка! — с мольбой в голосе попросила невестка. — Я думаю точно так же, как вы, и возмущаюсь, когда гляжу на других. Но что поделаешь: все словно взбесились, сорвались с места. И каждый хочет поспеть за другими. Не будешь успевать — отстанешь, обойдут тебя, задвинут в угол, затрут… Таково наше время.

— Время, невестушка, не трогай! — предупредил старый Казтай. — Оно у нас общее, у молодых и старых. Только никудышный хозяин сваливает собственные неудачи на погоду. А горожанки иные кивают на моду: мол, она, злодейка, виновата, во грех ввела… Чего только женщинам недостает сейчас: одеты, обуты так, как байские дочери сроду не ходили! Бедный муж разрывается на части, угодить семье хочет. Да все напрасно. Потому что жена увидела на базаре разодетую подругу! Вынь да положь такое же платье, а от соседки отставать не хочется. Зависть? Она самая, другой причины не ищи. Купил «Москвич» приятель, вам дай «Волгу». Новое платье достала подруга — слово-то какое! — тебе хочется перещеголять ее туфлями или пальто! Любой ценой! Напрочь забыто о том, что до вас на этой земле жили, с позволения сказать, люди точно с такими запросами, как у вас: баи, купцы, скотовладельцы… — А еще выше над ними — князья, графы, царедворцы и всякая иная жадная шушера. Их презирал трудовой люд, восставал против своры хищников! Прогнали наконец, очистились от скверны. Жили бедно, но честно, расправляли потихоньку плечи для больших дел… То была целая эпоха, время! Точно так же годы отсчитывали от января до декабря, как сейчас. Вы просто зажрались там в городе, потеряли всякую меру! Теперь дай заморский гарнитур! Завтра персональную яхту потребуете, а там и собственное озеро с виллой на берегу! С такими запросами ты, невестушка, весь авторитет моего сына пустишь по ветру.

Старик, наверное, исходил бы упреками дальше, но его остановила старуха.

— Ты чего разорался на нее, муж? Нешто не замечаешь: на невестке лица нет! Привезла нам внука, за советом приехала, а ты наскочил, как беркут на цыпленка! Опомнись, старый! Наша Асылым не заслуживает того, чтобы ее ругали за всех сразу.

— Ты, мать, не вмешивайся в наш разговор, — заметил Казтай уже тише. — И не защищай! Она в твоем заступничестве не нуждается. Не по тебе соскучилась небось. За машиной приехала, а люди вслед скажут: сделка, спекуляция…

Меруерт совсем опустила голову. Она впервые слышала от свекра такие жесткие слова о себе. И вообще любые упреки, тем более в непорядочности, никогда ее вроде бы не касались. Она избегала таких поступков, чтобы нарваться на осуждение. Неужели так далеко зашла? Даже близкие вынуждены обходиться с нею теперь беспощадно… Интересно, а других тоже так ругают? Выходит, хорошая мебель — барство, даже если за нее пришлось заплатить несколькими годами разлуки?.. Меруерт мучилась, комкая платочек в руках. Она готова была бежать со стыда, выбросить из головы покупку. Однако ее исчезновение старик наверняка счел бы еще одной дерзостью. Надо выслушать все, до конца. И покориться решению старших.

— Меруерт, родная! — продолжал Казтай обеспокоенно. — Можешь обижаться, но я не узнал тебя прежнюю еще весной — так ты изменилась за последние годы! В Актасе, прости за откровенность, ты была совсем другой. Не знаю, в чем причина, полагаю так: твоя поездка за границу не пошла на пользу. Вот и весь мой сказ. Если ошибся, не суди строго. Мы с матерью в конце концов люди из другого теста. Нас никакое время не изменит.

Меруерт потрясение молчала. Не дождавшись от нее ни оправдания, ни объяснений, старик уверился в своей правоте. Он переключился на осуждение покупателей машины.

— Поинтересовалась ли ты, доченька, чем промышляют эти автоджигиты? Не успели дождаться восхода солнца, сами отперли дверь сарая и лижут, обнюхивают «железку», как голодные котята кастрюлю… Что ты вообще знаешь о них? Не из тюрьмы ли они после долгой отсидки?

Услышав эти слова о покупателях «Волги», Кайша-апа вскинула руки, удивляясь своей забывчивости, и вышла во двор к гостям. Людей полагалось накормить, кто бы они ни были.

Старик продолжал допрос провинившейся:

— С каких пор блатные стали твоими друзьями? Почему от них не отходит мой внук? Ему ли влезать во взрослые дела? Вот откуда берутся корыстные замыслы у молодых! О аллах, у кого же ты всему этому научилась, Меруерт? Когда успела?

Казтай видел на лице невестки истинные переживания. Упреки старого человека были и впрямь суровы. Однако Меруерт, обнаруживая признаки понимания того, о чем говорит ей свекор, и на словах соглашаясь с ним, готова была постоять за себя. Эту ее готовность поспорить и внутренний протест Казтай-учитель замечал тоже. Но старик считал необходимым высказаться до конца, чтобы не возвращаться к подобным разговорам впредь.

— Когда я приехал перед вашей свадьбой в Ускен, чтобы познакомиться с твоими родителями, меня охватила большая радость на пороге дома: я увидел скромную рабочую семью, твоего отца — заводского трудягу, обаятельную мать, чьи руки не знают покоя. Увидел простую обстановку в комнатах, недорогую и удобную для пользования. Самой заметной вещью был платяной шкаф, один на троих дочерей, сделанный руками отца… Твои родители гордились не покупками, а вами, детьми, вашим стремлением учиться. Нельзя, дочка, обменивать добрые чувства, согревающие душу, на дорогие вещи. Они лишь глаз ласкают, а в сердце поселяют тревогу. Уйми свою гордыню, Меруерт, не заносись над людьми! Тебе вдруг захотелось мебели, какой небось не пользуется и министр? Я правильно понимаю цель твоего приезда? Этак скоро ты, дорогуша, личный самолет запросишь у моего сына!

Кайша-апа уже дважды заглядывала в комнату, где беседовал с невесткой Казтай, но не решалась помешать мужу. На этот раз она не вытерпела, ссылаясь на приготовленный завтрак.

— Хватит тебе, отец! Назкен с утра не ел… И гости ждут.

Старик сам почувствовал, что выговорился сполна. Заключил, пристукнув ногой:

— Машины не дам! Даже не заикайся!

Через минуту, глядя на поникшую, заруганную им Меруерт, нехотя объяснил:

— Пойми, дочка… Негоже это — распоряжаться имуществом человека, который вдалеке, без его ведома. Тем более что Казыбек вот-вот появится. А вдруг ему не понравится обмен? Упрек сына для меня тоже не награда.

Меруерт между тем не расставалась с надеждой, что старик, излив свою горечь, отойдет. Поучая других, умный человек и сам в чем-то меняется. Но свекор молча выхаживал по кухне, заложив руки за спину, осудительно поглядывая на сникшую невестку. Наконец умолк. Может, хотел услышать ее слово? Пожалуйста, Меруерт готова объяснить ему так же подробно, как это сделала в первые минуты по приезде в разговоре со свекровью.

— Отец, разве Казыбек вам не написал, что он получит в Москве документы на новую машину?

— Ни разу о том не говорил сын! — тут же ответил Казтай на ее осторожный вопрос. — Велел эту беречь.

— Иметь две машины, тем более одной марки, по нашим законам не полагается, — осведомила невестка. — Рано или поздно старую придется сбывать… А тут такой случай… Мебель-то уже в нашей квартире! — придумала она по ходу разговора.

Старик хотел было вновь пресечь рассуждения своенравной невестки, но со двора послышались голоса мужчин. И тут же в дом поспешно вошел Жазыбек. Вид у мужниного брата был вполне деловой, рукава засучены по локоть. Не вникая в разговор между Меруерт и отцом, младший сказал:

— Ата! Гости просят опустить машину на скаты… Что за люди? Им все можно. А мне мой родитель не позволил за три года в кабину залезть. Чуть заговоришь о машине — ответ один: «Не твоя лошадка, не тебе на ней кататься!» Вот так и живем! Или продавать надумали? — свой вопрос он адресовал снохе.

Быстро оценив обстановку в родительском доме, Жазыбек опустился на скамью рядом с Меруерт. С деланной озабоченностью изрек:

— Да тут скандалом пахнет?! Не уйду, пока не помирю вас!

Меруерт подняла голову, объяснила:

— Мы не скандалим, Жазыбек. Я разговариваю с папой о деле.

— Ясно, какое это «дело»! — дурашливо мотнул он головой. — Вечные споры между двумя поколениями: кто умнее, а кто грамотнее. Отец наш, конечно, без наставлений не может. А бесценная моя женеше тоже не из робких удалась. Вот и нашла коса на камень!

— Не так, не так все! — Меруерт встала и, зажав ладонями лицо, пошла было вон, но ее остановила свекровь, схватив за руку.

— Чумной! — заругалась на парня мать. — Вместо того чтобы помочь своей женеше, глупости говоришь. Без тебя ей тут мало досталось!

— Я — что? — удивился Жазыбек. — Скажи, чем помочь?

Он смолк.

Слезы Меруерт подействовали только на старуху. Присутствие сына, хотя удался он непутевым, по мнению матери, прибавило Кайше-апа сил в увещевании мужа.

— Отец, — заговорила она на этот раз гневно. — Неужели у тебя не сердце, а камень? Подумать только: для себя ли одной невестка из кожи лезет, добывая то одно, то другое в дом? Внукам нашим квартиру новую у начальства выхлопотала… Неужто старые клоповники в нее теперь тащить, скромность свою показывать? — Кайша обернулась к Жазыбеку, толкнула его в плечо: — Ты тоже хорош! Нет бы посочувствовать, и ты туда же, срамить бедную прибежал.

Казтай понимал, что все ее слова относятся к нему. Кайше всех жаль. Но старик не любил отступать.

— Ну, хватит меня учить! Я уже все сказал! — бросил под ноги, намереваясь уходить.

— Что мне с ними-то делать? — спросила Меруерт, показывая глазами во двор.

— Покормите людей, и пусть уезжают. Пока Казыбек не возвратится, разговора о продаже машины не затевайте. Если этим джигитам так уж приглянулась покупка, пусть дождутся приезда хозяина.

Жазыбек, разобравшись наконец в причине размолвки между отцом и Меруерт, громко хохотал, взявшись за живот.

— Хватит тебе, дурносмех! — прикрикнул на него Казтай. — Нашел место.

— Над вами смеюсь! — признался Жазыбек. — Да разве эта «тачка» для того куплена, чтобы из-за нее цапались свои? За какую-то «железку» чуть не в драку! Я ведь не сам по себе пришел, с доброй вестью к вам. Ей-богу! Скорее миритесь, а то ухожу обратно. И не узнаете.

Отец с матерью помалкивали, делая вид, что не обращают внимания на трепача. Кайша убирала со стола посуду. Отец извлек из халата кисет с жевательным табаком, встряхнул его, намереваясь отсыпать себе щепотку. Обиженная неуместным смехом парня, Меруерт вообще не смотрела в его сторону.

— Женеше! — попросил ее Жазыбек. — Не исчезай, пожалуйста, новость касается и тебя… Так что успокаивайтесь, люди добрые, и готовьтесь к встрече Казыбека. Сегодня или завтра прибудет. Посмотрите на своего путешественника, и стыдно станет за ссору.

Кайша-апа чуть не выронила из рук поднос. Старик опорожнил кисет прямо на стол. А Меруерт застыла, будто изваяние, на пороге.

— Откуда тебе это известно? — выкрикнула она.

— Вот этого вопроса я как раз и ждал.

— Ну, вот что, — с дрожью в голосе произнес отец. — Говори скорее, или я съезжу вот этой пятерней тебе по шее. Разве не знаешь: такими словами не бросаются!

Жазыбек встал со скамьи, приблизился к отцу, наклонил голову:

— Бей, ата, если заслужил. Но своей доброй вестью о Казыбеке не поделюсь, пока ты сейчас же при всех нас не дашь слова, что разрешаешь Меруерт сбыть их полусгнившую «железку».

— Мало, видно, я тебя порол, — вслух пожалел отец, между тем зорко наблюдая за поведением сына.

— Говори же скорее, ягненок мой, — взмолилась мать. — Этот упрямец всех нас надумал умыть слезами, когда мой волохатенький гусеночек уже почти на пороге… Ох, чует мое сердце!.. Ну, скажи, сынок, не томи. Принесли телеграмму?

Озорник не спешил раскрыться, довольный тем, что ему удалось на время остановить неприятный разговор в доме. Продолжал свои фокусы:

— Сон приснился, апа. Будто Казыбек распахнул дверь и сразу меня по шее — хлоп!.. «За что?» — кричу. «За то, — говорит, — что просьбы моей не выполнил, не протер машину… Поржавела, весь кузов в пыли. Куда смотрел?» И все в том же роде!.. Короче говоря, можете поздравить своего блудного сына. Чутье подсказывает: братец прилетел на родную землю, уже в Москве. И очень обижается, что мы его не встретили. Провожали — обещали собраться в аэропорту в день возвращения. Я готов и холку подставить, пусть съездит со всего маха, перетерплю. Причина государственная — сенокос. А вы объясняйтесь кто как вздумает…

В этой игре словами парень был, по крайней мере по отношению к Меруерт, беспощаден. Разве мог Жазыбек адресовать такой упрек престарелым родителям? Но женщина была рада любой вести о муже, от кого бы она ни исходила. Значит, он жив, перелет с дальнего материка закончился благополучно?

— Байбише[49], взбодри чайник, — почти приказал, немного успокоившись, отец. — А ты, сновидец, пригласи этих…

Кайша опять заметалась с подносом, приткнула его на плиту. Когда включила чайник, внезапно вспомнила о том, что пригрезилось под утро ей самой.

— Не зря, видно, мне приснился маленький жеребеночек… Я его от себя хворостиной, а он ластится, ластится — не отстает. Мается, видно, в дороге, вот-вот объявится у калитки мой сын… Намучился на чужбине, по домашней еде соскучился…

В дом постепенно возвращался мир.

Но и после обильного чаепития, когда в застолье каждый говорил что-нибудь хорошее, а имя Казыбека произносили все с особым уважением, Казтай-учитель не переменил своего решения… Наоборот, он поднялся из-за стола, вышел во двор, своими руками запер гараж на два замка. Никому ничего не сказав, оседлал коня и отбыл неизвестно куда.

Мужчины приуныли. Домочадцы сгрудились вокруг хранительницы очага. Получилось нечто вроде тайного совещания против несговорчивого главы семьи. Всяк высказал свое. Наконец пришли к согласию: ждать потепления в душе Казтая до вечера, а потом… Приунывшие претенденты на «Волгу» согласились не покидать аула еще сутки. «Жигули», чтобы не мозолить глаза старику, отогнали на край аула.

Всех устраивал такой уговор, но не Меруерт. Каждый час был для нее дорог. Она уехала без разрешения. Оставила на столе Азизе Калдаровне заявление, понадеялась на ее отходчивость. Но та в последнее время уже стала поглядывать на непоседливую сотрудницу косо. Возможно, пожаловалась Елемесу. Теперь вот увязла с машиной за тридевять земель от города.

3

Назкен просто ликовал на степном просторе… Все ему нравилось здесь: тишина, рев верблюдов, петушиная драка, затеянная пернатыми забияками прямо посередине улицы… С утра паренек покрутился с мужчинами возле отцовской «Волги». Хотел было прокатиться, показать машину покупателям в ходу, но не вышло. Тогда его интерес всецело переключился на буланого жеребца-двухлетку. Еще утром ему приглянулся этот заматерелый стригун, бегающий за хвостом кобылы. Пареньку хотелось взнуздать его, ускакать в степь. Однажды Назкен ухитрился приманить жеребчика куском круто посоленного хлеба, подвести к вороху кизяков и опуститься на лоснящуюся гладкую спину. Не тут-то было! Понятливый коняжка крутнулся на месте и отбежал в сторону.

Эту незадачу Назкена увидели аульские мальчишки. Они тут же освистали городского. «Все равно взнуздаю!» — пообещал им Назкен. И снова поторопился, потому что без помощи взрослых не совладал с животиной; сколько ни изощрялся — не поймал. Пришлось идти за помощью к Жазыбеку-ага. В дяде оставалось еще много мальчишеского. Он охотно становился в воротах, когда ребятня затевала под вечер гонять футбол на лугу, азартно кричал, увлекаясь, переживал, как маленький. Ломкий басок его часто взмывал над звонкими выкриками детей. Никто не осуждал джигита за дружбу с младшими. Желание Назкена объездить, считай, взрослую лошадь привело в восторг дядю, не очень-то отличавшегося характером от городского выдумщика.

— Падать нисколько не страшно, — уговаривал Жазыбек племянника. — Земля, особенно если на ней травка погуще, мягкая, что ковер. А на ковре борцы классического стиля знаешь как друг друга кидают! Вот выведем буланого на косогор за околицу, там он у нас попрыгает. Пора тебе с коньком подружиться.

Назкен на какое-то время прикусил язык. Кататься он и сейчас готов, но падать? Почему именно об этом заговорил сейчас Жазыбек? Больше всего юный алмаатинец боялся синяков. Мать тут же обратит внимание, запричитает, поведет к врачу… Но отступать некуда. Сам нарвался на желание приручить жеребчика. Уж очень хотелось ему покрасоваться верхом перед аульской ребятней.

Едва попили чая, ничего не сказав занятым своим делом женщинам, дядя и племянник ушли за последние дворы, где буйствовала пахучими травами степь. Чем ближе они подходили к месту объездки, тем тревожнее становилось на сердце у Назкена. Сейчас он не прочь бы уступить роль укротителя жеребенка кому-нибудь другому. Но Жазыбек думал иначе. Он хотел сделать героем дня именно его, никого другого. Внушал Назкену:

— Мальчишки умрут от зависти, когда увидят тебя на буланом! Посмотришь: сразу признают тебя за своего!

Нешумная их процессия остановилась у пологого холма, поверхность которого была слегка изрыта сусликами, обретшими здесь свое прибежище. Невдалеке, между кочками, вился звонкий ручеек с чистой, незамутненной водой.

Перед наездниками простиралась степь, озвученная птичьими голосами. Бархатные травы перекатывались под ветром пестрыми волнами. Жазыбек ловко накинул на голову рвущегося из рук двухлетка скрепленные баранчиками ремешки, заправил узду между крепкими зубами скакуна. Тот вскинул голову, начал грызть удила. Джигит успокоительно потрепал ретивое животное по холке, затем, слегка подстегивая плетью, начал гонять на длинных вожжах по кругу. Тот несся легко и грациозно, поигрывая длинной гривой. «Пусть разогреется!» — объяснил свои действия Жазыбек.

Начало было хорошим, обнадеживающим. Но откуда-то появились мальчишки. По одному, по два они тянулись от ближних домов, выкрикивая что-то непонятное на ходу. В их глазах и в выкриках была неприкрытая зависть.

Назкен верховой езды не боялся. Он переживал минуты счастья, когда взрослые подсаживали его на покорную конягу, и она несла его вскачь по степи. Держаться в седле осанисто, с достоинством лихого наездника он научился еще в раннем возрасте, приезжая к дедушке на каникулы. Но лошадки его детства были тихие нравом, покорные рукам людей, не кусались и не били задом… А сейчас в пяти метрах от мальчика носился по кругу на длинном поводке откормленный заботливыми хозяевами, то и дело вскидывающий задними ногами полузверь, похоже не терпевший на своей спине и пустого седла. Приручить такого удается не всякому опытному всаднику, пугливо раздумывал городской мальчик.

Назкен слышал от старших рассказ: как разъяренный скакун, взвившись свечой, свалился вдруг на бок, подминая седока… На все готов Назкен, не из робкого десятка! Да вот мальчишки не засмеяли бы после… По лицам этих прокопченных солнцем сорванцов приезжий видел: каждый из юных аульчан готов вскочить на буланого и испытать счастье. Но непреклонно решение Жазыбека: первенство здесь должно принадлежать гостю.

Вот ременный поводок уже в руках Назкена. Пусть жеребчик и его юный повелитель привыкают друг к другу пока на расстоянии. Назкен с этой минуты должен забирать конец поводка к себе, делать его все короче, пока рука ухватится за узду.

Посмотреть на это зрелище пришли братья Жаркеловы, услышавшие подозрительные ребячьи выкрики за околицей.

— Гляди, он свечой взовьется!

— За гриву получше хватайся!

— Не упусти из рук узды!

Назкен все эти предупреждения слышал от Жазыбека-ага. Однажды видел своими глазами, как ловкий мужчина близ совхозной конюшни ставил под седло выросшего каурого трехлетку. То была настоящая схватка бесстрашного наездника с озверевшим от бешенства животным. Одно дело видеть и слушать советы, другое — выполнять самому. Ведь Жазыбек, подсадив Назкена на спину буланого, тут же отскочит в сторону, чтобы не угодить под копыто. Но вот дядя снова принял в свои руки повод. Насвистывая, он стегал буланого, разогревая его перед испытанием. Жеребец яростно ржал, отчаянно рвал из рук неумолимого хозяина повод. Братья Жаркеловы стояли поодаль, покачивая головами. Они считали эту придумку Жазыбека слишком озорной, опасной для подростка. В Назкене они видели союзника по овладению машиной, и затея с объездом коня им казалась совсем пустой, никому не нужной.

— Назкен, время! — прокричал обливавшийся потом Жазыбек. — Прыгай на Тайбурыла[50] и крепче прижимай к бокам ноги!

Жеребчик стоял рядом, шумно поводя боками. Он зло косил малиновым глазом на будущего седока. Конец повода дядя крепко намотал себе на руку.

Внезапно между буланым и Назкеном, который принимал узду, встал старший из братьев, Куат. Лицо его полыхало гневом — не выдержали нервы.

— Вы с ума сошли?! — вскричал он, нацелившись перепуганными глазами на Жазыбека. — Садитесь на коня сами, зачем мальчонку гробить?

— Не ваше дело! — с достоинством жокея ответил ему Жазыбек. — Не мешайте! — А потом миролюбиво продолжал: — Вы не знаете рода Казтугановых… Мы не слабаки! Если уж однажды обещали — не отступимся. Видели, какой упрямец наш отец? Думаете, внук рохлей родился? Нет уж, уважаемый! Это вам не в машине за рулем. Сейчас мы покажем класс езды по цирковой программе.

Какая-то внутренняя сила, смешанная с внезапным порывом, бросила юного Назкена на спину напуганного плетью коня. Жазыбек тут же отцепил баранчик поводка и сунул конец узды в руку Назкена.

— Нет на вас управы! — в один голос кричали братья Жаркеловы.

Жазыбек только повел на них насмешливым глазом. Всадника предупредил строго:

— Не пускай в аул!

Назкен готов был свернуть голову о сурочьи кочки, но не позволить взбешенному животному скакать по улице, заполненной не подозревающими об опасности людьми.

Проговорив строгие слова, Жазыбек отскочил в сторону и хлестнул двухлетка по крупу. Тайбурыл, пришедший в Жартас из легенды и попавший в руки нового батыра по имени Назкен, и в самом деле прянул было в сторону от беспощадного повелителя. И даже развернулся к нему крупом. Но вдруг мелко затрусил вдоль кочковатого подножия горы в сторону ручья, по-видимому и не собираясь мстить совсем не повинному в его мучениях седоку. Его даже пришлось слегка подгонять, постукивая по бокам пятками.

Сзади послышался язвительный смешок. Он резанул по слуху городского мальчишки.

— Цыц! — прикрикнул на насмешника Жазыбек. — Проваливай отсюда, шельмец жартасовский, если неинтересно смотреть! Нечего показывать нам свою щербину! Видишь, как ловко правит своим скакуном мой племянник!

— Вы дурите парня, Жазыбек-ага! — прошепелявил безбоязненный Кадуан, прикрывая дырку в зубах пальцем. — Вы же две недели тому назад сами объездили буланчика. Мы с отцом за клевером ехали, когда вы точно так, как сегодня, гоняли его по кругу возле конюшни.

Это невинное разоблачение Кадуана вызвало бурю ликования среди толпы сорванцов. И хотя Назкен возвращался, сделав довольно большой круг на приличной скорости, его встретили шумными приветствиями и свистом, словно победителя на праздничных бегах. Назкен не сразу разобрался в причине их злорадного торжества. Он вполне серьезно считал себя укротителем двухгодовалого жеребенка. Пусть с помощью дяди это удалось ему, но в одиночку никто первый раз и не объезжает лошадь.

— Ладно, ладно! — успокаивал новоявленного седока дядя. — Это они от зависти орут. Ни один из них не осмелился бы так, как ты. А что покорился буланый тебе сразу, значит, почувствовал руку хозяина. Чует Тайбурыл, кто в седле!.. Поздравляю! Ты отныне настоящий джигит! — Кадуану показал кнут: — Зря не болтай, пустомеля! В тот день, когда отец твой ездил за зеленым кормом к лесу, я объезжал гнедого от старой кобылы… А это буланый, смекай!

Братья Жаркеловы, поняв затею Жазыбека с объездкой двухлетка, нашли эту игру взрослого с мальчишкой достойной. Не только Назкен, но и сами оказались в ловушке озорника.

Они подошли к Жазыбеку и похлопали его с двух сторон, пожали руку, удивляясь изобретательности джигита. Куат вспомнил вслух, что у него двое пареньков дома, но ни разу они не катались на лошади. Не пришлось вывезти в аул, а верховая езда, по-видимому, настоящая радость для подростка.

Возле дома их, подуставших на выездке, встретила Меруерт. Она еще не видела, чтобы сын без посторонней помощи восседал на коне.

— Напрасно волнуетесь, женеше! — заявил ей деверь. — Сын ваш будто родился в седле. Что ни говори, кровь степняка.

— Далеко ездил? Один?

В разговор вступили братья Жаркеловы.

— Все было отлично! — заверили женщину. — Жазыбек показал сначала. Между нами говоря, ваш деверь — отличный парень. Чувствуем, он в нашем деле пособит. Имейте это в виду.

Меруерт промолчала. Ей надоело выслушивать от всех наставления. Как-то получилось, что она среди них самая несмышленая и вечно нуждающаяся в подсказках. Даже мужниного брата, которого помнит мальчишкой, должна воспринимать не своим умом.

А старик продолжал оставаться непреклонным. Еще один день потерян в ожиданиях. Домашние объявили ему негласный бойкот. Ходили будто немые: молча и даже с излишним старанием всяк выполнял свою работу, а слова цедили сквозь зубы, как больные или переживающие внезапную беду. Никто не знал, чем эта необъявленная война главе семьи окончится.

С утра следующего дня произошло такое, чего никто не мог предвидеть. Было время утреннего чая. Каждый пододвинул к себе наполненную руками хозяйки пиалу, тихонько прихлебывал, чтобы не обжечься, и ждал, что скажет самый смелый. Находчивее других оказывался Жазыбек, но его всякий раз останавливал насупленный взгляд отца. Тот не любил, когда разговаривали намеками, а Жазыбек не мог без выдумки и подначек. Внезапно дверь с крыльца распахнулась, вбежал сын почтальона.

— Добрая весть, ата! Телеграмма на ваше имя! Не забудьте о суюнши!

Казтай едва удержал пиалу в дрогнувших руках. Кайша-апа вскочила на ноги, шепча молитву. Меруерт сидела ближе всех к двери, она и приняла от посыльного долгожданное послание.

— Э-э, женеше, вы не очень-то доверяйте этому сорванцу! — предупредил Жазыбек, вглядываясь в лицо мальчика. — Вчера он мне такое наговорил…

Но Меруерт уже не слушала его.

— Нет, чует мое сердце… Казыбек уже в Москве… Видите, что написано: «Сегодня прилетел, на днях буду в Алма-Ате»… Наконец-то дождались!

Женщина металась по комнате, хватая вещи, будто собиралась тут же бежать навстречу мужу. Они смешно натыкались друг на друга со старухой, которая тоже не находила места от радости.

— Жеребеночек мой, первенький… Гусеночек волохатенький… Неужто я скоро обниму тебя?

Кайша-апа рылась в складках юбки, отыскивая карман, где у нее были деньги. Она хотела одарить мальчишку, принесшего в дом добрую весть с утра.

Жазыбек опередил мать, сунув юному почтальону десятку. Потрепал его за вихры:

— Молодец, Кадуан! Привет отцу! Похоже, зря я на тебя накричал вчера. В другой раз молодую лошадку будем объезжать с тобой.

Закрыв за мальчиком дверь, взял из рук Меруерт телеграмму, перечитал ее еще раз. Лицо его вытянулось от удивления.

— А ведь и впрямь мальчонка продувной оказался! Ну и почта у нас! Телеграмму-то когда братец отправил? Еще девятнадцатого. А сегодня? Это сколько же времени прошло? Ты, женеше, тоже хороша, читаешь, будто грамоту забыла. Да ведь он уже третий день в Москве! А встречать когда? Мы здесь танцуем около ржавой «железки», а Казыбек небось стучится в закрытые двери родного дома?

Синий листок телеграммы пошел по рукам. Наконец им завладел глава семьи. Прочел текст по слогам, как первоклассник, спотыкаясь на описках телеграфистки. Проверил дату отправления. Затем сложил бланк вдвое, чтобы удобнее было затолкать в карман пиджака.

Все эти действия комментировал неугомонный Жазыбек:

— Сейчас уйдет во двор и станет читать еще раз… Ну, а мы чего рты разинули? Надо действовать, догонять упущенное.

Братья Жаркеловы, пришедшие на утренний дастархан, догадались, что настал их час. Они наперебой поздравляли каждого члена семьи.

Напомнила о себе Кайша-апа:

— Родненькие, не молчите! Подскажите, с чего начинать? Куда подевался мой старик?

Казтай возник на пороге.

К нему тут же шагнул Жазыбек:

— Отец, пусть я в твоем представлении пустозвон, хочу все же вякнуть. Мне думается, хватит тебе дуться на всех нас. Смири гордыню, Казтай-мугалим… Отдай хорошим людям в такой радостный день надоевшего тебе железного «тулпара»… Бог с ним! Рука дающего не оскудеет… А я побегу «москвичонка» в дорогу готовить.

— Умница! — поддержала сына Кайша-апа. — Вот сейчас говоришь то, что надо… Ягненочек…

Внезапно она переменилась в лице, воинственно поставила руки на бедра и заколыхалась в гневе, глядя на мужа:

— Смирись, старый! Не с бедой, а с радостью смирись!.. Люди ждут от тебя доброго слова.

Казтай-ага и сам в эти минуты был готов на жертву.

— Шут с вами! — произнес он, махнув рукой. — Ради приезда сына — берите. Эх, слаб я стал воевать с вами… Одолели! Оседлали бывшего скакуна!

Смех и возгласы ликования заглушили его слова. Все воздавали хвалу мудрости старого учителя.

Кайша-апа сложила ладони у груди, глядела на мужа умиленно:

— Аллаху слава! Не с дураком небось век свековала.

Через минуту в доме Казтугановых поднялась такая суматоха, будто каждого из домочадцев подхватил, закружил вихрь. От мала до велика все засобирались в путь.

4

Встреча с Казыбеком, хотя и не прошла по сценарию Меруерт, все же получилась памятной для обоих. Чуть не испортили торжественного часа родители — расплакались оба, обнимая своего старшего, долго не могли унять слез. Дети, не дождавшись, пока отец успокоит родителей, повисли на усталых плечах путешественника, выкрикивали каждый свое. Раньше Казыбек поднимал их на руках сразу троих, теперь две девчонки, набросившись слева и справа, едва не свалили с ног.

Меруерт выждала своего часа, подошла к мужу последней.

Неделю дверь в их квартиру не закрывалась. То и дело звонили, входили без стука друзья, сослуживцы. Не дожидаясь приглашения, явился с женой и детьми Елемес. Что и говорить: соскучились мужчины друг по другу, обнялись и долго стояли, не разнимаясь, постукивая один другого по плечу. Елемес тернул кулаком по глазу, промолвив нетерпеливо:

— Ну, бродяга, рассказывай.

К возвращению мужа Меруерт пошла в отпуск. Ей не хотелось оставлять его ни на час. И на улицу теперь не влекло. Прикупить чего-либо в гастрономе — на это было трое помощников. Мигом сбегают, принесут. Дети тоже будто на крыльях летали. Сама себе удивляясь, женщина могла глядеть на Казыбека часами. То он ей казался бесконечно родным и близким. В другой раз она видела в нем какие-то перемены, вроде подменили мужа. Осолиднел, каждое слово — на вес золота.

В середине недели, когда родственники поразъехались и в доме постепенно вселялся покой, словно с неба свалились братья Жаркеловы. Не просто так пожаловали разведать о дальнейших взаимоотношениях. Старший, помявшись у порога, шагнул к распахнутому балкону и показал рукой вниз. Там стояли с открытыми кузовами два грузовика с контейнерами.

Младший отнес две большие, тщательно упакованные сумки на кухню. В них было мясо свежего барашка и бутыль с кумысом.

Казыбека в тот час дома не было. Он с дочками отправился в зоопарк, и когда они втроем вернулись после обеда — не узнали своего жилья.

До этого пустующая, оттого и казавшаяся нежилой квартира преобразилась так, будто глава семьи попал в дом какого-то неслыханно богатого предпринимателя за рубежом. Впрочем, в Алжире Казыбек не встречал таких изящных шифоньеров с золотой обводкой по краям, столиков на колесах для доставки к обеденному столу всякой снеди.

В гостиной во всю длину комнаты стояла стенка из четырех шкафов с такими же легкими антресольками наверху, выполненными в одном стиле. В больших шкафах были ниши, полочки, бюро, углубленьица с зеркалами. Имелся бар для хранения спиртного. Каждой из комнат досталось по роскошному серванту для белья. Детская поражала своим подбором мебели.

Кроме стенки в самой большой комнате разместился неширокий, но удлиненный стол с резьбою по краям и точеными ножками. У самого пола ножки были окантованы медными кольцами. Всего наряднее в этой комнате была, пожалуй, софа. Выполненная из красного дерева, она была обтянута синим плюшем. Венчали этот ансамбль бытового искусства стулья. Их насчитывалось шестнадцать с высокими спинками, тоже обтянутыми плюшем. Спинки поднимались на добрую ладонь над головой сидящего человека. Украшенные восточным орнаментом, стулья могли бы своим внушительным видом посоперничать с царскими тронами. На каждом — свой узор, особый рисунок, содержащий сюжет из какого-то древнего предания.

Мельком заглянув в детскую, Казыбек перешел в спальню. В правом углу, ближе к окну, нашли свое место две кровати, тоже с высокими спинками. Царственное это ложе сверкало отделкой, будто генеральский мундир позументами. Рядом две тумбочки — не отвести глаз, воплощенное искусство восточных мебельщиков из ханского дворца.

Все это великолепие отражалось в трюмо, блескучая поверхность которого казалась просто волшебной: зеркало так и притягивало к себе… Отделка трюмо радовала взор, ее хотелось разглядывать со всех сторон, как музейную редкость, невесть какими путями угодившую в квартиру геолога. Все это будто свалилось с небес или вынырнуло из глубоких вод.

Испытывая внутреннее напряжение, Казыбек расхаживал среди этого богатства, все более тревожась за исход затеи Меруерт — ошеломить мужа дорогостоящей покупкой. Покупка действительно впечатляла, работу искусных рук геолог умел ценить, но…

Комната рядом с гостиной оказалась занятой Назкеном. Казыбек предполагал, когда они всерьез поговорят с женой о назначении каждой из четырех комнат, попросить себе именно эту под домашний кабинет. У него накопилось много справочников, карт, книг по профессии. Их теперь наверняка еще прибавится. Почему бы главе семьи не иметь себе отдельный угол? На семейной их вилле в Алжире у него была такая комната. Там было размещено все для занятий по специальности. Стояло даже кресло-качалка. Посидел за разработкой схемы, устали глаза от пересекающихся штреков и гезенков — сделай шаг к плетеному креслу и подумай себе, покачиваясь в уютненькой колыбели, вспомни младенческие годы, отвлекись…

То, что увидел геолог в комнате Назкена, повергло его чуть не в шоковое состояние. Перед ним стояла недавно тронутая кем-то и не успевшая успокоиться «качалка». Нынешняя была пошире и поглубже. И отделочка под орнамент, бог знает как загнанный в прутья лозы! А рядом письменный стол и стулья. И полки для книг. Все в одном стиле.

Казыбек, нередко обкрадывая себя в студенческие годы, покупал художественную литературу. Меруерт тоже частенько приносила в дом отдельные томики. Сама она почти ничего не читала, покупала для детей по школьной программе или то, о чем шли громкие разговоры вокруг. У Казтугановых постепенно собралась приличная даже в понятии искушенных книголюбов домашняя библиотека. Но уже в последние годы они с женой не тратились на заманчивые покупки: некуда поставить купленный томик… А сейчас взору главы семьи открылись такие емкие и изящные полки в необозримом количестве! «И об этом позаботилась Меруерт!» — отметил все с той же тревогой в душе. Он не знал покамест, радоваться или печалиться. И к чему весь этот блеск и шик в их квартире? Не ради рекламы ли? Будто бы не квартира, а выставка. В таком случае можно и посмотреть.

— Да, очень даже мило! — произнес Казыбек, осторожно потрогав полочки, качнув кресло.

Сзади послышался топот детских ног. Айман и Шолпан тоже носились из комнаты в комнату, обозревая каждый предмет.

Без изменений оставалось пристанище для девчонок. Но там уже стоял разбросанный в беспорядке детский гарнитур местной фабрики. Как ни странно, прежние койки и тумбочки, купленные для малышек, когда они выбрались из коляски, виделись сейчас Казыбеку лучшими по сравнению с привезенной издалека чужой роскошью. Все отечественное Казыбек воспринимал как должное. Оно было для него надежнее, чем чужое, к которому всегда нужно привыкать. Свое не настораживает дороговизной и вычурностью, не порождает чувства зависти у знакомых, не возвышает тебя над остальными, с кем приходится ежедневно встречаться. И удобно — ко всем другим достоинствам. Особенно если выполнено с любовью, а делать вещи отличные умеют наши мебельщики, если захотят! «Ах, как плохо, что жену мою с ее всегдашним стремлением к природе и бесхитростным отношениям между людьми подхватила и понесла на мутных волнах погоня за модой!» — думал Казыбек, изгоняя из себя временное удивление мастерством заморских мебельщиков.

Обойдя все четыре комнаты квартиры, Казыбек не обнаружил ни в одной из них хозяйки. Меруерт куда-то исчезла. Глава семьи считал, что очередной экспромт жены удался. Ему не терпелось спросить любительницу удивлять, что это все значит и когда чужие люди в доме перестанут показывать фокусы, извлекая из громадных ящиков один за другим немыслимые по оформлению и, вероятно, по стоимости предметы домашнего обихода?

Заглянув на кухню, Казыбек увидел двух незнакомых мужчин, расставляющих на столе снедь. На этот раз вполне отечественную и даже местного происхождения.

Казыбек догадался: все доставленное в их квартиру — не фокус и не выставка. Мебель приобретена для его семьи, за нее заплачено или надо платить. Но как это могло оказаться здесь чуть не в день его возвращения? Кто придумал этот непростой сюрприз, в основе которого, возможно, лежит сомнительный подвиг доставал?

Грешил в мыслях на Елемеса, но тут же отметал свое предположение. С Елемесом встречались, никакого намека на перемену обстановки в доме!

Казыбек стоял теперь в коридоре, как истукан, ничего не понимая и не осмеливаясь ни с кем заговорить о своих сомнениях и подозрениях. Очень может быть, что тот усатый дядька, что тащил по коридору трюмо в спальню, — служащий быткомбината… Вдвоем с парнем они извлекали из ящика и прилаживали к стене полки для книг.

Не успел спросить, распахнулась входная дверь. На пороге — запыхавшаяся Меруерт с сумкой в руках, свисающей до пола. Казыбек взял из рук сумку: мужчине едва поднять! Тонко позванивают бутылки…

— Дорогая! Объясни же наконец, кого мы выдаем замуж? Чье это приданое? Наши, кажется, еще в куклы играют…

Меруерт рассердили его слова:

— О, о! Ты даже не обрадовался! Твоя жена не прохлаждалась здесь, не сидела сложа руки… Елемес, между прочим, всегда завидовал моей энергии.

— Спасибо! Я тоже завидую. Но пора объяснить…

Меруерт боялась этой минуты — разговора с мужем о гарнитуре. Она всячески оттягивала объяснения на этот счет — пусть уйдут из квартиры чужие люди. Со дня возвращения Казыбека у них почти не было минутки для уединения, чтобы она могла спокойно рассказать историю с покупкой. Днем — гости, толпы визитеров, даже из газеты приходили расспросить насчет ордена… Ночью? Да их, собственно, и не было, ночей. Сидели за столом почти до утра.

Впрочем, однажды она заговорила с Казыбеком. Но он, изнуренный приемом гостей, пробормотал, прижимая лицо к подушке: «Потом, потом…» Начали тот разговор днем — постучали в дверь, приехала старшая сестра… Отвлеченная неожиданными встречами, женщина даже радовалась этим помехам: все сложное — на завтра. Она чувствовала: муж воспримет этот сюрприз непросто, характерец его знала. Урок, полученный от старика в ауле, обязывал к осторожности. Все более становилось ясно: поторопилась с покупкой. Встречно возникала другая мысль. Не проявишь расторопность в наше время — упустишь ценную вещь, другие подхватят, жалеть после будешь. На Казыбека надеяться в домашних хлопотах бесполезно. Покупки, уют не для него… Любимые словечки мужа: «Перебьемся, и так хорошо! Ну, чего тебе еще недостает?»

Выйдет на работу и снова окунется с головой в свою геологию. Считай, ничего в их судьбе не изменилось, разве что голых стен прибавилось… Ах, если бы он понимал ее состояние, желание сделать им всем, каждому из домочадцев, что-то приятное. И главе семьи тоже. Дети-то поймут, понял бы самый упрямый «ребенок».

Казыбек увлек жену в детскую, где пока не стучал молоток, не гремела по полу расставляемая мебель. Слово за словом, то и дело перехватывая отяжелевший взгляд мужа, она рассказала о братьях Жаркеловых, о том, как случайно все это произошло, сложилось вроде бы само по себе и отступать было поздно.

Казыбек мрачно слушал. Женщине показалось, что выражение лица у мужа и у его отца, Казтая, когда тот слушал ее в ауле, похожи. Она со страхом прижалась к его плечу, зарыдала.

— Не ругай меня, Казыбек! Я хотела как лучше!

— Ну, ладно, ладно! Только не реви.

Слова его не были согласием, она это понимала. Казыбек испытывал чувство страха и гадливости, будто воришка, пойманный на горячем. Ему было по-настоящему жаль жены. По его мнению, Меруерт «влипла» в историю, из которой еще дай бог вылезти благополучно! Вдруг вспомнилась их давняя встреча в Актасе, когда студентка нежданно-негаданно появилась в его холостяцкой комнатенке и призналась, что без него жить не может… Какая она была хрупкая, беспомощная, с душой нараспашку, словно птенчик, невзначай выпавший из гнезда. Так хотелось подставить этой птахе ладошки, не уронить, не сделать больно… Сколько лет минуло с той поры? В таком состоянии девушки забывают об отце и матери. «Только ты нужен мне!» Попробуй, не поверь этим словам! А вдруг сама судьба заговорила с тобой?.. Та же Меруерт и так же рыдает, сострясаясь всем телом, у него на груди сейчас. И слезинки… Но как не похожи одна на другую — прошлая и нынешняя Меруерт!

В пору их сближения она влекла к себе чистыми помыслами, безоглядной любовью. В тот день она была почти неземной, а как бы сошедшей с гор или спустившейся из-за облаков богиней, пришла в его келью, чтобы подарить ему счастье. И то было на самом деле счастье. Подтвердили годы совместной жизни.

Хорошо понимая умом, что перед ним сейчас другая Меруерт, круто изменившаяся за годы разлуки, Казыбек напряженно отыскивал в своей жене какие-либо внешние перемены и… не находил. Все те же густые, пушистые брови полумесяцем, те же с золотинкой черные глаза и до боли родное смуглое лицо с ямочкой на левой щеке… Да, моя Меруерт истинная красавица! Располнела немного, заметно сгладилась талия. Но в росте прибавила, распрямилась. Во всяком случае, не потеряла молодой стройности. В глазах поселилась гордость, знаменующая женскую уверенность в себе.

В покупках у Меруерт отменный вкус. Все ей идет, любое платье как по заказу! Взгляд несколько осолиднел — сказывается возраст, опыт, уравновешенность довольной жизнью хранительницы очага.

— Разговор непростой… Да и слезы нам не помогут.

Прозвучало, будто приговор.

Казыбек уже почувствовал неладное в словах жены и сам испугался. Почти не владея собой, усадил ее на кровать рядом.

— Давай выкладывай все начистоту. Будем разгребаться.

Так и сказал: «разгребаться», словно увидел свою половину погрязшей в чем-то липком.

Меруерт вытерла глаза, села прямее. Поправила волосы, свалившиеся на плечи.

— Нам было тяжело без тебя, Казыбек… Ты даже не знаешь, как тяжело с тремя детьми. Меняются на глазах привычки, запросы… Не все я могла написать тебе. Пока письмо дойдет, прежняя забота заменит другую… Помогали, конечно, и твои родители, мои не оставляли без внимания. Где советом, а где и рублем. Все случалось. Без отца с матерью я рехнулась бы, наверное. Но вот ты дома. Я так рада!

Меруерт улыбнулась той же непередаваемой улыбкой, что и в семнадцать лет.

Казыбек не поддался очарованию. Мелькнула мысль: «А как же переносили тяготы люди в войну? С ума солдатки не сходили, тянули лямку на заводе, в поле. И сами в нитку вытягивались и детей растили. А тем из них как приходилось, что были обречены на вдовство? А дочери их, выходит, другое племя? Могут только в тепле да на всем готовеньком?»

Не высказал упрека вслух. Хватало переживаний и у Меруерт. Сам видел, как она мучилась в Алжире вдалеке от детей. Да и здесь, без него.

Меруерт продолжала спокойнее:

— Дети кто чем заняты, а я со своими думами. Как ты там? День и ночь перед глазами голые стены да потолок. Другой раз до утра не заснешь. Меня так напугало одиночество, что дала себе слово: больше не отойду от тебя ни на шаг. Куда бы ни послали — вместе.

Она опять движением головы отбросила с глаз нависшую прядку. Казыбек молчал.

— А еще я тебя прошу, Казыбек… Не давай мне воли, не нужна она мне. Я сама себя другой раз боюсь. Взбредет что-нибудь в голову, и я иду: к министру, к подружкам, к твоим родителям. Так вот и с этим гарнитуром… Да и с квартирой.

— С квартирой другое дело! — оборвал Казыбек. — Квартиру дает государство. Проси не проси, если не полагается, не дадут.

— А как же быть с машиной? — Подбородок Меруерт опять затрясся. — Тебе же новую дали.

— Еще не дали, но не в этом дело.

— А в чем? Я думала: все равно продавать. А тут квартира оказалась большая. Чем-то заполнять надо. И тебя ждали… Очень хотелось встретить уютом. Вот и продала.

— Как продала? — переспросил Казыбек. — «Волга» оставлена у отца, на приколе…

— Нет ее… Машину уже угнали.

— Разве? И деньги получены?

— Все сложнее, Казыбек! Денег я и в руках не держала. Сразу привезли мебель. Все равно что обменяли на гарнитур… Тебе не нравится?

— Мебель нравится, сделка — нет. Что это за люди? — Он покосился на дверь, за которой раздавались скрежет гвоздей и постукивание молотка: мужчины распаковывали очередной ящик.

Казыбек сейчас думал не о покупке. Машина его тоже не интересовала. Не раз думал там, вдалеке, что «Волга» пропала от ржавчины, превратилась в металлолом. Сейчас он с ужасом размышлял о судьбе жены, которую какие-то ловкачи втянули в аферу. Рано или поздно люди эти попадутся, и тогда на скамье подсудимых окажется Меруерт, жена «покорителя Алжира», как его поименовал пышно, поднимая тост, один из гостей. Да, она по неопытности, в силу своих бабских увлечений тряпьем, угодила в какую-то торгашескую помойку.

— Меруерт! — с ожесточением в голосе воскликнул муж. — Зачем нам такая мебель, которой нет ни у кого из наших знакомых? Что о нас станут говорить люди?

Лиф его испугало женщину.

— Успокойся, Казыбек, — она прильнула к нему, пытаясь повернуть к себе бледное, побравшееся испариной лицо. — У Селиховых югославский гарнитур, весь резной, закачаешься.

— Селихов — замминистра! — Казыбек не находил слов от возмущения.

— Ну и что? — Меруерт решила не сдаваться. — Может, и ты будешь заместителем. У тебя все данные…

— Дура ты! Дурочка!

Не находилось слов, а главное — он пока не видел выхода. Но решение уже вызревало.

— Сколько это все стоит? — он кивнул головой на дверь.

— Не знаю.

— А машину в какую сумму оценили?

— Не знаю.

Казыбек в отчаянии хлопнул себя по ляжкам.

— И на таком уровне подготовки, — того не знаю, сего не ведаю, и с кем дело имею, понятия не имею, — ты вступила в аферу?

— Но это не афера, Казыбек! Мы просто обменялись!

— Святая простота! Неужели ты и сейчас не понимаешь, в какую грязную лужу тебя затащили?

— Но я же ничего не украла, Казыбек! Мы согласились баш на баш!

Казыбек оттолкнулся от кровати, неверным качающимся шагом, словно больной, подошел к окну. Пока думал, ни разу не обернулся. Ей показалось жутким его молчание.

— Может, я не смогла правильно оценить? Я у Назкена совета спрашивала. Он у нас большой. Мы, правда, торопились. Хотели как лучше.

Казыбек окончательно убедился в том, что Меруерт многого недопонимает. Да, в этом деле, так лихо под-закрученном пройдохами, и черт ногу сломит!

— Не мало! — произнес он с отчаянием. — Мебель баснословно дорогая. Она не по карману таким, как мы с тобою. А эти прохиндеи наверняка украли с базы, схимичили, нечестным путем присвоили. Это приходило тебе в голову? Не приходило? Ну, умница, ну, молодец! — он снова заводился. — Ведь ты сейчас соучастница преступления!.. Неужто совесть тебе не подсказала? Ты берешь то, что не для нас припасено. Оно будет вечно жечь тебе, всем нам глаза! В конце концов, эта куча дров может однажды сгореть за одну минуту! Жить потом как? Детей воспитывать? Эти людишки, — он шагнул к двери, — завтра твою «Волгу» сбудут по спекулятивной цене, и цепочка пойдет крутиться дальше. А в начале этой роковой цепочки — твоя наивность, Меруерт! И глупость заодно!..

Когда Казыбек начал свою длинную и беспощадную тираду, похожую на речь прокурора, Меруерт тоже поднялась с края кровати, прошла на середину комнаты. У нее был потерянный вид, но мысль работала четко и ожесточенно. Она не первый год замужем и знает: нет такой семьи, где бы не разлетались вдребезги тарелки. Или не случалось бы размолвок… У них с Казыбеком тоже возникали объяснения по-крупному. Но подобных грубых слов, вплоть до обвинения в глупости, пока у их очага не раздавалось. Да, она где-то переступила край в своем супружеском рвении угодить мужу. Только теперь ей стало понятно: разве все это или что-либо другое в этом роде с мебелью получилось бы хуже, если бы они с мужем занимались обставлением квартиры вдвоем? Разве только того, что она «выбила» для семьи гараж и четырехкомнатную квартиру, недостаточно, чтобы любимый оценил ее ум, желание быть равной в семье?

К Казыбеку наконец пришло решение:

— Иди и скажи этим прохвостам, что мы отказываемся от гарнитура. Да, мол, не понравилась покупка мужу… Разве так не бывает? Иди же скорее, пока не ушли.

— Сам скажи! — со страхом в глазах произнесла женщина.

— Уволь! Я их не знаю и знать не хочу!

— Казыбек, не горячись! Давай еще раз подумаем.

— Эге! Еще не один раз за голову схватишься. Но пусть это произойдет после, когда они со своей рухлядью выметутся из квартиры вон.

— Муж, не позорь меня перед людьми! — Меруерт готова была стать на колени.

— Разговор окончен, Меруерт Айбатовна, — приказным тоном заявил Казыбек.

Женщина стронулась с места, но пошла не к двери, чтобы выполнить волю мужа, а в другую сторону, к окну.

— Прости, Казыбек, но я не стану этого делать. Если хочешь знать, я тоже человек. У меня есть своя гордость, свои принципы. Мне уже тридцать пять, я мать троих детей… Пусть я плохая жена, оспаривать не собираюсь… Но быть девочкой на побегушках, жить только ради исполнения твоих желаний дальше не могу. Я хочу как все: одеваться не хуже подруг, мыслить, стремиться к лучшему. Хочу приходить после работы в дом, а не в конуру, иметь приличную мебель и все остальное, что есть в квартирах нормальных людей, не изуродованных предрассудками… Где только мы не скитались во имя твоей страсти к поиску руды? Прозябали чуть не в землянках, жили в какой-то глинобитной халупе на окраине поселка. Затем все бросали, кроме детей, не думали об уюте… Подались за границу! Ради чего? Чтобы ты обзавелся блестящей медалью, любовался ею на старости лет? Тебе и сейчас, когда сорок, ничего не нужно, кроме геологии. Вспомни обо мне, о детях своих, если я для тебя не тряпка, о которую можно ноги вытирать? Почему не оглянешься, как поступают другие? Почему они не спешат принести в жертву свое время, здоровье, семью? Что, у них другой партбилет? Они нечестолюбивы или круглые идиоты? Нет, такие же, как мы с тобою, но люди не живут безоглядно. Повезло, заработали на машину, в конце концов жилье приличное заслужили — почему должны цепляться за старье и продолжать жить, как велят деды?.. Казыбек! — повысила голос Меруерт. — Какое нам дело до того, где взяли Жаркеловы гарнитур? Может, себе купили, а нам подарили в обмен на ненужную нам машину! Такую мебель тебе в магазине покажут лишь как образец. Продадут другому. А нам стоять в очереди, пока… жизнь не пройдет.

— Все сказала, моя радость? Вижу, все… Так вот не теряй времени, иди и вытури этих деляг из нашей квартиры. Иначе мне придется заявить в ОБХСС… Мне их чуточку жаль, — твои единомышленники. Но… гони в шею!

Меруерт чувствовала: она горит, что береста на костре. У нее достало сил броситься мужу на шею, поцеловать, пустить слезу. Новую атаку жены он вытерпел стойко, потому что к нему пришло решение…

— Вы, Казтугановы, — заявила Меруерт, — все будто из железа. Разве что Жазыбек чуточку иной… А вы с отцом мимо утопающего пройдете и руки не подадите.

— Кто этот тонущий на моих глазах? — с усмешкой спросил Казыбек, видя, что жена иссякла в своей ярости и вот-вот опять грянет проливной дождь.

— Я!..

— Ну, тебе-то я не дам утонуть, спасу.

Он уже смеялся.

Меруерт глубоко вздохнула.

— Будто я не хотела идти той же дорогой чести и достатка, что и ты? Не только хотела — шла, долго и… безрезультатно. Но я кончаюсь как женщина, годы на закате! Как ты этого не понимаешь, Казыбек! Мы с тобою жили в палатках и в юрте. А я люблю все хорошее, красивое! Хочу отдохнуть, мой муж, от нужды и ожидания лучших дней. Тебе все еще неясно, откуда этот мой каприз?

— Очень даже ясно. Иди и скажи!

Меруерт не повиновалась. Она прислонилась к спинке детской кровати и, покусывая губы, толковала свое:

— Заявляй, муж! Пиши донос на свою жену, жалуйся на кого угодно. Я не буду выбрасывать мебель, о которой мечтала долгие годы. Нет, я не переживу этого!

Высказав все, что было на душе, она упала на койку Шолпан. Плечи ее ходили ходуном от едва сдерживаемых рыданий.

5

Казыбека такими приемами борьбы не сломить. На смену его растерянности пришли убеждения и воля. Он вышел в коридор, плотно прикрыл дверь в детскую комнату. Пошел на шум в кухне. Мельком увидел: дети стабунились в комнате Назкена. Из чужих в квартире оставались только братья Жаркеловы. Казыбек узнал их по внешности: они были как две капли похожими друг на друга, несмотря на солидную разницу в возрасте. У старшего лишь усы погуще и не такие черные, как у младшего. Действовали они во всем согласованно. Даже когда опорожняли сумки с закусками.

Куат, увидев хозяина квартиры, развел руки и сказал, как пожаловался на судьбу:

— Оплошали мы, Казыбек Казтаевич… Не сразу поняли, кто вы. Не ругайте за промашку. Постараемся исправиться. А сейчас просим… за благополучное возвращение по маленькой…

Он уже совал Казыбеку в руки наполненную рюмку. Но тот отвел подношение в сторону.

— Вот что, джигиты! Вышла накладка. Мы не поняли друг друга с Меруерт Айбатовной, а вы вступили в деловые отношения с женщиной, не дождавшись приезда хозяина. Выходит, все мы немножко ошиблись. Я раздумал продавать свою «Волгу». У меня на нее другие планы.

Разговор пока вел старший.

— Вы считаете, что супруга продешевила? Назовите другую цену.

Младший отчаянно давал ему поддерживающие знаки.

— Вы меня не поняли. — Казыбек морщился, будто от зубной боли. — Машина пока не продается. Кто знает, дадут ли мне новую? Поездим пока на прежней. Когда надумаем продать, пусть идет через комиссионку. Так что извините. Другого решения не будет. Лучше, если бы вы убрали из квартиры свои вещички сразу. И сегодня же пригоните машину обратно. Без милиции!..

Братья переглянулись. На лицах крайняя растерянность и удивление. Покамест они понимали только одно: между женой и мужем возникли разногласия. Не без того… Они готовы продолжить торг. Но когда? Тщательно вытерли руки о салфетку, застегнули пиджаки костюмов.

— Не прогоняйте нас сегодня! — взмолился Куат. — Давайте подумаем до завтра.

— Не советовал бы откладывать! — решительно заявил Казыбек. — Завтра я могу сдать ваш гарнитур властям.

Старший сказал сокрушенно:

— Да, Казеке, крепко вы нас подсекли! А мы-то думали…

— Думайте, как угодно! Не мешайте мне поступать, как я хочу.

— Апырай!..[51] Мы уже отправили свои грузовики! — послышалось за его спиной.

— Догоняйте или найдите другие! Даю срок: до вечера!

Выпроводив оборотистых братцев, запер за ними дверь на ключ. Зареванная, с мокрыми от слез щеками, Меруерт стояла возле вешалки, надевая плащ. Это было ее последнее средство воздействия на «толстошкурого» мужа. Казыбек не рассчитывал на такой поворот дела. Он ожидал, что Меруерт рассердится на него, через день-другой смирится со своей потерей. Выходит, за два года его отсутствия она извлекла кое-что из запасников своего характера. Или злополучный гарнитур этот, словно в него вложили волшебное зелье, приворожил ее сердце? Раньше она не была такой упрямой. Ему стало больно за подругу. Чистая, возвышенная Меруерт успела так низко пасть в своих честолюбивых помыслах. Глубоко ли это проникло в ее сознание? Так немного стоили ее убеждения — один только гарнитур? Казыбек мог бы жизнью пожертвовать за семью, за любого из детей, за Меруерт. Но за красивые деревяшки ломать добрые отношения в семье? Это не укладывалось в мозгу.

— Я сказал им все… Мебель заберут сегодня.

Она шла к двери, громко стуча каблучками.

— Меня будешь искать там, где окажется эта мебель. Возможно, на свалке. Разумеется, если я тебе нужна.

— Меруерт, подумай все же, тот ли это случай, когда нужно бросать вызов? Кучу подобного хлама или даже лучше, можно приобрести завтра самим.

— Мне наплевать на гарнитур! — вдруг заявила она. — Может, я захотела испытать, чего я сама стою в этом доме?

Перед носом Казыбека дверь захлопнулась.

Ушла. Перечеркнула прежние клятвы в том, что мир под крышей и лад в семье для нее всего дороже. К тем ее отнюдь не редким и не случайным рассуждениям щедро прибавлялись другие: невыносимо скучает в разлуке, не может жить без него… Может! Да еще как! И недели не прошло — закатила скандал с истерикой! Что оставалось мужу? Бежать вслед, просить прощения? В следующий раз она уже будет ноги вытирать о тебя, диктовать нормы поведения.

У Меруерт был своеобразный характер, она умела настоять на своем. И делала это довольно искусно: то уговорами, то лаской. «Перебесится и вернется. Иногда человеку нужно лишь проветриться на улице, чтобы голова заработала ясно, без заскоков. Но такие вспышки вражды, какая произошла сегодня, не проходят бесследно. На сердце и памяти остаются зарубки».

Казыбек не знал: сердиться на супругу или жалеть ее? И то и другое было сейчас неподходящим. Больше, чем злополучный гарнитур, в его душе занимало место сомнение в жене.

Шагнул в гостиную. В его глазах все поблекло, имело совсем другой вид. Красивые вещи, которыми он непроизвольно любовался полчаса назад, утратили свой лоск и раздражали, как виновники скандала. К сердцу подступала ярость.

Теперь Казыбек ловил себя на желании хватать что под руку попадется, сокрушать, громить. Вид поверженного врага лечит бойцу раны. Возле собранного серванта он увидел забытый кем-то кухонный топорик. Подхватил это орудие, подбросил в руке, пробуя на вес. Примерился, с чего начать. Больше всего места в комнате занимала, конечно, стенка. Замахнулся на верхний угол, откуда поблескивал из оберточной бумаги кусочек зеркала.

— Папа! — остановил вопль. — Тебе плохо? Давай прогуляемся в горы.

Топорик выпал, но руки продолжали цепляться за что-нибудь, трогать… Опустошенным взглядом повел вокруг. Увидев испуганного Назкена, проговорил:

— Да, сынок, надо поехать в горы.

Голос его дрожал.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

По приезде в Ускен Кали Жаксыбеков направился к заведующему отделом промышленности. Приглашали его к секретарю, но он еще в дороге решил сначала заглянуть к Валерию Ивановичу Матвееву. С ним Кали был знаком давно и по-хорошему. До перевода в областной центр Матвеев работал в Актасе. Перед тем как заступить на партийную должность, десять лет, даже чуть больше, он добывал руду как все, возглавлял участок, цех, был заместителем главного инженера на рудоремонтном заводе. Возрастом Матвеев намного младше Кали Наримановича. От природы удался моложавым, сберег все зубы, а густой чуб его еще нигде не подпортила седина. Горняков любил. Выделял эту профессию среди других. Подземные труженики ходили у него в звании рабочей гвардии. С Жаксыбековым нынешний заведующий отделом был по-свойски открытым, радел ему в делах по-землячески. Встречались они запросто, оставшись наедине, обращались друг к другу на «ты».

Сближало этих людей многое из прежних лет, совместно пережитое. И, разумеется, умение вовремя остановиться в кумовстве, когда каждый человек в силу служебных обязанностей должен без помех со стороны определить, что он в состоянии сделать для друга, а что ему не по силам. Их правилом, выработанным с годами, было: действуй в духе помощи ближнему, но не безоглядно. Чтобы не перепутать желаемое с возможным, а свой карман с государственным.

Матвеев встретил его веселым восклицанием. Обнял, хлопнул по плечу, сел в кресло напротив, будто оба они были посетителями начальственного кабинета и на равных здесь. Заведующий отделом не преминул спросить о здоровье Сагилы Байболовны, о самочувствии самого горняка.

— Хочешь узнать, зачем позвали? — спросил Матвеев, не ожидая, когда приятель спросит о причинах вызова в обком.

— Ты умница! — похвалил хозяина кабинета. — Отгадываешь мысли.

Оба рассмеялись.

Матвееву был чем-то неприятен их нынешний разговор, возможно, тем, что ему придется кое-что, пусть по малости, раскрыть из закулисных разговоров о предстоящем совещании.

— Не скрою: собирают вас, причастных к руде, в областном комитете по моей подсказке. Не нравятся здесь всем, в том числе и мне, затянувшиеся нелады между тобою и Кудайбергеновым. Пока все это шло без огласки, не мешало работе, ваши колкости друг другу можно было воспринимать как состязание в острословии. Два честных работяги-курдасы, соперничая в добром деле, временами подзуживают один другого, взбодряют таким образом, чтобы дело спорилось. Но стычка на партконференции между вами многим открыла глаза. Здесь уж, как говорится, запахло жареным.

— Верно подмечено! — согласился Жаксыбеков. — Не до шуток мне. Нужна руда, Валерий Иванович. Пусть укажет, где взять, и я оставлю этого кулака в покое! Даже шутить перестану, не то что ругаться.

— Не злись! — осадил Матвеев. — Эмоциями только себе навредишь. Кудайбергенов не кулак, а… налим! Его голыми руками не ухватишь. Выскользнет и хвостом шлепнет по глазам! Ну, пошли!

Настало время идти к секретарю.

Очужевшими вошли в приемную. Медленно отходили сердцами, вспоминая былое, доброе.

В обширной комнате было многолюдно. Собрались почти все директора комбинатов. Пришлось здороваться со знакомыми.

Только одного человека, сидевшего у самого окна, в отдалении от остальных, медленно прохаживающихся по ковровым дорожкам, Кали Нариманович не мог припомнить: встречались ли когда за последние годы? Он сидел, утопив себя почти до плеч в глубокое кресло, будто прирос к нему. В глаза Жаксыбекову бросился его небольшой рост, серьезное, сосредоточенное лицо. Каждого, кто появлялся на пороге, незнакомец ощупывал взглядом, будто взвешивал на своих весах: кто чего стоит. Директор Кайындинского комбината Устин Акимов спросил у Кали:

— Вы не знакомы?.. Ну, Нариманыч, негоже, негоже слыть таким простаком! Это, быть может, кормилец наш… Нет, пожалуй, спаситель. Профессор Н-ского института, Виктор Николаевич Табаров… Подойди и скажи пару ласковых слов: мол, знаем, слышали, рады… В этом духе… Столичные маги мудры, но лесть принимают. Авось и твои беды в свою книжечку занесет.

— Да ну тебя, Устин Трофимович! — вырвал руку из громадной лапищи Акимова актасовец. — Ты меня в срам вгонишь! Придет время — познакомимся и подружимся, быть может… Минута — не время для объяснений с такими светилами. Вот-вот к Ахмету Актаевичу позовут.

И все же властный Акимов привел Жаксыбекова на поклон к приезжему ученому, воспользовавшись тем, что приглашение в кабинет несколько задерживалось. Виктор Николаевич не спеша поднялся из кресла и пожал руку обоим директорам. Ученый оказался не таким уж коротышкой.

— Я у вас бывал, Кали Нариманович… Недра Актаса более-менее знаю. Прекрасные места, а город каков! Не встречал больше таких красивых горняцких городов… Разве что Донецк на Украине… Но ваш интереснее архитектурно… Особенно когда смотришь с Ревнюхи. Рад пожать вам руку за этот город!

Разговор их, счастливо начатый, мог бы продолжаться еще. Ученый тут же поинтересовался содержанием главных металлов в отходах обогатительных фабрик и забалансовых[52] рудах. Но по толпе собравшихся в приемной вдруг прошло неясное движение, все смолкли и уставились на верхнюю часть лестницы, ведущей с третьего этажа на четвертый. Снизу поднимался, ведя за собою целую свиту геологов, Ильяс Кудайбергенов. Рядом с ним семенил вездесущий Шибынтаев.

Табаров тут же отвернулся к окну и прекратил беседу с Жаксыбековым. Было заметно, что ему неприятно было видеть геологов.

Вскоре всех позвали к секретарю.

2

Людей в кабинете оказалось много, однако уселись быстро, за одну-две минуты. Актаев как стоял за длинным секретарским столом, встречая участников совещания, так и начал разговор с ними стоя. Он держал карандаш в руке и был немножко похож на школьного учителя, которому надлежало сегодня выставить оценки по контрольной… Все ждали, что секретарь начнет с сообщения или с доклада. Молодой человек, сидевший слева, чуть сзади, подвинул с края стола поближе к секретарю тоненькую красную папку, в которой лежало несколько исписанных листов бумаги. Актаев листнул их для видимости и заговорил, время от времени поднимая машинально зажатый между пальцами зелененький простой карандаш.

— Товарищи! Мы собрали вас сегодня для того, чтобы всем вместе подумать, как жить дальше, чем питать заводы сейчас и в ближайшие двадцать лет. Если верить официальным сведениям с мест, все мы, здесь сидящие, могли бы и не горевать особенно. Руды на наш век хватит, я имею в виду то время, которое каждому из сидящих здесь осталось до пенсии. С чувством исполненного долга некоторые уже сейчас, а другие чуть позже отправились бы на заслуженный отдых и могли сказать уверенно: мы свое дело сделали, а теперь черед младших. Однако неважные были бы мы партийцы или, точнее сказать, специалисты своего дела, если бы заботились только о себе.

Актаев умолк, перебирая листки в красной папке. Он тут же оторвал взгляд от бумаг и принялся отыскивать глазами нужного ему человека среди сидящих за длинным столом участников совещания. Нашел, улыбнулся, сказал, обращаясь к Табарову:

— Виктор Николаевич! Может, вы, и как специалист по геологоразведке, и как уважаемый гость, скажете несколько слов о тревогах нашего края? А может, зачитаете вашу записку в обком?

— Читать не стоит! — Табаров поднялся с места, держа какие-то листки в руке. — Здесь все грамотные, кому любопытно, прочтут. Я готов ради продолжения разговора, высказать свою точку зрения, если позволите.

Секретарь обкома просительным жестом пригласил ученого к беседе.

Сидящие за столами словно по команде с жадным любопытством обернулись в сторону приезжего человека. На лицах удивление: «С чем хорошим пожаловал к нам?»

— Как человеку науки, — начал Табаров торопливо, — мне хотелось бы начать с истории открытия здешних руд… Заглядывать в истоки, между прочим, нелишне при любом положении дел.

Но вот пример из практики одного научного учреждения, когда временно действующий отряд ученых-геологов исследовательского института, за два года потратив лишь один миллион рублей, смог обозначить на карте вашего края семьдесят мест залегания руд. Сорок одно из них обнаружено впервые. Факты здесь поставлены в один ряд для того, чтобы стало ясно: время практиков, надежды только на интуицию, чутье, на так называемый опыт прошлого миновало. Кто пренебрегает наукой сегодня, далеко со своим багажом не уйдет!.. Рано или поздно угодит в тупик. Мне кажется, картина некоего тупика нарисована нам сейчас Ахметом Актаевичем. В причинах надо разобраться. Что касается геологической науки, нам известна причина, почему разведка недр в рудном крае отстает от других регионов.

Табаров сделал паузу.

— Говорите точнее! — вдруг подал голос Кудайбергенов, словно подбадривая гостя. — Семьдесят сданных в эксплуатацию или на бумаге?

— Скажу… Затем и приехал. Не на бумаге, а на картах. Обоснованные расчетами и подкрепленные пробами конкретные места. Между прочим, Ильяс Мурзаевич, те двадцать девять, что разведали вы со своим коллективом, сначала тоже были на бумаге. Нет таких месторождений, которые дались бы в руки без участия ученых. Вы даруете горнякам найденные рудные залежи, принимаете поздравления, получаете награды… Извините, раздобрели на этих открытиях, и все здесь закономерно. Однако в последние годы забываете на своих торжествах вспоминать людей, указавших вам район, где нужно ставить буровые вышки… Вот почему сорок одно месторождение осталось покамест на бумаге. А будь они прощупаны буром к нынешней поре, наши разговоры сейчас и взаимные упреки не возникли бы.

— Вернемся к науке, — подсказал сам себе Табаров. — Ни один исследователь ваших мест, коллеги, из тех, кто лично побывал здесь, ни устно, ни письменно не отмечал, что рудный край лишен перспективы. Сейчас я слышу тревогу в устах секретаря обкома. Дело доходит до свертывания цехов, переселения больших городов… Увольте меня, друзья. Это ложная тревога! Я смотрю на такие рассуждения с иронией. Не знаю, кто автор этих печальных слухов о неизбежности переезда в новые места, не в том суть. В этом вы сами разберетесь и, уверен, посмеетесь над сторонниками кочевой жизни.

Многих обрадовали слова ученого: правду режет! Давно так прямо не говорили со специалистами. За столами стали перешептываться, а Кудайбергенов набычился и посылал в сторону Табарова злые взгляды. Краем глаза Ильяс Мурзаевич замечал, что Актаев ни разу не перебил Виктора Николаевича, не напомнил ему о регламенте. Пришлось самому вмешиваться в разговор.

— Кто же мешал вашему институту ввести в дело эти сорок одно, отмеченное вами месторождение? — спросил генеральный директор.

— Вы, Ильяс Мурзаевич, — ответил спокойно Табаров.

Никто не засмеялся, хотя это сообщение прозвучало с иронией. Кудайбергенов хлопнул по столу с досады:

— Загадками говорите, уважаемый?

Совещание грозило превратиться в полемику между двумя.

Будучи человеком более воспитанным, как он считал, Виктор Николаевич посмотрел на Актаева: мол, непривычен к такой форме дискуссии, когда то и дело перебивают.

Ильяс Мурзаевич гремел, поднявшись над столом во весь рост:

— Между прочим, вы только гадаете над картами! «Чужую беду руками разведу». А нам работать, кормить гиганты индустрии!.. Не лучше ли в таком случае иметь синицу в руке, чем журавля в небе?

Актаев в упор глядел на крикливого генерального. На кончике языка секретаря вертелась вполне логичная фраза о том, что если хочешь выступить, то возьми слово… Но он не спешил сделать руководителю геологов замечание, будто школьнику в классе. Основательный разговор с ним был еще впереди. Сейчас нужна ясность двух позиций, двух спорящих сторон, двух «теорий», наконец…

Секретарь постучал по столу карандашом, призывая к активному мышлению, более обдуманным словам, если пошли обвинения друг другу. Кудайбергенов понял это по осудительному взгляду, направленному в его сторону.

— Ладно, молчу, — произнес он тихо и сел, откинувшись на спинку стула.

Ильяс Мурзаевич успел догадаться по едва уловимым приметам в поведении нового секретаря: симпатии его и многих других присутствующих на стороне Табарова. Тот прибыл из центра, человек с громкими титулами, гость… Регалии приезжего человека всегда оцениваются выше, чем собственные заслуги.

Понимая это, сдерживая себя, Ильяс Мурзаевич все же дергался и кривился, косясь в сторону говорящего, когда слова ученого особенно ему претили, и в то же время он поглядывал на своего заместителя Шибынтаева.

Главный геолог, если проследить за выражением его глаз — орехового цвета, близких к кошачьим, — зорко наблюдал за Табаровым и был в эти минуты похож на рысь, изготовившуюся для прыжка, чтобы в нужный момент сцапать добычу.

Шибынтаев был туп от природы, совсем не устраивал генерального как специалист, но никогда не перечил начальству, даже в тех случаях, когда видел явный просчет своего шефа. Однако если касалось схватки за интересы объединения или в отстаивании позиции Кудайбергенова, то Таир Унисьянович был отважен, как лев. В полемике он обретал себя истинного, случалось, приносил «добычу» в зубах своему кормильцу и повелителю с того поля, откуда уже ушел охотник с ружьем, безнадежно махнув рукой. Сейчас Таир сидел напрягшийся, и желтые хищные огоньки в его глазах остро поблескивали, разгорались.

Табаров, закончив небольшой экскурс в прошлое края, принялся объяснять теорию симметричного расположения залежей в недрах, которая, по его словам, должна отныне сменить все предшествовавшие обоснования разведок.

— Каким бы ни оказался выносливым скакун, но, заставляя его бегать день целый да прихватывать ночи без надлежащего ухода и забот, довольно скоро самый надежный конь выдохнется и превратится в загнанную клячу, — сослался Табаров на опыт степняков. — Большое озеро тоже быстро испарится, если перекрыть родники, питающие тот водоем. Какова бы ни была теория разведочного дела, если не обновлять ее новыми идеями, в конце концов одряхлеет и придет в упадок, перестанет служить людям надежно… Так случилось и с прежними методическими разработками геологии для рудного края, составленными сорок — пятьдесят лет назад. Ученые тех десятилетий не имели современных приборов и мощных буровых станков, не пользовались аэросъемкой, не знали, что такое спутник с чуткими аппаратами, способными заглянуть из космоса в глубь земли. Перемены в этом смысле напрашивались сами по себе. И вот наш геологоразведочный институт выработал свою методику поисков. Она основана на симметрии залегания.

Таир Унисьянович крутнулся на стуле, вытягивая шею и не спуская зорких глаз с говорящего, спросил:

— Если не секрет, кому принадлежит эта теория?

— Какие могут быть от людей секреты? — поглядел на него вкось Табаров. — Вы, товарищ Шибынтаев, с этими разработками сталкивались больше всех…

Кудайбергенов толкнул своего главного в бок и прошипел в ухо:

— Дешево берешь, Таир… Не время!

Что-то нарушилось все же в плавной речи Табарова, потому что он вдруг прекратил начатую характеристику своей теории, уловив в реплике Шибынтаева подначку. Ученый будто ждал этой подначки, чтобы отомстить своим противникам, напомнив об относительно недавнем случае.

— Вы, Таир Унисьянович, все делали, чтобы поскорее обвинить в несостоятельности новый подход к поиску руд, и поступали так не впервой… Мне здесь неудобно говорить о судьбе теории, к разработке которой имею честь принадлежать. Не лучше ли вспомнить случай, когда руководство объединения загубило на корню попытку другого человека — он предложил искать сырье нетрадиционно, иначе, чем было до того. Так сказать, посягнул на устоявшиеся в объединении приемы работы. И что из этого вышло? Пять лет тому назад геолог Казтуганов представил техническому совету свой проект углубленной проходки. Человек хотел заглянуть на нижние горизонты Ревнюхинской свиты. Казалось бы: что тут крамольного? Свой специалист, болеет за порученное дело. Помоги, поддержи… Не тут-то было: осмеяли и выгнали вон. Потому что оказался неудобным для руководства.

Я ни разу не встречался с Казтугановым, с ним лично не знаком, в друзьях не ходили… Приехав сюда, наткнулся в архиве на материалы проекта. Скажу так: много наивного в расчетах молодого геолога, но в основе прикидки его технически грамотны и верны. В них — страсть поисковика, о чем мы часто забываем, большое желание сделать свой взнос в копилку запасов. Протокол заседания, на котором, кстати сказать, вы, Таир Унисьянович, имели честь быть головою, пестрит передержками, поспешными оценками, стремлением поскорее и во что бы то ни стало наказать «строптивого»… Стыдно читать выступления членов технического совета! Трудно определить, чего там больше: ненаучных суждений или желчи в адрес активно мыслящего специалиста? А ведь чтобы проверить расчеты Казтуганова, достаточно было заложить с десяток скважин по его проекту… Только и всего!

— Пыль в глаза! — шепотом комментировал выступление Табарова главный геолог.

Актаев взял карандаш и записал на листке фамилию мятежного изыскателя, имя которого он слышал впервые. Уловив паузу в выступлении Табарова, Ахмет Актаевич спросил:

— А где же товарищ Казтуганов сейчас? Он здесь не присутствует?

Ильяс Мурзаевич, склонив голову над столом, молчал. Шибынтаев ответил за двоих:

— Ушел! Знаете, сам подал заявление, мы не отказали. Не имеем права насильно удерживать.

— Отказать, значит, удержать, — вздохнул Актаев. — Чуть не по нашему вышло, проявил человек характер, служебную принципиальность — уже можешь уходить. Я знал такого администратора на металлургическом заводе. Но не будем отвлекаться! Продолжайте, Виктор Николаевич.

— У меня несколько слов для заключения, — сказал Табаров. — Из возникшего тупика выход один: увеличить объем разведки вблизи обжитых мест, не ударяться в бега в поисках земли обетованной. А главное: скорее отрешиться от изживших себя методов и направлений в поиске руд… Что нужно сделать на первый случай и потом, вплоть до конца века, изложено в моей записке обкому партии. Текст этой записки перед вами. К ней приложена геологическая карта, где обозначены наиболее вероятные координаты сорока одного нового рудного узла.

Табаров сел, взглянул на часы. Говорил он сорок пять минут.

— Имеются ли вопросы к Виктору Николаевичу? — спросил секретарь, поочередно глядя на собравшихся.

Жаксыбеков поинтересовался, насколько вероятны месторождения, указанные на карте? Можно ли надеяться?..

Кали Нариманович денно и нощно думал об одном: уцелеет ли город?

Табаров успокоил его твердым обещанием руды в районе Актаса, не забыв предупредить, что извлекать ее с новых глубин будет во много раз труднее, чем сейчас.

Теперь все внимание переключилось на ученого. Каждому из участников совещания хотелось что-либо спросить о своем районе, где располагался рудник или родственное предприятие отрасли, связанное с поставкой сырья.

Табаров внимательно выслушивал, не торопился с ответом. Но ответы его звучали уверенно и четко, всегда конкретно. В том случае, если не мог сказать точно или обещать, поправку дела немедленно, говорил с убеждением: «Будем искать, товарищи! Вместе с вами найдем выход!»

Но вот поднялся с места Таир Унисьянович. Он успел убедиться: чаша весов в определении истины все больше склоняется в сторону Табарова. Для руководителей объединения приезжий специалист не виделся таким уж безупречным, знающим и гораздым на то, чтобы всем сестрам раздать по серьгам. Они его видели отнюдь не в таком уж победоносном состоянии. Умолчать о своих впечатлениях нельзя. Шибынтаеву надоела игра в одни ворота. По едва уловимому знаку генерального Таир Унисьянович встал за столом поровнее, начал рубить фразами:

— Как главного геолога объединения меня интересует конкретный научный расчет, который сулит скорую удачу… В частности, я хочу спросить вас, Виктор Николаевич, проверяли ли вы сами на практике свою симметричную теорию и каков оказался результат?

Сказав эти слова, Шибынтаев хотел было сесть, уверенный в неотразимости удара, но повелительный взгляд шефа удержал его в положении стоя. Это был наигранный ими прием с целью сокрушить Табарова. Они знали: по существу, теоретику разведки нечего было ответить на их вопрос.

Табаров поднялся. Он явно волновался.

— Результатов пока нет, — произнес он тихо. — И вы, Таир Унисьянович, знаете, почему их нет.

Шибынтаев взялся за грудь, состроив невинное лицо. Его опередил Кудайбергенов, изрыгая убийственную для теоретика, как он считал, тираду:

— Мы вам дали на целых два года технику и людей. Где ваша руда?

— Вы дали, это верно! — согласился Табаров. — Не забудьте уточнить сколько… Один станок и к нему смену бурильщиков.

— Вот вам и новейшие теории! — Кудайбергенов ударил ладонью по столу, и получилось это гулко, будто взрыв в ущелье. Так Ильяс Мурзаевич изобразил крайнее разочарование словами ученого и его выступлением в целом.

Шибынтаев осторожно уводил вспыхнувшие по его вине споры в русло делового разговора.

— Признаюсь, я тоже здесь виноват кое в чем. Ну, скажем, в снабжении вашей группы техникой… Не только в этом. Виноват в том, что раньше других поверил в магию симметричной теории расположения рудных зон, разработанную уважаемым Виктором Николаевичем. Не только поверил в нее, стал союзником ученого человека в борьбе с косными и неповоротливыми специалистами нашего объединения… Проявил характер и принципиальность, даже настоял… В общем, ухлопали на это дело уйму денег. Сказать, сколько? Больше миллиона за два года… Но все это окончилось конфузом для нас, практиков, и, полагаю, для науки.

Шибынтаев не спускал с Актаева глаз и будто не замечал присутствующего автора несбывшихся надежд.

— Согласно теории Виктора Николаевича, в любом регионе имеется некая условная геологическая ось, относительно которой рудные залежи обнаруживаются в симметричных точках. Стоит обнаружить эту ось, все остальное само по себе приложится.

Подбодренный насмешливыми улыбками участников совещания, не терпящий шуток над собою, Таир Унисьянович продолжал улыбаясь:

— Не обязательно быть опытным разведчиком недр, организатором всегда нелегких поисков. Знай лишь место, где проходит эта все определяющая ось. Если уловлено ее прохождение, любой маркшейдер может опустить в эту точку на карте ножку циркуля, прочертить круг. По линии круга, слева и справа, непременно должны размещаться так называемые рудные узлы. Термин тоже, как видите, новый. Все новое! Дело за бурильщиками. Не зря ведь говорено: «Все гениальное — просто!» Два года мы с Виктором Николаевичем ходили по этому кругу. Результат известен: ноль!..

— Вы не упрощаете ли? — заметил Шибынтаеву секретарь обкома.

Тот развел руками:

— На уровне моего понимания! Но я был ярым союзником Виктора Николаевича, примите это к сведению!

— Примем! — пообещал Актаев, не поднимая задумчивого лица.

После выступления главного геолога объединения обмен мнениями на некоторое время прекратился. Участники совещания сидели, переглядываясь… Общая картина несогласия между объединением по разведке и людьми от науки более-менее прояснялась: каждая из сторон была по-своему права. Верно рассуждал доктор геологии, объяснявший причину застоя неумением Кудайбергенова или его боязнью пойти вглубь. Понятны опасения геологов, не решавшихся положиться на расчеты науки, тем более что эти расчеты по круговой симметрии пока ничем не порадовали. В этом непростом споре в кабинете секретаря обкома симпатии остались все же на стороне Табарова: он был сравнительно молод, полон энергии, хотел помочь краю, горячо к тому стремился… Кудайбергенов ни за что не отвечал уже. Не мог или не был способен. Будто замшелый камень встал на пути. Имя этого человека постепенно обрастало насмешками. Вокруг Кудая («Ты знаешь, что сказал однажды Кудай?») плелись всевозможные анекдоты. В одном он рисовался гением, в другом — круглым идиотом. Но чаще всего выступал в роли бродячего кудесника, чтобы смешить чересчур доверчивых людей.

Жаксыбеков вдруг ощутил в себе желание поддержать приунывшего ученого, пусть косвенно, быть может, наивным вопросом. Он встал и спросил, глядя на Табарова:

— Мне хотелось бы знать, Виктор Николаевич, какими реальными запасами располагает район Актаса сейчас? Имеются ли лучшие виды на будущую пятилетку? Нам, производственникам, важно знать: что у нас в потенциале? Сколько сырья осталось, на какое время его достанет, чтобы занять делом тридцать тысяч горняков?..

Актаев, молчаливо согласившись с вопросом, повернул голову в сторону Табарова. Пока ученый отыскивал нужную ему бумажку, подхватился с места Ильяс Мурзаевич.

— Я могу сразу ответить Кали Наримановичу.

Генеральный огляделся: не последует ли возражение со стороны того, кому был задан вопрос, или, чего доброго, его опять одернет Актаев. Но тот и другой, похоже, не собирались мешать Кудайбергенову в его желании удовлетворить любопытство неугомонного директора комбината.

— Могу сказать точную цифру, — почему-то ухмыльнулся Ильяс — Только держись покрепче за стол, чтобы не упасть от неожиданности, побереги свое сердце… Так вот слушай: Актасу твоему приходит конец… Да, я не оговорился, такими вещами не шутят… После партийной конференции специалисты еще раз проверили геологические материалы по всему месторождению. Пробурили контрольные скважины, чтобы увериться в неутешительном прогнозе. Увы, нижние горизонты Ревнюхи безрудны. Как говорится, пора сматывать удочки. Наше объединение готовит вам новое месторождение, более богатое, чем Актас…

Кудайбергенов, похоже, переиграл с интонацией, потому что никто не принял сообщения всерьез. Наоборот, люди с недоверием слушали его излишне торжествующую речь.

— А как же с предложением геолога Казтуганова идти вглубь в районе Совиной сопки? — спросил Жаксыбеков.

— Утопия! Погоня за призраком! — чеканил слова Ильяс Мурзаевич, уловив в молчании секретаря обкома растерянность или некомпетентность. Шеф геологов почувствовал приближение момента, когда он должен ошеломить людей, неосторожно вторгшихся в его хозяйство, где он три десятка лет подряд считал себя владыкой… Смять любого, обратить в бегство, невзирая на авторитет и заслуги. — Такими пустыми прожектами завалены полки наших архивов… Избыточно их в любом научно-исследовательском учреждении. Прямо-таки бездна проектов и монографий. Больше, чем руды в подземелье. Все эти кружева из цифр не больше чем упражнения досужего ума. Нам, практикам, тебе, Кали Нариманович, и мне, пока мы стоим на грешной земле, нужна реальная руда — полноценная и много… Мы имеем такие запасы. Скоро ты о них услышишь!

В эту минуту Кудайбергенов был похож на судью над неудачниками, напоминал собою пробудившийся вулкан, засыпающий пеплом не подготовленных к бедствию, осмелившихся прогневить его людей.

Кали Нариманович не поверил громовержцу, не испугался. Он давно знал Ильяса с его авантюрным характером, привычкой идти на несогласных штурмом, подавлять.

— Мы уже начали бурить… — Сказал и осекся. На языке так и вертелось добавить: по проекту Казтуганова, с поддержкой Снурникова.

Генеральный сразу понял, о каком начинании говорит Жаксыбеков.

— Надоели прожектеры! Опять миллионы на ветер! Табаров в чем-то сходен с Сергеем Архиповичем. Только запросы столичного товарища помасштабнее. Снурникову достаточно Актаса, Виктору Николаевичу подавай весь рудный край для экспериментов… Ставка обоих невелика — собственные заблуждения. А игра сулит выгоду: регион богатый на залежи. Авось что-нибудь да отыщут ради отчета. Нам нужны миллиардные запасы руды. Не для галочки, — Все больше распалялся Ильяс Мурзаевич, поглядывая на Актаева.

Генеральному показалось, что Ахмет Актаевич качнул головой в знак согласия с ним, Кудайбергеновым. И тогда Ильяс Мурзаевич выдал еще одну тираду, теперь уже смахивающую на жалобу.

— Кто бы ни изощрялся в составлении теории — сырье потребуют от Кудайбергенова! Так было уже не раз… И мы готовы!..

Ахмет Актаевич неожиданно для Ильяса попросил его сесть. И тут же извинительным голосом объявил:

— Давайте, товарищи, минут на пятнадцать прервемся.

И все сидящие за столами облегченно вздохнули. Это была разрядка после напряженного состояния не только для спорящих сторон, но для тех, кто лишь слушал.

3

…Дискуссия продолжалась, прерываемая нечастыми репликами секретаря обкома. Жаксыбеков сидел молча с отрешенным видом. Со стороны казалось, что он внимательно слушает спорящих геологов, а на самом деле Кали Нариманович тревожно размышлял: «Сказать им сейчас все до конца или еще не настало время?» Его подмывало заявить о своем решении открыто, однако выдержка кондового хозяина предприятия не позволяла раскрывать секреты своего дела до срока, похваляться перед другими тем, что лишь задумано. Надежды хороши, однако всегда помни, что цыплят считают по осени… Да, именно осенью он может положить конец затянувшимся спорам вокруг руды.

Еще в начале года, а это случилось недели через три после партийной конференции, Жаксыбеков, пригласив к себе в кабинет главного геолога комбината Сардара Алтынбаева, дал ему задание: хорошо продумать, как можно произвести доразведку руд в окрестностях Актаса своими силами. Поручение директора сразу насторожило всегда исполнительного Сардара. Он долго не уходил, не спешил произнести привычную для него фразу: «Сделаю!» Сидел у стола, теребил лежавшую перед ним на столе бумагу и недоверчиво поглядывал на хозяина кабинета.

— Ты свободен, Сардар Алтынбаевич! — напомнил Жаксыбеков. — Приступай уже сегодня.

Главный сделал глотательное движение, не сразу выдавил из себя:

— Кали Нариманович! Рудничному геологу предлагаете ворошить подземные пласты?

Директор вздохнул, отвел глаза, не выдержав испытующего взгляда Сардара.

— А куда нам деваться, друг мой? Геологи-то не хотят довести изыскания до конца! Уперлись как черти. Да и разуверился я в них. Сколько их ковырялось здесь! В руду вроде верят, не отказываются, а поискать толком не хотят. Что нам остается? Сложить лапки и читать себе жаназа?[53] Почему бы самим не попытать счастья?

— Накладно это для меня, Калеке…

— Легкую работу я поручил бы Карлыгаш, — сказал директор, намекая на рассыльную конторы. — Тебе-то уже тридцать пять, мужчина! Когда возьмешься за что-нибудь серьезное, испробуешь себя?

— Будьте милосердны, ага. В рудничных заботах надвое разорвусь, любую поклажу вытяну, а в разведке — увольте, не силен. Никакой практики. Все равно без поисковиков не вытянем этой работы.

— Вот что, Сардар. Я тебя понимаю, и ты меня постарайся понять… Найди в архивах какую-нибудь зацепку за наши бугры. Подготовь докладную. А я с этими бумагами в министерство, в Госплан. Авось что-нибудь выгорит. Не сидеть же сложа руки, черт вас побери, трусишек несчастных!

Директор нажимал на самолюбие специалиста. Сардар испугался его слов. Чувствовал в них неотступность.

— Если настаиваете, попробую.

Через две недели Алтынбаев принес в директорский кабинет охапку смятых папок, рулоны ватмана… По части исполнительности Сардару не занимать энергии. Докладная записка была подготовлена надлежащим образом, обстоятельная, с выводом о необходимости продолжить поиск сырья… Сверх всякого ожидания инженер наткнулся в архиве на готовые проекты. При них были пояснения, истолкования, прикидки на стоимость работ…

Директор был рад этим бумажным раскопкам несказанно. Он то и дело твердил: «Лиха беда — начало!» А самого старателя на первой же поре поощрил премией.

При всех изначальных удачах Сардар не разделял энтузиазма своего начальника. Он сидел перед ним молча, хмурился в предчувствии очередной выдумки шефа. Рудничный геолог слишком хорошо знал Жаксыбекова, не раз был свидетелем проявления его довольно крутого характера. Такой уж человек: пока не свершит задумки — не утихнет, лоб расшибет себе и подчиненных заставит выложиться до изнеможения… Геолог не мог взять в толк: неужели на старости лет руководитель солидного горнодобывающего комбината решил всерьез заниматься изучением недр?

— Вот что, братец, — заключил Жаксыбеков, полистав принесенные документы. — Запихай все это добро в чемодан и отправляйся с ним в Алма-Ату, в институт Сатпаева, ищи там академика Снурникова. Живи в городе хоть месяц, пока не достучишься до Сергея Архиповича. Позванивай в нашу контору, не забывай. Может, я отсюда чем пособлю. Еще лучше, если бы удалось деда уговорить на поездку в Актас. Прими к сведению: ученый — потомственный рыбак с Балхаша. Не скупись на обещания, сули, в смысле рыбалки, что на ум взбредет, — все для него тут сотворим… Главное — заманить его в наши сети. А уж тут он отыщет и для наших забот минутку.

Сардар страшился ходить по высоким учреждениям. Столичные жители казались ему чванливыми, слишком занятыми собою и вообще недосягаемыми. Сам он всегда робел перед чинами.

— Не станет академик якшаться со мною! — уверял он. — Да и смогу ли я толком объяснить ему. Экая высота для меня — академик!.. Может, кто другой поехал бы?

— Нет, Сардар, у меня в загашнике никого из надежных людей, кроме тебя. Помимо всего прочего поиск руды — наша тайна, дружище. Доверься пришлому в таком деле, еще посмеется над этой затеей да «стукнет» кому-либо повыше, прежде чем поможет. Вот ведь загвоздка в чем!

Алтынбаев позвонил из Алма-Аты уже через день:

— Академика в городе нету! Говорят, укатил в Устюрт.

Жаксыбеков задумался.

— Слушай! Сиди на этом чемодане в гостинице, — произнес он заговорщицким голосом через минуту. — Завтра прилечу. А пока разведай через сослуживцев Снурникова, по каким районам он в той пустоши обретается. Действуй!

Наскоро подготовив себе замену на несколько дней, Жаксыбеков помчался вслед за подчиненным. Через двое суток два одержимых актасца прибились к глухому и безлюдному, без единого кустика вдоль дорог, плато Устюрта. Академика они отыскали в утлом вагончике экспедиции. Сардар к той поре уже и сам заразился азартом поиска и был в восторге от предприимчивости шефа: прилетев в Алма-Ату, Жаксыбеков с помощью депутатского мандата добыл в кассе Аэрофлота два билета до Актюбинска, там они пересели на «Як-40» и прибыли в аэропорт города Шевченко; дальше — в район экспедиции добирались на вертолете… Всюду к Жаксыбекову и его спутнику относились с пониманием, старались порадеть их успеху в поисках нужного человека.

Полевой отряд Снурникова — полтора десятка человек. Размещались геологи в двух тепляках. Передвижные будки внутри чистенькие, уютные, но тамошние ветры сотрясали их и продували насквозь. На ночь люди втискивались в спальные мешки. В суровом климате той местности никто не проживал постоянно… Если с утра подтаивало, то с полудня начиналась снежная круговерть.

Далеких путников обитатели вагончика угостили горячим чаем. Выложили на стол вяленую рыбу, консервы…

Жаксыбеков начал с упрека:

— Забыли, Сергей Архипович, дорогу к нам! Изменили не только старым друзьям, но и всему рудному краю… Скажите, в чем мы провинились?

— Га… Вспомнили старика! А что мне у вас делать, позвольте спросить? Чем заняться? Рудный край — прочитанная книга. Прогнозную карту мы вам составили, разработками снабдили. Хватит вам наших предписаний до конца века! Берите любой план, ищите, лишь бы желание… А здесь, в Устюрте, — настоящая целина, особенно для моих узкоштанников, металлогенистов. Искали нефть, газ, а на железки всякие — ноль внимания. Но ведь в этих местах залегает платформа. Если не забыл, милейший Кали, институтские лекции, в Устюрте нет цветных и других металлов, как, скажем, в вашем регионе. Нет и быть не может. В том соль… Однако возможны осадочные месторождения.

Разговорчивость академика была по душе Жаксыбекову. Все пока складывалось к лучшему. Сидеть бы и молча слушать. Но не удержался, прорвалось любопытство.

— Удалось что-нибудь, Сергей Архипович? Признайтесь!

— Э-э, куда ты лезешь с вопросами, голубчик! О моих удачах погодим толковать… Скажи-ка лучше, зачем в этакую даль прикатил? Я ведь тоже человек любопытный. Выкладывай, с чем пожаловал?

Сардар уже открывал дорожный чемодан.

— А не желаете ли, Сергей Архипович, заглянуть в свои прежние записки?

Алтынбаев вывалил на стол слипшиеся в дороге папки. Кали Нариманович, наскоро объяснив суть нынешних волнений, признался своему учителю:

— Совсем остаемся без штанов, Сергей Архипович! Скоро и ваш Кали перейдет на джинсы. Выручайте, если сможете. А лучше бы приехать в Актас, еще разок шевельнуть глубины…

В вагончике стало совсем тихо. Академик боднул взглядом привезенный издалека ворох бумаг.

— Ну-с, показывайте, что вы тут поднакопили?

Три дня продолжалось вынужденное гостевание актасских горняков в Устюрте. И ни одного часа приезжие не потратили даром. До глубокой ночи продолжались снурниковские чтения земных недр. Гости восторгались и спорили с наставником, слушали его разинув рот.

— Давайте подытожим наши суждения, — сказал Снурников в последний день их пребывания в Устюрте. — Из всех привезенных материалов наибольший интерес представляет, пожалуй, проект Казтуганова. Помню, помню этого шебутного джигита! Есть, конечно, и в других материалах интересные наблюдения. Нам важны сейчас не детали, а более-менее целостная картина залегания руд.

Снурников прервался, подтянул к себе лежавшую сбоку тетрадь. Резким движением руки проложил вдоль листа две параллельные линии. Заштриховал.

— Вот в чем смысл предложения того парня… Он не разбрасывает буровые по флангам, исследует трещины и структуру горизонтов оруднения Ревнюхинской свиты. Здесь он нюхом чует новую структуру. Учтите, не горизонт нащупывает, верит в структуру!.. В его проекте лишь на околицах Актаса четыре предполагаемых участка… Насчет четырех, прямо скажу, я сомневаюсь, а на трех и мне видится верняк… — Сергей Архипович обозначил эти места на карте, обвел их двойным кружком. — Обратите внимание: разведчик сосредоточил на небольшом пятачке двадцать буровых! Значит, есть какая-то особая вера в удачу. А может, точный расчет… Мне по душе все это. Итак, друзья, в бой! Ничего больше не выдумывайте… Пересчитайте смету по нынешним расценкам… Это я советую сделать настоятельно. Ошибетесь в поиске — не поругают. Превысите нормы расходов — все вам зачтут, все грехи в кучу свалят.

— А вдруг опростоволосимся? — вслух подумал Жаксыбеков.

— Ты рискуешь, голубчик, тебе и отвечать!

Кали Нариманович смолк. Наступила решающая минута в беседе. Директор не из пугливых, рисковать в интересах производства приходится постоянно. Но то был свой риск. Подменяя геологов, Жаксыбеков как бы влезал в чужое для него хозяйство, деньги на это чужое требовались свои, и немалые. Как быть?

— А что, если мы в соавторстве с вами напишем записку в Госплан? Ваш авторитет сыграет…

Снурников не любил слова «соавторство».

— Стоит ли в Госплан? — лукаво произнес он, отводя глаза. — Оттуда позвонят Кудайбергенову. А у него ответ готов: «Был на Совиной — пусто». Слишком хорошо я знаю этого человека, упрям что осел… А в Совмин или в ЦК ты не обращался?

Жаксыбеков уловил подначку в словах старика. Смутился. Никак не ждал, что Снурников будет хитрить в разговоре. Это уже что-то новое. Трусит?

— Не понимаю вас, Сергей Архипович!

— Тебя, горняк, я тоже не понимаю! — сердито повел бровью ученый. — Зачем в такую даль забрался? Совет выслушать насчет руды или заполучить соавтора для кляузы?

— Подметное письмо на соседа и забота о жизни города — вещи разные, Архипыч, — обиделся Жаксыбеков. — Нас ведь и горком партии поддержит. За нами все честные люди.

— Вот-вот, — продолжал академик. — Тяни за собой всех, будоражь профком, местный Совет, Общество охраны природы, кого еще… С виду коллегиально, а приглядишься: куча мала!

Жаксыбеков удрученно молчал. Ему всегда казалось: то, что на виду у людей, всегда свято.

— Впрочем, — повеселел Снурников, — если надумаешь все-таки писать, можешь ссылаться на мою записку двадцатилетней давности, адресованную уважаемому тобою Госплану. В свое время верил и я в силу исписанного моими каракулями листа. Цель была — не выходя из-за стола, с помощью ручки с чернилами поставить на колени Кудайбергенова. Не вышло, однако. Не те средства убеждения! Противники сильнее оказались! С тех пор докладные не пишу. Если потянет к сочинительству, отвести душу захочется — сразу отправляю свои записки в фонды. Авось кто-нибудь, вроде твоего оруженосца Алтынбаева, и в лучшие времена доберется до них, обратит в дело… Да что говорить! Много ли у нас с вами осталось годочков, чтобы просиживать за столом? А поле кто будет пахать? Земные радости все здесь! С людьми! И работать-то мы, кажется, научились… Скажи, не так?

Жаксыбеков, наконец-то уловив смысл поучений академика, сказал с облегчением:

— Значит, разведкой заняться? Да ведь я-то хоть сейчас! А что, если мы с Алтынбаевым в землю полезем, а вы за нами присмотрите пока?

Лицо Снурникова посветлело в улыбке. Он даже вздохнул, будто отвалил камень.

— Уф!.. Наконец-то слышу здравую мысль и вижу прежнего Жаксыбекова! Чего уж проще: иди в наш институт, подпиши там договор на сотрудничество. Вам выделят группу моих специалистов в помощь. Да, моих… Люди, между прочим, готовы. Они могут выехать через несколько дней. Недостанет у них зрения — сам загляну, проявлю интерес.

— Вот это дело! — воскликнул Жаксыбеков, потирая руки. — Спасибо! Будем считать, что не зря ездили. Правда, Сардар?

В день отъезда сидели допоздна. О многом говорили. Вспоминали дни молодости. Старались под конец встречи избегать разговоров о геологии, о поисках вообще, но слова прорывались и об этом. Ради чего, собственно, жили?.. Жаксыбекову было обидно за академика: большой знаток руд, непререкаемый авторитет в оценках залежей… А вот задвинут кем-то в тень, вроде бы совсем лишним человеком стал… Кто это сделал, кому выгодно? Почему сам Сергей Архипович смирился со своим положением?

Избрав удобный случай, спросил об этом. Смутил таким вопросом человека изрядно. Заговорил ученый нехотя, будто о давней болячке:

— Виноватых в моей истории много… Понимаю, это не ответ. Но лучшего объяснения не припас. И самый изощренный разбор того, что случилось, ни прежде, ни сейчас ничего не дал бы нам обоим, коллега. Сложным для всех нас, и хороших, и плохих, оказалось время. У каждого века были свои герои. Для других лет те герои небось и не годились бы, а своему часу пришлись в самый раз. Трудно взглядом окинуть наш путь: одно поколение людей обязано было шагнуть от лаптя и конного плуга до полета в космос! Такое вообразить немыслимо! А проделать надо. Отставание означало смерть! Нас окружали, нам грозили… Замешкайся чуть, и набросили бы оковы, превратили в рабов. Богатство растащили бы и жизни наши превратили в ничто… Полагалось во всем спешить. Вот и старались, не щадили себя, голубчик. Напряжение первых пятилеток — закладывали основы… Четыре года войны… Восстановление… А призыв один: «Давай, давай!»

Уму непостижимо, как удавалось людям? Нужны были горы сырья — миллионы тонн угля, руды, металла. Чтобы поспеть за остальным миром, наверстать упущенные века, работали на износ, никто о себе не думал. Уцелеет дом — будем жить, сожгут его пришельцы — пойдем в батраки к соседям… Железному веку, как его назвали, требовалось много металла, а значит, и руды. Хватали, где поближе, брали с поверхности, шарили чуть не вслепую подчас.

Сотни геологических отрядов уходили каждый год на поиск новых месторождений… Именно — новых! Разведчики добились почти невозможного: «накормили» растущие, словно грибы после дождя, заводы, а те обеспечили страну металлом. Удачливые искатели руд стали героями, их носили на руках, осыпали знаками отличия. В то время с нами, спецами, не разговаривали долго: нашел руду, значит, хороший человек, не повезло — пеняй на себя. Могли приписать саботаж и вредительство. Деньги потратил, а отдачи ноль?.. Вот ведь как рассуждали! Чего скрывать, я сам в те годы мыслил подобным образом!

Многих из нас выручал щедрый от века рудный край. Дарил и славу и спасение. Но и тогда я часто спрашивал у самого себя: не жадно ли выхватываем у земли припасенное матушкой за сотни тысяч лет? Задумывался о том, что ждет нас, действующих безоглядно, через полвека? Об Актасе вспоминал чаще, чем о других землях, дальних… Так появилась идея поэтапной разведки не на одном, а на нескольких горизонтах. Нашел залежи — гони бур дальше, измеряй глубины… Коллеги интересовались моей «трехэтажной», но не больше. После и сам убедился: теория эта смахивала на преждевременно появившегося на свет ребенка. К ее рождению ни сам я, ни другие не были готовы. Рассуди, друг мой: кому захочется лезть в какие-то там нижние пласты, если руды навалом и она чуть не на поверхности?

Каждая сотня метров углубления прибавит к стоимости тонны сырья десяток рублей! Где их набраться, этих рубликов? Конечно, решились бы на такие расходы, если бы ничего другого не оставалось. Короче говоря, мои увещевания идти вглубь остались гласом вопиющего в пустыне. Модным тогда был лозунг: «Искать гиганты месторождения на поверхности земли!» Дошло?

— Возможно, вы правы в ссылке на время, — вставил слово Жаксыбеков. — Но хотя бы в порядке опыта копнули. Разве возбранялось? И уж в конечном счете ругать-то вас имелись ли причины? Ну, помечтал человек, ваши мечты — это тоже дело…

— Не Кудайбергеновы меня одолели, коллега, а время, возвысившее их!.. — подытожил рассказ о себе академик. — В конце концов я понял: со своей теорией оторвался от других, слишком широко мыслил, требовал к своей персоне избыточного внимания… Пока уразумел все это, много силушки угрохал и здоровье пошло на убыль… А понял — перестал ходить по инстанциям. И все же от задуманного не отрешился! Подбадривал себя злорадной мыслишкой: «Погодите, люди, иссякнет кошелек, что в ближнем кармане. Вспомните о чудаке Снурникове!..» Двадцать лет ждал. И вот ты приехал… Спасибо, начинайте с богом!. Обрадуйте старика добрыми вестями с глубин. Не откажусь разделить с вами радость удачи. Сочту за честь поздравить смельчака… А как же?

И он протянул руку Жаксыбекову, будто здравил победителя авансом.

4

После перерыва председательствующий попросил Табарова ответить на вопрос директора комбината.

— Пожалуйста! — отозвался ученый и, привстав, слегка поклонился Актаеву, поблагодарив таким образом за возможность продолжить беседу. — Попытаюсь удовлетворить законный интерес уважаемого Кали Наримановича. Извините, на этот раз не обойдусь без загляда в записи… Так вот при исчислении запасов рабочая группа института заложила в компьютер разведывательные данные прошлых лет и самые последние отчеты с буровых. После точной обработки компьютеры подсказывают нам места сразу трех структур вблизи Актаса… Прошу не путать их с прежними прогнозами. Найдены совершенно новые рудовмещающие зоны. Могу огласить точные координаты. Одна в черте города, в районе аэропорта. Еще две несколько в стороне, с десяток-полтора километров к востоку от населенного пункта. Такая география источников устраивает вас, Кали Нариманович?

— Как по заказу! — не удержался от восклицания Жаксыбеков, не очень веря услышанному и все же радуясь.

Под воздействием разоблачительных слов Кудайбергенова Кали Нариманович начал было сомневаться в возможностях ученого, но ясный и открытый, даже по-юношески увлеченный ответ Табарова, который обнаруживал убежденность и даже страсть поисковика, сближал этих двух людей. Кали ощутил в себе желание подойти и пожать руку Виктору Николаевичу.

Тот продолжал, будто уже видел перед собою горы галенита.

— Я понимаю вашу радость, Кали Нариманович… Но вы, горняки, извините за резкость, народ избалованный. Вам приятно ставить рекорды на богатых залежах. Предположим, на наш век достанет сырья с большим содержанием металла. Но если бы разведанных руд хватило бы и на два века, нелишне позаботиться об экономном их расходовании. Посмотрите на крестьянина: сколь бы ни радовал его урожай, он не оставит часть обмолота на току, сгребет в мешки до зернышка, до крошки. Накажет детей за неуважение к хлебу. За рубежом извлекают металл даже из бедных руд. Вы же, актасцы, оставляете их в целиках и отвалах почти половину. А там свинец, медь, цинк и другие редкие элементы. Почему бы не искать пути к бережному обращению с дарами подземелья? Разве зазорно научиться использовать любую тонну так называемых отвалов, а по существу той же руды, но победнее? Я за то, чтобы выбирать из забоев аккуратнее, использовать добычу с умом. Пусть это обойдется нам дороже, но мы научимся быть хозяевами.

Кудайбергенову было совсем неинтересно слушать рассуждения ученого о лучшем использовании руды. Ты ее сначала отыщи, укажи людям место…

— Виктор Николаевич! — напомнил о себе генеральный. — Вы делите шкуру неубитого медведя… Почему наше объединение ничего не знает об открытых вами структурах в районе Актаса?

— Готов ответить на вашу реплику, товарищ Кудайбергенов. — Табаров повернулся к шефу геологов. — Три месяца вы со мною не разговаривали, а много лет не нуждаетесь в подсказках научных работников. Попросту говоря, гоните в шею со двора, если кто из моих коллег покажется! Удовлетворены ответом? Товарищи, извините за резкость. Таковы уж наши отношения с коллегами.

Ильяс отвалился на спинку стула, будто получил удар по лбу.

— Ваши структуры, уважаемый, это бред сивой кобылы! — пробормотал он, будто для тех, кто сидел ближе.

— Не верите — проверяйте. Пусть окончательный ответ дадут бурильщики.

Досадуя и возмущаясь, Ильяс Мурзаевич чувствовал, как под кожу ему заползал предательский холодок. На виду у партийцев и горняков он проигрывал схватку со своим недоброжелателем. Его оторвал от стула отчетливый голос секретаря обкома. Актаев пожелал услышать уже сейчас от генерального директора: согласен ли тот начать разведку по методике, предложенной научно-исследовательским институтом?

Кудайбергенов нехотя поднялся, уставился поверх голов других участников совещания в окно, за которым шумел колесами, гудел моторами, звенел колокольчиками трамваев большой город.

— Считаете нужным выбросить на ветер десять миллионов — давайте команду, пойдем бурить… Ни Виктор Николаевич, ни Кали Нариманович меня не убедили в возможности удачи, если мы поставим вышки чуть не у изголовья кровати директора комбината. Главное в моем нынешнем решении — это позиция обкома, товарищ Актаев. Где бы я ни работал, всегда оставался бойцом партии и в данном случае подчинюсь вашему решению. Хотел бы лишь предупредить Виктора Николаевича: бурить по его компьютерной схеме будем лишь на территории Актаса, не больше! В расчете на те три структуры… Весь рудный край ему не отдам. Я говорю — пока, а там посмотрим. Актас все покажет.

Видя, что Ильяса Мурзаевича понесло, что он вот-вот перейдет на крепкие слова, Ахмет Актаевич остановил его вопросом:

— У вас все, товарищ Кудайбергенов?.. Тогда позвольте вкратце высказаться мне.

Ильяс Мурзаевич охотно умолк. Со стороны было похоже, что он уступил свое время ведущему совещание.

— Многое мы здесь услышали… Занятные вещи! — начал Актаев, глядя перед собою. — Еще больше оставили при себе. Пусть… Иногда так полагается в мужском кругу: одно пишем, два замечаем. Поменьше бы эмоций, а еще лучше и амбиций, глядишь, дела пошли бы лучше. Какими видятся мне итоги нашего обмена мыслями? Есть новые идеи, как побыстрее добраться к надежной руде. Есть люди, которые завтра же отправятся за добычей на новые месторождения! Есть любовь к своему делу, и умение вести его с толком тоже имеется. Чего недостает пока — доброты друг к другу, доверия… А ведь заняты одним общим делом.

Может, я не по-партийному говорю здесь? Но вот вам понимание возникшей проблемы мною и другими работниками областного комитета: товарищ Кудайбергенов согласен продолжать научный эксперимент, но при условии, что он снимает с себя ответственность за исход поиска. Обком заставил вести разведку в окрестностях Актаса, пусть обком и отвечает за результат! Так я вас понял, Ильяс Мурзаевич?.. К вашему сведению: партийный комитет отвечает за все, даже за ваше поведение, товарищ Кудайбергенов… А вы… вы можете не выполнять наших рекомендаций. У вас есть прямые руководители в Министерстве геологии, объясните, и вас, возможно, лучше поймут… И мы поймем тоже. Сделаем соответствующие выводы.

Есть замечание в ваш адрес, Виктор Николаевич. Ваша реплика о том, что для полноты исследований вам нужен весь край, Актаса мало, а иначе, мол, сверну свою работу и уеду в другие регионы, извините, меня лично насторожила. Не знаю, как вы сами понимаете свои слова, но в той эмоциональной окраске, как реплика была подана здесь, она прозвучала нескромно. Ультиматум — плохая вещь, когда речь идет о сложном совместном эксперименте с вовлечением в него десятков и сотен специалистов, а теперь уже и областной партийной организации. У вас, Виктор Николаевич, есть свое руководство, у нас оно тоже имеется. И если мы с вами не сговоримся здесь, нас пригласят туда, где могут нас очень быстро помирить в наших разногласиях. — Актаев сделал паузу. — Об этом не следует забывать. Не исключено, в конце концов, отдадим вам весь край! За чем остановка?.. Вот-вот, за вами. Если вы сумеете нам показать доброе начало.

А теперь выслушайте наше предложение, товарищи! — секретарь перешел к выводам. — Я здесь посоветовался во время перерыва с товарищами и предлагаю сейчас создать комиссию. Да, рабочую комиссию, компетентную, способную разобраться в причинах межведомственных конфликтов, приведших к досадному размежеванию на совместном поле… Этой комиссии мы и передадим все вопросы, которые возникли здесь и не получили должного разрешения. Прощупаем стиль работы в геологоразведочном объединении. Главное, что должны отыскать доверенные люди, — путь к надежным запасам сырья. Они же предложат нам, следует ли руководствоваться рекомендациями доктора наук Табарова Виктора Николаевича в доразведке региона, и если да, то в какой форме. Может, кто-либо из вас предложит иной выход? Или дополнит мои соображения?

Участники совещания почтительно молчали.

— Тогда наметим сроки действия комиссии, назовем кандидатуры в состав этого рабочего органа.

Люди за столами пришли в движение, стали переговариваться. Всем было ясно: новый секретарь, казавшийся вначале тихим, не способным как следует возразить возмутителям спокойствия, нашел-таки самый лучший выход из щепетильного положения. Кажется, нечему возразить — такими логичными были слова партийного вожака.

Матвеев, сидевший справа от секретаря, предложил сразу двух в комиссию — Табарова и Кудайбергенова.

Актаев согласился с заведующим отделом, но назвал и свою кандидатуру. По его мнению, в рабочую группу должен войти директор крупнейшего добычного комбината — его тревоги самые больные.

Жаксыбеков не сразу понял, что секретарь обкома имеет в виду именно его. Кали Нариманович продолжал думать о путях к оживлению дела. Он давно не верил в успех любого начинания, где присутствовал Ильяс Мурзаевич.

Директор Кайындинского комбината, похоже, догадался о причине расстройства Кали Наримановича. До этой минуты он что-то черкал себе в небольшом блокноте. Внезапно он вырвал один листок и положил его перед Жаксыбековым, прикрыв широкой ладонью. Когда Кали Нариманович заметил этот его жест и рука исчезла, взору Жаксыбекова открылся некий символический сюжет в картинках: в поле распласталась лиса, пронзенная копьем, а на ней беркут, вцепившийся в зверя острыми когтями. На крыльях хищника надпись: «Это ты, мой друг».

В комиссию ввели и секретаря партийной организации объединения Крылова. Две вакансии было решено оставить для представителей Министерства геологии и республиканского института.

Актаев не ограничился составом комиссии. На нынешнем же совещании он хотел определить для нее и председателя. Неожиданно для Кали Наримановича он предложил возглавить комиссию ему, Жаксыбекову. Объяснил это просто:

— Ради вас стараемся, Кали Нариманович… Вы первый забили тревогу.

«Ну вот и напросился! — подумал Жаксыбеков. — Мало мне забот! А будет ли от этих словесных баталий толк для Актаса?»

— Давайте считать, что на сегодняшний день пришли к такому вот согласию, — заключил Актаев.

Кали Нариманович от природы был медлительным. Он оказался последним на выходе. Вероятно, этим воспользовался секретарь. Он взял главу комиссии под локоток, задерживая в своем кабинете. Через минуту они остались вдвоем.

Оба, уставшие от долгого и трудного совещания, сидели теперь напротив друг друга; Жаксыбекову показалось, что новый секретарь нуждается в небольшой разрядке от затянувшегося разговора в его кабинете. Распахнул папку и положил рисунок на стол.

— Акимовское художество, — пояснил он. — В образе лисы — Кудайбергенов, беркут — я…

— Интересно! А где же охотник? Что-то его не видно.

Жаксыбеков знал, кто во всей этой истории противник лисьих повадок в людях, но постеснялся назвать фамилию хозяина кабинета.

— Об этом надо спросить Акимова.

— Рисуночек со смыслом! — согласился Актаев. Подержал листок в руке, будто соображая, вернуть или оставить на память. И вдруг — оставил. Положил в красную папку, сразу забыв об экспромте.

— Мы ведь из одного институтского потока с Кудайбергеновым, — будто оправдываясь за рисунок, объясняя критический наскок на «лису» со стороны Акимова, сказал Кали Нариманович. — Как человек он добрый, руководитель, можно сказать, свирепый… И хитер, как лиса!

— Разве вы один вуз кончали?

— Потому и нет согласия между нами с давних лет! У каждого свой характер.

На том их воспоминания о студенческих годах и закончились.

— На последней конференции, — начал деловым тоном Актаев, — я вам аплодировал, Кали Нариманович. Как говорят, был молод, был наивен… Позже мне разъяснили и то, о чем примерно рассказывает принесенный вами рисунок. Люди, знающие вас обоих давно, мне говорили: Жаксыбеков разносил генерального директора геологов из чувства личной вражды между ними. А вражда на почве зависти: мол, ровесники, даже учились в одном потоке, а славы побольше досталось Кудайбергенову… Подождите возражать! Может, я и сам не верю этой версии. В конце концов, суть не в вашем соперничестве, любить или не любить друг друга вам не прикажешь. А вот спросить о деле — мое право и обязанность.

— Выслушайте просьбу, Ахмет Актаевич! — взмолился Жаксыбеков.

— После, — прервал секретарь. — Работаете вы хорошо! В этом секрет моего доверия. Можно дальше? А дальше только одно: соберите все свои добрые силы, а их больше в вас, чем злых, и на время работы комиссии спрячьте эмоции подальше. Доверьтесь только рассудку, опирайтесь, и смело, на нашу партийную логику. Помните: все мы служим народу, а народ занят делом. С утра до ночи. Ради выигрыша во времени иногда с чертом на контакт идем — разве не замечали?

— Ильясу служить? — воскликнул Кали Нариманович, защищаясь рукой, словно от удара.

— Нет, истине, — сказал Актаев. — Истине! За нею кроется судьба рудного края — оставаться ему с многотысячным людом опорой страны или кануть в Лету… Между прочим, кануть вместе со всеми благими намерениями. Вот что такое ваша комиссия! Отсюда делайте вывод: почему обком предложил вам лично возглавить рабочий орган? Надеюсь, ясна задача?

— Ясна, — проговорил Жаксыбеков, смущенный. Он чувствовал себя уличенным в нехорошем. Только что высказанные Кали Наримановичем суждения о своем сокурснике по институту, подкрепленные рисунком Акимова, показались ему самому мелкими, ничтожными. — Буду стараться, смогу, наверное… Подскажут другие товарищи. А что касается стиля на всех участках, во всех экспедициях, посмотрим, начиная с себя!

— Именно с себя и начинайте. Вам еще долго держать руль. Желаю успехов!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Озипа Акташева родилась в ауле. Она приехала в горняцкий город с трепетным желанием стать сестрой милосердия, окончив медицинское училище. Девушке нравились люди в белых халатах. И кто знает, может, она с ее деревенским прилежанием стала бы прекрасной медсестрой, если бы повстречался на пути участливый человек, способный оценить действительное стремление беспорочной души к прекрасному. Однако на пороге самостоятельной жизни провинциалке не повезло. Она сделала двадцать одну грамматическую ошибку в диктанте, чем сама себе преградила дальнейшее продвижение в медицину. За время подготовки к экзаменам, пока жила в общежитии, юная аульчанка вспоминала и о других профессиях. Возвращаться к родителям она не хотела.

Мама девушки, народившая Озипе еще пять сестер и двух братьев, не могла напастись для такой оравы покупной одежды. В доме их была старенькая ножная машинка «зингер», при помощи которой и благодаря искусству матери сестренки Озипы всегда ходили в свеженьких ситцевых платьях. Любая из них знала, с какой стороны вдеть нитку в иглу. Сначала Озипа шила обновки куклам, затем младшим сестрам. Да так увлекалась подчас, что сама себе дивилась: откуда что берется. Потерпев крах на экзамене, девушка всплакнула в утеху себе и тут же подалась на швейную фабрику. Через три месяца перешла с ученической оплаты на самостоятельный заработок. А через полгода фотография курносой скуластенькой девчонки красовалась на Доске почета рядом с портретами ветеранов.

Ей доверяли сложные операции, требующие расторопности и смекалки. Аульчанка и дружила-то как-то все больше с женщинами старшего возраста, перенимая от них порой совсем ненужную ей житейскую мудрость. Среди новых подруг Озипы были честные, скромные домохозяйки, хранительницы семейного очага. Попадались настоящие пройдохи, побывавшие несколько раз замужем и не жалевшие о своем одиночестве.

Шили бессемейные в общежитии на краю города. Нелишне отметить: жили незатейливо и дружно, можно сказать, своей рабочей семьей, пока за порядком присматривала строгая комендантша, ветеран войны Анна Степановна. Благодаря непреклонности бывшего фронтового снайпера и кавалера двух наград, общежитие содержалось чистым и уютным, с ковриками возле коек и узорными занавесками на окнах. На этажах имелись кухня, душевая и даже ванная. Озипа, когда ее поселили в просторную комнату, где уже нашли себе пристанище три девушки ее возраста, была в восторге от вазы с цветами на столе и расшитой, ослепительной белизны скатерти. Жаль только, что новые ее подружки по общежитию не знали казахского языка, а Озипа, как мы уже заметили, была не в ладах с русским. Но вскоре и этот барьер был преодолен, дочь скотоводов к концу года бойко разговаривала по-русски, правда, путаясь в падежах. Постепенно степнячка настолько привыкла к городу, что не могла себе представить, почему она под различными предлогами не сбежала из аула раньше, мучилась на грязной и тяжелой работе до шестнадцати, когда другие девушки давно отыскали себе иной путь, более соответствующий женскому призванию.

Еще одним нынешним достижением Озипы, по сравнению с деревенской жизнью, было то, что девушка имела теперь собственные деньги. Она могла их расходовать, не советуясь ни с кем. По две-три десятки в месяц отсылала матери, на остальные питалась и делала себе необходимые покупки. Немудрено, что при таком комфорте, добытом собственными руками, девушка больше не пыталась превратиться в студентку, хотя иногда почитывала учебники, стремясь залатать прорехи учения в сельской школе.

Озипа прислушивалась к разговорам о зарплате и очень боялась снова попасть в полосу, когда человек вынужден, подобно ее родителям, вечно складывать копейку к копейке… Натура у девушки, выросшей среди убранства гор и лугового разнотравья, была в немалой степени художественной. Озипу влекло к выдумке, конструированию моделей на обретенном поприще. На втором году работы в ателье она могла не только скроить, но и ладно пошить платье для самой капризной городской модницы. У нее уже была своя клиентура. Девушка отдавалась избранному занятию с профессиональным азартом, самозабвенно. Так в укреплении навыков новой профессии промелькнули три года девичьей жизни. Озипа стала настоящей горожанкой. Без танцев и кино, без мороженого в кафе, а по праздникам без бутылки шампанского она не мыслила себя. Как любая из ровесниц, она уже подумывала об устройстве личной жизни.

Надо же было такому случиться: в пору девических грез, когда сердце раскрылось для любви, в душу ей запал именно Науканбек. Познакомились они в ситуации, когда эта встреча была просто неизбежной и более желательной для девушки, а не для парня. Другие назвали бы условия их сближения экстремальными.

Приближался вечер, солнце скрылось. С гор наплывала густая мгла. Сумерки в Актасе наступают почти тотчас, едва дневное светило коснется гребня гор. Уличные фонари еще не включены, а сутемень спеша охватывает квартал за кварталом. Силуэты белостенных домов Актаса приобретают очертания айсбергов, выплывающих из неясных далей. Улицы кажутся нарочито притемненными, будто перед тобою некий марсианский пейзаж. От каждого дома веет холодом, неуютом. Поскорее бы проходило это знобкое для девичьей души время!

Озипа с двумя подругами возвращалась после смены домой. Девушки только что сдали свое шитье мастеру цеха. На час их задержали в красном уголке, где репетировал самодеятельный хор. Подружки проголодались, спешили в свой уютный трехэтажный дом из силикатного кирпича, где их ждал купленный в складчину самовар и недоеденный утром суп в кастрюле.

Неожиданно дорогу им в переулке преградили трое здоровенных парней. Нахалы побрались за руки и образовали некую ловушку. Настежь распахнуты куртки, во рту потухшие сигареты, ручищи большие, ухватистые.

Парни так громко хохотали, будто тренировали голоса на стадионе…

— Ага, красавицы, попались! Айда с нами! Масгут наш именинник, с него причитается. Не желаем веселиться без чувих! Нужна компания!

Катя пыталась усовестить хулиганов. Она совсем растерялась.

— Ищи себе других! — Озипа толкнула ближнего, пытаясь поднырнуть под живую цепь из мускулистых рук.

Девушку грубо отшвырнули назад.

Айгуль молчала, втянув голову в плечи. Ее уже облапил долговязый парень в расстегнутой куртке, из-под которой выглядывал кусок тельняшки.

Озипа поняла: девчонки в этой части города могут рассчитывать только на себя. Но как полагается в таком случае поступить, если хулиганы не обращают внимания на протест? Они уже разобрали их робкую стайку по одной. Озипа оказалась в руках твердых, будто из жести. От уличного ухажера несло водкой.

— Соглашайтесь, красавицы! — гудел испитым басом тот, что приставал к Кате. — Сегодня будем женить Масгута, охо-хо! — Он кивал на рыжего низкорослого с растрепанной шевелюрой редкозубого парня. — Довольно ему болтаться холостяком. Пусть выбирает одну из вас, и дело с концом! Счастливчик ты, Масгут! Одна другой лучше!

Вся их вынужденная процессия потихоньку двигалась вдоль улицы. Куда? Озипа долго не могла определить, в какую сторону их ведут. С каждой минутой темнота сгущалась, а парни становились наглее. Как назло, вокруг ни души. Озипа готова была кричать. Сама она могла бы свалить с ног ближнего, но не хотела оставлять подруг. Айгуль совсем пала духом и смахивала слезинки, всхлипывала.

— Дяденьки! — умоляла она. — Пустите меня. Я за лекарствами выбежала для больной мамы. Мне только отнести, я вернусь…

Она показывала своим мучителям какой-то пузырек. Но и эти ее уговоры не действовали.

— Нешауа! — издевался щербатый недомерок. — Выпьешь с нами стакашек за здоровье матери, и отпустим. Экие вы недотроги! Уже хныкать. А может, ты мне ндравишься?

Озипа вдруг заметила: чуть впереди шумного сборища проезжую часть дороги пересекал широкими шагами мужчина в спецовке. Правда, он был один. Случайный прохожий замедлил шаг, услышав крик о помощи. Изо всех сил толкнув прилепившегося к ней нахала, Озипа рванулась в сторону.

— Агай! — кричала она на бегу. — Умоляю вас! Заступитесь!

За нею по пятам бежал долговязый, в распахнутой куртке, хрипя от ярости. Прохожий замедлил шаг. Он увидел что-то блеснувшее в руках преследователя. Пробасил сурово:

— Эй, джигиты! Отпустите девчонок!

Озипа с разбегу ткнулась ему головой в грудь. Она колотилась всем телом, как в лихорадке.

Тот, которого собирались женить, — он был помельче своих сверстников, — остался в стороне, охраняя двух кандидаток в невесты, а его приятели, угрюмо набычась, сунув руки в карманы, вальяжной походкой двинулись на мужчину, осмелившегося вмешаться в их дела.

— Парни, у меня рука тяжелая, — предупредил заступник девушек. — Так что не обижаться, если зацеплю кого невзначай.

Говоря так, мужчина не двинулся с места. Он зорко следил за приготовлениями нападающих. Расстояние между ними с каждой секундой сокращалось.

— Тебе что здесь нужно? — прошипел один из них, сбив кепчонку набекрень. — Мы — горняки и знаем, как давать руды много и мелкой.

Он занес руку, но тут же, ойкнув от боли, покатился к сточной яме. Озипа, воспользовавшись сшибкой между мужчинами, отскочила в сторону, побежала. Внезапно вспомнила о подругах и остановилась. Со вторым хулиганом выручивший девчонок прохожий тоже возился не больше минуты. Претендент на роль жениха в хулиганской компании, увидев своих сообщников лежащими в разных позах на тротуаре, стрекнул в ближайшую подворотню.

Подружки окружили своего спасителя. Плача от страха, они горячо благодарили его. Только сейчас Озипа разглядела, что плечистый мужчина молод, ему не больше двадцати пяти. Посапывая крупным носом и откровенно жалея оставшихся на асфальте парней, он проводил девушек до перекрестка. На прощание сказал:

— Если когда-нибудь еще встренут, говорите, что вы мои сестры. Так и объясните: сестры Науканбека с буровой. Правда, больше меня здесь знают по кличке Кужбанкара. Так уж вышло.

Он виновато развел руками.

Едва отошли, щебетунья Айгуль затараторила:

— Какой грубый внешне, а душевный парень! Против троих не побоялся… Вот за него я вышла бы замуж, не раздумывая. А тот сморчок… с ним рядом стоять противно!

— Быстрая ты какая! Уже влюбилась, — заметила ей Катя.

Озипа не мешала им спорить. У нее, конечно, было свое мнение о Науканбеке. Она видела в нем настоящего мужчину, откликнувшегося на зов о помощи. Но ей хотелось бы поскорее забыть всю эту неприятную историю.

В Актасе десяток длинных улиц и переулков столько же, две площади. Повстречать знакомого человека здесь можно несколько раз на дню. Озипа увидела бурильщика в конце недели. Она кивнула ему издали, и он ей улыбнулся в ответ. Они даже не остановились, чтобы пожать друг другу руку. Но заметив парня как-то возле табачного киоска, девушка на этот раз не позволила себе продефилировать мимо с независимым видом. Она выжидала, пока он расплатился с продавцом, и, краснея всем лицом, подошла к нему. Опять сказала несколько благодарственных слов за избавление от хулиганов. Передала привет от подружек.

Девушке показалось, что джигит смущен напоминанием о стычке с пьяными парнями больше ее самой.

— Зачем столько слов? — удивился Науканбек. — А парни-то ведь попались сопливые. Ну, я проучил малость. После узнал: тот, кого называли Масгутом, и впрямь рохля. Не может познакомиться с девчонкой. Вот они подвыпили и принялись цепляться прямо на улице…. Негоже… Но что делать? Вы закричали, не мог же я пройти стороной.

— Вы — герой! — искренне восхищалась Озипа. — Если бы все мужчины были такими!

— Да ну-у! — бурильщик, покраснев, опустил голову.

Разговаривая, они прошли немного вдоль улицы. Перед ними оказался Дворец горняков.

— Может, в кино сходим? — проговорил парень, и большое лицо его сделалось пунцовым от собственной смелости. Ни одну девушку он еще не приглашал в кино.

Озипа вспомнила о том, что собиралась сегодня отослать матери в аул посылку. Время до конца дня было рассчитано, почта завтра выходная… Но девушка не посмела отказать во внимании джигиту, боясь его обидеть.

Обрадованный, как ребенок, ее согласием, неуклюже топая, парень побежал к кассе. Вернулся с билетами. По стоимости билетов они тут же догадались, что фильм двухсерийный.

— О, я вас не предупредила… На продленные сеансы мы не ходим. Боимся поздно возвращаться, — говорила извинительным тоном швея.

— Ну, это я мигом! — уверял девушку джигит. — На этих вот руках к самому дому доставлю.

— Спасибо! — Озипа была тронута его готовностью. — Меня еще никто не носил на руках. Да ведь я не маленькая.

Так и не придя к согласию насчет кино, они прохаживались возле Дворца. Девушке хотелось чуть больше знать о своем необычном знакомом. Но она стеснялась задавать вопросы. В свою очередь обижалась на него за чрезмерную сдержанность в разговоре. Даже имени не спросит: все «вы» да «вы». Неуклюжий какой-то, а душа чистая, как у младенца.

В последние год-два Озипа пристрастилась к чтению. Заметив, что Катя не расстается с книгами, недоучившаяся аульчанка сама пришла как-то в библиотеку и попросила дать ей что-нибудь «про любовь». Библиотекарша подала ей потрепанный роман Сабита Муканова «Чистая любовь». Озипе книга понравилась. Затем она сама уже попросила «Годы любви» казахского писателя А. Нуршанкова и ревела над книгой в голос, не стыдясь подружек, которые со смехом и всяк по-своему утешали, грозя, что с нею еще не такое случится, когда сама влюбится.

Под воздействием прочитанного романтическая душа Озипы на легких крыльях воображения залетала в неведомые края. Возможно подсознательно, она всегда ставила рядом с книжными героями Науканбека. Все-таки он был спасителем от хулиганов, ради нее и других девчонок рисковал собственной жизнью. Однажды она увидела во сне продолжение той драки на улице… Долговязый ударил Науканбека ножом, и джигит упал, обливаясь кровью. Озипа закричала что было сил, подняла на ноги подружек. Пришлось рассказать из-за чего шум. Айгуль и Катя утешали ее, а Неля, став вдруг озабоченной и серьезной, принялась толковать сны: «Кровь — это к чему-то кровному… Может, вы поженитесь с Науканбеком?»

— Ну, глупости! — возразила тут же Озипа. — Он мне совсем не пара!

Девушка втайне давно нарисовала себе образ будущего супруга. Он должен быть первым красавцем в Актасе, и обязательно с дипломом инженера. На меньшее она не соглашалась. Она сама была «кадриком» хоть куда. На ее щекастое, с ямочками личико и на точеные ножки заглядывались мужчины. Актас — город технической интеллигенции. Образованных женихов — пруд пруди, а таких, как она, славненьких казашек, аппетитных, что твой пончик, — услышанное сравнение Озипе нравилось, — во всем городе по пальцам сосчитать.

Муж должен быть высокий, статный и с усиками. Она с ним, одетым в модный костюм с ярким галстуком, заявится в аул к родителям. В первый же вечер молодые пройдутся вдоль улицы к клубу. Школьные подружки умрут от зависти: «Поглядите, какого красавца Озипа себе в городе отхватила!..»

Науканбек — хороший парень, конечно, может, в чем-то получше других и понадежнее, но неуклюж больно, не следит за своей внешностью. Не зря же ему кличку придумали: Кужбанкара. Вместо любовных разговоров, вздыхает да руками разводит, огромными, будто навозная лопата. «Нет, нет и нет! — гнала от себя мысль о замужестве за бурильщиком. — Разве что походить с ним иногда по городу согласна, пока встретится тот самый, элегантно одетый, с усиками — из мечты».

Тогда же, после просмотра фильма, Науканбек попросил у нее разрешения проводить до общежития. Озипа заколебалась: «А вдруг облапит и станет целовать на прощанье?» Она видела не раз целующихся у подъезда девчонок. Озипе такие преждевременные нежности были противны.

На всякий случай приготовила, чем ответить Науканбеку, если он станет распускать руки: «Сразу убегу и запрещу впредь на глаза показываться».

Науканбек словно угадывал ее мысли. Вольности с девушкой не позволял себе. Довел до подъезда, буркнул под нос:

— Ну, сестричка, хороших снов! Я пошел! Завтра в четыре на вахту, — и вздохнул шумно, глубоко.

Озипа обиделась:

— Верблюд! Настоящий горбач из дикой степи!

Причина раздражения на этот раз была в другом. Парень ни разу не назвал ее по имени. Мог и не знать, как зовут им спасенную. «Но почему не спросить? — сердилась девушка. — Язык корова отжевала? Но ведь так можно расстаться навек, не узнав, по ком вздыхал три недели!»

В довершение всего Науканбек пропал, исчез с глаз, будто испарился. Неделю, день в день, Озипа, возвращаясь с работы или отправляясь в город, надолго задерживалась у подъезда, нарочито не спешила уйти с улицы в надежде, что ее окликнут знакомым голосом. Перестала ходить в кино. Все эти дни она или переживала за судьбу Науканбека, опасаясь, что с ним что-нибудь случилось, или ругала за излишнюю робость. На этот раз и себя: «Ну что из того, если бы поцеловал?.. Я вела себя отталкивающе строго с парнем и показалась ему не от мира сего, недотрогой. Надо брать инициативу в свои руки».

Судьбе не угодно было разлучить этих двух. На следующей неделе парень окликнул ее, увидев на улице. Джигит сиял улыбкой во все лицо, не скрывая своей радости. Озипа не подала виду, хотя сердце ее чуть не выпрыгивало из груди. Здесь же, на виду у толпы, он неуклюже облапил ее и, радуясь, как мальчишка, то и дело показывая крупные белые зубы, изредка о чем-то спрашивал, лишь бы не молчать. Не спешил отпустить. Повлек к Дворцу культуры.

Удивляясь себе, Озипа во всем ему повиновалась.

Они зашли в фойе, даже не взглянув перед тем на афишу у входа. Фильм был тот, что оба они видели, — индийский, цветной, с ужасами во имя любви. Девушка вспомнила содержание картины, едва прозвучала знакомая мелодия вначале. Науканбек не предложил выйти, заняться чем-нибудь еще, а Озипе вдруг захотелось посмотреть этот фильм еще раз. Она могла одно и то же смотреть или читать несколько раз, лишь бы нравилась любовная история.

Украдкой девушка поглядывала на сидящего рядом богатыря. Сегодня он казался ей не таким уж нескладным, неловким и несимпатичным. Бросались в глаза другие черты парня: могучий профиль, наивно-восторженный блеск глаз, добродушие. Науканбек догадался сунуть ей в руки пару конфет: угощение это показалось Озипе необыкновенно вкусным. Экран вдруг озарился — влюбленные герои фильма, взявшись за руки, бежали по цветущему лугу навстречу утреннему солнцу. В зале стало светлее, и Озипа вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Повернув голову вправо, она увидела молодую женщину. Большими завистливыми глазищами незнакомка завороженно уставилась на Науканбека. Да, на него… И была эта очарованная гражданка не старше Озипы годами. Сердце швеи тревожно вздрогнуло. «Ну нет, милая! — погрозила сопернице. — Это мой парень, не тебя он спасал, рискуя жизнью».

Едва вышли на улицу и уединились в сквере, девушка устроила своему поклоннику настоящий разнос:

— Ты до каких пор будешь на меня «выкать»?

— А как иначе?

— Я — человек, как все, у меня есть имя.

— Н-не знаю ведь.

— Спросить-то когда-нибудь собираешься?

Науканбек смущенно умолк.

— Я — Озипа.

— О-о! Хорошее какое — Озипа! — восклицал он, потянувшись к ней руками, выдавая свое заветное желание. Но руки его снова повисли в воздухе, не прикоснувшись к ней.

— Когда еще пойдем в кино? — спросила, поглядывая на своего кавалера. — Почему молчишь? Или я тебе уже надоела?

— Скажешь! — испуганно произнес парень. — Да я с тобой хоть каждый день! Да если ты только позволишь.

— Позволю! Домолчишься!

Она застегнула ему верхнюю пуговицу сорочки. Было уже прохладно. Озипа шла вперед, куда ноги несли. Науканбек крупно вышагивал рядом, наслаждаясь вечерним покоем, уединением. Удовлетворенная его невольным признанием, Озипа долго рассказывала о своей работе, как ей нравится в цехе и вообще нравится жить в городе.

— Иногда заедает скука, и не знаешь, куда себя деть, — будто жаловалась провожатому.

У общежития он протянул девушке руку. Озипа, смеясь, оттолкнула ее.

— Ты что-то забыл сказать мне.

— А что? — И снова тот же испуг в лице.

— Назначай свидание! Эх, что мне с тобою делать?

— Сюда приду! — заверил он ее.

— Буду ждать! — сказала Озипа. И тут же поймала себя на мысли, что хотела бы, чтобы парень поцеловал ее. Но он, повздыхав, поклонился и зашагал прочь.

— Верблюд! — прошептала девушка. — От такого дождешься!

Поднявшись в свою комнату, Озипа, не раздеваясь, лишь сбросив сапожки, объявила подругам, что, кажется, влюбилась… Все наперебой стали расспрашивать, кто он, а Озипа потому только и начала разговор, чтобы помучить подружек догадками. После все же открылась. Девушки отнеслись к ее избраннику по-разному. Катя на все лады хвалила Науканбека, другие не могли представить их в супружеской паре… Айгуль вообще советовала не спешить с замужеством, отвадить парня и не морочить ему голову. «Потому что вы слишком уж разные», — заключила она. Озипа и сама в чем-то сомневалась, но когда принялась вслух перечислять достоинства будущего мужа, трое обитательниц комнаты только поддакивали да восхищались Науканбеком.

— Он открытый, душа нараспашку… Совестливый… Храбрый…

— Да, таких парней поискать! — Катя чуть не хлопала в ладоши, радуясь за подругу.

Озипе нравились ее слова.

— Он словно богатырь из народного эпоса! — вторила ей в тон Озипа. — Разве я недостойна быть женою батыра? — вопрошала дальше девушка. — Посмотрите, какой у меня бюст, какие ножки!

Озипа посбрасывала с себя одежду и прошлась нагишом по комнате. Катя, ойкнув, бросилась закрывать дверь на крючок, словно в эту минуту мог войти сказочный богатырь и умыкнуть их сокровище.

— Ты у нас раскрасавица, Озипа! — кричала от двери Катя, а Айгуль, назвав ее королевой, на этот раз посоветовала не выходить замуж ни за кого из здешних парней, а подыскать себе летчика или космонавта.

Не успели расцвести первые тюльпаны в степи, Озипа стала женой Науканбека, положив конец своим поискам идеального парня из инженеров и сомнениям насчет достоинств избранника.

Молодые сначала поселились у родителей жениха. Науканбек по-прежнему ездил на вахту автобусом. Десять дней он дежурил у станка, столько же затем отлеживался дома. В первое время Озипа не могла привыкнуть к такой жизни. На второй или на третий день после отлучки мужа она начинала испытывать тоску, все валилось из рук. С фабрики по настоянию мужа рассчиталась — далеко ездить. Автобусы ходили с перебоями.

Местные женщины мало занимались обновлением туалета, пробавлялись обновками, приобретенными в магазине. Домашняя работа: стирка, варка, уход за коровой и козами — все это довольно скоро надоело мастеру по изготовлению модной одежды. Озипа привыкла быть на виду, принимать подарки и поздравления к праздникам… Слишком уж старушечьими виделись ей нынешние обязанности — копаться в огороде да ждать мужа с работы. За неделю она так изматывалась ожиданиями хоть каких-нибудь перемен, что и сон по ночам не шел. Когда Науканбек наконелц появялся, становилось хоть немного легче. День-другой они были с ним неразлучны.

На своем подворье никогда всех дел не переделаешь. Муж должен был помогать отцу, который и в свои восемьдесят не ведал покоя. Целыми днями мужчины поправляли каменную ограду вокруг усадьбы, мотыжили грядки или бродили вдоль реки, где у старика были разбросаны по затонам переметы, донки с наживой на сомов и жерлицы на щук. Свекор никак не мог расстаться с пасекой в двадцать ульев — тоже хозяйство, требующее постоянного пригляда. Старик словно ждал, когда появится его младший, чтобы взвалить все эти заботы на него. Науканбек как-то стеснялся сказать отцу, что у него своя семья и он обязан уделять внимание жене. Постепенно Озипа заметила: ее мужем повелевает в этом доме всяк. И то сделай, и то принеси… Жены старших братьев и вовсе глядели на него как на батрака. Это сначала удивляло Озипу, а потом стало приводить в бешенство. Покамест молодая женщина носила обиду на мужа и на свою судьбу в себе, стараясь не проявлять недовольства, чтобы не нарушить сложившуюся десятилетиями размеренную жизнь в семье деревенского мудреца.

Терпела лето и всю зиму до наступления теплого времени. К исходу второго года семейной жизни Озипа родила горластого бутуза, которому всегда не хватало материнского молока, хотя каждая из ее грудей была размером в кулак Науканбека. Мальчонка переступил своими ножками до года, а в десять месяцев произнес первые слова. Едва Диканбек стал ходить, Озипа вдруг заявила, что ребенку для нормального развития требуется то да се, в первую очередь соки и фрукты, а также теплая вода, чтобы вовремя искупать. Вскоре понадобятся ясли, а там — школа… И сама она не для того уехала из аула, осваивала городскую профессию, чтобы поменять затем шило на мыло.

— В общем, — толковала она неотступно, — нужно нам, муженек, переезжать на постоянное жительство поближе к твоей работе, пора заиметь свою крышу, как имеют другие люди, уважающие себя и свой очаг.

Дело кончилось тем, что она, оставив ребенка на руках старшей золовки, поехала на прием к начальнику экспедиции и в категорической форме потребовала для бессловесного своего муженька и для себя с ребенком настоящей городской квартиры. Сериков нашел ее доводы логичными, пообещал поддержку — как раз готовился к сдаче новый дом.

Озипа, не очень-то считаясь с косыми взглядами свекра и смущенным молчанием мужа, начала на глазах у них укладывать вещицы, готовиться к переезду. Накануне их уезда старик Токтасын позвал сноху в боковушку и долго разговаривал с нею, пытаясь отвратить от затеи с переселением в город.

— Актас — хорошее место для проживания, — начал издалека. — Магазины, ателье, река рядом… Но много там всяких соблазнов, голубушка. Особенно для молодых, неопытных. Сейчас вошло в привычку: всяк в свою нору тащит. Пожалуйста, не забывайте об этом, а ты напоминай мужу… Не гоняйтесь за длинным рублем, нигде даром денег не дают. Все мои дети, сыновья и дочери, вышли в люди через свои руки, добивались достатка честным трудом. Старшие знают меру желаниям, тянут свою лямку кто где, не надрываясь. Младший чересчур совестлив, его, словно покорную лошадь, и запалить в борозде несложно. В выборе друзей он совсем не разборчив, кто за рюмкой с ним, тот и друг… Муж на век дается, береги его, он отец твоего ребенка, и еще, я вижу, будут… А вообще я вам посоветовал бы не отрываться от аула, пока я жив. При общем котле голоден не будешь, на совместном хозяйстве любая покупка доступна.

Озипа уже мнила себя в отдельной квартире, где горячая вода и белоснежная ванна. Там она наконец выкупается, не хоронясь от чужих взглядов. А рассуждения свекра были для нее не больше чем очередное промывание мозгов…

Вслух она сказала Токтасыну-ата, что, мол, теперь менять семейное решение поздно, когда ордер на квартиру уже выписан, а новое жилье мужу и ей понравилось.

На швейную фабрику Озипа не пошла, не могла пойти. В горняцком микрорайоне не отыскать занятия по душе, зачастую приходится соглашаться на то, что предложат. Она пошла в бытовку, где стирают спецовки подземным рабочим, это было совсем близко к дому! На стирке белья промаялась с полгода. Тут же приглядела себе работенку в буфете при столовой, а затем перепорхнула на отдельную торговую точку.

Науканбек и в родительском доме отдавал свой заработок отцу до копейки. Неистовый работяга, он был на редкость равнодушен к тому, что ему заплатят. Он считал: деньги не для мужчины. Рубли веселее глядятся в руке того, кто хранит и поддерживает очаг. Геологоразведчики получали хорошо, и он ни разу не слышал от Озипы упрека или хотя бы намека на то, что она сидит без денег. Сам он никогда не проявлял любопытства к заработку жены и вообще в это дело не вмешивался.

Озипа была по-крестьянски расчетлива. Ее добыток в семейный бюджет не только от оклада. Набегало кое-что на пене в кружках пива, подзахмелевшие мужчины иногда уходили, забыв на столе сдачу… Свой добыток Озипа складывала в старенькую дамскую сумку, отдельно от мужниных десяток. Когда подсчитала в конце месяца, сначала испугалась, затем пришла в восторг. Нет, она не крала, специально не обвешивала, не скупилась наполнять пенистой влагой бокалы. Торговлю аккуратно вела, не допускала потерь. И все же набегавшая день ото дня сумма превысила мужнин заработок вдвое. Внутри скромной двухкомнатной квартиры бурильщика к исходу третьего года их семейной жизни негде было приткнуть покупку: обе комнаты и прихожая были забиты новыми вещами, посудой, коврами. А стол их в праздники и в будни ломился от яств. Гости, видя этот достаток, полагали, что молодой их семье щедро помогает из аула отец бурильщика.

2

Четыре-пять лет назад Науканбек Токтасынов был одним из самых известных силачей в Актасе. Он мог на спор катить вдоль улицы груженную арбузами бричку, отрывал от земли на все четыре копыта коня, вязал петли из прутьев железа толщиной в большой палец. Его зазывали в секцию борцов и штангистов, но парень по характеру своему не был честолюбивым и не являлся на состязания.

Силу Науканбека охотно использовали возле вышки, где он считал себя вполне своим человеком. Обсадную трубу, за которую хватались двое, а то и трое, чтобы подтянуть поближе к площадке, брал в одиночку. Ради потехи другим мог подважить куском старой трубы валун и перекатывал его на другое место играючи. Любую немыслимую тяжесть только поддай Науканбеку на плечи, донесет, не уронит.

У такого богатыря обычно множество затейливых прозвищ. Лепились они и к Токтасынову, но почему-то ненадолго. Возможно, по той причине, что парень имел несколько увлечений и везде самым неожиданным образом попадал в какую-нибудь историю. Прохожие, глядя на него, хватались за животы от смеха даже тогда, когда он не произносил ни слова. Джигит вообще был неразговорчив, избегал шумных компаний, женщин, кроме законной жены, обходил десятой дорогой — стеснялся их, хотя шутки на тему взаимоотношений полов любил, поддерживал.

Работал Науканбек оголенным до пояса. Могучее тело его с тугими буграми мускулов лоснилось на солнце, словно шкура упитанного быка. Если не напомнят об обеде или об окончании вахты, не выпускал из рук лопаты, пока не скроется солнце… За эту его безотказность и отсутствие чувства меры в работе, какой-то остряк назвал его Вечным двигателем. Конечно же всегда находились люди, которые по-своему жалели богатыря, звали вовремя к столу, напоминали об отдыхе. Пока рос в доме отца, дело для старательного парня всегда находилось. Неоконченного дела не забывал, этой аккуратности он научился у отца. Для него и жара и холод нипочем! А бурильщики ведь не оставляют вышки и в середине долгой зимы.

Кужбанкара — черный исполин — было вторым прозвищем рабочего Токтасынова. А в последнее время его стали окликать словом Несун. В такой дурной привычке молодой бурильщик был менее всего повинен. Таскать домой из буфета кое-что съестное, чаще всего — оставшееся пиво, понуждала богатыря его жена. Если Науканбек не укладывался в привычные человеческие нормы габаритами своего телосложения, то супруга его, невысокая шустрая бабенка, до неприличия располневшая после рождения первого ребенка, была безмерна в своей жадности. Тащила в дом все, что можно было раскачать и сдвинуть с места. А отнести было кому, если она сама не осиливала.

Науканбек удался на редкость послушным мужем, и эту его безотказность быстро усекла в своих планах расторопная Озипа. Огромный увалень, напоминающий медведя, перекатывал возле киоска бочки, сгружал ящики, мыл бокалы, когда жена не успевала обслуживать завсегдатаев торговой точки. Работы в той забегаловке вечно не убывало. Чтобы удержать бесплатного помощника возле себя, женщина время от времени совала ему в руки наполненный бокал, увенчанный шапкой желтой пены, кусок колбасы или бутерброд с ветчиной. Вприкуску с пивом Кужбанкара мог умять полбуханки хлеба, круг колбасы, несколько таранок. Продукция Аткасского пивоваренного завода дарила богатырю ощущение сытости и удовлетворения жизнью. Едва выцедит работяга кружку-другую, блаженная теплота поднимается от низа живота к груди и все вокруг становится прекрасным, а расплывшаяся Озипа, снующая в грязном переднике между столами, кажется воплощением сказочной феи… Выросший полусиротой, когда со школьных лет ему с отцом приходилось успевать и в доме, и на поле, а подростком подставлять спину под тяжесть наравне со взрослыми, Науканбек млел от доброго взгляда женщины, радовался, будто малое дитя, выглаженной сорочке, парующей тарелке с едой, не говоря уже о ласке, на которую супруга была неистощима. В постели Озипа вела себя столь же ненасытно, как не знал устали Науканбек возле клокочущего мотора бурового станка. И это соответствие друг другу двух богатырей духа мужчина воспринимал как дар судьбы. При хорошем настроении Озипа не скупилась плеснуть своему благоверному немного граммов спиртного «для скусу»…

Радушием хозяев щедро пользовались званые и незваные гости их дома. Иные упивались до такой степени, что не владели собою. Печальной обязанностью главы семьи оставалось выпить стаканчик с гостем, поддержать компанию. Озипа не замечала особых страданий мужа из-за этой вынужденной меры гостеприимства. Если и не случались гости, он ласково напоминал жене утром, перед уходом на вахту: «Старушка, не осталось ли там на донышке?» И виновато хлопал ресницами, ожидая шкалик на опохмелку. Не получив желаемого, замыкался и уходил из дому, громко хлопнув дверью.

Наличие семьи как-то не отягощало Науканбека, не изменило его беззаботности, от которой до равнодушия к жене и сыну один шаг. Когда он возвращался домой после десятидневной отлучки, день-два был внимательным и ласковым с Озипой, брал на руки ребенка, чинил игрушки. Но вскоре все домашнее ему надоедало. Озипа видела, как он томится, скучает по тому, что вошло в его привычку.

Внезапно он оставлял игру с сыном, брал с вешалки замызганную кепку, а то и вовсе простоволосым, непричесанным уходил на улицу. Городская суета привлекала его разнообразием картин, всякими происшествиями. Если навстречу попадался такой же неприкаянный дружок, уставший от понуканий жены, он сразу веселел, нащупывая в кармане завалявшийся рублишко. И не встретит по пути, знает, где пропадают в свободное время собутыльники. В парке, неподалеку от бильярдной, всегда терся кто-либо из любителей сообразить «на троих». Если компании все же недоставало на полную бутылочку, Науканбек, забыв все обиды на жену, вел их к орсовскому буфету.

Надо отдать должное Озипе: она пока не выносила домашних сцен на улицу. На людях она всегда оставалась отменной женой. Поставив перед мужем, а затем и перед его знакомыми по кружке пива, спокойно выждав, когда джигиты опростают посуду, говорила мужу нежным голоском о том, что осталось недоделанным дома. Мужчина тут же исчезал, зная, что за нежными словами Озипы последуют жесткие действия.

Временами Озипа задумывалась, стараясь определить истоки такой слабости у мужчин. Науканбека частично извиняло то, что запойной страстью болели и другие бурильщики. Отец молодой женщины да и свекор Токтасын не пили так уж часто, поэтому их домочадцы в полной мере не испытывали всей беды от зеленого змия. Теперь Озипа все чаще раздражалась, видя мужа отупевшим и беспомощным, неспособным после загула даже на обыкновенную работу дома. А она все больше нуждалась в помощи. Теперь у них стало двое малышей. К тому времени у них был собственный дом, выстроенный на окраине Актаса. Однажды женщина спросила бурового мастера, завернувшего к ним в дом, чтобы поговорить об очередном происшествии на вахте:

— Вы и в поле пьете?

Тот ответил уклончиво, смерив находившегося рядом Науканбека вопросительным взглядом:

— Случается.

— Почему мужчины пьют? — продолжала допытываться.

— Тяжело им.

— Но вы же не пьете… Налила рюмку — стоит нетронутая.

— Мне нельзя, — засмеялся гость. — Я — начальник. А вообще-то чего оправдываться: дурной обычай. Один говорит: «Для сугреву». Другой тоскует вдали от семьи. Не всегда же мы там заняты. Случается: труб не привезут или кончилось топливо в баке дизеля… Сбросятся про трояку и «наклоняют» стаканы.

Озипа вспомнила: каждый раз, уезжая на вахту, Науканбек берет три или пять рублей… «Так это же на табак! » — рассуждала женщина. Иной раз предлагала взять больше. Раньше отказывался, теперь берет, сколько ни дай.

Многие товарищи мужа, особенно молодые, у кого детей поменьше, и после вахты тащились куда-нибудь в ресторан, в гости, сбивались в стайки, лишь бы не сидеть дома. Шумные обмывки вспыхивали там и сям в городе по любому случаю: день рождения жены, тещи, именины ребенка, награды или встречи с давними приятелями. Прибивались к прилавку целой бригадой, собирались сменой, будто шли на торжественную вахту.

Волна ресторанных возлияний сменялась приемами в доме. Чередовались, обходили с попойками весь круг… Здесь уже соревновались хозяйки: нельзя принять гостей хуже, чем другая, чтобы не осуждали потом.

Укоренившийся обычай семейных чаепитий на дому одно время потеснил рестораны, хотя шефы питейных заведений всячески разнообразили меню, чтобы не остаться в убытке. Объекты общественного питания стали прибежищем неустроенных дев, которые не воспринимали домашнего варева и уюта в четырех стенах. Их партнерами были застарелые холостяки, всякий заезжий люд. Ресторация перестала быть очагом культурного общения и приятной беседы, местом добрых знакомств. Контингент казенных харчевен сменился, огрубел. Этому способствовала дикая, оглушающая музыка с такими же остервенелыми воплями солисток, изгнанных из филармонии за первобытное истолкование искусств. Танец, на который сходилось все это отребье, напоминал свадебный ритуал какого-то еще не описанного этнографами племени из дебрей в бассейне Амазонки.

Чтобы импровизированный «вечер» не выплеснулся на улицы, ресторан оберегали два дюжих швейцара у входа и несколько переодетых милиционеров. Утратившие способность танцевать мужчины придумывали состязания: кто больше вберет в себя водки или пива, притом чтобы не взять в рот и кусочка хлеба. Разумеется, расплачивался за свой позор перед другими тот, кто спасовал, не дотянул до намеченного рубежа…

Науканбек в застольной тяжбе на выносливость организма превосходил других. Он пил стаканами и не пьянел. У него лишь развязывался язык на матерщину. Громким раскатистым басом бурильщик катил отборную брань через головы извивающихся в танце посетителей ресторана, да так зычно подчас, что останавливался в барабанном бое оркестр.

Его уже нельзя было назвать тихим, безотказным. Домой в одиночку приходил редко. Чаще с дружками, как с вахты шли. С порога подает голос: «Мечи, женушка, на стол все, что натаскала из буфета, мигом! Парни голодные!»

Озипа улыбается шутке, а сама дергает за рукав мужа, подмигивает, мол, замолчи, хватит тебе срамить жену на людях… Но тот еще больше звереет. Может толкнуть трюмо в прихожей, да так, что от него лишь осколки по полу, или самое Озипу ткнет в плечо, требуя поворачиваться. А руки — что кувалда. Она уже не раз испытывала на себе мощь его кулаков. Пыталась тут же дать окорот Науканбеку, заодно врезать острым словцом его собутыльникам, выпроваживала всю компанию с порога, звала в свидетели соседей… Муж смирялся, но только внешне. Что-то бычье в нем уходило внутрь, так или иначе проявлялось потом. Приладился исчезать на день целый, не приходил к ночи.

Как-то увидели знакомые возле реки, подсказали. Озипа обнаружила его под утро в кустах боярышника на берегу Кумисты. В день получки вообще не показал глаз. Хорошо, что позвонил из вытрезвителя знакомый начальник отделения милиции. Без всякой радости отпустил его домой под честное слово. Но денег в карманах не оказалось.

Теперь Озипа не могла оставлять его одного. Вместе с главой семьи из дому исчезала какая-нибудь имеющая ценность вещь: джемпер, только что купленный детский костюмчик, ненадеванные туфли…

Отведя малышей в детский сад, женщина возвращалась домой, подыскивала, чем бы занять самого непутевого «ребенка». Под ее присмотром, выпив кружку пива, сгорбившийся богатырь принимал с грузовика бочки с хмельным продуктом, перетаскивал ящики.

Озипа успокаивала себя: «Пусть изводится, но на моих глазах. Уберегу от крайностей». Недовольные таким надзором дружки подтрунивали над ним. Прилепили дополнительное прозвище: Такелажник. Однако и ящик с двумя десятками бутылок теперь был богатырю в тяжесть. Науканбек кряхтел и обливался потом, переставлял его с места на место. Ослаб человек, поиздержался силой. Мускулы, прежде выпиравшие из-под сорочки буграми, теперь стали дряблыми, живот обвисал через ремень, походка стала замедленной, неуклюжей, глаза провалились в темные ямины на лице.

Дело дошло до того, что за ним перестали присылать вахтовый автобус, обходились без него. Отоспавшись в рабочий день до обеда и не дождавшись дежурного транспорта, чтобы ехать на буровую, Науканбек плелся на трассу в надежде на попутную машину. Или долго стоял у двери с отяжелевшим взглядом, будто искал ответа, куда ему идти: на работу или в ближайшую чайную, коль никому не нужен.

Озипа по-всякому боролась со злом. И увещеваниями, и угрозами. Ходила по начальству. Пыталась возвратить мужа женскими ухищрениями. Самое обидное было в том, что он понимал свое состояние, соглашался с женой в ее стремлении помочь ему, давал обещание взять себя в руки. Больше того: держался молодцом неделю и другую. Но потом вся эта канитель с ним возвращалась на прежние круги.

3

Наступило бабье лето. Горы постепенно меняли свою изумрудную окраску, одеваясь в багрянец. Под березами и тополями образовался мягкий настил из свернувшихся в трубочку шершавых листьев. Зелеными стояли только кедры, будто показывали всему миру свою неувядающую стать.

Озипу остановила на улице знакомая женщина, с которой они лежали в роддоме. Позже они с мужем, пожилым дизелистом с буровой, Аксеновым, приходили в дом Токтасыновых на именины.

— Где же теперь твой-то?

— Как где? На Шокпаре.

— И-и, милая! — пропела та в ответ. — Ведь Науканбека уже десять дней как турнули с буровой, прогнали… Пришел к ним новый начальник партии, Сержанов, и не допустил к станку.

У Озипы и руки опустились. Она кинулась в дом, но мужа там не застала. А ведь утром валялся в постели, дрых после попойки.

Озипа, подхватив обоих детей, поспешила к автобусной остановке. На уме лишь одно: во что бы то ни стало найти непутевого и выложить ему все. Даже то, что собирается подавать в суд. За последние два месяца Науканбек принес с буровой в дом три десятки, а из дому перетаскал на сотню. Терпению женщины пришел конец.

Она отыскала мужа в скверике возле городской бани, где тоже имелась пивнушка. Науканбек ходил по аллее, вытянув на руках ее сиреневое демисезонное пальто, купленное совсем недавно, она его лишь померила в универмаге. Ждал, кто ему подбросит на пару бутылок пива. Озипа еле устояла на ногах, когда увидела эту картину.

Пристроив мальчишек возле кустов акации, женщина, не помня что схватила возле мусорного ящика и с размаху ударила несчастного менялу по голове. Она порядком изувечила бы его, если бы слезы, хлынувшие безудержным потоком, не застлали глаза. Кончилось тем, что на крики подоспел милиционер. Они вдвоем уже сопроводили Науканбека в ближнее отделение. Там она под протокол обвинила мужа во всех грехах, назвала извергом и мучителем семьи. Дежуривший в тот день лейтенант аккуратно записал услышанное от гражданки Токтасыновой в большую потрепанную книгу с загнутыми углами, где уже нашла себе место не одна подобная история.

4

Токтасын-ата, проводив гостей в сторону переправы, долго сидел возле сарая на ящике из-под фруктов. Вид его был удрученным. Старик перебирал в памяти все известные ему случаи, когда аульчане почему-либо опускались до бесподобия, забывали, зачем живут на свете. Горше всего, когда дети отбиваются от рук, нарушают заветы предков. Глава семьи, мужчина это или женщина-мать, оказавшись беспомощными перед бедой, собирают в дом старейшин селения. Решение основателей рода обязательно для каждого. Однако Токтасыну-ата почему-то не хотелось выставлять своего младшего на посмешище всему аулу. Выходило, что он сам не справился с непутевым отпрыском? Не лучше ли призвать на помощь старших братьев Науканбека и устроить отбившемуся от рук неслуху свой, домашний суд?

Так родился в уме аксакала обнадеживающий вариант спасения дурака от неминуемой катастрофы. Что-то виделось отцу хорошее в Науканбеке сызмальства. Работы он не избегал, а это главное. Не может быть, чтобы парня так быстро разложил город. Может, невестка остервенела в своей жадности и младший запил от тоски?

«Буду действовать, пока не утратил власть над ними!» — решил старик. Он в тот же день разослал старшим сыновьям телеграммы. Потребовал немедленного сбора в доме непутевого Науканбека. От себя он решил предложить на семейном совете, чтобы неудавшиеся горожане вернулись под родительский кров, на исправление, коль не смогли показать себя достойно на людях.

Старшие помалкивали, давая отцу высказаться до конца. Каждый из них думал: «Хорошо, что не обо мне речь… Коснись это меня, едва ли я вернулся бы под родительскую крышу… Детвора, пока маленькие, куда ни шло, пусть поживет в ауле. Дедушка дурному не научит. Но жить самому в условиях, от которых давно отошел, — задача!»

Науканбек безвольно промямлил, что ему все равно где жить. В аул так в аул…

Когда дело дошло до Озипы, она принялась умолять свекра не трогать ее с обжитого места. Старшему мальчику купили школьную форму, записали в первый класс. Он увлекается рисованием, в городе есть изокружок. При Доме культуры музыкальная школа. Женщина не против того, чтобы забрали куда угодно мужа. Такой он ей не помощник, не пример для детей.

Токтасын слушал ее слова и раздумчиво тряс бороденкой, соглашаясь с невесткой.

Но вот он поднялся с места, отыскал в углу дорожный мешок, в котором привез внукам гостинцы, взял в руку посох, пристукнул им по полу державно:

— Собирайся, балбес, поехали!

Это относилось к Науканбеку.

Всю недолгую дорогу ехали молча, как будто никому до другого не было дела. Старик размышлял печально: «Семья — куст кизила. Если он цветет, то полыхают все его ветви розовым огнем… А если кусту предрешено сгнить, на один из побегов садится тля, постепенно гибнет вся поросль до корня. Лесник, обнаружив порчу, спешит удалить траченый побег, спасая куртину. Но человек — не лоза, его росчерком лезвия не удалишь из рода…»

В Белагаше Токтасын, отпустив старших, которые были у него покамест за стражу, повел Науканбека не домой, а в сарай, где обычно содержался бык. Там запер среди бела дня, будто привезенную с ярмарки скотину, на засов. Взгляд Токтасына-ата был в те минуты настолько суров, что никто из домочадцев не посмел сказать и слова в защиту провинившегося.

Науканбек остановился было у двери, соображая, какое наказание придумали ему в родном доме, но отец не собирался вразумлять, как бывало, и читать наставлений. Пнул в зад, шагнул вон из сарая и набросил снаружи щеколду.

В сарае было темно, пахло сухим навозом, перепревшей соломой. Строение это собирали из бревен всей семьей, пролил свой пот, возводя надежную закуту, и богатырь, пока ошкуривал комли сосен и рубил пазы по углам. Вдобавок венцы сшили металлическими скобами, а пол настлали из толстых горбылей, в расчете на полутонный вес животного. Ни пробраться внутрь досужему человеку, ни вырваться из этой домашней темницы было невозможно. Даже потолок по дверцу лаза оказался забитым травой нынешнего укоса. Пахло здесь, правда, хорошо, и Науканбек, зная нрав отца, понимая, что он раньше, чем через три дня, не отойдет, со вздохом глядел в темный проем лаза, определяя себе место для ночлега.

Пленник своей родни почесал пятерней свалявшиеся волосы, отвыкшие от ухода за ними, присел на кучу соломы. То, что в сарае не оказалось и куска старой кошмы, Науканбек отнес к достоинствам во всем предусмотрительного отца. Ему хоть на голой земле валяйся, пока не смягчится сердце, не вспомнит, не пожалеет. «Эх, если бы жива была мама! Она не позволила бы издеваться чад своим младшим…» В таких размышлениях настиг его сон.

Науканбек спал долго, остаток дня и всю ночь напролет.

Не сразу сообразил, где он, когда раскрыл глаза. В герметически плотном узилище его было по-летнему душно. Богатыря пробудила жажда. «Эх, кружечку пивка бы! Куда попал? На дворе то ли сумерки, то ли рассвет. Сколь же я буду здесь торчать?»

Науканбек, опустившись на четвереньки, принялся шарить рукой по углам, отыскивая вилы или лопату. Старик предусмотрительно все убрал из сарая, кроме кормушек. Науканбек подошел к двери, приналег плечом. Куда там! Дверь даже не колыхнулась. Похоже, и эту его попытку освободиться отец предусмотрел, подпер снаружи шокпаром. Пленник взвопил, требуя воды. Никто не внял его мольбам и угрозам.

Жажда становилась невыносимой. Возможно, он саданул бы в дверь кормушкой, но продолговатое долбленное из дуба корыто покоилось на бревнах, врытых в землю, и закреплено было намертво. Что ни говори, делали тут все на совесть, для удержания в покоре бугая.

Внезапно под кормушкой что-то звякнуло. Оказалось, ведро, наполненное водой.

— Ч-черт! — ругнулся Науканбек, осторожно подымая посудину с влагой над кормушкой, превратившись в эту минуту в жаждущее животное. Пил долго, едва не поперхнувшись попавшим в дыхательные пути пустым колосом, прокашлялся. «Если отец оставил мне воду, должен быть где-то и хлеб», — думал провинившийся.

Парень еще два раза с силой пнул пяткой дверь. Она вроде бы подскочила на петлях и снова встала на пути к свободе плотным настилом доски-пятерика. Где-то жалостливо и обиженно, будто издеваясь над пленником, тявкала собачонка.

— Гады! — выдохнул пленник грозно.

Удивительно, что своя собака не отзывалась на буйство человека в сарае.

— Алыпсок! Алыпсок! — звал бывший хозяин ласкового обычно песика. И тот был куда-то уведен от места заточения.

Сжал возле ушек ведро ладонями и выпил оставшуюся воду. Ему требовалась посуда, чтобы гонять ее ногой по сараю и швырять со всего маху в дверь. Из ведра уже получилась жестяная лепешка, но никакой реакции за дверью сарая. И эту «музыку» домашние перетерпели.

Науканбек опустился на солому, зарыдал, как плакал от какой-нибудь обиды в детстве. «Все ненавидят меня!.. Жена, дети! Об отце и братьях говорить не приходится. Небось обсели большой стол в горнице, лопают картошку, облитую яйцами и запеченную в духовке, запивают кумысом или парным молоком. Жрут и болтают обо мне всякое! Глядишь, под шумок застольной беседы кто-нибудь из братцев извлек вроде бы забытую на время бутылочку… А на меня, голодного, только бочки катят… Пьют или не пьют сейчас?..» Напав на эту мысль, Науканбек больше уже ни о чем не мечтал. Дальше стакана с водкой его мысль давно не уходила.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Академик Снурников возвратился из экспедиции на Устюрт. По заведенному издавна правилу Сергей Архипович являлся к месту службы к одиннадцати. Начинал с разбора корреспонденции. Если выдавался час посвободнее, просматривал зарубежные журналы по геологии. До перерыва на обед никто не смел его отвлекать от четко спланированного занятия. Все знали: именно в это время чаще всего посещали академика идеи.

Но были люди, которые не считались со сложившимся распорядком ученого.

В дверь постучали, и в кабинет вошел директор института Хамза Жакупович Жарболов. Среднего роста, коротко остриженный, нестарый еще человек с порывистыми движениями и начальственно поставленным голосом. Звали его заглазно Ежом.

— Можно, Сергей Архипович? — спросил он скорее механически, потому что успел переставить ногу через порог.

Академик отложил бумаги. Он не любил лишних, не обязательных слов. А тут этот прозвучавший всуе вопрос, принадлежавший руководителю учреждения.

— Проверяете, Хамза Жакупович? На месте, на месте старый пень. Куда мне деться?

— Побольше бы таких «пней»! Наука процветала бы.

Жарболов рассмеялся громко, раскатисто. Он был моложе человека, сидящего за столом, почти вдвое. И всегда помнил его стариком, а к своему сорокалетнему возрасту еще не привык, считал себя молодым. По чьей-то протекции Еж был оставлен в этом же институте, защитился, и не один раз, а дважды. Недавно получил пост руководителя в своем же научном учреждении.

Всякий раз при встрече с ним Снурников пытался определить служебный путь этого без единой сединки в волосах, слишком уж моложавого на вид человека. Анализ жизненных успехов счастливчика начинался со способностей молодого коллеги. Отказать ему начисто в умении творить академик не мог. Формальные признаки одаренности Ежа налицо: кандидатская и докторская диссертации. Самостоятельные работы?.. Это почти всегда деликатный вопрос для ученого. Деловые качества? Если судить по этим данным, лучшего директора не подыскать. Видимо, так и рассуждали люди, выдвигавшие Жарболова на повышение.

Успевал Хамза Жакупович во всех начинаниях, хотя сам инициативы старался не проявлять. О нем говорили: человек на подхвате. Поддержать мысли другого, счастливо завершить непростые искания коллеги — все эти достоинства были заложены в нем будто с пеленок. «Врожденный соавтор», — говорили о Жарболове другие…

А еще он мог угодить старшему. Вовремя сказанным словом, анекдотцем, которых знал множество, услугой по пустякам. Мелочи, как известно, досаждают солидным людям больше самой великой трудности. Умел Жарболов в нужную минуту появиться на глазах у старших. Говорят, пользуется расположением самого президента академии. Проверь эти слухи!.. А завхоз института просто обожает своего директора за умение пробить и достать… Радеет человек во имя коллектива!.. Такому организатору невольно простишь упущения по части науки.

Подобно некоторым другим корифеям геологии, Сергей Архипович смотрел на директора института с благожелательной иронией: нельзя ведь успевать буквально во всем. Административная работа — такая, знаете ли, штука, что для нее тоже требуется талант. Совсем бесталанные принимались — конфуз, и только! И для чистой науки и нечистой организаторский промах — прямой убыток всему сообществу ревнителей науки.

Вот что по-настоящему волновало Снурникова, без всякой иронии тревожило — бурный поток, наплыв на поприще избранных именно таких «живчиков», каким удался с рождения товарищ Еж, попросту Хамза Жакупович.

Глядишь на очередного ловкача от науки и в глазах видишь: «Ах, остепениться бы поскорее!» А обзаведется степенью — не успокоится. Ползет, пробирается вверх потихонечку… Остановится вроде, подгрызет оказавшиеся на пути препятствия и снова вперед. Глядишь: вылез! Здравия желаю! Толкует уже с тобою на равных, а то и баском, с ефрейторской дикцией в голосе. Подлинная наука вянет. Серый серого тащит… А ремесло вокруг такого директора процветает. Но самое главное все же достигнуто: преуспевает среди прочих смертных новоявленный владыка от науки. Этот все постиг на каменистой тропе: с кем выгодно общаться, с кем настало время раскланяться, в чьего бога верить сейчас, кому ручку лобызать при встрече…

Истинные жрецы созидания в поте лица старательно и с запасом впрок заготавливают свой материал для развития мироздания. А какой-нибудь из подручных, человек с отменными задатками экспедитора, не больше, поднатаскает себе всяких отходов от их строения да сколотит себе в сторонке теремок по всем правилам. Не только стянет из россыпи чужих мыслей себе кунсткамеру идей, но и законопатит плотно, чтобы никакие ветры не продули, дожди не промочили. И живет себе по соседству с храмом, питаясь духом его. Живет не спуская глаз с самой обители святых, а при случае переберется на место бога от науки…

— Скажете такое! — бодро перекатывался сытый басок Жарболова. — Вас я проверять стану! Услышал: приехали… Любопытства не превозмог. Действую по пословице: «К шестилетнему ребенку, приехавшему издалека, идет с поклоном даже старец!» Три месяца не виделись. Зашел пожать руку, авось приятной новостишкой одарите. Знаю по студенческим временам, вы на такие штучки щедры.

Директор крутил бы языком, будто лиса хвостом, и дальше, но ученый предостерег его от праздного суесловия:

— Ты, Хамза Жакупович, не занимай меня блудом, говори напрямик, зачем пожаловал? Так себе, зазря ты время не тратишь, ценю за это! Чужие минуты другой раз не бережешь — молод еще, и этому искусству научишься. Так говори же, мой кормчий, напрямик: чему обязан? А уж потом и я покопаюсь в своей памяти.

— Ох, ох, ох! — завздыхал Жарболов, доставая платок, — он часто и беспричинно потел, распространяя вокруг неприятный запах. — Вовремя приехали, Сергей Архипович… Не появись вы сегодня завтра, пришлось бы телеграмму отбивать в Устюрт… Н-да… Предстоит вам дальняя дорога и казенные интересы… Зовут персонально вас в рудный край. Высокое начальство челом бьет.

Академик молча слушал, слегка морщась, когда улавливал лишние слова в речениях коллеги.

— Новое руководство Ускенской области затевает фронтальную проверку залежей. Подзахирели там делишки, дошло до партийного разбирательства. В общем, в наш огород полетели камни.

— Вы хотите мою седую голову подставить под эти камни? — спросил Снурников язвительно.

Жарболов замахал руками, протестуя.

— Избави боже! Мне ли искать беды на вашу голову? Можно сказать, на вашей голове все стоим! Извините за невольную метафору.

— Чую: геологи с горняками поцапались… Мне разнимать. А может, там поймана лишь мелкая рыбешка? Шум из ничего?

— Нет, Сергей Архипович, судя по всему, каша там заварилась вкрутую. Короче говоря, их первый секретарь позвонил нашему президенту. Просит, чтобы мы выделили в качестве члена обкомовской комиссии солидного ученого, знатока руд. По нашим данным, там уже находится хорошо известный вам Виктор Николаевич Табаров. Думаю, не праздное любопытство привело его туда. Возможно, вам придется не только разъединять сцепившиеся в тяжбе две стороны, но указать место, где водится рыбка большая и малая. Откровенно говоря, не хотелось беспокоить вас, Сергей Архипович, тем более что вы только вернулись из длительной поездки. Однако не ознакомить с этой ситуацией, согласитесь, я не мог. Скажу без обиняков: выполняю неприятную обязанность.

— Согласен, неприятная… — Академик стукнул согнутым безымянным пальцем по столу, задумался.

Давно изучивший слабости старика Жарболов понял по выражению лица Сергея Архиповича, что тот уже «заряжен» проблемой. Рудный край — давний конек академика, радость его и боль. Но Снурников не таков, чтобы, подобно мальчишке, сорваться с места по первому зову. Возраст уже не тот!

У академика было полное право отказаться. Любая хворь и немогота могли уложить его в постель под опеку супруги. Жарболов уже потихонечку трусил: «Откажется — что скажу президенту? Жаловаться на Снурникова? Получится жалоба на свое неумение разговаривать с людьми. Завалить эту поездку, отложить тоже невозможно. Говорят, новый ускенский секретарь человек крутой, не любит отменять своих решений. Первая просьба от него… А вдруг позвонит в ЦК? С той высоты всякие наши разногласия и вовсе выглядят мышиной возней».

— Что за привычка у вас, любезный Хамза Жакупович: чуть не заладилось где, к старикам за выручкой бежите? А что станете делать, когда мы вымрем поголовно? Растили, растили вас, молодежь, лелеяли… А закалить забыли вроде. В институте десятки первоклассных специалистов, молодец к молодцу… И в нашем секторе есть металлогенисты, взращенные на разведке региона. Направь людей на большое дело, доверь им — все пойдет на должном уровне. А мы все глядим на них как на подлесок. Когда же матереть будете?

— Для нынешней поездки не годятся! — возразил Жарболов, решив не уступать лукавым советам старика. — Вы же знаете: в последние годы Табаров проявляет активный интерес к этому краю. Эрудит он первоклассный! Чтобы пойти ему вспять, профессиональной подготовки мало. Солидный авторитет потребуется. Как раз по части признания заслуг у моих ровесников слабовато. Здесь нужен истинный корифей геологии, вроде вас.

Академик продолжал думать. Что-то мешало ему спокойно принять предложение директора института.

— Чего скрывать, геологическое объединение рудного края, — продолжал углубляться в проблему Жарболов, — защищает узкие интересы. Помните, в свое время они пренебрегли нашими рекомендациями. Не наступила ли пора предъявить счет? Все это удобнее сделать, прибыв на место, основательно оглядевшись. Думаю, не мне, а вам, разумеется. Итак, снова карты в руки! Заходите лишь с козырей! — завершил свою мысль любитель игры, большой мастак по части преферанса и прочего в этом роде, доктор наук Жарболов.

— Ладно, Хамза Жакупович, — произнес академик. — Вынимай из кармана свою излюбленную ручку. Есть кое-что для нынешнего дня и впрок.

— А может, после? — замялся директор, взглянув на часы. По его прикидкам, на выколачивание согласия коллеги ушло слишком много всегда драгоценных для администратора минут.

— Нет, Устюрт тоже нельзя откладывать. Там ждут нашей помощи.

Жарболов нехотя извлек из нагрудного кармана изящную японскую ручку с золотым пером — доктор тяготел ко всему восточному, — подтянул поближе лист бумаги, принялся записывать под диктовку. Снурников перечислил из своих дорожных записей все, что требовалось для Устюрта немедленно: материалы, приборы, запчасти, дефицитные фонды… Не преминул подсказать молодому руководителю учреждения имена тех людей, кто обязан осуществить все это и в какие сроки.

— Только теперь, — сказал академик, — когда я переложил на вас заботы об Устюрте, могу согласиться на очередную поездку, чтобы не действовать на два фронта. Договорились?.. По рукам!.. А то ведь у старого выручателя из бед получится как в басне Крылова: нос вытащил, а хвост увяз… Когда прикажете отправляться?

— Об этом услышите в министерстве… Да и командировку оплачивают они, — Жарболов улыбнулся, поднимаясь.

— Разве и туда тащиться? Бог мой, а я-то старухе обещал не задерживаться… Пластырь вовремя снять нужно. — Он указал рукой на поясницу.

— Ералиев звонил лично, — все еще улыбаясь, уточнил директор.

— Ну, так и говорил бы сразу! — пыхнул академик. — А то несешь околесицу полчаса. В таких случаях полагается напрямик, с порога: «Нас ждет министр!» Какого лешего, хотел бы я знать, хочет от меня Ералиев?

Жарболов склонил голову набок, изображая полное неведение.

2

Институтская «Волга» доставила их в Министерство геологии за десять минут. Хозяин кабинета был занят. Если бы не расторопный помощник, кто знает, как долго пришлось бы сидеть в приемной. В каждом солидном учреждении обнаруживаются такие находчивые, обычно молодые еще люди, которым достаточно одного взгляда, чтобы определить, кто и зачем пожаловал. Нужного человека, явившегося по делу, тем более — по приглашению, долго держать у дверей руководителя не станут.

На сей раз усердие помощника превзошло надежды. Двое посетителей, похоже приехавших из экспедиции, вынуждены были прервать свою беседу, а директор института и академик в следующую минуту уже сидели в кабинете министра.

Максут Ералиев хорошо знал Снурникова. Они изредка общались в те годы, когда Ералиев работал в Устюрте. Не от других лиц нынешний министр знал о резком и прямом характере своенравного старика. Знал его пунктуальность, нетерпимое отношение к краснобайству. Ералиев встал из-за стола, молча пожал руку Сергея Архиповича, предложил кресла ему и директору института. Едва сели за приставку к столу, из приемной принесли поднос, а на нем дымящийся чайник и три пиалы… Министр разлил чай.

Пахучий напиток внес оживление. Снурников позволил себе заметить:

— Что хорошо умеют в вашем министерстве, так это заваривать чай. Непростое, я вам скажу, занятие!

— Чай не пьешь, откуда сила? — попытался свести разговор на шутку Жарболов.

— Вы правы, сударь, хоть истину эту повторяете вслед за другими. Как ушел от нас незабвенный Каныш Имантаевич[54], перестали по его примеру подкрепляться чайком, заменили другим напитком — поиздержался силой институт.

— А что это за напиток появился там у вас, хотел бы я знать, что даже тысячелетний чай оттеснил на второй план? — спросил Ералиев, наполняя пиалу себе.

— Кофе, кофе не в меру употребляют! — поспешил заверить Снурников.

Это было уже слишком. Нынешний директор покраснел и умолк, отчаянно дуя на пиалу.

Министр не спешил с деловым разговором, удовлетворяясь тем, что академик с шуткой на устах переступил порог его кабинета. Сергей Архипович был явно польщен приглашением Ералиева.

— Да, приехал вот из Устюрта, — сам перешел к делу Снурников. — И в прошлом году промышлял там до осени, и на нынешнее лето забот хватило. Теперь можно сказать точно: не зря мы туда нацелились! Чуяло мое сердце.

— Хорошее у вас сердце! — поддержал настроение старика министр. — Чует удачу. Можно поздравить?

— После, после, голубчик! — завозражал Снурников. Ему не терпелось обосновать свои впечатления от поездки в новый рудный регион. — У нас, я имею в виду геологов-практиков, вреднейшая сложилась привычка: верить только в приметы руды. Сколько лет искали на Устюрте нефть и газ? Ну, поглядывали еще на хромитовые залежи… Навострили глаз только на это. А почему, скажите, дорогой министр, не предположить наличие в тех структурах и полиметаллов? Да по той причине, говорят, что ни медь, ни свинец не дали о себе знать поначалу даже в ореолах рассеяния[55].

— Значит, ошибались мы раньше, Сергей Архипович? А теперь появилась надежда?.. Радуйте нас доброй вестью, скажите, чем помочь, сделаем все!

— Покамест от вас требуется только доверие! Но доверие крепкое, мужское! Без веры в человека, Максут Ералиевич, в любом деле толку нет.

Академик не спешил раскрывать свои секреты.

Жарболов уже поглядывал на хозяина кабинета, словно извиняясь за нехватку откровенности у своего подчиненного. «Не хочет раскрываться академик сейчас, подождем», — словно читал он на лице Ералиева.

— Вам, Сергей Архипович, наверное, уже сказали о новостях из рудного края, — начал министр, отставив пиалу. — Признаться, меня никогда не удовлетворяло состояние разведки на юго-востоке. Кадры там будто неплохие, в средствах не отказываем, техникой оснащены. И научными прогнозами напичканы донельзя. И все же крупных обнаружений давно нет. Слава края, гремевшего на весь Союз, пошла на убыль, словно шагреневая кожа. А новое месторождение в той стороне вот так нужно всем! — Ералиев черкнул себя ладонью по горлу.

— Ваша правда! — поддакнул Жарболов.

Академик переживал слова министра молча.

— Нельзя сказать, что тамошние геологи плохо работают или не понимают своих задач, — продолжал Ералиев. — План проходки выполняется, кое-что по мелочи находят, аккуратно отчитываются… Но чувствую: напряжение в области растет, теперь там создали рабочую комиссию, пытаются выяснить причину застоя сами. Это, между прочим, похвально. Тем не менее большим доверием у областного комитета пользуются, судя по всему, горняки. Для вашего сведения, в комиссии той геологам отведена как бы вторая роль… Это не может не встревожить всех нас. Известный вам Жаксыбеков назначен председателем. Человек он решительный. Не исключено, замахнется на авторитет геологии в целом…

— Знаю Жаксыбекова, — вставил Снурников.

— Сергей Архипович! — слегка повысил голос министр. — Смекаете, с какими полномочиями мы вас направляем в этот регион? Требуется не больше не меньше как отстоять интересы науки от посягательств со стороны производственников. Заодно не помешало бы продумать и наши рекомендации о стиле и направлении дальнейших поисков тамошних геологов… У нас уже возникала мысль о пересоставлении прогнозной карты региона. Понадобятся средства. Сколько и когда — входите с предложением.

— Составленной нами карте уже двадцать лет, — заметил Жарболов с готовностью переделать ее. — А обновлять ее положено через десять.

Снурников хмуро покосился на суетливого коллегу. О том, что он изрек сейчас, известно каждому геологу. Поговаривают о том в институте давно. Почему же директор ничего не делал до сих пор для обновления карты?..

Жарболов откровенно побаивался министра. Знакомы они были только по служебным встречам. С предшественником Ералиева директор института был близок: оба они родом из одного района, обучались вместе в сельской школе, хотя и в разных классах. Мужчины встречались дома, на заседаниях. Находили время посоветоваться в сложные времена становления карьеры. А с нынешним еще не выпадало случая для прямого сближения, хотя Жарболов усиленно к тому стремился. Оставаться долго в отдалении означало бы согласиться на роль запасного игрока в вечной тяжбе между наукой и практикой. Министра, естественно, больше беспокоит нынешнее состояние рудных запасов, чем теоретические подступы к неразведанным залежам. «Надо почаще попадаться на глаза Максуту Ералиевичу», — рассуждал сам с собою Жарболов. Академик Снурников мог стать одним из проводников в министерский кабинет. Но проводник не совсем надежный, как считал Жарболов. Есть такие люди, для которых своя выгода — ничто, лишь бы святая правда торжествовала. Сергей Архипович из таких упрямцев.

Министр не ставил в упрек академику его медлительность в принятии решений. Готовность Снурникова откликнуться на какую-либо очередную просьбу означала уже решение дела по меньшей мере наполовину. Вторую часть ученый одолевал, приехав на место.

Жарболов недоумевал, почему Сергей Архипович до сих пор не сказал своего «да» министру, если согласие на поездку уже дано в его институтском кабинете. Не пошел ли старик на попятную, пока ехали на прием?

— Мы с Сергеем Архиповичем уже договорились о согласии поехать в Ускен, — сказал Хамза угодливым тоном. — Так что, Максут Ералиевич, можете готовить приказ.

Академик отодвинул от себя недопитый чай.

— Ах, какие вы прыткие, други! — заявил он разоблачительно. — Мой лоб подставляете под удар, а сами из-за кустов наблюдать станете? При удаче лавры на всех, мол, вместе в поход ходили. А осрамится Снурников в том поединке, есть на кого вину свалить.

Министр рассмеялся:

— Сергей Архипович! Сказанное вами трудно оспорить. Да ведь не ради обмана позвали вас, поверьте! Приказ-то на поездку мне подписывать. Значит, за провал и отвечать вдвоем. Слава или позор — поровну!

— До позора не дойдет, — успокоил академик. — Кудай выдохся. И с рудой, и со всякими своими фокусами. Но было, было за ним! Всю славу, друзья мои, пригреб к себе Кудай. Люди работали, а он подгонял своим зычным голосом и греб под себя. Щедра земля, а мы-то все думали, что нас выручает Ильяс! И так бывает! А чуть поскупились недра — и у Кудая ниже спины затрещало! Дух испускает божок местный. Вот откуда весь этот сыр-бор!

Жарболов давал какие-то знаки Снурникову, показывая на часы. Наверное, это означало — закругляться, не расплываться мыслью…

Академик осадил его взглядом и продолжал излагать свои соображения:

— Ладно с ним, с Кудаем… В конце концов жизнь каждому из нас укажет место… Послушайте историю. Быть может, она откроет вам глаза…

Академик вкратце изложил министру суть нынешних беспокойств Жаксыбекова, оставившего комбинат, чтобы посетить Устюрт ради важной для него встречи.

— Вдумайтесь, коллеги, в этот факт! — горячился академик. — Тамошние специалисты разлюбили доступные всем месторождения! Морду воротят от своего же детища, служившего веками! Стоило кому-то вякнуть об истощении запасов, будто обрадовались такому известию… Прут на Музбел, тащатся к Шокпару, куда угодно, лишь бы от родного дома подальше. Здесь, как говорится, что-то зарыто…

Сергей Архипович отхлебнул глоток остывшего чая, отер губы платком, не спеша сложил его вчетверо, отправил в карман. Свободной рукой потянул лист бумаги из-под локтя министра, попросил карандаш. Сначала провел кривую линию, изображающую земную поверхность. Затем смелым штрихом рассек ее двумя черточками под прямым углом. Двое его собеседников угадали на бумаге схему разлома.

В первый раз Максут Ералиевич видел такой чертеж, когда беседовал с Кунтуаровым. Тогда речь шла о молодом геологе и его схеме разведки. К чему сейчас академик изображает разлом?

Закончив свой труд, Сергей Архипович сказал, возвращая карандаш:

— Вот что придумал для всех нас один молодой рудознатец! Идти к нижним границам свиты по трещинам. По малости взято из моих трудов, но не в том суть! Мало ли добрых замыслов похоронено в блокнотах и черновых записях? Руки не дошли, а там увлекло другое.

Министр тронул Снурникова за руку.

— Вы не о Казтуганове напоминаете?

— Он самый! И до вас эта идея дошла?

— Земля слухом полнится, — скромно заметил министр. Он больше не перебивал его. Откинулся на спинку кресла, ушел в свои мысли. — Надумаете проверить, Сергей Архипович, мы к вашим услугам. Речь ведь идет об Актасе, которому угрожает закрытие.

— Да, закрытие! — воскликнул академик. — Но с предложением услуг, мил человек, опоздали. С недавних пор мы состоим в договоре с дирекцией Актасского комбината, мои парни уже грызут пласты там. Разведкой Совиной сопки занимаются не геологи, а горняки… Не верят вам больше. Вот ведь чем нерешительность ваша обернулась. Против зубров геологии поперли, сукины сыны! Изверились, выходит… Теперь министерству остается бить поклоны нечистой силе, чтобы не наколдовала комбинату слепой удачи. Отыщут — посрамят! Ей-богу, вгонят в стыд твоих разведчиков, Максут Ералиевич. Вот уж потанцует на ваших костях Жаксыбеков!.. Между прочим, он отличным плясуном был в студенческие годы!

Ералиев покачал головой. Не очень-то ласкала слух министра эта новость. А что поделаешь, если она стала фактом жизни?

— Значит, мы угадали ваше желание, Сергей Архипович, — подытожил министр. — Найдется для вас чем заняться в случае удачи и неудачи… Отступать не будем! Когда намереваетесь отбыть? Командировку оформим сейчас же. Скажите, на какое число заказать билет?

Он нажал кнопку звонка.

3

Настало время и Казыбеку оценить во всем объеме работу человека, вынужденного долгие часы торчать у плиты.

День начинался с загляда в кастрюли: не осталось ли чего от ужина, чтобы накормить детей? Обычно там было пусто или прилип на донышке посиневший калабух заруганной всеми перловки… Шарил по уголкам кухонного стола, натыкаясь то на манную крупу, которой не терпела Шолпанка, то на пшенную — от нее воротила нос Айманка, хоть готовь каждому из детей в трех кастрюлях… Принимался за чистку картошки, а к ней он сам не очень-то благоволил. Но картошку одна любила рыхлую, разваристую, другой подавай только с румяной корочкой со сковороды…

— Ну, нашла ты меня, женушка, чем уесть! — вздыхал у плиты Казыбек.

На любой звонок в дверь и по телефону кидались все четверо. Все жаждали видеть и слышать только одного человека. С кислыми минами отходили прочь, если нарушил их тревожный покой посторонний.

С ножом в одной руке и недочищенной картофелиной в другой увидел Казыбека, перешагнув порог, Елемес. Ко всему прочему глава семьи не успел с утра побриться.

Елемес скреб затылок.

— Поговорил бы я с нею… Давно начистоту хочется. Но ты же знаешь, Казыбек: мои замечания она всегда воспринимает с этакой ухмылочкой, будто и без подсказок все знает. Другую давно одернул бы, до того доходило. Но как вспомнишь, сколько ей, бедняжке, здесь доставалось в хождениях по начальству…

— А кто просил об этом? — зло бросил Казыбек.

— Теперь они действуют без спросу, дружище! Не о женщине ли сказано: дурная голова ногам покоя не дает.

До Казыбека, похоже, эта пословица не дошла. Он продолжал обижаться на жену за безоглядность: вот уже и близким людям она надоела своим попрошайничеством.

— Никуда не денется! — отрезал Елемес — Походит кругами, как щука на кукане, и вернется в свой садок. Другое дело, что не вовремя затеяла свару в доме.

Елемес откровенно сочувствовал Казыбеку, волновался, будто во всем случившемся была часть его вины. Видите ли, жена хорошего человека позволяла себе излишнее рвение и он, считая себя другом семьи, не предостерег женщину.

Покряхтывая от непереносимой тяжести на душе, Елемес прохаживался между разбросанной в комнате мебелью.

А Казыбек, после горестных слов о разладе с женой, сидел на диване потупившись. В словах Елемеса он не находил разрешения своим терзаниям.

Ему вспомнился разговор со старшими сестрами жены. Гаухар навестила путешественника перед лекциями в институте, где уже давненько вела курс. Жаухар встретила опечаленного главу семьи возле дома, у детской площадки. Смысл их визитов сводился к одному:

— Меруерт не ищи ни сегодня, ни завтра. Она плохо себя чувствует после вашей ссоры и почти не встает с постели. Сначала хотела уехать к родителям, в Ускен, но мы кое-как отговорили… Поплачет и вернется. Так со всеми нами случается.

— Что она хоть говорит обо мне? — допытывался Казыбек.

— Ничего дурного! — уверяла Жаухар, которая сама была чуточку влюблена в зятя. — Пытались спросить — гонит прочь. Тебя оправдывает во всем, но ей больно, не ждала размолвки, хотела угодить, а не вышло.

— Но ты, зятек наш, тоже хорош, — толковала в то утро Гаухар. — Сколько лет не виделись — сразу права качать начал, мужскую гордость показывать!.. Что ни говори, она женщина, да еще наша младшенькая, — дома мы ее всегда баловали. Можно было и пожалеть, если человек оступился невзначай. А ты неисправим, все тот же! Как чуть не по-твоему, давишь на всю катушку… Было бы из-за чего! Мебель, конечно, хорошая, — закачаешься… Такую софу ищут годами. И Меруерт, бедняжка, с ног сбилась. А вообще-то я сказала бы, — закончила у порога Гаухар, — пора тебе, зятек, вожжи-то поослабить. Пусть Меруерт домашние дела ведет сама, а твое дело — помочь, если супруга падает от усталости, а не выворачивать ей душу походя.

Казыбек пытался одной и другой советчицам объяснить причину размолвки в семье. Но это были уже не те свояченицы, которые когда-то в рот глядели, ловя каждое слово. Прошедшие годы или еще что-то, не совсем понятное для странствующего геолога, сильно изменили сестер, да и младшая от них не отстала. Наговорив кучу всяких пожеланий племянницам и племяннику, женщины удалились.

Девочки чем чаще выслушивали советы посторонних, тем становились молчаливее. Каждый в доме теперь только настроением передавал свое состояние. В глазах Айман и Шолпан бездна неосознанной тревоги. Внезапно и надолго исчезают, с детской площадки бегут к матери. Возможно, остались бы с родимой и навсегда, но Меруерт их гонит обратно к отцу. Назкен ни разу не пошел вслед за сестренками. Лишь еще больше замкнулся, осердясь на всех сразу.

Слово за словом Казыбек рассказал Елемесу об этих вроде бы не таких уж значительных переменах в доме.

— Меруерт, возможно, уговорил бы вернуться, — подвел итог своей исповеди Казыбек. — Но как поступить с проклятой мебелью — ума не приложу. Надеялся, что за ней приедут эти прохвосты, а они глаз не кажут. Надеются, подлецы, что я переморгаю плевок в лицо, на том дело обойдется.

Елемес вдруг прихлопнул ладонью себе по коленке, расхохотался:

— Ну, брат, уморил! Ну — потешил! Нельзя век целый ломать голову над этой задачей! Сам заварил кашу, а расхлебывайте другие…

— Всю жизнь расхлебываем за других! — ворчал в ответ расстроенный глава семьи.

— Хорошо, расхлебаю! — пообещал Елемес — Доверяешь — буду разбирать завалы у тебя на глазах. Только, чур, не мешать и не перебивать.

Казыбек с мальчишеской покорностью уставился на человека, готового помочь.

— Собирайся! — скомандовал Елемес — Новенький галстук и все такое прочее.

— А что ты понимаешь под «прочим»? К свояченице небось потащишь?

— Бери выше! — продолжал повелевать Елемес. — Одевайся так, будто идем к самому министру.

— Ну да?

Видя, что Казыбек заволновался и выполняет все в точности, Елемес спокойным тоном продолжал:

— Министр наш — человек знающий. Недавно переведен из Устюрта… Утром, едва я присел за стол, звоночек: «Не появился ли в наших краях Казтуганов?» Он и твое имя запомнил с первого раза. Чувствую: кто-то уже донес ему о твоем приезде. А зачем ищет — толком сказать не берусь. У министра об этом не спросишь. Отвечаю, как солдат генералу: «Да, приехал! Изволит почивать с дороги в той самой квартире, о которой вы любезно позаботились до его возвращения…» Короче, сам Ералиев пожелал видеть тебя, олуха, уже сегодня и ни днем позже.

— Час приема не назначил? — с явной тревогой спросил Казыбек.

— Когда отдохнуть изволите! — картинно поклонился ему Елемес. — А вообще говоря, время приема подкатывается.

Сказанное Елемесом было похоже на шутку. Дружок разыгрывал его и раньше. Однако сейчас он не был похож на досужего пересмешника. Он и сам слегка нервничал, говоря о министре, поглядывал на часы, торопил взглядом. Подчиненные редко вовлекают в орбиту своих шуточек прямое начальство. А Елемес при всей живости характера был служака, каких поискать!

Казыбек никак не рассчитывал сразу по прибытии домой заводить деловые знакомства. Тем более с высоким начальством. Его ждал заслуженный отдых за целых три года изнурительной работы… Перед поездкой к морю намеревался навестить всей семьей стариков в ауле. Да и санаторий не помешал бы. Вокруг этих поездок и крутились его мысли. Неужели происшествие с гарнитуром было началом каких-то других незапланированных тревог?

Сама по себе встреча с министром геологии могла оказаться интересной для Казыбека. В душе он радовался этому. Но пусть бы все, даже самое интересное, случилось потом, после небольшой передышки.

— А может, мы отложим поход в министерство? — робко предложил Казыбек. — Ну, не застал меня дома… Бывает же так. Я мог уехать в аул.

Елемес даже брови поднял от удивления.

— Такие люди, — предупредил он, — приглашают лишь однажды. Не только отложить, но и опоздать невозможно. Быть может, Максут Ералиевич хочет предвосхитить твое желание. Сам-то подумывал ведь о такой встрече, признайся?

Будучи там, в Алжире, Казыбек не исключал по возвращении визита к шефу геологов всей республики. Но когда это случится и каким будет их разговор, представить себе ясно не мог. А Елемес гудел над ухом наставительно:

— Подумай о своей будущей работе… Или снова хочешь юркнуть в загранку?

В этих словах Казыбек улавливал намек на разговор о каком-то важном назначении. Не спешил торжествовать.

— Сегодня, извини, мне даже не до министра! — устало говорил он. — К такому человеку надо идти с ясной головой, в хорошей форме. Первое впечатление — на всю жизнь. Давай отложим…

Казыбек почти канючил. А Елемесу казалось: он просто трусит.

— Пожалеешь, Казыбек! — вразумлял его резким словом друг. — Я никогда для тебя плохого не хотел… А пожалеешь потому, что разговор пойдет об Актасе. Я уже догадываюсь… Не далее как вчера Максут Ералиевич вдруг потребовал отыскать твою служебную записку, состряпанную перед уходом из экспедиции. Бумаги нашлись в целости, слава богу. Они уже у экспертов… А сегодня Ералиев захотел тебя самого видеть… Чуешь? Не прямая ли тут связь?.. Впрочем, думать за других — не мое занятие. Приказано доставить, вот и стараюсь.

— Ладно, ладно! — Казыбек уже заторопился. — А тебе хоть известно, кто затеял этот разговор о похороненном проекте?

— Ты хочешь знать, кто твой союзник? — вильнул языком сокурсник. — Совсем не лишний вопрос для неудачника. Но мой ответ опять тебя удивит. А день и без того полон сюрпризов. Ладно, скажу: что-нибудь значит для тебя имя академика Снурникова?

— Сергей Архипович?

Казыбек, судя по выражению глаз, обретал свою форму.

Елемес развивал успех.

— Ах ты же господи! — всплеснул он руками. — Какой же ты отсталый человек, товарищ Казтуганов! Что значит три года пожить вне привычных понятий! А тут жена мозги припудрила своим гарнитуром? Так и быть, помирю и с женой. А вот с министром, если ты ему не понравишься, мирить не стану.

Последние слова Елемес произнес уже на выходе из квартиры.

— Мыслишка, между прочим, появилась… насчет Меруерт. Только дай слово, что поступишь так, как скажу. И мужская честь твоя будет сохранена, и жена соплями не забросает, сокрушаясь о потерях… Если пожелаешь того, брошу ее тебе в объятия уже сегодня.

— Не много ли обещаешь? — с сомнением произнес Казыбек, не возражая покамест против ультиматума.

Около часа друзья сидели в кабинете начальника управления кадров, разговаривая о том о сем и не касаясь лишь одной темы — размолвки с Меруерт. Казыбек считал, что на службе не должно быть места рассуждениям о семейных дрязгах. Все домашние неурядицы на людях видятся мелкими и не стоящими внимания. Он не разрешал Меруерт звонить к нему на работу, боясь насмешек сослуживцев.

Время уже восемнадцать, но Ералиев задерживался на совещании в Совмине. Соскучившиеся друг по другу однокашники принялись делать заочную перекличку бывших студентов, называя фамилии. Обо всех Казыбеку хотелось знать хоть что-нибудь. Елемес мог дать любую справку.

Забыв о возрасте, они теперь перебирали в памяти эпизоды студенческих лет, то и дело восклицая по поводу судеб своих ровесников, которым в одном случае очень везло, в другом первоначальные успехи сходили на нет из-за какого-либо нелепого житейского происшествия.

Казыбек разволновался, отошел к окну. Его собственная жизнь никогда не казалась ему безмятежной. Кто он сейчас, если примерить по служебной лестнице? Рядовой геолог-неудачник, сотрудник фондов. Судьба самую малость поигралась с ним на чужбине, поманила к себе удачей. А у себя дома?..

Взгляд его упал сначала на тротуар, протянувшийся вдоль домов на противоположной стороне улицы. Там вереницей двигались пешеходы: вот старушка с тяжелой авоськой, рядом мужчина, толкающий впереди себя коляску с младенцем, группа смеющихся девушек. Сколько им? Чуть старше Назкена… Жизнь вот-вот превратит и его в деда, как того старичка, семенящего на кривых ногах вслед за молодым, атлетического сложения джигитом. Женщина, оглядываясь, пересекает улицу, идет прямо на красный светофор… Все бегут, нужно поспеть, а время неумолимо ведет свой отсчет. Минутам ли только?.. А делам?

Спешить вошло в привычку. Другие не останавливаются и тогда, когда рядом упал человек. Есть и такие, что наступят на лежащего и пойдут дальше. А небо с почти неподвижными облаками и загадочной глубиной словно зовет суетящихся внизу людей замедлить шаг, оглядеться на себя хорошенько сначала, обдумать дальнейший путь и уж тогда срываться в соревнование с другими. Всегда величавы горы, чисты снега Алатау… Вот уж к чьей вершине Казыбек тянулся бы всю жизнь, чтобы не отстать от других. Вспомнил об альпинистах: что влечет людей ввысь? Не от суеты ли надоедливой спасаются истинные покорители вершин? Все для них естественно и просто: гора, зовущая к себе, чистое небо, воздух… Задумал — сделал: превозмог самого себя в колебаниях, одолел крутизну скал на подступах к желанному пику…

Путь этот, конечно, не для Казыбека. Если бы он был достаточно натренирован, наверняка чередовал бы занятия: один раз взобраться на высокую гору, в другой — пробурить сверхглубинную скважину… Нет, нет, прогулки, какие бы они ни были заманчивые, не для него. И на самой живописной вершине по привычке искал бы характерные линии на изломе камней, ловил упрятанные в твердую породу блестки минерала… Без таких находок, дающих средства к существованию людям, любое восхождение содержит элемент жизни праздной. Пусть не совсем праздной, чем-то объясненной, оправданной. Но главное все же в том, чтобы не топтаться на месте, искать и находить. Иначе засосет обывательщина. В голову полезут мысли об украшениях, модной одежде с нездешними фасонами, а там недалеко и до завезенных с Востока шифоньеров и кресел, покрытых узорами, будто сорочка жениха. Этак можно забыть о том, что ты пришел в мир человеком, и самому превратиться в вещь, в забаву для других.

— Послушай, а я ведь еще ни слова не слышал от тебя об Алжире, — напомнил о себе Елемес. Он подумал, что Казыбек скучает у окна.

— Только не здесь и не сейчас! — бросил через плечо Казыбек.

Напомнил дружок о недавнем. И в голове геолога завертелось, будто калейдоскоп…

— Трудно все-таки жить за границей, Елемес… Чужбина есть чужбина. Часто снился Актас. Давала себя знать обида: своя земля не приютила… А так много хотелось успеть в молодые годы! Потом все плохое стало забываться, казалось уже мелким. Случается же: строгий родитель пожурит сына за провинность. Виноват-то я был сам, не смог втолковать шефу. Кипятился напрасно… Вот я перед тобою весь…

— Дураку не втолкуешь, — заметил Елемес, но, не увидев в лице друга понимания, заговорил о нем слегка разоблачительно: — Я ведь только теперь стал замечать: едва заговорят при тебе об Актасе, ты вспыхиваешь, будто девица от неосторожного слова.

— Актас — моя первая любовь! — признался Казыбек. — Только дорога мне туда заказана. Уезжал, клятву дал, что ноги моей там больше не будет. Характер мой знаешь.

Елемес, будто не услышав его ответа, принялся жалеть Меруерт, выложившуюся до донышка, чтобы украсить семейное гнездо. Угнетала мысль: идут с Казыбеком за назначением. А если Казтугановым придется вновь переселиться… Не исключено, совсем уехать из города?..

Казыбек между тем рассказал о предложении, сделанном ему в «Союзгеологии» в Москве.

Елемеса его разговор в Москве не заинтересовал так уж серьезно.

— Нет, батыр, тебя ждет нечто другое, — сказал он уверенно. — Если Ералиев распорядился о новой квартире для вашей семьи, значит, он имел какие-то виды на тебя. Как бы ты сегодня, друг мой, после аудиенции у высокого начальства не вышел из этого кабинета с назначением на новую должность. Максут Ералиевич в последнее время все чаще теребит меня насчет людей, способных взять под свою руку коллектив. Канцеляристов не жалует. Многих уже отправил на пенсию. На освободившиеся места приглашает только тех, кто проявил себя в поле. Любителей повозиться с бумажками, заменять живое дело инструкциями прочь гонит. Знаешь, сколько в министерстве сейчас таких чиновников? Пустяка подчас невозможно решить оперативно. Тут же найдут какие-то аргументы, контрдоводы, превратят сущую мелочь в неразрешимую проблему. Лишь бы самому не решать, чтобы после отвечать не пришлось… Словом, Ералиеву подавай человека с характером, способного «вкалывать» засучив рукава. Кстати, видел бы ты нашего министра на субботнике! Когда он с лопатой в руках, за ним не поспевают работяги.

— Занятный человек! — согласился Казыбек. — Я хоть и в глаза не видел министров, щелкоперов презираю. Пусть геолог впустую сезон убьет в горах, там он все-таки ума набирается на будущее. На своих же промахах учится… Сидя все время над бумагами, тупеешь… Вот поработал на разведке, кое-что удалось, и рад. Снова жить хочется.

— В поле тебе, Казыбек, с твоими крыльями! — заключил Елемес — Мне уже не подняться до тех высот.

Казыбек продолжал от окна:

— А еще чего хотелось бы — с делячеством помериться силами! Сколько этих жучков-короедов развелось у нас! Видим, что плодятся дальше, подгрызают добро наше и людей хороших, а мы молчим, посапываем себе в две дырочки и терпим. Одно-два таких насекомых не опасны, а когда размножатся и заскребут во всю мощь дружно, ох, как тоскливо на душе становится. Глядишь, у тех, кто рядом с ними прошел выучку, зубки пошли в рост. Перетирать чужое вошло в моду. А наследники уже с врожденным грызущим устройством на свет появляются… Перерождаемся, Елемес? Как ты думаешь?

— Так же и думаю, как ты…

— Почему окорота самым ретивым не даешь? Не засучиваешь рукава для драки, подобно министру? Силенок маловато? Духа не хватает?

Ответа услышать не успел. К подъезду подошла машина. Из нее вышел Ералиев. Казыбек, хотя и не видел его раньше, узнал хозяина дома по осанке, по неторопливым уверенным движениям.

4

Министр не был ни суетливым, ни медлительным. Он все делал размеренно и четко, нисколько не рисовался, как другие, чтобы подчеркнуть свое особое положение, не заискивал перед другими. Широким шагом переступил порог приемной, будто и впрямь запаздывал и хотел наверстать упущенные минуты, нужные не только ему. Быстрым взглядом осмотрел комнату с ожидающими его людьми. Заметив у стола секретарши незнакомого человека с нездешним загаром лица, улыбнулся и, приблизясь к нему, протянул руку для приветствия. Казыбек сразу определил: рука твердая, пальцы по-мужски сильны и упруги. Пожав посетителю руку, он пригласил в кабинет, выждал, пока зашли визитеры. Не сделал притом ни одного принужденного, заученного по правилам хорошего тона жеста, обошелся без подчеркнуто вежливых слов, по обыкновению отнимающих минуты у занятых людей. Своим доверием и неподдельной простотой расположил к ответному доверию.

Казыбек был из числа рослых, статных, атлетически сложенных мужчин. Но министр оказался несколько выше его, быть может, совсем чуть. От самого лба, прочерченного двумя глубокими складками, но высокого, в ладонь, через густую шапку волос пролегла молочно-белая полоса пигмента, словно подрисованная для эффекта. Седеющие виски несколько сглаживали первое впечатление от этой врожденной полосы на державной голове Ералиева. Лицо министра было скорее грубоватым из-за крупных черт его, полноватых губ. Но светло-карие глаза, внимательные, наполненные светом, излучали тепло и доброжелательность.

— Присаживайтесь, джигиты! — произнес Ералиев, по привычке пробежав глазами принесенную в его отсутствие стопочку телеграмм. Что-то пометил себе в настольном календаре. И потом уже ни разу не отвлекся от беседы.

— Вас, Казыбек-бауыр[56], я немного знаю. Говорят, у вас хорошо сложилась поездка в Алжир. Примите мое поздравление, спасибо за службу! Всегда приятно слышать об успехах земляков, куда бы их ни занесла судьба. Казах перестал быть только степняком, скотоводом. Уже в этом проявляется широта нашего народа.

Казыбек принял добрые слова в свой адрес без ложной скромности. Тут же поблагодарил министра за заботу о семье, пока он совершал длительный вояж на Африканский материк.

Ералиев еще раз изучающе взглянул на смуглое лицо геолога, любуясь его загаром, перешел к делу.

— Сознаюсь, Казыбек Казтаевич, не очень-то хотелось беспокоить вас сегодня да и в ближайшее время… Понимаем: отдых… Во всем виноват случай: на днях в этом кабинете мне говорили о вас… Вы как бы присутствовали при той беседе, духом своим, что ли, мыслью. Короче говоря, как вы посмотрите на наше предложение поехать в рудный край с особым поручением? Понимаю ваш довод, мол, и без Казтуганова служба геологии на чем-то держится, мы располагаем отличными специалистами, которые смогли бы, смогут… И так далее. Но иногда так чертовски складываются обстоятельства, что данное поручение без риска провалить дело и с несомненной пользой выполнить может только один человек. Здесь, как говорится, недалеко до понятия «незаменимый»… Лично я не люблю такого термина, но в талантливых людей всегда верил!

Казтуганов молчал, изумленный внезапно открывшейся своей исключительностью. Молчание его становилось все более тягостным и в чем-то неприятным. Елемес Кунтуарович покачивался в кресле, бодая сердитым взглядом друга и подавляя в себе желание поторопить его с ответом министру.

— Создана комиссия, — продолжал Ералиев. — Перед нею особая цель. Очень важная для всего края. Это раз. Во-вторых, Сергей Архипович Снурников отзывался о вас как о хорошем специалисте, умеющем читать недра. Ну и в-третьих, — министр обернулся к Кунтуарову, — да будет вам известно: геологический отдел Актасского комбината, никого не спросясь, начал бурение по вашему проекту… Горняки, не дождавшись прибавки сырья от нас, ударились в амбицию, хотят доказать: в Актасе имеется руда… Словом, брошен вызов. Позицию геологов горняки опровергают, использовав наши же приемы разведки… А это вдвойне опасно для престижа. Идет проверка профессиональной годности… Возможно, я напрасно тревожусь сейчас, все покажут данные первых глубоких скважин. Но если затея Жаксыбекова оправдает себя, теория академика Снурникова и ваши догадки приведут к открытию. Искренне радуясь за этот успех, я, как министр, буду себя считать несостоятельным руководителем целой отрасли… Вы меня поняли, Казыбек Казтаевич?

Казыбек не ожидал такого поворота событий. В начале беседы он воспринимал поездку в рудный край как не обязательную или, во всяком случае, не срочную. Слушая министра с напряженным вниманием, он намеревался вскоре деликатно прервать беседу и отказаться от участия в этом деле. Однако когда речь пошла о чести геологии, о вторжении людей другого ведомства в его почти забытый проект, в нем пробудилось самолюбие.

— Как горняки добрались до моего проекта? — спросил он возмущенно. — Кто их навел на след?

— Кто ищет, тот всегда найдет! — отозвался на недоумение Казтуганова министр.

— Все это так неожиданно! — заговорил сам с собою Казыбек. — Если признаться, мне приятно: вспомнили о заруганном проекте. Четыре года назад я готов был лечь костьми на этой сопке, лишь бы доказать, что руда там есть. А теперь, когда всыпали под завязку, руки отбили… Что там произошло, хотелось бы знать?

— В двух словах могу сообщить, — сказал Ералиев. — Времена изменились, бауыр… Нужда заставила… А может, были и тогда люди, которые верили вам. Теперь вознамерились отмести сомнения.

— И радостно и горько! — подытожил услышанное Казыбек. — Я в растерянности, прошу понять. Да и не готов к чему-то серьезному сейчас, если разобраться. Не ожидал, честное слово. Что прикажете делать?

— Не приказываю, а прошу: ехать! — Министр снова обратился к кадровику: — Завтра же снабдите джигита всем необходимым в дорогу. Ах, да! Надо ведь сначала принять его на работу… Ну, пока оформим как моего референта по вопросам разведки. Так и напишите, Елемес Кунтуарович, в приказе. А вы, Казыбек Казтаевич, не обижайтесь за поспешность. Будем называть все это оперативностью. Короче говоря, помогите, выручайте… Потребуется отдых — дадим позже, после завершения работы комиссии. Идет?..

Казыбек коротко всхохотнул, тут же прервал смех. Глядя в упор на министра, сказал:

— Извините за слабость, не удержался… Когда шел сюда, на языке вертелось лишь одно слово «нет» всякому предложению. Не зря говорят: хуже всего человек знает сам себя. Заговорили об Актасе, и сердце зашлось от пережитого. На уме — нет, а сердце твердит — да. Самому захотелось в Ускен.

— Выходит, смог Ералиев уговорить? — пошутил министр.

— И в этом вам не откажешь, — согласился геолог.

— Вашему сердцу — хвала! — продолжал Ералиев. — Оно у вас еще не зачерствело. Мне ли не понять истинного разведчика недр? У каждого из нас есть мечта совершить что-либо значительное, добраться до сокровищ. Когда мне надоедает бесконечное сидение в кабинете, рвусь на простор, бегу от самого себя! Иной раз просто невмоготу от звонков и бумаг. А что поделаешь? Невольник своего положения. Вздохнешь поглубже и окунешься в новое заседание… Хоть и грешно так думать о себе, но если чувствуешь удачу, рвется наружу восклицание: «Ай да Ералиев!..» Или как там у Пушкина? Вот и сейчас: встретился с вами, и на душе легче… Итак, выезжайте, дружок! Не медлите, там уже люди готовятся к схватке с землей. И… друг с другом — вот в чем соль!

Ералиев перенесся мыслью в семью новоявленного «референта», и тут же вспомнилась Меруерт Казтуганова — импозантная женщина в сером вязаном платье с ажурным, такого же цвета, широким воротником, облегающим плечи. Ему еще тогда, при первой их и последней встрече, вдруг стало жаль мужчины, обладающего такой редкостной особой. Что-то похожее мелькнуло в сознании Максута Ералиевича и сейчас. Уж очень простым и по-мальчишески беззащитным показался ему Казыбек. Но в глазах джигита бездна мысли, реакция на любое слово — мгновенна и точна. «Инженерное мышление!» — отметил про себя министр. Он уже сам радовался их знакомству, не скрывая эмоций. На прощание крепко жал руку. Иной специалист, продолжал размышлять Ералиев, стал бы важничать, набивать себе цену, а этот сразу все понял и согласился… Дома ждет взбучка от жены-красавицы. По старшинству возраста, жалея Казыбека, заметил:

— Супруге своей от меня передайте: задание это — плата за новую квартиру. Женщине такие объяснения понятнее.

— С женой договоримся, — поспешно сказал Казыбек. — Здесь нам может пособить и Елемес Кунтуарович. Мои сомнения в другом…

— В чем именно? — спросил министр.

— Ильяс Мурзаевич не так уж давно был моим руководителем… А спор об Актасе это же, по существу, продолжение драчки с Кудайбергеновым. Смогу ли быть объективным — вот в чем вопрос.

— Вот вы-то как раз и сможете! — опроверг его сомнения министр. — Другой, наверное, не совладал бы с желанием отомстить за обиду. А вас закалило алжирское солнце, надеюсь. И времени было достаточно, чтобы добраться в мыслях до собственных ошибок. При вашей правоте и принципиальности ошибочки наверняка были? Ну, вот настало время подвести итоги давней совместной ошибки.

— Были, были, — тихо проговорил Казыбек, потупясь.

— Вот видите, вы даже о своих ошибках не забываете! Итак, по коням!

Два геолога, повидавшие виды, перетерпевшие на веку всякого лиха и не утратившие способности мыслить трезво, внимательно посмотрели друг другу в глаза и разошлись надолго.

5

Елемес выполнил обещание — возвратил Меруерт к семейному очагу. Подавленная, с остатками обиды в лице, хозяйка дома на другой день стояла у порога покинутого ею жилища.

— Эй, путешественник! Бродяжка несчастный, подойди ближе! — кричал от дверей неугомонный дружок, словно продавал редкостный товар на рынке. — Подойди и взгляни, до чего ты довел бедную жену своим упрямством! На сей раз она простила. Но, чур, не повторять скандалов из-за мелочей. У вас кроме шкафов и стульев кое-что в доме имеется… А ну-ка, сойдитесь и подайте друг другу руку… Можете поцеловаться, если не забыли, как это делается. Я отвернусь, не любопытный.

Меруерт порывалась пройти в детскую, но провожатый крепко удерживал ее за руку возле порога. Когда Казыбек наконец выглянул из своей комнаты, Елемес соединил их руки, продолжая сыпать словами:

— Если доверились на мой суд, слушайте приговор: ты, мужчина, перестанешь упрекать свою половину за ее попытку создать в доме уют — это священное право женщины. Пусть эти размалеванные восточными кустарями доски остаются под крышей, коль их занесла сюда судьба. Получше расставить всякую рухлядь я вам помогу. И не лезь, пожалуйста, в бабьи дела, если ничего в том не смыслишь. «Тачку» свою, уже обреченную на продажу, уступи тем прохвостам. Сдерите с них побольше, если они целыми гарнитурами бросаются, или оформите через магазин по установленной цене. А мы с Меруерт узнаем в мебельном магазине стоимость этих роскошных кресел и столиков. Останутся деньги — сдайте в Фонд мира, и вся недолга… А тебе, красотка, надлежит впредь в серьезных делах испрашивать совета законного супруга, не действовать наобум. Кому не по душе мое решение, говорите сейчас же, готов принять петицию на обжалование.

Казыбек, не выпуская руки жены, пытался что-то возразить, но Елемес остановил его жестом, — оказывается, не все сказано.

— Не кипятись, друг мой. Я, как видишь, все продумал, чтобы сберечь твое имя в чистоте. Знаю, ты можешь уплатить всю сумму без участия дельцов, но рассуди по-мужски: зачем нам отдавать вполне исправную машину почти за полцены прохвостам? Изымем нетрудовые доходы и передадим в Фонд мира или в сиротский приют… Я высказался как на духу, а теперь вы между собою объясняйтесь.

Елемес шагнул было в глубь прихожей, но хозяин квартиры остановил его фразой:

— Погоди! А что ты обещал министру?

Елемес взмолился, ухватившись за голову:

— Ну и люди! За одну минуту реши им все, додумай за них, вынь да положь в законченном виде! Пощадите, люди добрые! Хороший хозяин хоть и не платит за работу ишаку, зато покормить не забывает!

Меруерт, догадавшись, на что намекает добровольный их помощник, метнулась на кухню, загремела посудой. Казыбек пошел вслед за женой спросить, где будут накрывать на стол. А Елемес не скоро еще унялся в своих упреках, шутливых поношениях, адресуя их то хозяину, то хозяйке, вставляя между язвительными словами то прибаутку, то ловко сочиненную на ходу подсказку о том, как оберегать дарованное людям семейное счастье и не разменивать его на мелочи ссор, на пустопорожние перепалки. Заботясь о госте, супруги все смелее вступали в общий разговор, и прежний лад в семье незаметно для них вошел в привычную норму.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Члены комиссии долго не могли нащупать удобного всем пути к пониманию друг друга. Горячего желания прийти к согласию оказалось мало. Недоставало объединяющей мысли: с чего начать? С проверки ошибок в геологоразведке или с подсчета оставшихся запасов при комбинатах? Всяк тянул в свою сторону и упрекал в недосмотре мнимых противников.

На первом же заседании Кудайбергенов и Жаксыбеков предпочли показать свою эрудицию. Каждый из них внушал другому, что он не лыком шит… О намерении поступиться сложившимися убеждениями не было и намека в их бесконечных пререканиях.

Еще до первого заседания комиссии Кали Нариманович, используя свое право председателя, направил в объединение разведчиков запрос. На бумаге у него получилось двенадцать пунктов, по каждому требовалось разъяснение… Кудайбергенов сунул эту бумагу Шибынтаеву, тот, узрев нечеткость в резолюции генерального, не спешил раскрывать перед «противником» все карты, тянул с ответом… Наконец после звонка с напоминанием выслал копии кое-каких старых отчетов, смысл которых сводился к отговорке:

«Полные данные имеются в министерстве… Если желаете их получить — запросите через соответствующие каналы…»

Жаксыбеков сначала опешил от такой наглости. Затем вернул записку главного геолога ему же и в категорической форме потребовал ответить на все вопросы без утайки. Пришлось даже пригрозить обращением в высшие органы.

Проверка положения дел с запасами сырья, еще не начавшись, зашла в тупик. Кали Нариманович посоветовался с заведующим промышленным отделом. Решили подождать специалистов из Алма-Аты, чтобы не обострять и без того неважные отношения с разведчиками.

Оказавшись в некоей осаде, руководство геологического объединения получило несколько дней передышки. И прежде не избегавшие встреч друг с другом, Шибынтаев и Кудайбергенов теперь почти не расставались. В своих планах защиты от нежданного вторжения в их хозяйство оба они походили скорее на заговорщиков, чем на искателей причины отставания.

— Состав комиссии для нас невыгодный, — толковал своему шефу Таир Шибынтаев. — Жаксыбеков никогда не был к нам доброжелательным; Матвеев пойдет за теми, на чьей стороне окажется перевес; Табаров ни перед чем не остановится ради своей симметричной теории, а мы ее отвергли… Выходит, уже трое явно против нас. Остается надежда на специалистов из Алма-Аты. Министр до поры — наш союзник. Но из столичной компании один наверняка да отколется от нас, так бывало и раньше. Значит, верных «штыков» — трое. Да и то, если заглянуть в душу секретаря нашего парткома Крылова, ответа, как он поведет себя, не найдешь. Говорил вам: надо избавиться от Крылова. Отправили бы на повышение, что ли? Придешь посоветоваться, мямлит: «Поговорим в райкоме, нужно ли спешить?..» Все в этом духе. Темная это лошадка! Того и гляди, повернет и Крылов нос по ветру.

Кудайбергенов гладил виски, слушая главного. Ему не нравились его рассуждения. Шибынтаев в последнее время стал чересчур словоохотливым. Боявшийся прежде даже взгляда своего шефа, теперь, забываясь, то и дело сбивается на поучения.

— Есть у меня мыслишка, — продолжал Таир, будто заводной. — Пора зайти с козырного туза в этой игре. Объявить о Шокпаре. Хватит держать его за пазухой. Месторождение что надо. Особенно по содержанию свинца. Пропустить бы его скоренько через ЦКЗ…[57] Есть знакомый корреспондент ТАСС, живем на одной лестничной площадке… Арсений Изотович сделает по нашим материалам броскую информацию. Ее покажут по программе «Время». На нас взглянут совсем по-иному. Может, и комиссию за ненадобностью распустят, будь она неладна! Шокпар — это наше спасение, Илеке… Уверяю! Нас объявят победителями, а все эти Табаровы и прочая книжная тля исчезнут с глаз, будто их и не бывало. Сырье есть, бери сколько хочешь, заводы живы, а остальное трын-трава.

Кудайбергенов помнил о Шокпаре и без подсказки коллеги. В той «мыслишке» заместителя было не столько ума, сколько авантюризма. Ничего не придумал, кроме «козырного».

— Но ведь Шокпар не доведен до состояния, чтобы мы могли бросаться им! — тяжело упрекнул главного Кудайбергенов. — Я ведь о том и раньше толковал: ускорьте оконтуривание площадки!

— Там остались пустячные недоделки, — заверял шефа Таир Унисьянович. — К концу года округлились бы. Уверяю! Но сейчас…

— Толкаете на преступление, Шибынчик[58].

Укол старшего не подействовал на него. Главный искренне возмущался:

— Какая разница между скрытой и явной припиской? Небось не впервой так поступаем, все сходило с рук, если подлог обнаруживался после. За давностью происшедшего списывали ошибку в убыток. Только и всего… Мать-земля скрыла в своих недрах не один наш просчет.

Разговор в таком духе мог быть прерван в любую минуту неожиданным решением шефа. Но Ильяс пока молчал, слушая Шибынтаева вполуха.

— Илеке, давайте рассуждать трезво, — ныл сбоку первый советчик генерального. — Вся наша работа, я говорю о геологии, в целом построена на риске… Кто из геологов спускался под землю? Наделаем проколов в коре, наткнемся на залежи, прощупаем там-сям поблизости и тут же выдаем подсчет на миллионы тонн… Все ведь на глазок делается. Горняки уточнят, когда до пластов доберутся. На своих руках взвесят. К тому времени уходят года, многое, в том числе и люди, переменится!

— Структура там неясна! Руда то появляется, то исчезает! — выдавливал по слову Кудайбергенов. — Без точной характеристики структуры кто нам поверит? Все твои подсчеты — бумага для туалета!

— Думал и о структуре! — не сдавался Шибынтаев. — В средних горизонтах руды навалом, хватит по крайней мере на первые десять лет. Пока горняки выберут ее, от нас и праха не останется. Я-то уж со своей тахикардией уберусь в любой момент. И вы уйдете на пенсию.

Шибынтаев нехорошо засмеялся.

— После нас хоть потоп! — рассудил его план Кудайбергенов. — Называется, похозяйничали? Уволь, Таир, я так не могу. Боюсь, понимаешь?

«Раньше мог! — злорадно мелькнуло в мозгу геолога. — Теперь остарел, о душе вспомнил».

Кудайбергенову было известно, что его верная опора в управлении, правая рука и мозговой центр, как называли Шибынтаева, интересен не столько своими знаниями, сколько изворотливостью слизняка, всю жизнь учившийся одурачивать других, сваливать вину на ближнего. Ради спасения своей шкуры готов тут же унести ноги подальше от опасности… Генеральный не раз восхищался его ловкостью. Сейчас, глядя в перекошенное кривой улыбкой лицо главного, Ильяс вдруг испугался: рядом с таким неискренним человеком он шел по жизни пятнадцать лет! И каждое мгновение Таир мог «заложить» самого Ильяса, если бы ему грозила опасность…

— Ты все сказал?

— Не все! — резко ответил Шибынтаев. — Надо довести разговор с Табаровым до конца. Тогда в «берлоге», пусть ненадолго, вы нашли с ним контакт. На совещании в обкоме, если толком разобраться, за Табаровым люди не пошли. Я тогда ловко его подсек своим вопросом. Нам остается намекнуть на помощь, и он пойдет на мировую… Черт с ним, повожжаемся с этим новоявленным Остапом Бендером еще год-два. Подарим ему экспедицию, пусть проваливает с богом, лишь бы сейчас под ногами не крутился… В ответ на такую «покупку» получим еще один голос в нашу пользу. Счет станет четыре на три.

Кудайбергенов напряг внимание: все те же приемы борьбы у Шибынтаева: обман, посулы, игра на слабостях людских и настырный расчет. «А ведь может клюнуть на сговор слишком увлекшийся своей теорией ученый! Но и эта уловка до поры! Был ты, Таир Унисьянович, всего лишь любитель обвести доверчивого человека вокруг пальца, теперь настоящий профессионал… Не исключено, что дуришь и меня, раболепствуя с виду, а в душе смеешься надо мною, своим кормильцем».

— Надо было гнать Табарова в шею при первом появлении, а не шары с ним гонять по бильярдному столу! — Ильяс Мурзаевич упрямо считал, что вся эта канитель вокруг комиссии — порождение досужего ума Виктора Николаевича, взбудоражившего обком своей вздорной запиской. — Насчет того, чтобы разобрать членов комиссии по одному для последующей обработки, ты, пожалуй, прав. Давай так: Табарова беру на себя. Я выведал за ним одно уязвимое место… Удар будет пигмейский, по больному месту, но когда драка зашла далеко, бьют, кто как умеет.

— Догадываюсь! — главный хмыкнул, сузив и без того еле заметные глазки. — А Крыловым я уже занимаюсь… И все же, Ильяс Мурзаевич, не забывайте о нашем заходе с козырной карты. Шокпар в любом случае, даже не завершенный пока, — твердый камешек! Нет, даже глыба! Он и обкому окажется не по зубам.

— Твердый, говоришь?

— Безусловно! Через него и первый не прыгнет. Для Крутасова тоже всякие разногласия между ведомствами не медаль на шее. Разговоры о крупном месторождении любого руководителя отвлекут от мелочных копаний в недостатках должностных лиц. Победителей не судят… А Крутасов тоже, говорят, рапортовать вышестоящим любит.

Генеральный устал слушать прожекты Таира Унисьяновича.

— Хватит, вызывай Сержанова!

Шибынтаев наклонился через стол:

— Сержанова для такого дела мало! Приглашу и начальника экспедиции.

У Кудайбергенова все же оставались сомнения. Генеральный боялся слишком широкой огласки. Привлечение людей с места открытия было, по его мнению, преждевременным.

— А пойдет ли на наши условия Сержанов? Его недавно выдвинули из рабочих. Можно сказать, зеленый буровой мастер. На одном энтузиазме.

— Эх, Ильяс Мурзаевич! — вздохнул Шибынтаев, часто тряся головой. — Вы же такую премию отвалили Сержанову! Повернется ли язык у человека пойти против вас? Бакбай для нас не проблема!

— Вызывай начальника партии. Но Сержанов на твою ответственность, понял?

— Чисто сработаю!

2

Пригласив на закрытое совещание Бакбая Сержанова, главный геолог объединения и не думал выслушивать его мнение относительно готовности Шокпара к сдаче. Сержанов, по мнению Таира Унисьяновича, должен подписать решение, когда оно будет окончательно изложено на бумаге более сведущими специалистами.

Когда они встретились в кабинете, главный доверительно сказал ему, что вызвали подписать кое-какие бумаги. Пока они не готовы, Бакбай может походить по городу, купить жене и дочерям кое-что из обуви, под конец месяца товар, из привозного, «выбросили» в универмаге…

Группку геологов, приехавших из экспедиции, Таир Унисьянович рассадил за небольшим столом.

— Мы с Ильясом Мурзаевичем воспринимаем вас не только как истинных разведчиков недр, но и как основателей нового города, — объявил он.

Разведчики знали, на что намекает Шибынтаев, но их смущали непривычные титулы, щедро раздаваемые скромным полевым труженикам. Шокпар покамест состоял из трех бараков, наспех сколоченных местным лесхозом, да кухни.

— Чему удивляетесь? — продолжал главный геолог. — Я нисколько не оговорился, назвав Шокпар городом. Вот, скажем, наш уважаемый Мажит, — кивнул он на лаборанта, — наверняка уйдет на пенсию с должности мэра, а ты, Георгий Устинович, будешь его заместителем, а может, секретарем горкома… Итак, рассаживайтесь поудобнее. Разговор пойдет о будущем Шокпара…

Геологи опустились на потертые стулья, стараясь сесть ближе друг к другу, будто сообща готовились к совместному действию. Всяк приехавший в объединение по вызову Шибынтаева знал его непростые приемы: если главный «мягко стлал», за его обещаниями могло стоять лишь одно — задумал нечто слишком серьезное, вербует себе союзников, на которых можно было бы при неудаче спихнуть всю вину… Сколько всяких передряг выпало на долю объединения со времен прихода сюда Шибынтаева, а главный всегда оставался неуязвим, обыкновенным выговором не поплатился! Так в крутую минуту зажмет в тиски недавнего коллегу, отрежет все пути к отступлению, что тот сам себе приговор напишет!

Мажит Сулеев, улыбаясь, посматривал на других геологов, будто просил помощи в досрочном освобождении от шибынтаевского назначения. Пожилой начальник экспедиции, Курманбай Серикович, глядел на свои пропыленные в дороге туфли. Георгий Борискин, главный геолог актасской разведки, глядел в блудливые глаза Таира с нескрываемым страхом.

— О Шокпаре узнали в верхах! — сказал с недовольством в голосе, будто пожаловался на утечку информации, главный. — Теперь на нас давят в министерстве. Через семь дней мы обязаны сдать все материалы в ЦКЗ. Видимо, и там не будет задержки. Словом, надлежит выполнить указание!..

Мажит Сулеев, услышав такое сообщение, заулыбался во все лицо. Это был слабохарактерный, поддающийся влиянию сильной личности человек, не очень знающий свое дело специалист. За пятнадцать лет его так и не могли повысить в должности, не решались. Мажиту за сорок, но ни одного поручения, требующего самостоятельности, он еще не получал, оставаясь старшим геологом по штатному расписанию, но рядовым по распределению обязанностей.

— Мажит Сулеевич, не торопитесь со словом, — предупредил Сериков. — Пусть скажут другие.

Таир Унисьянович знал: начальник экспедиции Сериков хорошо понимает их замысел, видит всю подоплеку нынешнего совещания. Он безошибочно схватывает суть подобных затей. Не сразу, но в конце концов он поддерживает руководство, ему лишь намекни, что так нужно…

Борискин был ставленником Шибынтаева, он пришел в Актас после ухода из экспедиции Казтуганова. Долго не мог наладить работу на новом месте, все у него что-то не получалось, каждый раз бежал за помощью к Таиру.

— Все идет к тому, — продолжал главный, — чтобы с нового года в Шокпаре была своя отдельная экспедиция. Лишь бы благополучно проскочить с защитой запасов в ЦКЗ. Нужно уже сейчас готовить месторождение к сдаче… Так вот, Мажит Сулеевич, пробил твой час. Возьмись за оформление открытия. Тебе, пожалуй, придется возглавить дальнейшие поиски на всей территории. Пора, браток, показать себя на новом поприще. Засиделся ты у нас в «женихах» на выдвижение.

Загар на лице Мажита стал темным от прилива крови. Заполучив таким образом еще одного соучастника в сдаче шокпарского месторождения, Таир Унисьянович решил сделать передышку. Он с грустью в голосе объявил о том, что, к сожалению, на сегодняшнем заседании не будет присутствовать Ильяс Мурзаевич. Генеральный приболел, если подъедет, то лишь к концу дня.

Сериков понимающе кивнул головой. Начальник экспедиции понял по первым словам Шибынтаева, к чему весь этот разговор в закрытом кабинете. Он часто поглядывал на Сулеева, надеясь на некое озарение, иногда посещавшее незадачливого геолога. Случалось, он проявлял характер, упрямился перед чужим недомыслием или откровенной подлостью.

Курманбай Серикович печально размышлял: этот зажравшийся лентяй, прозванный ТУ-154, давно уж скрутил по рукам и ногам участников нынешнего сговора, все мы в его кармане… Глядя в лицо Мажита с явной насмешкой, Сериков как бы подсказывал младшему по возрасту товарищу: «Не поддавайся на уловку, Мажит! Возражай, пока не увяз в этой некрасивой истории!.. Тебя ведь никто не гонит с нынешней работы. А новой ты от Шибынтаева никогда не дождешься… Если и назначат главным в экспедицию, не справишься, тут же снимут очередным приказом… Пойми: начну возражать я, завтра же отправят на пенсию — годы за плечами! Не сдавайся, Мажит, вся надежда только на тебя!» Но наивный Мажит ничего уже не видел и не понимал намеков. Он был во власти красной лисицы[59], мимоходом выпущенной главным геологом под ноги невезучему человеку. Мажит мысленно гонялся за увертливым зверем, хватал за длинный хвост. Каждое слово Шибынтаева к тому же звучало призывом к подвигу.

— Как у вас с подсчетами по Шокпару?

— Давно готовы! Если потребуется включить и начатые скважины, рассчитаем за два-три дня!

— А для представления в геологический центр они годятся?

— Мы уже имеем неплохой запас по этому району. Не будете краснеть из-за Шокпара.

— Чем ты мне нравишься, Мажит, — не врешь никогда! Сказано — сделано! Спасибо…

Чтобы подтвердить свою профессиональную готовность, Сулеев поднял лежавший на подоконнике потрепанный портфельчик и выхватил из него аккуратно сложенную карту с нанесенными на ней скважинами.

Сидевшие вокруг стола геологи принялись разглядывать пометки на карте. Четверо вели себя по-разному: Шибынтаев удивленно смотрел на кружочки и треугольники, будто район разведки ему открывался впервые. Сериков созерцал испещренный знаками ватман без всякого интереса; Борискин лучше главного знал положение дел на Шокпаре, но его затрагивала любая мелочь, любая перемена там, и он присматривался к условным обозначениям, вспоминал лица знакомых бурильщиков и втайне жалел их, тружеников, за спиной которых готовится грязный спектакль.

Мажит Сулеев уже шуршал бумагой, готовясь доложить о проделанном им предварительном подсчете. Он просиживал в Шокпаре неделями, порой недосыпал, бегал по буровым. Наконец прозвучал его немного хрипловатый сиплый басок:

— Мы определили мощную, выдержанную по простиранию рудную зону. Предварительная прикидка залегания выглядит так: запасы металла в блоках превышают десять миллионов тонн.

Никто из геологов не прервал Мажита. И только Шибынтаев, как неистовый дирижер спектакля, долго жонглировал объявленными цифрами, не скрывая восторга. Он цокал языком, охал от удивления, вскидывал над головой руки.

Сулеев, огласив несколько данных на память, затем уткнулся в исписанный им от руки лист и читал не переставая. Он торопился.

— Надо сказать, что в перечисленных здесь блоках залегают руды только высокого качества, кондиционные. А если принять к сведению запасы сырья, которые специалисты называют забалансовыми, не подлежащими добыче? — спросил он сам себя и тут же ответил: — Когда техника подтянется, эти руды станут доступными человеку. По плану обследования района предстоит проверить нижние горизонты. Для этого достаточно пробурить несколько десятков скважин. И сейчас недра нельзя назвать до конца вскрытыми. Поиски продолжаются. Опытные специалисты говорят: разведку следует сосредоточить в одном месте, не распыляться. Недра Шокпара оправдают затраты наших сил и средств…

— Ладно, браток, ты меня убедил! С таким материалом хоть завтра в Москву. Данные эти заставят вздрогнуть самых придирчивых экспертов. Отныне Шокпар станет символом удачи для геологов страны. Слово это войдет в песни… Впрочем, дайте, дайте, дружок, взглянуть на схему блокировки залежей.

Шибынтаев наклонился над столом.

На отдельном листке ватмана был изображен вертикальный разрез земной коры. Верхняя часть блоков находилась в трехстах метрах от поверхности. По внешнему виду она напоминала голову какого-то зверя, вытянувшего морду к небу. Шея животного слегка сужалась, местами сильно вытягиваясь. Плотно заштрихованное изображение на глазах обретало формы некоего туловища, знаменующего собою рудное тело. Туловище было с мощными опорами, напоминающими ноги. Если приглядеться повнимательнее, можно было различить грудь, подбрюшье и хвост. Все тело диковинного зверя было испещрено кружочками-скважинами.

— Други! — воскликнул Шибынтаев. — Приглядитесь, на какое животное это чудище смахивает?

Мажит, похоже, не ждал такого экзамена. Он откровенно смутился и немного спустя философски заключил:

— Все зависит от фантазии, Таир-ага. Мне это, например, напоминает лисицу в момент прыжка за добычей. Только она слишком увлеклась охотой и сама попала в надежную западню. Мы ее сцапали, подвесили мордой кверху!

Сулеев радовался счастливо найденному сравнению.

— Ну и хитрец же ты, Мажеке! Месторождение — и вдруг смахивает на лисицу! А не коротковат ли в таком случае хвост? Если бы вот здесь, скажем, на пятисотом горизонте, да углубиться бы еще метров на сто! Получилась бы точная копия хвоста.

Сулеев насторожился:

— К сожалению, Таир Унисьянович, именно в этом месте земля не дала нам пофантазировать, испортила рисунок. Хвост лисицы внезапно прервался. Пошла голая порода.

Шибынтаев поднял карандаш. Повертел его туда-сюда, задумался. Некоторое время азартно следил за полетом туловища лисицы, прицеливаясь к заштрихованному месту. Резким росчерком карандаша вдруг удлинил животному хвост.

— Метров на сто простерлась бы зона залегания, и контуры лисы нарисовала бы нам сама природа. Хорошую «огневку» заполучили мы на Шокпаре!

Таир Унисьянович потер руки.

Геологи наблюдали за полетом фантазии главного специалиста объединения, переглядывались. Сериков заулыбался:

— Таир Унисьянович, не длинноват ли хвост?

Главный долго оставался во власти придуманной им игры.

— А ты сам прикинь! — Шибынтаев извлек из кармана и положил перед Курманбаем Сериковым микросчетчик. — Заложи основные данные…

Старый разведчик принял в руки калькулятор. Темный палец его побежал по клавишам. Считал долго и, похоже, без всякого желания. Наконец остановился в раздумье и посмотрел на главного.

— Скажи нам, Нуреке, сколько там набежало?

Геолог невнятно назвал полученную цифру. Голос его будто пропал. Зато шибынтаевский звенел колокольцем:

— Вот так-то, друзья! Прибор не соврет! Теперь послушайте, сколько весит туловище и сколько хвост! Зверь, оказывается, уже в наших руках! Так что, товарищи, не беритесь спорить со старшими.

Участникам совещания оставалось лишь согласиться с главным геологом. Шибынтаев, почувствовав уверенность, объявил приказным тоном:

— На эти запасы будем готовить материалы! Запомните: участвуем все. Каждый подпишет… Привлечем еще несколько авторитетных людей. Даю вам, друзья, неделю срока. Один-два человека поедут со мною в Москву. Надо сделать все так, чтобы комар носа не подточил. Сдадим с первого предъявления.

Сулеев вдруг сник, услышав о сроке готовности документов. Худощавое лицо его вытянулось.

— Таир Унисьянович! А кто даст паспорта на незавершенные скважины? А карты? Анализы? Мне-то что, я запишу… Было бы с чего записывать.

— Вот те на! — с досадой выкрикнул Шибынтаев. — Говорил, говорил нам… Пел как по нотам! А теперь паспортов нет, пробы не отобраны… Зачем к буровым приставлен?

Он подошел к Сулееву ближе, уставился в него неподвижным взглядом.

— Ты должен верить, что запасы Шокпара на самом деле больше любых наших прикидок. Оставь свои сомнения, если служишь в разведке. Тебе ли объяснять: в том районе много рудовмещающих трещин! Ты же грамотный геолог, Сулеев. И достаточно опытный. А вот характера всегда недоставало. Так обретай же себя, хоть на Шокпаре. Будь мужчиной! Вспомни Актас: разве не одинаковые структуры? Не жди напоминаний, действуй!

Главный почти вытолкал за дверь ошарашенного его словами Сулеева. Вслед за ним поднялся Борискин.

С Курманбаем Сериковым пришлось разговаривать наедине. На эту беседу напросился начальник экспедиции.

— Таир Унисьянович, что случилось? Мы горим? — начал с вопроса, когда дверь за Борискиным закрылась.

Сериков чутьем опытного разведчика улавливал за бодряческим тоном распоряжений Шибынтаева какой-то провал.

— Не беспокойся, все в порядке, — услышал он ответ. — Выполняем распоряжение свыше…

Сериков опустил глаза. Слишком уж нагло врал главный.

— Сколько тысяч надо пробурить Сулееву на бумаге? Лисий хвост слишком уж торчит перед глазами… Как замаскировать непройденные километры?

— Затем и позвал, Курманбай Серикович… Придумайте что-нибудь, — произнес Шибынтаев доверительно.

— Да ведь там на полгода работы шести буровым! — Рывком схватил микрокалькулятор, принялся тыкать в него указательным пальцем опять. — Только зарплата бурильщиков потянет из казны с десяток тысяч рублей. Прибавим к этим тратам стоимость горючего, электроэнергии, алмазных коронок, износ оборудования…

— Верно мыслите, коллега, — подбадривал главный. — Зато избавитесь от непредвиденных расходов, которых набегает не меньше основных… Не унывайте, Куреке, в этом деле вы — дока, как-нибудь схимичите.

Деланный смех главного всегда раздражал Серикова. В этом самодовольном хихиканье Курманбаю слышалась насмешка над всеми, кто рядом. Вцепился пятерней себе в затылок.

— Уже сейчас руки жгут те девять тысяч, которые полагается взять из кассы за сулеевское «бурение» на бумаге. Кому деньги выдавать? Как объяснить рабочим? Они меня жуликом обзовут. Мне же придется раскидывать по ведомостям на несколько месяцев. Бездна вранья, и везде моя подпись! В фальшивых бумагах утонешь с головой. Не экспедиция, а помойка! Ходи потом по своей земле и оглядывайся, кто больше плюнул тебе вслед! На что вы меня толкаете, Таир Унисьянович?

Шибынтаев, похоже, ничего не слышал, вел свою линию:

— Я давно толкую нашему Илеке: Сериков умнее других… Ваше место, Курманбай Серикович, в конторе объединения. Из вас вышел бы классный заместитель генерального…

— Дурак я, набитый олух! — казнил себя Сериков, не принимая лести. — Другой бы давно… — И он плюнул в угол.

— Куреке, успокойтесь, прошу. Мне уже надоедает ваше нытье. Вы же выполняете распоряжение старших. А раз так — делайте все поаккуратнее. Семь бед — один ответ. Разве впервой нам? Если угодно знать, все это идет с одобрения высокого начальства. Зачем нам с вами, Куреке, поступать всуперечь Кудаю? — Он ткнул пальцем в потолок. Добавил тихо, наклоняясь к самому уху: — Сержанов вам поможет…

— Как бы не так! — усомнился Сериков. — А вы с ним говорили?

— Зачем мне лезть в вашу кухню, — отмел эту просьбу главный. — Сержанов — ваш выдвиженец, вам с ним работать. Я ведь только даю вам шанс перешагнуть через необязательные трудности. А деньги все ваши.

— И шишки, — подсказал Сериков, отступая к порогу кабинета.

— Покамест бог миловал! — Шибынтаев вильнул глазами. — Впрочем, поговорю с Бакбаем и я, если хотите. К нему подход особый. Сержанова мы ублажим не подачкой. Мы его внесем в список кандидатов на Государственную премию. Думаю, на днях состоится выдвижение. Вот и договорились. Облегчу ваши заботы. Нажму на самолюбие.

Сериков не торопился уходить.

— Не играем ли мы с огнем, Таке?

Шибынтаев поморщился:

— Будем считать, что это в последний раз… Поверьте: не от нас с вами зависит. Для вас, Куреке, я начальник. А другие глядят на меня как на козявку: наступил каблуком и — нету! А жить-то и козявке хочется. Вот и гнешься в дугу, кланяешься налево и направо. Эх, не завидуйте мне, Куреке? Нечему завидовать… Идите и исполняйте. И чтобы мне шито-крыто! Вот поговорили, и вроде никакого разговора не было. Жизнь идет своим чередом. Эх-хе-хе, друг вы мой разлюбезный! Скажите, у кого она, эта жизнь, сейчас легче, чем у нас с вами? То-то!

Сериков тяжело оторвал плечо от дверного косяка. Он уже не слушал причитаний главного.

3

По возвращении в Актас Жаксыбеков занялся делами комбината, требующими его внимания. Едва прикоснувшись к вороху бумаг, он испытывал желание поскорее вырваться на рудники. Но на этот раз директор не спускался под землю, довольствуясь встречами в нарядной. На «Первомайском» он запросился на раскомандировку смены. Это было его давнишней привычкой. Порядок или полное отсутствие его видны как на ладони, когда начальник участка готовит на оперативке людей к спуску в забой. Кричи сколько хочешь, а если некому взять руды на глубине, грош цена всем твоим переживаниям.

Редко на оперативках Жаксыбеков не выступал сам. Сказывалась горняцкая жилка. Запомнил все выработки, будто углы своего дома. Перебрал горизонты за тридцать лет, перепробовал уступы своими руками.

Смена собралась вовремя, не явились лишь двое — крепильщик Суглобов и рабочий с очистки забоя по имени Рахим. Его почему-то называли здесь по имени. Кали Нариманович поморщился, услышав о прогуле двоих. У расторопного начальника смены тут же нашлась замена: одного переместил из соседнего забоя, другого попросил поработать еще полсмены у комплекса.

Не прошло и получаса, люди побригадно отправились к клети. Как часто в прежние годы Жаксыбеков, натянув на себя брезентовую робу, уходил с парнями вглубь, добирался по сырым квершлагам[60] к забою… Любил посмотреть своими глазами: как управляются с новыми машинами горняки, чего недостает, чтобы дело спорилось. Так было, пока не случился приступ и врачи не посоветовали сократить до самого малого спуски в подземелье.

Едва заглянув в управление, директор вспомнил о Совиной сопке. Там не убывало напряжение. До сопки рукой подать, если смотреть на нее с Ревнюхи. А поднеся бинокль к глазам, можно различать лица людей. И понять можно, сколько их занято полезным делом, а сколько шляется — лишь бы дождаться смены. Добраться на Совиную колесным транспортом почти немыслимо. Вязкая, топкая после дождей дорога превращается в полосу препятствий. Не едешь, а плывешь. Виртуозу в своей профессии, Миколе потребовалось полчаса, пока директорская «Волга» приткнулась к подножию сопки. «Верблюжья скорость», — ворчал Микола, осматривая заляпанную до верха машину.

Бурильщики только сменились. Дизель погудывал себе на малых оборотах на ближней к дороге установке. Второй подозрительно молчал. Не заглядывавший сюда больше недели директор комбината сразу определил: Сардар не везде успевает. Но перемены были. С подстанции на краю города к сопке пролег кабель для тока высокого напряжения. От Кумисты тянули водопровод. Часть канав с трубами засыпана — близились холода… На другой стороне сопки развернули свое хозяйство геофизики.

Жаксыбеков ходил по узким тропам между валунов уже полчаса, а вторая буровая не подавала признаков жизни. Это рассердило директора.

— Сардар, почему не говоришь, что там на второй установке? Авария?

— Нет людей! — Алтынбаев виновато топтался на месте. — Поработали и ушли. Хороших бурильщиков нет, а бичей собирать нет смысла. Еле наскребли на две смены. Сам понимаю: надо бы бурить в четыре. И резервная не помешала бы.

— Все понимаешь! — досадливо махнул рукой Жаксыбеков. — А когда я узнаю о том, что станок бездействует? Пока сам не спрошу? Кажется, обо всем договаривались, когда пошли на автономное бурение!

— Главному инженеру я еще позавчера сказал, а у него что-то не ладилось на руднике, отмахнулся. Говорит: потом!

— Эх, Сардар, Сардар! И телефон под рукой…

— Думал, сам справлюсь.

— Зелен ты, я вижу, парень. Не получается, и мучаешься в одиночку, а дни бегут! За горло нужно любого из нас брать — вот как дело не терпит. Со дня на день ждем приезда Снурникова… Ему керны нужны, свежие пробы. Махнет на нас рукой Сергей Архипович, и всем надеждам конец. Ему не скажешь: людей нет, бурить не умеем… Ты молод, Сардар, и тебе все равно, какое небо над головой — южное или северное. А здесь люди с семьями, обжитые квартиры, садовые домики с клубникой… Ты еще не знаешь, что такое разрыв с корнями. На этой сопке, — притопнул ногой, — решается судьба комбината: быть или не быть. А может, ты и сам не веришь?

Алтынбаев понимающе слушал. Во всяком случае, вид его был серьезен.

— Не ругайте меня, Кали-ага. Я много думал. Может, обязать рудничных, чтобы подбросили людей? Если бы от вас такое распоряжение, нашлись бы желающие.

— Нет, Сардар, это не выход.

Разговаривая на ходу, Жаксыбеков приблизился к работающей установке. Увидев директора, вахтенный шагнул навстречу. Это был молодой худощавый парень с едва наметившимися усиками.

— Глубина шестьсот десять! — четко отозвался бурильщик, мазнув темной от соляра рукой себе по щеке. — Идем по девону[61]. Задание: не глубже девяти сотен. Там и остановимся.

— Предположим, руда не обнаружится?

Бурильщик ответил уверенно:

— Перейдем на новую площадку. Ее уже наметил Сардар Алтынбаевич.

Жаксыбекову была не по душе легкость, с которой парень рассуждал о возможной неудаче.

— Вы-то хоть верите, что не зря ковыряете землю? Приметы руды видите?

Бурильщик усмехнулся:

— Думаю, что пусто.

— Напрасно так думаете! — отрезал директор, зашагав прочь. Он понимал причину разочарования этих людей: день-деньской на открытой площадке, в изнуряющем зное… Что ни проба — мимо! Этак может надоесть до чертиков.

Подошли к ящикам, где были аккуратно сложены керны с однообразными сланцами. Сардар с кислым видом подал Жаксыбекову один из разобранных снарядов, затем еще один.

— Какую скважину ведете?

— За последние две недели — пятая… Столько же прошли раньше.

— И ты думаешь, что напрасно?

Геолог неопределенно вскинул брови.

Кали Нариманович выдохнул, будто сбрасывал с себя неприятную тяжесть. Прежнее бодрое настроение, сложившееся во время посещения рудника, где все отлажено и каждый подземный рабочий готов заменить своего товарища по забою, исчезло, сменялось предчувствием неминуемого провала на буровых. Горнякам только укажи место, где залегает сырье. Рассекут землю надвое, прорежут стволы и шурфы, доберутся до нужного горизонта, и сырье пойдет на-гора. Мастеровые подземелья не страшатся каменистой стихии, таящей в слежавшихся напластованиях породы свои не до конца познанные громы и грозы. У этих людей вечная война с подспудными силами за богатства, ненужные земле, а необходимые людям, в конечном счете за свет для всего живого, за хлеб для плавилен. Проходчики глубин переберут железными щупальцами все складки земли, взвесят на мускулистых руках добычу, погрузят в вагонетки. Не умеют горняки лишь одного: разглядеть, где спрятаны сокровища. Геологи для них — поводыри в каменистых джунглях.

Вера в скрытые богатства Совиной то покидала Жаксыбекова, то исподволь возникала в нем опять. Сердце неистового горняка озарялось надеждой от самого малого проблеска. Кали Нариманович изрядно тряхнул директорским фондом, когда эту надежду в его сознание заронил Снурников. Жаксыбеков со своими подручными «нырнул» в глубь сопки с таким же последним отчаянием, с каким выбирается из коварной западни одинокий путник. Вдохновил всех их на новый поиск куцый договорчик на двух листах, заключенный с институтом, скрепленный подписями ученых. К тем листкам, на случай строгой проверки, можно приложить разве заключения специалистов. Они были организованы Сергеем Архиповичем вослед договору…

А если и эта их надежда не оправдается, придется отвечать перед законом. Говорят: неудача — тоже результат. Но так говорят в науке! Жаксыбеков — производственник, практик. Он умеет разговаривать с людьми, они идут за ним в подземелье. Каменные глубины немы от веку. В их молчании — мудрость предостережения. Жаксыбекова раздражало безразличие к его страданиям по руде со стороны тех, кто умеет вызвать глубины на откровенный разговор. Разведка у сопки, по его мнению, шла вызывающе медленно, будто все его помощники, посвященные в замысел, были умнее его и понимали причину неудачи. Два станка, арендованные у геологов, и те работают на половину своих возможностей…

По дороге в город он тормошил Алтынбаева:

— Сардар, голубчик, поделись тайнами: что сулит нам твоя наука? Неужто сопка поиздержалась прежней силой?

— Если верить нашим оракулам, мы ходим по чистой руде, — проговорил, посмеиваясь устьями рта и поблескивая озорно молодыми глазами, Алтынбаев. — Под слоем земли ниже шестисот метров лежит сплошной сланец. Вы и сами не однажды слышали: ископаемые рудного края найдены в трещинах сланцев или в массивах кварцитов. Не ваши мольбы, не приказы, Калеке, а верные приметы ведут меня на Совиную… По прогнозам Сергея Архиповича, мы должны здесь наткнуться на гранитную интрузию, от которой отделялись и поднимались по трещинам рудоносные растворы. Почему именно там, на сопке, а не здесь, под этой дорогой, по которой едем? Это тоже одна из загадок. Прогнозы составляют на основе металлогенических карт. Метод того же Сатпаева. — Сардар на минуту запнулся, подыскивая более доходчивый пример. — Мы с вами, Калеке, живем в тектонически активной зоне. Это тоже немаловажно…

Геолог видел, что Жаксыбекова интересуют его объяснения, хотя для директора они были не так уж новы.

— В конце палеозойской эры этот участок земной коры испытал сжатие. Слоистые породы образовали разломы. По ним устремились снизу расплавы. Вот от них-то и отделились нынешние руды. Ученые заметили еще при первом бурении здесь некое сходство в залегании пород и рудоносных зон с тем, что хорошо просматривалось в Актасе. Совиная сопка и Актас — близнецы по структуре. У них одни и те же «родимые пятна», если говорить на языке, привычном каждому. Сергей Архипович считает этот участок перспективным. Стоял на том мнении и Казтуганов. Оба они, ясное дело, не гадали на кофейной гуще, не брали данные с потолка…

— А почему другие геологи оставили сопку в покое? Не видели тех трещин? — прервал своего попутчика Жаксыбеков.

— Нельзя, Калеке, так сердито судить о разноголосице в наших спорах. Видели, конечно… Одни продолжали искать, другие осторожничали, думали… Вот вам еще один поисковик — Щекочихин, начальник геологического отдела. Между прочим, грамотный специалист. Уж он-то верил, доказывал, бился за Совиную… А пришло время — отошел от своего же замысла. Ковырнул туда-сюда в верхних слоях — и отступил! Нужна ведь не простая решимость в схватке за убеждения. Щекочихин слишком интеллигентен по натуре, чтобы нарушить закон: не ходи глубже… Сегодня бурим до девятисот — раньше такая глубина считалась немыслимой. Если угодно, в некоторых точках проверочные скважины пройдут на километр и больше. Но вы же знаете: все связано с прибавкой средств на поиски. Короче, будем лезть в преисподнюю, пока от вас же, Калеке, не услышим: стоп!

— Дайте мне хоть маленький результат, и я пойду на все! — горячился Жаксыбеков. — Останусь без штанов, мать вашу…

— Это — сколько угодно! — повеселел Алтынбаев. — Но штаны ваши, как я заметил, не очень богатого происхождения. Остается надеяться на удачу, Кали-ага… Фарт? О, как он нужен сейчас!

— Не люблю этого слова! — директор сочно выругался. — От него несет чертовщиной. — Обернувшись с переднего сиденья к собеседнику, сказал: — При встрече в обкоме один приезжий ученый заявил, что в недрах Актаса, по его теории, есть три металлоносные структуры. Говорил, между прочим, не по-книжному, просто, от души.

Алтынбаев присвистнул, как это у него получалось в минуту крайнего удивления, заявил протестующе:

— Вот это размах! Зачем нам три, Калеке? Подарил бы какой-нибудь маг от науки или обыкновенный шубин[62], на наш век хватило бы!

— Ты против трех? — возмутился Жаксыбеков.

— Меня всегда пугают слишком щедрые предсказания. Они от лукавого. Какие-нибудь координаты приводил ваш пророк?

— Приводил. Одну обещает в районе нашего аэропорта, кажется, под взлетной полосой.

Алтынбаев посетовал вслух:

— Я скромный рудничный геолог, Кали-ага… Привык работать с объявленными блоками руды. Пока не возьму в руки керн с галенитом, ничего не скажу. Так приучила практика. Иной раз наука обходится только двумя словами: «да» или «нет». Сейчас мы, Калеке, именно в таком состоянии: молча работай и терпеливо жди от глубин ответа.

Они уже подъезжали к окраине Актаса. Заскучавший от тихой езды по бездорожью Микола Грицай, едва почувствовал под собою ровное полотно, прибавил газу.

— Коля, не гони в центр, заедем в поликлинику, — попросил Жаксыбеков. — С утра в груди покалывает… Думал: разгуляюсь за тень а оно еще хуже. Попрошусь на укол.

Поликлинника была заперта. Расставаясь с Алтынбаевым возле его дома, Кали Нариманович предупредил:

— Через день-другой махнем с тобою в Ускен, Сардар. Хочу познакомить тебя с тем ученым, который видит у нас не одну, а три структуры… Может, он разбудит твою фантазию. Без мечты об удаче нечего соваться в глубины.

На пороге дома стояла, воздевая руки горе, супруга Жаксыбекова: не приехал на обед, не позвонил…

4

Наступил вечер. Виктор Николаевич, целый день просидевший в библиотеке, возвратился в гостиницу. Сегодня он уже отчетливо ощущал усталость. Какое-то время лежал, распластавшись на кровати, не раздеваясь. Заснуть не смог бы, а полежать полчаса в забытьи, ни о чем не думая, упершись освобожденными от обуви ногами в нижнюю спинку, было его привычкой. После короткого отдыха он хотел просмотреть одну папку, выданную ему под честное слово до утра. Но прикидкам ученого на деловое использование остатка дня не суждено было осуществиться. Черный аппарат, молчавший несколько дней подряд, внезапно ожил, противно задребезжал. Командировочный решил перетерпеть, уж очень сладко дремалось, но пронзительная трель требовательно зазвучала вновь. Откуда-то, словно из небытия, называл его по имени женский голос, поначалу неотличимый от других:

— Хеллоу, Табаров!

— М-м… Здравствуй, Лида!

— Ты один? А где же подруга?

Только она, единственная на свете из всех знакомых, воображала Табарова всегда в окружении поклонниц.

— Лидия Сергеевна, о чем ты? В этом смысле я чист, как стеклышко. В городе, где ты живешь, разве позволительно заниматься пустяками? Нет уж, уволь… А вообще спасибо за веру в мои способности.

— Ха-ха-ха! Не обижайся! Знаешь, Виктор… Хочу тебя видеть.

— Даже так?

Табаров был растерян. Тронул ладонью бородку. За долгий день на щеках обозначилась щетина. Он не любил бриться дважды на дню. Побыть с Лидой наедине — всегда не прочь. Не чужой человек в судьбе. И не очень навязчива. Пусть не часто, но они встречались. Лучше сказать: виделись. Иногда сталкивались в дверях конторы. Виктор Николаевич без ханжества считал эти встречи удачей. В каких бы стесненных обстоятельствах они ни оказались рядом, Лида протягивала ему руку. Виктор Николаевич, слегка краснея и заглядывая женщине в глаза, целовал кончики пальцев. Она не возражала. Как-то он будто невзначай коснулся предплечья. Едва заметным движением она избавилась от такой близости. Больше и не пытался. А хотелось иногда привлечь резким движением, коснуться губами лица. Будто чувствуя его желание, она отстранялась или подносила ладонь к губам в защитительном жесте. Сузив глаза, предупреждала строго, будто расшалившегося мальчишку, одним словом:

— Табаров!

В голосе металл и обида.

«Зачем ей понадобилась встреча? — думал Виктор Николаевич. Сам себя утешил: — Желание женщины — закон для мужчины».

Все прощал ей, потому что был виноват. Возможно, и в том, что она теперь такая нервная и текучая, будто ртуть.

Та самая смешливая и одновременно строгая Лида едет к нему на свидание в гостиницу… Вечер, конечно, пропал, «шарики» после ее визита не скоро соберешь, но согласие дано, отступать некуда. Потери от такого свидания неисчислимы. Одна из них — при беседе с дамой не обойтись без фужера с вином. Значит, на завтрашнее заседание придешь с шумком в голове. А в десять утра предстоит схватка. Помимо просмотра папки, захваченной из фонда на вечер, нужно было сосредоточиться на разногласиях с Кудайбергеновым, чтобы без промедления парировать его уколы и наскоки… Если бы позвонила не Лида, у Табарова любому гостю уготован отказ. Но Лида… «Как ты всегда не вовремя являешься!.. Всегда!»

Трубка продолжала ворковать горлинкой, выпевать нежнейшим голосом, по-женски неотступно добиваться свидания.

— Ну, что, Табаров: не ждал вторжения в твои покои? Зря ты о себе такими интеллигентскими словами: «Чист, как стеклышко»! Ах-ах, так и хочется провести пальчиком по твоему незапятнанному сердцу. Признайся уж честно: с кем-нибудь чаи гоняешь в номере?

— Я же сказал: нет… Работаю. Листаю здесь рапорт начальника партии. А насчет чая — забыл попросить горничную.

На другом конце провода женщина загадочно молчала.

— Почему молчишь? Женские капризы? Не обижайся, Лидок. Завтрашний день — твой, без всяких звонков и предупреждений. Жду!

— Ты, как всегда, расчетлив. Но завтра — это уже совсем, совсем другой день. Как другая жизнь. А вдруг завтра изменится настроение?

Она продолжала свою игру. Табарова внезапно захватила необъяснимая страсть. Надежда на близость с Лидой то вспыхивала в нем, то угасала, оборачивалась болью. Он уже сам хотел увидеть ее, сейчас же.

Краем глаза покосился на разложенные рядом с черным аппаратом бумаги. Появившаяся уверенность в себе подсказывала: все в его записях на месте, изложено точно, опровергнуть ни одного тезиса противникам не удастся. Самые важные места в докладе просматриваются на свежую голову утром. Чего стоит: на час раньше подняться, пробежать странички глазами… Если суждено провести ночь в объятиях Лиды, Табаров знает, как возвратить себе бодрость. Поплавает перед завтраком минут десять в бассейне. Зачем же отказывать женщине в ее священном праве на свидание? В том, что Лида Скворцова во всякое время нуждается в нем, Табаров и в нынешние годы не сомневался.

— Прошу! — решительным тоном произнес в трубку. — Рад видеть. Жду.

— Наконец-то слышу голос мужчины! Через полчаса встречай в холле, — произнесла Скворцова повелительным тоном.

Виктор Николаевич всполошился. Начал собирать разбросанные по столу бумаги, стаскивать в одно место книги, карты, схемы, убрал с телевизора бритвенный прибор. Пока распихивал все это добро в ящики стола, в тумбочку, в портфель, приблизилось назначенное Лидой время. Набросив покрывало на смятую постель, помчался вниз. Годилась бы для такого случая бутылка шампанского и коробка конфет, да разве успеешь заскочить в ресторан?

В вестибюле — никого! Радуясь минутной задержке визитерши, выглянул на улицу. К его счастью, не ушли те две-три пожилые женщины, которые вечерами сторожили здесь, у подъезда, предлагая прохожим цветы. Букеты на выбор: красные астры, белые ромашки, роскошные гладиолусы с фиолетовым оттенком… Не задумываясь, купил пять роз: три алые и две белые. «Теперь, — подумал он, восторгаясь удачей, — можно встретить не только Лиду — княжескую дочь!.. Алую и белую розу предложу дежурной на этаже. Пусть не напоминает о позднем часе. Мол, одиннадцать: пора провожать гостью… Ах, Лида, Лида!.. Растревожила ты меня, как в прежние годы. А ведь нам за сорок. Три года миновало, как повстречались ненароком в Томске, и нет для тебя и для меня покоя. Давно бы пора забыть обиды, оставить придирочки, не затевать ненужных споров. Еще тогда мы могли бы помириться, успокоиться на том, что оставила для нас обоих судьба. Глядишь, жили бы под одной крышей. А теперь что получается?.. Старый холостяк, которому перевалило на пятый десяток, солидный человек, вознамерившийся перевернуть геологическую службу рудного края, вынужден по давней привычке пялить глаза на каждую встречную женщину. Стою у входа в гостиницу с цветами в руках, жду мимолетной встречи. К лицу ли все это солидному ученому?»

5

После той встречи в Томске Виктор Николаевич и на самом деле почувствовал некий разлад в себе и неопределенность жизни. Что с ним произошло? Вспыхнуло притушенное годами прежнее чувство или сказалось обаяние расцветшей Лидиной красоты, прежде не столь ценимой, как в нынешние годы?.. Пытался освободиться от смешных этих вопросов и сомнений, не смог.

Он всегда отличал ее от других, улавливал особость голоса, улыбки и даже походки. Нелегко расставшись с Лидой в ресторане, не удержав женщину от напрасных упреков, провел ночь без сна, доискиваясь причины их размолвки. Винил во всем себя, обстоятельства, судьбу. Все, только не ее, Лиду. Она и через годы виделась гордой, не опустившейся до мести, преследования, клеветы. Он ждал ее у подъезда Дворца культуры, где шло совещание, чуть не опоздал к началу, но она так и не появилась в тот день. Не пришла на заседание, где полагалось ей выступить с докладом.

Делегатам вдруг объявили, что кандидата геологических наук Скворцовой не будет сегодня, заболела… Никто из участников семинара и не помыслил о том, что причина недомогания докладчицы в нем, в Табарове, который сидит в седьмом ряду зала, удрученный, молчаливый, растерянный.

Пытался забыть Скворцову, выбросить из головы. Обычно хорошим громоотводом для надвигающихся душевных гроз является заурядная работа, если отдаваться ей самозабвенно. Однако на этот раз нахлынувшая волна чувств оказалась сильнее обычной увлеченности делом. И тогда он принялся действовать по пословице, гласящей: «Клин вышибают клином!..» Связался с легкомысленной женщиной, давно пялившей на него глаза. Временная близость с Нелли, ее податливость и готовность раствориться в его желаниях усилила тоску по настоящей любви, предметом которой могла быть для него только Лида. Даже в объятиях Нелли он думал о Скворцовой. Такое состояние еще больше раздваивало Табарова, затуманивало представление о реальностях окружающего мира.

Считая себя человеком достаточно стоящим, чтобы пользоваться уважением других, в том числе вниманием женщин, он недоумевал, почему Лида относится к нему высокомерно, иронизирует, открыто мстит? Разве можно носить в себе зло так долго? Всякое напоминание о прошлом для человека болезненно, если в годах минувших было больше радости, чем сейчас. В душе рождается досада о упущенном, одолевая горечь пережитого — неприятно вспоминать. Что дает сейчас Лиде примитивная месть, кроме необязательных волнений и головной боли?

Не преодолев разлада с собой, Табаров через два месяца после встречи в Томске приехал в Ускен, где, согласно гостиничной анкете, постоянно проживала Лида Скворцова.

В рудный край Табаров ехал как поверженный, в голове у него было одно: встретиться и в спокойной обстановке, вдали от примелькавшегося, привычного, сказать Лиде с мужской прямотой: без нее не смог. Женщину расслабляет такое признание.

Главная встреча их впереди. К ней нужно как следует подготовиться. Сначала Виктор Николаевич хотел познакомиться с краем, куда занесла его судьба. Профессиональный интерес геолога увлек в горы. Здесь ученый поразился загадочному молчанию распахнутых далей. Все в той стороне было словно в сговоре против человека… В нем пробудился азарт открывателя. К той поре он искал точку приложения для своей симметричной теории. Ему называли другие регионы для опробования, но, кое-что зная о возможностях рудного края, он загорелся желанием испытать свою методику поиска именно здесь. Болезненное тщеславие подогревалось тем, что в случае удачи он мог бы назвать открытое им месторождение именем любимой женщины… Этот дар его сердца стал бы для нее сюрпризом, обойти который просто невозможно.

В здешние места, как видим, доктор геологии Табаров попал почти случайно, ради встречи со Скворцовой. Заглянув отнюдь не ради любопытства в местные справочники, где имелось кое-что о прошлом промышленного города, пришел в изумление от младенческих характеристик населенных пунктов и окрестных гор. Все здесь лишь закладывалось, начиналось и требовало умелого завершения. Далекие от научного обследования недр местные геологи ковырялись в земле кое-где и наугад… Их славили на всех перекрестках, осыпали наградами, венчали почетными титулами, по существу за незначительные с точки зрения истинной науки достижения. Все здесь как бы томилось в ожидании настоящего хозяина. Душа Табарова трепетала в предчувствии неслыханной удачи! Однако на пути к этой главной радости жизни стояла все та же Лида — хозяйка его давних мечтаний и нынешнего настроения. Знала бы она о вожделениях Виктора Николаевича…

Скворцову в те дни приезжий увидел в самом неподходящем месте — на рыночной площади, среди пестрой толпы и разноголосицы. Рядом с нею, неся хозяйственную сумку, поддерживая под локоток, шел рослый, атлетического сложения бородатый мужчина, в котором Табаров при немалом напряжении угадал отдельные черты собственного лица. Парень помогал матери сделать покупки, заботливо оберегал ее от излишней тяжести… «Это еще одна насмешка жизни надо мною! — тут же определил Виктор Николаевич. — Встретить сына уже взрослым, поглядеть на него издалека… А как мечтала покойная мама увидеть меня в кругу семьи, подержать на руках внука!.. Знала бы родимая о том, что как раз в те дни, когда она настойчиво толковала мне о необходимости иметь семью, живой внук ее бегал в далеком Казахстане. Мальчонка тогда уже ходил в первый класс! Если бы знала, быть может, прожила бы еще несколько лет?!.»

А первая любовь Табарова после разрыва с обожателем, скрывая свой позор, уехала в Ускен, о котором в те годы едва слышала. Взяла билет — лишь бы подальше… Не окончившую вуза Лиду приняли, да и то с трудом, на должность техника в геологическое учреждение. Позже, когда ребенок подрос, она возобновила учение. Постоянная нужда и напряжение жизни выработали в ней привычку мыслить активно, остерегаться очередных ошибок, экономить каждую копейку… Ее старание, а подчас и незаурядное умение обратили на себя внимание руководителей. Привычка преодолевать, стремиться к лучшему, желание окончательно уйти от нужды привели женщину в заочную аспирантуру. Одаренная не только внешностью, она без особой затяжки защитила кандидатскую диссертацию.

А как же мальчик? Замечая его раннее развитие, Лида записала сына в первый класс в шестилетнем возрасте. На редкость серьезный паренек шел среди ровесников первым в математике. Невзирая на нехватку лет, в начале учебного года Сережу из второго класса перевели в третий… В пятнадцать поступил в вуз.

Виктор Николаевич, когда узнал об этом, возгордился собою. Он отнес успехи сына к наследственным особенностям Табаровых… Понимая, что юношескому возрасту свойственны и «скачки» и всякого рода нездоровые увлечения, Лида взяла парня под неусыпное родительское наблюдение: выпросила для него должность рядового геолога в тематической партии, которой руководила. Впереди научная работа, но полагалось усердной практикой закрепить то, что вычитано из вузовских учебников. Все это отец узнал о сыне после, из уст Сережиной матери.

Они встретились не среди рыночной толчеи, разумеется, а в одном из лучших номеров ускенской гостиницы. То была их счастливая встреча, принесшая обоим радость. Лида не скрывала изумления, увидев Табарова на земле, ставшей для нее родной. Не важничала, не строила из себя недотрогу. Казалось, забыла все обиды и ту неприятную размолвку в Томске, где она, как признавалась теперь, сорвалась совсем по-глупому.

Виктор Николаевич почти в первые минуты их встречи бухнул о том, что вынашивал в сердце долгие и мучительные для него недели и месяцы:

— Лидок!.. Прости меня, если ты в силах это сделать… Хочешь, я стану на колени… Я преклоняюсь перед тобою и твоим поступком… Родила сына, воспитала. Еще один твой подвиг — направила его по стопам матери и отца, вырастила геолога… А ведь моя профессия тоже от отца!.. Ты ни в чем не помешала мне, шла долгие годы где-то рядом, шаг в шаг, не отставая, если сказать честно, опережая меня!.. Подумать только: ты сберегла сыну мою фамилию, продолжила наш род, а быть может, и сохранила славу всего рода! Теперь я понял: ты поистине необыкновенна, несовременна даже — из хороших книг, из древних преданий. Хотел бы знать: какой суд ты мне приготовила на случай вот такой встречи? Я готов принять казнь, вынести любое испытание. Все перенесу, соглашусь на любые условия, лишь бы отогреть твое сердце. Какой бы выбор ты сейчас ни сделала, будешь права, потому что в жизни победитель не я, а ты! Честно!

Лида молчала, слушая все это. Она, кажется, даже не взволновалась, не обрадовалась его признанию своей вины, не уронила слезинки.

— Скажи что-нибудь, Лида! Не молчи!

Женщина продолжала сидеть молча. Она лишь слегка сгорбилась в низком кресле у журнального столика, словно ее все еще угнетала тяжесть пережитого. И тогда Табаров принялся излагать план ближайшего их будущего. На случай, если Лида не сможет простить и не согласится переехать из Ускена к нему, в город их юности.

— Дальнейшее воспитание Сережи доверь мне. Как-никак я в высших сферах науки… Большой город, обширные связи, свой институт.

— Нет-нет, Табаров! — проговорила она, подняв голову. — Об этом даже не заикайся! Без Сергея я не смогу. Он стал частью моей жизни. Он мне нужен сейчас, как никогда прежде.

— Да, но мы можем воспитывать сына совместно.

Странно, однако женщина пропустила эти слова мимо ушей, кажется, слегка опечалилась.

— Когда нас познакомишь? — допытывался Табаров, пытаясь перехватить ее взгляд, плывущий куда-то мимо. — Парню пора узнать того, чью фамилию он носит. Теперь он взрослый, и наступило время, когда следует отбросить всякие условности, которыми матери-одиночки пичкают своего ребенка.

Эти слова Виктора Николаевича попали в цель.

— Нет, Виктор! Это было бы для сына трагедией, если бы он узнал, что мать все годы обманывала его ради создания тебе независимости от нас. Отец Сережи — и так останется навсегда! — погиб в тайге, в экспедиции, он жертва случайной аварии… Не делай удивленные глаза! Так лучше… Ты для него остался талантливым искателем, человеком открытого сердца, способным лишь на хорошее. Придуманная мною легенда вошла в сознание ребенка, она живет в нем и сегодня. Твой образ поддерживал в нем стремление к добру, подвигу. Когда он ходил в детсад, хвастался перед другими малышами, у которых отцы: «Мой папа — геолог! Он сейчас в горах. Привезет мне мешок разноцветных камней!» Так и не дождавшись тебя с дарами таежных троп, он поверил в известие о твоей гибели, уходе из жизни навсегда. Постепенно примирился с мыслью, что отца нет и не будет… Слышал бы ты, Табаров, как мы оплакивали вдвоем печальное то известие! Когда-нибудь покажу тебе сочинение «Мой папа». Он писал его дома, много дней подряд. Из тех тетрадных листков я, к удивлению своему, узнала о тебе многое такое, что и сама не могла придумать. В его представлении ты был прекраснее богатырей из старых преданий, храбрее и благороднее их. А какие слова нашел он для описания своего нравственного идеала! Все он вообразил о тебе: как ты тосковал о жене и сыне в разлуке, хотел порадовать нас своим замечательным открытием! Детская фантазия уводила его в ту далекую тайгу, Сережа по-взрослому мечтал: в следующий раз он уйдет в экспедицию вместе с отцом, чтобы помочь тебе в нелегких поисках… Ты улыбаешься? Тебе не по душе вся эта красивая выдумка? А что бы ты сказал сыну о себе, будучи на моем месте? Не могла же я толковать ребенку о том, что его отец — отъявленный эгоист, ради своих интересов предал нас, оставил, забыл… Ты же советовал мне поскорее отделаться от него, слышишь? Я поступила так, придумав мифического героя, не ради спасения тебя от гнева мальчика-полусироты. Хотела приделать его душе крылья. А теперь ты мог бы в один миг, без всяких объяснений, лишить его красивой веры в доброту людскую и преданность друг другу в семье? Твое «воскрешение» из небытия будет пострашнее выдуманной смерти, которую он однажды уже пережил… И ему, и мне так лучше. Пойми, Виктор! Если ты желаешь нам добра, а ты, я верю, приехал именно с добрыми намерениями, самое лучшее, что можешь подарить нам с Сережей, — тихо исчезнуть, как появился здесь.

Я рада твоему приезду и твоим хорошим словам обо мне. Но я мать и прежде всего думаю о судьбе ребенка. Его душевный покой превыше всего для меня. Тебе нужно поскорее уехать. Разве ты не понял тогда, в Томске, почему я сбежала из гостиницы? Когда увидела тебя, давняя тоска затуманила глаза. Я едва удержалась, чтобы не кинуться в твои объятия. А потом?.. Ах, к чему весь этот разговор сейчас? Ты же нисколько не изменился, Табаров. Такой же одержимый, как двадцать лет назад, себялюбивый, идущий напролом к своей цели. Тебя ведь и в студенческие годы звали Наполеончик. Ты всех и всегда обходил, оставлял с носом… И отцом стал на год или на два раньше, чем любой твой сокурсник. Пусть я в том виновата, неважно. Тебя и сейчас привело в Ускен не чувство вины перед сыном, а неудовлетворенное честолюбие! Как же: доктор наук, вот-вот станешь членом-корреспондентом, а семьи нет, куцая жизнь… Дай тебе все утраченное, и ты вскоре успокоишься, пойдешь себе дальше, не замечая ни нас с сыном, ни других, смертных… Как мудро поступила твоя мама, назвав тебя Виктором. Не просто Виктор, а Виктор — победитель!.. У вас прекрасная родословная, Табаровы! Но пусть ваши успехи принадлежат только вам. Мы на них не претендуем. Возвращайся к себе и забудь о прошлом. Если тебе нужно мое прощение, вот оно…

Женщина встала и подала руку.

Ему ничего не оставалось, как принять ее условие. Тут же уехал. Но выбросить из сердца ни Лиду, ни сына уже не смог.

Теперь по всякому поводу он спешил в Ускен. По долгу службы задерживался здесь на месяц, больше. Работа шла ни шатко ни валко. Были радости, случались огорчения. Оставались надежды, и немалые. Давала себя знать тоска по сыну. Он знал, где Сергей работает, но переступить порога к нему не посмел. А Лида? С ней иногда встречались, перекидывались на ходу парой малозначительных фраз. Она торопилась по своим делам. Теперь вот звонок… Может, наконец дошло до нее, что у обоих не тот возраст, чтобы продолжать играть в прятки?

6

— Вот и я!

— Добрый вечер, Лидочка!

Как и прежде, обнялись, по-дружески, прикоснувшись друг к другу щекой. Табаров поцеловал руку, одарил женщину букетом.

— Ого! — воскликнула она, просияв. — Постарался, спасибо!

Виктор Николаевич повел гостью к подъезду. Войдя в номер, извинился за беспорядок: сегодня не ждал никого, захламил комнату бумагами.

— Время есть! — произнес вполне радушно. — Посидим в ресторане или закажем ужин в номер? Выбор за тобой.

— Если выбирать мне, то мой вкус тебе известен. Стакан минеральной, лучше — боржоми. Видишь, какая я сластена.

Табаров запротестовал:

— Так не пойдет, Лидочка. Ты меня смущаешь как человека, принимающего гостя. Войди в мое положение. Ты же не диабетик — обходиться стаканом воды.

— Табаров, не усердствуй! — предупредила женщина. Она подошла к зеркалу и поправила прическу, опустилась на стул в глубине комнаты, усаживаясь поудобнее. Продолжала: — Я совсем, совсем по делу и на несколько минут.

— Даже так? — удивился он. — В таком случае позволь оставить тебя одну ненадолго. Я ведь тоже деловой человек.

Вернулся из буфета с кульком яблок в руках. Поверх яблок — плитка шоколада. Его не покидало хорошее настроение. В движениях — легкость, на лице улыбка, будто он узнал что-то очень забавное.

— Скоро сюда доставят самовар! — объявил громко. Говорил с небольшой одышкой, с первого этажа бежал по лестнице, не дождавшись лифта. — Веришь: с тех пор как повадился к вам в Казахстан, не могу без чая. Раньше думал — балуются люди горячим узваром, соблюдают обычай предков. Сейчас иного мнения о чае. В такой привычке степняков виноват здешний климат. Слишком сухой воздух. Не зарядишься чайком вовремя, не жди от человека отдачи.

«Да, он изменился, — отметила Лида. — Табаров, которого я знала в молодости, взвешивал каждое слово. Больше помалкивал, вглядываясь в собеседника. А сегодня?.. Едва переступила порог, не закрыл рта. И раскованность его не наигранная, и слова вылетают без всякой осторожности. А на лице радость. Почаще бы тебе быть таким, Виктор Николаевич!»

— Не суди строго, Лидок! — повторял виновато. — Не успел запастись чем-нибудь вкусненьким. Попробуй яблоки, дай работу своим жемчугам…

Он намекал на белый рядок зубов Лиды, светящийся в полуоткрытый рот.

Лида горько усмехнулась. К ней пришла мысль: «Хочешь угодить моим зубам? Они у меня испытали черствого хлебушка. Ничего, выдержали. Позаботься, друг юности, о своих. Им еще придется разгрызать крепкий орешек».

Видя, что женщина не притронулась к яблокам и что она чем-то озабочена, хозяин комнаты сказал, настраиваясь на беседу.

— Я тебя слушаю, Лидок!

«Скажу сразу — все испорчу, — металось в голове женщины. — Ждет Виктор от меня совсем не того, с чем пришла. Может, отложить на завтра. На завтра?.. Нет, нет, я обязана поступить так, как обещала хорошему человеку… Поистине хорошему, если сравнить с Табаровым».

— Не спеши, Виктор… Вечер-то наш, — заметила Лида, потянувшись к яблоку.

Виктор Николаевич уловил какое-то напряжение в позе гостьи. Это состояние неловкости передалось и ему. Он тоже взял яблоко. С минуту они хрустели свежим «шафраном», вдыхая аромат сада. Неловкое молчание прервал стук в дверь. Вошла горничная с самоваром в руках. Вслед за нею еще одна, в белом фартучке, с подносом. На столе появились две большие чашки, разрисованные цветами.

Женщины молча расставили посуду, кофейник с сахарницей и удалились, пожелав приятного аппетита.

Первым засмеялся Табаров.

— Вспомнил того официанта в Томске.

— А мне он тоже запомнился! И официант, и ужин в ресторане. Едва придет в память щедрый стол, накрытый для меня, смех разбирает… Извини, конечно… Бабья блажь. Всегда приятно, если ради тебя мужчина выкладывается. Но мне почему-то не глянулся ты тогда со своими угощениями.

Табаров наполнял чашки, придвинув их ближе к крану, неспешно заваривал. Он понял: в этой комнате сейчас хозяйка она. За Лидой первое и последнее слово. Поставил дымящуюся чашку перед гостьей, поднял свою.

— Начнем?

— Почему бы и нет? — она отпивала частыми глотками, глядя больше на самовар, чем на своего собеседника. Помешивала в чашке, думала и все еще не решалась. Своим невеселым молчанием Лида как бы давала возможность Табарову приготовиться к неприятному для него разговору, которого уже не отвести никакими стараниями заботливого хозяина гостиничного номера. Но вот Лида оставила и яблоки и чай в покое. Коротко взглянув на притихшего Табарова, спросила:

— Виктор, ты уже подготовился к завтрашнему заседанию? Не удивляйся, я знаю, зачем ты снова приехал в Ускен. Ты намерен поставить нас всех на колени, перечеркнуть работу «аборигенов», навязать нечто свое…

— По крайней мере тебя я не собираюсь ставить на колени. Не клевещи, пожалуйста, не импровизируй, — гневно возразил Табаров, отбрасывая чайную ложку, которую почему-то задержал в руке. — С Кудайбергеновым у меня принципиальные споры. А ты тут при чем?

Лида молчала, слегка ошеломленная его вопросом.

— Ну вот… Ты уже расстроился.

— Сознайся, — продолжал в том же тоне Виктор Николаевич. — Кто тебе поручил этот неприятный разговор со мною? Почему ты согласилась? По моему представлению, ты должна была отмести такое грязное, унизительное для тебя поручение?!

— Не обвиняй людей, я пришла по своей воле, Виктор.

— Не верю! Ты игрушка в чьих-то грязных руках. Откуда ты знаешь, что заседание назначено на завтра? Захочу, и никакого заседания не состоится. Вот оставлю тебя в номере, и будем заседать только вдвоем.

Шутка не была принята.

— Я прочла об этом в твоих бумагах, пока ты ходил в буфет.

Табаров быстро взглянул на стопку бумаг, лежавшую на телевизоре. Все там было вразброс, как он в спешке оставил.

— Почему бы не сказать честно, — перешел он на упреки. — Подослал этот старый кретин… Ему пора уже отмерить три аршина на погосте, а он все гребет, гребет под себя, не желая замечать того, что руки ложку не удерживают… Ну, братцы мои! — кипятился Табаров, бегая по комнате. — Ну, учудил! Сам себя защитить не может, бабы его отстаивать должны! Никогда не думал!..

— Я не баба, Табаров! — прервала его Лида. — Я кандидат наук и защищаю интересы края. Давно полагалось бы знать, уважаемый доктор геологии: в нашем регионе постоянно работает на геологоразведке больше ста представительниц прекрасного пола и дело ведут не хуже вас, мужчин.

— Насчет баб я сорвался, — сказал извинительным тоном Табаров. — Ты не баба, разумеется. Женщина, каких поискать. Надо было о другом. И другое не менее занимательно. Откуда эта старая лиса пронюхала, что ты для меня не из ста — одна, из миллионов! Единственная!.. Поразительно! Не зря вы здесь считаете его богом! Только всевышний на небе мог знать о наших с тобою отношениях. Ты ведь и забежала в эту глушь, чтобы спрятать от людских глаз свое… наше прошлое. Кудайбергенов и — Лида! Уму непостижимо! Самый близкий человек на всей земле и самый заклятый враг — как вы нашли друг друга? Да… Тут мне остается лишь руки поднять вверх! Удар в пах!

— Потерпи, Табаров, со своими определениями! Я еще не все сказала. Я ничего не успела, а ты уже выложился до конца. Впереди серьезный разговор.

— Говори уж, говори! — он кривился, морщился, взмахивал кистями рук, укрощая в себе буйство мысли и возмущение поступком Ильяса, действующего исподтишка. — С чем пришла? На чем он удовлетворится?

— А если бы я и в самом деле попросила тебя отказаться от выступления на завтрашнем вашем совещании? Ну, не молчать, разумеется, а говорить только по делу и только о том, что тебе нужно для проверки своей теории. Занимайся, Витек, своей наукой, не лезь в дела здешних поисковиков.

Табаров возмущенно покачал головой. Высказанное в гневе до этой минуты было его предположением, не больше. Оказывается, влепил в самую точку! Лида пришла к нему, чтобы заткнуть рот перед заседанием по просьбе, а то и повинуясь приказу Кудайбергенова… Ну чем не сукин сын этот Ильяс Мерзаевич, как он иногда называл своего противника.

— Лидусь… А ты-то разве не могла бы ограничиться чисто женской своей ролью — не совать голову между жерновами? Извини за напоминание, что ты женщина.

— Табаров, не забывайся! — сердито сказала Скворцова. — Ты бьешь не по одному Кудайбергенову. Какие бы мы ни были, те сто из категории слабого пола да десять тысяч сильного, мы — заодно. Мы сообща создавали здесь базу для питания промышленности. Худо ли, хорошо ли, заводы не остановились. Есть разведанные запасы… Зачем действовать по устаревшей формуле: пришел, увидел, разогнал… Если хочешь знать, и моя диссертация, и вся судьба моя связаны с методами поиска руд, введенными в геологическом хозяйстве Кудайбергеновым. Свергая Ильяса Мурзаевича, ты изгоняешь отсюда всех нас, мужчин и женщин, кто шел за ним. Говоря конкретно: неужели ты втопчешь в грязь меня еще раз в жизни? Не много ли берешь на совесть, Табаров?

Внезапная догадка обожгла мозг Виктора Николаевича.

— А почему ты так… тесно связываешь свою судьбу с судьбой Ильяса?

— Я всего лишь слабая женщина, Виктор… А Ильяс Мурзаевич, несмотря на его внешнюю грубость, добрый… Он может понять человека… И тебя тоже понимает. Потому и просил поговорить по-хорошему.

Слова эти дались Лиде нелегко. Последнюю фразу она произнесла, склонившись почти к самому столу. Пальцы ее, теребившие угол скатерти, заметно вздрагивали. Когда она подняла голову, щеки ее пылали. Табаров оцепенел от догадки.

Женщина уже не могла скрыть своего смущения. Она и не пыталась так уж особенно уклоняться от его пытливого взгляда: «Зачем? До каких пор?»

Заговорила быстро:

— Мы с Кудайбергеновым свои люди… Если угодно, друзья. Веришь не веришь — это истинная правда!

Табаров не верил. Не нашел в себе опоры воспринять эти слова как должное. Но мысль о возможной близости между импозантной женщиной, какой была всегда Лида, и властным диктатором, способным на все в пределах своих владений, даже купить человека, если потребуется, не вписывалась в логический ряд ученого.

По сердцу прошелся ожог внезапно вспыхнувшей ревности. «Вот цена так называемой самостоятельности Лиды, источник ее заносчивости теперь!.. Сколько ни предлагал помириться — гнала прочь!.. А сама… со старой развалиной, от которой смердит за версту!» Откуда-то из тайников души подкатывала ярость. Табаров чувствовал: он утрачивает контроль над собой. Оставалось лишь одно осознанное желание: мстить! Делать все суперечь вездесущему Кудаю…

Язык слабо повиновался Табарову.

— Лида! Очень прошу тебя… Сделай так, чтобы я поверил тебе. От этого зависит многое, быть может, все, о чем ты просишь. Разве такое возможно: ты и Кудайбергенов? Но это же маразм!

— Нет! — она протестующе тряхнула свесившимися с плеч локонами. — Твои сомнения означают одно: ты никогда меня не понимал. Да и понимаешь ли женщину вообще? Ладно, не будем о прошлом. Его у нас нет. — Она отхлебнула из остывшей чашки. Проговорила совсем доверительно, будто ребенок отцу: — Я не могла иначе… Осталась одна… Даже мальчонку в ясли невозможно определить без участия со стороны. Ты сам обрек нас на такое положение, отказавшись от меня и сына.

Виктор Николаевич понимал, что это не все. Слушал не перебивая.

— Первое время, когда приехала сюда, жила, где приютят. Кому нужна неопределившаяся женщина, да еще с грудным ребенком? Весь заработок уходил на оплату ночлега и няни… Когда Сереже исполнилось шесть месяцев, я записалась на прием к генеральному. Не о яслях речь, туда стояли на очереди годами. Хотелось найти занятие, чтобы побольше платили. Последние платья ушли на пеленки младенцу, на чулках заплаты. Сама худющая, будто с креста снята. У Ильяса Мурзаевича двадцать человек на прием. Но он меня час слушал, не меньше. Ничего не спросил, не поругал за беспутство, как другие. Ушла от него с запиской к заму. Думала: работу повыгоднее определил, а у него и о комнате в общежитии слова. Целая комната на двоих с Сережей! Я была счастливее любой королевы с ее дворцами! Сейчас можно рассуждать об этом по-всякому. Но я боготворила Кудайбергенова. Кто я? Комаха, появившаяся на его пути, не больше. Ему ли привечать всяких неудачниц, потерпевших крушение в жизни! Нашлась крупица внимания, теплинка в душе и для меня… От Ильяса Мурзаевича я получила за тот счастливейший для меня час встречи столько добра, сколько не получила за всю жизнь от тебя и твоей мамы.

Лида на минуту прервалась, сидела, покусывая губы, горько улыбаясь своим мыслям.

— Теперь ты все знаешь… А это уже не столь важно, как пошла моя жизнь дальше, кто мне помог, кто равнодушно прошел мимо. Сейчас я с ученой степенью, руковожу тематической партией. Есть квартира в городе. Вырос Сережа… Если оставить в стороне эмоции, оценить прошлое объективно, оба мы с тобою в нашей несложившейся судьбе должники перед Кудайбергеновым. И я, и ты. Без его доброго участия не вырастила бы я сына.

— Должник? — спросил у себя Табаров. — Вот уж не думал! Но в твоих словах что-то есть. Как жаль!

Он не объяснил, о чем жалеет. Его порывало спросить, что потребовал за свое благотворительное участие от молодой матери Ильяс Мурзаевич, какую плату?

Не удержался, высказал вслух и эти подозрения.

— Успокойся, Витя! — попросила женщина, оставив его вопрос без ответа. — Если я правильно поняла, никаких жертв от тебя. Увидела бы злые намерения с его стороны, не пошла бы сюда, не стала бы распахиваться, унижаться до слез и выслушивать пошлые расспросы. Я ведь вся перед тобою как на духу. А в мыслях одно: помирить вас, двух петухов, невесть из-за чего сцепившихся. Каждый из вас по-своему прав, но вы — разные. По возрасту, по характерам. Ну, ладно… Знай подробности… Сегодня часа в четыре меня пригласили к генеральному. Он сразу стал жаловаться на тебя. Мол, копался тут, что жук, в наших отбросах три года, насобирал всяких упущений по мелочам. Лишь бы скандал устроить… Ильясу Мурзаевичу твои старания, конечно, неприятны. Он опасен, когда встанет на дыбы, словно медведь, потревоженный в берлоге. Тяжесть его руки, непредсказуемость поведения испытали на себе многие. Чуть не по его — долой, убирайся с глаз. Здесь говорят: с Ильясом лучше не цапаться, жить в согласии. Тогда он все сделает. Понимаешь — все. Потому что все ему доступно. А затяжные споры… Они ведь всегда кончались непредвиденным результатом для обеих сторон. Сейчас ему уже не до победы в конфликте. Твердит, будто слепой, напавший на спасительную стежку: «Лучше бы нам с Табаровым покончить миром. Для всех лучше: для меня, Виктора Николаевича, для дела… Пусть Виктор Николаевич берет себе целую экспедицию и набирает в горах сколько угодно данных для подтверждения симметричной теории. Пока не надоест копаться… Наши края настолько богаты залежами, что любую бредовую теорию прокормят». Ты понимаешь, Табаров: дает экспедицию!.. Какой ученый имеет такую базу для поиска? Тебе остается решать: что для тебя дороже: многолетний труд или малозначительная победа над каким-то местным ханом, которого и без тебя похоронят с музыкой? Что ты на это все скажешь?

— Скажу, скажу! — раздумчиво отозвался Виктор Николаевич. — Силен твой Кудайбергенов, что и говорить! Голыми руками не возьмешь… Хм! Ну и разговорчики! — Подхватился, взял в руки пухлую папку с торчащими из нее уголками исписанных листков. — Видишь, сколько написано? К завтрашнему заседанию комиссии… А теперь я должен от всего отказаться, чтобы спасти твоего обожателя… Ради тебя, конечно. И снова не Кудайбергенов, а его «враг» повержен. Предположим, выйдет по-твоему… Я сомкну уста, откажусь от своих принципов, а Ильяс Мурзаевич надо мною же и поиздевается: «Ту экспедицию не бери, в этот район не суйся!» Почерк владыки известен: ссорь других, а сам властвуй! Если такое и случится, Лида, прошу запомнить: ради тебя иду на позор! Заварить всю эту кашу и вдруг — сникнуть, уйти в горы, остаться наедине с еще не законченным экспериментом?!

— Виктор, а если посмотреть в глаза истине? Ради меня ты оказался в нашей стороне, так ведь? С Ильясом Мурзаевичем вы подружились и поссорились позже. Выходит, ты снова забыл обо мне, едва встретились, увлекся обставлением своего дела и в конце концов еще раз поменял любимую на научные изыскания? Какая неразбериха в твоих чувствах, Табаров? Подари мне, пожалуйста, покой. Верни ту жизнь, которая у меня сложилась без тебя. Не разрушай… Неужели и этого для меня с сыном жаль?

Табаров чувствовал, что в нем отступает что-то важное, он сам теряет привычные связи со своими убеждениями, со всем для него сущим… Уходила за какой-то час разговора из пределов досягаемости Лида, исчезал навсегда почти отвоеванный у недоброжелателей регион для обоснования теории залегания полезных ископаемых. Опять попадать под власть необузданного самодура? Просить, унижаться, выслушивать его брань в адрес «ученых дураков»? Ильяс, когда разойдется, переходит на мужицкую речь. И все это ради просьбы женщины, которая была дорога когда-то, но уже не играла сколько-нибудь заметной роли в его жизни, была всегда опасна для карьеры. Лида не перестала быть таковой и сейчас… Да, но эта женщина — единственная, и просьба ее, как сама выразилась, последняя… Он уже обжегся однажды, когда пренебрег ее желанием, вполне обычным в таком пикантном положении. Что из этого вышло? Пришлось бегать за нею по всей стране, умолять, просить прощения. Но — Ильяс! До чего же длинны его руки! Только ли случай спасает от крушения этого медведя с его берлогой? «А сам я? — продолжал мучиться сомнениями ученый. — Нет ли просчета в моей жизненной концепции?»

Виктор Николаевич в последнее время все чаще задавал себе этот вопрос.

Чего уж тут гадать: Лида стала любовницей Кудайбергенова. Он протянул ей руку помощи в трудную минуту и той же рукой поверг на кровать. Быть может, в той же общежитской комнате, которую распорядился в обход очереди выделить для матери-одиночки. Женщины таковы: спаси ее в роковую минуту, и она принадлежит тебе всю жизнь. И теперь, когда вроде бы опасность миновала и ей, и ее сыну, Лида продолжает служить своему хозяину, как комнатная собачонка…

«Нет, всесильный Кудай, холеными руками своей любовницы ты не сдавишь мне горла, не заставишь молчать. Если ты оказался способным ухватить меня за больное место исподтишка, я буду бить тебя при всем честном народе! Открыто, беспощадно, наотмашь. Да так, чтобы ты не поднялся больше. За твое поганое владычество над обширным краем. За то, что дорогую мне Лиду, единственную, превратил в содержанку, выделяя от своего немереного достатка по крохам! Ты, Ильяс, обязан заботиться о своих людях по долгу службы, по начальственному положению над ними. Хитрый Кудай, ты не знаешь, на что способен Табаров! Наш спор с тобою начался еще тогда, когда я сидел в приемной твоего кабинета в ожидании, когда откроются двери. Во всем должна быть мера: в шалостях с молоденькими женщинами и в разговорах по делу… Мы могли бы обо всем договориться еще в ту встречу, чтобы сейчас не обмениваться парламентером в юбке. Могли не обращать на свои разногласия внимание должностных лиц из министерства и партийных работников из обкома… А коль дошло до официальных отношений, спор выплеснулся за рамки дозволенного, на нашу потасовку обратили внимание многие, от твоей любовницы до министра, настало время и тебе поломать шапку перед другими…» Мысли Виктора Николаевича постепенно обретали ясность. Кудайбергенов не щадил его, значит, он не даст спуску Кудайбергенову… Как бы всю эту историю с любовницей посочнее подать на заседании комиссии, вскрыть подноготную Ильяса покруче, позабористее? В духе отживших времен…

Табаров, словно монах четки, перебирал известные ему прежние и открывшиеся в рассказе Лиды слабости своего противника, и позиция генерального виделась ему ничтожной, жалкой. Он почти физически улавливал дрожь в крупной фигуре Ильяса Мурзаевича, словно в некоем животном, загнанном в тупик, обреченном на уничтожение. Остается лишь выбрать позицию и нанести смертельный удар.

Лида плохо понимала, что творится в эту минуту в душе Виктора Николаевича. В какие низины он опускается в своих мыслях о будущем, как затем карабкается по крутым откосам опять вверх, стремясь удержать в руках дарованные ему факты из биографии врага. Бег мыслей легко читался на его лице, то и дело искажавшемся гримасами.

— Не казни себя, Виктор, напрасно. Ты получаешь все, что хотел раньше, и больше того. Возможно, Ильяс Мурзаевич тоже сменил свои сомнения насчет возможностей твоей теории и решил к ней присоединиться… Короче говоря, он предлагает тебе встречу. Скажи «да», и завтра ты получаешь в свое распоряжение нашу тематическую партию. На срок, который тебе понадобится. Впрочем, мне уже дано распоряжение готовить документацию… Я ведь ни разу тебя не обманула, нисколечко.

Лида показала на кончик мизинца.

Табарову возликовать бы от такого делового предложения: три месяца назад добивался от Кудайбергенова куда меньшего участия. И вот экспедиция сама идет в руки! Согласие «бога» прозвучало из уст такого очаровательного создания, как Лида. Однако Виктор Табаров не испытывал ни торжества от своей победы, ни даже простого удовлетворения. За этим приобретением было не меньше потерь. И кто знает, радости или отчаяния было больше? Табаров погружался в какое-то незнакомое ему состояние, в котором опорой для него была только Лида, но она… Видя его растерянность, не просила уже, а диктовала.

— Ты перестанешь нападать на него. Пусть не сразу, не так уж открыто, поддержишь, если другие станут его избивать, втаптывать в грязь… Последуют упреки в непостоянстве — укроешься за бастионами науки, придумаешь что-нибудь, выкрутишься. В конце концов, у тебя есть твой институт. Ученые тоже ошибаются в своих гипотезах, твоя наука о залежах не до конца выверена. Я все сказала, жду ответа.

— Разве ответ требуется немедленно?

— Да, сейчас же… Не забывай, Виктор, я послана сделать тебе выгодное предложение.

Он уже не улавливал в ее словах намеков или двусмысленности. Все было сказано. Его оглушил план их примирения, предложенный генеральным. Здесь была своя игра в перетягивание каната. Почувствовавший свою слабость, пловец освобождался от груза, который влечет его в пучину. Для Ильяса Мурзаевича их ссора оказалась балластом, для молодого соперника неожиданной находкой. Она лишь прибавит сил.

— Пусть ждет меня утром в своем кабинете, — проглатывая слова и заикаясь, сказал Виктор Николаевич. — Сейчас ничего не обещаю. Завтра закончим разговор. А ты?.. Считай, что тебе многое удалось ради своего возлюбленного.

— И ради тебя, Виктор.

Проводив гостью до лифта, Виктор Николаевич вернулся в номер и тут же почувствовал свинцовую тяжесть во всем теле. Полежал с минуту, привалясь боком, вышел на балкон. Бархатисто-черное небо Востока дремало в чутком ожидании прохлады. Крупно мигали звезды. Их неземной свет уже слился с яркими огнями Ускена. Цепочки подвешенных фонарей покачивались под легким ветерком. Казалось, кто-то перебирал их рукой, рассказывая вечерние сказки. И огоньки смеялись над человеческой выдумкой.

Табаров задыхался от нехватки воздуха, хотя плечами чувствовал озноб. «Со мною что-то творится! — с ужасом подумал он. — Сейчас бы рюмку коньяка и спать». Но спать не хотелось, потому что его, пережившего кошмар встречи с Лидой, ждало не менее тревожное утро. Табаров чувствовал себя летящим в пропасть.

7

На следующий день после поездки Жаксыбекова на Совиную сопку бежевая «Волга» горно-обогатительного комбината, подпрыгивая на ухабах, пробиралась в глубь аула, вдоль однообразных домиков по единственной улице Белагаша. Приткнулась к крыльцу мазанки Токтасыновых.

У Кали Наримановича не было таких уж неотложных забот, чтобы специально заезжать в аул. Однако то, что он увидел вчера на разведочном участке, обеспокоило не на шутку. День уходил за днем, техника простаивала. Занятые у станка люди работали через пень-колоду, поглядывая на солнце в ожидании, когда оно перевалит за полдень… О результатах не спрашивай. Никто толком не знает, чего от них хотят.

На утренней планерке состоялся суровый разговор с теми, кто обязан был действовать порасторопнее… Приказал своему заместителю укомплектовать кадрами три вахты, не уходить с буровых, пока работа не наладится. Конечно же Кали Нариманович хорошо понимал: распоряжения давать легче, чем выполнять их. После планерки на досуге перебирал в памяти всех знакомых ему бурильщиков. Вспомнил о чудаковатом дедушке и о его богатырском отпрыске.

Старик шел с бахчи с двумя небольшими арбузами на ладонях.

— Ассалаумагалейкум, отец!

— Будь здоров, басеке!

Кали думал увидеть старика расстроенным из-за неурядицы в семье сына. Дедок между тем нисколько не изменился. Или делал вид, что его не коснулись неприятности.

— Приехал полакомиться барашком, которого не удалось освежевать в тот раз, — сказал директор комбината, подначивая старика. — Говорят, ты молодых и здоровых мужчин прячешь по овинам, от дела отрываешь… Или они у тебя совсем отвыкли работать, вот и пролеживают целые дни в сарае, будто бычки на откорме? А сам тянешь за всех, надо ведь кормить лежебоку… Признавайся, кому арбузы нес? Не тому ли, кто водочкой баловался да в милицию угодил?

— Сейчас я тебе, Кали, покажу покои и ту скотинку, что на откорме.

Старик подвел «теректира» к сараю, снял с пояса ключ, отомкнул замок. Лишь после этого отбросил ногой кол, подпиравший двери.

Бедняга Науканбек, прикрывая ладонью глаза от яркого света, поднялся с кучи соломы, служившей ему постелью. Черная борода его сильно отросла за неделю и свалялась, в густых космах белели соломинки. Глаза опухли от сна и едва светились где-то в глубине, под лохматыми бровями. Опальному человеку подавали знак, подзывая ближе к свету, но он переминался с ноги на ногу, не понимая, что от него хотят эти улыбающиеся люди, окружившие отца. Старик был столь же суров, как и в час его заточения.

Жаксыбеков окликнул пленника:

— Хватит тебе лодырничать, Наукан-батыр! Выходи на простор.

Старик, похоже, был против освобождения непутевого сына из темницы, но он уважительно относился к «теректиру», слова которого значили для него больше собственного мнения. Глава рода шагнул от порога в сторону, уступая дорогу Науканбеку.

Тот качнулся на ходу и уперся руками в стенку. Касаясь время от времени какой-либо опоры, чтобы не упасть, не вызвать смеха, джигит выбрался на середину освещенного солнцем двора. Там он постепенно обретал уверенность, переступая, будто стреноженный конь.

Кали Наримановичу стало жаль бурильщика. Он набросился на главу рода:

— То, что вы сделали, Токтасын-ата, считается непозволительным и карается по закону. Человек не скотина, чтобы запирать его в хлеву. У тебя не сарай, а тюрьма, настоящий карцер — без доступа света.

— Ничего себе тюрьма! — возмутился старик. — Хотел бы я вот так поваляться денек-другой на всем готовом! Да ведь на харч себе нужно заработать сначала, а потом лежать. Понадейся на таких сынов — с голоду ноги протянешь!

Кали Нариманович не согласился с ним, заметив, что у него на комбинате наберется десяток непросыхающих поклонников зеленого змия, но ни одного еще не оставляли под землей или где-либо в подсобке в знак наказания за нарушение норм.

— Наказывать надо, но унижать человека ни в коем случае, — заключил наставительно гость.

Токтасын выслушал начальника, потряс бородкой в знак согласия, но остался непоколебим в своем выборе средств искоренения зла.

— Мне ызвестны все тывои законы на этот ысчет, — заявил он с гневом. — Они как раз и разбаловали наших джигитов. Но, слава аллаху, для нас ыстариков, достигших девяноста лет, теперь нет закона, чтобы мы только по бумагам, а не по своему разумению искореняли порок в своих детях.

— Как нет закона? — изумился Жаксыбеков.

— Говорят, ыстарики в одном ауле попросили вернуть им власть над своими детьми, даже взрослыми, и Москва разрешила.

— Не слышал о таком разрешении! — воскликнул директор.

— А тебе и слышать незачем… Тебе еще далеко до моего возраста… Так вот… Пусть этот балбес, — старик ткнул пальцем в сына, — еще спасибо скажет, что так легко отделался… Я мог бы его подвесить на сухой груше за ногу или там за что еще… Кланяйся, шельмец, теректиру — он спас тебя от родительского гнева! — приказал он Науканбеку.

Сын промычал что-то нечленораздельное.

— А у тебя, — продолжал старик толковать Жаксыбекову, — эти ыдвадцать, или сколько их там есть на прокорме, живут как у бога за пазухой: ни палкой по хребтине не пройдись, ни в закуту не загони. Дадут кому-нибудь пятнадцать суток, так он дня в каталажке не просидит. Метлу в руки и пыль гонять на улице… Стариковская работа, скажу я тебе. Ты бы его, прохвоста, опустил бы пониже, где руду долбят. В самую глубокую ямину, на хлеб и воду посадил.

— Жестокость — не средство воспитания, отец! — вразумлял старика директор комбината.

— Э-э, о чем ты толкуешь! — входил в раж Токтасын. — А позор на голову отца с его стороны не жестокость? Бутылки собирать по закоулкам да возле пивной выстаивать часами — радость для отца с матерью? Нет, дорогой теректир, нас так не воспитывали! Пусть сорвется еще раз, я его в яму для каскыра[63] затолкаю. А потом ысудите меня, если вы такие добрые к молодым, а к старшим жалости не имеете.

Науканбек, отдышавшись на свежем воздухе, стал понемногу приходить в себя. Прислушивался к спору между отцом и Жаксыбековым. В словах гостя было сочувствие к потерпевшему и какая-то, быть может, остаточная вера в него, сохранившаяся с тех времен, когда Науканбек сиживал у этого доброго человека на коленях…

Кали Нариманович издавна был желанным человеком в доме отца. Единственный из окрестного начальства, Жаксыбеков находил время завернуть в аул так просто, без особых причин, потолковать с дедами, послушать отнюдь не пустые разговоры старших о житье-бытье. Долго терпел Токтасын проделки своего младшего, наконец осерчал до глубины души. Сарай куда ни шло. Мог в сердцах ударить тем, что под рукой оказалось. Теперь судьба Науканбека зависела от настойчивости Кали Наримановича: отдаст или не отдаст «теректиру» сбившегося с пути сына на поруки?

В глазах недавнего узника промелькнул огонек надежды. Он ловил каждое слово беседы между вершителями его судьбы, ликуя оттого, что гость пытается урезонить разбушевавшегося отца, берет таким образом провинившегося под защиту. У отца было много прав над ним — об этом Науканбек не забывал даже тогда, когда валялся сутками на подстилке для быка. Сейчас отец твердил о том, что ему нужен помощник в пригляде за скотом. Женщинам тяжело доставать воду из колодца, носить на себе корм.

С такой мерой перевоспитания сына не согласился Жаксыбеков.

— Оставь, старина, эту затею. Твоих овечек будет пасти внук, гляди какой он вымахал! А джигит, тем более прошедший отцовскую науку, нужен на буровой установке… Другие хотели бы к станку — не получается. Под рукой Науканбека моторы как часы идут. Его до сих пор вспоминают у дизелей… А что недоглядели за ним — все виноваты. Принесут дружки ведро пива от прилавка и тешатся: вылакает любитель хмельного напитка или под стол головой сыграет? А не спросить ли нам, почтенный Токтасын-ата, у самого виновника наших переживаний: где он хочет доказать отцу и мне, гостю вашего дома, что не лыком шит, не все еще потеряно? Если овец пасти — я первым его с таким выбором поздравлю; если город выберет, чтобы у меня на глазах быть — клятву примем, поверим на слово джигиту. Да и по детям, наверное, скучает. Что ни говори, сам — родитель.

— Ни стадо пасти, ни в рудник не пойду! — произнес Науканбек, не ожидая, пока его спросят.

— Это как же понимать тебя? — вскинулся отец, хватаясь за клюку, прислоненную к углу дома.

— А так… Не хочу без солнца работать. Не по мне это. Другое дело — на просторе!

Жаксыбеков вскочил со скамьи, на которой сидели вдвоем со стариком, заявил обрадованно:

— Любимое дело, как любимая жена! Возле них не заскучаешь. Соглашайся, отец! Я как раз такое для него и придумал!

— Это еще нужно доказать, любимое ли оно! — произнес старик, не очень-то доверяя и сыну и гостю.

Жаксыбеков ходил по двору, положив руку на плечо Науканбека.

— Пойдешь старшим на буровую. Станок тебе привычен. Взнуздай конька и под седло. Чего еще? Кругом степь, простор для глаз, запах трав, и свежий ветерок грудь охлаждает. И ты возле станка — царь, повелитель, сам себе хозяин. А главное — под ногами ценности, нужные людям, и тебе велено разыскать их при помощи певучей этой техники… Когда такое степняку было дано? Спрашиваю, когда?

— Что я ыслышу? — старик приставил растопыренную ладонь к уху, показывая свое удивление. — Два чумазых рудокопа ырешили переменить профессию? И мой оболтус туда же… В ыстарь говорили: «Дурак думкой богатеет!» А еще про беркута деды толковали, который хотел бы на исходе лет на мышь поохотиться… эх, теректир ты, мой гостенечек! Как бы вместе с моим охламоном в лужу ты не сел возле этих мышиных нор! Нашел на кого опереться!

— Ладно, ладно тебе, Токтасын-ата! Раскудахтался: плохой да негожий! Ты полюбуйся на него, какой батыр! Вот расправит плечи да взмахнет крылами.

И Жаксыбеков так стукнул ладошкой по спине Науканбека, что по двору разошелся гул, и освобожденный для достойных дел узник заулыбался. Он уже видел себя среди друзей на вахте.

— Только так, Кали-ага! — сказал бурильщик, проглатывая в волнении слова. — Мне чтобы две смены подряд. От тоски умру… не хочу сразу к Озипе — не пустит, не поверит. Другие ей расскажут, что я при деле теперь, возле установки, тогда и в дом можно.

— Слышишь, отец! — ликовал Жаксыбеков, не в силах погасить чувства радости. — Твой сын согласен на рекорд! Благослови же батыра, старина. Скажи, что зла против него долго держать не станешь.

Токтасын постучал возле себя суковатой палицей:

— Чем благословляю, у меня в руках, как видишь. Мой младший ывкус этого благословения уже испытал. Ырехорт его тоже известен. Так что пусть действует. А твое дело, начальник, наблюдать строго: не полетел бы он в тартарары вместе со ыстанком опять.

— Пить у нас некогда, — уверял старика Жаксыбеков. — Две смены подряд стоять обещает.

— Какой еще напарник попадется, — предостерег отец. — Бакбай ведь не выдержал с ним, прогнал. Вот ведь какая ыстория! А уж Бакбай-то чем плохим другом был?

Науканбек опустил глаза. Да и в ушах его не ко времени зачесалось. Раздосадованный на отца за излишнюю откровенность, он начал теребить оба уха, словно желая оторвать их.

— Даем тебе слово, отец, — говорил за двоих директор комбината. — Не уступим бурильщикам Кудайбергенова. У нас с ними принципиальный спор. Все наши парни поклялись у буровой: пока не обнаружим руду на Совиной, ни капли спиртного в рот. Горняки не сорят словами. А Науканбек разве хуже других? Мы еще поговорим с тем Бакбаем, имел ли он право гнать такого молодца из бригады?

Науканбек испугался директорских угроз.

— Бакбай не виноват! Он предупреждал сразу и после приходил. Я сам нашкодил ему. А насчет работы?.. Возле машин легче дышится.

Науканбек с запоздавшим раскаянием глядел на Жаксыбекова. Директор приехал к нему, когда все, в том числе и отец, отвернулись, махнули рукой. Озипа за неделю носа не показала. А как он скучал по мальчишкам! Сам себе удивлялся! Теперь вот нашелся человек, который его понял и поверил. Пусть не словам — рукам бурильщика, и за то спасибо.

Оглядевшись по сторонам, часто моргая от смущения, джигит буркнул:

— Не буду, Кали-ага, это самое… В рот не возьму! Разве что докопаемся до руды, и на радостях. И то по вашему разрешению.

— Не верю прохвосту! — вскричал отец и замахнулся палицей. — Ысколько раз твои слюнявые клятвы мы дома слышали.

— А я верю! — Жаксыбеков стал между ними. Тут же позвал младшего в машину: — Поехали, Науканбек.

Перед тем как забраться на сиденье, бурильщик заговорил, обращаясь к директору комбината:

— Кали-ага! Вы меня спасли… Надо бы пособить моей половине… Ведь Озипа — того. У прилавка с пивом до позднего вечера. Уберите жену из буфета! Пить она не даст мне, это верно, напугал я ее крепко… А вот дармовые деньги к рукам так и липнут! Плохо это! С парней ведь стрижет рублики и копейками не брезгует. Если не турнуть ее оттуда, сама ни в жисть не уйдет. Потому как привыкла. А ведь шьет-то она — залюбуешься! В Озипе сейчас зло. Спасите, она хорошая, ей-богу!

— Батыр, я все понял! Придумаем что-нибудь.

— Ей, басеке! — окликнул Жаксыбекова старик. — Ты на барашка намекал. Выходит, опять я не успел с угощением?

— Успокойся, отец! Наш барашек в небо не улетит. Пусть попасется на свежей травке. Мы о нем вспомним, когда Науканбек порадует горняков находкой!

Долго стоял у дороги старик, опустив подбородок на посох. Верил и не верил он в сына.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Комиссия пополнилась людьми, прибывшими из министерства. Ее объявили наконец работоспособной.

Снурникову и Табарову досталась проверка обоснований прежней разведки. От них в равной мере зависел ответ на главный вопрос: верным ли путем шли разведчики в прощупывании окрестных недр.

Матвеев с Жаксыбековым возложили на себя подсчет сырья вблизи рудников.

Казтуганов с Крыловым основательно занялись только что открытыми залежами.

Лишь Кудайбергенов не имел конкретного поручения. Со стороны глядя, можно было подумать, что Жаксыбеков отстранил его от дел комиссии напрочь… Но все было не так. Ильяс Мурзаевич обязан был снабдить три рабочих группы всякого рода сведениями, представлять по первому требованию схемы, справки, архивные материалы, отчеты… Когда ему сообщили об этом, шеф геологов заявил с сарказмом:

— Один с сошкой, а шестеро с ложкой! Спасибо, коллеги, удружили!

Он был так подавлен случившимся, что и не помыслил от чего-либо отказаться или запросить себе помощника.

2

Казтугановы так натосковались в разлуке, что решили отправиться в Ускен всей семьей. Девочки тоже не хотели отставать. Ясное дело, Меруерт с детьми разбредутся по родственникам, чтобы не мешать главе семьи в его служебных хлопотах. Младшие домочадцы вдруг вспомнили о том, что давно не посещали бабушку и дедушку, стали забывать сверстников по детскому саду.

А главу семьи ждала поездка на Шокпар. Вместе со своим коллегой по комиссии Казыбеку предстояло ознакомиться с результатами поисков у загадочной сопки. Из объединения их сопровождал Шибынтаев.

Предупрежденные по рации о приезде проверяющих, бурильщики встретили их, будто самых желанных гостей. Было что показать… Но истинной радостью для Казыбека оказалась встреча с Бакбаем.

Давние друзья — проверяющий и проверяемый — обнялись на глазах бурильщиков. Многие из них помнили Казтуганова, когда тот был здесь главным геологом. Подходили, здоровались. Молча ощупывали взглядом представителя министерства. Всяк пытался определить: к худшему или к лучшему изменился их прежний товарищ? Бакбаю в первые минуты встречи хотелось знать все: трудно ли пришлось в Алжире, чем добирался к дому, все ли благополучно в семье? При каждом ответе на свой вопрос он хлопал дружка по плечу, восклицал, довольный:

— Ну, ты прямо-таки умница! Держался молодцом! Рад за тебя, Казыбек-ага!

Окружившие их люди улыбались, переступая с ноги на ногу. Просили сигарету. Но это так, ради встречи. Бурильщики разделяли чувства Бакбая.

В голове Казыбека неприятно кружилось от крутых подъемов и спусков, перенесенных в дороге, пока добрались к полузабытому им Шокпару. Рад бы посидеть где-нибудь у замшелого увала, потолковать с другом. На скорый обед намекал Шибынтаев. Но Казыбек еще накануне поездки договорился с Крыловым не превращать визит на буровую в увеселительную прогулку.

Для Шибынтаева здешняя разведка была выигрышной картой, он балагурил всю дорогу, развлекая спутников анекдотами, обещал удивить находками. Ни о чем не тревожился, являя собою полное удовлетворение жизнью.

…И вот она, долгожданная сопка, что твоя ракета, устремленная ввысь. Она будто приветствует одного из своих покорителей, кается перед ним в былой скупости и непостижимости тайн. Казыбеку было приятно видеть улыбку на лице Бакбая, ловить на себе удовлетворенные взгляды посолидневших бурильщиков. Радовали его новые бараки и кернохранилище, возведенные на пологом взгорье, связанные между собою узенькими тропками. Тропки, которые когда-нибудь превратятся в асфальтовые дороги. А пока это все, вместе взятое, лишь «точка»… Такая малая, что ее не обозначают на карте. Однако и не глушь вековая, не дикая тайга! Неким крошечным полустанком, малым разъездом на перегоне в завтрашний день виделся Казыбеку нынешний Шокпар. А люди на нем — самые первые новоселы.

У крыльца одного из бараков расселась шумная группа людей в штормовках. Оттуда доносился звон гитары. Парни что-то себе напевали, развлекались. На столбе у соседнего барака пристроен раструб динамика… Возле конторы разбита волейбольная площадка. На опорах для сетки — небольшие прожекторы. Час уже поздний, свет включен. Над бараками, над конторой и даже над спортивной площадкой молочно-белый свет фонарей, вырывающий у сумерек небольшие пространства для культурного общения поселенцев. Чуть выше в горах — вековая темень и тишина.

Крылов, которого укачало за дорогу больше других, пошел к домику для гостей — и такой теперь имелся в вахтовом поселке. Казыбек, чувствуя в себе некоторый запас сил, осматривал ближние бараки, беседуя с жильцами. За какой-нибудь час успел побывать на дизельной станции, в мастерской. Отметил про себя: хозяйство партии крепкое, заложено основательно…

Четыре года назад геологи ничем здесь не располагали, кроме жалких землянок. Не видел бы Казыбек своими глазами этих перемен — не поверил бы на слово. Восхитило помещение для работы геологов. Оно было пристроено к конторе, но с отдельным ходом. Просторная комната, в ней, ближе к окнам, выдвижные столики. Сдвинь всю эту канцелярскую мебель в сторону — вот тебе готовый клуб на полсотни зрителей… Сейчас, несмотря на позднее время, за столиками сидели несколько занятых чертежами специалистов.

Пояснения давал Таир Унисьянович:

— Неотложная работа… Готовят материалы к защите открытия в ЦКЗ… Сейчас это дело усложнилось.

Главный геолог намекал на причину задержки людей у рабочих мест.

Не Казыбеку объяснять, откуда берется неурочная работа!

Представителя министерства влекла к ватману привычка читать недра по залеганию пластов. Это была его стихия. Когда-то просиживал ночи за чертежной доской. Хотелось самому нанести на бумагу, разложить все на виду. В этом был свой азарт, соревновательная страсть потягаться точностью расчетов с коллегами, предвосхитить находку более опытного соперника. Глубокая радость охватывала его существо, когда что-нибудь в этом роде удавалось и его прогнозы подтверждались в поле… Кусок ватмана на глазах превращался в волшебную карту-самобранку, мерцающую драгоценными россыпями минералов. «Не кто другой, а я это сделал!» — ликовало сердце.

Попав в родную стихию снова, Казыбек ощутил в себе желание засесть на час-другой за приготовленные здесь схемы залегания, хоть мельком заглянуть в тайники шокпарских глубин. Но увы! Сегодня он наверняка лишен этих радостей. Его обрядили в тогу непреклонного судьи, от него ждут профессиональной оценки всему проделанному на Шокпаре. Министерство боится приписок, всегда ведущих к неприятным последствиям для промышленности. Неправда опасна любому честному человеку.

Склонившись над картой, Казыбек узнавал знакомые места бурения, читал углы залегания, содержание сырья, определял границы зоны, мощность… Созерцая эти линии, вспоминал годы, проведенные здесь. Как оказалось, не напрасно!

Шагая от одного кульмана к другому, геолог спрашивал у младших по возрасту специалистов что-либо по теме их работы. Интересовался личностью коллеги: «Откуда приехали? Где учились?» За этими расспросами — неутоленная жажда собственных изысканий, прерванных жесткой рукой Ильяса… «Вот бы где мне искать свою судьбу, невдалеке от дома, — появлялась горькая мысль. — Здесь осталась несбывшаяся мечта… А ведь я, не кто другой, набрел впервые на Шокпар, учуял здесь руды, сделал первые шаги к открытию!.. Сейчас мои последователи прощупывают границы залегания кладов, ставших реальностью. А сколько надежд похоронено здесь! Сколько горьких минут пережито. Лишь мы с Бакбаем не отступили, не сдались трудностям… Бакбай — счастливчик! Он перетерпел обиды, оказался упрямее. А я не совладал с характером, швырнул на стол генерального заявление об уходе! Ведь я уже ходил по отысканным сокровищам, крутился над залежами, словно собака у входа в нору живого зверя… Скоро всему Союзу станет известно месторождение полиметаллов по имени Шокпар. Что ж, поздравим истинных открывателей!»

Радость переполняла сердце Казыбека. Но тут же из глубины сознания поднимались другие мысли — злые, потаенные, скверные. Острыми когтями царапали они душу, мешали заниматься главным, зачем приехал. Странное дело, люди здесь словно забыли фамилию Казтуганова… Нигде, даже в пояснениях к схемам, нет упоминания о том, кто привел разведчиков на эти места. Будто не существовало этого первого! Некто ревнивый или завистливый наложил на его имя проклятие, запретил упоминать, вывел из обихода. Предположим, есть такой человек, на свете в любые времена рождались завистники, злопыхатели. Но ведь за что-то надо ненавидеть другого? В чем причина? Не в тебе ли самом, Казыбек? Ты ведь сам отрешился от начатого дела! Не захотел перетерпеть приступ гнева Кудая, выдержать его осаду… Тебя не устраивали масштабы поисковых работ, ты хотел получить от руководства объединения все сразу… Логика в таких желаниях была. Мало быть правым. Надо уметь доказать свою правоту.

Не смог, не сумел!

Теперь хоть лопни от зависти, терпи обиду, радуйся удаче других, оказавшихся более стойкими. Спасибо за то, что не загубили замысла, довели поиски до желанного открытия!

Знакомство с хозяйством партии проверяющие продолжали на другой день. С утра Казтуганов с Крыловым пошли в кернохранилище. Здесь в просторном бревенчатом помещении, пахнущем сосной, в закрытых ящиках лежали керны. Мажит Сулеев, гордясь собою, показывал членам комиссии план размещения каменного материала.

Каждый отсек представлял разведочный профиль. Ящики пронумерованы краской с обозначением номера скважины, интервала между пробами. И здесь у Бакбая был порядок, как у доброго хозяина. О таких говорят: культурный разведчик.

Откуда-то вынырнул Бакбай. Быстро отыскал нужный ящик и вручил уполномоченному министра расколотый надвое цилиндрик пробы, гладко отполированный с боков. Эта часть цилиндрика состояла почти сплошь из галенита. Казыбек мог оценить действия геологов. Вторая половина керна отправлена в лабораторию.

— Держи, Казыбек-ага! Можешь самому Ералиеву передать такой вот небольшой покамест привет от нас. А лучше — оставь себе на память. Ты ждал такого подарка от Шокпара, вместе ждали. Получи его и не сомневайся больше!

— Я и не сомневался! — отчетливо произнес Казыбек в наступившей тишине.

Бакбай не лез в карман за словом. Мог любого собеседника заговорить до смерти, а сегодня он был просто в ударе. Никому не давал слова вставить. Сам отвечал на вопросы проверяющих. Прибывший утром начальник экспедиции казался среди других лишним. Курманбай Серикович откровенно любовался удалью Бакбая, давал лишь небольшие пояснения. Казыбек заметил: между ними словно черная кошка пробежала. Однажды Бакбай, забыв о приличии, заспорил с Сериковым с употреблением грубых слов.

Напряженность между Курманбаем Сериковичем и Сержановым раньше Казыбека, похоже, уловил Шибынтаев. Главный геолог объединения, улучив момент, отозвал Серикова в сторонку, обратил к нему строгий взгляд, требуя объяснения… Тот вкрадчиво оповестил:

— Не волнуйтесь, Таир Унисьянович! Бакбай деньги принял. Обещал разбросать между своими. Поартачился малость. С кем не бывает. Деньги есть деньги! Редко кто от них отвернется, если сами в руки идут.

Внешне так и произошло, как истолковал Сериков. Правда, денежки эти были поданы новому начальнику партии несколько в иной словесной облатке: «Премия за открытие». Не от Кудая, а министерская… Долго толковать над пачкой сотенных купюр не стали, сунули в руку, попросили расписаться. И он, Бакбай, не вдавался в подробности, жил на волне успеха. Премии доводилось и раньше получать.

Еще вчера, услышав по рации о выезде в Шокпар важных гостей, Сержанов отделил от даровой суммы две сотенные, накупил со склада всего, что оказалось на полках… Проверяющие, кем бы они ни оказались, набегаются по объектам, вспомнят о пустых желудках. К той поре будет накрыт стол. Имеется кое-что из местных деликатесов, чего не встретишь нигде, кроме Шокпара: жареный хариус, тройная уха, пельмени из маралового мяса. Снабженец доставил из леспромхоза свежих грибков. Ради гостей отважились на бутылочку, преступили сухой закон, соблюдаемый теперь уже по бакбаевским строжайшим нормам на буровых.

Накрытый в красном уголке стол ожидал приезжих людей да и старожилов лесного поселка.

Бакбай и здесь не уступил первого слова другим.

— Мы собрались, Казыбек-ага, ради вас! — объявил он. — Ради вашего возвращения в родные края. Ради успехов ваших вдали от Родины! За ваш ум и сметку я поднимаю тост! За первый камень, который вы, и никто другой, заложили на месте нынешнего поселка!

— Не спеши меня славить, Бакбай-жан! — сказал Казыбек. — Я ведь не сам по себе приехал. Вез вам, шокпарцам, подарок из африканских земель. Если уж вы, покорители Шокпара, позволили себе ради нашей встречи сделать небольшое отступление от сухого закона, позвольте и гостю вашему проявить некую вольность…

Казыбек извлек из портфеля небольшой пакет. Тут же освободил его от бумаги, бережно подняв загадочный для присутствующих подарок.

— Это самый обыкновенный керн… Однако тот, что принес мне удачу в чужой стороне. Здесь проба высокого содержания. Сейчас на месте прежних выработок сырьем снабжаются два предприятия. Они доживали свои дни перед закрытием. Я сохранил этот керн как талисман удачи. Без вас, друзья, не обрел бы веры в счастье поиска. Без закалки характера на Шокпаре не поиметь бы мне ценной находки в горах Алжира… Передаю нынешним героям Шокпара свой керн на хранение. Пусть он станет символом дальнейших поисков и непременных открытий для всех нас, для каждого истинного разведчика, где бы он ни оказался! Пусть счастливый керн Бакбая Сержанова и мой, привезенный издалека, лежат рядом. Как оставались всегда рядом наши с Бакбаем сердца!

Керн, прибывший издалека, тут же пошел по рукам. Разведчики нетерпеливо тянулись к нему. Каждый хотел сравнить качество заморской руды с нашей, уловить различие, если оно есть.

Все разом зашумели, наперебой высказывая друг другу свои впечатления. А Шибынтаев, сидевший справа от Казыбека, молча поглядывал на удачливого путешественника. Не в силах погасить любопытства, он искоса созерцал привезенный издалека керн. Сейчас он слегка даже гордился земляком, добившимся признания в другой стране, и чуточку собою: это под его рукой почти десять лет ходил Казтуганов. Неважно, каковой была выучка, человек одновременно с ним закалялся в полосе невзгод, вырабатывал характер.

«Казыбек уже тем хорош, — отмечал главный геолог, — что не помнит прежних обид, перешагивает через всякие случайности, возникающие между людьми… Не мстит, не держит в себе зла… Возмужал, осолиднел, не кипятится по пустякам, как прежде. Рассуждает обо всем по-мужски неторопливо. Это хорошо. Впереди — жизнь».

Шибынтаев вспомнил недавний телефонный разговор с сотрудником канцелярии министерства. Главный был потрясен сообщением о назначении Казтуганова личным посланником министра. Он глупо спросил тогда: «А кто такой Казтуганов? Где раньше работал?» В ответ услышал смех и подтверждение страшной догадки: «Да, ваш он, ваш кадр, неужто успели забыть?» Чуть не крикнул тогда в трубку: «Возьмите этот кадр себе обратно! Мы еле сдыхались его четыре года назад!» И сейчас главный наблюдал всю эту картину триумфального возвращения Казтуганова будто наваждение или видел дурной сон. «Поменьше бы таких снов, в котором сам выглядишь мокрой курицей!..»

В тот день, закончив разговор по телефону, главный геолог поспешил с неважной новостью к Кудайбергенову. Тот изменился в лице, услышав фамилию министерского референта.

— Еще одна накладка! — воскликнул генеральный. — Какой у нас был счет? Четыре на три? Можешь прибавить нашим недоброжелателям очко…

Тревога оказалась ложной. Когда встретили референта у трапа самолета, Казыбек проявил такую неподдельную радость, что вместо обычного рукопожатия обнял поочередно Шибынтаева и Кудайбергенова, сделал вид, что увидел самых желанных людей, подаривших ему запас душевного тепла на годы. Веселое настроение от встречи не изменилось на весь остаток дня. И в последующие дни вел себя запросто, доверительно. Радовался всему хорошему, огорчался вслух, видя какой-либо просчет в хозяйстве разведчиков. Не мелочился, не задавал каверзных вопросов, не произносил двусмысленностей. В разговорах обходился без намеков на прежние обиды.

Наибольший интерес Казыбек проявлял к месторождениям, найденным после его отъезда. Он будто проверял себя: угадывал тогда или ошибался?.. Словом, в его поведении как проверяющего чувствовался не поверхностный подход, а желание увидеть завтрашний день, оставив все былое в прошлом. Ждали его вопроса о Шокпаре. И вопрос такой последовал.

Казыбек увидел месторождение своими глазами. Кажется, остался доволен. Во время обеда подтвердил свою радость, поздравил коллег, положил свой керн рядом с Бакбаевым.

Шибынтаев аплодировал восторженным словам Казыбека, нахваливал в душе Сержанова: «Молодец Бакбай! Ловко придумал с обедом в честь гостя. Быть тебе с Золотой Звездой, если Шокпар пройдет у нас без придирок московских знатоков и ведомственных экспертов! Ради признания столичными светилами нашего Шокпара, — рассуждал дальше, — я готов повиниться перед Казтугановым за прошлое, признать ошибочными наши с шефом действия, закончившиеся изгоном умелого рудознатца из Ускена… Так и скажу: «И на старуху бывает проруха!»

Шибынтаев не однажды прибегал к этой пословице. Она вызывала улыбку, смягчалось сердце недруга… Ему все было нипочем, лишь бы уйти от возмездия!..

Итак, беда опять миновала, подводил итоги встречи с Казтугановым прежний обидчик. Счет становился четыре на три, да еще с таким важным перевесом: вчерашний враг, сменивший гнев на милость, признал их за равных…

Вскоре разведчики забыли о яствах, поданных на стол, о привезенном из Африки необычном подарке и о самом путешественнике. Казтуганов будто никуда не уезжал и не представлял здесь геологию республики. Наравне с другими он перебирал в памяти историю рудного Актаса, спорил с такими же, как он, искателями счастья о возможностях здешних недр, прикидывал, где бы начать новое бурение.

Над горой уже обозначилась звездная ночь, когда люди разошлись по баракам на отдых.

На следующий день комиссия начала обследование буровых вышек. Казыбек и здесь посчитал необязательным копаться в мелочах, не потребовал для проверки паспорта на скважины, решил обойтись без загляда в другие документы. Его интересовало иное: каким путем шли люди Сержанова к своему триумфу. Вскоре Казыбек открыл для себя еще одного специалиста. Борискин, заменивший его на посту главного геолога экспедиции, вел в основном детальную разведку месторождения. Действовал грамотно. Он опирался на утвержденный проект, не допустил ни одной досадной ошибки. Новым в действиях Борискина было постоянное желание пройти сотню-другую метров сверх установленной глубины.

Просмотр материалов привел к выводу: металла в верхней части рудного тела было меньше, чем в средней и нижней… Здесь просматривалось нарушение уже сложившейся закономерности для залегания. Казыбек давно предвидел эту картину. Но все-таки его настораживал самый нижний горизонт с отчетливо богатой рудой.

Казыбек обратил внимание геолога Сулеева:

— В этом месте вы поставили мало скважин. А содержание металлов — высокое!

Сулеев испугался слов проверяющего. «Скважин-то совсем не было!» — вертелось на языке. Он тут же трусливо убрал с глаз карту с подрисованным лисьим хвостом.

Объяснения на этот раз давал Шибынтаев.

— Если разобраться, месторождение не лишено некоторых особенностей… Загадки чуть не на каждом шагу, — бойко частил словами Таир Унисьянович. — Вот скажем: на этой глубине, где пореже штриховка… Руда вдруг начинает исчезать. Мы ставим диагноз: исход зоны!.. Но в надежде на счастливый случай продолжаем идти вглубь… И что же? Через полсотни метров появляется руда. Брали пробы чаще. И снова та же пестрая картина, что твой слоеный пирог… Возможно, ученые отыщут объяснение этой чересполосице, мне такое явление познать не под силу. Так и порешили при обсуждении на техническом совете: показать при бурении контуры залежей, какими они открылись. Знатоки геологии найдут к ним отмычку, дадут истолкование…

Казтуганов не совсем поверил такому объяснению странностей в залегании руд. Он сличил данные разведки с картой и не нашел ошибки Сулеева. С технической стороны все было выполнено на совесть: сетка скважин, приложенная схема, выход керна и паспортизация… В прошлом и он готовил материалы точно так же. Не преминул бы учесть и ответвления руд, напоминающие лисий хвост. Разве прибавил здесь десяток скважин с густой сеткой для очистки совести?

Все это он высказал в присутствии Сулеева и Шибынтаева вслух. Уверенно, без опасения, что заблуждается или идет вслед за ними.

— Самое главное, — заключил он, — что и без этого хвоста вы удвоили запасы с хорошим содержанием металла.

Шибынтаев принял это сообщение со смиренным выражением лица, как должное. Сулеев был счастлив удачно сложившимся заключением проверяющего. Он весь вспотел от волнения, придумал причину — покурить, вышел на улицу. Лишь Сериков, слышавший их разговор, отрешенно молчал.

— Я слышал: готовите материалы для сдачи Шокпара государственной комиссии? — уточнял Казтуганов.

— Да, готовимся, — скромно заметил главный. — До осени продолжим бурение на флангах зоны. Учтем и ваши замечания. По тем участкам, где разведка закончена, уже ведется подсчет. Хотим скорее сдать эксплуатационникам. Как-никак нужда подстегивает.

— Нужно ли спешить? — задумался Казтуганов. — Такие открытия выпадают не каждый год. Лучше уж обследовать основательно.

3

В Актасе комиссия задерживалась. Старая крупная экспедиция. Давно не проверяли… Кроме того, Казыбеку, выходцу из этой экспедиции, хотелось пожить здесь побольше.

Неожиданностью была встреча с Токтасыновым. Казыбек уже слышал об изгнании бурильщика с Шокпара за пристрастие к спиртному. Но вот из-за буровой шагнул ему навстречу, горбясь и поглядывая исподлобья, здоровенный детина. Сжал, будто тисками, ладонь… По этому пожатию и вспомнил Казыбек давнего дружка. Обозрев нескладную фигуру, джигит воскликнул удивленно:

— О, Кужбанкара! И ты здесь? Теперь я знаю, на кого горняки возлагают надежды! А ведь и я в тебя верил, дружище! Ты был везучим у нас, батыр! Рассказывай, чем вы тут живы?

Науканбек не спешил развязывать язык. Он уже слышал, что Казтуганов в Алма-Ате стал большим начальником, водит дружбу с членом правительства… По понятиям бурильщика, в небесах обитает. Видок у богатыря был довольно потрепанный: лицо опухшее, замедленный взгляд, походка неуверенная, вялая…

На несколько слов Науканбек все же решился:

— Передайте Бакбаю, если попадется на глаза, что я теперь при деле! Рычаги держу в руках крепко… Оклемаюсь малость да вызову его потягаться. Мы еще посмотрим, кому больше везет в нашем деле.

— Рад слышать от тебя эти слова, Наукан-батыр! — сказал Казыбек. — Но Бакбай сейчас на коне! Он нашел возле Шокпара скопище ценного минерала… Поспеши и ты со своей удачей.

— Мое от меня не уйдет! — пообещал Токтасынов.

Казыбек попросил у комбинатовских геологов проект на разведку сопки. Полистав папку со схемами, испытал состояние, сходное с тем, какое переживают люди после долгой отлучки из родного дома. Любая бумажка напоминала ему о прошлом, когда он поступал тоже по законам молодости.

Радуясь отваге здешних бурильщиков и настойчивости их, в чем-то сочувствуя им, избравшим свой путь к руде, Казыбек опять, как в Шокпаре, терзался мыслью, что он не на буровой сейчас, не в одной бригаде с Науканбеком. «Как могло случиться, что я не ушел тогда к Жаксыбекову, пусть рядовым геологом? — думал с горечью. — Ударился в амбицию из-за каких-то неприятных слов, брошенных Кудайбергеновым по привычке, без должного осмысления, походя, как он бросался ими, когда уставал сам и уставала его мысль… Можно было встретиться еще раз и доказать свою правоту, убедить, пойти в конце концов на прием к генеральному вместе с товарищами из парткома. Речь шла о пользе дела, а мы иногда вместо овладения целью довольствуемся сиюминутными эмоциями: «Я умнее, я ближе к истине… Правда все равно проложит себе дорогу…» Забываем, что тропку к правде для всех, не для себя только, не на словах, а на деле, прокладывает обычно не просто себе человек, а борец за эту истину, открывшуюся ему однажды… Разве не ирония судьбы в том, что я, Казыбек, оказался проверяющим, а не исполнителем своего замысла? Проект мог служить людям четыре года».

Казыбеку вдруг захотелось взглянуть, как все это происходит на площадке. Погрузив в машину немудреное снаряжение полевого разведчика — геологический молоток и две лупы, начал обход с дальних канав. Кругами обошел участок за участком, постепенно приближаясь к центру. Вскоре убедился: старая съемочная карта в целом составлена верно. И все же ощущение тревоги не покидало. Геолог заступил в круг обследования еще раз. Его ждало неприятное открытие: трещины разлома в районе сопки не были должным образом учтены…

Возвратившись в Актас, Казыбек потребовал себе отдельный кабинет в конторе комбината, два-три листа ватмана, микрокалькулятор… Его уже захватил азарт поиска.

В помощники Казыбеку напросились сразу несколько человек — рудничные специалисты, сотрудница геологического отдела Валя, заочница политехнического…

И каждый вечер, едва Казтуганов освободится от комиссии, вся эта группка энтузиастов просиживала кто где приткнется в опустевших углах конторы.

Проект обрастал казтугановскими «довесками».

Вечером на него из зеркала глядели запавшие глаза с озорным потаенным блеском. Он подмигивал себе и хватал из стопы очередную папку. Они лежали на столе горой, припасенные впрок.

4

К исходу второй недели Сергей Архипович заскучал по дому. Он стал раздражителен и резок. Грубые перепалки на заседаниях комиссии, как известно, не для мудрецов. Привыкший к логике доводов, академик терялся в обстановке, когда люди царапали друг другу душу из-за какого-нибудь малозначительного эпизода, не имеющего отношения к делу. Он постоянно предупреждал, что у комиссии неоправданно много времени уходит на коллективное обдумывание сведений, доступных осмыслению одним специалистом…

Снурников был спорщиком незаурядным. Но полемику уважал серьезную. Эрудиция его позволяла поставить на место любого из коллег. Будучи в ударе, он парировал наскоки целого десятка оппонентов, пытавшихся обратить его в свою веру. Никогда не отказывался от слова однажды высказанного. Волнуясь, он постукивал по столу ладонью, переходил на четкие формулировки, будто читал по писаному.

Все чаще Сергея Архиповича раздражал Табаров. В первые дни работы комиссии их отношение друг к другу могло служить остальным примером вежливости и такта. Между учеными была достигнута договоренность исследовать возникшую проблему с рудой в двух направлениях: изучить нынешние средства поиска сырья для снабжения действующих рудников и позаботиться о лучших методах разведки на обозримое будущее. Не просто себе определить пути снабжения, а поправить где нужно практическими советами.

По первому вопросу достигли согласия довольно скоро. Взгляды на запасы совпадали. При обсуждении Табаров был щедр на подсказки и разъяснения, охотно делился своими соображениями. Если дело доходило до разногласий, обнаруживал уступчивость, щадил самолюбие старших по возрасту. Без утайки выложил перед Снурниковым накопленные им материалы о геологии региона, демонстрируя полнейшее доверие:

— Загляните на досуге… Оставляю вам экземпляр монографии навсегда. Если с чем согласны, можете излагать в своих выступлениях как собственное мнение. Мои доводы достаточно известны. Приходилось и поспорить в кругу коллег. В какой-то мере мне выгодно сейчас попридержать свои мысли при себе, чтобы не выглядеть слишком опрометчивым. Короче говоря, готов присоединиться к вашему мнению. Так будет лучше для дела. Что касается второй части нашей программы, я просил бы доверить мне подготовку проекта. Если он приглянется вам, хотя бы в основе, подпишем и закроем свою миссию здесь.

Речь шла о распределении обязанностей, кто за что берется. В таком раскладе забот Снурников не увидел ничего дурного.

— Будет проект, ознакомимся. Внесем поправки, скрепим подписями… Лишь бы наши усилия не оказались напрасными.

Монография приезжего коллеги впечатляла тщательным подбором данных, которые глубоко и грамотно истолковал Виктор Николаевич. Доктор геологии Табаров оказался тонким аналитиком. Временами он приходил к самым неожиданным выводам. Давало себя знать и то, что в рудном крае он был новичком. Свежему глазу лучше видны скрытые прорехи. Отдельные явления здешней геологии он оценивал совсем с другой, непривычной Снурникову стороны. Взору теоретика как бы сами по себе открывались не познанные местными корифеями структуры. Академик воспринял прием коллеги как прочтение недр заново. Короче говоря, Сергей Архипович нисколько не пожалел о потраченном на рукопись времени. В душе он был признателен коллеге за столь щедрое посвящение в свою лабораторию открытий. В какой-то мере распахнутость Табарова настораживала. Так случается в ученом мире весьма редко. Снурников всерьез заблаговолил к ученому, зауважал в нем непростого знатока глубин.

Разногласия, как ни странно, начались со второго вопроса. Виктор Николаевич высказал пожелание ознакомить Снурникова со своими взглядами на проблему дальнейших поисков в регионе, предупредив:

— Я знаю: у нас различные подходы… Нахожу это закономерным. Ведь каждый истинный ученый идет к цели своим путем. Немало гипотез и прогнозов насчет рудного края было высказано до нас. Во всякой осмысленной теории недр имелись преимущества и недостатки. Мне кажется, перебирать сейчас ошибки других все равно что рыться в чужом белье. Если угодно, вот мое предложение: оставить до лучших времен реестр просчетов. Вместо того чтобы латать дыры обветшалых теорий, надо выработать двуединый метод новой разведки, взяв все лучшее из вашей предпосылки о трехэтажном размещении руд и моей симметричной теории расположения залежей по всей площади края. Ценя ваш вклад в геологическую науку региона, я заранее согласен на компромисс. Пусть разведчики руководствуются нашими совместными рекомендациями. Результаты покажут, кто оказался больше прав, кто меньше. Как сказал поэт, «сочтемся славою».

Снурникова возмутило это предложение. Он заявил сердито:

— А что ждет наших бурильщиков, если мы оба заблуждаемся, коллега? Вы убеждены в непогрешимости вашей теории, я тоже ценю свой опыт. Но, как говорят, не вполне… Потому и не настаивал так долго на своем, хотя по-воловьи упрям. Выверял расчеты, набирал десятилетиями данные, подтверждающие… Ждал новой вспышку озарения… Моя гипотеза — никакая не половина другой, она или нечто целое, или совсем нуль без палочки.

— Зачем такое самоуничижение? — изумился в свою очередь более сдержанный Табаров. — Я знаю, вы человек скромный, это похвально. Да ведь так недолго зарыть талант в землю! Каждый из нас шел избранным путем к прочтению книги недр. И все же в ряде мест обширного региона ваши прикидки совпадают с моими исчислениями. Разве это случайно?.. Значит, оба мы крутимся вокруг вероятной удачи! Нисколько не сомневаюсь! Возьмите тот же Актас. Я прогнозировал для него три рудоносные структуры. Одна из них подпирает ту самую площадку, где по вашей рекомендации ведет поиск буровая служба комбината… Разве это не совпадение наших с вами прогнозов?

— Совпадение, говорите? — повторил Сергей Архипович. — Может, вы правы. Но и совпадения нуждаются в проверке. Судьба нас вроде бы породнила на Совиной сопке. Верю, не случайно! Допускаю мысль, что ваша теория более обоснованна, чем моя. Да ведь вот беда: руды на Совиной может не оказаться ни по вашим расчетам, ни по моим предположениям. Поэтому потерпим, коллега, до завершения начатых поисков. Ко всему прочему меня несколько удивляет, почему оба мы оказались со своими прогнозами на Совиной именно в этом году, а не раньше, когда там еще не начинали бурения?

— Ну, что ж, проверяйте… Если располагаете достаточным временем. — Табаров усмехнулся. — Ну, а вдруг разведчики все-таки обнаружат сырье именно в предсказанной нами точке?

— Я был бы только рад! — воскликнул Снурников и тут же попросил: — Нельзя ли, коллега, немного попроще изложить суть симметричной теории, чем это сделано в монографии? Чем она отличается от других? На какие опыты вы опираетесь в доказательствах своей правоты?

Табаров не поспешил с ответом. Он заметно переживал отказ Снурникова от сотрудничества с ним в обнаружении путей к руде.

— Уважаемый Сергей Архипович, — проговорил Табаров, сдерживая свое недовольство примитивной, как он считал, постановкой вопроса. — При внимательном чтении моей работы вы могли бы уловить суть поисков. Ваших трудов я не читал, не довелось… И коль вы предлагаете именно такую форму знакомства, а я у вас гость, не лучше ли начать с вас?

Снурникову стало дурно от такой постановки вопроса: с кого начать изложение теорий? Гость-то он гость, это верно. Но приезжий вдвое младше по возрасту. Но вот не преминул плюнуть в бороду старца!

— Вы, голубчик, сами обмолвились о том, что работали в наших фондах. Снурникова не обязательно знать как человека… Повторяю — не обязательно… Но можно ли пользоваться фондами и не заметить предложенных мною способов разведки? О них в каждом томе институтских записок, в любом отчете геологических экспедиций. Нелишне вспомнить: два с половиной века люди берут в этих местах руду. Значит, думали о нашем ремесле задолго до Снурникова. Забывать о таких вещах предосудительно для любого ученого, постыдно для науки, которую мы представляем… Извините за напоминание очевидных истин.

— Охотно извиняю! — подхватил Табаров. — И все же возникает вопрос: если вы опираетесь на опыт рудознатцев двух веков, почему нынешние разведчики не используют ваше учение в должном объеме?

— Резон, резон, коллега! — согласился с полемическим выпадом академик. — На следующем заседании нашей комиссии обещает быть собственной персоной глава здешних геологов, досточтимый Ильяс Кудайбергенов. Кстати, кандидат и прочее. Думаю, он не откажет в любезности объяснить, почему не жалует своим вниманием не только местных теоретиков, но и приезжие авторитеты. Согласитесь, Виктор Николаевич, для вас его ответ будет не менее любопытен, чем для меня. Вот уж в чем мы с вами поистине близнецы, так в пренебрежении к нам обоим со стороны местного «божка»! Браво! В самую точку попали своим вопросом! Итак, до завтра, коллега. И прошу вас все же одолжить мне на день-два ваши разработки. Любопытен, батенька… Каюсь, с детства страдаю этим недостатком.

5

В середине сентября группа, руководимая Жаксыбековым, завершила измерение запасов. Комиссия собрала значительную информацию о деятельности объединения с его одиннадцатью экспедициями за две последние пятилетки. Оставалось свести в некий протокол все радости и огорчения по этому поводу и ознакомить с ними областной комитет партии. Итоговые рекомендации полагалось выработать сообща.

На споры и поправки к основному тексту ушла еще неделя. Члены комиссии при всех оговорках на некоторую условность выводов и обоснования формулировок сошлись на одном: дела с рудой не такие уж плохие. Кое-что имеется даже в осторожных подсчетах, подключаются к делу новые месторождения. Шокпар сюда пока не входил. Там продолжается доразведка, поступили приятные сообщения с мест в дни работы комиссии.

Итог, прямо сказать, выглядел внушительным! Ильяс Мурзаевич потирал руки от удовольствия, будто собирался вытрясти душу из недоброжелателей, которых тут же обозвал паникерами.

— Разве это не показатель нашей работы? — то и дело восклицал Ильяс, тыча пальцем в заключение проверяющих.

Всеобщую радость комиссии омрачало лишь одно обстоятельство: наличные запасы, несомненно имеющиеся, были как бы нарочито разбросаны по горам и долинам, порой в самых недоступных местах, вдалеке от обжитых мест…

Природа объективно не может приспосабливаться к нуждам человека. Она прячет свои драгоценности там, где понадежнее для нее самой, чтобы не оказаться слишком уж скоро в положении невесты-бесприданницы. Открывалась и еще одна загадка: поиски почему-то велись, как правило, в глухих местах, а вблизи рудников недра прощупывали скупо и нехотя, малыми средствами и неглубоко. Стихия поисков породила такой же стихийный результат. У одного рудника густо, на десятки лет запасов, у другого лишь на ближайшие годы… Как об этом печальном открытии комиссии докладывать в областном комитете, чем объяснить, а главное — как изменить эту весьма пеструю картину с поисками — вот о чем теперь думал каждый.

6

Кали Нариманович с приездом алмаатинцев поселился в гостинице. Там ему было удобнее просматривать без лишних помех скопившиеся за день сведения с рудников, из фондов, справки специалистов, имеющих отношение к запасам. Ему помогал Сардар Алтынбаев, нередко превращаясь в рассыльного или служащего архивов. Волнения и споры, а больше всего, пожалуй, переживания за исход хорошо начатой работы сильно утомляли его к вечеру.

Он чувствовал вялость во всем теле, сердце покалывало. К вечеру организм был уже на пределе. Забыться бы хоть на час. Но сон предательски исчезал, едва прикоснешься головой к подушке.

В дверь постучали. Не успел ответить — в номер ввалился Кудайбергенов. Пришел не один. Как всегда, в сопровождении свиты. Каждый нес какой-то сверток или пакет. Разложили все поверх деловых бумаг.

— В честь чего сабантуй, спрашивается? — Кали с удивлением разглядывал поздних гостей.

Сопровождающие молча, по знаку их повелителя удалились.

— Чтобы задобрить тебя перед заключительным заседанием! — нагловато заявил Ильяс Мурзаевич, когда остались наедине. — Давай вспомним, Кали, сколько воды утекло с тех пор, как мы гоняли чаи за одним столом?

Рассуждая так, Кудайбергенов схватил исписанный хозяином номера листок со стола и подложил его себе под зад, будто находился дома. Сытое лицо его выражало удовлетворение.

— А я вот вспомнил, — рассуждал он дальше. — Это было в гостинице «Москва», во времена совнархозов. Нас вызывали в Москву на пленум по большой химии… Видишь, сколько годков отошло! А учились в одном институте, живем, считай, рядом…

— Кто виноват? — спросил Кали Нариманович, держась за левую половину груди.

— В драке, когда расквашены носы, поодиночке виноватыми не бывают.

— За меня не отчитывайся, Ильяс.

— А чего нам оправдываться теперь? Перед кем? Жизнь подтверждает: оба хороши! — повторил шеф геологов с нажимом. — Подвели наши скверные характеры. Слишком много брали на себя. Ожесточились с годами от усталости. Да и в мир пришли не пай-мальчиками. Каждый стоит на своем. И это почему-то считается признаком независимости… Утратили способность отыскивать причину неудачи в самом себе. Любим приказывать. Требуем безоговорочного послушания, даже от близких. А власть портит людей — это исстари известно. Орден к ордену!.. От похвал голова идет кругом и все такое прочее… А если разобраться трезво — игрались порой в бирюльки. Выставлялись друг перед другом. Жизнь тем временем не стояла на месте. Шла своим путем, будто река течет… Все чаще обходилась без нас со всеми нашими регалиями и амбициями.

— Ильяс! Ты красиво говоришь о себе. Но не к ночи твоя исповедь, — прервал непрошеного гостя Жаксыбеков. — Зачем пожаловал?

— Не торопись, Кали! — Прежний сокурсник отыскал среди принесенных кульков и свертков небольшой чайник, прихваченный на этаже, наполнил горячим напитком чашки. — Я по делу… Не вымаливать у тебя прощения за грехи… По делу, которое, быть может, важнее наших достижений и ссор вместе взятых.

Говорил Ильяс Мурзаевич серьезным тоном, и Жаксыбеков, вглядываясь в одутловатое лицо гостя, подошел к столу, придвинул к себе наполненную чашку.

— Полагалось бы пригласить тебя домой — знаю: откажешься. И старуха моя сегодня в отъезде…

Жаксыбеков неспешно опустил в свою чашку сахар. Помешивал, приглядываясь к позднему собеседнику, не спешил со словом. Он понимал: Ильяс по пустяку не станет ломиться в дверь в такой поздний час. Редко в ком из своих знакомых испытывает нужду. Чаще идут к нему, высиживают по полдня в приемной! Можно подумать: чувствует все же опасность…

Кудайбергенов вел себя за столом все так же уверенно, как и при появлении здесь. Его улыбочка раздражала Кали Наримановича. Комиссия?.. Она, похоже, подстегнет, и весьма больно, обоих, слишком далеко ушедших в межведомственной тяжбе. Отношения между ними — были ли они когда-нибудь нормальными? — сошли на нет. На совещаниях стараются друг друга не замечать. Чаи за одним столом не гоняют, оказывается, уже тридцать лет и нужды в такой компании не испытывают. Жаксыбеков представить себе не мог, что кто-то из них может нарушить сложившиеся намертво отношения. Вот так ворваться в номер, считай, среди ночи.

Ильяс так долго готовился к беседе, зацепляя хозяина номера покамест по пустякам («Тебе горяченького добавить? Почему конфеты не берешь?»), отхлебывал из чашки, добавлял из чайника, что Кали Нариманович хотел было позвать к себе на помощь из соседнего номера Казтуганова. Вовремя вспомнил: вечером Казыбек уходил в дом тестя, где его ждали домочадцы. Но вот Кудайбергенов отодвинул от себя чашку, сказал, посмотрев на темное окно:

— Я знаю: ты меня ненавидишь… Не могу похвалиться своими чувствами к тебе и я.

— Затем и приехал, чтобы сообщить эту новость?

Кали Нариманович на всякий случай отправил под язык таблетку.

— Боишься меня, как смерти? — нехорошо хохотнул Кудайбергенов. — Ладно, не стану убивать. Да ведь говорить-то все равно придется. А новость не из лучших. Для меня она хуже, чем для тебя. Мне ведь первому ехать к тебе пришлось.

Он опять захохотал и долго смеялся, держась за край стола, а полагалось бы придерживать живот, который колыхался, будто кузнечный мех, свесившись между толстенных ляжек.

Смех его был, как все, что он делал, неискренним, резал слух.

— Ильяс, а ведь поздно, люди за стеной спят… Может, пора сказать, с чем приехал?

— Ну, ладно, ладно. Не лезь в бутылку. Давай сначала хоть немного о наших делах, коль свиделись… Сегодня или завтра сдадим Шокпарское месторождение. Предварительную экспертизу уже прошли, осталось утвердить открытие в ЦКЗ. Хочу преподнести сюрпризик всем вам. А прежде всего — нашим ревизорам. Гиганты, подобные Шокпару, случаются раз на веку… Почему бы не порадовать, даже среди ночи. Как бы обкому вместо выговора не пришлось готовить мне орден. А может, и повыше. Табаров, как знаешь, уже сдался, лапки сложил, не пора ли и тебе сменить гнев на милость?

— Как вести себя Табарову — это дело его! — отрезал Кали Нариманович, возмущенный наглым предложением.

— Пожалуй, ты прав. — Ильяс протарабанил кончиками пальцев какую-то замысловатую трель. — Да, спешить некуда. Тем не менее пора нам прекратить ставить друг другу подножки. Мы немолоды, волосы давно седы, здоровья у каждого чуть, все награды получены. Иной раз думаю: для чего мы так стараемся? Близится час, когда и тебе, и мне отмерят по три метра в длину, полтора в ширину. Придавят камнем из местного гранита, если не пожалеют камня, напишут фамилии. Косая уже стучится в двери, а мы продолжаем волтузить друг друга, схватив за грудки. Неумолимый счетчик перед последним стартом включен: десять лет, девять, восемь… Сколько их осталось перед взлетом в небеса? Будет руда через десять лет или не будет — из камня не выйдешь и не спросишь у соседнего камня… Выгребут ямки с рудой здесь твои молодцы, найдут в других местах, привезут издалека, если руда вообще понадобится.

Кудайбергенов выдохся, смолк на минуту и после паузы продолжал:

— Куда умнее нас оказались старухи… В этот самый час, когда мы здесь пытаемся наладить разговор, моя жена сидит в обнимку с твоей в Актасе. Они спокойненько гоняют чаи, возможно, из такого же электрического чайника…

Жаксыбеков поднял подбородок, уставился слегка расширенными глазами на Ильяса. Он и при самых деловых разговорах затруднялся о чем-либо спрашивать у Ильяса, а теперь…

— Да, — вел свою интрижку дальше Кудайбергенов. — Бабки-то наши, Сагила с Нагимой, помирились раньше, чем это сделали мы с тобой, и теперь вряд ли когда разойдутся… Не веришь? Позвони домой.

— Ты на все способен! — буркнул Кали Нариманович, чувствуя, что ему становится жарко отнюдь не из-за чашки выпитого чая.

— Уволь, не во мне дело! — возразил Ильяс — На что-нибудь, возможно, и я горазд, не скрою, но чтобы сотворить такое, извини, моей фантазии не хватило бы. Помириться с тобой? Если бы мне самому об этом сказали, в драку полез бы с любым чудаком.

— Ты считаешь, что мы помирились? Из-за Шокпара? Но там еще проверки на год. Не исключено: и Шокпар — авантюра…

— Не нам судить! — оборвал собеседника гость. — И все же вот тебе моя правица! Впрочем, по такому случаю кстати будет только рюмка коньяка. Сейчас поймешь и первый предложишь тост.

Ловким движением рук Ильяс Мурзаевич открыл бутылку. Наполнил две рюмки.

— За наших детей! — сказал торопливо. Не дождавшись ответных слов, опрокинул себе в рот коньяк. — Дети оказались умнее нас, дружище!.. Так и должно быть. Словом, Калеке, мы стали сватами. Хочешь не хочешь — родня!

Жаксыбеков медленно поднялся над столом. Губы его невнятно шептали:

— Что ты мелешь? Какие мы с тобою сваты?

— Уже волнуешься! А я ведь предупреждал: новость поважнее Шокпара! Твоя Ляззет решила связать судьбу с моим Кизатом! Только и всего. И случилось это не сегодня или вчера. Молодые давно живут под одной крышей. Не удивляйся: так теперь решают свои дела современные Ромео и Джульетты… Возьми еще таблетку, Калеке, и успокойся. Завтра молодожены прилетают в Ускен. Потому Нагима подалась к Сагиле потолковать о своих родительских обязанностях в данной ситуации. Дети притушили затянувшийся спор, внуки и совсем его погасят… Ты недоволен? Или я тебе сват неподходящий?

Кали все еще не мог взять в толк, о чем говорил сияющий от счастья Ильяс Мурзаевич. «Какие дети? О каких внуках ведет речь этот человек с повадками лисы? Почему Кудайбергенов одинаково улыбается, сообщая людям хорошее и плохое? Неужели ему все равно: принес он в дом другого радость или печаль?..»

Жаксыбекову вспомнился утренний разговор с супругой. Сагила собиралась звонить дочери, толковала что-то о ее сложном характере… Мол, перестала слушаться. И еще сказала: «Боюсь, наша дочь заявит однажды, что она сама теперь мама…» Выходит, жена обо всем знала, исподволь готовила меня к удару?..

Выбор детей — всегда неожиданность. Вот и Ляззет решила создать свой очаг… Ей уже не семнадцать и не двадцать даже, побольше. Сын Ильяса не обязательно пойдет в отца. Аспирант… Готовится стать научным работником. Кажется, попадался на глаза мельком, однажды. Дочь провожала в Домодедово, и молодой Кудайбергенов стоял рядом. Длинный, с доверчивым взглядом, смущенный. Во взгляде что-то иное, совсем не отцовское.

Через стол катились рокочущие слова:

— Хватит тебе дуться, Калеке… Для меня эта новость не лучше, чем для тебя. Что поделать? Невесту всяк из нас может иную подыскать. От постылой жены освободиться через суд доступно… А детей нам бог посылает. Хорошие ли, плохие… Слушаются или поступают по-своему. Утешимся пословицей: «Зятья на сто лет, сваты — на тысячу!»

Снова лилась светло-коричневая жидкость из наклоненной Ильясом бутылки, журчала его умилительная речь:

— За счастье наших детей! Да не омрачат их жизнь наши дурацкие споры! Не лучше ли провести оставшиеся годы в мире и согласии. И чтобы этот мир между нами наступил завтра же!..

«Не будет мира с тобою, Ильяс! — твердил про себя Кали Нариманович. — А дети — что же… Дети пойдут своей дорогой».

Хрустальные рюмки, соприкоснувшись на миг, прозвенели чистым звоном. Ильяс выпивал одну за другой. А Кали все еще не решался. Надеялся, что все услышанное — сон, причуды утомленного мозга. Но Ильяс тянулся к нему, чтобы облобызаться по старинному обычаю. Он все знал и помнил, даже пребывая во хмелю, спешил закрепить родство, не теряя ни минуты. Не хотел упустить столь важный момент.

7

За день до заключительного заседания Снурников вручил председателю комиссии неофициальное письмо. На листках, аккуратно соединенных скрепочкой, было выведено четким почерком:

«Глубокоуважаемый Кали Нариманович!

Тебе, наверное, известна международная игра, изобретенная венгерским инженером Рубиком… Сегодня ею увлекаются миллионы досужих людей. Одни ради простого любопытства, другие — чтобы убить время. Хочешь поразвлечься — дело доступное. Но сначала наберись терпения. Вся задача в том, чтобы из скрепленных по избранной схеме кубиков с неодинаковой окраской грани путем утомительного перемещения их по оси составить однообразную плоскость: белую, красную и т. д. Или, скажем, надо собрать так называемый Ослиный мост. И ты начинаешь снова гонять с места на место плотно прижатые друг к другу кубики. Вертишь вправо, влево… Наконец-то удача! Можешь справиться за час, иногда потребуется два и больше. Весь смысл здесь в том, что любая задача в конце концов разрешима. Лишь бы терпение и немного смекалки.

Табаровская новая теория разведки руд та же игра в кубик Рубика… Заложенные новоявленным ученым данные в эту теорию можно «гонять» сто или тысячи часов подряд по выработанной автором схеме, и в конце концов на что-нибудь набредешь, что покажется самому тебе удивления достойным.

По методике Табарова сначала надо построить некую синусоиду, затем по ее изгибам расположить прогнозируемые месторождения. Причем заложенные в схему площади для разведки должны подчиняться некоей симметричной закономерности, образовывать собою контур геометрической фигуры. Скажешь: сложно? Хитро? Пусть тебя утешит древняя истина: жизнь тоже сама по себе не проста… Но не будем спешить с выводами. Изобразив синусоиду вроде музыкального ключа на ватмане, не поспеши сказать, что делу конец… Хотя уже вроде бы имеешь кое-какой результат. Синусоида заиграла перед тобой, будто морская волна. Зыблется, мерцает бликами будущих минералов, манит к удаче. Это еще не есть константа. И не гроздь винограда, которой ты можешь полакомиться. Изгибы желанной синусоиды будут еще много раз меняться, по мере поступления разведочных данных… В конце концов ты возьмешься свести в эти зыбкие синусоиды рудный узел. Но, дорогой мой, учти: это самая накладная часть работы. День играйся с цифрами, прибавь ночи… Завтра продолжишь изыскания. Если год потребуется — не огорчайся. Лишь бы не утратил веры в удачу! Короче говоря, геологам нечего было ломать голову над выработкой своей науки прочтения подземных глубин, исхаживать тысячи верст по бездорожью, добывать сведения по крупицам, рисковать жизнью… Куда проще было еще в давние времена обратиться — не к алхимикам, упаси боже! — к математикам, пройти у них курс моделирования. Научиться исчислять координаты месторождений на бухгалтерских счетах, на арифмометрах, а в наше время по геометрическим фигурам, соблюдая найденные Табаровым пропорции.

Чувствую, любезный Кали Нариманович, тебе уже надоело читать мой старческий бред. Ищешь глазами чего-нибудь про Актас. Не беспокойся, и твой рудоград учтен новейшей теорией.

Ученые помощники Табарова вычисляли по своим синусоидам актасские недра целых два года (какая выдержка!). После каждого извлечения корней находили определенные координаты, где полагалось по логике цифр и изящным линиям некоей божественной фигуры обнаружить рудную зону. Едва что-нибудь замерцает среди цифири, ставили в этой географической точке буровую… Карандашная стрела пролегала мимо — не впадали в уныние. Благо, что своих средств на эти опыты совсем не требовалось, — расходы брали на себя невежественные дяди из объединения.

Вместо раскрытия причины неудачи ссылались на «поправочный коэффициент», тоже снятый — не с потолка, ясное дело, — с синусоиды, то бишь с разрисованного паукообразными гномиками куска ватмана. Поправка эта, как ни странно, в последний раз пришлась на сопку, поближе к вашим людям, ведущим совсем не научную, можно сказать, примитивную разведку. По расчетам поборников симметричного залегания сырья, именно здесь, на южном склоне сопки, притаилась богатая аномалия. Удивляешься, голубчик? Потерпи малость, тебя ждут новые проявления этой поистине универсальной теории. Беспроигрышная табаровская синусоида, видите ли, счастливо совпала с прогнозами геолога Казтуганова, который пришел к выводам о руде возле Совиной четыре года тому назад…

Мне говорили: на первом заседании в обкоме новоявленный мессия рудного края заявил о трех структурах Актаса, якобы открытых его группой. Так вот, одна из них, как теперь выясняется, — казтугановская, будем ее так обозначать… Но и этакое совпадение не смущает теоретика. Не одарит находками Совиная — синусоида выведет на другую точку, затем на третью. Будешь искать эти предполагаемые рудные узлы, пока не угораздит тебя господь… Табаров молод по сравнению с нами, переживет многих, искания свои продолжит с последователями, а они уже есть, еще младше. Впереди у них вечность… Научи людей ждать и верить. На всякий случай снабди каждого кубиком Рубика.

Заканчиваю, дорогой! С хваленой симметричной теорией В. Н. Табарова дела обстоят именно так… Мнимую научность ее я продолжаю исследовать. Собираюсь выступить со своим прочтением этой теории в одном из центральных научных изданий.

А теперь о проекте табаровской группы на разведку в нашем регионе. Попытаюсь ограничиться кратким резюме. За десять лет командированные к нам ученые люди предполагают найти здесь сорок один (какая точность!) рудный узел. Кстати, термин этот — тоже табаровский… Кого не обрадуют столь щедрые посулы?! Диву даешься, читая все это и изучая схему: как любое из обещанных открытий совпадает с обозначенными уже точками на прогнозной карте, составленной учеными нашего института еще двадцать лет тому назад! Разница лишь в количествах прогнозируемых узлов, в названии. По простоте душевной мы их именовали проще — «перспективными проявлениями руд». На нашей карте их количество было в два раза больше. Условно они разделены на три группы. Была определена очередность их разведки с учетом перспективы. Поборники ритмики и симметрии во всем с помощью своей мифической синусоиды слегка подсократили число наших открытий, половину их вычеркнули, вынесли за скобки своих формул… А взамен такой потери точек удвоили запасы предсказуемых ими рудных узлов. Улавливаешь выгоду: от этой их бумажной экономии в два раза сокращается не только время разведки, но и расходы на бурение… Зато вдвое увеличивается ожидаемый тоннаж сырья! Видишь, как рачительно действуют, идя по чужим следам? И самим хорошо, и родителям приятно. Сам живи и давай жить другому… Разведочные экспедиции падки на такую экономию. Выходит, этот самый ларчик, сработанный в лаборатории Табарова, открывался просто: они там, помудрствовав лукаво, содрали с готовеньких карт все разработанные нами прогнозы. «Да это же плагиат!» — воскликнете вы гневно. И правы будете. А в науке (разумеется, в околонаучных сферах), говорят, сейчас незазорно обойтись и за счет других. Выдать старое за новое, переодев лишь в модную одежду.

Уже готовлю сердитую статью по этому поводу, но на заседании комиссии все же попрошу у Виктора Николаевича надлежащих разъяснений.

А сейчас, глубокоуважаемый Кали Нариманович, вам, как председателю комиссии, тороплюсь высказать одну мысль. Вышеназванная прогнозная карта является итогом научных усилий многих из нас. Она складывалась не сразу и не вдруг появилась на свет. Карта эта была утверждена ученым советом нашего института. И коллегией министерства рекомендована для руководства в поисках. Как могло случиться, что научный документ этот оказался похороненным руководством геологообъединения?

Десятки лет разведка там велась по своему усмотрению, по наитию Кудайбергенова. Стоит ли удивляться весьма плачевному состоянию дел в поле? Почему бы вам, друже, с высоты нынешнего положения да не спросить у Ильяса Мурзаевича: кто теперь станет отвечать за эти недостойные опыты?

И последнее: прошу настоящее письмо принять как официальное обращение в комиссию… Разумеется, приношу прочувствованное извинение за горькие шутки и не вполне учтивое сопоставление некоторых истин в тексте. Каюсь: отступил от научного стиля ввиду непереносимости поступков, допущенных моим коллегой, в деяниях которого усматриваю глумление над истинной наукой.

Академик С. А. Снурников.

Примечание. Каюсь, едва не запамятовал… Если все же потянет интереса ради углубиться в досточтимую теорию симметрии, рекомендую сначала ознакомиться с игрой в кубик Рубика. Правила игры найдешь в журнале «Наука и жизнь» № 2 за 1982 г. Честно говорю, только научившись гонять вокруг оси разноцветные кубики, ты одолеешь страницы монографии Виктора Николаевича. И тогда наконец придешь к неизбежному выводу: наша священная, такая близкая всем нам и такая загадочная земля не может подчиняться надуманным теориям. Она живет и вращается по своим законам. И будет жива, пока хранит кое-какие свои тайны. Не спешит раскрывать их нам.

Всяким профанам к ее секретам, слава богу, путь застилает туман собственных заблуждений».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

…Близился вечер, когда Казыбек вернулся к себе в гостиницу. Завтра последний день работы комиссии.

В дверь постучали, она рывком распахнулась. На пороге начальник шокпарской партии Бакбай Сержанов… Глаза, покрасневшие от переутомления, волосы взъерошены, будто человек только что вырвался из лап зверя.

Увидел через порог сидящего за столом Казтуганова, шагнул в глубь комнаты, принялся молча расстегивать куртку, присел на стул. Сидел с минуту, не больше, глядя в сторону, пряча глаза. Схватил со стола стакан, ушел в ванную. Мучимый жаждой, выпил один за другим несколько стаканов воды.

Казыбек отложил бумаги, тревожно спросил:

— Что там у вас? Авария?

— Ызнашит, да… Можно считать, авария! Но теперь я спокоен. Увидел тебя, больше мне ничего не нужно, ызнашит…

Несмотря на то что Бакбай подставил голову под кран с холодной водой и кое-как обтерся подвернувшимся под руку полотенцем, с него валил пот, будто с загнанной лошади. Оказывается, после бессонной ночи он гнал по плохой дороге тяжелый самосвал почти двенадцать часов без остановки. Он очень боялся, что опоздает, не застанет Казыбека в Ускене.

Слушая друга, изредка перебивая его осторожными репликами, сознавая, что произошло что-то немыслимо тревожное, Казыбек включил чайник и развернул перед Бакбаем пакет с остатками обеда.

— Нет, нет! — запротестовал Сержанов. — Ни крошки хлеба в рот, пока не расскажу все по порядку.

Немного придя в себя, сообщил:

— Ызнашит, приехал на твой суд, Казыбек-ага! Можешь презирать меня, но я тебя в тот раз обманывал… Получилось так, как велело начальство. Сказали: выполняем распоряжение сверху… Не сразу узнал правду.

— О чем ты не сразу узнал, Бакбай? — спросил, уловив паузу, Казтуганов. — Говори не спеша. Может, ты совсем не виноват.

— Да как же не виноват? — вскричал Бакбай, ухватив себя за голову. — Если взял в руки ворованные деньги и даже угощал тебя на них?! Подсунули, ызнашит, девять тысяч как премиальные, а оказалось — за приписанные километры проходки! Мы же собирались вкалывать до зимы. Небось управились бы, а они мне акт на сдачу месторождения: мол, подпиши, Бакбай-жан, а деньги у тебя в кармане! Разбой настоящий, обман, ызнашит!.. И все это моими руками! Веришь, Казеке, я хотел себя… из двухстволки, когда мозгой своей допер что к чему. Но сначала эти сторублевки хотел швырнуть в нахальную морду Шибынтаева… Кинулся, а несколько сотенных уже ушло. Кое-кому раздать успел, ызнашит. Сочтут за растрату. Теперь-то как? Приехал вот. Нет, сказал я себе, подожду стреляться, пока не вручу деньги. Успел, ызнашит. Не беспокойся!

— Я и не беспокоюсь! — заверил его Казыбек. — И ты, пожалуйста, бери себя в руки. Помни: теперь ты не один со своей бедой, пока вдвоем, нас не свалить, как это случалось, когда действовали порознь.

Охая и стеная, упрекая себя в ротозействе, Бакбай принялся швырять из сумки пачки сторублевок.

— Сержанов, убери деньги! Спрячь сейчас же! — потребовал Казыбек.

Но Сержанова уже было не остановить. Освобождаясь от фальшивого заработка, он как бы возвращался в нормальную жизнь, в которой снова чувствовал себя человеком.

— Фиктивные скважины записаны на какой горизонт? — приступил к подробным расспросам Казыбек.

Бакбай стал оглядываться, отыскивая карту.

— Поясни так, здесь я не держу карты.

— Нижние горизонты — все вранье! — воскликнул Бакбай. — Туда мы, ызнашит, добрались лишь двумя скважинами. Пробы показали слабую минерализацию. Борискин велел закрыть горизонт.

— Ладно, что будем делать с деньгами?

— Если бы я знал? — заныл снова Сержанов. — Пусть меня посадят, но я не один виноват: вложили в руки, обманули. Нас целая компания, ызнашит, воришек…

— Садись и пиши объяснение в адрес нашей комиссии. Как-никак я сейчас начальство. Попробую тебя вытащить из этой помойки. Оставшуюся сумму отнесем в бухгалтерию утром. Впрочем, за углом сберкасса, она допоздна работает. Сберкнижку сдашь вместе с объяснительной.

Освободившись с помощью Казыбека от излишнего груза, Сержанов в тот день уехал в Актас. Уехал, чтобы тут же вернуться.

2

Встретились через неделю. Сначала — с Науканбеком.

Старший вахтенный Токтасынов только что заступил на смену, в шестнадцать ноль-ноль. Успел заметить, поднимаясь на буровую: на площадке почему-то людей больше обычного. Несколько машин, какие-то незнакомые люди… Рядом с их «уазом» приткнулся красный «Москвич». Номер легковушки показался знакомым, но не мог сразу вспомнить, где и когда он уже встречал этот изрядно потрепанный транспорт.

Внезапно распахнулась дверца машины, и оттуда выскочил Сержанов.

— Привет, басеке! — взвопил Науканбек радостным голосом, раскинув руки в удивлении. — Ну и хитрец! Приехал переманивать к себе моих парней? Не выйдет! Они квартир ждут! Твой Шокпар им не нужен.

Бакбай поздоровался с ним сдержанно, будто бы между ними ничего не произошло.

Когда отошли немного в сторонку, произнес убито:

— Не за людьми приехал, себе занятие ищу!

— Как так? — Науканбек поверил не словам, а осунувшемуся лицу бывшего вахтенного.

— А так! — он качнул плечом, будто сам не знал объяснения беде. — Ушел, не вернусь на Шокпар.

Такое представление о Бакбае не укладывалось в мозгу Науканбека.

— Ты же был «королем» на Шокпаре! Любимец богов.

— Одного «бога», — горько пошутил бурильщик. — Но «бог» оказался липовым.

— Никогда бы не подумал: Сержанов остался без работы!

Бакбаю надоели его восклицания.

— Я уже переговорил с Алтынбаевым. Он твердит одно: бурильщики нужны, но что Науканбек решит… Вот как тебя здесь ценят. Не ожидал, признаюсь, но рад за тебя! Если не держишь зла за давнишнее, давай постоим у одного станка.

— О чем разговор, дружище? — тут же определил Науканбек. — Да было бы твое желание! Но скажи все же: авария?

— Хуже, друг мой… Ладно, все узнаешь. Это долгий разговор. Вот мое заявление, подмахни, что не возражаешь. И дело с концом!

Сунул в руки порядком измятый листок.

Все еще не веря Бакбаю, Токтасынов принял из его рук огрызок карандаша, завалявшийся в кармане плаща, изобразил неровными буквами: «Принять сразу, очень даже толковый бурильщик!» Размашисто, в полстраницы, поставил подпись.

Бакбай тут же отправился с заявлением в отдел кадров.

3

В последние дни разведочные работы на Совиной сопке обрели наконец нормальное дыхание. Алтынбаеву удалось набрать людей на три смены. С появлением Науканбека перестал капризничать двигатель на третьей буровой. Повинуясь его уверенной руке, снаряд уходил каждый день почти на сотню метров дальше и приближался к километровой отметке. На руднике и в экспедиции ждали вестей с буровых, будто с передовой линии сражения.

С некоторых пор любимчиками Жаксыбекова стали геологи, хотя они никогда не числились среди кормильцев, перебиваясь на чужих хлебах.

Ради них, упрямо сверлящих землю, пока без видимой отдачи, директор бросался из одной крайности в другую. Он выпросил согласие профкома и объявил о своем решении сначала на инженерской планерке, затем и на летучке вахтенных, что выделяет без всякой очереди лучшим бурильщикам три отдельные квартиры в новом доме. Одна из них идет тому счастливцу, кто первым извлечет наполненный рудой керн.

Теперь этим первым хотел быть каждый, кто дневал и ночевал возле вышки. Людям уже мнился ключ от отдельной трехкомнатной, позвякивающий с другими ключами в кармане неугомонного Жаксыбекова. О какой пощаде себе или машинам могла быть речь, если время шло к осени, лужи на утренней заре подергивались хрупким ледком! Всяк из рудничных, кто знал график выемки штанги, спешил теперь к вышкам, чтобы стать свидетелем невиданного зрелища, когда вместе с пробами сырья человек добудет из недр символ бытового благополучия, обеспечит надежной крышей себя и семью, считай, до конца дней!

…Шпиндель вращался ровно. Моторы, соперничая, гудели в унисон один другому с человеческой ревностью и старанием. Старший вахтенный, Науканбек, стоял у рычагов битый час, прислушиваясь к тревожной тишине, идущей с километровой отметки на поверхность. Он улавливал эту тишину особым прибором, который есть только в тайниках сознания высшего существа. Мастер Токтасынов обладал внутренним зрением, способностью угадать, что кроется за немыслимой толщей пластов породы. Земля ни о чем ему в те мгновения не сказала…

Науканбек передал рычаги помощнику, отошел в сторонку. Снова и укоризненно поглядел на вращающийся с бешеной скоростью шпиндель. Внимание привлек керн, оставленный кем-то на верхней планке ящика. Попадись ему в руки любой из нескольких сотен уложенных здесь в промасленную бумагу, отполированных до блеска продолговатых цилиндриков породы, Науканбек расскажет, с какой отметки прибыл на дневную поверхность каменный гость, чем интересно материнское лоно земли на том горизонте. Об ином из этих цилиндриков он горазд сложить поэму. Но случись это, песня или поэма так и осталась бы в глубинах его сердца навечно, потому что на такие вещи у него недостанет слов. Мелодии недр богатырь улавливает только сердцем, а радость передает блеском глаз…

Керн еще теплый, и Науканбек внушает себе, что в нем неостывший жар подземелья.

— Триста миллионов лет, — тихо басит мастеровой над высеченным алмазной коронкой бура гладким камнем, определяя возраст сланцевых отложений. Тем же голосом и как бы уговаривая пронзенный пласт, спрашивает: — Где руда?

Поверхность керна отражает его искаженное гримасой лицо.

Подбрасывая слоистый цилиндрик на ладони, будто мяч, вахтенный шагает в заляпанных илом кирзовых сапогах по степи, начинающейся прямо у подножия вышки. Вокруг него стелются кустики мяты, подрагивают под ветром стебли полуоблетевшего чабреца. Брызгами минерала летят из-под сапога цикады. Под их неумолчный ночной стрекот вырастал в этой степи вахтенный. Травы уже мечены признаками увядания. Еще неделя-другая, и они пожухнут, оголят жилистые стебли. Свернувшиеся в трубочку листья разнесет ветер. Науканбек чувствует себя над всем, что открывается глазу, властелином: над раскатанным ветрами простором с иссиня-голубой выпуклой крышей, над океаном трав, источающих последние запахи лета, над буровой, запустившей стальные щупальца на немыслимую глубину, над притаившимися среди каменистых укрытий сокровищами земли. Ему хочется топнуть тяжелым сапогом и пригрозить молчаливым недрам:

— Отдай!

Если бы не этот настой мяты и чабреца, не золотистый на закате рисунок гор и не целительный воздух, который сам расширяет ноздри и проникает в грудь, не звук домбры, раздающийся в сумерки возле поселка горняков, Науканбек давно бы покинул скупую на ответную ласку степь. Другие так и поступили. Теперь пишут письма из Тюмени, с Северного Кавказа… Пусть их. Всяк ищет счастья там, где оно ему мнится. Науканбек дал слово директору, отец тому свидетель: не сойдет с места, пока не осилит недоступную прежде глубину, не разверзнет скаредные пласты.

Вспомнил Озипу: «Чем занимается сейчас жена? Кормит ребятишек, забрав из детсада, или задержалась на часок, чтобы прибавить себе в засаленный карман халата мелочишку от недолива пива? А может, Жаксыбеков уже приискал ей более достойное занятие? Обещал ведь!»

Не успел перебрать всех достоинств своей супруги и перечислить пороки, как репьи цепляющиеся к женщине, на буровой раздался сигнал. Близилось время подъема снаряда. Будто ветром подхватило богатыря, кинулся на площадку. Этого момента Науканбек не мог упустить. Снятие керна не доверял никому. Не пошлет ли ему свой привет уставшая играть в прятки с людьми залежь?

Скоро прибудет на вахтенном автобусе Бакбай. У Токтасынова теперь достойный сменщик.

Покорный ухватистой руке Науканбека вращался в одну и другую сторону рычаг на штанге. Запущенный в землю тридцатитонный щуп не подавался, не шел в руки своих повелителей. Тревога в сердце бурильщиков нарастала.

Не выбрали и двухсот метров труб, где-то внизу словно дьявол уцепился за нижнюю штангу — ни взад, ни вперед… Э-э, Науканбеку известны такие штучки!.. Сейчас он грохнет по всему устройству ударной «бабой», и нечистая сила отстанет… Не тут-то было!

В запасе у вахтенных мощный домкрат.

Кажется, и свою собственную силу приложил вдобавок к домкрату мятежный в такие минуты Кужбанкара. Дурная эта сила в нем, потому что… вздрогнула где-то в преисподней штанга и пошла вверх подозрительно легко.

— Сто-оп! — кричит во всю мощь горла мастеровой и подносит к лицу сжатые до синевы пальцев кулаки. — Обрыв!

Он же подхватил колонку и держал, будто не чувствуя веса, до той минуты, пока бригада не переставила хомуты и не подвела под них домкрат опять.

Тяжесть дала себя знать, когда штанга медленно и весомо опять пошла вверх. Старший вахтенный ощутил на руках капли пота.

Парни уже вытряхнули из последнего звена колонки керн, а богатырь все еще сидел на ящике, отходя от страха: конец смены и вдруг — обрыв! Этак можно подвести Бакбая! Приедет, а ему вместо исправного механизма — заклинивший снаряд. Нет. Науканбек не может подводить дружка.

Внезапно пришла мысль: «Зачем сидеть и ждать, когда появится новая вахта? Приедет Бакбай, продолжит со своими парнями».

Вскинул тяжелую руку над головой, произнес хрипло:

— Парни! Гони колонку вниз.

Чужая вроде бы работа для измотанной под конец смены бригады, но забегали вахтенные, принялись наращивать трубы. Не заметили, как подкатился к вышке автобус.

— Сверлим, мужики? — донеслось снизу.

— А как же иначе?

Бакбай хмур, озабочен. Не произнес даже обычных слов приветствия, лишь толкнул друга в плечо.

— Что так? — прорычал ему в ухо Науканбек.

— А-а.

И только после настойчивых просьб Бакбай стыдливо поведал: жена в родильном доме… Этим же вахтенным автобусом отвезли, потому и задержались.

Науканбек знает, что это такое, когда жена родить заходилась. Лучше бы сам выдал на-гора младенца — столько переживаний мужчине.

Откуда и слова взялись.

— Вот что, Сержанов, валяй в машину и обратно к своей женушке. Постою за тебя. Нисколько не устал! Посмотрю заодно, что за парни у тебя? Молодцы или хлюпики?.. Езжай, говорю!

— Не могу так, Науканбек! Я же и недели еще не отработал. Что подумает начальство?

Науканбек выслушал все это и вдруг, подхватив сухопарого Бакбая на руки, будто новорожденного, отнес к машине, затолкал в кабину. Сменившиеся бурильщики сидели в кузове. Хлопнув дверцей, сказал через стекло:

— И чтобы мне без хорошей вести на глаза не показывался!

Машина медленно отвалила от буровой. Бакбай, склонившись к водителю, повлажневшими глазами глядел через плечо на исчезающую из виду вышку.

Науканбек занял свое место у рычагов.

ЭПИЛОГ

1

Последние дни августа… Щедрое на дары природы лето уже иссякало, шло на убыль. Дымилась, исходила по утрам река, опутывались белесыми паутинами кусты боярышника, блекло убранство берез… Как девица на выданье, природа горного края меняла свой наряд, блистала красками, ткала диковинные узоры, которых не увидеть нигде больше. Небо словно для того очищается за ночь, чтобы в облаках не запуталась очередная цепочка журавлей. Задолго до восхода солнца золотятся венцы гор. Приглядишься и видишь с одной стороны натянутый неуловимой рукой ворсистый ковер, а с другой, что ближе к свету, — тонкий полог с цветной вышивкой. Гони вдоль распахнувшегося межгорья десятки километров, та же картина осенней ярмарки, приготовленной людям природой. Разве через какое-то время изменится цепочка гор, ниже станет или возвысится на пути да впишет в музыку окрестья свои ноты водопад или прокатится долом запоздавший громок…

В долинах у подножия гор, в седловинах между остроконечных сопок, сказочными островками у разводья неожиданно выплывет тихая стайка берез или борок из кедрачей и сосен. Все это: леса и горы, причудливо разлегшиеся вдоль дороги валуны — задумчиво смотрится в присмиревшие августовские воды. Вбирая в себя, лаская притемненными у берега струями, разлившаяся гладь совершает совместно с небом и землей некий танец вечного движения, создавая гармонию красоты, вынашивая в себе новую весну, новое лето…

Можно часами смотреть на опущенное в глубину исполинского водоема небо, на вершину горы, опустившуюся на самое дно, и чувствовать, как ты сам постепенно превращаешься в частицу вечного мира, ничуть не жалея о том, уверенный, что природа поделится с тобою таинствами бессмертия и ты пробудишься вместе с нею для новой жизни…

Место это с горами, водами и полыхающими до глубоких зазимков красками горняки зовут Айна, что означает «зеркало».

Для горняцкого люда оно имеет еще одно определение — тихая пристань, расположенная на самом краю напряженной трудовой недели. Всех успокоит, освежит прохладными водами, одарит уловом или лукошком с грибами Айна. Нашепчет свои сказы о лучшем завтрашнем дне и о новом свидании.

По берегам тихих вод вытянулись рядки небольших коттеджей. Есть здание профилактория, дома отдыха… У самой воды — пляж, лежаки, выкрашенные в синюю краску плоскодонки. Вблизи столовой — небольшой фонтанчик.

После изнурительного заседания комиссии Казтугановы приехали сюда всей семьей. Они заняли отдельное деревянное строение на четыре койки. Назкену досталась раскладушка, и он считал себя удачливее других. Ее можно было перетаскивать с места на место, куда угодно, даже в тень кедра, что одиноко высился у самой воды. О таком отдыхе, чтобы всем вместе, они мечтали много лет. Надумал поразмяться — отправляйся сразу после завтрака в горы, ищи грибы в лесу, собирай дикие орехи по окрестью; позовет к себе прохладная волна — садись в лодку, греби сколько вздумаешь, прихвати с собой удочку; припечет солнце — растянись на лежаке и подставь ему свою спину… И все эти удовольствия здесь — на выбор, облюбуй всяк для себя, что душе угодно! Надоест одно — переключайся на другое, никто не осудит за внезапный каприз…

Меруерт ликовала, видя свою кочевую семейку в одной стае… С тех далеких времен, когда они с Казыбеком зажгли огонь очага, им не выпадало и недели, чтобы вот так беспечно отдавались бы ничегонеделанию. В Актасе Казыбек всегда занят. Пока были молоды, как-то меньше замечалось напряжение и нехватка времени друг для друга. Благо, что прибивались к дому на ночь!

В те ранние годы семейной жизни супруги хитрили перед собою, отказываясь от положенного отпуска, заменяли его денежным содержанием… Так в один год купили Меруерт шубу, служившую ей семь сезонов бессменным одеянием. За отпускные приобрели софу, где могли спать их двойняшки… А если удавалось выкроить от ежедневной занятости неделю, Казыбек уезжал в Жартас помочь родителям.

Глава семьи попросту не умел отдыхать. Слонялся по улицам или валялся в постели с книгой в руках. Считал эти дни напрасно выпавшими из жизни. Супруги полагали: курорты не для них, туда ездят испорченные люди, хронические бездельники или неизлечимые больные. Ни к тем, ни к другим они себя не причисляли. Казыбек был стойким к сквознякам, от любого недуга перемогался на ногах, никогда не бюллетенил. Так они жили до переезда в Алма-Ату. На новом месте их ждал период обустройства, а потом подкатила командировка в Алжир…

Казыбек вообще никогда не ждал подвоха со стороны организма, убежденный, что всякие болезни внедряются в человека после пятидесяти, когда жизнь уже на исходе и нечего за нее цепляться. К той поре дети станут на ноги и, собственно, о чем жалеть, если что-нибудь и случится…

По вечерам в Айне на танцевальной площадке наигрывал духовой оркестр металлургов, в летнем кинотеатре показывали кинокартины. У Меруерт обнаружилось пристрастие к индийским фильмам, и она, прихватив обеих девочек, а иногда и Назкена, уходила на весь вечер.

Казыбеку нравилось, пока не угас день, бродить по лесу с лукошком. Он закормил всех свежими грибами, которые умел сам по давней привычке вкусно приготовить, пробовал сушить, но из этого желания ничего не вышло, не хватало терпения… Цивилизованная жизнь с легкой музыкой и кино его не интересовала. Взятую из библиотеки книгу он так и не удосужился раскрыть, на газеты набрасывался жадно и тоже ограничивался чтением заголовков да одной-двух заметок с четвертой полосы.

Излюбленным местом уединения стал для него Аютас. Медвежий камень.

С тех пор как сюда стали приходить люди, в приречной местности этой каждый мысок, утес и островок получил свое название. Медвежьим стал громадный валун, обнаруженный на дне ущелья. Другой, подобный, выткнувшийся из воды на середине водохранилища, обрел имя Коянкулака — Заячье ухо. Никто о происхождении таких названий особенно не задумывался. Во всем этом была человеческая фантазия, радость первооткрывателей. Возможно, путник, давший название камню, что в ущелье, и сейчас приходит к нему, пусть изредка. Не исключено, что судьба увела его далеко от здешних троп.

Узкая, едва различимая среди папоротников дорожка приводила Казыбека к Медвежьему логу. Завтраком ему был стакан кофе, приготовленный в термосе впрок. Поводырем служила сучковатая палица, которой он раздвигал ветви в поисках грибов. В руке небольшая, почти невесомая корзина. Остальное все при нем: его мысли, его переживания, его настроение. Дышалось легко, лесной воздух сам заполнял грудь, тело становилось почти неощутимым. Сколько бы ни бродил Казыбек вблизи камня или на удалении от него, никогда не уставал.

На второй или на третий день он забыл напрочь о том, что жил в больших городах, дышал раскаленным воздухом пустыни, волновался из-за квартиры с ванной… Природа создала ему здесь такое множество удобств, о каких и мечтать не может любой самый взыскательный урбанист. Однако Казыбек был деловым человеком и хорошо понимал: он пришел в жизнь для созидания, а значит, покой не может быть для него вечным.

Удалившись от лагеря до ощущения полной изоляции, Казыбек сбрасывал с себя одежду, раздевался донага, долго плескался вблизи валуна. Подражая другим, дающим названия камням и тропам, Казыбек именовал свое утреннее омовение в водах «хвойными ваннами», — над чистыми, как слеза ребенка, струями витал густой смолистый воздух тайги… Почувствовав голод и легкий озноб от длительного пребывания в воде, возвращался к своему коттеджу на территории дома отдыха…

Если Меруерт с детьми еще спала, он тихонько брал кастрюлю и спешил на общую для отдыхающих кухню, приносил завтрак на всех. Повара никогда не упрекали его за опоздание, не спешили с обидами за раннее появление, если пища была не готова. Казыбек ко всему здесь и ко всем относился умиротворенно, воспринимал жизнь, какая она есть.

Случалось, отоспавшиеся на свежем воздухе дети буквально дурели от избытка приятных ощущений и загородной вольницы. Они наседали на отца с требованиями покатать на лодке, и тогда ему ничего не оставалось, как брести всей компанией к берегу, выбирать плоскодонку попросторнее и отправляться в поисках необитаемых лагун. И тогда начинался конкурс: кто лучшее название придумает еще одному уголку рая.

Так проходили дни. Казыбек постепенно сбрасывал с себя накопившуюся усталость. Все чаще слышался смех Меруерт, которая приехала сюда совершенно разбитой из-за внезапно свалившихся на нее переживаний. Лицо ее стало чистым, обрело шоколадный цвет в ровном загаре. Куда-то исчезли, разгладились тревожившие ее прежде морщинки.

Оба, Меруерт и Казыбек, как бы сбросили со своих плеч по десятку лет, вернулись в молодость. Их теперь влекло к разговору о будущем, жизнь просматривалась на годы вперед.

Как-то Казыбек заговорил с женой о ее студенческих годах.

— Меруерт, а что, если тебе возобновить учение?

Женщина в ту минуту сидела с недовязанным джемпером в шезлонге. Увлечение это захватило ее совсем недавно, после нескольких дней добровольного изгнания в семью старшей сестры, которая была любительницей спиц и мохера до фанатизма.

Меруерт услышала слова мужа, но не спешила на них отозваться. Спицы в руках ее шевелились, нитяной клубок вращался от частого подергивания. Но вот на смуглом лице женщины появилась усмешка, тонкие губы вытянулись. Она, кажется, обиделась на мужа. За что?

— Я говорю серьезно, Меруерт… Мне всегда было неловко, неприятно от мысли, что из-за меня ты оставила институт.

— Не поздно ли, Казыбек? И как я теперь буду выглядеть, мать троих детей, среди семнадцатилетних студенток?

— Дети уже взрослые. У плиты заменю тебя я… А прачечная теперь в соседнем доме.

И тут случилось совсем неожиданное для главы семьи. Меруерт резким движением отшвырнула вязанье прочь, встала и отошла в сторонку, принялась убирать на столе.

— Значит, жена без диплома тебе уже в тягость? Стыдно с такой рядом идти по улице, сидеть за столом у знакомых… Может, и в постели лежать стыдно?

Голос Меруерт зазвенел на той же резкой ноте, что и тогда, во время объяснений из-за импортного гарнитура.

Казыбек тут же умолк. Он совсем не собирался обидеть жену. Пришло вдруг в память досадное упущение молодых лет. Муж до сих пор переживал вынужденный разрыв жены-студентки с институтом. Самая одаренная среди сестер, Меруерт практически осталась без образования… Почему бы не восполнить потерю теперь? После сильной и глубокой размолвки сразу по возвращении Казыбека из Алжира супруги, по существу, ни разу ни о чем серьезном не поговорили. Каждый затаил часть обиды на другого, старался пережить свою вину за вспыхнувший скандал в одиночку. Казыбек по мужской наивности полагал, что жизнь на природе, хорошее самочувствие помогли Меруерт затянуть душевную рану, нанесенную ей невзначай… Сейчас, получив такой резкий отпор, он думал: «Не поняла или не захотела понять?»

Если бы Казтуганова спросили: во всем и всегда ли он сам понимает свою жену, вряд ли он ответил бы утвердительно. Трудным в их отношениях друг к другу было то, что Меруерт не высказывала своих мыслей до конца. Всякий раз он должен был догадываться по внезапным переменам в ее голосе, по поджатым губам, опущенной вниз голове и всяким другим приметам, вплоть до резкого звона посуды на кухне, что ей что-то не нравилось в словах мужа. И минуты эти, когда она обрывала разговор с ним на полуслове, были невыносимо тягостными для Казыбека. Возможно, не замечая того, она оглупляла мужа таким образом, подчеркивая особые заслуги хранительницы очага перед семьей: подавляя в себе всякие желания, растворясь в быту, создавала другим условия…

По глубокому убеждению Казыбека, отличительные черты характера представительниц прекрасного пола формируются еще в той поре, когда девочка-младенец сосет материнскую грудь. К тем необъяснимым качествам женщин он относил более тонкий вкус к музыке, цветам… А общее развитие женщины, расцвет ума или притупление его всецело зависели от среды, в которую она попадает. Меруерт при всем ее внешнем обаянии не уберегла душевной красоты своей и интеллекта от грубых увлечений побрякушками. Жадность к накопительству, неудержимое стремление к удобствам, головокружение от одного лишь вида новой вещи — все это в ней появилось не в один год… В какой-то мере эти слабости были присущи и ее сестрам. Похоже, качества эти заложены в женщине природой. Стоит ли так уж винить Меруерт? Из десяти семей, с которыми Казтугановы общались, в восьми считают закономерным приобрести дорогую вещь, обставить квартиру новой мебелью. От веку стремление к достатку считалось нормой благополучия и основой семейных устоев. Разумеется, Казыбек не против того, чтобы дома был уют, скатерть на столе блистала чистотой, а тарелки, с которых берут пищу, имели цветную каемочку. Но не мог согласиться с мыслью, что взрослый человек должен посвятить свою жизнь накопительству…

Казыбека умилял вид рабочей семьи, как правило живущей в двух- или трехкомнатной квартире, где всем хватило места, обстановка самая обычная, по углам не захламлено, с утра прибрано руками жильцов. Все необходимое в таких семьях куплено на небольшую зарплату мужа и жены. Точно так было у них с Меруерт до переезда в Алма-Ату! Жена на глазах у всех страдала оттого, что есть семьи, где люди живут попросторнее, обставляют свои квартиры изысканно. Откуда эта зависть к другим у Меруерт? Не от сестер ли, которые по привычке с детства любили подначивать младшую. И это не прекратилось между ними, когда младшая выскочила замуж за простого инженера. А сестры — одна за профессора консерватории, другая — за популярного певца эстрады…

Как бы то ни было, в Меруерт годами зрел бунт против аскетической натуры мужа. Она не согласилась жить его идеалами служения людям, обществу. Угнетенная вечной нехваткой средств, она жаждала отмщения самой нужде за унизительную бедность в прошлом. Оставшись с детьми одна, почувствовав свою ответственность за будущее их и свое, она дала волю устремлениям к достатку.

Когда выбивала место в гаражном кооперативе или боролась за квартиру в престижном доме, женщина уже вовсю действовала криком, слезами и… локтями, вполне сознавая, что оттирает в этой свалке других. Кое-чего достигла: и гараж, и квартира есть. Муж может быть доволен ее умом и энергией. Что ни говори, не щадила себя в желании получше обустроиться. Можно и удовлетвориться на этих немаловажных приобретениях? Или по крайней мере сделать передышку? Не тут-то было!

Казыбек замечал: глаза Меруерт вспыхивали нездоровым блеском, когда видела у соседей что-нибудь такое, чем не обладала сама. Неужто вошла во вкус, не замечает в себе дикости? После мучительных переживаний Казыбек пришел к мысли: женушке его недостает внутренней культуры, она отошла от книг, совсем не берет в руки журналов, кроме журнала мод… перестала общаться с людьми, обладающими скромным достатком. Духовные ценности вытеснены из ее сердца бытовщиной.

В Казыбеке крепло желание побороться за свою супругу, не дать ей погрузиться в болото накопительства окончательно.

— Меруерт! — сказал он ей, прервав слишком уж долгое их молчание, похожее на отчуждение. — Тебе ведь скучно там, в библиотеке? Вокруг технические книги. Ни одна из них не доступна тебе. Даже в названиях ты путаешься. Я думаю: работа с книгами не для тебя. Ты способна на большее. Прекрасно пела!.. Неужто это дарование угасло в тебе? А сейчас мы даже дома так редко слышим твой голос… Сколько человеческих душ облагородила бы твоя песня, а руки твои наполнили бы мелодичными звуками классную комнату, если бы ты, скажем, обучала малышей музыке? Или давала уроки в школе… Меруерт, пойми меня, славная женушка ты моя! Не сопромат или справочник редкий от тебя мне нужен, а служение прекрасному. Ты ведь сама не знаешь, кто ты есть на самом деле! Во всяком случае, не маклер заложен в тебе природой, не подворотной доставалой дефицитных тряпок ты пришла в этот мир!..

Кажется, что-то дошло до сознания женщины. Возможно, лишь то, что говорил обо всем этом Казыбек просительно, участливо и даже нежно. Плечи Меруерт вздрогнули, она смахнула с глаза слезинку.

— Поздно, Казыбек, поздно… Я уже сама боюсь прикоснуться к инструменту. Все кажется фальшивым, все! Даже люди твоего круга, — одни спины не разгибают, а другие гребут в обе руки…

— Да нет же, не поздно! — уверял муж. — Поверь мне, Меруерт, ты такая же хорошая, как и прежде! И руки у тебя — музыкальные! Только они немного отвыкли от большого дела, отошли… Тут я виноват.

— Чтобы учить других, надо много знать самому, — продолжала она защищаться. — Мать троих детей — студентка! Где ты такую встречал?

— С двумя детьми студентов встречал, и не раз! Наверное, есть и с тремя, заочницы. Разве учение — позор, даже для старого человека? А ты у меня еще девушка лицом.

Обороняясь, она наступала:

— Признайся — тебе стыдно, что имеешь жену без диплома?

Казыбек впадал в отчаяние:

— Ну, это у тебя уже чисто бабье! Сказка про белого бычка.

В другой раз он пытался возвратиться в прошлое, тронуть душу воспоминаниями.

— Было время, когда мы с тобою дома разговаривали о новых фильмах, читали попеременно вслух интересную книгу. Сегодня стыдимся поделиться впечатлениями об услышанной по радио музыке, о концерте известного солиста… Почему? Ты задумывалась о таких переменах? Ты — друг мне, самый близкий человек. Совсем не спрашиваешь, как прошел мой день на службе, с кем я заодно в своих помыслах, с кем воюю и за что? Какие исповедую истины? Не ради зарплаты только или престижа своего спешил я на родину… Волнуюсь, преодолеваю и сейчас всякие сложности и помехи… Получить эти деньги я мог бы и в другом месте, побольше нынешних. Но я не меняю убеждений, не собираюсь избирать другую профессию. И очень хочу, чтобы ты меня понимала в моих порывах к лучшему… Хочу, чтобы ты делила со мною не только постель и кухню. Вот почему не будет мне стыдно, если моя жена станет опять студенткой, обратит свой взор к чему-то большому и светлому. Хочешь, я сам пойду учиться? Сяду рядом с тобою, будем слушать лекции вместе, готовиться к экзаменам… Я готов и на это ради тебя, Меруерт!

Меруерт долго молчала. Казыбеку уже показалось, что она не поняла его слов или не разобралась в сути разговора. Наступившая тишина все больше обретала приметы затишья перед грозой. Лицо Меруерт оцепенело, превратилось в бескровную маску от едва сдерживаемого гнева. Женщина умела обуздать свои чувства, не дать им разрастись в скандал. Так случалось не однажды. Случай в Алжире многому научил их обоих. На этот раз ей не удалось сбить в себе волну нарастающего протеста.

— Ты отдаешь себе отчет в обвинениях, брошенных мне походя? Разве я девочка на распутье, не ведаю, где правая, где левая сторона? Ты видишь во мне прислугу, не больше… И тебе вдруг стало обидно, что связал свою жизнь с такой матрехой. Тебе скучно со мною, Казыбек, признайся? Ради того, чтобы в ящике стола прибавилось еще одним дипломом, ты готов снова превратиться в холостяка, бегать с судком по столовым, с узлами по прачечным, перебиваться в грязном белье… А ведь когда-то мечтал о сыне, затем о сестренке для него. Неужто успел все это выбросить из головы, перечеркнуть в душе, как ошибку молодых лет? И появление на свет детей, и первый лепет Назкена… А я в твоих глазах превратилась в домохозяйку, в прислугу, черт знает во что, чему нет названия. Тебе в вечных разъездах не пришлось видеть, как я отогревала малышей своим дыханием, когда заболеют, не спала ночей, делая им компрессы, отпаивая горячим молоком, носилась по врачам, завернув в теплое одеяло. Да, ты искал в горах свое счастье. Мы-то думали: не для себя только, и о нас вспомнишь, взлетев под небеса… Что творится дома, тебя особенно не волновало. Была уверенность: есть прилежная, послушная, безропотная жена… Дети ухожены, тылы обеспечены… Ты убивал меня словом. Как-то заскочил на ночь, выспавшись, увидел утром на пороге комнаты сына, спросил удивленно: «У нас уже взрослый сын? Когда это случилось? Сколько ему лет сейчас?»

Я смеялась в ту минуту, а сердце обливалось слезами. Бремя семьи несла за двоих. Конечно, я была дурой, когда оставила институт. Надо бы подождать с детьми, как поступали другие. Самое трудное, что отбирает здоровье и старит женщину, отложить на потом, стать во всем расчетливой. А я забыла о себе, не замечала ни подруг, ни родни, была ослеплена любовью… И вот — награда! Конечно же я отстала, омещанилась, превратилась в ненужную вещь в доме, мозолящую глаза. О меня только спотыкаются. А кто виноват? Выходит, я одна, потому что не могла постоять за себя вовремя. Так мне и надо!

Голос Меруерт дрогнул, она сделала какое-то глотательное движение и посмотрела на дверь.

— Меруерт! — Взволнованный Казыбек поднялся со стула, шагнул к ней. — Зачем ты так? Ты же знаешь…

— Знаю, знаю! — она с силой отвела его руки, почти оттолкнула. — Пропали мои надежды на сцену, на уроки в школе… Ты уверял, что все это временно, так надо, вот подрастут дети, все станет иначе… Тянула, старалась, растворялась в домашних делах, которым нет конца. А вы все росли, развивались, приобретали что-то себе для будущего. В общем, жили нормальной жизнью, за счет тающих моих лет. Ты выбился, слава богу, в знаменитые, и прежняя жена стала тебе казаться ненужным хомутом на шее.

— Меруерт, ты неправильно поняла меня! — выкрикнул муж в отчаянии. Он видел, что ее всю трясет, под глазом бьется нервная жилка.

— А что я делала когда-нибудь правильно? — спросила в упор. — Пришла ведь в конце концов к неправильной жизни, не так думаю, не так поступаю. Разве мало для женщины: родить троих детей, вырастить их здоровыми, без вывихов в мозгу, устремленными к добру, способными продолжить наш род, быть полезными обществу? По-твоему, это примитив, за женщину во время родов сама природа трудится, она все предусмотрела… Если хочешь знать, для любой из нас, превратившихся в чучело возле плиты, и одного ребенка хватило бы.

Казыбек не пытался ее остановить. Он знал: наступил момент, когда человек, уставший за годы неблагодарной, постылой подчас домашней работы, должен выговориться, выплеснуть перед кем-то горечь из души, дать себе разрядку. Всепоглощающее чувство вины перед женой вдруг охватило его, стеснило дыхание. Да, он все эти годы почти не замечал семьи, хотя ни на минуту не забывал о жене и детях и все вроде понимал как надо, не отставал в радении о ближних от других. Тешил себя мыслью: приношу весь заработок в дом, что еще требуется от главы семьи? Не воровал, как некоторые, не тащил в дом со стороны? Но здесь уже принцип, через который ему не перешагнуть, иначе он перестанет быть самим собою. Привык думать: жена у меня что надо, молодец по всем статьям, волочет с детьми, ни на что не жалуется, справляется. И Меруерт действительно никогда не обижалась на судьбу, не посетовала на тяготы службы семье. И вот грянула расплата за невнимание, которое можно расценивать как равнодушие.

Меруерт, не отерев слез, внезапно прекратила обвинительную речь и ушла. Ей нужно было пересилить в себе обрушившуюся на нее слабость.

2

На другой день в Айну приехал инструктор отдела промышленности Рахимов. Коротко объяснил, что Казтуганова приглашают в обком… Его хочет видеть первый секретарь.

Казыбека всегда шокировала поспешность, особенно если речь шла о чем-то серьезном. В обком не приглашали по пустякам. С Крутасовым ему не приходилось встречаться. Значит, секретарь знает о нем тоже из чужих уст.

Меруерт слышала разговор мужа с приезжим человеком. И хотя у них продолжалась игра в молчанку, она с вязаньем в руках и растерянностью на лице выглянула из коттеджа. Вчера, увидев его фамилию в областной газете, она подколола мужа:

— Казыбек, ты становишься в рудном крае популярным человеком.

Сейчас она вернулась в комнату и принялась за мужнин выходной костюм.

Через полчаса обкомовская «Волга» уже везла его к областному центру. Казыбек старался не думать о причине этой внезапной поездки. Но мысли перебегали с одного на другое.

В какой-то миг догадка перенесла его к Бакбаю Сержанову. Уход бурильщика номер один с открытого им месторождения, ссора с генеральным директором объединения на время заглушила все другие разговоры вокруг. Бакбай не только хлопнул дверью перед лицом Кудайбергенова, но и не захотел молчать о причинах разрыва с ним.

Вихрь событий подхватил и понес Казыбека вместо отдыха на родной земле! Неужели в обкоме его ждет еще одна комиссия? На этот раз по расследованию фактов, сообщенных Сержановым? Так можно невзначай превратиться в ревизора!

С невеселыми раздумьями прибыл в Ускен. Время — начало пятого. Сопровождавший инструктор проводил его в кабинет заведующего промотделом.

— Пришлось опять нарушить ваш отдых, — сказал Валерий Иванович, улыбаясь. — Сущие формальности, но потребовалось срочно заполнить вот этот листок.

Перед ним лежал форменный бланк с рамочкой в верхнем углу, оставленной для фотокарточки. Сколько раз их заполнял Казыбек в своей жизни!

— Для чего? — спросил тихо, внутренне сопротивляясь предложению заведующего. В конце концов имеет право знать, кому потребовались его биографические данные.

Матвеев вздохнул, не решаясь сказать. Возможно, он не имел права разглашать довольно важную информацию.

— Об этом вам скажет Сергей Илларионович.

Что поделать, пришлось примириться. Здесь такой порядок. Лишних слов не скажут, о чем будет вести разговор старший по службе, другим знать не полагается.

Казыбек написал о себе все, что спрашивала анкета. Матвеев внимательно прочел каждую строку в тех записях. Затем сообщил по селектору Актаеву: «Анкета и листок по учету кадров заполнены».

— Пригласите товарища Казтуганова ко мне! — отозвался секретарь веселым голосом. — Сергей Илларионович пока занят. Приходите оба ко мне. Подождем вместе. У меня есть для Казыбека Казтаевича приятные вести.

Ахмет Актаевич принял его как старого знакомого, всем обликом показывая, что Казыбек желанный гость в его кабинете.

Не успел сесть, получил в руки плотно заполненный телеграфный бланк.

«УСКЕНСКОМУ ОБЛАСТНОМУ КОМИТЕТУ ПАРТИИ ТОВАРИЩУ КРУТАСОВУ ЗПТ КОПИЯ МИНИСТЕРСТВАМ ГЕОЛОГИИ И ЦВЕТНОЙ МЕТАЛЛУРГИИ КАЗАХСКОЙ ССР…

НА ТЕРРИТОРИИ АКТАССКОГО ГОРНООБОГАТИТЕЛЬНОГО КОМБИНАТА В УРОЧИЩЕ СОВИНАЯ СОПКА НАМИ ПО СОБСТВЕННОЙ ИНИЦИАТИВЕ БЫЛО НАЧАТО ГЛУБОКОЕ БУРЕНИЕ НА ПОИСК НОВЫХ РУДНЫХ ЗАЛЕЖЕЙ ТЧК ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ СМЕНА БУРИЛЬЩИКА ТОКТАСЫНОВА НА 637 МЕТРЕ ДОСТИГЛА РУДНОГО ТЕЛА С ВЫСОКИМ СОДЕРЖАНИЕМ СВИНЦА ТЧК БУРЕНИЕ ПОКА ИДЕТ ЧЕРЕЗ ТОЛЩУ РУДЫ ТЧК ПРОСИМ СРОЧНО КОМАНДИРОВАТЬ ЭКСПЕРТОВ ДЛЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НАШЕГО ОТКРЫТИЯ УВАЖЕНИЕМ ЖАКСЫБЕКОВ АЛТЫНБАЕВ».

— Когда вы это получили? — спросил Казыбек, едва сдерживая себя от волнения. Он забыл взглянуть на дату отправки телеграммы.

— Сегодня утром.

— Самая большая радость за все годы службы в геологии! — воскликнул Казыбек, вскочив на ноги. Он так и стоял, не слыша приглашения сесть, никак не реагируя на слова секретаря.

И для него, не перестававшего верить в руду на Совиной все годы, новость эта была ошеломляющей. А ведь было время — воспринимали его проект как чудачество, не больше. Сколько мытарств пережито, куда только ни бросала крутая волна, о какие скалистые берега ни била, заставляя отказаться от слишком смелой мысли!

Казыбеку в эту минуту было радостно как ни в кои времена, одновременно и обидно. Добрались до залежей все-таки не профессионалы, а рудничные люди, изверившиеся дождаться помощи от геологов. Прислушайся Ильяс Мурзаевич к его словам вовремя, сейчас на Совиной работали бы не бурильщики, а проходчики «Шахтстроя», подбираясь к пластам… Вот как изменчиво счастье геолога!

Сопку бурил Щекочихин четверть века тому назад — неудача; спустя много лет он тоже хотел попытать счастье — свои же дали по рукам… А горняки, пошедшие по их следам, поддерживая себя лишь надеждой, поверив в легенду о близкой руде, настояли на своем. И вот вознаграждение за упорство, за наивную веру в удачу! Что и говорить, не слепая вера и отнюдь не простое упрямство вело людей в глубины. Были прогнозы академика Снурникова, помнили на руднике об упрямце Казтуганове… Беспокойная совесть Кали Наримановича не дала уснуть мысли о возможной находке.

Долгожданная, мерцающая блестками, весомая руда явилась взору почти изверившихся людей! Отчего так случается: желаемое приходит в тот непредсказуемый час, когда уже иссякли силы ждать; счастье нагрянет с той стороны, куда уже и не смотришь?!

Радости в его нынешнем состоянии все-таки было больше.

— Наша общая победа! — объявил Казыбек, все еще не выпуская из рук телеграммы. Он вдруг пожал руку секретарю: — Поздравляю вас, Ахмет Актаевич!.. Однако надо бы проверить… Во всяком случае, повременить с выводами. Даже очевидные факты в нашей работе бывают обманчивы.

— Я верю пока не в руду, а в Кали Наримановича, — сказал Актаев. Лицо его излучало радость. — Вы, я вижу, горите нетерпением поехать на Совиную. Очень закономерное желание. Но давайте все вместе подождем подробностей. А вот самые последние сведения. Звонили с комбината: за ночь углубились на пятнадцать метров. Из руды не вышли. Поразительно! Скважина, говорят, была поставлена там, где двадцать пять лет назад бурили другие геологи. Как ни странно, прежняя скважина не дошла до руды всего лишь сорок метров. Пробурили до шестисот и закрыли как пустую.

— Ошибка в методике. Геологам в то время не разрешали уходить дальше, чем на пятьсот. Вы говорите о шестистах, но то был своего рода риск Щекочихина. Его просто сломили после.

Мыслью Казыбек был уже с теми, кто неотступно шел вглубь. Но радость оказалась настолько всеобъемлющей, что он никак не мог к ней привыкнуть. Вспомнил пословицу:

— Свой глаз — алмаз, чужой — стекло… Керн у Жаксыбекова не попросили?

— Сам послать догадался! — ответил Актаев. — Два часа, как отправлена машина. Ждем.

— А позвонить можно?

Лицо секретаря омрачилось.

— К сожалению… — он развел руками. — С ним приступ… Врачи уложили в больницу. Говорят: ничего особенного, стресс. Понять человека можно… Мы уже послали к нему областного кардиолога.

Заказали разговор с больницей. Но вот вспыхнул огонек селектора. Всех пригласили в кабинет первого секретаря.

После приезда в Ускен Казыбек много слышал о Крутасове: жестковат характером, работает много. Больше на выезде, чем в своем кабинете. Заглядывает в цеха, любит знакомиться со специалистами и вообще старательных людей ценит.

Широкоплечий высокий человек с едва заметной сединой в волосах и внимательным взглядом серых глаз поднялся навстречу вошедшим. Выждал, пока все сядут за приставленный к секретарскому продолговатый стол, еще раз поглядел в лицо Казтуганову, улыбнулся, будто близкому, хотя виделись впервые.

— Наслышан о вас, — сказал Крутасов Казыбеку. — Рад видеть… Между прочим, представлял вас более старшим по возрасту. Что ж, молодость — не порок.

Ему положили заполненный геологом листок.

— Сорок только? — удивился Крутасов. — Много успели в ваши годы… Говорят, у разведчиков к этим годам вырастает зуб мудрости. А еще слышал: когда геологу под сорок, его особенно влечет в поиск. Вера в себя появляется, что ли?

— Возраст тоже обманчив, — сдержанно заметил Казыбек. — Я встречал таких старичков, что за ними и молодому не угнаться.

— Да, понятия эти относительны, — согласился Крутасов. — И все же я лично отдаю предпочтение тем, кто моложе. Им еще долго жить… Сегодня хороший день для откровенного разговора, — говорил дальше Крутасов, рассказав одну историю, слышанную от сибиряков, не для широкого круга. — Мы все радуемся доброй вести из Актаса. И доброй и долгожданной. Нам приятна тамошняя находка еще и потому, что к поискам на Совиной вы, Казыбек Казтаевич, имеете прямое отношение. Дельный и своевременный совет подали горнякам.

— Спасибо, Сергей Илларионович, за добрые слова! Подсказать большого труда не стоит. Но нередки в нашей работе и ошибки.

Крутасов недоверчиво посмотрел на геолога.

— Ошибок надо бояться, — заметил с усмешкой. — А вот некоторые… Не будем скрывать от вас, товарищ Казтуганов: за приписки, слишком частые отклонения от принятых в нашем обществе норм жизни мы позавчера на своем бюро вынесли решение о необходимости устранить от должности обоих руководителей объединения… Да, пришлось обоих. Редко, но так бывает. Секретарь парткома там тоже оказался не на высоте. В целом создалось критическое положение.

Для Казыбека эта новость была не менее ошеломляющей, чем телеграмма из Актаса.

Голос первого секретаря звучал удручающе:

— Как руководители они оказались людьми вчерашнего дня. Утратили моральное право быть во главе коллектива. В свое время, говорят, неплохо начинали. Но с годами поиздержались авторитетом. Занялись приписками, подвели горняков. Не буду говорить о моральных потерях. Любая, даже малейшая нечестность в поступках старшего бьет по нравственным основам общества… Рудники на голодном пайке, а значит, и заводы тоже лихорадит. А руководители объединения регулярно получали премии за перевыполнение планов по бурению и росту запасов сырья. Парадокс!.. Без зазрения совести тянули руку за прибавками к зарплате. Потери, как видим, не только в деньгах… Члены бюро областного комитета высказались единогласно: пора на этом участке навести порядок, поскорее избавиться от болезненных ошибок.

Разговор прервал телефонный звонок.

Поговорив с секретарем сельского района, Крутасов, подстегнутый другими заботами, заключил:

— Обком партии предлагает вам, Казыбек Казтаевич, возглавить геологоразведочное объединение.

— Генеральным? На место Кудайбергенова?

Казыбек ждал чего угодно, только не такого разговора в обкоме.

— Можем предложить и другую должность, — заметил Крутасов. — Но вы сами подумайте, что вам по силам. Я уже сказал: негодными оказались оба руководителя. Поэтому перестройку работы хотелось бы начать с замены обоих бездельников. Нам нужно получить от вас подсказку: с кем вам удобнее окажется навести там порядок… Положение серьезное, я бы сказал, даже кое в чем опасное.

— Министерство геологии одобряет вашу кандидатуру, — добавил к сказанному первым секретарем Актаев.

Казыбек молчал. Его не торопили с ответом.

— Прошу меня понять… Я ведь не имею навыков вести крупное хозяйство. Если признаться, и не готовил себя к этому. Мне всегда казалось, что лучше понимаю землю, чем людей.

— Недра — это продолжение поля, — опять вставил Актаев.

— Я тоже так всегда считал, и мне бы поближе к живому делу. На генерального едва ли вытяну, а вот главным по геологии… здесь что-то видится… Есть идеи.

— Прекрасно сказано! — подхватил Крутасов. — Безыдейный рулевой очень скоро посадит корабль на мель. Подберите себе знающего коллегу. Подумайте о других специалистах… Что касается опыта, никто из нас, сидящих здесь, не родился, чтобы рукой водить над другими. Наш опыт — от тех же корней, от жизни. Ошибетесь — поправим. Худший вид ошибки — бездеятельность, леность мысли, переоценка себя. Лишь бы ваш просчет был из честных побуждений. Перегорюем вместе досадный промах, поможем. Не за море же нам ехать в поисках людей, которые не ошибаются. Вас мы знаем, люди в вас верят. Короче говоря, есть такое мнение. Я вам изложил его. Признаюсь, с большим удовольствием.

Казыбек смотрел в лицо первого, будто не все сказал сам и не все услышал.

Сергей Илларионович продолжал говорить вполне доверительно, будто близкому человеку:

— Было бы вам за пятьдесят, Казыбек Казтаевич, мы бы еще подумали, доверить вам объединение или поискать другого. А сорок — возраст для дерзаний. Годы сейчас на вас работают, а вы уж постарайтесь для нас, для всего края.

— От дела никогда не отказывался, но подумать еще раз перед серьезным решением полагается… В себя хочу заглянуть. Если смогу, подставлю плечо под толстый конец бревна, не осилю — выберу ношу полегче, чтобы других не подвести.

Впоследствии, через много дней позже, Казыбек сам себе удивлялся. И смелости в разговоре с первым, и быстрому своему согласию. Не опомнился, как прозвучал обрадованный голос хозяина кабинета:

— Вот теперь мы услышали слово настоящего джигита! Что ж, товарищи, будем готовить материал на очередное заседание бюро. Дело не терпит. Я за то, чтобы рекомендовать Казтуганова в директоры. О других вакансиях подумайте вместе.

Когда Казыбек вышел из здания обкома, солнце уже лепилось к горизонту. Оно брызгало в глаза острыми лучами, но не источало дурманящей жарыни, как в середине дня. Темно-синяя «Волга» ждала на другой стороне площади, напротив подъезда. Казыбек устроился на заднем сиденье. Возбуждение было так велико, что не заметил, как водитель отпустил тормоза. Думы его теперь занимала всецело Меруерт: «Не слишком ли я быстро согласился? Жена в моем поведении непременно отыщет какой-нибудь изъян. Пост главного геолога в объединении или генерального для нее означает одно: прощай, Алма-Ата! С выездом семьи сойдут на нет все героические подвиги Меруерт на поприще укрепления родного гнездышка! Неужели она решится на крайность? Уход к сестрам, когда поссорились из-за гарнитура, мог быть репетицией разрыва… Нет, нет, моя Меруерт — хорошая. Она должна понять меня. Не сами по себе живем на свете. У каждого из нас обязанности перед другими…»

Водитель, молодой казах с иссиня-черными волосами и прилипшим ко лбу чубчиком, повернулся к нему, спросил, блеснув зубами:

— Агай, что вы так крепко держите в кулаке?

Казыбек ослабил пальцы и раскатисто рассмеялся. Он только сейчас заметил, что в левой руке покоится, согретый его ладонью, обломок галенита, отпавший от керна, когда они разглядывали желанную находку в кабинете Актаева. Теперь геолог перекатывал камешек с ладони на ладонь, словно крупицу золота, найденную на ровном месте. Разглядывал на свет, согревал дыханием, будто птенчика, выпавшего из материнского гнезда. Будущий руководитель объединения забыл о своем возрасте и радовался, как ребенок подарку в день рождения.

Разглядывая жаксыбековский дар в машине, Казыбек думал о взаимосвязи человека и природы: как сложилась бы его судьба, окажись этот небольшой камешек в его руках четыре года назад? Где бы работал теперь он?.. А если бы залежи обнаружили еще в то время актасцы? Чем обернулась бы судьба этой находки для всего рудного края, попади клад в руки людей типа Табарова? И те и другие искали в одном месте. Каждый надеялся на успех… Был бы тот успех радостью для всех или оказался бы фартом для одного-двух, для кучки эгоистов, думающих лишь о своем благополучии?

И все же это не тот случай, когда говорят: «Дураку бог послал!» Жаксыбековский керн — не случайность. Находка явила собою сгусток человеческой веры, проявление воли самых сильных, знания — самых умелых. У таких людей благородные чувства превращаются со временем в предчувствие. Оно не дает им покоя, мучает бессонницей и тревогой. К своему подвигу умелый человек идет не слепо, не бездумно. Его отвага в деле порождена не стечением обстоятельств, а направленной энергией мышления. Беспрестанные думы о завтрашнем дне для своего города, для всего края звали Жаксыбекова в поход за жар-птицей земных глубин. Кали Нариманович шел по следам других, но те, другие, кто подарил ему Мысль, были хорошими людьми. С плохими он размежевался еще до свершения своей мечты, разошелся напрочь, навсегда, невзирая на гримасы судьбы, как произошло с дурацким сватовством Кудайбергенова.

Покачиваясь вместе с машиной, Казыбек смежил отяжелевшие веки, но улыбка продолжала теплиться на его исхудавшем лице. Не знающее устали его сердце, обретя крылья, рвалось куда-то на простор, в глубины остывающего предвечернего неба.

И с закрытыми глазами человек видел впереди себя зовущие горы, различал свое место среди этих всегда загадочных далей. Вот он с молоточком на длинном цевье идет между отвесными скалами, спускается в озвученную талыми водами долину, отыскивает тропу. Давняя и желанная тропа геолога… Здесь он свой среди своих. С ручьями и нависшими над головой скалами Казыбек еще поговорит, и они откликнутся на его зов! А остальной мир со всеми его благами в тот час не очень-то занимал этого человека.

Казыбек напряженно думал: как встретит его с такими неожиданными новостями Меруерт? Радость он везет в дом, бережно зажав в ладони, или очередные огорчения?

Семипалатинск — Усть-Каменогорск

1980—1984

Примечания

1

Арабское название Алжира; дословно: «острова».

2

Горнорудное управление.

3

Весна.

4

Уважительное прибавление к имени женщины, старшей по возрасту.

5

Раньше казахи называли так изыскателей.

6

Милая.

7

Шестикрылая — по количеству углов каркаса юрты.

8

Черномазый (прозвище).

9

Название драгоценных камней: бриллиант, изумруд, жемчуг.

10

Время, в течение которого образовались горные породы.

11

Я готов, извините (франц.).

12

Беспроволочный телеграф, дословно: «длинные уши».

13

Обогащенная руда.

14

Уважительное обращение к старшему, здесь от имени Ильяс.

15

Белая кошма с вышивкой, напоминающей бараньи рога.

16

Так алжирцы называли служебное помещение.

17

Господин директор (франц.).

18

Мсье инженер (франц.).

19

Так сокращенно называют за рубежом СССР.

20

Обращение к старшему по возрасту.

21

Игра слов: вместо позавчера — послезавтра.

22

Герой.

23

Персонаж из казахского эпоса вроде Аники-воина. Здесь намек на мятежный характер Казыбека.

24

Магарыч.

25

Нежелательная.

26

Чернополосатая.

27

Дословно: «богатырь», но здесь как нарушитель спокойствия.

28

Уважительное от имени Кали.

29

Серебряная.

30

Рудники (местн.).

31

Опорный столб.

32

Центральная госкомиссия по запасам.

33

Верблюжий кумыс.

34

Дословно: «женушка».

35

Дословно: «скатерть-самобранка», щедрое угощение.

36

Побратимы.

37

Мужской головной убор.

38

Крыло, каркас юрты.

39

Приветствие.

40

Скакун.

41

Уважительное от слова «бастык» — начальник.

42

Намек на милицию.

43

Уважительное от Максут.

44

Бог, в переносном смысле: «богом данный» или «богом подаренный».

45

Обращение к женщине, которая считается старшей по положению, хотя она может оказаться меньше, чем собеседник, годами.

46

Милый Ахмет, уважительное.

47

Дорожная сумка.

48

Прелесть, сокровище.

49

Жена.

50

Скакун богатыря Кобланды из казахского эпоса.

51

Возглас удивления.

52

Идущих в отвалы.

53

Отходная молитва.

54

Академик К. И. Сатпаев.

55

Концентрация других металлов над скрытым в недрах месторождением основного минерала.

56

Браток (ласк.).

57

Центральная комиссия по запасам руд.

58

Шибын — муха. Здесь сравнение с насекомым.

59

Предание, связанное с воздействием лести.

60

Подход к руде по выработке.

61

Четвертый период палеозойской эры.

62

Подземный домовой, согласно горняцкому фольклору.

63

Волк.

Content

Клад

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания