Бентли Литтл

Окраина

Bentley Little

The Town

Copyright The Town © Bentley Little, 2000. All rights reserved.

© Петухов А.С., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Посвящается Добрыниным, Толмасоффым и всем моим родственникам-молоканам

Пролог

Лоретта Нельсон ненавидела работать по вечерам.

Так офис по продаже недвижимости работал только в течение нескольких недель в году, предшествовавших проведению Дней меди, которые ежегодно происходили в августе. В остальное время работа, как и во всех нормальных конторах, прекращалась в пять часов вечера – именно такой график больше всего нравился Лоретте. Но она не могла не признавать важность этого праздника и поэтому никогда не жаловалась. Дни меди были тем, что можно было назвать славой города, и тем, что больше всего подходило под определение «туристская достопримечательность», которая привлекала в Макгуэйн множество гостей. Обычно в эти дни в городок приезжали туристы со всего штата… да нет, черт возьми, со всего юго-запада страны, и множество местных магазинчиков, ресторанов и гостиниц выживали только за счет бизнеса, который делали в этот праздничный уик-энд. По оценкам, в прошлом году этих людей, высадившихся в их сонном городишке во время празднеств, было никак не меньше чем десять тысяч человек, и неожиданное и значительное вливание наличности помогло пережить унылый во всех отношениях сезон.

В ту пятницу, субботу и воскресенье их офис продал больше домов, чем в июне – июле, вместе взятых.

Хотя в этом году у них были и другие удачи. Грегори Томасов купил наконец старый дом Меганов, который был выставлен на продажу уже много лет назад и от которого они никак не могли избавиться.

Лоретта не видела Грегори со школы, но он, казалось, совсем не изменился. Так и остался спесивым всезнайкой, которым был в школе, и все еще вел себя так, как будто держал Бога за бороду. Только теперь он был богат. Выиграв несколько миллионов в лотерею в Калифорнии, Грегори, по-видимому, решил вернуться в родной город, чтобы продемонстрировать это всем его жителям. Он сказал, что хочет, чтобы его дети выросли в благотворной обстановке маленького городка, и был очень мил с Лореттой, когда узнал, кем она стала. Однако это ее совсем не обмануло. Она поняла истинную причину его возвращения в Аризону, потому что почувствовала надменность истинного задаваки в его, казалось бы, обычных словах.

Его жена выглядела так, как будто она тоже относилась к молоканам[1], что совершенно не удивило Лоретту, потому что эти люди всегда держались друг друга – эта женщина выглядела не меньшим снобом, чем ее благоверный.

Хотя сделка и не принесла больших денег, Лоретта была рада, что Коллу удалось уболтать их на покупку дома Меганов – она никак не могла дождаться возможности рассказать своим друзьям, что ублюдком, которого им наконец удалось развести на бабло, был старина Грегори Томасов.

Однако сейчас она была бы рада и этому несчастному Грегори. Или любому другому.

Она не любила оставаться одна.

Не после захода солнца.

Лоретта встала и подошла к окну, выходящему на шоссе.

Пусто.

Только темнота.

За пятнадцать лет, что она работала секретаршей у Колла Картрайта, людей, позвонивших или остановившихся у их конторы после наступления сумерек, можно было сосчитать на пальцах одной руки.

Женщина невольно вздрогнула. Шахта, которая располагалась сразу за их зданием, выводила ее из себя. Она понимала, что страх этот был совсем детским. Прожив в Макгуэйне всю свою жизнь, она прекрасно знала, что шахта при ночном освещении ничем не отличалась от шахты при дневном. Она была пуста и заброшенна. Но наличие у нее за спиной черной дыры после наступления темноты заставляло женщину дергаться. Шахта действительно была заброшена, и именно это отсутствие человеческой деятельности заставляло ее нервничать на самом краю этой ямы.

Заброшена шахта была задолго до рождения Лоретты.

И это еще больше пугало женщину.

Она тряхнула головой. Слишком много ужастиков по телевизору за последнее время.

Лаймон обещал показаться и составить ей компанию, но его ненадежность могла сравниться только с его медлительностью, так что ее совсем не удивляло, что он все еще не появился. Лоретта не отрываясь смотрела на дорогу, ожидая увидеть фары его внедорожника, но в эту ночь дорога была абсолютно пустынна. Она подняла глаза на настенные часы. Девять сорок. Осталось всего двадцать минут.

Обойдя помещение по периметру и выглядывая по очереди во все окна, Лоретта наконец оказалась у своего стола. Здесь она стала поправлять свеженапечатанные брошюры, не отрывая взгляда от угольной черноты за окном. Луна только что народилась и висела бледным ковшиком на небе – в ее слабом свете яма выглядела еще темнее, чем на самом деле. Было похоже на то, что шахта втягивает в себя малейший свет, исходящий от земли и небес.

Она хотела уже отвернуться, позвонить Лаймону и прочитать ему лекцию о лени и эгоизме, когда краем глаза заметила что-то. Что-то белое на фоне ночной черноты.

Движение.

Лоретта подошла ближе к окну и осторожно выглянула наружу. Это был свет. Свет на самом дне шахты.

Но ведь там уже почти полвека не могло быть никакого света.

Женщина похолодела. В шахту она боялась смотреть, но и взгляда от нее оторвать не могла. Так и стояла, следя за тем, как бесформенное пятно света неопределенного размера сначала двигалось вверх, а потом стало метаться из стороны в сторону, появляясь неожиданно то тут, то там и двигаясь по внушительной яме серией быстрых рывков вперед, следовавших один за другим.

Эти движения сопровождались звуками, похожими на крысиный визг.

Лоретта отвернулась, стараясь сосредоточиться на теплой и уютной обстановке офиса, который был ярко освещен, и пытаясь выбросить из головы все остальное. Она проверила, закрыты ли окна, и закрыла и заперла входную дверь. Посмотрела на свой стол и брошюры, лежавшие на нем, стараясь уговорить себя, что все это ерунда и плод ее воображения и что на улице не происходит ничего необычного. Однако периферическим зрением она все еще видела этот свет, прыгающий в глубине шахты.

А потом он неожиданно исчез.

Чтобы появиться уже около ее машины.

Сердце Лоретты заколотилось. Больше она уже не могла притворяться, что ничего страшного не происходит. Быстро сняла телефонную трубку, намереваясь позвонить Лаймону. Однако линия молчала.

Выглянув из окна, Лоретта увидела только непроглядную темень. В дверь постучали.

Она чуть слышно вскрикнула. Пульс зашкаливал, сердце бешено колотилось – еще никогда в жизни женщина не испытывала подобного ужаса.

– Да, да… – с трудом сглотнув, произнесла она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно тверже.

Раздался еще один стук, на этот раз громче.

– Убирайтесь! – завизжала Лоретта.

Весь свет неожиданно погас. Она закричала – реакция вполне естественная, но абсолютно бесполезная: офис находился слишком далеко от центра городка, и ее никто не мог услышать. Она может кричать сколько душе угодно, но никто об этом даже не узнает.

Еще один стук.

Рыдая от ужаса, Лоретта всем телом вжалась в стену.

И в этой темноте что-то схватило ее за руку…

Глава 1

I

Свежескошенная трава на лужайке.

Запах загородного лета.

Адам любил этот богатый, густой аромат, хотя сейчас он только усиливал его уныние. Идя от своего дома по тротуару мимо двора Джозефсонов в сторону Роберто, он размышлял о том, насколько несправедлива жизнь. Особенно если ты тинейджер[2]. Ну или почти тинейджер. Этот мир принадлежит взрослым, и они принимают все решения и устанавливают правила – и это всегда сходит им с рук. При чем здесь белые, черные или коричневые? Подростки – вот настоящее угнетаемое меньшинство. Именно их всячески притесняют. У них уже давно эмоции и мысли взрослых людей, но нет их прав.

Адаму было всего двенадцать, но он считал себя достаточно взрослым, чтобы знать лучше других, что ему подходит в этой жизни. И с ним должны хотя бы посоветоваться в вопросах, касающихся его жизни и его будущего.

Но его предки решили переехать в Аризону, даже не спросив его мнения.

Его просто поставили перед фактом.

Просто приказали.

Адам вздохнул. Эта жизнь была просто невыносима.

Его друг уже ждал его, сидя на багажнике старого «Шевроле» своего отца, припаркованного при подъезде к дому.

– Привет, Ад Мэн[3]! – крикнул Роберто.

– Придурок, – ответил Адам. Никто не позволял себе шутить с его именем, кроме Роберто. Адам этого очень не любил и считал это верхом идиотизма. Это имя выбрала Babunya[4], его бабушка, и, когда она произносила его: А-а-д-А-ам с ударением на втором слоге, оно звучало вполне прилично. Но когда его произносили на американский манер, Адам его просто ненавидел.

В душе он был рад, что Бабуня будет теперь жить вместе с ними. Ему нравилась сама идея, что она всегда будет рядом и к ней не надо будет ездить на уик-энды. Но сам факт переезда ему не нравился.

Не нравился?

Да он делал его совершенно несчастным!

Мальчик все время оттягивал разговор с Роберто о своем переезде, не зная, как сообщить эту новость своему другу.

Саша была расстроена еще больше, чем он, если такое вообще было возможно. Тео было всего девять, и похоже на то, что ее это мало волновало, но Саша была просто в ярости. Накануне вечером она устроила родителям грандиозный скандал, наотрез отказавшись переезжать и угрожая вообще убежать из дома. Когда Адам засыпал, ссора все еще продолжалась.

Впервые в жизни ему хотелось, чтобы сестра выиграла спор.

Но естественно, этого не могло случиться. Она, может быть, в последнем классе средней школы, но она все еще была тинейджером, а они – взрослыми, а в их мире иерархия всегда будет важнее логики.

Их заставят переехать в Аризону, и с этим ничего нельзя поделать.

Оглядываясь на свой дом, Роберто быстро подошел к нему.

– Давай сматываться, – предложил он. – Ма опять вышла на тропу войны, и я знаю, что она собирается заставить меня мыть окна, или полоть сорняки, или что-нибудь в этом роде. Вчера вечером она всю плешь старику проела, рассуждая о том, что я ничего не делаю по дому, а сегодня с утра только и думает, чем бы меня загрузить.

– Роберто! – послышался из дома голос его матери.

– Вот черт!

Роберто бросился бежать, Адам следовал за ним по пятам. Они пролетели по кварталу, повернули за угол и остановились только тогда, когда голос исчез далеко позади. Оба мальчика тяжело дышали, но не прекращали смеяться – хотя в смехе Адама слышались грустные нотки. Он понимал, что через несколько недель его ежедневным встречам с Роберто придет конец – он не сможет больше избавлять своего друга от домашней работы, и от этого его веселье быстро улетучилось.

– Давай сначала на заправку, – предложил Роберто. – Туда должны привезти новые открытки «Марвел»[5].

– Давай, – согласно кивнул Адам.

Они прошли мимо соседних участков, срезали угол и направились по загруженному Парамаунт-бульвар в сторону мини-маркета на круглосуточной бензозаправочной станции. Рядом со сливной решеткой Роберто нашел пластмассового паука, а Адам обнаружил четвертак, забытый в телефоне-автомате, и оба согласились с тем, что впереди их ждет удачный день.

На бензозаправке они прошли прямо к стойкам с коллекционными открытками. Адам был фанатом Человека-паука, поэтому все открытки с изображением этого героя автоматически шли ему. На этот раз таких было четыре, поэтому Роберто получил возможность выбрать себе любые четыре открытки из оставшихся. Остальные были честно поделены пополам.

Они медленно шли вдоль колонок, возвращаясь на Парамаунт и рассматривая открытки, когда Адам наконец решился:

– Мы переезжаем.

– Что? – Роберто остановился и посмотрел на него с таким видом, как будто сказанное до него не дошло.

– Предки купили дом в небольшом городке в Аризоне. В котором родился мой папаша. С того момента, как выиграл в лотерею и бросил работу, он места себе не находит. Делать ему теперь ничего не надо, вот он и не знает, чего ему хочется. Поэтому и решил вернуться к истокам, или как это там называется, и уговорил Ма переехать в Аризону. Они купили там дом, а теперь заставляют нас бросить все и переехать в самое сердце пустыни. – Слова лились потоком, без всяких пауз, и Адам чувствовал, что в горле у него стоит комок и он вот-вот расплачется.

Роберто молчал.

Они смотрели вокруг себя: на дома, машины, колонки, улицу – на все, но только не друг на друга. Никто из них не хотел признаваться в том, что сейчас ощущает.

– Дерьмо, – прервал наконец молчание Роберто.

Адам прочистил горло, захотел что-то сказать, но потом передумал.

– Ты же знаешь, что я никогда ничего не говорил против твоего старика, верно? Я всегда считал его классным. Но, Ад Мэн, твой папаша полная задница.

Адам удрученно вздохнул.

– Черт!

За спинами у них раздался сигнал автомобиля.

От неожиданности Адам чуть не подпрыгнул и, обернувшись, увидел усатого мужика в изрядно побитом «Шевроле», который жестами просил их отойти от колонки.

– Вы закрываете мне дорогу! – крикнул мужик.

Вместе с Роберто Адам перешел на тротуар.

– Ты сможешь приезжать ко мне в гости, – сказал он. – Недельки на две-три. А потом Ма или Па будут тебя забирать. Если только они не будут против, – добавил он.

– Или будешь приезжать ты и жить у нас.

– Еще лучше, – улыбнулся Адам.

– Аризона, говоришь? – покачал головой Роберто.

– Аризона.

– Тебе придется нелегко, приятель. Придется идти в новую школу, встречаться с новыми людьми, заводить новых друзей… А там, наверное, все знают друг друга с детства, поэтому ты окажешься чужаком. И местная деревенщина будет задавать тебе жару без всяких на то причин.

Об этом Адам еще не думал.

– Так что делать тебе там будет нечего – только смотреть телик и таращиться на кактусы.

– А я скажу им, что я крутой серфингист из Калифорнии. Они, наверное, океана и в глаза не видели. Что они об этом знают? Так что навру там с три короба и стану самым крутым.

– Что ж, какой-то смысл в этом есть, – улыбнулся Роберто.

Возвращаясь в свой район, оба молчали. Адам знал, что Роберто тоже придется нелегко. Они были лучшими друзьями, так что тому тоже придется искать себе новую пару.

Подавленные, ребята двинулись по аллее.

– Тебе придется писать мне почаще, приятель, – сказал Адам, глядя на друга. – Тебе придется писать мне обо всем и держать меня в курсе всех дел, чтобы я не превратился в какого-нибудь закуклившегося джедая[6].

– Буду, – пообещал Роберто. – Буду писать каждую неделю. И каждый раз буду прикладывать новую открытку с Человеком-пауком.

– Классно, – попытался улыбнуться Адам.

– Там их, наверное, нет.

– Наверное, нет.

Но Адам знал, что Роберто не любитель писать. Его друг, может статься, пришлет пару писем в первые недели разлуки, но письма станут приходить все реже, как только он найдет себе нового лучшего друга, а к началу школы они скорее всего вообще прекратятся.

После переезда он может больше никогда в жизни не увидеть Роберто.

Адам попытался представить себе, как его друг будет выглядеть лет этак через десять, какая у него будет работа, окончит ли он колледж… И будет ли жизнь Роберто другой, потому что рядом не будет его? Будет ли его собственная жизнь другой? Ма Роберто всегда говорила, что они благотворно влияют друг на друга. Может быть, их новые друзья не будут такими хорошими?

– Все равно ты мой лучший друг, – в смущении произнес Роберто, прочистив горло и не глядя на Адама.

– Конечно, – ответил мальчик.

Он вытер глаза и попытался убедить себя, что слезы на них появились из-за смога.

II

В ее сне Грегори опять был маленьким мальчиком. Он стоял на ступенях старого аризонского молельного дома и смотрел на что-то, что было похоже на деформированный труп ребенка. Дул ветер, очень сильный, который поднимал пыль, а она, в свою очередь, превращалась в смутные темные пятна, напоминавшие очертания маленького изломанного тела, лежавшего на ступеньках.

Сама она наблюдала за сценой как бы со стороны, а не принимала в ней участия. Хотя она и хотела крикнуть своему сыну, чтобы он отошел подальше от тела и спрятался в молельном доме, она могла только стоять в отдалении и наблюдать, как он наклоняется и неуверенно дотрагивается до лица фигуры.

Ветер подул сильнее, и деформированный ребенок, кренясь, поднялся на ноги. Она увидела неестественно короткие ноги и длинные руки. Торчащая голова была слишком велика для тоненькой шейки и имела пугающе странную форму. Грегори отступил назад, но он тоже уже начал меняться, и его голова увеличивалась в размерах, руки удлинялись, а ноги сжимались – и через несколько мгновений он превратился в абсолютную копию деформированной фигуры, стоявшей перед ним. Его пронзительный крик перекрыл вой ветра, а потом обе фигуры скрылись за завесой пыли и превратились в бесформенные объекты, прячущиеся за стеной песка.

Она проснулась, вся покрытая потом. Тяжело дыша, села на кровати, чувствуя тупую боль в груди. Она не знала, что значит этот сон, но ничего хорошего он не предвещал и сильно испугал ее. Закрыв глаза и наклонив голову, она сложила руки на груди.

И начала молиться.

Глава 2

I

Они ехали вслед за фургоном с мебелью, останавливаясь только для заправки и похода в туалет. Грегори мало доверял перевозчикам мебели и не собирался упускать этих придурков из виду – все они выглядели так, что их не решился бы нанять даже владелец передвижного каравана. Дети, начиная с Феникса, постоянно жаловались и стонали, умоляя остановиться около «Макдоналдса», или «Тако Белл», или какого-нибудь еще ресторана быстрого питания, чтобы перекусить, но он велел им довольствоваться чипсами и крендельками, которые они захватили из дома.

Проехав через Тусон, они направились на восток в сторону Уилкокса.

Позавчера вечером семья устроила отвальную, пригласив на нее всех своих друзей с семьями, – громадную вечеринку в заведении у Дебби и Джона, которая позже плавно перетекла в их собственный дом. Гости сидели на упакованных коробках и пили из разовых стаканов, стоявших на кухонной стойке. Кончилось тем, что Джулия проплакала весь вечер, обнимаясь со всеми и обещая не пропадать. Она принимала все предложения остановиться в доме приглашавших во время своих уже обещанных частых визитов на каникулы в Южную Калифорнию. Сама Джулия приглашала всех и каждого приехать к ним в Аризону. Правда, на самого Грегори все это прощание не произвело никакого впечатления. Он был скорее взволнован, чем грустил, и смотрел больше в будущее, чем думал о прошлом, – и даже сейчас, два дня спустя, продолжал испытывать этот оптимизм. Ему нравилось ехать через пустыню, и, несмотря на жалобы детей и мрачное настроение Джулии, он чувствовал себя счастливым. Они все начинали заново, их будущее было светлым и широко распахнутым им навстречу, и они могли делать все, что, черт возьми, придет им в голову. Благослови, Господи, эту лотерею!

Для путешествия они купили новый автомобиль – фургон «Додж», – и теперь Грегори наслаждался мягким ходом машины, ее действительно работающим кондиционером и звуком ультрасовременного аудиокомплекса. Он привык к еле работающему кондиционеру и разбитой подвеске старого «Форда», и разительный контраст между этими двумя машинами делал достоинства фургона вдвойне приятными.

Посмотрев в зеркало заднего вида, он увидел, что Саша читает Дина Кунца, а Адам и Тео играют в «Старую деву»[7]. Позади них, на последнем сиденье, сидела его мать и смотрела прямо перед собой. Ее глаза встретились в зеркале с его взглядом, и она одарила его бледной улыбкой.

Он улыбнулся ей в ответ.

Его мать поехала вместе с ними в качестве эксперимента. Она захватила с собой одежду, Библию и другие необходимые мелочи, но даже не попыталась продать свой дом, все еще полный ее мебели, – таким образом она зарезервировала за собой возможность вернуться в любое время. Как Грегори и подозревал, а вернее знал, она не испытывала восторга от того, что ей придется расстаться со своими друзьями, и молельным домом, и другими членами семьи, но она, по-видимому, понимала, что уже не молода, а так как он был ее единственным сыном, то согласилась поехать с ними. Казалось, что в какой-то момент мать обнаружила, что зависит от него больше, чем готова в этом признаться. Сейчас Грегори был рад увидеть, что любовь к близким пересилила у нее приверженность к местной молоканской общине. Подобное ощущение появилось у него впервые в жизни.

Как и большинство молоканских женщин ее возраста, мать жила для церкви, и вся ее жизнь вращалась вокруг религии и присущих ей соответствующих общественных функций. Однако в последнее время она сильно постарела и теперь проводила в церкви времени больше, чем обычно, посещая все похороны. Грегори не любил, когда она одна ездила в Восточный Лос-Анджелес. В районе церкви расплодилось множество банд, но она продолжала видеть район таким, каким он был много лет назад, и ее ум отказывался мириться с изменениями, которые принесло время. Каждый день Грегори ждал сообщения о том, что его мать расстреляли по дороге или что она или кто-то из ее подружек был убит по пути от церкви до машины, однако пока члены мексиканских группировок и странно закутанные русские молельщицы умудрялись жить в мире друг с другом.

Сам он уже много лет не ходил в молельный дом, с того самого момента, как они переехали в Калифорнию. Ребенком родители брали его на молитву каждое воскресенье. Служба длилась весь день, и, хотя ему нравилась еда, которую они приносили с собою – огурцы и помидоры, свежеиспеченный хлеб и только что приготовленную lapsha, – он боялся самой службы и того, как вели себя взрослые дяди и тети, когда в них вселялся Святой Дух. Все они были его родственники или родители его друзей, люди, которых он хорошо знал и с которыми ежедневно встречался. Но в церкви они были совершенно другими, как чужие, – он крепко держался за руки своих родителей в те моменты, когда на молящихся одного за другим начинал снисходить Святой Дух: они вскакивали со скамеек, передвигались, дергаясь, по залу, громко топали ногами по деревянному полу и что-то выкрикивали по-русски. Было странно наблюдать за этим внезапным изменением поведения и самой сущности этих людей – это приводило в ужас даже мальчика, который был воспитан в этой религии. Там имелся один совсем древний старик, которому было далеко за восемьдесят и которого он не знал и видел только в церкви. Этот старик пугал его больше остальных – он подпрыгивал на месте с закрытыми глазами, кричал и размахивал руками в разные стороны. Однажды этот старик приснился ему в ночном кошмаре – Грегори так его никогда и не смог забыть: в этом кошмаре этот одержимый человек с закрытыми глазами стал кричать, бросаться на него и наносить ему удары, стараясь сбить с ног.

Сам Грегори никогда не испытывал вселения Святого Духа, и, когда он был ребенком, это сильно его беспокоило. Он считал себя виноватым и недостойным, потому что Бог не считал нужным в него вселяться. Даже его родители периодически подвергались сошествию Святого Духа: в этих случаях его отец начинал раскачиваться взад-вперед, а мать танцевала, распевая псалмы. Хотя никто об этом ему ничего не говорил, маленький Грегори боялся, что другие молокане считают его человеком недостаточно праведным и достойным того, чтобы его коснулся Господь. Именно по этой причине, несмотря на все свои старания, он появлялся в церкви как чужак, как наблюдатель, а не как реальный участник действа.

Действительно, религия молокан была довольно странной, но, хотя он никогда не считал себя ее частью, Грегори всегда был готов ее защищать. В Макгуэйне на них всегда смотрели как на нелепость, предмет насмешек и оскорблений со стороны ковбоев-алкоголиков и мормонов-трезвенников. Молокане были иностранцами, говорили с русским акцентом, держались своим кланом, а в маленьком американском городке это вызывало подозрения.

Грегори особенно запомнил одно воскресное утро, когда группа ковбоев-батраков с загоревшими до кирпичного цвета шеями, которая сидела возле бара по пути в молельный дом, стала издеваться над их одеждой и оскорбительно называть его отца молокососом. Хотя это и было практически точным переводом слова «молоканин», однако в их исполнении это звучало презрительно и издевательски.

Его родители не обратили на оскорблявших никакого внимания, и Грегори почувствовал стыд и за отца, и за его религию. Именно тогда он решил, что, когда вырастет, не будет ходить в молельный дом. А еще он решил, что когда вырастет, то вернется и надерет обидчикам задницы.

Те же самые чувства Грегори испытал в середине восьмидесятых, когда в Лос-Анджелесе проходила охота на сатаниста Макмартина. В то время публике чудилось сексуальное насилие над детьми буквально под каждым деревом. Кто-то сообщил в полицию о том, что видел дьяволопоклонников на кладбище, и все закончилось тем, что полицейские нарушили погребальный обряд молокан. В этом не было ничего ненормального. Анонимный информатор сообщил о том, что ночью видел среди могил группу людей, одетых во все белое и распевавших ритуальные песнопения, и полиции ничего не оставалось делать, как направить туда наряд. Но нормальным было и то, что молокане почувствовали себя не только глубоко оскорбленными, но и сильно разозленными.

Несмотря на гарантии религиозных свобод, записанные в Конституции, то, как вели себя простые американцы, сильно отличалось от идеала. Молокане покинули Россию, скрываясь от религиозных преследований со стороны царского государства и Русской православной церкви. По своей сути они были пацифистами, живущими в строгом соответствии с Библией. Тот факт, что они признавали как христианские, так и еврейские праздники, такие, как Пассовер[8], привело к такой же массе недопонимания в США, как это ранее случилось в России. Еще больше американцев раздражал тот факт, что молокане были идейными непротивленцами, которые по религиозным мотивам отказывались служить в армии. Это привело к дискриминации молокан в США, особенно в период Второй мировой войны, причем эти предубеждения гражданского населения всячески подогревались официальными лицами.

И дело здесь было не в полиции. Проблема была в средствах массовой информации. Копы тогда все осмотрели, извинились и уехали, но местные новостные станции в своей сумасшедшей погоне за рейтингом выдоили из «сатанизма» все по максимуму. Ведущие новостей, получающие миллионные гонорары, весело шутили о смоге и уровне загрязнения воды со своими придурками-метеорологами, а затем профессионально стирали веселую улыбку с лица и с выражением абсолютной серьезности торжественно сообщали, что последователи сатанизма, проповедующие сексуальное насилие над детьми, были обнаружены за осквернением кладбища в Восточном Лос-Анджелесе. Хотя это и было абсолютной ложью и полиция уже давно опровергла любую возможность связи между похоронным обрядом молокан и сатанистами, выступающими за сексуальное насилие над детьми.

Грегори возмущался молоканами в те два дня, когда они были во всех заголовках новостей, но он так же был зол на их обвинителей и послал целый ряд писем на местные телеканалы и в «Лос-Анджелес таймс», призывая их прекратить заведомо ложные и распаляющие публику репортажи.

Возмущение и оборонительная тактика. Вот в чем заключался вечный дуализм его жизни.

Тео и Адам устали наконец от своей «Старой девы», и Тео в сотый раз попросила отца описать их новый дом. И Саша, и Адам громко застонали, но Грегори нашел, что это будет полезно всем, и стал рассказывать, как они с мамой нашли этот дом и как мгновенно в него влюбились. Он подробно описал громадный земельный участок, на котором стоял дом, и холм, примыкавший к заднему краю их собственности, а потом стал описывать расположение каждой спальни и то, как они их все обставят.

Грегори еще раз поймал взгляд матери в заднем зеркале. Самые лучшие новости он приберегал напоследок, и теперь было самое время поделиться ими.

– А еще там есть banya, – сообщил Грегори.

Глаза его матери расширились.

– Banya? – переспросила она с ноткой восхищения в голосе.

– Ты помнишь Шубиных? – улыбнулся он в ответ. – Они раньше жили рядом с нашим новым домом…

– Рядом с Меганами?

– Ну да, – рассмеялся Грегори. – Рядом с Меганами. А теперь это наш дом. А жилище Шубиных давно сгорело, так что предыдущие владельцы нашего дома прикупили заодно и их землю. И теперь оба участка принадлежат нам. От дома Шубиных вообще ничего не осталось, а banya все еще стоит.

– И совсем не поврежденная, – заметила Джулия.

– А что такое banya? – спросила Тео.

– Это такой купальный дом, – объяснила Джулия. – В старые времена в домах не было ни проточной воды, ни ванных комнат. Воду доставали из колодца, а ванные располагались вне дома. Поэтому вместо душа и ванной люди использовали banya.

– Не все люди, – уточнил Грегори.

– Русские, – поправилась Джулия. – Американцы наполняли водой ванны или обтирались мокрой губкой, а русские пользовались banya. Сначала туда заходили женщины и девочки, а потом – мужчины и мальчики.

– И что, они все были голые? – хихикнула Тео.

– Да, – улыбнулась Джулия. – Они сидели на деревянных лавках вокруг раскаленных камней и поливали их водой, чтобы получить пар. Пар очищал их кожу, а они слегка похлопывали себя ветками эвкалипта по спине, груди и ногам.

– Зачем?

– Затем, что эвкалипт хорошо пахнет. Они думали, что эвкалипт расширяет поры и делает их еще чище. А потом бежали к ручью или реке и обмывались холодной водой.

– Так это просто как паровая ванна, – заметила Саша.

– Ну да, – согласилась Джулия. – Очень похоже.

– И у нас такая есть? – Адам расплылся в улыбке. – Круто.

– Дурак! – Саша ткнула его локтем под ребро.

– Я и сам так раньше мылся, – сказал Грегори.

– Полный примитив, – состроила гримасу Саша. – Даже думать об этом не хочу.

Грегори и Джулия рассмеялись. Вслед за фургоном с мебелью они съехали с федеральной трассы на шоссе, ведущее к Макгуэйну.

Где-то через час или около того его мать вдруг выругалась по-русски. В ее голосе слышался не то страх, не то паника, и Грегори быстро повернул голову, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

На лице у нее было написано замешательство.

– Dedushka Domovedushka[9], – только и смогла произнести она.

Только не это, подумал Грегори.

Он впился в нее глазами и показал на детей, прежде чем опять посмотреть на дорогу.

– Ведь ты же не пригласил его с нами, правда? – спросила она, не обращая внимания на его жестикуляцию.

Грегори вздохнул, не зная, то ли начинать с ней спорить, то ли обернуть все в шутку.

– Забыл, – коротко ответил он.

– Деду-ушка До-о… Как дальше? – переспросил Адам.

– Моведушка. Домо-оведу-ушка.

– А что это такое?

– Он Главный в Доме. – Голос его матери был тонким и наряженным.

– Это русское… – Грегори чуть не произнес «суеверие», но вовремя остановился. – Традиция. – Он так и не смог объяснить своей матери, что они с Джулией не разделяют ее суеверий и специально держат детей подальше от них.

Грегори виновато посмотрел на Джулию. Она понимающе кивнула.

– Я сама виновата, – подала голос с заднего сиденья его мать. – Мне надо было сказать тебе. Напомнить.

– Все в порядке, – сказал Грегори.

– Все в порядке, – повторила за ним Джулия.

– Мне надо было об этом подумать. Надо было самой его пригласить.

– Почему? – повторил вопрос Адам.

– Потому что в доме он самый главный. Он нас защищает. Следит, чтобы все в доме были здоровы и в безопасности и чтобы с домом не происходило ничего плохого. Поэтому, когда переезжаешь, его надо приглашать с собой, чтобы он защищал уже новый дом.

– Ты что, хочешь сказать, что все это время он жил вместе с нами?

Старая женщина утвердительно кивнула.

– Именно поэтому с нами не случалось ничего плохого.

– А на кого он похож?

– Это маленький человечек с бородой.

– А где он живет? На чердаке или в подполе?

– Он живет там, где его нельзя увидеть.

– Мне страшно! – захныкала Тео.

– Мама, – сурово произнес Грегори.

– Нет, он не страшный, – сказала старушка, обняв Тео. – Он хороший. Он живет для того, чтобы защищать тебя и охранять. – Она улыбнулась. – Однажды мой отец его видел. Мы жили на ферме в Мексике, и папа пошел кормить лошадей. Ночью. И там стоял маленький человек, который скармливал лошадям сено. Папа понаблюдал, вернулся и сказал маме: «Dedushka Domovedushka кормит лошадей». Он тогда совсем не испугался. А утром мы обнаружили, что гривы у лошадей были заплетены в косы. – Тут она бросила на Грегори вызывающий взгляд. – Так что он есть на самом деле.

– И ты не боялась? – поинтересовалась Тео.

– Нет. Не боялась. А вот косы расплести было невозможно. Dedushka Domovedushka помог папе накормить лошадей и хотел, чтобы мы все видели, что он… о нас заботится и следит за нами. Но Dedushka Domovedushka не страшный. Он – Главный в Доме и не делает никому зла.

Грегори продолжал молчать, ожидая, пока этот разговор закончится. Тео уже была испугана, и в новом доме им не обойтись без ночных кошмаров. Да и Адама нельзя было назвать смельчаком. Переезд и так был для них тяжелым событием, даже без этих страшных сказок. Грегори надеялся, что до матери дошло, насколько он рассердился и расстроился. Позже ему придется серьезно поговорить с нею: в доме должны быть правила, которые ей придется выполнять, если она хочет жить вместе с ними.

Он взглянул на мать, но она не выглядела ни смущенной, ни виноватой. Ее лицо было серьезно и неподвижно, а когда их взгляды встретились в зеркале, то в ее взгляде чувствовалось осуждение.

– Мне надо было самой его пригласить.

II

Во время поездки Джулия смотрела в окно. Пейзаж был совершенно потрясающим, такой можно увидеть только в кино. Бескрайние просторы, голубые небеса, облака, по размеру напоминающие целые континенты. На площади в сотни миль можно было наблюдать одновременно совершенно разные погодные явления: далеко направо – ливень, грозовые облака собираются слева, а впереди – чистое, голубое небо. Цепь темных холмов и голубых гор на горизонте прямо перед ними совсем не менялась в размерах, что еще раз подчеркивало невероятные расстояния, раскинувшиеся впереди, – они не могли вызывать ничего, кроме восторга.

Джулия наблюдала за поздними летними цветами, которые росли по обеим сторонам шоссе. Цветущая фукьерия, темно-зеленые кактусы-суагаро и светло-зеленые деревья паловерде[10] заполняли весь пейзаж и разрушали представление о пустыне как о мертвой, высохшей земле, начисто лишенной жизни. Она сама была потрясена красотой и богатством окружающей ее земли, когда они впервые ехали выбирать дом. Сначала эта неожиданная идея Грегори насчет того, чтобы обрубить все концы и переехать, не очень понравилась Джулии. Она попыталась объяснить мужу, что всю жизнь прожила в Южной Калифорнии и, несмотря на свое постоянное недовольство и жалобы, не может себе представить жизнь где-то еще.

Но поездка по открытой бесконечной пустыне с музыкой в исполнении Лиз Стори[11], звучащей в стереонаушниках, заставила ее всерьез задуматься о возможности жизни в небольшом городке, где все знают друг друга, где соседи помогают и заботятся друг о друге и хотят вместе работать на благо своей общины. Мысль показалась Джулии приятной и многообещающей, поэтому чем дальше они отъезжали от Калифорнии, тем больше она убеждалась в правильности плана Грегори.

Даже дети примолкли, когда дорога пошла вдоль высохших русел рек, стала огибать невысокие холмы и, наконец, стала извиваться по каньонам морщинистой горной цепи, вставшей на их пути посреди пустыни. Макгуэйн располагался как раз в этих горах, и Джулия опять почувствовала, как ее захватывает первобытная красота окружавшей их дикой природы. Справа над ними возвышались скалы, сделанные из такого же многоцветного полосчатого материала, как и скалы Большого Каньона[12]. Высоченные виргинские тополя[13] покрывали дно каньона, а под ними скрывались едва различимые загоны для скота и редкие ранчо.

– Почти приехали, – сказал Грегори, указывая вперед. Шоссе ныряло в недавно пробитый тоннель, а на краю скалы были все еще видны остатки старой грунтовки. – Макгуэйн прямо на другом конце тоннеля.

– Классно, – произнесла Тео.

И наконец они увидели городок.

По словам Грегори, он ничуть не изменился с того времени, как он из него уехал. Здесь не было сетевых супермаркетов или корпоративных заправочных станций. Даже сети быстрого питания, которые давно оплели всю Америку словно паутиной, здесь отсутствовали. Ни «Уол-Март» или «Стор»[14], ни «Тексако» или «Шелл»[15], ни «Макдоналдс» или «Бургер Кинг»[16]. То, что Макгуэйну удалось сохранить свой уникальный характер, а не превратиться в один из тысячи других небольших городков, разбросанных по всей Америке, с самого начала произвело на Джулию большое впечатление.

Выезд из тоннеля походил на выход из машины времени, и Джулия чувствовала себя так, как будто перенеслась лет на тридцать назад и вошла в мир детства Грегори.

Они проехали мимо небольшого ресторанчика и заметили пикап и несколько велосипедов на парковке перед ним. Пять или шесть тинейджеров сгрудились вокруг деревянного стола, стоявшего рядом с парковкой. Все они подняли головы и помахали проезжающему фургончику. Джулия подумала, что в Южной Калифорнии им бы крикнули что-нибудь оскорбительное или запустили бы чем-нибудь вслед. На противоположной стороне дороги двое ребят, смеясь, спрыгнули с дерева прямо в дорожную пыль.

Все это здорово отличалось от того, к чему она привыкла, и теперь Джулия понимала, что Грегори имел в виду, когда говорил о том, что Макгуэйн – прекрасное место для воспитания детей. Городок больше походил на мир Гека Финна[17], на рай для детей, на место, где мальчики и девочки могли карабкаться по скалам, исследовать каньоны, строить крепости и дома, вместо того чтобы тупо сидеть дома и смотреть телевизор или играть на приставке «Нинтендо».

Шоссе входило в город с западной стороны и заканчивалось на покрытой булыжником площади перед зданием суда. Здесь оно разделялось на две узенькие улочки, которые пролегали по разделенным половинкам поселения.

География городка определялась геологией его земли. На южной окраине Макгуэйна располагалась шахта – уродливая глубокая яма, давно закрытая и отгороженная от шоссе изгородью из ржавой сетки-рабицы. В старом здании шахтоуправления теперь располагалось агентство по продаже недвижимости, где они и купили свой дом, и это здание казалось карликом, сидящим на самом краю массивной дыры, которую хорошо дополнял заброшенный высохший бассейн. Остальной город извивался на северо-запад от шахты по двум каньонам, которые выходили на плато, покрытое полынью. В лучшие годы, по словам Грегори, население городка составляло около тридцати тысяч жителей, потом, когда он здесь жил, оно сократилось до десяти тысяч, а сколько в городке жило сейчас, он не знал.

– Мы что, уже приехали? – заныл Адам.

Грегори взглянул на Джулию и улыбнулся.

– Почти, – ответила женщина.

Места для того, чтобы сдать назад, было мало, поэтому фургон с мебелью остановился на улице, а не на подъездной дороге. Грегори же проехал на своей машине по подъездному пути и остановился прямо на стоянке перед домом. Грузчики еще не успели выбраться из кабины, не говоря уже о том, чтобы открыть борта фургона, а Грегори уже нашел ключ и открыл переднюю дверь. Он собирался вернуться к фургону и следить за их работой.

– Поторопись, папа, – сказала Саша, – мне срочно надо в туалет.

– Стой! – Грегори уже открыл дверь и собирался войти внутрь, когда его мать вытянула перед ним свою худую руку. – Мы должны благословить дом, – сказала она, посмотрев на сына.

Грегори кивнул, жестом велев детям отойти в сторону и бросив на Джулию извиняющийся взгляд, пока его мать произносила русскую молитву.

– А что, там действительно могут быть злые духи? – спросил Адам, вытаращив глаза.

Отлично, подумала Джулия, теперь Тео точно не заснет.

– Нет, – ответил Грегори.

– Тогда почему Бабуня…

– Это просто традиция.

Несколько минут спустя старуха появилась из входной двери и кивком показала, что теперь можно заходить в дом. Саша бросилась мимо нее в сторону туалетной комнаты. Джулия могла только надеяться, что водопроводная компания не забыла подключить воду.

– А в нашем доме есть злые духи? – спросила Тео.

Грегори взглянул на мать, а та улыбнулась и погладила внучку по голове:

– Даже если и были, то теперь все убежали.

Тео и Адам с криками и смехом бросились внутрь и стали носиться из комнаты в комнату.

– Адам! – крикнула Джулия, переступая через порог. – Тео! Сейчас же прекратите бегать.

Позади них послышались звуки захлопываемой водительской двери грузовика. Грегори посмотрел на мать.

– Тебе надо было пригласить его, – сказала она. – Dedushka Domovedushka.

– Я знаю, – ответил он. – Мне очень жаль.

Женщина похлопала сына по спине, вздохнула и вслед за остальными членами семьи вошла в дом.

Глава 3

I

Дни Меди.

У Грегори сохранились детские воспоминания об этом празднике, но с тех пор он превратился в нечто совершенно неузнаваемое. Центр Макгуэйна был украшен флагами, знаменами и воздушными шарами, а автомобильная пробка ничуть не уступала Лос-Анджелесу в его лучшие годы и полностью парализовала движение на узких улочках. Сами они пошли в город пешком, с тем чтобы избежать подобных сюрпризов. Так вот те машины, которые они миновали уже за целый квартал до этого, все еще не могли их догнать. Он заглянул в водительское окно неподвижно стоящего «Сатурна» и увидел там возбужденного блондина, возмущенно выговаривающего что-то сидящей рядом жене.

Джулия, проследив за его взглядом, улыбнулась и сказала только одно слово: «Очаровательно». Адам и Тео были сильно взволнованы, а Саша хотела остаться дома с Бабуней, но после того, как ее тоже заставили идти, шла молча, с кислым видом, демонстрируя свой протест тем, что отстала на несколько шагов.

Откуда-то издали донеслись выстрелы с шоу «Дикий Запад».

– Ну, папа, давай быстрее! – умолял Адам.

– Его повторяют в полдень, – объяснил он сыну. – Вот тогда и посмотрим.

На лужайке перед зданием суда различные местные организации установили свои стенды. На парковке проходила ярмарка, а парк рядом с ней был занят колесом обозрения и различными каруселями.

– А можно пойти в комнату смеха? – спросила Тео.

– Пожалуйста! – подхватил Адам.

– Позже.

Грегори провел их к шоссе, и они заняли место рядом с будкой комментатора, чтобы полюбоваться парадом, который был уже в самом разгаре.

В старые добрые времена парад действительно был событием, которое организовывала местная община, – платформы были не намного больше, чем грузовики с опущенными бортами, которые тогда украшали гофрированной бумагой. Теперь же здесь была платформа «Шрайнерс»[18] из Тусона, один из аризонских сенаторов в «Кадиллаке» 60-х годов с водителем, различные платформы, представляющие крупнейшие магазины штата, корпорации и производства. Сделано это было гораздо профессиональнее, чем раньше, и Грегори не мог не признать: для детей это было гораздо интереснее. И в то же время парад потерял что-то особенное, наивное, оставшееся в прошлом, в тех любительских действах, во время которых дети из воскресных школ проходили по улице, одетые в костюмы старателей, и катили перед собой своих любимцев в колясках, замаскированных под шахтерские тележки.

Комментатором был какой-то диджей с крупной станции в Тусоне, и его скороговорки, на вкус Грегори, были слишком лихими.

После парада они направились вслед за толпой на ярмарку. Местное племя индейцев установило на ней свой павильон и готовило жареный хлеб; Грегори купил лепешек – такос – на все семейство. Эти лепешки вызывали у него приятные воспоминания. Жареный хлеб был одним из немногих этнических лакомств, которых не было в Южной Калифорнии, поэтому дети ели его впервые в жизни. И хотя глубоко прожаренное тесто, наверное, одно из самых нездоровых блюд на свете, вкус у него был такой замечательный, что даже надутая Саша отметила, как ей понравилось.

Адам закончил есть свою такос, вытер грязные пальцы о штаны, осмотрелся, и Грегори увидел, как глаза его сына заблестели, когда он увидел что-то в парке развлечений.

– Дом с Привидениями! – воскликнул мальчик и повернулся к отцу: – А нам туда можно, папа?

Грегори проследил за взглядом подростка. Это был один из дешевых передвижных аттракционов, сделанных с претензией на исключительность – у него был кричащий и слишком большой фронтон и почти полностью отсутствовал задник, но Адам пришел от него в восторг. Тео рядом с ним уже заходилась от ужаса, и было видно, что для них это будет настоящим ПРИКЛЮЧЕНИЕМ. Грегори вспомнил себя, ребенка, на местной ярмарке, потрясенного видом стенда, на котором показывали замороженное тело Мерзкого Снеговика[19]. Даже его родители сразу догадались, что это была дешевая подделка, но он просто должен был это увидеть. И хотя оказалось, что это был просто волосатый манекен, помещенный в прозрачный короб, Грегори никогда в жизни не простил бы себе, если б не посмотрел этот аттракцион, поэтому он и не хотел отказывать своим детям в посещении Дома с Привидениями.

– Ну, я не знаю, – сказала Джулия.

– Все будет в порядке, – успокоил он ее.

– А вы тоже с нами пойдете? – с надеждой посмотрел на родителей Адам.

– Нет, – ответил Грегори.

– А ты, Саша?

– Ладно, пошли.

– А ты как? – Адам повернулся к Тео. – Идешь? Или слишком испугалась?

– И вовсе не испугалась, – дерзко ответила девочка.

– Значит, ты тоже идешь?

– М-м-может быть, – ответила Тео с сомнением.

– Трусишка!

– А вот и нет!

Грегори улыбнулся. Адам пристал к сестре только потому, что сам боялся войти в Дом с Привидениями один. Грегори доел такос, выбросил салфетку и бумажную тарелку в урну и вынул бумажник.

– Тео, – поинтересовался он, – а ты пойдешь, если с тобой пойдет Саша?

Тео радостно закивала.

– Ладно, – сказал Адам.

Саша выбросила свою бумажную тарелку.

– Спасибо, папочка, – поблагодарила она.

– Тебе тоже придется пойти, – улыбнулся Грегори.

– Какое счастье!

Дочь взяла у него деньги и после того, как мать закончила свои наставления насчет того, что она не должна специально пугать брата и маленькую сестру, отправилась с Адамом и Тео через лужайку к Дому с Привидениями.

– Она привыкнет, – сказала Джулия, беря мужа под руку.

– Посмотрим, – ответил Грегори, наблюдая за Сашей.

И они медленно направились в сторону парка развлечений, по дороге останавливаясь у различных стендов. Джулия обратила внимание на документы и фотографии на стенде местного исторического общества и купила несколько брошюр «Сьерра-Клаб»[20], посвященных Аризоне. Толпа увеличилась – все, наблюдавшие за парадом, теперь смешались с толпами, которые бродили между павильонами, расставленными в парке и на парковке.

Джулия услышала, как кто-то упомянул стенд «Клуба наследия молокан», и они отправились на его поиски – Грегори сказал, что если бы его мать знала, что молокане тоже принимают участие, то она приползла бы сюда, несмотря на весь свой артрит. В этот момент человек, шедший перед ними, неуверенно сказал:

– Простите меня…

Грегори посмотрел на него и увидел грузного мужчину средних лет с густыми волосами на голове и жидкой козлиной бородкой.

– Грегори? – обратился к нему незнакомец.

Лицо мужчины показалось ему знакомым, и Грегори стал судорожно перебирать в уме портреты всех своих друзей и знакомых, чтобы определить, кто из его прошлых друзей превратился в человека, стоявшего сейчас перед ним.

– Пол? – неуверенно спросил он.

Мужчина заулыбался и протянул ему мозолистую руку для пожатия:

– Боже! Я так и подумал, что это ты. Как живешь, парень?

– Неплохо, – ответил Грегори, тоже улыбаясь. – Совсем неплохо. – Он обнял Джулию за плечи и слегка прижал к себе. – Это моя жена, Джулия. Джулия – это Пол Мэтьюз, мой лучший друг в подготовительной школе.

– В подготовительной? А как насчет начальной и средней?

– Мой лучший друг в Макгуэйне, – поправился Грегори. – Так лучше?

– Гораздо лучше.

– Привет, – кивнула Джулия.

– Рад познакомиться. – Улыбка не сходила с лица Пола. Он пожал Джулии руку.

– А мы только недавно сюда вернулись, – заметил Грегори.

– Врешь!

Джулия коснулась щеки Грегори и кивнула в сторону ряда стендов недалеко от них. Ее муж кивнул, и она отошла, улыбнувшись на прощание Полу.

– Я догоню тебя! – крикнул Грегори ей вслед.

Наступила неловкая пауза.

– Так ты женат…

– Трое детей.

– Мальчики? Девочки?

– Две девочки, один мальчик. Саше семнадцать, Адаму почти тринадцать, а Теодозии девять.

– Боже, как летит время, – покачал головой Пол.

– Да, – согласился Грегори. – И не говори. – Он посмотрел на мужчину перед собой, пытаясь увидеть в нем черты мальчишки, которого когда-то знал.

Приятно встречать старинных друзей, сказал он сам себе, но в этом есть что-то, приводящее в замешательство. Оба они были уже взрослыми, пожившими мужчинами средних лет, и тот факт, что их встреча произошла здесь, в Макгуэйне, говорил о том, что жизнь их прошла впустую и они ничего в ней не добились. Прожили эту жизнь бесцельно и бесполезно – и так и будут тащиться по ней до самой смерти. Эти мысли здорово расстроили Грегори.

Логики в этих рассуждениях не было никакой, и сами эти мысли были идиотскими, но тем не менее они пришли ему в голову, и он вдруг понял, что движется по воле волн с того самого момента, как выиграл в эту лотерею и прекратил работать. Он никогда не считал себя одним из тех, кого создала работа и кому, для того чтобы иметь смысл в жизни, она была необходима, однако сейчас он подумал, что, может быть, он не настолько независим и свободен, как ему это раньше казалось.

– А ты женат? – спросил Грегори.

Пол кивнул.

– Я ее знаю?

– Деанна.

– Деанна Эксли? – в шоке переспросил Грегори.

– В последних двух классах она здорово похудела. – В словах Пола слышалась попытка оправдаться.

– Прости, – сказал Грегори, рассмеявшись. – Прости меня.

– Все в порядке, – сухо улыбнулся Пол. – Разве я живу не для того, чтобы мои старые приятели надо мной подшучивали?

– Как в старые добрые времена, – заметил Грегори и оглянулся вокруг. – А где она?

– У матери в Финиксе. Я не очень лажу со своей тещей, поэтому отвожу к ней Деанну, она проводит там недельку или около того, а потом я ее забираю. И все счастливы.

– Никак не могу в это поверить, – покачал головой Грегори. – Деанна…

– А ты почему вернулся?

– Не знаю.

– Возвращение к истокам, нет?

– Да, наверное, – улыбнулся Грегори.

– Здесь трудно найти работу, – предупредил Пол. – Так что тебе придется побегать.

– Да она мне не нужна.

Брови его собеседника полезли на лоб.

– Только не говори мне, что у тебя есть постоянный доход.

– Я выиграл в Калифорнийскую лотерею.

– Не врешь?!

– Это не так уж здорово, как кажется на первый взгляд, – рассмеялся Грегори. – Победителей было трое, а выигрыш выплачивают в течение двадцати лет. Так что в год получается где-то тысяч восемьдесят.

– Восемьдесят тысяч в год? Да я в жизни столько не заработал!

Неожиданно Грегори смутился:

– Для Калифорнии это не очень много. Там жизнь гораздо дороже, чем здесь, и… – Он замолчал, не зная, что сказать.

– Здесь это громадные деньги. Ты станешь одним из самых важных и уважаемых жителей нашего города.

– Я бы не хотел об этом распространяться, – заметил Грегори.

– Вот это правильно! – Пол присвистнул. Лотерея. Восемьдесят штук в год, подумать только…

– А ты чем сейчас занимаешься? – откашлялся Грегори.

– У меня «Кафе Мокко Джо». – Пол указал на маленькое кафе, зажатое между салоном красоты и аптекой в группе зданий через дорогу. – Бублики, капучино, все такое…

– Кафе? – Грегори улыбнувшись, покачал головой. – А я думал, что все это осталось позади, в Калифорнии. Только не подумай ничего такого… – Он быстро взглянул на своего друга.

– Да я и не думаю, – хмыкнул Пол. – А что, их там действительно так много? – поинтересовался он с унылой улыбкой.

– Да на каждом углу.

– Мое в Макгуэйне единственное, а концы с концами все равно свожу с трудом.

Грегори взглянул через улицу на заведение. Все столики на тротуаре были заняты, а в само кафе стояла очередь.

– Никогда бы не подумал.

– Да, но такое только в этот уик-энд. А я не могу весь год жить на то, что заработаю за эти три дня. В остальное время года город похож на кладбище. Да и вообще Макгуэйн нельзя назвать городом почитателей мокко[21], если ты меня понимаешь.

– Я тебя очень хорошо понимаю, – рассмеялся Грегори.

Они поговорили еще несколько минут, а потом Грегори решил отправиться на поиски жены.

– Я есть в телефонном справочнике, – сказал Пол. – Позвони.

– Обязательно, – пообещал Грегори. – Приятно было вновь увидеться.

К нему подбежали Адам и Тео. Вслед за ними медленно приблизилась Саша. Грегори представил их своему старому другу.

Адам коротко кивнул ему в знак приветствия и повернулся к отцу.

– И вовсе все не страшно! – сообщил он. – Ерунда какая-то.

– Нет, все-таки немного страшновато, – поправила его Тео, хотя по ее виду Грегори понял, что она здорово напугана.

– Шоу начнется через двадцать минут, – объявил Адам. – Нам надо поторопиться, если мы хотим занять хорошие места.

– Сначала надо найти маму, – сказал Грегори и помахал на прощание Полу.

Джулию они отыскали около стенда молокан, и здесь Грегори увидел еще больше знакомых лиц, но ему ни с кем не хотелось общаться, так что шоу «Дикий Запад» оказалось хорошим предлогом для того, чтобы оторвать Джулию от молокан и отправиться через парк к трибунам.

II

Закончив, Джулия выключила пылесос и стала сматывать шнур. Они жили здесь уже две недели и за последние три дня почти закончили распаковываться. Так что с домом она уже успела хорошо познакомиться – с его границами, размерами, особенностями. Но теперь… теперь он казался совсем не таким, каким она увидела его в первый раз, когда вместе с Грегори осматривала его в присутствии агента по недвижимости. Дом оказался менее гостеприимен. В нем всегда царил полумрак, и хотя другие, казалось, этого не замечали, она видела это очень хорошо. Умом Джулия понимала причину этого: дом располагался под крутым склоном холма, который защищал его от утреннего солнца, а на запад выходило слишком мало окон, поэтому даже после полудня дом выглядел мрачновато. Она даже понимала, почему дом построили именно так: он был старым, и его проектировали еще до наступления эры кондиционеров, поэтому его владельцы старались как можно лучше защититься от палящих лучей солнца. Однако результатом всего этого было то, что дом казался ей странным и неудобным.

Зловещим.

Зловещий. Детское словечко. Джулия не понимала, почему именно оно пришло ей в голову, но к атмосфере дома оно подходило идеально. За последние две недели женщина не часто оставалась в одиночестве, но, когда это происходило, она ловила себя на том, что прислушивается к звукам, наполнявшим дом, осторожно заглядывает за углы и пугается теней. В их новом доме царила атмосфера предчувствия какой-то беды, которую она ощущала почти физически и которую остальные, по-видимому, не замечали.

Джулия отнесла пылесос в чулан. Скорее всего все это полная ерунда, результат стресса, вызванного переездом. Для ее нервной системы переезд из урбанистической Южной Калифорнии в деревенскую Аризону оказался настоящим ударом, и теперь она с трудом осваивается на новом месте, вот и всё.

Но у нее уже появились сомнения – правильно ли они сделали, приехав сюда, и хорошо ли начинать здесь новую жизнь.

Джулия прошла на кухню и налила себе стакан холодного чая из кувшина в холодильнике. Теперь, когда пылесос не работал, в доме стояла полная тишина, и она включила кассету с «Риппингтонс»[22], чтобы в доме появились хоть какие-то звуки. Саша была у себя в комнате, как всегда погруженная в мечтания и полная жалости к себе самой, а свекровь прикорнула у себя. Грегори с Адамом и Тео отправились в салон видеопроката, чтобы взять какое-то кино на вечер. Телевизионный кабель им еще не подключили, а через антенну телевизор без слез не насмотришься. Джулия всегда относилась к категории родителей, которые осуждают телевидение, но оказалось, что сейчас, когда дети были его лишены, время они проводили все так же бездарно. Более того, если такое вообще было возможно, их занятия были еще тупее, чем раньше. Тео занималась тем, что без конца переодевала всех своих кукол Барби, Адам запоем читал комиксы о супергероях, а Саша, лежа на кровати, по сотому разу слушала один и тот же дурацкий рэп. Джулия вдруг поняла, что их дети за всю свою жизнь не прочли ни одной газеты, и теперь, без телевизора, они оказались полностью изолированными от внешнего мира.

Она будет просто счастлива, когда кабель наконец-то подсоединят.

Джулия вернулась в гостиную. На одной из ручек кушетки лежал последний вязальный проект ее свекрови – квадратный вязаный шерстяной платок. Один его угол свешивался на пол. Рядом, на кофейном столике, лежало несколько мотков шерсти.

Как ни тяжело было Джулии это признавать, но мать Грегори начинала действовать ей на нервы. Старуха уже покритиковала Джулию за то, что та делает покупки в «Коппер-сити маркет», когда существует магазин «Фреш бай», в котором мясник – русский. Кроме того, она настаивала, чтобы Грегори покупал бензин на заправке Мохова, тогда как там он был на пять центов дороже, чем где бы то ни было, – и опять же потому, что заправка принадлежала русскому.

«Молоканская мафия» – так называл это Грегори, и это всегда очень смешило Джулию. Но сейчас она поняла, что Грегори совсем не шутил. Это была та, крайне неприятная, форма культурного расизма, то предубеждение, которое здорово влияло на их повседневную жизнь, а не просто какая-то отвлеченная вера в Бога, не подразумевающая никаких практических шагов. Ее родители тоже были молокане, но они не были настолько ортодоксальны в своей вере, не пытались исключить из своей жизни любое американское влияние и не ограничивали себя только границами русского окружения. Впрочем, они родились и выросли в Лос-Анджелесе, тогда как семья Грегори была из более изолированного сообщества и поэтому испытывала больший страх перед внешним миром. В этом также можно было увидеть элементы сегрегации и расового превосходства. Русские лучше, чем чужаки, поэтому бизнесмены и торговцы, принадлежащие к их общине, достойны большего доверия.

Грегори пытался объяснить матери, что бензин, который продает молоканин, не становится от этого святой водой и что принципы свободного рынка, регулирующие весь остальной мир, регулируют и торговлю бензином.

– Я покупаю бензин там, где он дешевле, – объяснял он матери. – И если он будет дешевле у Мохова, то я буду покупать у него.

Его матери это явно не понравилось, и на лице у нее появилось выражение резкого осуждения. С тех пор она стала неуступчивой – вежливой, но вечно сердитой, – и атмосфера в доме сильно накалилась.

Джулия вздохнула. Они с Грегори приняли осознанное решение попытаться ужиться с его матерью, уступать ей в спорах и не обращать внимания на разногласия и трудности для того, чтобы поддерживать в доме гармонию. Джулия никак не ожидала, что здесь могут возникнуть какие-то проблемы. Она всегда прекрасно общалась со своей свекровью и с нетерпением ждала, когда в семье появится еще один женский голос, который будет ее поддерживать. Но оказалось, что приезды на уик-энд и редкое общение по телефону сильно отличаются от жизни бок о бок в течение 24 часов в сутки. Конечно, какие-то проблемы были ожидаемы, ведь все они привыкли жить своей жизнью и сейчас пытались определить границы дозволенного и по-новому построить свою жизнь, – всем было понятно, что это займет какое-то время.

Сама Джулия тоже чувствовала себя потерянной и хотя после того, как оставила свою работу в библиотеке Доуни, часто говорила Грегори, что хочет написать книгу для детей, но так и не смогла претворить свои мечты в жизнь и сделать что-то конкретное, что приблизило бы ее к заветной цели. Сейчас она даже не была уверена, в самом ли деле хочет этого.

Все складывалось гораздо сложнее, чем ожидала Джулия. Может быть, ей стоит поработать в библиотеке города на общественных началах? Или, когда закончится лето, обратиться в подготовительную школу?

Раздался телефонный звонок, и она немедленно сняла трубку. Это была Дебби, и Джулия немедленно разулыбалась, услышав знакомое: «Жюль!» Она была так счастлива, что у нее еще остался кто-то в реальном мире, с кем она могла поговорить… Неожиданно Джулия осознала, насколько жалеет, что переехала в Аризону.

Дебби собиралась на закрытый просмотр нового фильма Стивена Спилберга. В субботу она прогуливалась по моллу[23] в Лейквуде, и интервьюер задал ей несколько вопросов. По-видимому, она подошла ему по возрасту и социальному положению, поэтому он вручил ей два билета на просмотр какого-то фильма. А когда она позвонила по телефону, чтобы подтвердить свое участие, то выяснилось, что это будет новый фильм Спилберга.

– Жаль, что тебя здесь нет, – сказала Дебби. – Мне не с кем идти. Джон отказался, и теперь мне придется загнать второй билет.

– Мне бы тоже хотелось быть сейчас с тобой, – согласилась Джулия.

Они поболтали еще минут пятнадцать-двадцать, прежде чем Дебби сказала, что ей пора в сад за Терезой.

Джулия с сожалением повесила трубку. После ее разговора с подружкой дом показался ей еще темнее, чем обычно, и хотя и Саша, и свекровь были у себя в комнатах, дом выглядел совершенно пустынным. Длинный бледный солнечный луч упал на платок, и это почему-то вызвало у нее мурашки на руках.

Мороз по коже.

Ей показалось, что на улице она заметила маленькую тень. Наверное, Тео. Грегори с детьми вернулся! Радуясь их возвращению, Джулия подошла к окну и выглянула наружу. Парковка перед домом была пуста, и на улице не было видно никаких признаков их фургона.

На кухне продолжали звучать «Риппингтонс», но в доме все-таки было слишком тихо, и она решила пойти к Саше и разбудить дочь, чтобы сказать ей, что она должна помогать матери с домашними делами, например с уборкой в доме.

Она просто не хотела оставаться в одиночестве…

Глупо. Она опять глупо себя ведет. Тревога, которую она испытывает, не имеет никакого отношения к самому дому, это просто один из результатов культурного шока – совершенно естественная физиологическая реакция. В доме нет ничего страшного, пугающего или необычного.

Но Джулия никак не могла подчинить свои страхи логике. Они относились скорее к области ощущений, а не мыслей, и не поддавались рациональной аргументации, поэтому ей хотелось, чтобы или проснулась ее свекровь, или чтобы вниз спустилась Саша.

Джулия подумала о маленькой тени за окном.

Dedushka Domovedushka.

Хоть она и не хотела в этом признаваться, но испуг ее свекрови от того, что они забыли пригласить с собой Главного в Доме, подействовал и на нее. Джулия знала, что все это простое невежество и что она не должна позволять себе попасть под влияние этого суеверия, но, несмотря на все ее свободомыслие, логику и современность, где-то в глубине души она все еще верила. Она не очень хорошо знала именно эту легенду, но помнила, что Dedushka Domovedushka должен был их защищать. Он был защитником семьи от всего сверхъестественного, что могло попытаться повлиять на их жизнь.

Мать Грегори была сильно расстроена с того самого момента, как узнала, что они не пригласили его с собой, и, может быть, ее раздражительность объяснялась отчасти и этим. С того самого момента, как они приехали в Макгуэйн, свекровь молилась все больше и все чаще вела беседы о божественном. И хотя было видно, что это ее успокаивает, Джулия чувствовала себя не в своей тарелке и сильно раздражалась. Все эти разговоры о невидимом мире, сверхъестественном, религиозном выбивали ее из колеи. Кроме того, все эти разговоры не давали ей забыть о своих страхах. Как это ни покажется странным, сейчас она была вынуждена признать, что чувствовала бы себя намного лучше, если б они пригласили Главного в Доме с собой и если бы у них была какая-то защита от всех призраков и демонов… или что там еще существует…

Из кухни донесся звук удара и звон разбившейся посуды. Джулия вздрогнула от неожиданности, и ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Затаив дыхание, она бросилась к двери, ожидая – скорее даже надеясь, – что вот сейчас она увидит свою свекровь, которая столкнула одну из еще не распакованных коробок с посудой…

На полу валялась перевернутая коробка. Весь линолеум был засыпан осколками стекла и фарфора.

Но рядом никого не было.

Джулия вся похолодела. Она внимательно осмотрела полутемную кухню, остановилась взглядом на закрытой и запертой двери на улицу и не заметила ничего необычного.

– Джулия! – послышался голос матери Грегори из ее комнаты. – Всё в порядке?

– Да, всё в порядке! – крикнула она в ответ, радуясь, что в доме есть еще кто-то живой.

Джулия прошла на кухню и наклонилась над перевернутой коробкой. Внутри находилось еще много посуды, большая часть которой, благодарение богу, не пострадала. Наверное, она поставила коробку на стойку рядом с холодильником и та просто съехала от вибрации…

Нет, она хорошо помнит, как во время завтрака видела ее на столе на другом конце комнаты.

Это совершенно невозможно.

Джулия открыла шкаф под мойкой и, достав оттуда пластиковый мешок для мусора, стала собирать в него осколки. Одновременно посмотрела на стойку. Скорее всего она переставила на нее коробку и просто забыла об этом. А поставила она ее очень близко к краю, вот та и свалилась…

Джулия попыталась представить себе траекторию падения. Да, подумала она. Именно это скорее всего и произошло.

Но она так и не смогла заставить себя в это поверить.

III

Ни Бабуне, ни Адаму banya не понравилась. В этом отдельно стоящем маленьком домике было что-то, что заставляло мальчика нервничать. Но в то же время это же ощущение влекло его к данной постройке – именно поэтому в последние две недели он возвращался к banya вновь и вновь. Подняв глаза от сброшенной змеиной шкуры, которую он изучал, Адам посмотрел на дом, чтобы убедиться, что Тео вошла внутрь, и, убедившись в этом, бросился прочь, вокруг автомобильной стоянки и развесистого виргинского тополя. Последнее время сестра просто не отлипала от него, и, хотя он не имел ничего против, так как ни один из них не успел еще завести себе новых друзей, через какое-то время это стало его доставать. Иногда ему хотелось побыть в одиночестве.

Кроме того, ему хотелось одному посетить banya.

Адам нырнул под ветку дерева и направился по тропинке, которая шла между высокими высохшими сорняками. Их двор был просто огромен, и banya была совсем не видна от дома. Она одиноко возвышалась на другом конце земельного участка, почти скрытая изгибом холма, и, чтобы попасть в нее, надо было пройти мимо небольшой рощицы деревьев паловерде и кучи крупных булыжников. За banya в зарослях сорняков виднелся бетонный фундамент сгоревшего дома, все пустоты низких сгоревших стен которого были заполнены почерневшими кусками дерева.

Они с Бабуней первыми пошли в banya на второй день после приезда и сразу же почувствовали мгновенное отторжение. Бабуня споткнулась, как только переступила через порог, и ей пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Она мгновенно развернулась и вышла из строения. Женщина сильно задыхалась, но, когда Адам вышел вслед на ней, чтобы спросить в чем дело, махнула ему рукой и сказала, что всё в порядке.

Однако это было совсем не так. Войдя внутрь, Адам тоже ощутил непонятную давящую атмосферу, и это ощущение никак не было связано с темнотой, которая царила в помещении, и запахами плесени и зацветшего грибка, которые его заполняли. Это было странное гадливое чувство, не имевшее ничего общего с реальностью.

Его это испугало, но он любил, когда было страшно, поэтому, как только Бабуня сказала ему, что с нею все в порядке, Адам вернулся в помещение и продолжил осмотр.

После этого он возвращался туда еще несколько раз.

Сейчас Адам прошел под тонкими зелеными ветвями паловерде и по слегка наклонной лужайке направился в сторону купальни, ощущая знакомый холодок внизу живота.

Очевидно, banya была заброшена уже много лет – сорняки, росшие вокруг нее, были высотой почти до верхней притолоки, однако внутри помещения не было никакой паутины, которую он рассчитывал там увидеть. Никаких насекомых внутри тоже не было, и, хотя обычно такие вещи не приходили ему в голову, на этот раз зловещее отсутствие живности обратило на себя его внимание. Создавалось впечатление, что даже насекомые боялись этого места, и для Адама это было лишним подтверждением его необычности и привлекательности.

Он бывал в banya уже много раз, но никогда ни до чего не дотрагивался, поэтому все выглядело точно так же, как и в первый день. Мальчик на секунду остановился на пороге, заглядывая внутрь. На грубом деревянном полу валялись какие-то кости. Не скелеты, а именно отдельные кости, хотя впечатление они производили не меньшее. Было видно, что это кости не птицы и не коровы, а какие-то другие – койота или поросенка-пекари, крысы или кролика, домашних животных или свиней, а одна походила на бедренную кость ребенка.

Именно эта кость заинтересовала его больше всего. В прошлом году в школе они проходили человеческий скелет, и она сразу же бросилась ему в глаза. Она действительно выглядела как маленькая бедренная кость, и каждый раз, когда Адам входил в помещение, его взгляд останавливался именно на ней.

Сейчас произошло то же самое – согнувшись, он наклонился над костью и попытался представить себе, откуда она могла здесь взяться. При этом мальчик испытал совершенно восхитительное чувство страха.

Но кость была только затравкой.

Адам выпрямился и повернулся.

В конце помещения находилась вещь, которая действительно сильно пугала его, вещь, которая заставила его в самый первый день спрятать лицо в руках Бабуни и с тех пор все время являлась ему в ночных кошмарах. Именно эта вещь заставила его нарушить данное Бабуне обещание никогда не заходить в banya одному.

Тень.

Она висела на противоположной стене, над обломками скамеек, и была невероятно живой. Походила она на изображение мужчины в профиль. Русского, с выпирающим животом и бородой до пояса.

И это было не просто пятно или выцветшее место, не нечто, отпечатавшееся на стене, а именно настоящая тень. В ней было нечто от иллюзорности, которая обычно отличает выцветшую копию от оригинала.

Вот только оригинала нигде не было.

Ни в самом помещении, ни в прямой видимости от двери не было ни одного объекта, который мог бы отбрасывать подобную тень. Казалось, она существует вопреки всем законам физики, и Адам не переставал о ней думать, пытаясь сопоставить ее контуры со всем, начиная с сорняков за дверью и кончая деревянными стропилами в самом помещении, но ничего не подходило. Независимо от того, светило ли яркое солнце или небо было закрыто облаками, тень всегда была на месте с неизменными и четкими контурами. И еще одно – это явно было не случайное совпадение, не случайное наложение различных образов, которое в результате дало сходство с мужчиной; напротив, это было четкое изображение, которое невозможно было принять ни за что другое, кроме как за мужскую фигуру.

В самом контуре было какое-то предчувствие беды, а в этой грузной фигуре – что-то суровое и непреклонное, особенно в том, как неестественно прямо держалась голова мужчины. Во всем этом была какая-то угроза, которая вкупе с неизвестным происхождением самого изображения наполняло помещение banya ужасом.

Собравшись с духом, Адам поднял глаза. Он увидел густые брови и не менее густую бороду, и ему пришлось приложить серьезные усилия для того, чтобы не отвернуться. Сердце его бешено колотилось, и мальчик неожиданно почувствовал холод. Пока он смотрел на тень, она как будто стала глубже, а воздух banya сгустился вокруг нее, и на какую-то секунду мальчику показалось, что изображение стало трехмерным.

А еще ему показалось, что он услышал вздох и какой-то шепот, поэтому с зашкаливающим пульсом вылетел из помещения на солнечный свет и с максимальной скоростью полетел вперед, не останавливаясь до тех пор, пока не добежал до паловерде.

Так долго Адам еще не находился в banya никогда, и его переполняло чувство гордости. Он становится все смелее. Раньше мгновенно вылетал из дверей, не успев поднять глаза на тень, а на этот раз заставил себя смотреть на нее какое-то время, прежде чем убежать…

Адам поежился, вспомнив вид тени и шепот, и быстро направился в сторону дома.

В следующий раз он возьмет у Саши часы и засечет время, а потом с каждым разом будет стараться оставаться внутри чуть дольше.

Мальчик замедлил шаги и оглянулся, но banya уже не было видно за булыжниками и деревьями. Даже если бы это не было так страшно, он все равно не мог представить себе, как заходит туда голый и сидит там вместе с остальными, похлопывая себя ветвями деревьев. Часть его возмущалась самой возможностью иметь хоть какое-то отношение к людям, ведущим себя таким образом.

Но в этом не было ничего нового.

Он часто смущался своего происхождения.

В прошлом году у них в классе устроили День этнической гордости, и это был сплошной кошмар.

Все они должны были рассказать своим одноклассникам о традициях и культуре своей семьи, о ее национальной одежде, блюдах, языке и так далее, поэтому Адам и принес в школу немного борща, который приготовила его мама. Миссис Андерс начала с того, что стала настаивать, чтобы он произносил «борстч», точно так, как слово писалось, а не проглатывал букву «т». И не важно, что именно он произносил это слово правильно, она ни в какую не соглашалась отказаться от своего варианта произношения. У Адама было такое ощущение, что она пытается поправить его, как будто он употребляет неправильное слово, и это заставляло его смущаться все больше и больше. Как будто она делала из него посмешище, чего никогда не позволяла себе в отношении Ви Фана, или Джорджа Саатьяна, или других мальчиков из их класса.

В тот день он раздал всем деревянные ложки, налил всем по чуть-чуть борща и, пока класс ел, приготовился рассказывать об истории молокан, о том, что они делают и во что верят. Он смог рассказать большую часть из того, что планировал, но был слишком смущен, чтобы заговорить о пацифизме. Пацифизм был основой основ религии молокан – это Бабуня вдолбила ему в самом детстве, но он стыдился в этом признаться. Глубоко в душе Адам честно верил в некоторые из молоканских принципов – но в то же время не хотел в них верить. Бабуня всегда говорила ему, что убийство в природе человека, что Каин, первый человек в Библии, первый, который получился в результате союза мужчины и женщины, а не созданный Богом, убил своего брата. Это было преступным актом, но, совершив его, Каин был отмечен Богом, который защитил его от людского правосудия, – по словам Бабуни, это показывало не только милосердие и всепрощение божие, но и то, что Всевышний не хочет, чтобы люди судили друг друга. Что Он запрещает месть и что только Он один может назначать наказание. Такой взгляд запрещал жестокость, войну, смертную казнь, поэтому молокане очень серьезно относились к своему пацифизму. Из-за этого им пришлось покинуть свою родину, и из-за этого они отказывались воевать в армии США.

Все это было очень здорово, особенно когда он лежал в постели в пижаме, а Бабуня на ночь рассказывала ему истории из Библии, и он во все это верил. Но в школе все это оказывалось не только не важным, но и вызывало определенные затруднения. Оказалось, что невозможно не давать сдачи тем, кто бьет тебя, и Адам неоднократно желал Джейсону Агилару, Говину Джефферсону или Тичу Сэйлсу смерти. Черт, если б он не бросил молиться, то помолился бы за то, чтобы Господь Бог уничтожил их. Но молиться Адам бросил несколько лет назад. Мальчик не мог точно сказать, почему это произошло, но в какой-то момент он стал чувствовать себя идиотом, складывая перед собою руки и умоляя Господа о его милостях.

Но Бабуне он в этом ни за что не признается.

Все дело было в том, что он не знал, действительно ли он молоканин.

Его семья уже давно не ходила в молельный дом, а когда ходила – он тогда был совсем маленьким, – то это была Пресвитерианская церковь в Норфолке.

Его родители не учили его русскому языку, и он знал, что Бабуня этим очень недовольна. По-русски он знал всего несколько слов: pupok, zhopa, babunya, konfeta, – но так и не запомнил короткую русскую молитву, которую, когда он был младше, Бабуня заставляла его произносить каждый День благодарения. Но сейчас даже Бабуня говорила по-русски реже, чем раньше. Вот когда он был маленьким, его родители и бабушка говорили по-русски все время, особенно когда не хотели, чтобы он их понял. Когда папа говорил с Бабуней по телефону, то случалось, что он говорил только по-русски. Но времена меняются, и теперь они говорили почти всегда только по-английски.

Адам миновал тополь и повернул к фасаду дома. Его мать, отец и Бабуня сидели на ступеньках лестницы – папа читал газету, мама – журнал, а Бабуня вязала крючком. Рядом Тео играла со своей Барби. Грохот рэпа, доносившийся из окна на втором этаже, говорил о том, что Саша у себя в комнате.

Адам собирался осмотреть передний двор в поисках змеиной кожи, которую змеи сбрасывают во время линьки, но сама мысль о том, что все это будет происходить на глазах у остального семейства, заставила его поперхнуться, и он понял, что надо куда-то сматываться. Его старик может пытаться «погрузить всех в эту тихую семейную атмосферу маленького заштатного городишки», но ему надо не забывать о потенциальной возможности того, что мимо ворот как раз в этот момент может пройти его будущий друг. А вид семьи, члены которой ведут себя как участники ток-шоу «Клуб 700»[24], может положить конец так и не начавшейся дружбе. Адаму не хотелось позориться.

Хуже не придумаешь, чем тусоваться с собственными предками.

Мальчик подошел к ступеням, взялся за перила и посмотрел на отца.

– Можно прогуляться до магазина? – спросил он.

– До какого?

– А что, это так важно? Оба они расположены по соседству друг с другом.

– А зачем? – поинтересовалась мама.

– Ни фига себе! Меня что, будут теперь подвергать допросу третьей степени каждый раз, когда я захочу выйти за ворота? Вы же разрешали мне с Роберто ходить куда угодно. И это в Калифорнии. А в этом занюханном городишке мне что, нельзя просто прогуляться по улице?

– Хорошо, – улыбнулся отец и посмотрел на маму: – Чем ему еще заняться?

– Чтобы вернулся через сорок пять минут, – велела она.

Адам кивнул и бросился бежать прежде, чем Тео сказала, что она тоже хочет прогуляться.

И в магазине он встретил своего нового друга.

Все произошло абсолютно случайно. Адам стоял у стойки с комиксами и рассматривал последние приключения Человека-паука, когда сопровождаемый звуком дверного колокольчика в магазинчик вошел мальчик приблизительно одного с ним возраста. Адам поднял глаза, увидел мальчика с длинноватыми волосами, в вылинявших джинсах и в майке с фото «Смэшинг Пампкинз»[25] и равнодушно вернулся к своей книге.

Мальчик сказал что-то продавцу и подошел к тому месту, где стоял Адам. Тот отступил на шаг, и мальчик повернул стойку с книгами.

– А где здесь «Супермен»? – спросил он, повернувшись в сторону прилавка. – Мне нужен сентябрьский номер «Супермена».

– Прошу прощения, но все распродано, – ответил продавец.

– Но вы же обещали сообщить мне, когда он появится.

– Извините, слишком много работы.

– Черт…

– У меня есть этот номер, – вступил в разговор Адам.

– Правда? – Мальчик впервые взглянул на него.

– Правда.

– А ты кто?

– Мы только что переехали. Меня зовут Адам.

– Любишь комиксы? – спросил мальчик, поразмышляв немного.

– Да нет, смотрю в них просто для здоровья.

– Поклонник Супермена? – улыбнулся мальчик.

– В основном Человека-паука. Но этот мне тоже нравится.

– Мне тоже, – кивнул мальчик. – Я – Скотт.

Сначала они стеснялись друг друга. Адаму уже не так легко было знакомиться, как раньше, когда в парке или на пляже он каждый день заводил себе нового друга. Раньше он мог никогда его не видеть, но на несколько часов они становились с ним не разлей вода. Казалось, что Скотт тоже колеблется и не знает, что делать дальше, как постепенно приблизиться к той границе, за которой начинается дружба, и не показаться при этом полным идиотом.

И в этом они тоже были схожи.

Но к тому моменту, когда они подошли к стенду с коллекционными открытками, который располагался рядом со сладостями, они уже говорили без умолку: Адам рассказывал о жизни в большом городе, а Скотт объяснял ему, как невыносима может быть жизнь в такой дыре, как Макгуэйн, если только ты не станешь, по терминологии самого Скотта, «настоящим горным козлом».

Как и Адам, Скотт должен был идти в седьмой класс. После магазина он провел его мимо школы, чтобы «разведать обстановку». Школа оказалась больше, чем ожидал Адам, и современнее большинства зданий в городе. Они подошли к фонтанчику с питьевой водой рядом с теннисным кортом, и Адам попил, а Скотт, достав ручку, написал что-то на коричневой штукатурке над фонтанчиком. Вытирая рот, Адам увидел слово «Pussy[26]», написанное на стене, и стрелку, указывающую на фонтанчик, из которого он только что пил.

Скотт весело расхохотался.

Они обошли вокруг пустующей школы, пытаясь угадать, где будет располагаться их класс и где они смогут устроить свое убежище, чтобы до них не могли добраться восьми– и девятиклассники. Потом они прошли прямиком через поле на Туркуоз-авеню, и Адам пригласил своего нового друга к себе домой, подумав, что сможет показать ему banya, но Скотт сказал, что он должен был быть дома еще час назад, так что ему лучше поторопиться, пока не влетело от матери.

– А ты где живешь? – спросил Скотт.

– Ор-роуд, дом двадцать один.

– И на что похож твой дом?

– Не знаю, – пожал плечами Адам. – Деревянный. Двухэтажный. Расположен в глубине участка. За ним, с правой стороны, расположен холм, и он, кажется, тоже нам принадлежит.

– Так это что, старая халупа Мегана? – Глаза Скотта расширились.

– Вроде бы мой старик называл ее так пару раз.

– Классно! Завтра я к тебе приду. Вы во сколько встаете и завтракаете?

– Я? Рано.

– А предки?

– Где-то часов в девять.

– В девять я у тебя. – Скотт направился вниз по улице и помахал рукой. – Да, и не забудь про того «Супермена».

– Не забуду! – крикнул в ответ Адам.

Домой он отправился в хорошем настроении. Теперь у него есть друг, и мальчик чувствовал себя так, как будто у него гора свалилась с плеч. Он уже начал бояться, что ему придется идти в школу «на новенького», вообще никого там не зная, и он радовался, что у него появился приятель.

Скотт выглядел классным парнем.

Может быть, в Макгуэйне будет не так уж и плохо.

Было уже поздно, и по высоте солнца над горизонтом и теням в каньоне Адам понял, что прошло гораздо больше сорока пяти минут. Он знал, что мама будет злиться, а так как ему не хотелось оставаться без гуляния, он перешел на легкий бег. От магазина они повернули к школе, и, хотя Адам еще не очень хорошо знал город, ему показалось, что он вполне может пересечь несколько улиц, срезать путь у холма за их домом и появиться дома чуть быстрее, чем если пойдет старой дорогой.

Он бежал по незнакомым улицам, ориентируясь по скалам и холмам, и наконец действительно оказался на узкой грунтовой дорожке, которая вела к их участку.

Banya.

Адам знал, что ему придется пробежать мимо нее, и знал, что увидит ее в сумерках заканчивающегося дня, но не позволял себе думать об этом, концентрируясь вместо этого на необходимости как можно скорее попасть домой.

Теперь же, когда его путь пролегал между метелками фукьерий и громадными булыжниками, он не мог избавиться от этих мыслей.

И неожиданно он ее увидел.

Адам приближался к строению сзади, оттуда, куда еще никогда не ходил, и видел ее под тем углом, под которым никогда не видел прежде. Как он и ожидал, banya стояла в тени, рядом с руинами дома, тогда как верхушки деревьев над ней были все еще освещены солнцем.

Он подумал, что внутри ее должно быть уже темно, как ночью.

Стена прямо перед ним была стеной, противоположной входу, как раз той, на которой была тень, и Адам постарался увеличить скорость и не смотреть в ее сторону, чувствуя, как все внутри у него заледенело.

Однако он не смог не посмотреть на нее.

Banya стояла, и в ее дверном проеме была тьма.

Она ждала.

Дрожа от страха, мальчик пролетел мимо нее и пересек громадный двор, направляясь прямо к дому. Бабуня на кухне резала овощи, и, когда он вошел через черный ход, они обменялись взглядами. Через окно она видела, откуда появился Адам, но, хотя на ее лице было написано осуждение, она не сказала ни слова. Он знал, что она чувствует себя виноватой, потому что не благословила banya, прежде чем войти туда, и ничего не предприняла, чтобы освободить ее от злых духов, и теперь считала себя ответственной за то, что banya была такой, какой она была.

Адам не раз говорил сам себе, что ни во что это он не верит. А вот Бабуня верила, и это ужасало его. И в то же время это делало все происходящее более серьезным в его глазах, и его пробег мимо banya казался ему уже не игрой, а зловещим происшествием.

– Я туда не заходил, – сказал он в ответ на взгляд Бабуни. – Я просто вернулся той дорогой. Срезал угол.

Бабуня ничего не сказала и продолжила резать овощи.

Адам прошел в гостиную, где Тео смотрела телевизор, лежа на полу. На ковре перед нею лежала открытая книжка. Родителей не было, и он был этому очень рад. Они не видели, как он вошел, и это, вероятно, спасет его от лишения прогулок.

Бросившись на пол рядом с Тео, он толкнул ее локтем. Она вскрикнула и ударила его.

Адам бросил взгляд на ее книжку. «Волшебные сказки Ширли Темпл»[27]. Вначале книга принадлежала его маме, потом перешла к Саше, от нее к нему, а потом уже к Тео. Он помнил, что в середине книги был рисунок на две страницы, на котором был изображен Румпельштильцхен, карлик-шут с коварным и злым лицом. Адаму пришло в голову, что именно так должен выглядеть Dedushka Domovedushka.

В ту ночь Румпельштильцхен приснился ему. Это был первый кошмар, который приснился ему в новом доме. В этом кошмаре голый карлик сидел в banya в облаке пара, а тень возвышалась над ним. Карлик бил себя ветками деревьев и скалился.

Глава 4

I

Грегори вместе с матерью шел к молоканскому молельному дому.

Она ждала этого с самого первого дня, когда они приехали, но все складывалось настолько хаотично, они настолько были заняты распаковкой вещей, расстановкой мебели и приведением хоть в какой-то порядок давно заброшенного двора, что у сына физически не было времени привезти ее сюда.

Однако сегодня она это потребовала, и ему пришлось подчиниться – и вот теперь они вдвоем стояли на грунтовой парковке перед молельным домом. Мать тяжело опиралась на его руку. Грегори хотел подвезти ее прямо к входу, но она настояла на том, чтобы пройти весь путь пешком, прямо как в старые добрые времена. И хотя им потребовалось больше сорока минут, чтобы добраться сюда, делая по дороге частые остановки для отдыха, наконец-то они были здесь.

Грегори посмотрел на окружающие его здания: на галантерейный магазин, с которого начинался целый квартал других магазинчиков и контор с левой стороны от церкви, и на отделанный деревом дом справа, который сейчас превратили в ясли. Потом, когда они подошли ближе, он посмотрел на сам молельный дом. Грегори думал, что лучше помнит это место – в конце концов, его семья провела здесь немало времени, – но скорее всего он давно постарался все это забыть. Дом не показался ему более знакомым, чем шахтоуправление или здание муниципалитета, или любое другое здание, которое он видел, будучи ребенком, но к которому не имел прямого отношения. Конечно, он узнал его, но это было беспристрастное, равнодушное узнавание, которое противоречило тем личным отношениям, сложившимся у него с этим зданием.

Поднявшись по трем невысоким ступеням, они вошли внутрь. Как и молельный дом в Восточном Лос-Анджелесе, здание было очень простым. Деревянное строение с одним большим залом и крохотной кухонькой, притулившейся рядом. Около одной из стен были сложены скамейки, и какой-то старик с белой бородой до пояса подметал деревянный пол.

– Яков? – спросила его мать, останавливаясь. Она прищурилась: – Яков Иванович?

– Агафья? – расплылся в широкой улыбке старик.

Они заковыляли навстречу друг другу и встретились почти в самой середине зала, где и обнялись крепко, по-медвежьи. Грегори улыбнулся. Сам он старика не узнал, но мать узнала, и было видно, что встреча доставила ей удовольствие. Такой счастливой он не видел ее с тех пор, как они уехали из Калифорнии.

– Григорий, – обратилась она к нему по-русски, – ты, наверное, не помнишь, но это Яков Петровин, наш старый проповедник. – Тут она хихикнула, как девчонка. – И мой бывший ухажер, еще до твоего папы.

Проповедник кивнул и продемонстрировал подобие улыбки – борода закрывала лицо, и его выражения было не разглядеть. Грегори стоял перед ним, продолжая бессмысленно улыбаться. Он растерялся и не знал, что сказать или сделать. Это было совсем по-детски, но он неожиданно почувствовал к старику какую-то антипатию. В его глазах тот был соперником его отца. Проповедник был очень древним и практически стоял на краю могилы, но для Грегори было бы предательством принять этого человека и испытать по отношению к нему какие-то положительные чувства. Он подумал о том, как по-девчачьи засмеялась его мать – такого смеха он никогда от нее не слышал; это был смех из прошлого, из того времени, когда его самого еще не было на свете. И тут ему пришло в голову, как много он еще не знает о своей матери. От него были скрыты целые периоды ее жизни, огромные куски ее личности, которые были ему абсолютно незнакомы.

И впервые в жизни Грегори понял, что не знает своей матери.

– Яков приехал в Макгуэйн следом за нашей семьей, – сказала мать. – Он все надеялся отвоевать меня.

– Мне не повезло, – кивнул проповедник, – но такая надежда была.

Грегори не хотел слышать их воспоминания.

– Вам надо о многом поговорить. – Неожиданно он почувствовал, как грубо звучит его русский и как долго он на нем не говорил больше пары слов за раз. – Я прогуляюсь по городу, а через часок вернусь и заберу тебя.

– Буду тебя ждать, – кивнула мать.

Она улыбнулась ему и помахала рукой, а он вышел из церкви, пересек грунтовую стоянку и оказался на улице. И опять почувствовал себя запутавшимся и сбитым с толку ребенком. Он понимал, что все это глупо и что между матерью и этим человеком ничего нет, а если что-то и было, то его мать имеет полное право опять почувствовать нежные чувства после стольких лет, прошедших со дня смерти его отца, – но все равно был не в своей тарелке. Тот факт, что его мать знала проповедника до того, как узнала его отца, был просто фактом и не более того, однако у него почему-то создалось впечатление, что именно этот старик был единственной любовью всей ее жизни, а его отец и ее муж – временным препятствием, возникшим у нее на пути. Глупая и совсем незрелая мысль, но тем не менее она пришла к нему в голову, да так, что ему приходилось напрягаться, чтобы прогнать ее и объективно оценить происходящее.

Грегори направился в сторону центра города и торговой улицы. Ему то ли не хватало времени, то ли было просто лень появиться здесь раньше, поэтому, несмотря на регулярные поездки в продовольственный магазин, первый и последний раз он был здесь в первый после приезда уик-энд во время празднования Дней Меди.

Толпы людей исчезли, тротуары были пусты, и только припаркованные машины да изредка проезжавшие по дороге пикапы или дребезжащий «Форд» говорили о том, что это место еще не окончательно превратилось в город-призрак.

Он шел по разбитому тротуару и рассматривал витрины магазинов – какие-то были открыты, другие закрыты, – которые смотрели на улицу, располагаясь на первых этажах каменных и кирпичных зданий. Букинистический магазин, антикварный, ломбард, ювелирный, мастерская по ремонту обуви, аптека…

В середине квартала, между мастерской и магазином ковбойской одежды, он наткнулся на узкое здание без окон и с темным открытым проходом.

Бар.

Грегори остановился.

Это был тот же бар, мимо которого они с родителями проходили много лет назад, направляясь на молитву.

На секунду он заколебался, прежде чем войти внутрь.

Грегори так и не смог понять, кого он ожидал там увидеть. Враждебно настроенных ковбоев-батраков, сидящих за стойкой? Тех же самых мужчин, которые оскорбляли его отца много лет назад, только постаревших? Он не был в этом уверен, но, когда входил в дверь, его мускулы напряглись.

Ему не к чему было беспокоиться. Бар не выглядел ни угрожающе, ни пугающе. Это была типичная заштатная таверна в маленьком городке. В плохо освещенном заведении находилось всего несколько посетителей: пара сидела в дальнем углу за стойкой и двое помощников шерифа в форме за маленьким столиком.

А еще в нем был Пол.

Его друг сидел на стуле прямо перед кассой рядом с каким-то стариком. Увидев Грегори, он окликнул его по имени и помахал ему рукой.

– Привет, – поздоровался Грегори, подходя. Он присел на стоявший рядом стул. – Не ожидал тебя здесь увидеть.

– Я провожу здесь бо́льшую часть своего времени, – ухмыльнулся Пол. – Люблю места, где все называют меня по имени. Пиво для моего друга, – позвал он бармена.

– Нет, спасибо, – покачал головой Грегори. – Для меня немного рановато.

– Так ведь уже десять часов.

– Кофе, – сделал заказ Грегори, улыбнувшись.

Пол повернулся к старику, сидевшему рядом, и кивком указал на Грегори:

– Это Грегори Томасов, мой лучший друг с… черт, с детского сада и до окончания школы. Он только что вернулся в город.

Старик повернулся и протянул Грегори высохшую руку.

– Привет. Меня зовут Одд Моррисон.

– Необычное[28] имя, – улыбнулся Грегори.

– А мне об этом раньше не говорили, – сухо ответил мужчина.

Грегори рассмеялся.

– Одд – моя правая рука, – пояснил Пол. – Водопроводчик, строитель, каменщик и человек, который может починить все, что угодно.

– Понял, – сказал Грегори. – Он выполняет разную работу.

– А вы остряк, – сказал старик и отхлебнул пиво. – Или хотите таким казаться.

– Он не любит людей, которые смеются над его именем. Особенно чужаков.

Грегори густо покраснел:

– Простите. Я совсем не это имел в виду. Я просто…

Пол с Оддом расхохотались.

– Узнаю старину Грегори, – заметил Пол. – Все еще боится кого-нибудь обидеть. – Он несколько раз хлопнул рукой по барной стойке. – Да обижай ты его сколько хочешь, ему это по барабану.

– До тех пор, пока я могу в ответ обижать тебя, – добавил старик.

Бармен принес чашку кофе. Грегори поблагодарил его, а Пол постучал пальцем по стойке: запиши, мол, на меня.

Грегори отпил глоток. Совсем не плохо.

– Кстати, все хочу тебя спросить, – сказал он, – разве ты не должен сейчас быть у себя в кафе?

– А тинейджеры на что? – отмахнулся Пол от вопроса. – Да и потом, там сейчас мертвая тишина. Те немногие клиенты, которые у нас есть, появляются или до работы, или в обеденный перерыв. А вот поздним утром в заведение мало кто заходит.

– А по вечерам?

– Да по-разному, – пожал плечами Пол.

Одд приподнял одну бровь.

– В общем, бизнес – полный отстой, – подвел итог Пол. – А знаешь, я ведь хотел открыть магазин здоровой пищи…

– И фреш-бар[29]? В Калифорнии это сейчас очень популярно.

– Нет, только магазин здоровой пищи. Но это тоже жуткий депрессняк. Когда стал вспоминать все магазины здоровой пищи, в которых был, я вдруг понял, что не видел в них ни одного здорового покупателя. Это или худые и уродливые извращенцы, или умирающие старики в поисках последнего волшебного средства от старости. Здоровые люди не едят здоровой пищи. Поэтому я открыл кафе. – Пол покачал головой. – Я просто надеялся, что это будет интереснее, чем это оказалось на самом деле.

– И более успешно, – подчеркнул Одд.

– Ну и более успешно, – согласился Пол. Он отхлебнул пива. – Давай больше не будем об этом. А то это вгоняет меня в депрессию.

– Хорошо, – согласился Грегори. – А что стало с Ларри Холлом?

– Ларри Холл!..

Они заговорили о старых временах, о старых друзьях и о том, что с ними со всеми произошло и куда они подевались. Большинство из них переехали. Те, кто остался, превратились в ходячих героев песен в стиле «кантри» – несчастных неудачников с невероятно высоким уровнем разводов в семьях. Многие их прошлые уличные враги жили ужасной и несчастной жизнью, и это их порадовало.

– Знаешь, – посерьезнел вдруг Пол, – друзья приходят и уходят, а вот семья остается.

– А ты здорово изменился.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да ладно тебе. В школе, когда тебе не удавалось подцепить понравившуюся девчонку, ты всегда говорил мне, что девчонки – ничто, а вот друзья – всё.

– Никогда такого не говорил.

– Говорил, говорил. Наверное, ты тогда смотрел слишком много фильмов о настоящей мужской дружбе. Все эти фильмы про войну. Поэтому тебе и пришла в голову эта идиотская мысль о том, что если даже ты женишься, то друзья для тебя будут важнее жены.

– Ты что, псих? – прищурился на Пола Одд.

Грегори рассмеялся.

– Очень смешно. Так вот запомни, Пол, все эти голливудские истории о мужской дружбе – полное дерьмо, – сказал Одд. – У меня был миллион друзей и всего одна жена, и если бы мне пришлось выбирать между ними, то я бы даже не задумался. Мне могут нравиться мои друзья, но люблю я только жену.

– Пять баллов, черт тебя побери, – вставил Пол.

– Не могу поверить. – Грегори ухмыльнулся и покачал головой: – Неужели ты наконец вырос?

– Пошел в задницу.

Грегори покашлял и отпил кофе. Чувствовал он себя просто прекрасно. Они с Полом не виделись с самой школы, но никакого неудобства между ними не возникло. Казалось, что они просто продолжают с того места, на котором остановились много лет назад. Они опять жили в том же старом ритме и двигались в том же самом направлении. Им было приятно друг с другом – абсолютно комфортно, и в этом была своя прелесть.

– Как Деанна? – спросил Грегори.

– Все еще у мамочки. Я забираю ее в четверг. Я позвонил ей и сказал, что ты приехал, но, сказать по правде, она совсем не в восторге от того, что увидится с тобой.

– А ты просто скажи ей, что я тоже изменился.

– Это точно.

Они рассмеялись.

Грегори сделал бармену знак повторить. Затем осмотрел помещение и увидел неоновую рекламу пива, несколько старых шахтерских фото, полуспрятанный в темноте сломанный музыкальный автомат и видеоигру «Пакман». Раньше Грегори всегда демонизировал это место, смотрел на него как на источник ненависти и всего дурного, и теперь ему было приятно увидеть, что это просто обыкновенное заведение в маленьком, провинциальном городке. Было приятно осознать, что весь ужас этого бара был не чем иным, как плодом его собственного воображения, и что все пороки, которые он связывал с ним, были результатом его фантазий, не больше и не меньше. Он наконец понял, что люди имеют в виду, говоря о «подведении итогов». Сама фраза за версту отдавала заумной психологией, и Грегори даже отказался от слова «итоги», как от очередного, ничего не значащего модного словечка, но в данном случае эта фраза очень хорошо объясняла происходившее. Он чувствовал себя так, как будто у него затянулась большая рана и теперь он может спокойно вернуться домой.

Бармен налил ему еще одну чашку кофе, и Грегори с благодарностью улыбнулся ему.

– Знаешь, – обратился он к Полу, – я тут подумал… Тебе не нужен помощник в кафе? Я буду делать это забесплатно, – быстро добавил он. – Не возьму с тебя ни цента.

– Ты выиграл в лотерею и бросил свою высокооплачиваемую работенку для того, чтобы… стать официантом в Макгуэйне? – ухмыльнулся Пол. – Ты что, пьян или сошел с ума?

– Я совсем не хочу становиться официантом. У тебя единственное кафе в городе, а в Калифорнии их тысячи. Вот я и подумал, что, может быть, смогу тебе помочь. Знаешь, слегка перетряхнуть твое заведение, подтянуть его до калифорнийских стандартов…

– А как?

– А у тебя в нем кто-нибудь выступает? Артисты, например?

Пол покачал головой.

– Ну вот, видишь… А это помогло бы привлечь клиентуру. Я мог бы помочь связаться с местными певцами. Или поэтами, пишущими в ковбойском жанре. Или, чем черт не шутит, с какими-нибудь клубными актерами, которые до этой части света и не доезжали никогда раньше.

– А тебе это зачем? – спросил Пол.

– Считай это инвестициями, – с улыбкой пожал плечами Грегори.

– Или желанием пресыщенного богатея… Ну хорошо, богатея, по стандартам Макгуэйна. – Пол кивнул и посмотрел на Одда: – Нам бы это не помешало. Стулья и столы можно сдвинуть к восточной стене, а на их месте ты построишь небольшую эстраду…

– Я готов оплатить материалы, – вмешался Грегори. – И вашу работу, – продолжил он, посмотрев на Одда. – Можно купить приличный свет, микрофон и звук.

– Всё в наших руках, – ответил старик.

– Тут есть определенный потенциал, – согласился Пол, и Грегори показалось, что он услышал в голосе друга нотки заинтересованности. – В городе никто не выступает живьем.

– Даже если мы подпишем какой-то местный талант, то к тебе явятся его родственники и друзья, чтобы посмотреть на него. Это по крайней мере. Бери двойную цену и не парься!

– Это может сработать… А вдруг ты спасешь меня от банкротства? – Пол нахмурился и протянул руку Грегори: – Договорились!

Тот хотел было немедленно отправиться в кафе, но перед Полом с Оддом стояло пиво, и ни один из них не торопился уходить. Они взволнованно обсуждали необходимые изменения и способы соединения кафе со сценой – Одд даже попросил у бармена карандаш и стал что-то писать на салфетке.

Через десять минут обсуждения планов, которые с каждой минутой становились все грандиознее, Грегори был вынужден напомнить им, что у них должен быть какой-то бюджет, за который нельзя выходить. Пол встал, извинился и прошел в туалет, который располагался в глубине бара.

Какое-то время Грегори и Одд молча попивали свои напитки.

– А вы давно здесь живете? – поинтересовался Грегори.

– Всю жизнь.

– А вы случайно не знаете, что произошло с Меганами? С теми, кому раньше принадлежал наш дом?

Одд нахмурился.

– Они что, переехали или…

– Они все умерли, – ответил старик.

Грегори моргнул и уставился на него.

– Билл Меган расстрелял всю свою семью. Убил их всех, а потом застрелился сам. – На его следующий вопрос Одд ответил прежде, чем Грегори его задал: – В спальнях. Пока они спали.

Грегори почувствовал, что ему необходимо выпить. Он заказал одно пиво, потом, не останавливаясь, второе и, наконец, третье.

– Так ты живешь в доме Меганов? – переспросил Пол после того, как вернулся из туалета и Одд все ему рассказал. – Смело, – присвистнул он.

– Не знаю, смело это или нет. Я просто ничего об этом не знал.

– И кто же продал тебе этот дом? – с отвращением спросил Одд. – Хотя подожди – сам догадаюсь… Колл. Колл Картрайт.

Грегори кивнул.

– Это противоречит законам штата Аризона. Продавец обязан информировать покупателя о том, что в доме произошло убийство, но Колл продаст собственную сестру людоедам, если только унюхает прибыль, так что меня это не удивляет… – Одд прищурившись посмотрел на собеседника. – Знаешь, ты можешь подать в суд на этого ублюдка. Разорвать контракт. Если ты не хочешь этот дом, то можно…

– Да нет, хочу.

– Почему, черт возьми? – Пол продолжал хмуриться.

– Понимаешь, прежде всего – мы только в него въехали и устроились. Мне не хочется опять заниматься поисками дома, еще раз переезжать и опять переживать весь этот стресс. И потом – в привидения я не верю…

– А кто верит? – поинтересовался Пол. – Но просто как подумаю, что все это происходило там, где спят твои дети, где твоя жена принимает ванну, где вы вместе завтракаете по утрам… Я бы только об этом и думал. Я человек не суеверный, не сомневайся, но это не значит, что я хочу купить холодильник Джеффри Дамера[30] и хранить в нем молоко. Это какое-то извращение.

– Кстати, именно из-за этого последние владельцы оттуда съехали, – добавил Одд. – Они стали слышать звуки.

– Звуки?

– Не знаю, что это было – то ли их воображение, то ли еще что-то, – но они говорили, что посреди ночи раздавались какие-то звуки и голоса. То ли это были настоящие привидения, то ли их воображение играло с ними эти шутки, но они так и не смогли там остаться… – Старик помолчал. – Иногда демоны в голове много страшнее демонов настоящих.

– Мы ничего такого не слышали, – парировал Грегори.

– Пока, – улыбнулся Одд. – Только пока.

– Хм… Признаюсь, что это не совсем то, что мне хотелось бы услышать, и мне было бы гораздо спокойнее, если б никто мне об этом не сказал. Но я не собираюсь паниковать, дергаться и уничтожать свою собственную жизнь из-за этих глупостей. Черт возьми, в любом старом доме были свои покойники.

– И тем не менее… – сказал Пол.

– Тогда держи это про себя, – посоветовал Одд. – Не говори своим близким. Это мой тебе настоятельный совет. Меньше знаешь – крепче спишь.

Грегори кивнул и вспомнил, как его мать благословляла дом, чтобы изгнать из него злых духов, прежде чем они вошли внутрь.

– Может быть, – задумчиво произнес он. – Может быть, вы и правы…

II

Молоканская община устроила вечеринку и барбекю с шашлыком и стейками по случаю окончания лета. Грегори общался с людьми, которых не видел целую вечность, – в основном это были родители его школьных друзей, единственные русские, еще живущие в этом городке. Его мать была на седьмом небе от счастья. Все время в центре внимания, она смеялась счастливым смехом и громко разговаривала. Такой оживленной Джулия ее никогда не видела.

Сама Джулия чувствовала себя немного не у дел. Она улыбалась, болтала и притворялась, что ей хорошо, но правда состояла в том, что она никогда не любила подобные сборища, а неписаное правило молокан гласило, что любой сговор, помолвка, свадьба, похороны или вечер, устраиваемый или самим членом общины, или в его честь, должен посещаться всеми членами братства. Против этого Джулия всегда внутренне возражала. Даже будучи еще ребенком в Лос-Анджелесе, она не получала удовольствия от подобных сборищ и всегда старалась их избежать, а сейчас, в самом захолустье Аризоны, среди людей, которых она совсем не знала и с которыми не собиралась общаться в будущем, все это было особенно неприятно.

Детям все это тоже не очень нравилось. Других детей или тинейджеров на встрече не было, поэтому Саша, Адам и Тео держались вместе, стоя на самом краю небольшого двора. Держа еду на бумажных тарелках и общаясь друг с другом, они с тоскою поглядывали на свободу, лежащую за оградой молельного дома. Кроме того, что большинство участников были стариками, они еще и говорили только по-русски, и Джулия ясно видела, что ее дети измучились и ждут не дождутся, когда же это все закончится. Особенно Саша.

Она понимала, что они должны были чувствовать – она сама ощущала себя точно так же, – но сегодняшний день был не их днем, это был день матери Грегори, и самое малое, что они могли для нее сделать, – это быть вежливыми и терпеть. Через несколько часов все должно закончиться.

Посреди двора, на одиноком столике для пикника, стоял громадный медный самовар. Джулия подошла к нему, чтобы налить себе чая. Она помнила, как, будучи ребенком, строила мост через чашку, используя кубики сахара, расставляя их в ряд и закрепляя сахарным же клином, а потом растворяла его, поливая горячим чаем. Это было почти обязательным умением для всех русских детей, и она научила этому своих собственных, хотя они не очень любили чай, и радость от этого умения очень быстро сошла на нет.

Грегори подошел, потерся об нее плечом и тоже налил себе чай.

– Все в порядке? – спросил он.

– Все прекрасно, – ответила Джулия.

– Мы смотаемся, как только люди начнут расходиться, – рассмеялся Грегори.

– Да все в порядке. – Она покачала головой. – Пусть твоя мать наслаждается.

– Уверена?

– Я готова держаться до самого конца. Все, что угодно, ради единства семьи.

– Спасибо тебе. – Грегори быстро поцеловал ее. – С меня причитается.

– Вечером можешь расплатиться, – улыбнулась Джулия.

– С удовольствием, – ответил он с улыбкой, слегка сжав ее за плечи.

Грегори допил чашку, налил себе новую и пригласил жену познакомиться с Семеном Конвовым, лучшим другом своего отца. Она прошла вместе с ним через двор к тополю, под которым стояла группа стариков, наслаждавшихся шашлыком. Последовали представления, несколько вежливых вопросов, а потом разговор перешел на дела общины, и Джулия, извинившись, вернулась к самовару. Пить ей больше не хотелось, но самовар был расположен в самом центре происходившего, и с этой точки она легко могла наблюдать за всеми участниками вечера. Женщина увидела трех старух, стоявших группой у изгороди. Разговаривая, они прикрывали рты ладонями, и было ясно, что они сплетничают. Еще она увидела старика с бородой до пояса, который был, по-видимому, пьян и громко критиковал и русское, и американское правительство за воображаемый урон, причиненный ему и его семье. Группа мужчин, собравшись возле барбекю, о чем-то спорила, но Джулия не могла понять о чем.

Из дверей молельного дома выплыла мать Грегори в сопровождении Якова Петровина. Эти двое спустились по ступенькам, прошли мимо барбекю, и все это время Джулия наблюдала, как проповедник увивается вокруг ее свекрови. Хотя она и говорила Грегори, что у него паранойя, но сейчас стала пересматривать свое отношение к происходящему. А ведь Грегори прав, подумала она. Проповедник действительно запал на его мать и сейчас делает отчаянные попытки вновь разжечь огонь тех отношений, которые прекратились много-много лет назад.

Джулия понимала, что должен был ощущать Грегори, но со своей стороны считала это очень милым, когда старики опять вступали в романтические отношения в столь позднее время. Хотя в этом присутствовала и какая-то грусть. Было видно, что в жизни Якова Петровина так никого и не было и что возвращение ее свекрови было для него недостижимой мечтой, неожиданно ставшей реальностью.

Как раз в этот момент мать Грегори взглянула на свою невестку. Их взгляды встретились, и обе немедленно в смущении отвели глаза в сторону.

Наконец вечеринка подошла к концу. Пары стали уходить, пьяных проводили к машинам и развезли по домам, а остатки еды отнесли в молельный дом.

Джулия и Грегори стояли вместе с детьми и прощались с уходившими, благодаря их за этот прием в честь их возвращения в Макгуэйн. Они были вежливы, и все остальные были вежливы с ними, но в том, как с ними общались, чувствовалась сдержанность, и было заметно некоторое расстояние, которое существовало между ними и членами общины. Джулия и раньше заметила это, но сначала отнесла это на счет своей собственной нелюбви к подобного рода мероприятиям, но теперь ей стало понятно, что молокане города Макгуэйна вели себя… несколько таинственно.

Да, именно. Они вели себя так, будто что-то знали или участвовали в каком-то заговоре, о чем не имели права рассказывать ни ей, ни членам ее семьи. Джулия знала, что молокане по сути своей любят все таинственное. Это выглядело естественно для представителей меньшинства, подвергавшегося гонениям. Ее собственная семья всегда с опаской и подозрением отвечала на вопросы относительно их вероисповедания или этнической принадлежности. Но здесь это было нечто другое. Здесь присутствовала еще какая-то особенность, характерная только для этих людей и этого места, и, хотя скорее всего в этом не было ничего особенного или опасного, она тем не менее чувствовала себя тревожно.

Грегори пошел за матерью. Та была занята тем, что договаривалась с несколькими пожилыми женщинами собраться вместе и приготовить хлеб и lapsha, и Джулия обрадовалась этому. Может быть, это положит конец ее ежедневным уборкам в доме, да и вообще ей совсем не помешает начать выходить и встречаться со старыми друзьями…

Джулия пыталась оценить прошедший вечер именно с этой точки зрения, но она так и не смогла избавиться от других мыслей и промолчала всю дорогу домой.

III

Джолин начала кричать в полночь.

Эти звуки вырвали Харлана из его сна. Он уселся в постели рядом с женой и спросил, мгновенно проснувшись:

– Что, уже началось? Уже пора?

Даже ответить ему она не смогла – просто продолжала кричать. Это был высокий, не прекращающийся ни на секунду животный крик – Харлан никогда не слышал ничего подобного, – и в этом крике не было ни пауз, ни ритма. Он понял, что что-то идет не так. При схватках не должно быть так больно, и в них должна быть какая-то периодичность, они должны усиливаться и стихать, боль не должна быть такой неотступной и безжалостной.

Джолин каталась по кровати, и ее тело извивалось и изгибалось в агонии, жилы на шее сильно напряглись. Он, протянув руку, попытался до нее дотронуться, попытался пощупать ее лоб, но ее резкие, беспорядочные движения не позволили ему сделать этого. Тогда Харлан стянул с нее измятое и перекрученное одеяло – и увидел то, чего боялся увидеть больше всего на свете.

Кровь.

Как пробка из бутылки, он вылетел из кровати и из спальни, схватил телефон в холле, набрал 911[31], прокричал свой адрес и потребовал немедленно прислать «Скорую помощь». Разъединившись, опять схватился за трубку и набрал телефон Линды. Откуда, черт побери, у Джолин появилась эта дурацкая идея о том, что повитуха лучше врача, а роды в «естественных условиях» безопаснее, чем роды в клинике? И почему он оказался таким идиотом, что согласился на все это? Женщины часто умирали при родах в этих «естественных условиях». Для многих будущих матерей такие роды оказались смертельным опытом.

Не успел он набрать номер Линды, как услышал, что та уже колотит во входную дверь. Скорее всего она услышала крики Джолин и сама бросилась к ним домой. Харлан бросил трубку и побежал открывать.

Даже не взглянув на него, повитуха бросилась через холл в спальню.

Все простыни были красными. Джолин широко раскинула ноги, но ее половые органы были скрыты непрерывно льющейся кровью. Харлану показалось, что где-то далеко раздаются звуки сирены.

– Мне нужны полотенца и горячая вода! – приказала Линда. – Немедленно!

Харлан бросился в ванную, открыл горячую воду, схватил плоский розовый контейнер, в котором его жена обычно руками стирала свое нижнее белье, наполнил контейнер водой, сорвал пару полотенец с вешалки и поспешил назад в спальню.

Линда схватила полотенце, намочила его в воде и стала протирать промежность Джолин. Ему показалось, что среди крови он увидел какой-то круглый объект, выпирающий из ее вагины.

– Это ребенок, – подтвердила Линда.

Она поменяла положение и заслонила от Харлана его жену. Так было даже лучше. Он до боли вонзил ногти в ладони, совсем не желая видеть что-то сверх того, что уже увидел. Его сердце отчаянно колотилось, и в голове мелькали мысли, одна страшнее другой.

Джолин продолжала кричать. За все это время ее крик не прекратился ни на секунду, а когда Линда протянула руки и стала что-то делать у нее в промежности, крики стали еще громче. Харлан думал, что страшнее ее первого крика ничего быть не может, но он ошибался, и теперь неприкрытая агония, звучавшая в ее голосе и нечеловеческие страдания, скручивающие ее тело, разрывали ему сердце и наполняли ужасом его душу.

– О боже, – произнесла Линда, и, хотя голос ее прозвучал совсем негромко и ее восклицание скорее напоминало короткий глубокий вдох, Харлан хорошо услышал ее сквозь крики жены.

– В чем дело? – требовательно спросил он.

Повитуха схватила оба полотенца, быстро замотала ими руки, а потом схватилась за что-то между ног Джолин и резко потянула.

То, что она вытащила, было живо всего секунду, но он увидел, как в эту секунду оно дернулось, и услышал какой-то вскрик.

С белым как бумага лицом Линда отступила на шаг и уронила младенца.

Харлан уставился на кровать. Там, в крови, лежал маленький кактус-сагуаро – на его колючках виднелись кусочки вагинальной плоти, а сквозь красный слой крови проглядывала зеленая кожица растения. У кактуса было лицо, застывшее в отвратительной, скорченной гримасе.

Линда выбежала из комнаты.

Снаружи завывала сирена. Красные блики пробивались сквозь шторы в спальне, и Харлан ясно слышал статический треск в переносных рациях и голоса парамедиков, выкрикивающих указания.

Джолин прекратила кричать и приподнялась на локтях, издавая какое-то полубезумное кудахтанье. Кровь все еще продолжала идти и медленно покрывала неподвижное тело младенца-кактуса.

– Это твой сын, – произнесла женщина. – Это твой сын!

Ее смех становился все выше и громче, пока не достиг уровня ее предыдущих криков. Хохотала она так же безостановочно, как раньше кричала.

Харлан сильно ударил жену по лицу и выбежал в ванную, где его вырвало.

Глава 5

I

Саша была рада началу занятий в школе.

Переезд в Макгуэйн оказался полным кошмаром – и дня не проходило без того, чтобы она не пожалела о том, что не выполнила своей угрозы и не сбежала из дома. Девушка могла бы найти работу и снять комнату. Может быть, семья Эми приютила бы ее на несколько недель, пока она не устроилась бы… Ведь она уже не ребенок. Она учится в последнем классе, ей скоро будет восемнадцать, и по всем стандартам она уже взрослая и вполне могла бы жить своей собственной жизнью, без родителей…

И ей бы это вполне удалось.

Но Саша была «послушной девочкой», и проблема заключалась в том, что у нее не хватало силы воли, чтобы не послушаться родителей. В мыслях она всегда думала о своей жизни как о чем-то, что будет развиваться по заранее предопределенным канонам. Она поступит в колледж, потом с помощью родителей найдет себе квартиру, встретит своего суженого, получит хорошую работу, выйдет замуж и будет жить да поживать в Ньюпорт-Бич, Брентвуде[32] или где-то в этом роде. Будущее казалось ей совершенно стабильным, и этот неожиданный переезд застал ее врасплох. Она была к нему совершенно не готова и не знала, как на него реагировать.

И вот сейчас Саша оказалась в самой подмышке Америки, посреди идиотской пустыни, в городе, который вполне мог бы сойти за город-призрак…

Черт бы побрал все эти лотереи!

Но вот наконец начались занятия, и она сможет встретиться со своими одногодками. И хотя они вполне могут оказаться полной деревенщиной и никакое общение с ними не сможет исправить роковой ошибки ее родителей, это должно несколько смягчить эффект от переезда.

В Калифорнии Саша всегда была на хорошем счету в школе и всегда имела «правильных» друзей. Из какого-то протеста или из желания отомстить родителям в Аризоне она стала общаться с совсем другими учениками – неудачниками, курильщиками марихуаны, потаскушками, то есть с людьми, которые тусовались на Туркуоз-стрит, за физкультурным залом. С одной стороны, это было практично – группа, состоящая из неудачников, была менее организована, и в нее было легче войти. А с другой стороны, чисто эмоционально Саша сейчас чувствовала себя ближе к отверженным. Новоприобретенная ненависть к пай-девочкам и мальчикам изменила ее взгляды на жизнь, и сейчас девушка с презрением наблюдала за учительскими любимчиками, к которым и сама не так давно принадлежала.

Она захлопнула свой шкаф, прошла через толпу учеников на улицу и направилась в сторону физкультурного зала. Большинство учеников гасили сигареты и готовились разойтись по классам, но Шери Армстронг стояла, прислонившись к стене, и копалась в своей сумке, не проявляя ни малейшего желания идти на занятия.

Саша искала именно Шери и поэтому подошла к ней.

– Идешь на физру? – спросила она.

– Это еще зачем? – фыркнула ее подружка. – Чтобы эта лесбиянка-училка любовалась на меня, пока я переодеваюсь? Да ни за что.

Саша попыталась улыбнуться. Идея идти на занятия одной, без подружки, ей не нравилась, и, хотя она понимала, что должна торопиться, если хочет успеть на занятия, девушка заколебалась.

Она посмотрела на Шери, которая продолжала равнодушно копаться в содержимом своей сумки. Раньше Саша никогда не прогуливала занятий, но она ненавидела физподготовку, и уж если начинать, то лучше всего именно с нее.

Наконец Шери нашла то, что искала, и выудила из сумки пачку сигарет.

Прозвенел звонок, и мимо них пролетела стайка опоздавших, которые торопились в аудитории.

Шери постучала пачкой по ладони и выудила сигарету.

– Закуришь?

Саша колебалась всего секунду, а потом подошла к подруге и тоже оперлась спиной о стену зала, протягивая руку.

– Конечно, – ответила она.

II

Джулия все еще никак не могла привыкнуть к их новому дому.

Она лежала с открытыми глазами в кровати и прислушивалась к чуть слышному жужжанию электрического будильника, который стоял на столике. Больше никаких звуков в доме не было, но этот звук неправильно работающего прибора многократно усиливался общей тишиной, и Джулия таращилась в темноту, стараясь от него отключиться. Она все никак не могла привыкнуть к здешней тишине, к отсутствию транспорта и ночных звуков, поэтому чуть слышный звук будильника выводил ее из себя больше, чем какофония Южной Калифорнии.

Этот звук никак не позволял ей снова заснуть.

Звук – и то, что ее мочевой пузырь был полон.

Но она боялась встать и пройти в туалет.

Джулия почувствовала стыд. В конце концов, она же мать. Это она должна успокаивать детей и объяснять им, что монстров и привидений не существует, что мир одинаков как днем, так и ночью и что в темноте никто не прячется.

А она не может заставить поверить в это саму себя.

Джулия никак не могла понять, что в доме было такого, что так выбивало ее из колеи, что вызывало у нее в душе этот ужас, – но это существовало и не отпускало ее ни на один день с момента их прибытия. Наоборот, это ощущение становилось все сильнее. С посудой больше ничего не случалось, никаких необычных вещей не наблюдалось, но, несмотря на это, она была не в состоянии избавиться от своих ощущений и объяснить их культурным шоком или эмоциональным напряжением, как бы ни старалась.

Именно поэтому Джулия без сна лежала среди ночи, боясь пройти в туалет.

В их доме что, живут привидения?

Она возвращалась к этой мысли снова и снова.

Джулия никогда не была суеверной, и даже в существовании Бога она не была полностью уверена. Все, что находилось за пределами реального мира, было для нее сплошной теорией и относилось больше к области фантазий, чем к реальным фактам. Но это ее отношение менялось, и, хотя месяц назад она бы в это ни за что не поверила, сейчас на полном серьезе думала, что в их доме живет какой-то призрак или дух.

Дух или призрак? И она это серьезно?

Джулия вздохнула. Может быть, все это действительно от стресса?

Вечером они долго беседовали с Грегори, лежа в постели. Эти моменты были единственными, когда у них появлялась возможность на личную жизнь. Поэтому они прижимались друг к другу и обменивались мыслями и ощущениями, которые не хотели обсуждать в присутствии матери Грегори или детей.

Когда муж начал рассказывать о кафе и о том, что хочет превратить его в ночное заведение, в котором будут выступать артисты, которые раньше никогда не добирались до этого отдаленного уголка, Джулия тоже захотела чем-то заняться.

– Хочешь помочь мне с акустической системой? – спросил Грегори.

– Нет, я больше думаю о волонтерстве, – ответила она с улыбкой.

– А я думал, что ты хочешь…

– К этому я еще приду, – быстро ответила Джулия. – Мне нужно… мне нужно какое-то время на акклиматизацию.

– Волонтерство? Постой-ка… И наверняка в библиотеке.

– Или в школе у Тео, – ответила она, защищаясь.

Грегори покашлял.

– Я хочу быть дома, когда дети возвращаются из школы.

– Как хочешь, милая, – кивнул Грегори, продолжая улыбаться. Затем притянул ее поближе и поцеловал в лоб.

Подобное пренебрежение с его стороны расстроило Джулию, и она прекратила разговор, дав ему еще немного порассуждать о кафе, прежде чем они занялись любовью и заснули.

Или, скорее, заснул он.

Она все еще бодрствовала.

И теперь ей надо было в туалет.

Джулия продолжала лежать в кровати с широко открытыми глазами, прежде чем собрала достаточно мужества, чтобы встать и пройти через холл. При этом она «совершенно случайно» разбудила Грегори, чтобы он смог услышать, если что-нибудь случится. После этого прошло еще сорок пять минут, прежде чем, окончательно измученная, она погрузилась в сон.

Утром за завтраком мать Грегори говорила об ангелах.

Она рассказывала Тео и Адаму, как ее ангел-хранитель не дал ей упасть с огромного валуна в заросли кактусов, – дети между ложками овсяных хлопьев внимательно слушали ее, и было видно, что они верят каждому ее слову. Это происходило уже не в первый раз, и Джулии не очень нравилось, что в ее доме так много разговоров на религиозные темы, но она хорошо понимала, что если ее свекровь решит жить с ними, то ей придется к этому привыкнуть. Они с Грегори обменялись взглядами, и муж смиренно пожал плечами.

Да и кто она такая, чтобы иметь свое мнение? Вполне возможно, что ангелы действительно существуют. Совершенно обособленная раса, живущая на совсем другом, более высоком уровне… В это ведь верит множество людей. Но будут ли ангелы настолько заинтересованы в отдельных людях, чтобы следить за каждым их шагом? В этом не было никакой логики, но, может быть, ангелы тоже садятся в кружок и обсуждают влияние тех или иных своих поступков на людей, совсем как люди обсуждают окружающую природу и животных? Для такой высокоразвитой расы люди могут быть просто домашними животными, как низшие формы жизни, и, возможно, вмешательство ангелов в жизнь людей сродни спасению людьми лесов красного дерева или защите естественных водно-болотных угодий?

Спустившаяся сверху Саша налила себе стакан апельсинового сока, быстро выпила и объявила:

– Я пошла.

– Тебе нужен хороший завтрак, – нахмурилась ее бабушка. – Завтрак надо есть.

– Времени нету. – Девочка вышла из кухни и прошла в гостиную. – Увидимся после обеда!

– Давайте, – сказал Грегори Адаму и Тео, отодвигая стул и вставая из-за стола. – Пора собираться.

– А почему ты возишь нас на машине? – спросил Адам. – Почему я не могу ходить в школу пешком, как Саша?

– Потому что Саша учится уже в последнем классе. Иди чисти зубы и собирайся.

– Плохо, – покачала головой мать Грегори. – Завтрак надо есть.

– Я не хочу чистить зубы, – объявила Тео.

Джулия отодвинула стул, на котором сидела девочка, подняла ее в воздух и опустила на пол.

– И все-таки тебе придется это сделать. Поторапливайся, если не хочешь опоздать.

Через десять минут дети были уже в машине, и Джулия помахала им рукой, когда Грегори отъехал от дома. Затем повернулась и направилась в дом, где ее свекровь уже убрала все со стола и готовилась мыть посуду.

Джулия взяла свою чашку и пригубила чуть теплый кофе. Затем села за стол и просмотрела сначала кулинарную колонку, а потом первую страницу «Лос-Анджелес таймс», которую прислали им вчера по почте. У них выработалась своего рода рутина: она готовила завтрак, а мать Грегори мыла после завтрака посуду. Обед они со свекровью готовили по очереди, а муж с детьми по очереди мыли посуду. Это значило, что на ее долю выпадало только мытье посуды после ланча.

Такими были их новые домашние правила, которые нравились Джулии гораздо больше, чем предыдущие.

Со стороны дороги послышался звук тарахтящего пикапа, который проехал мимо. Джулия оторвала глаза от газеты и посмотрела на свою свекровь. Они были одни, женщина только что рассуждала об ангелах, и момент показался Джулии подходящим для того, чтобы обсудить то, что мучило ее последнее время. Она посидела несколько секунд, допила свой кофе, а затем отнесла чашку к мойке. Поставив чашку в мыльную воду, прочистила горло и спросила:

– А вы верите в привидения?

Мать Грегори посмотрела на нее, но повременила с ответом. Она сполоснула тарелку, которую только что вымыла, и поставила ее на сушку.

– А почему ты спрашиваешь? – спросила она наконец.

Джулия поняла, что это ее шанс. Она вполне могла облегчить душу и рассказать старой женщине обо всем, что ее беспокоило и о чем она думала в последнее время. Но ее американское воспитание не позволяло ей отбросить условности, и, ненавидя саму себя, она ответила:

– Просто интересно.

Агафья кивнула, как будто ожидала именно такого ответа, и посмотрела на Джулию.

– Случаются разные вещи, – произнесла она серьезным тоном. Задумавшись, помолчала. – Папа, прежде чем умереть, видел своего брата Джорджа. А Джордж умер очень давно, когда ему было всего десять лет от роду. Он был в бедной, оборванной одежде. Папа лежал в постели, а брат Джордж вошел в комнату, протянул ему ключ и исчез. Умирая, папа сказал маме: «Он дал мне ключ. Дверь открыта. Я умру». И умер. Он сказал, что брат Джордж совсем не изменился – все та же оборванная одежда… Так что такие вещи случаются.

Джулия почувствовала холодок, хотя она видела, что свекровь пыталась рассказать эту сказку как успокаивающую, а не пугающую.

Такие вещи случаются.

Джулия подумала о неприятном полумраке в доме, и о напряжении, которое она испытывает с момента их приезда сюда, и о коробке с посудой, которая в совершенно пустой комнате упала с места, на которое ее никто не ставил…

Неожиданно послышался звук их машины, подъехавшей к дому, и Джулия испуганно дернулась. Мать Грегори взглянула на невестку еще раз, и на лице у нее появилось понимающее выражение. Оно говорило о том, что свекровь знает, о чем думает жена ее сына и почему она заговорила о призраках.

Джулия в смущении отвернулась.

– Привет, – сказал Грегори, войдя на кухню и бросив ключи на стойку. – О чем беседуем?

– Призраки, потусторонняя жизнь – ничего нового. – И опять Джулия с отвращением прислушалась к легкомысленному тону своего голоса.

– Я рассказала ей о папе. О том, как он перед смертью видел брата Джорджа.

Грегори вылил себе в чашку остатки кофе.

– А как насчет мужа тети Маши? Ведь он умер, когда она была еще молодой, правильно?

По лицу его матери прошло облако.

– Это было плохо.

– И тем не менее это произошло. Расскажи Джулии. Это интересно.

Грегори улыбнулся жене, а она вдруг возненавидела это самодовольное, полное превосходства выражение на его лице, которое, она это знала, очень часто появлялось и на ее собственном. Впервые в жизни Джулия увидела происходящее глазами родителей и подумала, что мать Грегори была удивительно терпелива с ними и с этим их интеллектуальным снобизмом, гораздо терпеливее, чем была бы сама Джулия.

Она нежно тронула свою свекровь за руку:

– Расскажите.

Старуха вздохнула и согласно кивнула. Затем вытерла руки и прошла вслед за Джулией к столу, где они уселись каждый по отдельности, как вершины треугольника, лицом друг к другу.

– Муж Маши, Билл, он, понимаешь, умер, когда ему было тридцать, и она очень тяжело это переживала. Плакала каждый божий день. Просто с ума сходила. А потом сказала, что в задней комнате какой-то шум. Постоянный шум. Но там никого не было. А потом она позвала папу и сказала, что видела Билла в черном костюме. Когда она это сказала, папа сказал: «Нам надо помолиться». – Свекровь крепко сжала перед собой руки. – Вот так. И они помолились, и больше она его не видела. Он никогда ей не снился и не появлялся. Просто исчез.

– Это был призрак? – уточнила Джулия.

– Нет. Не призрак. Призраков не бывает.

– Помню, отец говорил мне: «Если смогу, то вернусь и все тебе расскажу», – заметил Грегори, потягивая кофе.

– Он никогда не вернется, – уверенно произнесла его мать.

– Значит, призраков не бывает? – спросила Джулия. – И мертвые не могут вернуться?

– Иногда возвращаются… в виде ангелов. Тогда сразу понимаешь, что это не дьявол.

– Значит, когда мертвые возвращаются, то это злые духи?

– Да. Понимаешь, когда человек умирает, он всегда кого-то видит, – кивнула старая женщина. – Мой папа видел брата Джорджа. А когда умирал отец моей бабушки, он сказал: «Вот твоя мать у моих ног». – «Где?» – «Да вот же». – Женщина напряженно нагнулась вперед. – Он ее видел. Никто не видел – а она там была. Когда умираешь, с тобой всегда кто-то есть. Ты умираешь не один, но другие этого не видят.

– А что, если нормальный человек увидит призрака? Не тот, который умирает, а нормальный?

– Призрак – это ерунда.

– Но мне показалось, что вы сказали, что Маша видела своего мужа одетым в черный костюм… Разве это был не призрак?

– Нет, – покачала головой свекровь. – Это был злой дух. – На какое-то время она задумалась, затем продолжила: – Дьявол любит всякие подлости и поэтому хотел выводить ее из себя все больше, и больше, и больше, понимаешь? Именно поэтому надо молиться. Так случилось с моей кузиной Соней. Она жила в Сан-Диего, и ее мама умерла. Она была с нею очень близка. И мужа лишилась из-за матери – пока она за ней ухаживала, тот завел любовницу. Поэтому после смерти мамы она сказала: «Моя мама приходила ко мне и разговаривала со мною». Когда она рассказала об этом своему папе, то он сказал: «Как это, говорила с тобой?» И они тоже молились. Понимаешь, это была не сама мама, а только ее оболочка. Потому что Соня все время плакала. А плакать нельзя. То есть можно, но не каждый день, каждый день, каждый день, понимаешь?

– То есть если слишком сильно горюешь, то они возвращаются. – Джулия никак не могла согреться.

– Возвращается Зло. Поэтому, когда Джон умер, я молилась каждую ночь. Это тяжело, но совсем просто. Если ты произнесла молитву, то злой дух не появится. Когда молишься, им это совсем не нравится. Тогда дьявол уходит.

Такие вещи случаются.

Джулия была рада, что рядом находятся Грегори и его мать, что она не одна в доме.

– По крайней мере, я в это верю. Думаю, так все и происходит. – Агафья со значением посмотрела на Джулию и вернулась к раковине. – Вода остывает, – добавила она.

Грегори допил свой кофе и виновато пожал плечами, но Джулия его полностью проигнорировала. Она продолжала смотреть в спину Бабуне, которая опять занялась посудой. Ей было неудобно за то, как они обращались с ней все эти годы, и стыдно за то, что все они так небрежно отмахивались от того, во что эта женщина, по-видимому, глубоко верила.

Значит ли это, что Джулия тоже стала во все это верить?

Нет, конечно, нет. Она, конечно, была напугана, но объясняла это тем, что слишком много времени проводит в доме. И именно в этом был корень всей проблемы, а не в каких-то сверхъестественных силах. Ей просто надо почаще выходить, встречаться с людьми и найти себе какое-нибудь занятие.

Может быть, волонтерство – это и не такая уж глупая затея…

Сейчас она по-новому зауважала свою свекровь и, направляясь к себе в спальню, чтобы сменить пижаму, поклялась себе, что больше не будет с пренебрежением относиться к ее верованиям. Ведь это часть и ее культуры. Джулия была американкой, но и молоканкой тоже; так, может быть, пришла пора начать уважать свои корни?

Она вошла в спальню. Шторы были отдернуты, но в ней все равно царил полумрак, и, зажигая свет, Джулия невольно поежилась.

III

Когда Адам вернулся домой из школы, его ждало письмо от Роберто. Взяв его, мальчик немедленно прошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Там он бросился на кровать, разорвал конверт и принялся за чтение. Роберто совершенно сумбурно описал ему свой первый школьный день и рассказал о том, что ребята делали во время каникул: о том, что Шейла Хичкок еще больше раздалась вширь и теперь похожа на белого кита; и о том, как училка в шестом классе, миссис Мейя, вертит своим задом, когда пишет что-то на доске; и о том, как Джейсон Агилар встал прямо за нею и передразнивал ее на потеху всему классу, а потом успел сесть на место, прежде чем она повернулась. Как и обещал, Роберто вложил в конверт новую открытку с Человеком-пауком, и Адам немедленно добавил ее к своей коллекции, положив на самый верх пачки, которую он держал у себя в шкафу перетянутой резинкой.

Он еще раз перечитал письмо и улегся на кровать, глядя прямо в потолок.

Хотя ему очень нравился Скотт, он бы хотел, чтобы на его месте оказался Роберто. Адам скучал по своему другу и по Южной Калифорнии. Но к Макгуэйну он тоже уже стал привыкать, и его тоска уже не была такой сильной, как в первую неделю после приезда.

Адам достал свою тетрадь по английскому языку, вырвал из нее листок и написал Роберто ответ, в котором тоже изобразил свой первый день в школе, своих соучеников и Скотта. Затем старательно все отлакировал и преувеличил, так что в его описании день оказался значительно более интересным, чем был на самом деле. Адам задумался, не написать ли Роберто о banya, но не знал, что о ней сказать или как ее описать, так что решил вернуться к этому попозже.

Письмо его развеселило, и у него было превосходное настроение, когда он заадресовал конверт, приклеил на него марку и отнес письмо в почтовый ящик, который стоял у самого въезда на их участок. Затем поднял красный флажок на ящике, чтобы обратить на него внимание почтальона, и подпрыгнул от неожиданности, когда почувствовал легкий подзатыльник.

– Лузер, – сказала Саша и отправилась дальше по дороге к дому, размахивая своим ранцем и уже начисто забыв о его существовании.

У Адама появилось желание догнать ее и отвесить ей ответный подзатыльник. Или выбить у нее в грязь рюкзак? Но, хотя сестра и была девчонкой, она все-таки была больше его и легко могла надрать ему задницу, поэтому Адам подождал у почтового ящика, пока она не пройдет половину расстояния до дома, а потом двинулся следом.

Шел он медленно, глядя себе под ноги и отбрасывая с дороги мелкие камешки. Через несколько недель у него будет день рождения, и он задумался над тем, как его провести. Обычно в этот день родители вели его и его приятелей в какое-нибудь заведение с пиццей и видеоиграми, но в этом году друзей у него еще не появилось. Ну, не считая Скотта. Адам робко надеялся, что в этом году родители его день рождения просто проигнорируют. Перспектива идти куда-нибудь только со своим семейством вгоняла его в депрессию, и он совсем не хотел, чтобы кто-то увидел, как он сидит в ресторане вместе с Бабуней, родителями и сестрами… как настоящий лузер.

Лучше вообще никак не праздновать день рождения, чем так позориться.

А может быть, родители уже что-то планируют? Тогда лучше предупредить их заранее, что он хочет тихо отпраздновать праздник дома, прежде чем они забронируют места в каком-нибудь публичном заведении.

Была пятница, и хотя Адам хотел посмотреть что-нибудь по каналу «Фокс», но когда ему позвонил Скотт с предложением прошвырнуться и посмотреть, что творится в городе, он сразу согласился.

Зная, что родители будут против, мальчик постарался подкатиться к ним как можно аккуратнее.

– Скотт пригласил меня зайти, – сказал он.

– Сейчас? Но уже темнеет, – заметила мама.

– И что из того?

– Я не хочу, чтобы ты шатался по улицам в темноте.

– Я не ребенок.

– А почему бы тебе не посидеть дома?

– А я думал, что мы для этого сюда и переехали… Чтобы я мог делать именно такие вещи…

– Может быть, в Макгуэйне и нет банд, но зато есть койоты, змеи, пьяные батраки и неизвестно кто еще.

– Ковбои-извращенцы, – подсказала Саша с ухмылкой.

– Саша, – предупредил ее отец.

– Скотт здесь родился, и он знает этот город. И потом, мы совсем не собираемся «шататься» по городу. Я иду к нему домой, а потом мы, может быть, пройдем во «Френч’с» и выпьем там по милк-шейку. А потом я вернусь домой.

– А почему ты не хочешь, чтобы папа отвез тебя?

– А почему бы тебе не повесить на моей спине большой плакат «Неженка и маменькин сынок»? – спросил Адам с гримасой.

– Мы с удовольствием это сделаем, – согласилась Саша.

Тео рассмеялась.

– Так, хватит! – вмешался папа и повернулся к Адаму: – Скажи мне, что ты в действительности собираешься делать?

– Именно то, что я сказал! Боже…

Родители переглянулись.

– Чтобы был дома в восемь тридцать, – сказала мама.

– Но до этого времени осталось всего час тридцать…

– Или так, или никак, – прокомментировал папа. – Хочешь – соглашайся, хочешь – нет.

– Я согласен.

– Если опоздаешь хоть на пять минут, – ухмыльнулся папа, – я поеду тебя искать и буду спрашивать всех встречных: «А вы не видели Адама Томасова? Мамочка ждет его дома».

Тео опять расхохоталась. Уходя, Адам притопнул подошвой теннисной туфли, притворяясь, что он сильно зол. На самом деле мальчик был счастлив – все получилось гораздо лучше, чем он ожидал. Адам схватил расческу и бумажник и выскочил из дома до того, как родители успели передумать.

Скотт ждал его, сидя на низкой деревянной ограде, окружавшей их участок. Из дома, стоявшего в глубине, доносились звуки громкого спора между мужчиной и женщиной, и Скотт сказал:

– Давай сматываться. Мои старики сцепились, и, поверь мне, лучше в такие моменты держаться от них подальше.

Он спрыгнул с изгороди и повел Адама через улицу и темный двор дома, который стоял на самом краю высохшей канавы.

Они спустились в эту канаву и прошли по ней за домами и зданиями, выйдя прямо к полю за школой. Вслед за Скоттом Адам пересек школьный участок, и они вышли на Малахит-авеню и направились по этой улице в сторону центра города.

– Ты мог бы поверить, что город может быть таким мертвым? – с отвращением спросил Скотт. – Всё здесь закрывается в шесть вечера. Чертова дыра… – Он посмотрел на Адама: – Готов спорить, что в Калифорнии все не так.

– Это точно, – рассмеялся Адам.

Но потом он рассказал другу, что в Южной Калифорнии они не смогли бы вот так просто разгуливать по вечерам. Местность кишела бандами, проезжающими машинами, всякими больными и психами.

– И что, вечером на улицу не выйти? – недоверчиво переспросил Скотт.

– Если только у тебя нет машины. Например, в кино, моллы и другие подобные места нас с Тео возил или один из предков, или старшая сестра. А вот просто бродить, как мы сейчас с тобой, – нельзя. – Адам криво усмехнулся и добавил: – Это просто выводит из себя.

– Да, согласен, – кивнул Скотт, улыбнувшись.

Они добрались до торгового района и пошли по тротуару вдоль дороги. В витринах нескольких магазинов горел свет, но «Френч’с» оказался единственным заведением, которое еще работало, да и то в нем не было посетителей. Они зашли туда и купили две кока-колы и порцию жареной картошки на двоих, после чего продолжили свой путь, поедая картошку из замасленного пакета, который передавали друг другу.

В парке Скотт уселся на столик для пикника, а Адам, выбросив пакет в стоявшую рядом урну, облокотился спиной о цепь, окружавшую площадку. Ночью парк казался совсем другим – его контуры были размыты, а размеры, казалось, сильно увеличились в темноте. Они были совершенно одни. В Калифорнии, где любая группа из двух или более человек означала противоправную деятельность, это было бы плюсом, но здесь и сейчас это только усиливало тревогу, которую испытывал Адам. Опираясь на цепь, он стоял лицом к Скотту и смотрел в сторону улицы – основной массив парка находился у него за спиной, и наличие этой черной пустоты действовало ему на нервы. Мальчик небрежно подошел к столу и сел рядом с другом.

– По ночам у людей здесь мороз идет по коже, – сказал тот, хотя Адам вовсе не хотел начинать этот разговор.

Решив не показывать своего страха, он спокойно согласился:

– Ага.

– Знаешь, в этом лесу есть привидения…

Руки Адама немедленно покрылись гусиной кожей.

– Говорят, что давным-давно здесь вроде как поссорились два шахтера. Один убил другого, но, пока шериф добирался досюда, толпа линчевала убийцу, повесив его на дереве. – Скотт обвел опушку рукой. – Может быть, даже на одном из этих. И с тех пор, говорят, здесь завелось привидение.

– А ты его когда-нибудь видел?

– Нет, но я никогда не был здесь ночью.

Листья на верхушке ближайшего тополя зашумели.

– Давай-ка убираться отсюда. – Скотт соскочил со стола.

– Правильное решение, – согласился Адам, быстро последовав его примеру.

Они выбежали на тротуар и повернули налево, замедлив бег, только когда оказались в безопасности, рядом со зданиями, на самой периферии парка.

Тяжело дыша, Скотт наклонился вперед.

– Ничего не хочу сказать, – сказал он, ухмыльнувшись, – но ведь ты тоже это почувствовал, правда? Там наверняка что-то было.

Адам согласно кивнул.

– Я просто хотел это проверить. А идти туда ночью одному слишком страшно, вот я и подумал, что… что вдвоем будет не так жутко. И потом я знал, что ты честно признаешься, особенно если ничего не говорить тебе заранее. – Он взглянул на Адама: – А ты здорово испугался, нет?

– Ага, – подтвердил тот.

– Классно.

Несколько минут они стояли на месте, восстанавливая дыхание. Откуда-то издалека донесся звук автомобильного мотора, сопровождаемый лаем собак. Адаму было хорошо. В этом гораздо больше интересного, чем в шатании по торговым центрам или походах в кино. Это здорово возбуждало. Наверное, ему стоит попросить у родителей разрешения пригласить в гости Роберто на Рождество, или на Пасху, или будущим летом. Он знал, что Роберто со Скоттом понравятся друг другу, и был уверен, что Роберто просто очумеет от этого места.

– А теперь что? Каков наш план? – спросил он, взглянув на друга.

– Не знаю. Можем…

Скотт замолчал на середине предложения, резко посмотрев направо, и Адам проследил за его взглядом.

Перед музеем через дорогу обозначилось какое-то движение.

Сердце Адама подпрыгнуло у него в груди и застряло почти в горле – сначала он подумал, что это призрак, или вампир, или какой-то другой монстр. Но почти сразу же он разглядел, что это была группа шатающихся по улицам старшеклассников.

Света вокруг не было никакого, фонари не горели, поэтому местность освещалась только тусклыми лучами луны и приглушенным светом, лившимся из закрытого пробирного офиса[33] рядом с музеем. Этого оказалось достаточно, чтобы рассмотреть группу опасного вида подростков, приблизительно Сашиного возраста, которые опирались на увеличенные копии разных шахтерских инструментов, расположенные на лужайке перед музеем. Четыре девицы были похожи на близнецов: крашеные черные волосы, черные одежды, черная губная помада, бледная кожа и широкие физиономии, характерные для местной гопоты. Из трех мальчишек один был одет в джинсы и футболку, и у него были длинные свалявшиеся волосы; второй был обрит налысо и без рубашки – его уши и нос были в пирсинге, а тело покрыто татуировками; у третьего была торчащая панковская прическа, и он был одет в изношенную кожаную куртку, слишком теплую для этого времени года.

Адам со Скоттом медленно двигались по тротуару в ту сторону, куда направлялись с самого начала – подальше от парка, к центру города, – стараясь оставаться незаметными и не привлекать к себе внимания.

– Так, так, так! – раздался громкий мужской голос со стороны музея. – А кто это у нас там крадется?

Попались!

Адам остановился и посмотрел на Скотта, который повернулся, и теперь они оба стояли лицом к зданию, расположенному через улицу.

– Похоже на полицию нравов! – громко рассмеялся татуированный лысый.

Остальные присоединились к его смеху.

– Приготовься бежать, – прошептал Скотт.

– Что? – У Адама неожиданно пересохло во рту, и его охватила паника.

– Просто делай, как я.

Скотт выскочил на открытое пространство и показал подросткам средний палец.

– Да имел я вас всех, – крикнул он, – вместе с вашими мамашами!

Вернувшись на тротуар, он бросился бежать изо всех сил, направляясь к узкому проходу между магазином скобяных изделий и магазином предметов народного творчества. С выпрыгивающим из груди сердцем Адам бросился следом.

Сзади они слышали звуки погони и топот бегущих ног.

– Тебе конец, придурок! – крикнул один из подростков, а девицы пьяно расхохотались. – Я тебя так отделаю, что у тебя задница на морду налезет!

Скотт продолжал бежать, сопровождаемый Адамом, который двигался на пределе своих возможностей. Ночной воздух обжигал его легкие, а мышцы ног были настолько напряжены, что угрожали порваться при каждом следующем шаге. Он никогда не был так близок к настоящей опасности и никогда не напрягал свои физические возможности до самого предела, поэтому ему в голову пришла бредовая мысль, что вот сейчас он свалится от сердечного приступа.

Но Адам знал, что не должен останавливаться. Надо бежать, и он оказался совсем рядом со Скоттом, когда тот съехал по сухому склону, который шел от задворков городских магазинов до сухого русла на дне каньона.

Теперь звуки погони исчезли, и с самого верха до них донесся злой голос:

– Я еще с вами разберусь, дерьмо собачье…

Вдвоем они двигались в темноте каньона, изредка наступая на валяющиеся камни и спотыкаясь о растущие кусты, но не замедляя скорости движения и не останавливаясь. Скотт был похож на серое пятно перед глазами Адама, и они бежали еще, наверное, целый час, прежде чем добрались до дороги, которая пересекала русло и вела в сторону жилого массива на востоке.

Здесь они прислушались, чтобы понять, продолжается ли погоня, но Адам ничего не слышал, кроме звуков их прерывистого дыхания. Он уселся на камень, чтобы отдохнуть. Скотт плюхнулся на песок.

– И что нам теперь делать? – требовательно спросил Адам.

– Что ты имеешь в виду?

– А что, если они засекут меня по дороге из школы или еще где-то? Что, если…

– Да они тебя вообще не видели. Они даже меня не узна́ют при свете. – Скотт решительно махнул рукой. – Да я уже тысячу раз так делал.

Адам не был уверен, что его друг говорит правду, но ему этого очень хотелось, поэтому он предпочел не спорить. Мысленно мальчик проиграл в голове каждую секунду их приключения, и чем больше он об этом думал, тем больше убеждался в том, что Скотт скорее всего прав. Черт, эти переростки даже не побежали за ними вниз по склону. Они гнались только по улице и за домами, а потом остановились. Для них это был просто повод повеселиться.

Да и к тому же они были так одурманены, что завтра вообще ничего не вспомнят.

Скотт хрипло засмеялся.

– Ну что, на сегодня приключений достаточно?

– Думаю, что да.

Оба мальчика рассмеялись и посидели еще немного. При этом они тяжело дышали и ничего не говорили, а просто смотрели на дно каньона, чтобы убедиться, что там никого нет. Постепенно их дыхание восстановилось и снова стало бесшумным.

– А сколько сейчас времени? – спросил Адам. – У тебя часы есть?

– Не-а. А что? Тебе во сколько надо домой?

– Наверное, уже сейчас, – ответил Адам, поднимаясь. – Вставай, пойдем.

Скотт встал, отряхнул штаны от песка, и они вместе двинулись по извилистой дороге, ведущей к рядам домов наверху.

– А ты уже слышал, что приключилось с миссис Дэниелс? – спросил Скотт, когда они подошли к первому дому.

– Я о ней вообще никогда не слышал, – покачал головой Адам.

– Она была беременна, и у нее начались схватки, и все ждали, что она родит девочку… – Голос Скотта зловеще понизился: – Но это оказалась не девочка.

– А кто же? Мальчик?

– Это вообще был не ребенок, – ответил Скотт указывая на следующий дом, забранный в деревянный каркас. – Это было здесь. Прямо в этом доме, парень.

– Ты сошел с ума.

– Это был кактус. Она родила кактус!

– Не может быть! – сказал Адам.

– И тем не менее. Они старались сохранить это в секрете, чтобы никто не узнал, но у нее родился сагуаро вместо ребенка. Маленький кактус-сагуаро с детским личиком.

– А ты откуда знаешь?

– Друг моего старика – парамедик, и я слышал, как он это рассказывал. Он сказал, что это была самая извращенная штука, которую ему приходилось видеть в жизни.

– И что же, он был… живой?

– Кажется, нет. Но эта штука здорово ее разорвала, пока рождалась, и у нее были маленькие ручки, ножки и личико.

– Боже!

Они помолчали, пока проходили мимо дома.

– Весь этот гребаный город полон привидений, – заметил Скотт.

– Правда?

– Правда.

Последовала пауза.

– И ваш дом тоже.

– Невозможно.

– Возможно.

– Слово?

Скотт кивнул.

– В вашем доме никто не мог прожить дольше нескольких месяцев. А те, кто там раньше жил, то есть настоящие хозяева, они все были убиты. Папаша прикончил всю семейку, пока все спали, а потом отстрелил себе башку. И после этого люди не задерживаются в доме надолго. Он их отпугивает.

– А чего ты раньше мне это не рассказывал?

– Не думал, что у тебя хватит духа это выслушать, – пожал плечами Скотт.

– Так что, значит, жильцы что-то там видели и слышали? Что-то вроде призраков и прочей ерунды?

– А ты что-нибудь видел? – поинтересовался Скотт, кивнув.

Адам подумал, не рассказать ли ему о banya, но ему не хотелось говорить об этом прямо сейчас, и он решил вернуться к этому разговору позже. Поэтому он просто покачал головой и сказал:

– Нет.

– Значит, скоро увидишь. Уж поверь мне на слово. У вас в доме полно нечистой силы.

– Врешь.

– А вот и не вру.

Адам посмотрел на друга, и кончики его губ медленно растянулись в улыбке.

– Круто, – сказал он.

Глава 6

I

– Черт, – негромко выругался Пол.

Ночью рампа сценического освещения отвалилась, превратив все, что они делали весь вчерашний день, в кучу обломков. Она не только свалилась, но и все до одной лампы разбились.

И вот теперь мужчины стояли, глядя на весь этот разгром, на пустые держатели для ламп, перевернутые столики и кресла без подушек. Грегори наклонился, поднял согнутую скобу и внимательно осмотрел ее.

– Вы, наверное, неправильно их закрепили, – предположил Пол.

– Мы все сделали по инструкции, – возразил Одд, – а потом еще кое-где усилили крепление. Такого просто не могло произойти.

– И тем не менее результат налицо.

– Кто-то пробрался в помещение.

– Никто не пробирался. – Пол носком ботинка отбросил кусок битого стекла. – Боже, все выглядит так, как будто здесь произошло чертово землетрясение…

– Пару болтов просто срезало, – сказал Грегори и поднял погнутую скобу и шляпки двух болтов. – Думаю, что в этом вся причина. Ведь даже если эта скоба погнулась под весом конструкции, болты не могли так просто сломаться – они для этого и предназначены. Для того, чтобы брать на себя дополнительный вес конструкции.

– Не грузи меня этой ерундой, – вздохнул Пол.

– Но это не страшно. – Грегори заставил себя улыбнуться. – Мы их просто заменим. Я съезжу в Тусон и…

– Я не могу разрешить тебе это, – покачал головой Пол. – Ты уже и так достаточно потратился. Это моя собственность, и я за нее отвечаю. Думаю, нам лучше всего завязать со всем этим проектом.

– Ерунда. Ты же не дал мне закончить. Я съезжу в Тусон, объясню на фирме, что произошло, и покажу им эти обломки. И если они не согласятся все это заменить, то тогда я куплю новое освещение. На мой взгляд, все произошло из-за их ошибки при изготовлении этой штуки. Мы просто смонтировали бракованный продукт. Я подчеркну, что из-за этого могли погибнуть люди и что я сообщу об этом в Бюро по улучшению деловой практики или куда там в таких случаях заявляют. Думаю, что они заменят нам эту конструкцию на новую.

– А оно нам нужно? – спросил Одд. – Ты совершенно прав. Я тоже думаю, что это брак. Но мне кажется, что нам надо просто получить с них деньги, а купить где-то в другом месте.

– Можно и так, – согласился Грегори. – Я просто хочу сказать, что нам не надо горячиться. Это просто небольшая временная задержка. Совсем не конец света, и мы не должны отказываться от своих планов.

– Вот именно, – согласно кивнул Одд.

– Конечно, вы, ребята, можете считать что угодно, но я владелец, – мрачно вмешался в их разговор Пол. – И это я оплачиваю страховку, и за задницу возьмут тоже меня, если с кем-нибудь что-нибудь случится.

– Да ничего ни с кем не случится, – возразил Грегори.

– К тому времени, как мы все закончим, – пообещал Одд, – дети смогут качаться на этой конструкции, как на турнике, и она даже не прогнется.

– Если для тебя это так важно, то я могу поучаствовать в страховке, – предложил Грегори, глубоко вздохнув.

– Знаешь, я не ищу совладельца, – отмахнулся от него Пол.

– А я и не хочу им становиться.

Пол поднял один из поломанных корпусов осветительных ламп.

– Знаете что, давайте все это уберем, позвоним в компанию, а потом решим, что делать дальше.

– Хорошо, – согласился Грегори.

Они с Оддом отправились за веником, щеткой и совком для мусора, которые хранились в подсобном помещении между мужским и дамским туалетами. Сделав поляроидные снимки общего плана разрушений, а потом каждой сломанной детали по отдельности, они принялись за уборку, за которой провели большую часть утра. Столики на улице и те, что находились ближе к кассе и прилавку, не пострадали, и Пол отгородил место разрушений желтой веревкой, так, чтобы утренние посетители не испытывали никаких неудобств.

У этого места есть потенциал, думал Грегори. Помещение кафе было вполне достаточным, чтобы разместить в нем сорок-пятьдесят человек, и Одд отлично потрудился, встраивая небольшую сцену у стены слева от прилавка. Несмотря на все сомнения и беспокойства Пола, они зашли уже слишком далеко, чтобы все бросить, и он знал, что на этом этапе его старый друг от проекта не откажется.

Кроме того, Грегори уже побывал в типографии и договорился о целой куче всяких флайеров. Он планировал распространить их по всему городу: на досках объявлений в обоих супермаркетах, в окнах бензозаправок, в библиотеке и скобяном магазине, а также во всех остальных магазинах, где удастся. Один флайер он обязательно разместит на доске объявлений на почте, там, где обычно сообщается обо всех социально значимых событиях в городе, а остальные расклеит на телеграфных столбах по всему городу. Им необходимо разжечь интерес. Если флайеры не помогут, то Грегори был готов выкупить целую рекламную страницу среди никому не нужных объявлений Торговой палаты, фотографий со школьных спортивных состязаний и объявлений о продаже гаражей в издании, которое называлось «Макгуэйн монитор».

Хотя он был уверен, что люди и так придут. Начнут они с Ночи поиска талантов. Это будет открытый вечер, во время которого любой желающий сможет подняться на сцену и делать все, что его или ее душе угодно: петь, играть на гитаре, рассказывать скетчи, смешить публику, принимать участие в самодеятельных музыкальных группах. А после этого они предложат ангажементы самым успешным из них.

Это будет похоже на высадку новой травы, на создание заповедника талантов, которые раньше не имели возможности выступать на публике, и Грегори особенно нравилось то, что они предоставят им такую возможность. Они дадут людям шанс. Здесь смогут выступить и гаражные музыкальные группы, которые до сих пор только и знали, что доводили своих соседей шумом во время репетиций, и трепетные барды, которые пока репетировали только перед зеркалом в спальне.

Сейчас кафе может казаться мертвым, но он все здесь перевернет. Он, Грегори, создаст аудиторию для этих актеров и клиентуру для этого кафе. Это была потрясающая возможность, и он собирался использовать ее на все сто. Раньше Грегори никогда не задумывался над значением слова «карьера». Он всегда думал о «работе». А сейчас видел себя в роли нового Билла Грэхэма[34], договаривающегося о сольных концертах исполнителей – и на пике славы, и давно забытых, – открывающего новые таланты и управляющего карьерами музыкантов. Может быть, кафе даже расширится и займет помещение соседней парикмахерской… Им ведь нужны будут артистические, если они хотят привлечь к себе настоящих профессионалов.

Они закончили расставлять столики и, протерев пол, запихнули остатки рампы в заднюю комнату.

– И все-таки я считаю, что кто-то сделал это нарочно. – Одд смотрел на повисшую на проводах розетку. – Вандалы. Сами по себе эти лампы свалиться не могли, только не после того, как мы их закрепили.

– Мне тоже все это кажется странным, – согласился Грегори.

Сзади послышались звуки шагов, и кто-то прочистил горло. Они обернулись и увидели в дверях Пола, который рассматривал перекрученную кучу проводов, лампочек и шнуров.

– И вы думаете, что сможете так прикрепить новую рампу, что она не отвалится и не поубивает зрителей? – спросил он с глубоким вздохом.

– Естественно, – ответил Одд.

– До субботы?

– Без проблем.

– Хорошо, – кивнул Пол и отвернулся. – Хорошо.

Одд посмотрел на Грегори. Тот ухмыльнулся и сказал:

– Кажется, мы опять в деле.

II

Джулия стояла перед входом в библиотеку, не уверенная, что хочет войти. Она наконец решила заняться работой на добровольных началах, помогая расставлять или проверять книги или что там еще может быть нужно в этой библиотеке, но потом у нее появились сомнения. Никакой рациональной причины для этого не было, просто смутное предчувствие какой-то беды. Но если этого было достаточно для того, чтобы испугать ее в собственном доме, то это чувство так же легко могло отвратить ее и от библиотеки.

Нет. Хватит поддаваться этим нервам. Она должна что-то решить и сделать, выполнив наконец те обещания, которые дала сама себе, а не перепрыгивать с одного неудавшегося дела на другое.

Джулия схватилась за ручку, открыла стеклянную дверь и шагнула внутрь.

Публичная библиотека города Макгуэйна была достаточно велика, чтобы выполнять свою функцию, и достаточно мала, чтобы сохранить свою индивидуальность. Вместо бездушных компьютерных экранов, которые заменили карточные каталоги почти во всех библиотеках Южной Калифорнии, здесь у дальней стены, между двумя окнами, стоял дубовый шкаф с карточками. Четыре стола для чтения соседствовали со стойками с периодикой, а стеклянная витрина была полна старых фотографий и древних орудий для работы в шахте. Набитые книгами полки занимали две трети свободного пространства в середине прекрасно освещенной комнаты, а справа от стола выдачи книг находился шкаф, на котором было написано «БЕСТСЕЛЛЕРЫ И НОВЫЕ ПОСТУПЛЕНИЯ». За этим столом сидела приветливая полная женщина, которая просматривала то, что Джулии показалось карточками с названиями невозвращенных книг.

В помещении находились еще две женщины. Посетительницы. Белокурая женщина приблизительно ее возраста читала аннотации на задней обложке новой книги Стивена Кинга, а пожилая женщина с седыми волосами сидела за столом, обложившись журналами по шитью.

В библиотеке стоял восхитительный запах старых книг – глубокий, со множеством оттенков; аромат, который почти исчез из новых библиотек, воздух в которых освежался при помощи кондиционеров. Этот полузабытый запах вернул Джулию в детство.

Здесь будет приятно работать.

Теперь она была рада, что пришла, и мысленно дала себе клятву довести это дело до конца. Ей просто необходимо довести это до конца. Как ей ни стыдно было в этом признаться, но Джулия оказалась совершенно не готова к этому выигрышу в лотерею. После него она поняла, что относится к категории людей, жизнь которых должна быть строго структурирована и для которых самыми большими мотиваторами в жизни являются различные невзгоды и обязанности. И обладание большими деньгами было худшим из того, что с ней могло случиться.

Она подошла к столу, и женщина с лишним весом улыбнулась ей:

– Могу ли я вам чем-то помочь?

– Я хотела бы поработать на общественных началах, – кивнула ей Джулия. – Не знаю, есть ли у вас здесь какая-нибудь…

– Милочка, – сказала женщина, – нам всегда нужны волонтеры. – Она с трудом поднялась из-за стола. – Как вас зовут?

– Джулия. Джулия Томасова.

– Молоканка?

Джулия кивнула, не будучи уверенной, прозвучало ли в голосе женщины осуждение или это была простая констатация факта.

– Не помню, чтобы мы раньше встречались.

– Мы только что вернулись в город. То есть скорее мой муж вернулся. Он родился здесь, а я – в Лос-Анджелесе.

– Меня зовут Марж Линдси, – кивнула женщина. – И я местный библиотекарь. У меня нет никаких официальных помощников или ассистентов, так что все остальные, кто здесь трудится, – добровольцы. Вы когда-нибудь раньше работали в библиотеке?

Джулия чуть было не рассказала ей свое резюме, но в последний момент одумалась и просто кивнула. Она не хотела вступать ни в какую конкуренцию и заниматься играми в «кто кого умнее», поэтому поняла, что в Макгуэйне предыдущий опыт работы в библиотеке может быть рассмотрен как прямая угроза благополучию других сотрудников. Она собирается работать на эту женщину – и будет оставаться на стороне этой доброй библиотекарши.

– Отлично. Нам нужна любая помощь, которую вы можете предложить. Как я уже сказала, я здесь единственный работник, который сидит на зарплате. Библиотека получает деньги от графства, и, кроме моей зарплаты, мы ежегодно получаем небольшие суммы на пополнение фондов, так что все, что выходит за эти рамки, выполняется исключительно добровольно. Большинство наших приобретений являются пожертвованиями, а наши волонтеры ведут каталог и алфавитный указатель, а также приводят в порядок старые книги. Они же расставляют книги по полкам, а иногда принимают и выдают их. – Марж внимательно следила за реакцией Джулии, и та мило ей улыбнулась.

По-видимому удовлетворенная, библиотекарша обратилась к двум посетительницам:

– Деанна? Хелен? Вы ведь не торопитесь? Я отведу нашего нового волонтера в хранилище и всем ее представлю.

И пожилая женщина за столом, и молодая женщина с книгой Кинга кивнули в знак согласия. Вслед за Марж Джулия прошла через дверь, расположенную в задней стене, и оказалась в хранилище, на удивление большом. Здесь она увидела двух женщин среднего возраста, которые сидели за длинным столом, окруженные пачками книг. Под столом тоже стояли коробки с книгами. Несколько томов лежало на практически пустой металлической полке, стоявшей отдельно. У дальней стены, радом с холодильником и продавленным диваном, находились две ручные тележки.

Когда они вошли, женщины подняли головы.

– Альма, Труди, – обратилась к ним Марж. – Это Джулия Томасова, наш самый новый доброволец.

Обе женщины улыбнулись и кивнули.

– Альма отвечает у нас за пополнение фондов. Она с нами уже шесть лет…

– Семь, – поправила Альма.

– Семь? – В голосе Марж звучало удивление. – Неужели так долго?

– В приятном обществе время летит незаметно.

Все трое рассмеялись, Джулия тоже вежливо улыбнулась.

– В любом случае Альма здесь каждый день, и она вроде как моя правая рука. Труди работает у нас уже около года, но приходит пару раз в неделю. Не знаю, о каком расписании думали вы сами, но мы готовы использовать вас тогда, когда вы будете свободны. Час в день, раз в неделю или как сами скажете.

– Я думала о вторнике и четверге для начала. Может быть… с десяти до двух?

– Прекрасно, – ответила Марж. – Просто здорово. Как видите, сейчас мы описываем добровольные дары нашей библиотеке. Мы получили довольно много книг в дар от одного из наших бывших мэров. Это случилось около полугода назад, но тогда мы были заняты перестановками, и до сих пор руки до этого дара не доходили. Мы как-то слегка позабыли про него. Но теперь это наша главная задача. А вы планировали приступить прямо сегодня? – Марж посмотрела на Джулию.

Та кивнула.

– Прекрасно, просто прекрасно. Вы говорили, что уже работали в библиотеке, так что, надеюсь, быстро сообразите, что к чему. – Библиотекарша указала на пустой стул рядом с женщинами. – Девочки все вам покажут. А если возникнут вопросы, на которые они не смогут ответить, то загляните в переднюю комнату, и я с удовольствием вам помогу.

Задержавшись еще на несколько минут, Марж помогла Джулии устроиться, а потом извинилась и прошла к столу выдачи книг и посетительницам.

– Молоканка? – спросила Труди, протягивая Джулии пачку регистрационных карточек.

Джулия кивнула.

– Мой первый муж был молоканином. Жалкий алкаш, – заметила Альма.

Джулия молчала, не понимая, к чему она клонит.

– А твой муж тоже молоканин?

– Да, – ответила Джулия.

– Он тебя когда-нибудь бил?

– Нет, – рассмеялась Джулия.

– Тебе просто повезло.

– Я знаю, что не все они избивают своих жен, – заметила Труди.

– И не все те, кто избивает жен, обязательно молокане, – напомнила Джулия.

– Об этом ты могла бы мне и не говорить, – согласилась Альма.

Труди с симпатией улыбнулась Джулии. Она как будто хотела сказать про Альму – она-не-так-уж-плоха-стоит-только-узнать-ее-получше.

Джулия понимающе улыбнулась в ответ, и скоро беседа перешла к обычным вопросам и ответам, касавшимся биографий собеседниц. У Альмы была действительно нелегкая жизнь. Джулия была просто потрясена ее проблемами, воистину достойными того, чтобы о них сняли целую мыльную оперу. Она могла бы начаться с многочисленных замужеств Альмы – причем ее мужьями становились, как правило, различные лузеры и бездельники – и закончиться недавним арестом ее старшего сына по обвинению в распространении наркотиков. Труди, напротив, была с шестнадцати лет замужем за одним и тем же мужчиной, который был страховым агентом и одним из старшин в общине мормонов. Обе женщины показались Джулии приятными и честными, а также начисто лишенными каких-либо претензий, что приятно ее удивило. А когда Джулия подумала о том, как мог бы сложиться ее день, останься она дома, то женщина почувствовала настоящую радость от того, что утром пришла в библиотеку.

Однако потом беседа серьезно осложнилась. Альма перевела разговор с личных вопросов на политику.

– Правительство опять врет нам, – объявила она.

Труди ничего не ответила, и Джулия последовала ее примеру. Она просто продолжила заполнять карточку на лежащую перед ней книгу.

– Скоро в Землю врежется комета, а правительство об этом знает, но держит в секрете.

– Где ты такое услышала? – Джулия не смогла сдержать улыбки.

– Джо Смит.

– Кто такой Джо Смит?

– Он ведет программу на радио. С полуночи до четырех утра на волнах станции Уилкокс. Сегодня ночью он сообщил, что прямо на Землю летит комета, которая врежется в нее где-то на Западном побережье и убьет миллионы людей, а правительство ничего не сообщает, потому что боится паники.

– А ты не думаешь, что если бы это было правдой, то мы бы об этом знали? – покачала головой Джулия. – Об этом говорили бы по телевизору и писали в газетах.

– Это все потому, что правительство все держит в секрете.

– И даже при наличии крупных новостных агентств и всех тех людей, у которых есть телескопы, никто ничего об этом не знает, за исключением ночного ведущего радиостанции в Уилкоксе, штат Аризона? Прости, но я не верю.

Альма сощурилась и подозрительно посмотрела на Джулию:

– А ты у нас случайно не какая-то там либералка?

– Альма права, – вмешалась в разговор Труди. – Джо Смит говорит нам ту правду, которую правительство предпочитает скрывать. Джо Смит – это даже не его настоящее имя. Он использует его, чтобы правительство не могло его поймать.

Джулия думала, что Труди будет ей союзницей в разговоре, но сейчас смотрела на своих собеседниц как на сумасшедших.

Неожиданно она вспомнила старый фильм «Американские граффити»[35], в котором все герои выдумывали заумные истории о Вульфмане, своем любимом диск-жокее. Некоторые из них утверждали, что он ведет свои передачи с корабля, находящегося в нейтральных водах, а другие верили, что он нелегально передает свои передачи из Мексики в США, тогда как правда заключалась в том, что он был местным парнем, работавшим в захламленной студии на окраине города.

Джулии не хотелось продолжать эту дискуссию, и она решила ее игнорировать, пропустить мимо ушей и сконцентрироваться вместо нее на своей работе. Джулия грешила заносчивостью и причисляла себя к интеллектуальной элите, поэтому относила подобные рассуждения на счет невежества своих собеседниц и недостатка их образования. Она считала, что основные расхождения в их мнениях и мировоззрении были результатом именно разницы в образовании. Альма и Труди скорее всего окончили только среднюю школу, а она выросла в Лос-Анджелесе и окончила колледж. Про себя Джулия решила, что в будущем им надо полностью отказаться от обсуждения политических и религиозных тем.

– Вот увидишь, – твердо сказала Альма. – Когда комета врежется в Калифорнию, тогда ты во все поверишь.

Джулия никак не прореагировала на эти слова.

– Правительство врет нам на каждом шагу. Оно не говорит правды ни о том, что произошло в Оклахома-Сити[36], ни о взрыве «рейса восемьсот»[37], ни о том, что мы тренируем войска ООН.

– Правительство всегда так, – вмешалась Труди. – Именно поэтому нам нужно свое собственное ополчение, чтобы защитить Америку.

Джулия не выдержала:

– Ополчение от кометы вряд ли поможет.

– Ты кто? – опять сощурилась на нее Альма. – Предатель, что ли? С вами, русскими, ничего нельзя знать наверняка…

– Оставь ее в покое, – сказала Труди. – Она ни в чем не виновата. Просто СМИ промыли ей мозги.

В хранилище вошла Марж.

– Девочки, девочки, девочки… – Она обреченно улыбнулась. – Ваш спор слышен в читальном зале. Я пришла, чтобы попросить вас говорить потише. Вы мешаете посетителям.

– Прости, – ответила Труди.

Библиотекарша понизила голос:

– Кроме того, я слышала, о чем вы говорили, и не могу просто так это оставить. Джулия, хотите вы этого или нет, но перед нашей страной стоит очень большой вызов, и всем нам пора определиться с ее будущим. Америка стоит перед угрозами, с которыми наше правительство то ли не может, то ли не хочет справляться. Соединенные Штаты – это страна людей, созданная людьми и для людей. Иногда люди просто обязаны брать управление в свои руки. Для этого у нас существует Вторая поправка[38]. Так что мы можем собрать ополчение, для того чтобы в случае угрозы защитить свободу Америки.

– А кто угрожает нашей свободе? – Джулия посмотрела Марж прямо в глаза.

Женщина отступила.

– Я не собираюсь вести здесь политические дискуссии. Я просто пришла сказать, чтобы вы говорили чуть тише. В конце концов, это все-таки библиотека. – Но в ее улыбке не было никакого веселья. – На сегодня хватит. За работу. Вы, может быть, и добровольцы, но я отвечаю за это заведение, и нам еще много чего надо сделать.

Джулия посмотрела, как Марж выходит из хранилища в читальный зал. Да они здесь все психи, поняла она.

Женщина вернулась к подаренным книгам, но больше не смотрела ни на Альму, ни на Труди. Молча она продолжила заполнять карточки.

Позже Джулия вышла на ланч.

Назад она больше не вернулась.

Яков сидел на краю незаправленной постели, обхватив голову руками и поставив локти на колени. Он чувствовал себя уставшим и измотанным, а в голове у него что-то стучало. Сидел он так уже около двадцати минут и все это время хотел и пытался встать, но почему-то это ему не удавалось. Это походило на тяжелое похмелье – головная боль и вялость во всем теле, – но он уже давно не напивался и понимал, что не в этом причина его состояния.

В другой день он давно бы был в молельном доме. Была уже середина утра, и жаркое солнце стояло высоко в небе – к этому времени он бы уже закончил подметать пыль, убрал бы кухню и сел готовиться к воскресной проповеди. Но сейчас все это было ему просто не по силам.

Может быть, он заболел?

Нет. Беспокоило его не тело. И даже не его голова. Его беспокоило сердце. Агафья.

Яков не понимал точной причины этого, но сердце начинало ныть, когда он думал об Агафье. А ведь это должно было бы быть счастливейшим временем в его жизни… Его молитвы наконец были услышаны, и женщина вернулась к нему свободная и ничем не связанная. Казалось, что она все забыла и все простила и была готова начать с того момента, когда все у них закончилось.

Но…

Но что-то было не так. Она изменилась.

Конечно, изменилась. Только святые или идиоты проживают свою жизни, ни на что не обращая внимания, не пытаясь приспособиться к обстоятельствам окружающей действительности и не учась на своих ошибках. Но в случае с Агафьей все было по-другому. Ее отношение к действительности и взгляды на жизнь остались почти неизменными, и на первый взгляд она была все той же Агафьей, только постаревшей. Но глубоко внутри женщины что-то сдвинулось, и теперь в ней было нечто, что вызывало у него тревогу.

Ему было неприятно находиться рядом с ней.

Именно поэтому у него было так тяжело на сердце. Женщина, которую он любил и о которой мечтал всю жизнь, пугала его…

Пугала его?

Да.

Ему пришло в голову что, может быть, в этом не было ее вины. Может быть, на нее действуют бесы, dookh bez zhizni[39].

Яков вздохнул. Он слишком остро на все реагирует. Может быть, это вызвано его беспокойством за нее, его любовью и неспособностью разобраться в своих собственных неоднозначных мыслях… Агафья оставалась все той же религиозной женщиной, которой была всегда. Она была доброй молоканкой, и ему даже в голову не приходило думать иначе.

Или нет?

Он вспомнил то, что произошло в русском городе много лет назад, и, задрожав, закрыл глаза.

Яков всегда полагал – нет, всегда был уверен, – что все, что делает Господь, это хорошо. Господь – это только Добро, и Он не способен на недобрые поступки. И Библия, святое слово Господне, – книга абсолютно чистая и ничем не запятнанная. На земле она находится ближе всего к абсолютному совершенству. Но когда вчера Яков был у Агафьи и посмотрел на ее большую семейную Библию, лежавшую на комоде в столовой, у него появилось легкое чувство тревоги. Он пытался убедить себя, что это связано с самой комнатой, с домом… но это было неправдой. Что-то было не так с самой Библией. Черный кожаный переплет выглядел угрожающе, а золотые буквы на нем – слишком аляповатыми и почти неприличными. В этом томе чувствовалось что-то декадентское и порочное. Он бы никогда в это не поверил, но Добрая Книга выглядела совсем не доброй. Она выглядела испорченной. Греховной.

Яков ее боялся.

Но он ведь служитель Бога. Как он может бояться Библии? Этого он не знал, но страх не исчезал, а когда Агафья заговорила, он почти силой заставил ее перейти в другую комнату, подальше от этой ужасной книги.

Библия – ужасная книга?

А может быть, дело совсем не в ней? – размышлял Яков.

Может быть, все дело в нем?

Может быть, все дело в этом доме?

Это вполне походило на правду. После всего того, что здесь произошло, было вполне логично предположить, что место сие захвачено бесами. Он еще не спрашивал у Агафьи, знает ли она о том, что произошло в ее доме. Он совсем не хотел упоминать об этом, чтобы не омрачать ей возвращение домой, но теперь решил, что настала пора все рассказать ей об этой бойне – если, конечно, она о ней еще не знает.

Если Агафья не произнесла нужных молитв, то, наверное, все члены общины должны прийти к ней в дом и очистить его от скверны. Если же она все сделала правильно, то они все равно смогут сдвинуть головы и объединенными усилиями их веры выгнать из дома все то зло, которое могло в нем поселиться.

А если дело не в доме?

Этого Яков не знал. Но в чем бы ни заключалась проблема, что бы ни вызывало его дискомфорт, он все равно любил эту женщину.

И всегда будет любить ее.

В голове у него все еще стучало, и его клонило ко сну, но он заставил себя встать. Пройдя в ванную, намочил гребень и провел им по своим спутанным седым волосам. Потом прополоскал рот «Листерином» и натянул вчерашние трусы и майку, которые лежали поверх кучи грязного белья. Войдя на кухню, взял горсть крекеров в качестве завтрака.

Потом Яков направился в молельный дом.

И там немедленно почувствовал, что что-то не так.

Он медленно вошел в пустой зал, и под крышей раздавалось эхо его шагов по пыльному деревянному полу. Окна были закрыты, двери надежно заперты; казалось, что ничего не было тронуто, – но проповедник был уверен, что в доме он не один. Яков это чувствовал. Молельня казалась пустой, но она не была пустой, и Яков с внутренней дрожью подошел к плохо освещенной двери на кухню.

– Здравствуйте! – крикнул он.

Ему никто не ответил.

Он попытался убедить себя, что в здание забрались дети или же это могут быть какие-то грабители или вандалы, но вокруг не было никаких следов взлома, ничего не было украдено или сломано.

Было очевидно, что его должны волновать не живые взломщики.

Речь шла о dookh bez zhizni.

Он зажег свет на кухне и быстро огляделся. Пусто.

В комнате находились только пустая плита, раковина, пустой стол и металлическая полка, на которой лежали горшки, сковородки и другая кухонная утварь. В противоположной стене комнаты была запертая дверь чулана, и Яков произнес короткую защитную молитву, прежде чем пересечь кухню и распахнуть ее.

И… опять пустота. Только веники, инструменты, ведра и моющие средства.

Он закрыл дверь. Вот и всё. Больше никаких мест, где можно было бы спрятаться, здесь не было. Он все осмотрел и ничего не нашел. Яков тяжело вздохнул. Ему пора было расслабиться и прогнать свои страхи, но они никуда не девались. Он все так же ощущал, что в помещении он не один, что кто-то или что-то было в нем вместе с ним.

Какое-то время Яков размышлял, а потом решил взять свою Библию и обойти каждый квадратный дюйм молельного дома, чтобы изгнать любых демонов или бесов, которые могли в нем притаиться. Он не мог понять, как dookh bez zhizni могли попасть в Святой Дом Господа, но вспомнил, что видел у Агафьи, и напомнил себе, что то, чего он не может объяснить, совсем не обязательно не может произойти.

Он прошел через кухню, вышел в молельный зал и по пыльному полу прошел к противоположной стене, возле которой были сложены скамьи. Здесь же стояло небольшое бюро, в котором он держал свою Библию. Яков открыл верхний ящик.

И его Библия закричала на него.

Он испуганно отпрыгнул назад и практически упал в своем инстинктивном желании отойти как можно дальше от источника этого ужасного шума.

Раздался еще один крик, высокий, громкий, короткий и сильный. Библия вылетела из ящика так, как будто кто-то ее выбросил оттуда. Яков продолжал пятиться назад, громко вознося молитвы, а Библия в это время развернулась в воздухе и полетела в его сторону, хлопая страницами. Она была похожа на уродливо деформированную птицу, а совсем не на книгу, и Яков пригнулся, потеряв равновесие и грохнувшись на пол, а Библия пронеслась у него над самой головой.

Теперь он во весь голос выкрикивал молоканские молитвы против дьявола и его слуг, а Библия поднялась под самый потолок и оттуда опять ринулась на него. На этот раз она крепко ударила его по голове, прежде чем он смог от нее уклониться. Удар был такой силы, что Яков застонал от боли и попытался схватить книгу в тот момент, когда она соскользнула с его головы на пол. Но Библия пролетела между руками, захлопнулась у него на бороде и стала с силой тянуть, вырывая волосы.

Эту атаку сопровождал хохот, который казался близким родственником предыдущих криков – странное высокое кудахтанье, которое он никогда прежде не слыхал. В жизни Яков не был так напуган. Все это не имело никакого смысла. Он не знал, почему это все происходит, и с трудом понимал, что вообще происходит. Знал только, что молельный дом захвачен, что на него напали и что его молитвы ему совершенно не помогают.

Библия Агафьи.

Это что, была какая-то эпидемия, напавшая на православные Библии, или какое-то зло, которое могло проявляться только таким образом? Или виновницей всего была Агафья? Этого Яков не знал. Он знал только, что любит ее, любит всей душой и сердцем, любит ее почти так же сильно, как любит Бога, но самой главной его мыслью была мысль о том, что ему надо как можно быстрее выбираться отсюда и бежать к ней, чтобы защитить.

Библия кружилась в воздухе над скамейками. Яков неуклюже встал на ноги и бросился через зал к входной двери.

Однако двигался он недостаточно быстро и не успел пройти и четверти расстояния, как Библия спикировала вниз и врезалась ему в спину, сбив с ног. Он попытался подняться, но на этот раз книга не взлетела в воздух, а осталась лежать у него на спине. Она показалась ему невероятно тяжелой и стала медленно, короткими рывками, передвигаться по его спине в сторону головы. Яков перекатился на спину, стараясь сбросить ее, но это привело только к тому, что теперь он лежал на спине. Библия никуда не делась и все еще находилась на нем, продолжая свое медленное, но непреодолимое движение, теперь уже в сторону его лица.

Он схватил книгу обеими руками, но она оказалась сильнее его; тяжелый том вдруг неожиданно дернулся вправо-влево и сбросил с себя его руки. Раздался короткий треск, и Яков понял, что под весом книги у него сломалась правая кисть.

Он закричал.

А открытая Библия плюхнулась ему на лицо.

Теперь он боролся за свою жизнь. Яков знал это и старался изо всех сил, но он был старым человеком, не в лучшей физической форме, который боролся с чем-то, что обладало поистине адской силой.

Здоровой рукой он ухватился за корешок переплета и попытался оторвать от себя книгу, но та даже не пошевелилась. Казалось, что под переплетом все страницы стали живыми, и эти тонкие отдельные листы, покрытые напечатанными буквами, неожиданно обрели силу и твердость и теперь боролись друг с другом за право первым проникнуть к нему в рот.

Яков пытался сопротивляться, он кусался, крепко сжимал челюсти, но страницы поворачивались, увертывались в сторону, тянули вниз, и их края резали ему губы до тех пор, пока его рот широко не раскрылся в громком крике.

Страницы стали запихивать себя ему в рот, проникая сквозь узкие щели между зубов и разрезая его десны и мягкую, нежную кожу языка. Страница прямо перед его глазами трепыхалась туда-сюда, туда-сюда, и движения слов стали напоминать мультипликацию: несколько строк, расположенных друг против друга на обеих сторонах страницы, превратились в одну кощунственную и совершенно неприемлемую для него фразу: Бог умер. Ты – дьявол. Твой Бог – маньяк, который должен быть побит каменьями.

Его здоровая рука вцепилась в переднюю обложку переплета и попыталась оторвать ее, но Библия опять резко и сильно дернулась вправо-влево, и Яков услышал звук ломающейся левой кисти.

Теперь он понял, что проиграл. Ему не удастся победить. Сначала ему удалось опять крепко закрыть рот, но страница Нового Завета разрезала ему глаз, достав до самой роговицы, а когда он закричал от боли, Книга Руфи[40] запихнула себя прямо ему в горло.

IV

Они уже давно не присутствовали на молоканских похоронах – и если бы все это происходило в Южной Калифорнии, то скорее всего постарались бы избежать и этих. Но здесь они чувствовали, что обязаны быть, поэтому Грегори и Джулия, оставив детей на Сашу, покорно надели традиционную одежду и, забрав его мать из молельного дома, где она сидела возле гроба с телом, повезли ее на молоканское кладбище, которое располагалось на гребне горы прямо над шахтой.

Грегори посмотрел в зеркало заднего вида.

Его мать сидела на заднем сиденье, глядя прямо перед собою; при этом она не смотрела ни на что конкретно – ни на него, ни на Джулию, ни на пейзаж за окном, просто куда-то вдаль. Она выглядела совсем старой. За последние два дня мать состарилась на несколько лет, и теперь морщины стали вдруг яснее заметны на ее лице, а превратности жизни четко проявились в ее согбенной фигуре.

Она восприняла смерть Якова гораздо тяжелее, чем ожидал Грегори.

Тяжелее, чем смерть отца?

Этого Грегори не знал, но ему не нравилось ее поведение, и он злился за то, что она слишком явно демонстрировала свои чувства. Она не видела Якова больше тридцати лет, возобновила знакомство с ним всего несколько недель назад, а ведет себя так, как будто потеряла любовь всей своей жизни.

Любовь всей жизни…

Грегори не хотел думать об этом.

Он знал, что ведет себя как маленький ребенок. В конце концов, она имела право испытывать горе и шок, депрессию и отчаяние. Умер один из ее старых друзей – умер насильственной смертью, – и то, что он, Грегори, пытается как-то объяснить мотивы ее поведения, с его стороны не что другое, как эгоизм и неделикатность. Он не может чувствовать себя преданным только потому, что мать демонстрирует вполне понятную человеческую реакцию на столь необъяснимое событие. Она что, должна радоваться и веселиться или вообще ничего не чувствовать и вести себя так, как будто убийство – это совершенно обыденное событие?

Конечно, нет. Грегори ругал себя за свою подозрительность и эгоистичную невнимательность.

Но он продолжал это ощущать.

О смерти Якова Петровина говорил весь город. Все жители Макгуэйна были поражены происшедшим, и в городе циркулировала масса слухов. Дело действительно было очень странным и напоминало фильмы с Винсентом Прайсом[41], в которых плохие парни умирали наиболее ироничным для себя способом. Проповедник, убитый Библией? Книгу никак нельзя было назвать оружием убийства, и Зеб Рейнольдс, старший детектив, занимался тем, что допрашивал всех членов общины, пытаясь выяснить, был ли у кого-нибудь повод убить Якова. Он уже успел переговорить с матерью Грегори, и она ответила на все его вопросы, демонстрируя готовность к сотрудничеству, но ее английский как-то резко испортился во время этого разговора, а ее акцент стал гораздо сильнее. Грегори видел, что его мать не хочет связываться с полицией.

Она не верила, что полиция сможет раскрыть убийство Якова.

Именно поэтому проповедника ни на минуту не оставляли одного после смерти, и именно поэтому рядом с ним всегда кто-нибудь находился. Его мать и группа прихожан по очереди дежурили возле его тела круглые сутки. Помимо обычных молитв о душе Якова, они произносили специальные молитвы-обереги. Община считала, что убийство Якова – дело рук не человеческих, но бесовских или дьявольских и что имеются доказательства того, что проповедник вступил в битву с бесами, потерпел поражение и умер как герой, защищая от них свой молельный дом. Хотя Грегори и не верил в это, сама мысль об этом вызывала у него дрожь. Он был не так уж далек от религии, как притворялся, и, вернувшись в Макгуэйн и очутившись среди своих соотечественников, вновь превратился в мальчика, который боится тех вещей, на которые в Калифорнии не обратил бы внимания и посчитал бы глупыми суевериями.

Грунтовая дорога вилась в сторону гребня горы и исчезала из виду где-то на самом его верху. Грегори проехал по каменистой, неутрамбованной поверхности до того места, где все оставляли свои машины. Оно располагалось прямо за кованой решеткой, которая окружала кладбище. Подъезжая, Грегори слегка притормозил и со странным чувством посмотрел на распахнутые ворота кладбища. Там был похоронен его отец. Казалось, время было не властно над этим местом. Земля, небо, изгородь, памятники – все было таким же, как в те далекие времена. Он облизнул внезапно пересохшие губы и припарковался рядом с фордовским пикапом.

Грегори не был здесь со дня похорон отца, которые состоялись много лет назад, и теперь ощущал стыд и вину, чувствуя за собой сыновнюю неблагодарность. Он часто думал об отце – и дня не проходило, чтобы он о нем не подумал, – но при этом не сделал ни одной попытки побывать на кладбище. До сих пор ему удавалось оправдывать свой поступок с рациональной точки зрения и не признавать того, что отказ от посещения кладбища был результатом детского и эгоистичного неприятия смерти отца. Он не уставал повторять себе, что смысла в посещении кладбища не было никакого, так как его отец отошел в иной мир, а то, что лежало в могиле, было оболочкой, пустой раковиной. И он в это верил. Но правдой было и то, что он просто не хотел думать о смерти и выбрал самый простой с эмоциональной точки зрения способ избежать этих мыслей. Он просто решил не испытывать эмоций, которые могли бы его расстроить или доставить ему неудобство.

И вот сейчас эти эмоции полностью овладели им…

Грегори опять взглянул в зеркало на свою мать и впервые понял, что она тоже никогда до этого не возвращалась в Макгуэйн. И даже когда они переехали, она не выразила желания побывать на кладбище.

Мать не видела, что он следит за нею; на лице у нее была гримаса. Последнее время ее сильно беспокоили боли в спине, и Грегори бы отнес эту гримасу на счет физической боли, если бы не узнал ее: именно такая была у нее на лице во время похорон отца.

Он помнил, как она тогда сломалась и, рыдая и завывая, упала на колени возле края разрытой могилы; помнил, как сам он был смущен, как быстро отвернулся и стал смотреть через гребень горы прямо на уродливое отверстие шахты; помнил, что, когда он повернулся назад и посмотрел на остальных, его мать уже не плакала, а на ее лице была именно такая гримаса, как будто она испытывала сильную физическую боль.

Точно так же, как сейчас.

Грегори не мог не задуматься, предназначалась ли эта гримаса его отцу или же проповеднику. Он не имел права рассуждать на такие темы, но поделать с собой ничего не мог. Грегори не нравилось то, что Яков Петровин и его отец будут покоиться на одном и том же кладбище, и он надеялся, что их могилы будут достаточно далеко друг от друга.

«А где же тогда хоронить мать? – подумал он. – Где-то посередине?»

Конечно же нет. Она уже приобрела участок рядом с могилой отца и распланировала свои похороны до такой степени, что Грегори заранее знал, где лежат ее погребальные одежды и какой ей заказывать гроб. Она грустила, потому что умер ее старый друг, а он, Грегори, просто бездушный ублюдок.

Грегори с Джулией вылезли из машины, и женщина стала раскладывать солнцеотражающий экран над передним стеклом, чтобы машина не превратилась в горячую духовку, когда они вернуться. Генри открыл заднюю, сдвигающуюся дверь, и его мать медленно вышла из машины, держась рукой за поясницу.

– Ой, – простонала она.

Когда старушка выпрямилась, сын взял ее под руку.

– Пойдем, – мягко сказал он по-русски.

Зажатый между женой и матерью, Грегори вошел в ворота кладбища и прошел по каменистой почве мимо могилы своего отца к вырытой могиле на самом краю скалы.

Как и думал Адам, его родители все-таки решили устроить ему празднование дня рождения в ресторане, и, хотя он и умолял их не делать этого и просил устроить тихое празднование дома, его Ма и Па зарезервировали места в ресторане «Лагерь старателей», самом модном заведении города, пригласив на праздник Скотта.

Адам молил Бога, чтобы они не рассказали о событии в самом ресторане, иначе все официанты и мойщики посуды выстроятся перед столом и запоют: «С днем рожденья тебя…», а это здорово нарушит его душевное равновесие.

Вернее, этого он никогда не сможет пережить.

Ему с трудом удалось уговорить свое семейство разрешить ему открыть подарки дома, так что теперь ему не придется сидеть перед горой завернутых в красивую бумагу коробок и открывать их под пристальными взглядами остальных посетителей. Сегодня в ресторане находились две девочки из его класса – Лиз и Ливия Стэтсон, – самые большие сплетницы в школе. Адам знал, что все, что произойдет здесь сегодня, уже в понедельник будет известно всей школе. И если б ему сегодня пришлось открыть подарок Бабуни с нижним бельем, то над ним издевались бы до самого выпускного вечера.

Хотя в целом все было не так плохо, как он этого боялся. Единственный большой стол в «Лагере старателей» был уже занят, поэтому им пришлось разделиться на два стола. Поскольку Адам был виновником торжества, его посадили отдельно, вместе со Скоттом, а все остальное семейство разместилось в одной из кабинок.

Так что все было не так уж плохо, то есть не так плохо, как могло бы быть.

Папа сказал ему, что они могут заказать все, что захотят, поэтому они со Скоттом остановились на двойных чизбургерах с беконом и кока-коле. За другим столом родители мучились с Тео, пытаясь заставить ее сделать заказ. У нее было одно из ее «неедальных настроений», поэтому ей зачитывали одно за другим все блюда из меню, стараясь ее хоть чем-то заинтересовать, однако она продолжала отрицательно мотать головой.

– Я не голодна, – бубнила Тео.

– Zadokhlik! – осудила ее Бабуня.

– Что это значит? – шепотом поинтересовался Скотт.

В смущении Адам пожал плечами:

– Я не знаю. Она всегда так говорит, когда мы отказываемся есть. Думаю, что это значит «хиляк» или что-то в этом роде.

– А ты не умеешь говорить по-русски?

– Нет, – ответил Адам, и теперь ему пришлось смущаться еще и из-за этого.

Подошла официантка и приняла заказы. Сердце мальчика ушло в пятки, когда он увидел, что отец что-то шепчет ей на ухо, указывая на него. Он знал, что все это значит. Старая как мир – «свеча-на-десерте-пока-все-поют-с-днем-рожденья-тебя…» – история. Просто классно. Он же сказал предкам, что не хочет ничего подобного, даже пригрозил выйти из зала в это время, и ему показалось, что они его поняли. Вели они себя с абсолютно понимающим видом и обещали, что никаких песен не будет, хотя теперь было ясно, что они ни в грош не ставили его пожелания. Он мог бы догадаться по улыбочке Саши во время своего разговора с родителями, что они что-то уже придумали.

– Кажется, пения не избежать, – заметил Скотт.

– Не волнуйся, я не буду участвовать, – ухмыльнулся Адам.

В этот момент он посмотрел на стол своей семьи и заметил, как Саша меняет позу. Скамейки кабинки были расположены несколько выше, чем их со Скоттом стулья, стоявшие на полу, и Адам увидел что-то светлое, мелькнувшее у нее между ног под юбкой. Это было ее белое белье.

Он чуть не поперхнулся.

У него мгновенно появилась эрекция.

Такая реакция была для него совершенно неожиданной. Он никогда раньше не думал так о своей сестре и никогда не видел ее никем другим, кроме как своей старшей родственницей, которая была настоящей доставалой. А сейчас этот короткий взгляд ей под юбку возбудил его, и он еще раз взглянул в том направлении. Но колени сестры уже оказались плотно сжатыми, и он ничего не смог рассмотреть.

Это неправильно. Она его сестра, ради всех святых… Ему не положено возбуждаться от ее вида… Так всегда и было, так что Адам не мог понять, почему сейчас это произошло. Единственное объяснение, которое пришло ему в голову, – это то, что сегодня он стал настоящим тинейджером. Возможно, в тот день, когда тебе исполняется тринадцать, в твою кровь поступает новый гормон, который не дает тебе думать ни о чем, кроме секса?

Адам хотел поделиться этим со Скоттом и рассказать ему об увиденном, но что-то заставило его удержаться. Это не было ни чувством вины, ни смущением. Не совсем так. Но и проявлением уважения к сестре и желанием защитить ее частную жизнь это тоже не было.

Просто он не хотел, чтобы его друг увидел ее такой же, как и он.

Ревность или чувство собственности?

Официантка принесла напитки. Адам взял свой стакан и сделал огромный глоток колы. С ним что-то не так. Это не нормально. Он не должен испытывать такие… Чувства? Мысли? Желания?

Он не знал, что это было, но был уверен, что этого не должно было быть.

Конечно, раньше он уже видел Сашу в купальнике, но сейчас это было как-то по-другому. И хотя Адам ненавидел себя за это, но, пока они ожидали свой заказ, он несколько раз посмотрел в сторону сестры, надеясь увидеть это еще раз. Все дело было в том, что именно ее нижнее белье смогло так разволновать его. Самые страшные и уродливые трусики выглядели гораздо интимнее, чем самый крохотный купальник, ведь их единственной задачей было скрывать наиболее интимные места, защищать секретное местечко девушки. Они не предназначались для того, чтобы на них пялились мальчики, и весь фокус был в том, что он смог увидеть самое запрещенное, скрываемое и сексуальное.

Весь оставшийся вечер Адам не мог ни на чем сосредоточиться. В конце вечера принесли шоколадный пломбир с одной зажженной свечой, и все запели, но он даже не почувствовал смущения. Он был слишком занят своими мыслями и соглашался на все, ничуть не возмущаясь.

Позже, после того как подарки были открыты и они с предком отвезли Скотта домой, он притворился уставшим и скрылся у себя в комнате. Затем уселся на кровать и мысленно проиграл всю сцену еще раз. И опять он увидел, как сестра садится поудобнее и двигает ногами и как на несколько секунд у него перед глазами появляется идеальный вид закрытого белым хлопком лобка… В течение половины вечера у него была жуткая эрекция, хотя ему и удавалось ее успешно прятать, а сейчас он опять почувствовал ее.

Спальня Саши находилась за стеной. Адам даже подумал, что неплохо было бы провертеть в стене дырку и понаблюдать за тем, как она одевается и раздевается, но было понятно, что это нереально. Да и неправильно. Он продолжал твердить себе, что она его сестра и что как только у него появляются подобные мысли, то он сразу же должен начинать думать о чем-то другом, совсем с ней не связанном. Иначе это было грязным извращением.

И тем не менее не думать об этом Адам не мог, а мысль о том, что их разделяет только тонкая стена и что Саша сейчас снимает свое белье, чтобы надеть пижаму, возбуждала его.

«Интересно, что она делает сейчас, – подумал Адам. Может быть, она совсем голая?» Он прислонился ухом к стене и прислушался. Услышав, что сестра двигается по комнате, он тихонько спустил трусы, откинулся на кровати и начал ласкать себя, представляя, как сестра без всего двигается по комнате. Он никогда раньше не видел раздетых девушек – то есть видел, но не живых, а на картинках в журнале, – но проблем с воображением у него никогда не было.

Он подумал о ее секретном местечке, прикрытом только тонким, уютно прилегающим материалом…

Конец был уже близко, Адам чувствовал, что вот-вот достигнет высшей точки, поэтому его рука стала жестче и задвигалась быстрее. Он понимал, что это неправильно и что это извращение, но ему хотелось слышать ее голос в момент оргазма.

Адам закрыл глаза и представил себе краешек белых хлопковых трусиков.

– Саша! – позвал он.

– Что? – спросила она из соседней спальни.

– Саша…

– Да что тебе надо? – крикнула она, и он кончил.

Глава 7

I

Джулии нужна была машина, чтобы съездить за продуктами, и после ланча она предложила Грегори подбросить его до кафе, но он отказался, сославшись на то, что ему необходимо «подрастрясти жирок». Быстро поцеловав жену, он направился вниз по подъездной дороге.

С того момента, как они переехали в Макгуэйн, Грегори стал выглядеть значительно лучше. Небольшой животик, характерный для людей среднего возраста и появившийся у него несколько лет назад, куда-то исчез, и сейчас он казался физически более подтянутым, чем в последнее время в Калифорнии. Ему явно шла на пользу ходьба по холмистым улицам. И он выглядел более счастливым, чем на старом месте, быстро привыкнув к жизни в небольшом городке.

Джулия и сама стала привыкать к Макгуэйну. После полного провала ее попытки стать волонтером она опять вернулась в дом и действительно начала писать свою детскую книгу. Пока все складывалось на удивление удачно. Ей самой нравилось то, что она сочинила.

Никаких новых «происшествий», как она их сама называла, больше не происходило, и ее страх и ужас, казалось, исчезли так же неожиданно, как и появились. Пока Джулия еще не могла сказать, положа руку на сердце, что чувствует себя в новом доме абсолютно комфортно. Но она больше не боялась его, и быстрые молитвы, которые мать Грегори произносила каждый раз, когда входила в дом, и ее торопливые благословления, которые произносились полушепотом, совсем не раздражали Джулию – что поделаешь, свекровь всегда так поступала.

Она вернулась на кухню, взяла список продуктов, который приготовила заранее, и предложила свекрови проехаться с нею до магазина, давая ей понять, что собирается именно на молоканский рынок, но старушка отказалась, объяснив свой отказ усталостью. Начиная со дня похорон, она все время ссылалась на усталость, и Джулия с Грегори уже стали о ней беспокоиться. Казалось, что со смертью Якова Петровина в ней что-то погасло, исчезла какая-то искра, и теперь она просто доживала свои дни, не интересуясь практически ничем. Все это выглядело так, как будто старушка отключилась от жизни и просто убивала время, ожидая своей смерти.

Так дальше это продолжаться не могло. Джулия знала, что они с Грегори должны серьезно с нею поговорить, но не чувствовала в себе силы, чтобы сделать это в одиночку, поэтому просто не стала настаивать на своем предложении. Кивком показав, что услышала решение свекрови, она сообщила, что вернется минут через двадцать или около того.

Достав из сумочки ключи, Джулия вышла из дома, села в фургон, включила зажигание и немедленно нажала на кнопку кондиционера. Они уже давно думали о покупке второй машины – сейчас они точно могли себе это позволить, – но пока им хватало и одной. Саша тоже не переставая клянчила собственную машину, и хотя они с Грегори и заняли позицию «поживем – увидим», но втайне решили подарить девочке джип к окончанию школы.

Джулия приехала на рынок и припарковалась на грунтовой парковке рядом с продуктовыми лавками. Взяв тележку, она стала изучать специальные предложения на эту неделю, список которых был выставлен в окне мясного магазина. Распродажа болгарского перца и цельных цыплят для жарки. Мысленно она изменила свое обеденное меню и вычеркнула из своего списка говядину. Завтра вместо бургеров они будут есть фахитас[42].

Джулия почти закончила со своими покупками и как раз покупала маринованный перец чили, когда услышала женский голос:

– Простите, а вы случайно не работали в библиотеке?

– Не-а, – смущенно ответила Джулия.

– Правда? А мне показалось, что я вас там видела пару недель назад…

– И вы меня запомнили?

– Наш городок не так уж велик, – улыбнулась женщина.

Теперь Джулия более внимательно рассмотрела свою коллегу-покупательницу. Приблизительно ее возраста, блондинка, с короткими волосами и одета несколько слишком модно для этого города. Джулия ее не узнала, но лицо показалось ей знакомым.

– Я думала о волонтерстве на несколько дней в неделю, – объяснила Джулия, – но потом передумала.

– Я вас спросила потому, что сама когда-то работала в нашей библиотеке. – Женщина сделала паузу. – И… и как вам понравились другие волонтеры? – задала она осторожный вопрос.

– Они все ненормальные. Именно поэтому я и передумала. Альма рассказывает про какую-то комету, которая должна врезаться в Землю, а все вместе они помешаны на дурацкой теории заговоров.

Женщина подчеркнуто мелодраматичным жестом смахнула воображаемый пот с брови и сказала с видимым облегчением:

– Слава богу! Я так надеялась, что вы это скажете. Но в этом городишке осторожность никогда не помешает. Меня зовут Деанна Мэтьюз, – представилась она с улыбкой.

– Вот уж действительно небольшой городок. Я жена Грегори Томасова.

– Жена Грегори, да еще и нормальная женщина в придачу! – рассмеялась Деанна. – Мне сегодня определенно везет… Вы тоже молоканка?

Джулия кивнула.

– А я нет, но выросла в этом городе.

– Вы знаете Грегори с детства?

– Ну конечно.

– Как я понимаю, вы все были друзьями…

– Ну… не совсем так. – Деанна продолжала смеяться. – Сказать по правде, он был… э-э-э

– Вяленый недоносок?

– Спасибо. Я пыталась подобрать более приличные слова для выражения этой же мысли.

– Думаю, что с того времени он сильно изменился.

– Я надеюсь. – Деанна откашлялась. – Хотя, честно говоря, Пол в те времена тоже был не подарок. А может быть, и еще хуже. Они были типичными тинейджерами, а в таком месте, как наше, это значит – недоносками.

Женщина отодвинула свою тележку, чтобы дать пройти другому покупателю.

– Послушайте, Пол очень благодарен Грегори за то, что тот сейчас делает. Он не тот человек, который будет говорить об этом открыто, но я могу сказать, что он действительно в восторге от всего того, что сейчас происходит в кафе. Мы с трудом держались на плаву, так что вас, ребята, нам послал сам Господь Бог. Теперь Пол верит в то, что у заведения есть потенциал. – Деанна улыбнулась. – Ваш выигрыш в лотерею произвел на нас стимулирующее воздействие, и, хотя сам Пол вам скорее всего этого не скажет, я решила сделать это за него. Мы очень рады, что вы приехали.

– Спасибо, – сказала искренне тронутая Джулия. – Грегори будет рад услышать это. Он сам сильно возбужден этими планами.

– Но Пол рад, что Грегори вернулся, и по личным мотивам. Вы, наверное, уже успели заметить, что наш городок не является центром культурной жизни и друзей у нас в городе немного. Пол водит дружбу с этим Оддом, а я иногда встречаюсь со старыми, еще школьными, приятельницами, но… В общем, я, наверное, хочу сказать… надеюсь, мы с вами станем друзьями. Приятно будет иногда пообщаться с интеллигентным человеком.

Джулия рассмеялась.

– Вы что, думаете, я шучу?

– Совсем нет. Но после того, что я увидела в библиотеке…

– Рассказы о комете – это только надводная часть айсберга.

– А что вы делаете сегодня днем?

– Никаких планов, а что?

– А вы не хотите зайти ко мне?

– Конечно. – Деанна кивнула на наполовину заполненную едой тележку. – Вот только заброшу все это домой и уберу в холодильник…

– Вы знаете, где мы живем?

– Ну конечно!

Что-то в голосе Деанны и в том, как она удивилась, услышав этот вопрос, заставило Джулию насторожиться.

– Конечно? – повторила она.

– Вы живете в старом доме Меганов… – Тут Деанна нахмурилась, замолчала, и по ее лицу было видно, что она начинает понимать. – Боже мой… Так вы что, ничего не знаете?

– О чем?

– О вашем доме. О том, что в нем произошло.

По спине Джулии пробежали мурашки. Она не хотела слышать то, что Деанна собиралась ей сказать, и в то же время знала, что пути назад нет.

– Нет, кажется, не знаю, – ответила она.

– Это произошло довольно давно, и после этого в доме успело пожить несколько семей, но… – Деанна покачала головой: – Просто не знаю, как вам это сказать…

– А что именно? – Джейн почувствовала, что внезапно замерзла.

– В этом доме жила семья Меган. Они жили в нем… много-много лет. Очень долго. И вот в один прекрасный день отец семейства, Билл Меган, свихнулся. Он просто проснулся среди ночи, встал и… расстрелял всю свою семью. Свою жену и своих детей. Убил их всех. А потом застрелился сам. И никто не знает почему. Он не терял работу, ничего такого. Он просто… просто сошел с ума.

– И сколько же там было детей? – облизнув внезапно высохшие губы, спросила Джулия.

– Трое.

И тут же все страхи и волнения Джулии перестали казаться ей глупыми, а ее ужас стал ей понятен и получил свое объяснение.

– Я еще удивилась, когда вы там поселились, – покачала головой Деанна. – Не могу поверить, что никто не рассказал вам об этом.

– А кто мог мне рассказать? – спросила Джулия; не успела она произнести эти слова, как ей на ум пришли молокане на пикнике. – Я никого не знаю в этом городе.

– Теперь знаете, – заметила Деанна, взяв ее за руку.

Джулия кивнула, попыталась улыбнуться и почувствовала, что внутри у нее большой кусок льда.

– Да, – согласилась она, – теперь знаю…

Она все выложила Грегори в ту же минуту, как он появился дома. Деанна только что ушла, и Джулия как раз убирала чашки и тарелки, когда он вошел в дверь.

Она рассказала ему все: историю дома вместе с душераздирающими подробностями, которыми поделилась с ней ее новая подруга; о том нехорошем чувстве, которое преследовало ее в доме, и о ничем не спровоцированном падении коробки с посудой.

Она зло высказывала все это прямо ему в лицо, но муж, казалось, не был ни удивлен, ни слишком расстроен ее поведением. Он казался спокойным и рациональным. Его невозмутимость только еще больше разозлила ее.

– И чего же ты хочешь? – спросил Грегори. – Переехать?

– Да, – ответила она, глядя ему прямо в глаза.

– Но послушай…

– Что я должна послушать?

– Ты что, действительно считаешь, что в доме водятся привидения? Считаешь, что призраки убитых преследуют тебя и бьют твой фарфор? – Грегори покачал головой: – Боже, ты говоришь совсем как моя мать.

– Тогда, может быть, она умнее, чем ты о ней думаешь?

– Даже если это так и если призраки действительно существуют, то этот дом абсолютно безопасен, потому что она прогнала всех бесов и благословляет его каждый раз, когда проходит через эту чертову дверь!

– Говори потише. Она у себя в комнате.

– Мы не станем переезжать из-за твоего внезапного припадка суеверия.

– И тебя что, совсем не волнует, что в нашей спальне убили людей? Что дети спят в комнатах, где было совершено убийство? Тебя это что, действительно не беспокоит?

– Тебя это тоже не беспокоило, пока ты об этом ничего не знала.

– Но мы, кажется, не вбухали все наши деньги в это место. Мы…

– Вот именно, что вбухали. По крайней мере все деньги этого года. Следующая выплата лотерейного выигрыша только в августе следующего. Так что или мы каким-то волшебным образом умудряемся продать этот дом, что, принимая во внимание его историю, маловероятно, или продолжаем жить в нем.

Джулия заморгала и уставилась на него.

– Ты знал, – произнесла она. – Ты все это знал.

– Мне рассказали Пол и Одд. Я посчитал, что лучше будет, если ты ничего об этом не узнаешь. Не хотел тебя тревожить.

– А кто дал тебе право принимать за меня решения? Кто ты такой, чтобы фильтровать для меня информацию, как будто я несмышленый ребенок?

– Почему бы тебе не говорить потише? – предупредил ее Грегори.

– Это мой дом, и если я захочу, то вообще буду кричать!

– А дети где?

– В школе, – ответила Джулия и невольно взглянула на часы. Три десять. Дети появятся через двадцать минут.

– Послушай, я согласен, что это не самые успокаивающие мысли в мире, но мы здесь завязли – по крайней мере на какое-то время, – и надо постараться выжать из этого максимум. Предлагаю ничего не говорить детям…

– Конечно, детям мы ничего не скажем, – огрызнулась Джулия. – Но так как наша семья, кажется, единственная в этом городе, которая ничего про это не знает, то я уверена, что кто-нибудь когда-нибудь все им расскажет.

– И когда они станут нас спрашивать, то мы объясним им, что бояться абсолютно нечего.

– Да неужели?

– Ты что, действительно серьезно веришь в то, что призрак Билла Мегана попытается убить нас во сне?

– Я уже не знаю, во что верить.

Грегори стер пот со лба.

– Боже! – вздохнул он.

– И что должен означать этот стон?

– Ничего.

– Уж не держишь ли ты меня за глупенькую молоканскую девочку, а? Так вот, позвольте вам напомнить, мистер, что я из Лос-Анджелеса, а вы родились в этом богом забытом заскорузлом городке. Так что не впаривайте мне вашу «я-умнее-тебя-во-много-раз» ерунду.

– Прошу тебя, заткнись, – попросил Грегори.

– Что? – взвилась Джулия.

– Вернемся к этому разговору, когда ты немного придешь в себя, – отвернулся от нее муж.

– Мы будем говорить здесь и сейчас!

– Нет, – хладнокровно ответил он. – Не будем.

– Пошел в задницу!

– И тебя туда же.

– Иди ты ко всем чертям! – выкрикнула Джулия, но он уже шел через холл к ванной.

Она повернулась к нему спиной и влетела в кухню. Ее всю трясло от ярости, отчаяния и еще от чего-то, чему она не могла подобрать названия. Джулия налила себе воды и присела у кухонного стола. Она старалась дышать глубоко и размеренно и пить воду мелкими глотками, не думая о Грегори и об убийствах в доме, а стараясь успокоиться до того, как дети вернутся из школы.

II

Саша стояла на углу Малахит-авеню, докуривая сигарету, прежде чем повернуть на свою улицу. Может быть, она уже и взрослая, но все равно не хочется, чтобы родители видели ее с сигаретой. Папаша лопнет от ужаса, если поймает ее курящей. Хотя она совсем не боялась родителей, ей не хотелось тратить время на разборки с ними. Лучше всего избегать конфликтов в семье и притворяться, что все идет так же, как и раньше.

Саша затянулась в последний раз, бросила окурок и затоптала его носком своей туфли. Затем, засунув в рот пару мятных таблеток, зашагала в сторону дома.

Адам набросился на нее, не успела она переступить порог:

– Что такое основание степени шесть от двенадцати?

– Что?

– Мы проходим логарифмы. Что такое основание шесть?

– Откуда я знаю, – ответила Саша, протискиваясь мимо него.

– Кажется, я уже просил тебя повнимательнее относиться к своему брату, – встретил Сашу в гостиной отец и, отложив газету, холодно посмотрел на нее.

– Я и отношусь. Просто не знаю ответа.

– Ты говорила с ним слишком коротко, бесцеремонно и грубо. Я уже говорил тебе, что тебе, может быть, почти восемнадцать, но, пока ты живешь в этом доме, я ожидаю, что ты будешь подчиняться его правилам. И я жду, что с членами своей семьи ты будешь обращаться с должным уважением. Адам тоже к ним относится. А теперь я хочу, чтобы ты помогла брату с домашним заданием.

– А почему бы тебе самому этим не заняться, папочка? Или не знаешь как?

– Я не позволю говорить со мной в таком тоне в моем собственном доме! – Грегори встал, и его уже покрасневшее лицо стало багровым.

На секунду Саша подумала, что он ударит ее, и отступила на шаг, внезапно испугавшись. Раньше родители никогда их не били. Хлопки по мягким местам, которые она получала, будучи помоложе, не считаются. Этот новый угрожающий авторитаризм отца застал ее врасплох.

– Ты… поможешь… Адаму… приготовить… домашнее… задание, – раздельно повторил ее отец.

Саша взглянула на брата, и ей показалось, что он испуган не меньше ее. Только эта маленькая дрянь Тео засмеялась, но девушка взглядом заставила ее замолчать.

– Ты меня поняла? – спросил ее отец.

– Ага, – ответила Саша, но не стала ждать продолжения разговора. Она с топотом стала подниматься к себе в комнату, ожидая, что вот сейчас услышит шаги отца, идущего за нею. Но никто не шел, и она, войдя в комнату, демонстративно громко захлопнула за собою дверь и бросила учебники на кровать. Нынче все ведут себя как-то по-дурацки. Отец все время чем-то недоволен, мать молчит как рыба, а Бабуня ведет себя так, как будто готовится к смерти… Все точно посходили с ума.

Не надо было сюда переезжать.

Сама Саша чувствовала, что тоже ведет себя странно – точно совсем не походит на ту девушку, которой была в Калифорнии, – но, хотя она с этим и соглашалась, ее это не очень волновало. Ей нравилась новая Саша, нравилось то, что происходило с нею, и коль уж ей суждено жить в этой богом забытой крысиной дыре, то делать это она будет на своих условиях.

Девушка услышала робкий стук в дверь и голос Адама:

– Саша…

– Убирайся! – сказала она.

– Но ты должна мне помочь…

– Отвали немедленно! – завизжала девушка.

– Ну, теперь ты точно влипла. – Было слышно, как брат прошел по лестничной площадке и начал спускаться вниз.

Саша подошла к двери, заперла ее и села на кровать.

Ждать отца.

III

Буря началась через час после того, как Грегори выехал из Тусона.

Там он забрал на складе магазина электроники новые реле для звукового пульта в кафе и загрузил их в фургон. После этого направился в сторону Макгуэйна, надеясь обогнать начинающуюся непогоду, но буря нагнала его как раз в тот момент, когда он добрался до поворота в сторону Кочице Стронгхолд. Сначала пошел сильный дождь, а когда он съехал с федеральной трассы на двухполосное шоссе, ведущее в Макгуэйн, послышались раскаты грома и появились проблески молний.

Грегори надавил на газ. Если не считать нескольких кактусов сагуаро или деревьев паловерде, его машина была самым высоким предметом на этом отрезке пустыни, поэтому, увидев, как молния ударила в землю в нескольких милях от него, он еще больше увеличил скорость. Периоды между все более оглушающими раскатами грома и сине-белыми зигзагами молний становились все короче, и Грегори хотел добраться до гор до того, как гроза разыграется в полную силу.

В другую погоду местность просматривалась на многие мили вокруг, но тучи и стена дождя скрыли горизонт, и, хотя молнии и освещали отдельные части пустыни, большая часть земли была погружена в темноту. Самой темной частью оказалось шоссе, развертывающееся прямо перед ним. И хотя он знал, что горы где-то совсем рядом, впереди не было видно ничего, кроме каких-то серых пятен.

Новый удар грома раздался совсем рядом – он был таким громким, что Грегори показалось, что по его ветровому стеклу выстрелили из пушки. Дернувшись от неожиданности, Грегори крутанул руль влево. Он не увидел молнии, но в его ушах звенело, и он понимал, что она ударила где-то совсем рядом. Дорога была скользкой и опасной, но он разогнался до восьмидесяти миль в час с одной только мыслью – убраться из этого плоского района до того, как его достанет.

Впереди и слегка влево молния, выглядящая настолько идеально, что казалось, что ее нарисовали на одной из голливудских студий спецэффектов, ударила в паловерде. Дерево просто взорвалось, его горящие куски вылетели на дорогу и покатились по шоссе. Оглушающий удар грома раздался синхронно с попаданием молнии, и неожиданность этого грохота, так же как и все остальное, заставила Грегори заработать рулем, чтобы увернуться от горящих обломков.

А потом его неожиданно окружили скалы, и дорога уже извивалась по каньону и уходила все глубже в горы, и его машина уже не была самым высоким предметом на ней, не была больше движущейся мишенью. Поворачивая за второй поворот, Грегори наконец смог сбросить скорость.

Раскаты грома стихали, буря уходила в сторону, и молний впереди уже не было видно.

Над Макгуэйном стояли темные тучи, но дождя не было, и когда Грегори, где-то минут через двадцать, въехал в город, ветровое стекло машины было сухим, а ритм его сердца вернулся к нормальному.

Грегори проехал прямо к кафе и припарковался на середине крутого заднего подъезда. Пола не было – он решал какие-то личные проблемы в Саффорде, – и кафе было пустым, если не считать вновь нанятого тинейджера, мойщика посуды, и женщины-помощницы, которая сидела у них на минимальной зарплате. Они стояли у конца прилавка, тесно сдвинув головы. Когда он вошел, они разлетелись в разные стороны словно от удара.

Грегори улыбнулся, наблюдая за этой явной промашкой, и спросил:

– Где Одд?

– Мистер Моррисон пошел домой, – объяснила женщина. – Он просил передать вам, чтобы вы ему позвонили, как только появитесь.

– Спасибо.

Грегори прошел в офис Пола и набрал номер Одда. Он рассказал ему, что привез реле, и Одд пообещал появиться «не успеет он и глазом моргнуть». Затем вышел в зал и налил себе чашку крепкого кофе, а после занялся разгрузкой фургона. Сейчас помощница и мойщик посуды находились в противоположных частях помещения – женщина протирала прилавок, а юноша подметал застекленный угол кафе. Если бы Грегори их не знал, то он подумал бы, что они друг с другом незнакомы.

Одд появился вскоре после того, как Грегори закончил с разгрузкой, и они принялись за работу. Поставив реле, еще раз все проверили, включив осветительную рампу и микшерский пульт. Проверяя микрофоны, Одд проскрипел старую песню Джимми Роджерса[43]. Все было в порядке и работало, ожидая ночи открытия, так что, когда в кафе появились посетители, они стали складывать свои инструменты.

– Ну что ж, – сказал Одд, вытирая пот со лба синей банданой. – По-моему, всё.

– Согласен, – кивнул Грегори.

Торжественное открытие нового, переделанного «Мокко Кафе Джо» уже дважды откладывалось из-за того, что они называли, используя эзопов язык, «техническими проблемами», но сейчас казалось, что на третий раз все удастся, и если только не произойдет никаких катаклизмов, то завтра они откроются. Местная группа «Месть Монтесумы» должна была быть главным гостем во время инаугурации, но они также предусмотрели целый час «свободного микрофона», а списки желающих, которые Пол развесил на стене рядом со сценой, насчитывали уже 15 будущих артистов.

Позже Грегори позвонит Полу и расскажет, что все готово, и завтра, после того как они зачистят все концы, настанет время для ШОУ!

Грегори был сильно взволнован. Было немного жаль, что вся физическая работа закончилась, но это смягчалось тем фактом, что начиная с завтрашнего вечера «Мокко Кафе Джо» станет единственной законной концертной площадкой в городе.

И все это было его заслугой.

Ему в голову пришла идея, он ее оплатил и довел до ума – и вот теперь любовался результатами своей деятельности. Впервые в жизни Грегори почувствовал, что значит гордость за профессионально выполненную работу.

И ему это ощущение понравилось.

Одд захлопнул и запер дверь склада.

– Какие планы? – спросил он.

– Да вроде никаких.

– А как насчет выпить?

– Ты просто читаешь мои мысли, – улыбнулся Грегори.

– Пошли, я плачу.

– Нет, я плачу.

– Договорились.

Они вышли через заднюю дверь, сели в машину, и Грегори проехал полквартала до бара. По дороге он описал Одду, как в него чуть не ударила молния.

– Я был рад, что находился в машине, – сказал он. – Читал где-то, что во время грозы это самое безопасное место. Резиновые покрышки изолируют тебя от земли.

– Расскажи об этом Биллу Дэниелсу, – фыркнул Одд.

– А кто такой этот Билл Дэниелс?

– Он ехал по той же самой дороге в грозу, четыре или пять лет назад. Молния попала прямо в лобовое стекло, разнесла его на кусочки, потом оторвала голову Билла, а его шея накрепко прикипела к спинке сиденья. Эти сукины дети очень мощные. Чистая энергия. И если они разносят в щепки деревья, как ты сам это видел, то понимаешь, что ветровое стекло для них просто ничто… – Одд крякнул и покачал головой. – Опознавать беднягу пришлось по его бумажнику, который был залит кровью и запачкан внутренностями. Не хотел бы я быть на месте дознавателей…

Грегори молчал, думая о том, что он был на волосок от смерти.

– Я бы не стал волноваться по поводу этих молний. Шансы, что такая штука попадет в тебя, просто астрономически малы. А если это уже произошло на этой же дороге, то шансы, что это произойдет еще раз…

– Примерно такие же, как и те, что в тебя вообще попадет молния, – ухмыльнулся Одд. – Приехали.

Припарковав фургон перед входом, они вошли внутрь и заказали два пива.

– А я не знал, что сюда пускают молокососов…

Голос раздался из темноты рядом с туалетом. Волосы встали дыбом у Грегори на затылке, пока он таращился в темноту, стараясь рассмотреть говорившего. Фигура в ковбойской шляпе с резким смехом появилась из мрака. Это был Чилтон Боден. Грегори не видел его много лет, но сразу же узнал. Боден был на два года старше его и превратил его жизнь в средней школе в настоящий ад.

– Давно не виделись, Томасов.

Грегори почувствовал руку Одда у себя на плече.

– Брось, не обращай внимания, – сказал механик. – Этот парень просто жалкий охранник в аптеке, выдающий себя за ковбоя.

Но Грегори не хотел «не обращать внимания». На неизлечимо враждебной физиономии своего врага он увидел выражение, которое было на лицах батраков, издевавшихся над его отцом, и он повернулся лицом к Бодену:

– Это ты мне?

Издевательская улыбка исчезла. Было ясно, что этот задира хотел просто подергать его, поиздеваться над ним и не хотел полномасштабного скандала, но Грегори отступать не собирался. Ему надо было заплатить по очень многим старым счетам, и он был настроен покончить с ними раз и навсегда.

Боден наконец пришел в себя:

– Как дела, молокосос?

– Чил, – предупредил его бармен.

– Не обращай внимания, – повторил Одд.

– Еще раз такое услышу, – сказал Грегори, обращаясь к Бодену, – и мне придется надрать тебе задницу.

Было видно, что задира не знает, как ему поступить. Он остался стоять на месте и продолжал улыбаться, но улыбка держалась у него на лице слишком долго и теперь выглядела натянутой. Грегори смотрел на него, не мигая и не отводя глаз.

– Ты что-то хочешь мне сказать, Чилтон?

И Боден отступил. Отвел глаза, подошел к бару, пытаясь сохранить остатки достоинства, протянул бармену банкноту и сказал:

– Сдачи не надо.

Он так и не оглянулся на Грегори, когда толкнул входную дверь и вышел на улицу.

Настроение у Грегори улучшилось. Он выдохнул, расслабил мускулы и, усевшись рядом с Оддом, сделал большой глоток пива. В седьмом классе он каждую ночь мечтал о том, как однажды схлестнется с этим задирой, – и вот теперь, когда это произошло, Грегори ощутил странный покой и неизведанное ранее чувство расслабленности и умиротворения. Бодену, когда тот попытался поиздеваться над ним, он ответил и за себя, и за своего отца. И хотя его отец всегда выступал против даже угрозы физического воздействия, Грегори был рад тому, что сделал, и сказал себе, что отец одобрил бы его действия.

– Молокосос, – покачал головой Одд. – Давненько я не слышал этого слова…

– Ну и хорошо, – ответил Грегори.

– Здесь ведь не так много молокан осталось, верно?

– Не много. – Грегори допил свою кружку и заказал еще. – Молодежь уезжает, а старики медленно вымирают.

– Помню, раньше этот город был полон молокан, мормонов и шахтеров. – Старик ухмыльнулся: – Много их здесь было, а?

– Да уж…

– Тогда у городка было свое лицо. А теперь кто знает, кто тут живет? – Одд допил пиво. – Лучшие деньки в прошлом, и я по ним скучаю. Наверное, это и называется «стареть».

– Стареть? Да ты и так старик.

– Не надо мне все время напоминать об этом, – рассмеялся Одд и встал: – Мне пора. А то моя старуха убьет меня, если поздно явлюсь.

– Завтра увидимся, – кивнул Грегори.

– Пока, – помахал рукой Одд и открыл дверь.

Открытие.

Не только зал кафе был полон под завязку, но и все столики на улице были тоже заняты, и длинная очередь желающих извивалась мимо закрытой парикмахерской и доходила до самого галантерейного магазина Эда. Событие освещал фотограф из местной газеты, и вспышки его камеры, напоминающие вспышки камер папарацци, увеличивали возбуждение окружающих и делали происходящее похожим на мероприятие настоящего шоу-бизнеса.

Грегори с Полом и Оддом работали с раннего утра, готовя это большое событие, и они все еще продолжали разбираться с проблемами, возникшими в последний момент, когда группа уже занимала свои места на сцене. У «Мести Монтесумы» был свой звукооператор, так что Полу остался сценический свет, а Грегори занялся пультом свободного микрофона. Даже сквозь гул непрекращающихся разговоров они слышали, как у них за спиной непрерывно звенит касса, и Грегори был уверен, что именно из-за этих звуков широкая улыбка никак не сходит с физиономии Пола.

После семи появилась Джулия с детьми. Элис, старшая официантка, разыскала Грегори; он встретил свою семью у входа и провел их к столику, который зарезервировал для них, разрешив заказывать все, что душа пожелает. Сегодня все шло за счет заведения.

Он быстро, с благодарностью поцеловал жену. Казалось, что они с Джулией отложили свои споры по поводу дома, но Грегори все-таки облегченно вздохнул, когда увидел ее улыбающееся лицо. В эти дни ее настроение менялось как по мановению волшебной палочки, и он уже перестал пытаться угадать, каким оно будет в следующую минуту.

Адам и Тео были в полном восторге, потому что в этот вечер с ними обращались как с настоящими взрослыми. Саша была в своем обычном недовольном настроении, и Грегори возблагодарил за это Бога. Сегодня здесь на охоту вышло много одиноких парней, да и четыре музыканта в группе были настоящими красавчиками. Он не хотел, чтобы Саша произвела на них благоприятное впечатление. Вокруг было достаточное количество девиц, выглядевших как красношеие[44] потаскушки, и Грегори совершенно не хотелось, чтобы у Саши было с ними что-то общее. Пусть водится с парнями из школы.

Одд сказал, что его жена плохо себя чувствует из-за погоды и не сможет прийти, а вот Деанна появилась вскоре после Джулии и уселась рядом с ней. Женщины немедленно погрузились в беседу, и Пол с Грегори оставили их одних, вернувшись к операторскому пульту.

Вечер прошел просто идеально. Все работало без сучка без задоринки, и даже неправильные реплики Грегори и несколько странные манипуляции Пола со светом не смогли сделать вечер менее триумфальным. Аудитория была очень мила и буквально взрывалась аплодисментами после даже самых неудачных и любительских выступлений, и все, включая фотографа из «Монитор», сошлись на том, что этот вечер принес заведению неоспоримый успех.

После того как супруги Томасовы вернулись домой и Джулия проведала свекровь, а Грегори уложил детей, они встретились в спальне. У них не было секса со дня ссоры, но она поцеловала его долгим медленным поцелуем, погладила его сквозь брюки и сказала, что если он хоть что-нибудь понимает в этой жизни, то должен подождать, пока она примет душ.

Раздевшись, Грегори лег в постель и включил телевизор, а через пятнадцать минут к нему под одеяло забралась чистая и благоухающая Джулия. Они подождали еще несколько минут, просто чтобы убедиться, что все в доме заснули, а потом она молча уселась на него. Он уже был достаточно возбужден и, сразу же войдя в нее, стал двигаться, держа жену за попку так, как ей это нравилось, а она пыталась заглушить свои стоны удовольствия, впившись ему в рот поцелуем.

Бар закрывался в час ночи. И Люсинда была последней из уходящих, если не считать Джимми, владельца. Женщина повесила передник, подсчитала чаевые, крикнула «Я пошла!» и вышла через переднюю дверь, заперев ее за собой. Она не услышала, что ей ответил Джимми, но это было не важно – его ответы всегда были приглушенными и маловразумительными. Она уже знала наизусть все его заумные шуточки и, проверив еще раз замок, направилась домой.

В баре было тепло, а вот на улице уже становилось прохладно, и женщина поежилась, проходя по галечной тропинке. Надо было захватить жакет. Дни еще были вполне летними, а вот ночи уже становились осенними, и совсем скоро на работу придется ездить на машине.

Впервые Люсинда появилась в Макгуэйне в мае. Это произошло после того, как она пересекла всю страну от самой Сарасоты, где оказалась после того, как Джоэл бросил ее и умотал в Калифорнию, оставив ее с пустым кошельком и неоплаченным счетом в мотеле. Так вот, тогда здесь было жарко, как в аду. И она решила, что так будет круглый год. В конце концов, это же пустыня. Но песок в пустыне совсем не держит тепла, поэтому зимы здесь на удивление холодные. И в первый же год Люсинда поняла, что в дополнение к шортам, футболкам и топам ей понадобятся также свитера, брюки и блузки с длинным рукавом.

Она улыбнулась себе самой. Правда, холод здесь сухой.

Откуда-то из каньона донесся вой койота, и Люсинда, обхватив себя руками за плечи, ускорила шаг. Это был единственный звук в пустыне, к которому она никогда не привыкнет. Женщина все еще боялась этих звуков, а впечатление было такое, что койотов становится все больше и больше.

Ближе залаяла собака, ее лай подхватили другие, и цепная реакция охватила все близлежащие участки и переулки.

Люсинда повернула на Лазурит-лейн. Узкая дорожка вилась по дну каньона с крутыми склонами, а температура, казалось, понизилась еще на несколько градусов, пока она шла по дороге к дому.

Зданий становилось все меньше, а расстояние между ними все увеличивалось, и было уже так поздно, что в большинстве домов окна погасли, и только редкие освещенные подъезды доказывали, что в этой части города кто-то живет. Собаки успокоились, койоты молчали, и в тишине Люсинда обратила внимание на какие-то звуки у себя за спиной. До этого она их не слышала – звуки были скрипучими и скребущими, как будто за нею шел некто в ботинках.

Она не видела, чтобы кто-то выходил из дома, и никого не обгоняла по пути, поэтому попыталась убедить себя, что это просто прохожий, который возвращается из гостей. Благодаря простому совпадению они вместе оказались на этой дороге в это время суток. Так думала Люсинда, но обернуться и посмотреть назад она не решалась.

Теперь, когда она стала прислушиваться, звуки казались громче, и в ее воображении стали мелькать кадры из сотен фильмов-страшилок. Больше всего ей мешал образ спотыкающейся, медленно двигающейся мумии, однако он никак не монтировался с шумом, который ее преследовал. В странных шагах слышалась какая-то бодрость, быстрота и проворство.

Инстинктивно она остановилась и прислушалась.

Звуки тоже замерли.

Они зазвучали снова ровно через секунду после того, как она тронулась дальше.

Кто-то идет за нею.

Люсинда ускорила шаг и быстро завернула за последний поворот перед своим домом. Дорога стала еще темнее, если такое вообще было возможно. Высокие склоны каньона закрывали все, кроме узенькой полоски неба. Сегодня полнолуние, но луна была еще низко на западе, и ее свет не достигал дна каньона.

Полнолуние.

Люсинда знала, что это ничего не значит. Это просто суеверные слухи, но власть мифов всегда была сильнее власти фактов, и теперь ее мысли занимали не страшные сказочки голливудского производства, а гораздо более правдоподобные истории о серийных убийцах и разного рода психопатах.

Собравшись с духом, она резко повернулась.

Сзади никого не было.

Женщина внимательно осмотрела все темные пятна и тени, ожидая увидеть хоть какое-то движение, человека или животное, но видимость была ограниченная, а ночь слишком темная, чтобы понять, не прячется ли кто-нибудь за кустом или скалой. Сейчас грунтовая дорога казалась светлее всего остального, и она немедленно обнаружила бы, если б кто-нибудь – или что-нибудь – шел по ней.

Может быть, этот звук издавало животное? Например, кролик или дикий кот?

Может быть.

Но Люсинда в это не верила.

Она перешла на легкий бег. Ее маленький коттедж находится всего в какой-нибудь паре сотен ярдов впереди, и если она поторопится, то окажется в безопасности всего через несколько секунд. Над подъездом к дому справа от нее зажегся резкий прожектор прибора, реагировавшего на движение, и она автоматически посмотрела в том направлении. Перед домом не было видно ни человека, ни животного, но периферическим зрением Люсинда увидела какое-то движение на скальной стене, которая возвышалась над домом, – по этому очень крутому склону с невероятной скоростью спускалось что-то белое и бесформенное.

Теперь Люсинда бежала изо всех сил.

Дорога была неровной, засыпанной мусором и осколками камней. Несколько раз женщина спотыкалась, но смогла удержаться на ногах и теперь изо всех сил старалась убраться как можно дальше от этого ненормального места. Люсинда вовсе не была уверена, что будет в безопасности в доме, но там она, на худой конец, сможет запереться и позвонить в полицию. Беглянка смотрела на дорогу прямо перед собой и на темное квадратное пятно, которое было ее домом, а перед глазами у нее все еще стояли невероятно быстрые движения существа на скале и то, как оно исчезло за крышей дома. Это заставило ее еще больше увеличить скорость.

Или по крайней мере попытаться.

Потому что она уже бежала с максимальной скоростью: мышцы ног болели, а дыхание вырывалось короткими хрипами, которые были такими громкими, что легко могли бы заглушить ее крик.

Люсинда не понимала, что происходит, и не знала, что это было за существо, но была уверена, что это не живое существо и что она не хочет вступать с ним в контакт. Сейчас она вообще не была уверена, что существо подозревает о ее существовании. Ведь если она придумала себе все эти звуки шагов и если они не были ни с чем связаны, а монстр на скале был занят исключительно скалой, с которой спускался, то он вполне мог ее и не заметить. Люсинда молилась, чтобы все так и было, и только надежда, что ее пока никто не заметил, не давала ей закричать.

Она добежала до своих ворот и распахнула их. Подбегая к деревянным ступенькам крыльца, начала судорожно рыться в сумке в поисках ключей.

Громкий, резкий удар по крыше крыльца заставил ее вскрикнуть. Она настолько испугалась, что выронила ключи, услышав, как те упали на скалу под ступеньками.

Она подняла голову, чтобы определить источник удара.

Это смотрело на нее поверх края крыши.

Существо усмехнулось, показав слишком длинные на фоне крохотного личика зубы.

Люсинда опять закричала, но на этот раз совершенно беззвучно. И прежде чем ее мозг смог зафиксировать это, холодные, студенистые лапы существа зажали ей рот…

Глава 8

I

Адам впервые остался дома совсем один. И был испуган.

Мальчик не понимал почему, но он боялся. Сначала смотрел телевизор, но потом ему понадобилось в туалет, и тут он понял, что боится. Боится пройти наверх в туалет родителей или в тот, который располагался рядом с комнатой Тео. Он просто боится выйти из гостиной – и точка.

Скрестив ноги, Адам крепко сжал их вместе.

В доме было темно. Он был мрачным даже днем, и Адам до сих пор не чувствовал себя в нем комфортно. Отчасти это, несомненно, было связано с рассказом Скотта о возможных привидениях, но правда состояла в том, что он чувствовал дискомфорт еще до того, как услышал этот рассказ. Это была инстинктивная реакция, реакция на дом, никак не связанная с историями, слухами или измышлениями третьих лиц. Теперь же, когда Адам остался совсем один, он понял, что совсем не так равнодушен ко всем этим историям, как пытался показать своему другу.

Он подумал о banya.

Он постарался не думать о banya.

Бабуня занималась молоканскими делами, а родители вместе с Тео отправились за покупками. После этого они заедут в видеосалон и выберут несколько дисков – русские фильмы для Бабуни и диснеевские мультики для Тео. Саша ушла к кому-то из подружек. Родители предлагали Адаму поехать вместе с ними, но он отказался, сославшись на то, что ему надо подтянуть математику. И они оставили его в покое.

Адам давно ждал возможности забраться к Саше в комнату и немного там порыться, но сейчас не мог даже подняться на второй этаж, и теперь эта его извращенная идея так и останется невыполненной, пока он не станет храбрее и не дождется следующей возможности.

Боже, да что же такое с ним случилось? А что-то точно случилось после того, как они переехали в Аризону. Прежде всего он превратился в законченную мокрую курицу. Подскакивает от любого шума, боится собственной тени… И, кроме того, стал извращенцем, следящим за собственной сестрой, пытающимся заглянуть ей под юбку и жаждущим увидеть ее голой. Он даже готов обыскать ее комнату в надежде найти… Что? Дневник?

Да, именно дневник.

В своей самой гнусной и самой яркой фантазии Адам находил дневник сестры и узнавал из него, что она специально продемонстрировала ему свое белье во время дня рождения и позволила ему заглянуть ей между ног, как часть подарка в этот день. И с тех пор она ждет его ответного хода, а все свои сексуальные мысли по этому поводу доверяет дневнику.

Глупо, но у него начиналась эрекция даже от одной мысли об этом, и на минуту он забыл, что один в доме и что ему страшно.

А потом Адам услышал, как что-то тяжелое упало на пол на втором этаже, и, вскочив от страха, рассыпал пакет картофельных чипсов. Затем отложил пакет в сторону и прислушался, готовый в любой момент выбежать из дома, если услышит еще какие-то звуки. Но все оставалось тихо, и в доме были слышны только глупые шутки и наложенные взрывы хохота в телевизоре. Адам послушал еще немного, но звуки больше не повторялись, и он успокоился, отнеся их на счет осадки дома – это была универсальная отмазка его отца на вопросы о любых звуках. Мальчик взял пульт и увеличил звук.

Вчера, возвращаясь из школы, они со Скоттом зашли к однокласснику, Дэну Раннингхорсу[45]. Тот жил на самом краю резервации, и его отец был вождем племени. Все индейские дети целовали Дэна в задницу, но не очень любили его, и это чувство было взаимным. Они хорошо относились к нему только из-за того, чьим сыном он был и что мог для них сделать, а Дэну это не нравилось. А вот со Скоттом они приятельствовали с самого детского сада. Оба были париями, которые были связаны вместе настоящей ненавязчивой мужской дружбой. Это напомнило Адаму о его отношениях с Роберто, и он почувствовал приступ ностальгии.

Адаму Дэн тоже понравился – он нашел, что тот очень прост в общении. В нем чувствовались спокойная уверенность и эмоциональная и интеллектуальная открытость, более характерные для космополитичной Южной Калифорнии, чем для провинциальной Аризоны.

И Скотт, и Дэн сильно отличались от других мальчиков в классе и были больше похожи на самого Адама, поэтому он был рад, что сошелся с ними.

Адам не знал, что ожидал увидеть в доме Дэна. Уж точно не вигвам, но и не такой современный дом с пальмами в кадках и патио с плетеной мебелью. Они достали из холодильника «Доктор Пеппер»[46] и расположились в спальне Дэна, рассуждая о довольно страшных вещах – домах с привидениями и всяких загадочных смертях, рождениях кактусов и других странных происшествиях. Дэн сказал, что шахта притягивает к городу нечистую силу. Адам сначала подумал, будто мальчик считает, что город стоит на заветном месте, которое было проклято то ли богами, то ли духами, но Дэн объяснил, что это не совсем так.

Земля – их мать, объяснил он, а не только дом. Земля – это источник всей жизни на ней. Но она еще и живое существо, сделанное из камней и глины, воды и растений. А шахта – это большая рана на ее теле. В этом месте Земле больно, и она посылает свой эквивалент антител, чтобы те боролись с болезнью, – призраков и привидения, демонов и бесов.

– Она пытается себя защитить, – закончил Дэн. – Именно поэтому это место полно всякой нечисти.

День стоял теплый, но Адам невольно поежился. В том, что говорил Дэн, была своя логика, поэтому его версия выглядела не только возможной, но и вполне вероятной, и Адам представил себе все более и более всемогущих потусторонних существ, которых посылают в Макгуэйн до тех пор, пока город полностью не окажется в их власти. Дэн говорил вполне серьезно, и было видно, что он не шутит и не издевается над ними, и та неторопливость, с которой он говорил, добавляла его словам дополнительный вес.

Адам остро ощущал тот факт, что он находится на земле индейской резервации, в доме вождя племени, и это его слегка пугало. Он неожиданно почувствовал себя как человек, который находится в чужой стране, в месте, которое хоть и является частью Америки с точки зрения географии, но в котором американские законы и вера не имеют значения.

Адам всегда жил, дружил и ходил в школу среди представителей множества меньшинств, таких как русские, гватемальцы, мексиканцы, армяне, индийцы, китайцы, японцы, вьетнамцы и корейцы. А вот представителей коренного населения Америки в мультикультурном суповом горшке под названием «Южная Калифорния» никогда не встречалось, и он никогда их не знал. Все его знания о них ограничивались тем, что он видел сквозь кривую призму кино и телевидения. Они были местной экзотикой, и их фольклор, легенды и суеверия пугали Адама больше, чем других, которые жили здесь уже давно. Они были старым народом, первыми жителями этой страны, и его это настораживало. В его глазах их верования имели большой вес, поэтому он легко согласился с теорией Дэна.

– Не может быть, чтобы ты в это верил, – сказал Скотт.

– Конечно, верю, – ответил Дэн. – Это всем известно. По крайней мере среди моего народа. И это хорошо объясняет, почему все эти жуткие истории случаются именно здесь. И потом, у тебя что, есть объяснение получше?

Скотт пожал плечами.

Адам посмотрел на Дэна. Он был впечатлен тем, как спокойно тот уживался со своим культурным наследием и со своей религией. Мальчик ничуть их не стыдился, не пытался извиняться за них или что-то объяснять, и это дало Адаму возможность немного спокойнее чувствовать себя со своим прошлым.

Неожиданно он стал уже не так стыдиться, что является молоканином; первый раз в жизни Адам испытал… нет, не гордость, но… чувство принадлежности.

– А я знаю одно место с привидениями, – сказал он, откашлявшись. – Там действительно мороз дерет по коже.

– Где? – заинтересовался Скотт.

– На нашем участке…

– Это я знаю! После всех этих убийств…

– Это не наш дом. Это даже не рядом. Это… banya. – Звук русского слова оказался приятен на слух. – Такая купальня.

– Это еще что такое?

– Это место, в котором люди раньше мылись, – пояснил Дэн, и Адам вспомнил, что у индейцев тоже были свои banya. Или какое-то их подобие. – Напоминает парную ванну, правильно?

– Ага, – подтвердил Адам.

– И что, в ней есть нечистая сила? – спросил Скотт.

Адам кивнул. Он рассказал друзьям о костях, и о тени, и о том, как Бабуня наотрез отказалась входить внутрь. Друзья немедленно захотели увидеть все своими глазами.

Они отправились к нему домой, и он провел их в banya, и в первую очередь показал им ту кость, которую считал бедром младенца, а потом – тень русского мужчины.

Тень.

Они оба увидели ее. Скотт решил, что она классная и впечатляющая, и предложил позвонить в «Инкуайрер»[47], чтобы те приехали и сделали фото, – или в крайнем случае начать показывать тень за деньги. Реакция Дэна оказалась более спокойной и серьезной. Он не захотел говорить, находясь внутри помещения, и только выйдя наружу, сказал Адаму, что полностью согласен с его бабушкой и что советует держаться от этой banya как можно дальше.

Адам надеялся, что появление в помещении нескольких людей зараз как-то разрушит давящую атмосферу и уменьшит ужас, который он ощущал, но ничего этого не произошло. Он был так же испуган, находясь здесь со Скоттом и Дэном, как и один. А может быть, даже и больше, так как получил точное подтверждение тому, что тень существует реально и что это не оптический обман или игра света.

А от предупреждения Дэна у него мурашки по спине побежали.

После этого они быстро ушли. По дороге назад друзья поинтересовались у Адама, было ли еще что-то страшное на участке или в самом доме. Тот ответил отрицательно.

Но это было неправдой.

И сейчас Адам хотел, чтобы друзья оказались рядом и ощутили то же, что и он. При этом мальчик смотрел только на экран телика и не прислушивался ни к каким звукам. Дух в доме был таким же тяжелым, как в banya, и в комнатах стояло такое же предчувствие чего-то нехорошего – ощущение того, что должно случиться что-то дурное.

На втором этаже раздался еще один удар, и ему показалось, что на стене над ступенями лестницы быстро промелькнула какая-то тень.

Адам бросился из дома.

Он не выключил телевизора и даже не закрыл за собой дверь – просто вылетел на улицу и остановился только на полпути к дороге.

Сердце его колотилось, и он с трудом восстановил дыхание, но давящий ужас исчез, и он смог повернуться, чтобы посмотреть на дом. «Что же происходит? – подумал он. – Что же там есть? Один из посланных землей духов Дэна? Или призраки убитой семьи, о которых мне рассказывал Скотт?» Он этого не знал. Но, кто бы там ни был, Адам боялся и хотел бы, чтобы сейчас рядом с ним была Бабуня. Уж она-то ведает, как разобраться со всей этой ерундой…

Входная дверь была широко распахнута, и Адам знал, что скоро весь дом будет полон мух, но вернуться и закрыть дверь он боялся. Даже подумал о том, чтобы уйти и отправиться, например, к Скотту. Но его оставили дома, и если он уйдет, предки озвереют. Наверняка лишат прогулок не меньше чем на целую неделю. Поэтому Адам сел на камень, повернувшись лицом к дому, чтобы наблюдать за ним и быть готовым в любую минуту сорваться и убежать.

Ему все еще отчаянно хотелось в туалет. После нескольких минут ожидания, не видя в доме никакого движения, он встал, оглянулся, чтобы убедиться, что его никто не видит, и отошел за дерево паловерде, чтобы облегчиться.

Только он застегнул молнию, как услышал у себя за спиной звук двигателя. Адам обернулся и увидел подъезжающую машину. По каменистой дороге тарахтел старый грязный «Плимут». На переднем сиденье Адам увидел Бабуню. За рулем сидела какая-то старушка. Машина остановилась рядом с ним, и Бабуня выбралась наружу. Она захлопнула дверь, помахала старушке и сказала что-то по-русски. Прежде чем сдать назад, та что-то ей ответила.

Но, как только машина выехала на дорогу, улыбка исчезла с лица Бабуни.

– Почему ты на улице? – спросила она, и что-то в ее лице сказало Адаму, что она уже подозревает, что случилось.

Он все ей рассказал. Описал свои странные ощущения и страх, который почувствовал, оставшись один, и звуки, которые слышал, и тень, которую видел.

Бабуня кивала, не выказывая никакого удивления.

– И что мы теперь будем делать? – спросил Адам. Он оглянулся на дом и вздрогнул, увидев незакрытую дверь. – Может быть, подождем родителей?

– Нет, – твердо ответила старуха. – Родителям не говори. Лучше будет, если они не узнают.

– Но они должны знать!

– Я все сделаю, – покачала головой Бабуня.

Тут она взяла его за руку, и он был благодарен ей за ее силу. Ее отношение к произошедшему и ее уверенность придали сил и ему.

– Я уже благословила дом, – сказала старушка. – Злого духа тут нет. Только мелкая ерунда.

Они двинулись в сторону дома, и Бабуня не отпустила его руки, даже когда они остановились рядом с дверью и она, наклонив голову, произнесла короткую молитву по-русски.

Он не знал, что это была за молитва и для кого или против чего ее произносили, но то, что было в доме, исчезло, и теперь он мог смотреть на дом без какого-либо страха. В первый раз с момента отъезда предков Адам смог свободно дышать.

– Оно ушло, – сказала ему Бабуня, улыбнулась и сжала его руку. – Открой дверь. Мы заходим.

II

Чувствуя себя просто прекрасно, Грегори рылся в ведре с болтами и гайками, стоявшем в глубине магазина скобяных товаров. Мать он только что отвез к Ане Роговой, и хотя она еще не полностью восстановилась и мало напоминала себя прежнюю – упрямую, категоричную и самоуверенную, – наконец стала выходить из этой своей хандры и возвращаться к нормальной жизни. Она еще не возобновила свои походы в молельный дом, но уже опять встречалась с другими молоканками и планировала совместные приготовления хлеба и борща. Грегори был рад, что апатия, в которую мать впала сразу же после похорон, постепенно проходила.

Постепенно.

Она все еще оставалась более вялой и равнодушной, чем раньше.

Он задумался о том, что молокане могут планировать в связи со смертью Якова Ивановича. Его мать не упоминала проповедника с самых похорон, но тема его смерти незримо присутствовала во всех ее разговорах и действиях, и Грегори знал, что во время своих посиделок старые женщины обсуждают не только кулинарные вопросы. Было ясно, что они считают, что проповедника убили бесы или злые духи, и именно поэтому Агафья прекратила появляться в молельном доме. Она не ходила туда не потому, что не хотела лишних напоминаний о Якове, – она считала, что здание проклято или захвачено нечистой силой, и поэтому она не войдет туда до тех пор, пока его не очистят и она не будет уверена в том, что оно свободно от потустороннего влияния.

Ни сарказма, ни скепсиса эта ситуация у него не вызывала.

Место проповедника занял Николай Мичиков – потому что очень хотел этого и потому что Вере Афониной приснился сон, в котором она увидела его на этом посту, что прекратило все дальнейшие обсуждения. Но Грегори не был уверен, что Мичиков хоть раз был в молельном доме после похорон. Каждый раз, когда он проходил или проезжал мимо здания, оно казалось ему пустым и заброшенным. Грегори был вынужден признать, что даже ему дом казался несколько жутковатым.

Убийство женщины на прошлой неделе тоже здорово его заинтересовало. Барменша. Ее убийство, казалось, взволновало множество людей в городе – и все теперь говорили о возможном серийном убийце, появившемся в Макгуэйне. Из-за этого все нервничали. В городке, где уровень преступности был очень низок и где людей арестовывали только за нарушение общественного порядка и за езду в пьяном виде, преступления против личности и их возможные рецидивы здорово нервировали население.

Грегори мог только надеяться, что это действительно убийца.

Убийцу можно поймать.

Но его мать беспокоило совсем другое…

Грегори постарался отбросить эти мысли.

Наконец он нашел болт того размера, который ему был нужен, и, набрав шесть штук, положил их в бумажный пакетик. После этого он прошел к кассе, чтобы оплатить покупку.

III

Тео сидела в banya и плакала.

Сегодня на утренней большой перемене ее опять толкнули Мэри Кей и Ким, причем так, что ей пришлось обратиться в медкабинет, и там ей заклеили поцарапанный локоть пластырем. Позже она в полном одиночестве съела свой ланч, потому что никто из класса не хотел сидеть рядом с нею. Она даже не пошла на большую перемену во второй половине дня и попросила у миссис Коллинз разрешения остаться в классе и почитать, и та ей разрешила.

В общем, еще один обычный школьный день.

Она ничего не рассказала об этом ни Адаму, ни Саше – и уж точно ничего не скажет родителям, – но вот Бабуня казалась ей неплохим кандидатом на то, чтобы поделиться с нею своими проблемами. Ей просто необходимо с кем-то поделиться.

Она была очень несчастна.

Тео ненавидела школу. Все дети в ней были тупыми и злыми, и никто ее не любил. При этом она понимала, что родителям это покажется невероятным. Они просто погладят ее по головке и скажут, что все скоро наладится и что она должна попробовать поговорить с другими детьми и найти себе друзей. А Адам с Сашей начнут над нею издеваться.

Она была совсем другая – не умела заводить друзей, и, что бы она ни делала, дети в классе продолжали над ней издеваться.

Бабуня могла бы это понять, но она сама очень странно вела себя в последнее время, и Тео решила, что лучше подождать и поговорить с нею позже.

Она утерла слезы и рукавом вытерла нос. Ей запрещалось ходить в banya одной, но сегодня ей не хотелось никого видеть, и купальный дом казался ей единственным местом, где ее никто не потревожит. Поэтому она сказала Ма, что будет играть на заднем дворе, и прямиком направилась в дальний конец участка, в banya.

И вот сейчас она сидит на сломанной скамейке и рассматривает высокий потолок. Ей нравилась купальня – по какой-то причине Тео с удовольствием приходила сюда. Она знала, что Бабуне banya не нравится, но Тео чувствовала себя здесь спокойно, как дома. Внутри было прохладно – здесь стояла мирная и расслабляющая атмосфера, в которой ей было уютно и удобно, несмотря на ужасное состояние самого здания.

Она смахнула последнюю слезу. Здесь можно было поплакать – и никто ее не услышит, или поговорить с самой собой – и никто об этом не узнает. Banya была местом, где она могла спрятаться от своих проблем, которые оставались за порогом, и побыть наедине с собой. Иногда приятно остаться одной, а это место идеально подходило для этого. Ни родителей, ни брата, ни сестры, ни других детей, ни других взрослых…

Только одна она.

Тео осмотрелась и увидела пол, засыпанный мусором, и изображение молоканина на дальней стене. Если это место привести в порядок, то его можно превратить в небольшой форт или игровую комнату. Будь у нее друзья, она могла бы приводить их сюда, и здесь они могли бы вместе играть в дом, или замок, или в секретное убежище, или… во все, что угодно. Они могли бы вычистить мусор, принести кое-какие игрушки и привести это место в порядок…

Если бы у нее были друзья.

В этом была вся проблема.

– Тео.

Девочка услышала голос, или скорее шепот, который доносился откуда-то из глубины помещения. Солнце уже садилось, и помещение было заполнено тенями, но они были пока слишком слабыми, чтобы в них мог спрятаться человек, даже если это был ребенок. Она уже хотела отмахнуться от этого голоса, решив, что ей все это почудилось, но голос раздался вновь:

– Тео…

Тени поменяли положение и задвигались. Перед дверью никто не прошел, и уж тем более никто не вышел из помещения, но темнота в купальне стала вращаться по часовой стрелке – она двигалась как в фильме, показанном в режиме замедленной съемки. Тени медленно покружились над мусором в центре комнаты, прежде чем вновь истончиться и пропасть на стенах и потолке.

С изображением молоканина на дальней стене тоже что-то произошло, но Тео не могла понять, что именно. Она понимала, что ей следует испугаться, но почему-то ей было совсем не страшно, и она только поерзала на скамейке, не вставая. Было необычно, но не страшно, и Тео все еще чувствовала доброжелательность banya.

– Тео.

Теперь она поняла, что с ней говорит само здание, и робко откликнулась:

– Да?

– Я голодна, – прошептала banya.

Девочка мгновенно представила себе мертвое животное. Маленькое мертвое животное. Например, крысу или хомяка. Она не понимала, что заставило ее подумать о них, но с уверенностью, которую не смогла бы объяснить, поняла, что это именно то, что нужно купальне. Она была голодна, и ее уже давно не кормили, а в Тео купальня каким-то образом опознала родственную душу. Она хотела стать другом Тео.

– Другом, – согласно прошептала banya. – Я хочу есть, – еще раз повторила она.

В ее голосе послышалось легкое отчаяние, и Тео на минуту задумалась. Где-то она видела мертвую крысу совсем недавно. Где-то совсем недалеко…

Нет. Это была птичка. Она видела птичку рядом с тропинкой, когда шла сюда. Девочка встала и торопливо пошла назад тем же путем, которым пришла. Естественно, птичка лежала рядом с тропинкой среди высохшей коричневой травы, и на нее успело упасть несколько тополиных листьев. Один из них укрывал ее, как одеяло, а другой лежал рядом с ее головой, как отброшенная подушка.

Тео встала на колени и осмотрела птичку. Та напомнила ей ребенка. В ее маленьком тельце были изящество и невинность. Обычно при виде подобных вещей Тео испытывала отвращение. Адам все время подсовывал ей мертвых жуков, или подносил к лицу червей, или заставлял ее смотреть на лягушек, раздавленных колесами машин на дороге. Наверно, это отвращение и заставило ее раньше пройти мимо птички, не останавливаясь.

Но сейчас ее отвращение испарилось – хоть ей и было жалко маленькую птаху, она понимала, что та должна выполнить определенную функцию и, несмотря на то что была мертва, все еще могла принести пользу. Мир вокруг был многогранен, и смерть птички не казалась Тео такой уж грустной, потому что могла помочь поддержать жизнь banya.

Девочка хотела бы, чтобы у нее в руках оказался совок, но было уже поздно, и даже если бы она изо всех сил побежала к дому, чтобы его найти, она наверняка потеряла бы это место в сгущающихся сумерках. Темнело, и тело птички стало растворяться на фоне травы и листьев, лежавших на земле. Поэтому Тео сложила руки ковшиком и подняла птичку. Безжизненное тельце оказалось на удивление твердым и холодным, и она инстинктивно сжала его руками, как будто пыталась согреть. Это было совсем не отвратительно, и Тео не могла понять, почему раньше подобные вещи вызывали у нее неприязнь. Смерть – это совершенно естественная часть жизни, и в ней нет ничего страшного. Любое существо, пожив, в конце концов умирает. Так и должно быть.

Тео отнесла труп птички в banya и положила его на кучку маленьких косточек в середине комнаты. И тут же почувствовала на лице дуновение прохладного ветерка, мягкого и нежного, который дул на нее со всех направлений, лаская кожу легкими, как пух, движениями, пока не исчез в темноте. Она никогда ничего подобного не испытывала, это была самая утонченная форма благодарности, которую только можно было себе представить.

А потом наступила пауза. Повисла тишина.

Тео почувствовала, что banya ей благодарна и хочет удовлетворить свое чувство голода, но не хочет, чтобы девочка видела, как она ест – это Тео тоже почувствовала, – поэтому она попятилась и вышла наружу.

Будучи в дверях, Тео обернулась, но птаха уже исчезла, проглоченная тенями.

– Спасибо тебе, – прошелестел ей ветерок, появившийся из глубины помещения.

– Не за что, – улыбнулась она в ответ темноте.

Джулия с Деанной сидели за столиком на заднем дворе последней и пили холодный чай.

– Мне нравится, как ты все здесь организовала, – сказала Джулия.

– Спасибо, – улыбнулась ее подруга.

Джулия действительно находилась под впечатлением от увиденного. Двор напоминал фотографии из «Кантри ливинг»[48]или из одного из подобных ему журналов. Пасторальное птичье гнездышко выглядывало из разросшегося куста мексиканской розовой примулы, а узкая грунтовая тропинка вилась между шалфеем, цветшим пурпурными цветами, и кучей диких растений из пустыни. Они с Грегори все еще так и не занялись своим двором – просто расчистили его, но еще ничего не посадили. После знакомства с двором Деанны в голову Джулии пришло несколько идей, и ей захотелось заняться благоустройством собственного участка. Может быть, в выходные они с Грегори съездят и купят саженцы…

– Пол рассказал, что Грегори схлестнулся с нашей старой подружкой Марж.

– Я бы не сказала, что схлестнулся. Он просто пошел в библиотеку, чтобы поработать там на компьютере, а она приклеила на лицо фальшивую улыбку и стала ему рассказывать, как им недостает меня. Немного странно, правда? Я сама старалась держаться подальше от этого места первые два месяца после того, как сделала им ручкой, потому что не хотела видеть ни Марж, ни других членов ее банды. А потом решила, что веду себя глупо. Это ведь и мой город, поэтому я не собираюсь в чем-то ограничивать себя только из боязни, что это их как-то заденет. И стала еженедельно посещать библиотеку. Сначала я была настроена очень по-боевому. Я приходила, сделав морду кирпичом, а Марж очень внимательно проверяла мои книги, но постепенно все вошло в норму, и я стала просто обычным посетителем. Теперь у нас «период мирного сосуществования». Выглядит все это очень странно.

Деанна покачала головой:

– Вот тут и начинаешь по достоинству ценить прелести большого города. Там, если у тебя проблема, ты просто идешь в другое место. Выбираешь, например, другую библиотеку…

– Или обсуждаешь эту проблему с вышестоящим начальником, – добавила Джулия.

– Вот именно. А здесь ты от этого человека никуда не денешься. Тебе так или иначе придется иметь с ним дело. Вся проблема именно в этом.

– Как я понимаю, в Макгуэйне достаточно много сторонников… народного ополчения, готовых бороться за лучший мир, – сказала Джулия.

– Ты абсолютно права, – согласилась с ней Деанна.

– А почему, как ты думаешь?

– Да как тебе сказать, – пожала плечами женщина. – Мне кажется, что все эти люди в первую очередь недовольны своей жизнью, несчастливы в семье, не любят свою работу или что-нибудь в этом роде. Поэтому им нужен объект для ненависти. Почему-то когда они кого-то ненавидят, то чувствуют себя гораздо лучше. А так как Советский Союз перестал существовать, то реальных врагов у них не осталось. Я имею в виду организованных врагов. Им некого винить во всех этих вымышленных заговорах.

– И поэтому они начинают ненавидеть свое правительство?

– Скорее всего. Я имею в виду, что раньше эти люди были настолько проамерикански настроены – вспомни восьмидесятые годы, – что готовы были бомбить и Ливию, и Ирак, и Иран, и Россию. А теперь они готовы бомбить клиники, в которых делают аборты, и правительственные учреждения.

– А может быть, они просто любят бомбить не важно что, – улыбнулась Джулия.

– И такое возможно. Но я подозреваю, что, если мы все займемся своими собственными делами и перестанем беспокоиться о том, что делают все остальные, наша жизнь станет намного лучше. Счастливые люди не протестуют и не играют в «ополченцев» по уик-эндам. Все эти люди – лузеры, и если бы они вдруг прекратили вмешиваться в чужую жизнь и диктовать другим людям, что те должны делать, то всем нам от этого только полегчало бы.

– Согласна, – кивнула Джулия и, осмотрев сад, вздохнула: – Меня пугает не столько цинизм и навязчивые идеи этих людей, сколько их непроходимая глупость. Не верите правительству? Хорошо. Но вы же не верите вообще никому! Только группе таких же психов, как вы сами. Почему-то их не убеждают подготовленные и сотни раз проверенные статьи в газетах. А вот бред, который какой-нибудь лунатик помещает в Интернете, они воспринимают как слово божие… Какой-нибудь обозленный сторож в Кентукки возвращается с работы домой, съедает свой гамбургер и начинает барабанить по клавиатуре компьютера, – и они верят ему больше, чем профессиональным журналистам, которые работают на вполне законные новостные агентства. Это просто сумасшествие какое-то.

– Вот за что ты мне нравишься, – рассмеялась Деанна.

– Знаешь, Грегори хотел вернуться в Макгуэйн, потому что считал, что детей лучше растить здесь. В Южной Калифорнии полно наркотиков, организованной преступности и всего такого прочего, вот почему это совсем не идеальное место для Адама и Тео. Он хотел вернуться, потому что думал, что атмосфера маленького городка подойдет им больше. И я тоже так думала. Сначала.

– А теперь?

– А теперь я не знаю.

Деанна улыбнулась.

– И что в этом смешного?

– Ничего…

– И все-таки?

– Мне просто странно думать о Грегори Томасове как о чьем-то папе, как о мужчине средних лет, который волнуется о воспитании своих детей. Для меня он все еще несносный подросток, пытающийся заглянуть в раздевалку к девочкам.

– Грегори?

– Он и парочка его приятелей. Их тогда поймал тренер и предложил выбирать – или исключение, или членство в команде по легкой атлетике. В те времена в средней школе Макгуэйна не хватало мальчиков, чтобы вообще организовать эту команду. Так что вступление в нее Грегори, Тони и Майка давало им необходимое количество участников.

– Расскажи мне, каким Грегори был в те времена, – смеясь, попросила Джулия. – Я не могу представить себе, как он подглядывает за девочками.

– Поверь мне, это был не единственный его подвиг. Многие из этих мальчиков-молокан были настоящими хулиганами. Не знаю, может быть, они таким образом протестовали против своей религии, но в школе они были просто ужасны.

– В Лос-Анджелесе было то же самое… – заметила Джулия. – А ведь я с некоторыми из них даже встречалась.

– Тогда ты знаешь, что я имею в виду. И Грегори был как раз из таких. Хотя он был умнее, чем большинство одноклассников. Более… не знаю, как это сказать… более современным, что ли… Но за пределами класса это был полный ужас. – Деанна задумалась. – Хотя он здорово изменился после смерти отца. Правда, они с матерью после этого довольно быстро перебрались в Калифорнию, но вести себя он стал совсем по-другому. Было такое впечатление, что он мгновенно повзрослел. Стал спокойным, серьезным и растерял все свое чувство юмора. – Она посмотрела Джулии в глаза: – Ты знаешь, а я сейчас поняла, что вполне могу представить себе его как мужчину средних лет. Я просто почти совсем позабыла того Грегори.

– Всякий раз, когда я спрашиваю его мать, каким он был ребенком, она начинает рассказывать мне, какой это был послушный мальчик.

Деанна рассмеялась.

– Я всегда подозревала, что она пытается его обелить.

– Или не знает всей правды. – Деанна наклонилась вперед: – Вот послушай…

– Сегодня я говорила с Деанной.

Грегори поправил подушку и раскрыл «Тайм».

– Неужели?

– О тебе.

– Уверен, что у нее есть что рассказать, – рассмеялся он.

– И она мне все рассказала. – Джулия заставила его опустить журнал. – Ты что, действительно бросал красную краску в бассейн, а потом сваливал все на девочек с критическими днями?

– Краску я не бросал.

– Но ты там был.

– Требую пятой поправки[49].

– И ты говорил физкультурнику, что все это из-за женских дел?

– Ага, – ухмыльнулся Грегори. – Вроде бы говорил.

– Ты был настоящим засранцем. – Джулия ударила мужа по плечу.

– Вполне возможно, – признался он сквозь смех.

– Вот тебе! – воскликнула она. – Вот тебе!

Джулия стала его щекотать, и ему пришлось отбросить журнал, чтобы защищаться. Ей удалось добраться до его подмышек прежде, чем Грегори смог ухватить ее за обе руки.

Вырываясь, она быстро поцеловала его и спросила:

– А какой была Деанна?

– Чванливой сучкой, – пожал плечами Грегори.

Джулия мгновенно прекратила возню. Из того, что ей рассказала Деанна, она поняла, что в детстве они с Грегори не очень ладили между собой. Но в том, что она говорила, не было и тени злобы и возмущения тем, что происходило так давно. Прошлое осталось в прошлом, и сейчас Деанна относилась к нему как к источнику добродушных и смешных историй из их детства.

В ее голосе она не услышала такой мелочности и злобы, которая сейчас прозвучала в голосе Грегори.

– Что ты сказал? – переспросила Джулия, высвобождая руки.

– Я сказал, что она была чванливой сучкой.

– Именно это мне и послышалось.

– Но она действительно была такой.

– А теперь она не такая.

– Может быть, – заметил он, – а может быть, ты ошибаешься.

– Я тебе не верю, – сказала Джулия, отодвигаясь.

– Я знаю, что вы друзья, и рад, что ты встретила родственную душу, но это совсем не значит, что я должен любить всех твоих друзей.

Он протянул к ней руку, но Джулия оттолкнула ее. Настроение было испорчено, и, хотя ей и хотелось заняться сегодня любовью, она отвергла все его приставания и отвернулась, натянув на себя одеяло.

Грегори взял «Тайм» и возобновил чтение.

IV

Джесси Толфизер[50] бросил пустую банку «Маунтин Дью»[51] на землю и носком ботинка отбросил ее к куче таких же, которая высилась возле печи для обжига. Затем медленно двинулся по скульптурной мастерской.

Бизнес был полный отстой.

Если он не изменится к лучшему и желательно побыстрее, Джесси придется объявить себя банкротом. Он очень хотел выбраться, но, оценив ситуацию со всех сторон, так и не увидел достойного выхода. Продать этот бизнес невозможно, тут и к гадалке не ходи. Ни у кого в резервации нет наличных денег. Черт, денег нет вообще ни у кого из жителей Макгуэйна. Большинство остальных владельцев магазинов или других бизнесов едва держались на плаву. Так что, если ему не удастся уговорить этого молоканина, который выиграл в лотерею, или купить мастерскую, или стать его партнером – а шансы на это были очень слабыми, – он пойдет ко дну.

Вся ирония заключалась в том, что Джесси никогда не нужна была эта мастерская. Дело это начал его отец, и унаследовать ему должен был его старший, Билл. Но этот сукин сын сбежал из города с несовершеннолетней дочкой Хэнка Уилсона, и Джесси по определению стал владельцем скульптурной мастерской.

Во времена его отца дела шли совсем неплохо. Семья жила достойной и комфортабельной жизнью. Но времена изменились, и теперь статуи были никому не нужны. Нынче никто не ставил памятников на могилах, и даже фигуры для украшения подъездных аллей и лужаек не пользовались спросом. Иногда удавалось продать какую-нибудь мелочь: фонтанчик, или бассейн для птичек, или небольших бетонных уток или перепелок, которых старушки любили ставить в саду, но в последние годы Джесси едва сводил концы с концами, и, если только не произойдет чуда, все шло к тому, что ему скоро придется закрыть лавочку.

Джесси вздохнул. Если б в Макгуэйне было казино, у него не было бы никаких проблем. Он уже много лет хотел, чтобы их племя занялось игорным бизнесом. На севере навахо[52] проигнорировали эту идею, а множество других племен на Юго-Западе богатеют на доходах от казино. А в их округе Рио-Верде казино так и не появились. Это была девственная территория, а так как их резервация была единственной в этой части штата, то у них была бы виртуальная монополия.

Идея была прекрасная, но, к сожалению, ею так никто и не заинтересовался.

Хотя казино на территории резерваций были практически везде очень успешными, Джесси удивляла та ненависть, которую они вызывали у политиков и средств массовой информации. Даже так называемые активисты, которые вечно собирали деньги на врачей и социальных работников для работы в резервациях, не принимали идею казино.

Джесси знал: все ждут от индейцев, что те будут вести себя достойно и благородно, потому что теперь они считались «коренным населением Америки», как называли их белые. Это значило, что теперь их основной задачей было жить в вигвамах и глинобитных хижинах и живописно выглядеть перед туристами, приезжающими полюбоваться на них на собственных «БМВ». И они не имели права мечтать или думать о чем-то более современном. Они не должны управлять казино, а должны сидеть в грязи в национальных одеждах и камнем лущить кукурузные початки. Они должны соответствовать образу, созданному средствами массовой информации, и сливаться с природой или что-то в этом роде. А уж если они хотят заняться коммерцией, то в этом случае должны раскладывать свои безделушки для продажи на одеялах вдоль дороги.

Эта сторона культурной жизни современной Америки вызывала у Джесси рвоту. Все ради внешнего впечатления. Можно было спокойно строить дороги на священных землях, но упаси тебя бог бросить обертку от гамбургера на тротуар. Черт… По нему, так уж лучше гора мусора в пустыне, чем новый жилой район там же! Неужели люди искренне верят, что пустая бутылка из-под пива, оставленная на земле туристом, нанесет природе больший урон, чем все эти новые разделы земель?

Больше всего его беспокоит эта зацикленность на аккуратности, чистоте и фальшивой антисептичности. Природа по определению не может быть чистой. Она не может быть аккуратной. Дикая природа – это не пригородная лужайка, которая аккуратно убрана и на которой все стоит в соответствии с заранее определенным порядком. Если бы все эти добрые люди действительно волновались за природу, то они давно бросили бы свои тщетные попытки причесать ее и занялись бы по-настоящему важными делами.

Самого его природа мало интересовала. А вот казино – совсем другое дело…

Джесси представил себе, как он, одетый в костюм с галстуком, идет по прохладному лобби и здоровается на ходу с крупными игроками. Вокруг стоят игральные автоматы, пол от стены до стены затянут ковром, и звучит негромкая музыка. Это новый мир, отличный от нынешнего; мир, в котором он с удовольствием бы оказался…

А на сегодня его мир здесь.

Джесси осмотрел двор, останавливая взгляд на отдельных скульптурах. Крылатая Победа Ника, зажатая между двумя бюстами неизвестных римлян, смотрела на него с небольшого пригорка слева от печи для обжига. Троица микеланджеловских Давидов игриво посматривала на двух Венер Милосских… Индеец медленно пошел по двору. Вытянув руки, он проводил пальцами по полированной поверхности скульптур, мимо которых проходил. Мастерская напоминала ему помойку. Такие же узкие проходы между кучами мусора, только предметы, стоявшие вдоль грунтовых проходов, были из нового бетона и гипса, а не из покореженного металла.

Джесси нравилось ощущение прохлады, исходившее от скульптур, так же как нравилось тепло солнечных лучей на лице. Он так много раз проходил здесь, что мог сделать это с закрытыми глазами. И точно помнил, где что стоит. В прошлом году, когда ему удалось продать одну большую скульптуру туристу, приехавшему на Дни Меди, это слегка выбило его из колеи. Двор стал другим, и он понял, что ему жаль проданной вещи.

Жаль?

Да, жаль, и Джесси впервые понял, что, несмотря на то что в самом начале он был против мастерской, теперь, если ему придется ее продать, ему будет ее жаль. Он будет искренне о ней сожалеть, и ему будет грустно прощаться со всем этим. Эта мастерская проросла в нем и стала частью его жизни, и, хотя это ему совсем не нравилось, это был его дом.

Он дошел до загородки из рабицы и развернулся.

С дальнего конца прохода на него таращилась Крылатая Победа.

Джесси нахмурился. Это невозможно. Большая скульптура всегда смотрела прямо на офис продаж. Черт, он же только что проходил мимо, и она смотрела в противоположном направлении…

А теперь она смотрит прямо на него.

Он осмотрел стоящие поблизости фигуры. А разве эта не смотрела в противоположном направлении? А эта рука разве не была в другом положении? По телу у него побежали мурашки. Джесси повернулся направо, и ему показалось, что несколько скульптур сделали то же самое. День стоял жаркий, но его пробрал озноб. Здесь явно происходило что-то не то.

Na-ta-whay, подумал он.

Непрошеные гости.

Эта мысль его испугала. Они действительно все жили на поруганной земле, и хотя Джесси не любил размышлять о подобных вещах, но верил в это и в глубине души знал, что здесь происходят и будут происходить совершенно необъяснимые вещи, которые относятся не к этому миру, а к потустороннему.

Но почему на этот раз выбрали именно его?

Этого он не знал, но и ему, и множеству других людей было ясно, что время ускорялось, что система шла вразнос, потому что что-то изменило статус сосуществования этих миров, испокон веков принятый в Макгуэйне. Джесси не знал, ни что это было, ни где это произошло, но твердо знал, что теперь тоже в это вовлечен, и это чертовски ему не нравилось.

Происходящее его пугало.

Ему показалось, что краем глаза он заметил какое-то движение, и Джесси резко повернулся налево, но все стояло не шевелясь. Он никак не мог вспомнить, изменила ли скульптура, на которую он смотрел, свое положение или все так и было.

Na-ta-whay.

Джесси посмотрел вдоль длинного-длинного прохода, который вел к офису продаж, подумал минуту, а потом перелез через изгородь из сетки-рабицы. После этого он обошел двор с внешней стороны и вернулся к офису.

Глава 9

Во сне Агафья шла по молоканскому кладбищу в сторону обрыва скалы. День был холодный, небо затянули мрачные облака, и только редкие вспышки молний освещали темный в остальное время гребень.

Она не знала, почему идет к скале, но движения ее были вполне целенаправленными. Ей отчаянно хотелось увидеть, что скрывается за гребнем, на самом дне шахты, хотя она знала наверняка, что там скрывается зло, которое ее уничтожит.

Больше в ее голове не было никаких мыслей – только это простое инстинктивное желание заглянуть в яму, – и Агафья двигалась вперед с упрямством одержимой.

Вот она прошла мимо могилы своего мужа.

Прошла мимо могилы Якова.

Почва под ее ногами неожиданно зашевелилась, и через пару секунд благодаря двойной вспышке молнии она увидела руку, появившуюся из каменистой почвы. Ей удалось увернуться от нее, но другая рука схватила ее за правое колено и крепко сжала – холодные пальцы вцепились в ее плоть ногтями мертвеца. Она ударила по руке, а потом изо всех сил затоптала ее и отошла в сторону. Но следующая молния осветила участок, из которого руки лезли уже повсюду.

Агафья продолжала идти, прокладывая себе путь к скале. Оглянувшись кругом, она заметила, что ни возле могилы мужа, ни возле могилы Якова никаких рук не было. Земля на них оставалась непотревоженной.

Почему-то от этого у нее прибавилось сил, и она пошла быстрее, высоко поднимая ноги и с силой ставя их на землю, для того чтобы переломать руки, которые пытались ее схватить.

Когда Агафья подошла к краю скалы, начался дождь.

Она посмотрела в яму.

Там она увидела Грегори, который взбирался по скользкому склону из черного пруда, полного грязи. Грегори был одет в красное, а его лицо, выкрашенное белой краской, ухмылялось ей навстречу.

Агафья проснулась в холодном поту и дрожащими руками натянула на себя одеяло, которое сбросила во сне. Сердце ее учащенно колотилось. Она приказала себе не шевелиться и смотреть в потолок, пока делала несколько глубоких вдохов. Это был второй кошмар, связанный с ее сыном, который она увидела за два месяца, и это ее сильно обеспокоило. «Что бы это могло значить?» – подумала она. Агафья не верила, что это могло быть простым совпадением. И эти кошмары не могли быть вызваны произвольными мыслями, возникающими у нее в голове во время сна. Эти кошмары ей специально показывали. Ей позволяли их увидеть.

По какой-то причине ее вели именно в этом направлении, и хотя при желании она могла найти этому множество объяснений, ни одно из них не казалось ей правильным, и она продолжала испытывать не только разочарование и гнев, но и страх.

Агафья села в постели и сделала глоток из стакана, стоявшего на прикроватной тумбочке. Вокруг нее происходила масса вещей, которых она не понимала, и ей очень не хватало ее отца. Отец смог бы во всем этом разобраться. Он много знал как о жизни, так и о потустороннем мире.

О бесах.

Сейчас среди них не было никого, кто обладал бы такими глубокими познаниями и таким чутким восприятием происходящего. Может быть, Яков мог бы понять, что происходит, но ей этого не дано, а рядом нет никого, на кого она могла бы положиться.

Одно Агафья знала наверняка – они все это знали, – полиция даром тратит время на допросы и поиски отпечатков пальцев на Библии и отпечатков ног на полу. Убийцы в буквальном понимании этого слова не существовало. Убийца Якова не был живым существом. Это был какой-то бес, и, хотя молокане не знали точно, что им делать, все соглашались с тем, что Очищение было совершенно необходимо.

Она не знала, кто сможет взять это на себя. У Николая Мичикова были добрые намерения, но ему не хватало глубины. Он видел только то, что лежит на поверхности, и повторял только то, что ему говорили. Он не был ни мыслителем, ни исследователем, и Агафья не видела в нем тех лидерских качеств, которые были необходимы, чтобы провести их через этот сложный период.

Хотя что-нибудь они обязательно придумают. Вера Афонина все еще жива. Сейчас она казалась еще проницательнее, чем раньше, и, имея в своих рядах Веру, они могли быть уверены, что Очищение обязательно состоится.

А будет от этого толк или нет – покажет будущее.

Агафья потерла глаза. Ее дыхание полностью восстановилось, сердечный ритм пришел в норму, и ей опять захотелось спать. Она сделала еще один глоток, поставила стакан на место и улеглась так, чтобы быть закрытой одеялом до самой шеи.

Смежив веки, женщина быстро погрузилась в сон.

Ей снилась могила.

И Грегори…

Глава 10

I

Когда Адам возвращался из школы домой, на улице было холодно, небо затянуто тучами, а солнце на западе стояло низко над горизонтом. Разноцветные листья покрывали тротуар, и под его теннисными туфлями они шуршали и ломались. Ветер пах дымом. Камины, подумал Адам. Теплый и успокаивающий запах напомнил ему о фильмах, действие которых происходило в колониальных особняках Новой Англии. Он никак не ожидал, что в пустыне могут быть времена года – в Южной Калифорнии их не было, – но и Скотт, и Дэн рассказали ему, что осенью и зимой здесь бывает чертовски холодно, и сейчас он понимал, что они ему не соврали.

Адам шел по каньону, мимо здания средней школы, и планировал пересечь футбольное поле, сократив таким образом расстояние и избежав улиц в центре города. Он уже был на середине поля, когда остановился и переложил учебники из правой руки в левую. Впереди он увидел группу девиц довольно вульгарного вида, с сигаретами в зубах, которые медленно выходили из-за левого угла спортивного зала. Адам заколебался. А вдруг эти девицы были в той банде, над которой они со Скоттом поиздевались?

Он вспомнил, как ребята, которые гнались за ними, обещали разыскать их и разобраться с ними по полной.

Я тебя еще достану, дерьмо собачье!

Даже сейчас это иногда его беспокоило. Хотя Скотт, наверное, прав – эти ослы никак не смогли бы их узнать; с течением времени это становилось все менее и менее вероятным, но возможность теоретически существовала, а поберечься никогда не лишне.

Он прищурился. Девчонки были слишком далеко, чтобы их можно было разглядеть, но они вполне могли быть теми же самыми, на которых они наткнулись в ту ночь.

И шли они как раз тем маршрутом, которым хотел пройти он сам.

Ему совсем не хотелось с ними встречаться, но время было уже позднее, и, вместо того чтобы возвращаться сейчас назад и потом удлинять себе путь на целых две улицы, Адам просто поменял направление и пошел в направлении правой стены физкультурного зала, а не левой. Там, около офиса, был еще один выход из кампуса – ему просто придется пройти на один квартал больше, но квартал был короткий, а ситуация казалась вполне безопасной.

Адам дошел до зала и стал обходить здание без окон с правой стороны, направляясь к центру кампуса. На школьном участке царила тишина – на нем никого не было, кроме девчонок и самого Адама, который слышал их приглушенные, неясные голоса, отражавшиеся от стен учебного корпуса. Он дошел до конца здания и начал пересекать открытое пространство в сторону офиса. Здесь акустика изменилась, и теперь он ясно слышал, что говорили несколько девчонок у него за спиной.

Один из голосов показался ему очень знакомым.

Адам остановился и оглянулся, но девчонок скрывало здание физкультурного зала. Они или все еще находились на другой его стороне, или уже вышли на улицу. Поколебавшись всего мгновение, Адам вернулся назад и, пройдя мимо закрытых двойных дверей, двинулся вдоль фасада здания. Голоса опять стали приглушенными, но его это не остановило, и он тихонько выглянул из-за угла, чтобы убедиться, что не ошибся.

Это была Саша.

Он быстро юркнул за угол. Она и другие девчонки стояли возле школьной ограды, курили и смотрели на улицу.

– А ты… ты вообще когда-нибудь этим занималась? – спросила одна из них.

Адам подвинулся как можно ближе, стараясь, чтобы его не заметили, и весь превратился в слух.

Саша рассмеялась, и, хотя Адам и узнал знакомый голос, модуляции ее смеха показались ему странными и незнакомыми.

– Конечно, – ответила она.

Сердце Адама учащенно билось. Подслушивать подобные личные разговоры было совершенно неправильно, и, хотя он и понимал, что Саша делает что-то, что было еще хуже, он все равно чувствовал себя виноватым. И испуганным. За углом стояла его собственная сестра, но он все равно был испуган. И больше всего тем, что его могут поймать за подслушиванием. Адам не представлял, что Саша в этом случае с ним сделает, и ему совсем не хотелось это выяснять.

– По мне, так чем длиннее, тем лучше, – сказала Саша.

Другие девочки захихикали.

Сердце Адама было готово вырваться из груди. Мальчик не мог поверить, что это говорит его сестра. Если родители когда-нибудь узнают…

Он вспомнил о ресторане и о своем дне рождения, когда увидел ее трусики, и хотя хорошо понимал, что в этом есть что-то болезненное, но почувствовал прилив крови внизу живота. Он опустил рюкзак с учебниками пониже и прижал его к своей эрекции.

Спускались сумерки, и день постепенно переходил в вечер. Ему уже давно пора было быть дома, но они со Скоттом задержались в библиотеке за подготовкой доклада и совсем забыли о времени.

Адам задумался, что соврет Саша, чтобы ее не ругали за задержку.

– А я всегда сначала даю им полизать меня, – рассказывала одна из девочек между затяжками сигаретой. – Иначе я просто не могу кончить. – Она засмеялась хрипловатым смехом. – А когда они понюхают и попробуют меня там, внизу, то уже настолько возбуждаются, что не приходится их сосать.

– А мне сосать нравится, – объявила Саша.

– И ты что, разрешаешь им кончать себе в рот?

– Обязательно.

Аудитория зашлась от смеха.

Неожиданно Адам занервничал. Он услышал уже достаточно и почему-то был уверен, что его поймают. Что девчонки сейчас завернут за угол и наткнутся прямо на него. Смысла в этом никакого не было, но он никак не мог избавиться от этого предчувствия, поэтому, стараясь не покидать тени, стал пятиться вдоль фасада спортивного зала, пока не достиг его противоположного угла. Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что ни Саша, ни другие девчонки его не преследуют, он бросился через открытое пространство кампуса, мимо офиса и прямо на улицу.

Мальчик обежал два лишних квартала, просто чтобы убедиться, что его никто не видел.

По дороге домой он думал только о Саше.

Значит, у нее уже был секс. Она им занимается. Адам представил сестру обнаженной, с широко раздвинутыми ногами и с ее интимным местом, распахнутым навстречу всему миру. Сейчас его больше всего интересовало, есть ли у нее там волосы.

Адаму отчаянно хотелось поделиться с кем-нибудь этими новыми знаниями или, на худой конец, рассказать Скотту, что ему удалось услышать. И он бы это непременно сделал, если б дело не касалось Саши. Он просто не мог рассказать чужим людям об этой стороне жизни своей сестры. Адам не мог понять, было ли это потому, что он хотел ее защитить, или потому, что считал, будто все, происходящее с членами его семьи, проецируется и на него тоже, но он не хотел, чтобы Скотт узнал, что Саша такая… такая, как она есть.

В Калифорнии ему бы сложно было даже представить себе, что Саша говорит о сексе, не говоря о том, что им занимается. Иногда она бывала настоящей сучкой, но вообще-то всегда считалась пай-девочкой. И с удовольствием издевалась со своими друзьями над девицами, подобными тем, с которыми теперь водила дружбу.

После переезда в Макгуэйн с нею явно что-то произошло. Она стала еще стервознее – если такое было вообще возможно, – но перемены были еще глубже и фундаментальнее. У нее поменялись приоритеты, то, как она себя вела, круг общения. Поменялось вообще отношение к жизни. Казалось, что она нарочно хочет стать такой, какой родители не хотели ее видеть, что все ее прежнее воспитание неожиданно испарилось без следа.

Адаму было стыдно в этом признаться, но новая Саша нравилась ему больше. Он вспомнил о том, как заглянул ей под юбку.

По мне, так чем длиннее, тем лучше…

На ходу он крепко прижал учебники к груди.

Домой Адам вернулся задолго до сестры и объяснил матери причину своего опоздания. Он ожидал услышать длинную лекцию – мать обычно была повернута на таких мелочах, – но, по-видимому, ее мысли в тот момент были заняты чем-то другим. Она даже не заметила, что он задержался, пока Адам сам не сказал ей об этом. Он воспользовался этим редким случаем, извинился и пообещал, что такое больше не повторится. После этого бегом поднялся наверх.

Как всегда, Сашина дверь была закрыта. Адам потрогал ручку двери. Заперто. Этого и следовало ожидать, но он тем не менее был расстроен. И уже поворачивая к своей комнате, заметил возле контейнера с грязным бельем, стоявшего у стены в холле, что-то, похожее на трусики.

Красные трусики.

Сашины трусики.

Он быстро подошел и действительно увидел трусики сестры, которые выпали из переполненного контейнера и теперь лежали на деревянном полу рядом с ним.

Даже не задумавшись, Адам быстро оглянулся кругом, схватил трусики и скрылся в своей комнате.

II

Деспотизм маленького городка.

Грегори подумал, что если бы был писателем, то именно так назвал бы свою книгу. А так эта идея просто исчезнет, растворится без следа, как и большинство подобных мыслей, забытая после нескольких мгновений обдумывания.

А ведь сама концепция не так уж и плоха, продолжил размышлять Грегори, глядя на трех практически одинаково одетых мужчин, которые вылезли из такси, остановившегося у бара. На них на всех были надеты джинсы «Ранглер», и белесые круги на задних правых карманах указывали на место, где троица хранила свой жевательный табак. У всех были рубашки западного образца. Ковбои. Они даже шли, одинаково двигая бедрами, и он проследил, как они вошли в бар, весело смеясь какой-то шутке.

Грегори вспомнил, как ему в детстве хотелось быть таким же, как все, как ему хотелось, чтобы его родители говорили по-техасски, в нос, а не с русским акцентом. В те времена в городе было много молокан и почти столько же мормонов. И хотя предубеждения против этих религий практически не было, Грегори страстно хотел раствориться в толпе, ничем не отличаться от других, полностью ассимилироваться с культурными традициями Аризоны.

С тех времен все изменилось к худшему.

Грегори считал, что это случилось потому, что население Макгуэйна стало более однородным, и разнообразие, которое существовало в прошлом, постепенно исчезало – молодые молокане покидали город в поисках лучшей работы и лучшей жизни. А вот остающиеся жители становились почему-то менее толерантными, хотя примеров открытой нетерпимости было значительно меньше, чем раньше.

А самым важным для жителей по-прежнему оставалось мнение окружающих. Вчера Грегори наблюдал, как молодая женщина выбирала детскую одежду. Она собралась купить красный комбинезон, украшенный спереди и сзади флагами разных стран. В этот момент к ней подошли две знакомые женщины, раскритиковали ее выбор – и женщина отложила выбранный комбинезон и взяла тот, который понравился знакомым.

И это относилось не только к таким специфическим аспектам жизни, как мода. Конформизм глубоко проник во все сферы жизни. Например, наклейки на бамперы, которые можно было видеть повсюду в Калифорнии. Они рассказывали о предпочтениях владельца машины, о том, за какого кандидата он собирается голосовать, и так далее. А здесь, в Макгуэйне, их не было видно, потому что никто не хотел привлекать внимание людей к тому, что его взгляды могут отличаться от взглядов соседей.

Неужели его дети станут такими же? Неужели их переезд был бесполезен и они просто поменяли груз необходимости всегда быть в тренде на груз необходимости во всем соглашаться с диктатом туповатых обывателей маленького городка?

От этой мысли Грегори расстроился. Вздохнул, глядя на двери бара, в которые только что прошли ковбои.

Он не мог понять, что с ним происходит. Последнее время чувствовал себя не в своей тарелке, был всем недоволен, хотя никак не мог определить причину этого…

Бо́льшую часть дня Грегори посвятил безделью и бесцельному хождению по городу. Он мог бы пойти домой и пригласить Джулию составить ему компанию, но ему хотелось побыть одному, – и он так и переходил от магазина к магазину. Побывал в музее шахты, заглянул в Торговую палату, посмотрел в отверстие самой шахты и посидел на лавочке в парке. Он не знал, что ищет, но что бы это ни было, он так ничего и не нашел.

Грегори прошел в кафе – или в кофейню, как теперь его неофициально называли посетители. На вывеске, в меню и во всех рекламах его все еще называли «Мокко Кафе Джо», но новые завсегдатаи хотели казаться утонченными жителями больших городов, и почти все без исключения стали называть учреждение кофейней.

Когда он вошел, Вайнона, девочка, которая работала за прилавком, поприветствовала его:

– Привет, Грегори!

– Привет, – ответил он.

Наверное, сейчас позже, чем ему казалось. Занятия у Вайноны заканчивались в три часа, а смена начиналась не раньше половины четвертого. Грегори взглянул на часы над прилавком.

Четыре десять.

А гулял он, убивая время, где-то с полудня.

Но действительно ли он «убивал время»? Мог ли он заняться чем-то более продуктивным?

Нет.

Грегори взглянул на маленькую сцену и увидел Тада Пирсона, будущую звезду кантри из местных, который сняв чехол с одного из микрофонов, уже готовился к вечернему выступлению.

Он рад, что они переехали? Он здесь счастлив? Грегори не был в этом уверен. Он был рад, что бросил свою старую работу и что у него появилась масса занятий, которые вполне могли обеспечить ему интересную жизнь. Но если бы он был до конца честен с самим собой, то признался бы, что полная бесконечных радостей жизнь, которая должна была прийти с получением крупной суммы денег, так и не наступила.

Мечта о том, что он станет вторым Биллом Грэхэмом, тоже потускнела. Грегори действительно связался с несколькими национальными компаниями по организации гастролей, но Макгуэйн располагался настолько далеко от центров цивилизации, что, если только «Мокко Кафе» не было готово расстаться с приличной суммой, никто к ним ехать не хотел.

Поэтому Грегори и имел дело только с местными музыкальными коллективами, которые он уже все прослушал, добравшись даже до Уилкокса и Саффорда. После этого он понял, что ни новых «Битлз», ни даже «Хути энд зе Блоуфиш»[53] открыть ему не удастся. Пока он еще окончательно не отказался от своего плана открыть поэтов, пишущих в ковбойском стиле, но и эти его надежды постепенно улетучивались.

Из офиса Пола вышел Одд, тащивший в руках часть отпиленной крышки стола и ящик с инструментами, такой тяжелый, что ему пришлось согнуться вправо. Одду всегда удавалось развеселить его, и сейчас Грегори с улыбкой наблюдал, как старик пытается изогнуться, непрерывно извиняясь, чтобы протащить свое богатство мимо прилавка.

– Тебе надо было вытащить все это через заднюю дверь, – сказал он. – Было бы гораздо легче.

– С меня достаточно советов на сегодня, – взглянул на него старик. – Моя машина припаркована у главного входа, и именно туда я и иду.

Грегори встретился взглядом с Вайноной – она пожала плечами и отодвинулась к дальнему концу прилавка.

– А ты и правда брюзгливый старый хрен, – рассмеялся Грегори.

Старик вздохнул и поставил на пол ящик с инструментами, сверху на него положил крышку и обеими руками вытер пот с лица.

– Не буду спорить, – согласился он. – Но попробуй сам поработать три часа в этой комнатке без кондиционера, и я посмотрю, каким брюзгой станешь ты сам.

– А где Пол?

– Он сегодня рано уехал. Сказал, что у него какие-то личные дела. Но вроде бы вечером собирался появиться. А что?

– Да так. Просто… – Грегори приподнял доску с ящика для инструментов. – А что это у него за «личные дела»?

– А мне какое дело, – пожал плечами Одд.

Грегори кивнул. Они вдвоем прошли через кафе и вышли к старому потрепанному пикапу Одда.

– Ты останешься на шоу? – поинтересовался тот.

Грегори покачал головой.

– Я просто заглянул на минуточку по дороге домой. Посмотреть, что и как…

Старик оглянулся на открытые двери кафе, а потом подошел поближе:

– Между нами, я сомневаюсь, что у этого паренька Пирсона есть хоть какое-то будущее в шоу-бизнесе.

– В этом я с тобой совершенно согласен.

– И для чего только люди вроде него этим занимаются? Вылезать на сцену и доводить всех зрителей до исступления? Знаешь, его дружки из компании по продаже недвижимости скоро начнут возмущаться.

– Наверное, некоторые люди просто не могут без самовыражения.

– Я тоже самовыражаюсь, только в душе. И за ее пределы это не выходит.

Грегори рассмеялся.

Одд подошел к водительской двери пикапа.

– Поеду-ка я, пожалуй, – сказал он.

– Я тоже домой. Не хочешь меня подбросить?

– О чем разговор? Залезай!

– Секундочку. – Грегори вернулся в кафе и сказал Вайноне, что уезжает домой, попросив передать Полу, чтобы тот с ним связался, когда появится.

– Обязательно, – кивнула девочка.

Грегори вышел и сел в пикап, который сорвался с места еще до того, как он успел закрыть дверь.

– Не забудь, я домой… – заметил Грегори.

– Я знаю тут одно небольшое спрямление, – усмехнулся старик.

И это действительно оказалось спрямлением. По странности, этот маршрут оказался не таким ужасным, как того боялся Грегори. Одд проехал по подъездной дороге, лихо развернул пикап и высадил попутчика прямо перед входом в дом.

– Не зайдешь? – спросил Грегори.

– Люрлин приготовила ужин, – покачал головой Одд. – А в таких случаях она становится довольно раздражительной. Но в следующий раз – обязательно.

– А почему бы вам как-нибудь не прийти вдвоем?

– Хорошая идея, – кивнул Одд. – Ты ведь еще не прописывался здесь. Мы могли бы пригласить несколько человек. Вдруг они раскошелятся на подарки? – Он помолчал и добавил: – Правда, боюсь, что подарки будут дешевые. Ведь это ты, а не они, выиграл в лотерею.

– Тогда, может быть, мне стоит купить подарки самому? Чтобы люди все-таки пришли?

– Вот это правильно, – ухмыльнулся Одд. – Тогда на нас с Люрлин точно можешь рассчитывать.

– Пока, – сказал Грегори, захлопнув дверь в кабину.

Он так и не понял, попрощался с ним Одд или нет. Пикап сорвался с места с такой скоростью, что Грегори инстинктивно отскочил назад, чтобы ему не отдавило ноги правым задним колесом. Напоследок в грязном заднем окне он увидел силуэт машущей руки.

На кухне Джулия и его мать обсуждали посадку цветов. Говорили они по-русски. Вообще после приезда в Аризону они стали гораздо чаще пользоваться русским языком, и Грегори не понимал, почему это происходит. Ну хорошо, для него это какое-то возвращение к истокам. Тут сыграло свою роль и то, что он опять живет с матерью под одной крышей, и то, что он вернулся в город своего детства. А Джулия? Она что, делает это ради его матери, или просто из вежливости, или хочет попрактиковаться для… Для чего? Вспомнила свое прошлое? В этом не было никакого смысла. Вообще, нынче мало в чем был какой-то смысл, и он решил не обращать на это внимание.

Грегори быстро поцеловал Джулию, налил себе стакан воды и, решив, что их разговор еще не закончен и что они не жаждут, чтобы он принял в нем участие, удалился в гостиную. Здесь он включил телевизор и какое-то время бездумно переключал каналы, пока не наткнулся на шоу, сделанное на базе материалов какого-то таблоида. Положив пульт на кофейный столик, Грегори улегся на кушетку и стал наблюдать. Передача основывалась на историях, которые якобы были интересны всем. Представляла их известная телеведущая, говорившая бодрым голосом капитана группы поддержки. Рассказывалось же в них только об убийствах, предательстве и других худших проявлениях человеческой деятельности: муж преследует свою бывшую жену через всю страну до крохотного городишки, где пытается переехать ее своей машиной, она успевает отпрыгнуть, и машина врезается в дерево, а мужчина погибает; женщина превращается из высокооплачиваемого адвоката в высокооплачиваемую проститутку, и ее убивает клиент как раз в тот день, когда она пишет матери о том, что решила завязать с проституцией; десятилетняя девочка, которой отец, с трех лет растлевавший ее, отрубил обе руки, учится рисовать ногами…

Где-то в середине шоу в гостиную вошла мать Грегори, села в свое кресло-релакс[54] и досмотрела программу до конца. Он услышал, как Джулия гремит на кухне кастрюлями и сковородками, занявшись приготовлением обеда.

Шоу закончилось, и на экране появилась заставка программы новостей: в Финиксе пропал несовершеннолетний, и полиция отыскала в пустыне труп, похожий на него.

Грегори повернулся к матери и сказал по-русски:

– Иногда начинаешь сомневаться в божественном начале в человеке, правда?

– Люди, – напомнила ему мать, – это комбинация грязи земной и божественного дыхания. Господь создал человека из глины и вдохнул в него жизнь. Именно поэтому, хотя люди и остаются в массе своей примитивными животными, они все-таки пытаются достичь высокого духовного уровня. – Она улыбнулась: – Мне понравился сюжет про девочку, которая рисует ногами.

Грегори улыбнулся в ответ – иногда мать его удивляла.

«Я ее недооцениваю, – подумал он. – Ее идеи совсем не так просты и одномерны, как это мне иногда кажется». Пора бы уже знать, что, несмотря на догматизм и отсутствие гибкости в воспитании, большинство молокан в душе люди хорошие, достойные и высокоморальные. Они интеллигентны и ориентированы на духовность, поэтому гораздо больше думают о метафизике и философии, чем он сам, несмотря на все его образование. Он может не разделять их верований, но не может считать их убеждения неполноценными по сравнению с его собственными.

Мать осмотрела комнату, как бы для того, чтобы убедиться, что рядом нет ни Джулии, ни детей, а потом встала с кресла и присела на кушетку рядом с ним.

– Мне снились сны, – начала она.

Грегори ничего не ответил. Он знал, к чему это приведет. Во времена его детства мать настойчиво пыталась убедить их всех в наличии у нее дара предвидения. Она не была так широко известна, как Вера Афонина, но ее сны тем не менее пользовались единодушным уважением в церкви и привели к тому, что дома она вела себя чрезмерно самоуверенно. Грегори знал, что его отец сам придумывал разные истории, которые совпадали бы с ее снами, для того, чтобы отвязаться от нее, и сам Грегори давно уже научился делать то же самое. Дело в том, что предсказания не имеют временны́х ограничений – именно это позволяет существовать на свете всяким пророкам и экстрасенсам. Он знал, что коли мать предсказала ему какое-то несчастье, то она не успокоится до тех пор, пока с ним не произойдет какая-то неприятность. Это могло произойти и через год и ничем не напоминать ее сон, но если с ним что-то происходило, то она с чистой совестью ставила это себе в заслугу. Ей могло присниться, что Грегори проломил себе голову, и если он через шесть месяцев после этого ушибал палец во время игры в футбол, она всем своим видом показывала «но-ведь-я-же-это-говорила» и успокаивалась, уверенная в том, что именно это она и предсказала.

На этот раз мать рассказала о своем сне про молоканское кладбище и о том, что видела во сне, как он пытается выбраться на гребень скалы из шахты, находящейся далеко внизу. Еще она рассказала о том, что его поймала и не хотела выпускать banya, и о том, что на него напала тень карлика…

Общее количество кошмаров, которые она про него видела, выводило Грегори из себя, и он совсем не собирался во все это верить. Вместо этого постарался придумать что-то, чтобы успокоить ее.

– Не думаю, что все это может произойти, – сказал он по-русски.

– Согласна. Но все это значит, что с тобой может случиться что-то плохое, – ответила его мать. – Я беспокоюсь.

Грегори посмотрел ей в глаза. А она сильно постарела, подумал он. После смерти проповедника к ней так и не вернулась ее былая бодрость, и она выглядела ослабевшей и хрупкой. Грегори понял, что все чаще задумывается, сколько ей еще осталось.

Он постарался отогнать от себя эту мысль.

– Просто будь осторожнее, – сказала она, отвечая на его взгляд.

Грегори улыбнулся и похлопал ее по руке:

– Не волнуйся, мама, буду.

III

В субботу утром Томасовы оставили детей на попечении матери Грегори, а сами встретились с Полом и Деанной за завтраком в «Деревенской кухне». Они вполне могли бы пойти в кафе, но Пол с Грегори в один голос заявили, что и так проводят там слишком много времени и что их от него уже тошнит. Так что они решили сделать перерыв и нормально поесть, вместо того чтобы поглощать бублики и кофе в «Мокко Джо».

Деанна и Пол приехали чуть раньше и замахали им руками, как только Джулия и Грегори переступили порог. В заведении стоял аромат сосисок, бекона и вафель на пахте, и Джулия ощутила в этом запахе какую-то надежность и безопасность. Заведения в Калифорнии были настолько подчинены тренду и принципу здорового питания, что во многих из них стоял запах холодильника, заполненного фруктами. Было приятно вновь почувствовать аромат этих старомодных завтраков, и каким-то таинственным образом она вдруг поняла, почему Грегори хотел вернуться.

Поздоровавшись с друзьями, они устроились и сделали заказ.

Грегори с Деанной все еще были настороже и вели себя с подчеркнутой вежливостью, и это вызывало у Джулии улыбку. Прошло так много лет, а они все еще оставались детьми в отношениях друг с другом и совсем не изменили свое поведение, стиль которого был выработан в те далекие годы.

Джулия задумалась, а будет ли она вести себя таким же образом со своими одноклассниками? Она не была на вечере встречи по случаю десятилетия окончания школы, но двадцатилетний был уже не за горами, и она подумывала о том, чтобы там появиться. Она не очень жаждала встречаться со всем классом, но было несколько человек, с которыми она бы с удовольствием увиделась. Джулия понимала, что достаточно преуспела в жизни и совсем неплохо выглядит, чтобы продемонстрировать это нескольким своим прошлым соперницам.

Но вот будет ли она опять чувствовать себя затюканной перед теми девицами, которые тюкали ее в школьные годы? Будет ли она все еще испытывать теплые чувства по отношению к девочкам, с которыми была близка в те годы?

Она смотрела на Деанну и Грегори – и не могла найти ответов на эти вопросы.

После еды друзья решили прогуляться, чтобы сжечь съеденные калории.

Они разделились на пары: Джулия с Полом шли впереди, а Грегори с Деанной следовали за ними. Оказалось, что Пол много знает об истории и культуре города, так же как и о его архитектуре. Он показал им один пансионат, в здании которого раньше располагался публичный дом, и книжный магазин рядом с магазином самообслуживания, которые раньше были частями масонского храма. Пол знал, где кто когда-то жил, и рассказывал бесконечные истории о захватах земель, необоснованных имущественных претензиях, мужьях-рогоносцах и неверных женах, пока они бродили по узким извилистым улочкам.

Джулию интересовали молокане, она хотела узнать мнение о них людей со стороны, но и Пол, и Деанна объяснили, что так как они родились и выросли в этом городке среди молокан, то никогда не обращали на них никакого внимания. Молокане были для них неотъемлемой частью их повседневной жизни. Хотя Пол и признался, что раньше кое-какие проблемы возникали. Как и мормонов до них, молокан поселили в определенной части города, вернее, в его пригороде. Пол провел их по узенькой дороге, по бокам которой стояли заброшенные развалины. Это место носило название Рашнтаун[55] и пережило несколько антимолоканских осад и штурмов.

– А ты это помнишь? – спросила Джулия у Грегори.

– Это было еще до того, как я родился, – покачал он в ответ головой.

Когда через двадцать минут они вернулись на стоянку перед «Деревенской кухней», Грегори достал ключи и остановился перед своим фургоном.

– Все было очень здорово, – сказал он. – Спасибо за приглашение.

– Тебе повезло, приятель, – ухмыльнулся Пол, кивнув на Джулию.

– Да и тебе тоже грех жаловаться, – ответил Грегори со смешанными чувствами, посмотрев на Деанну.

– Ну, наконец-то признал, – пошутила женщина.

– Ага, – ответил он. – Наконец-то.

Джулия дала ему подзатыльник, и все они рассмеялись.

IV

Сначала он никому об этом не говорил. С одной стороны, это ставило его в неудобное положение, а с другой – это бы выглядело как какое-то извращение.

Его пупок неожиданно стал расти.

Если бы он был женат, то мог бы обсудить это с женой, если бы он был ребенком – то с мамой. Но он был взрослым одиноким мужчиной, и это был не тот случай, который можно обсуждать с приятелями в баре.

Чилтон Боден выключил душ и осторожно потер не такую уж маленькую выпуклость, которая торчала из шарообразной массы, бывшей его животом. Пупок у него всегда выдавался вперед, но за последнюю неделю он, казалось, здорово вырос. Сначала Чилтон подумал, что это просто его воображение, но через какое-то время ему пришлось отказаться от этой своей теории.

Сейчас пупок стал длиннее уже на целый дюйм. Чилтон вылез из душа и полотенцем протер зеркало, чтобы посмотреть на себя. Розоватый пупок теперь свисал ему на живот и напоминал небольшой пенис, и тогда ему пришла в голову мысль, что, может быть, это стала восстанавливаться его пуповина?

По крайней мере, похоже было на то, и он испугался. Много лет назад Чилтон при помощи «Смеси W»[56] избавился от бородавки на колене, но через несколько лет бородавка опять вернулась на прежнее место. Может быть, что-то подобное происходит здесь и сейчас?

Зеркало опять подернулось туманом, и он протер его еще раз. Боден хорошо знал, что неправильно питается, слишком много пьет, не занимается физическими упражнениями и совсем не следит за собой. Вот уже несколько лет он боялся, что может заболеть раком, или получить инфаркт, или что-нибудь в этом роде. Хотя этот его страх не заставил Чилтона внимательнее относиться к самому себе. Он считал рак кожи наиболее вероятным вариантом и поэтому в последние годы тщательно следил за всеми родинками и прыщами, а также за изменениями цвета своей кожи.

Именно поэтому он и обнаружил растущий пупок.

И именно поэтому на первом этапе посчитал, что напрасно волнуется.

Чилтон взял выступающую кожу двумя пальцами и сжал ее. И ничего не почувствовал. Он сжал сильнее. Опять ничего. Вообще никаких ощущений.

Конечно, он мог бы пойти к врачу – должен был пойти к врачу, – но боялся, что тот скажет, что это что-то серьезное. Или, чего Чилтон боялся еще больше, что это не известная науке болезнь. Сам он никогда ни о чем подобном не слышал и считал, что это может происходить первый раз в истории и никогда еще ни с кем не происходило. Никогда и ни с кем.

Он может быть самой первой жертвой.

Чилтон причесался, побрился, почистил зубы, оделся и отправился на работу, стараясь совсем не думать об этом.

Он продолжал надеяться, что все исчезнет само собой, но дни шли за днями, а пуповина продолжала расти. Сначала она была длиною в дюйм… потом в два… потом в три. Теперь он уже точно знал, что это растет пуповина, и испугался еще больше. Пуповина регенерировала, а он уже давно не был внутри маминого животика, и ей не с чем было соединиться. Сначала она просто свисала вниз, а потом стала извиваться, повторяя контуры его живота. Она что, так и собирается вечно расти в поисках его мамы? Оставалось только молиться, чтобы этого не произошло…

Ему пришла в голову мысль, что пуповину можно отрезать. Ведь его первую пуповину отрезали при рождении, и никаких побочных эффектов не было… А что, если ему собраться с силами и просто отсечь эту гадость к чертям собачьим?

Однако Чилтон боялся это сделать. Он действительно совсем не ощущал отростка, но ведь тот был частью его самого, и отрезать его было все равно что отрезать палец.

Отросток продолжал расти.

Шесть дюймов.

Семь.

А потом он стал шевелиться.

И это был не просто случайный изгиб в сторону направления его роста, как это уже случалось раньше, и не небольшое изменение, которое происходило в течение длительного времени или во время сна. Чилтон почувствовал, как отросток заерзал, и, когда это произошло, он чуть не закричал. Он бы и закричал, если бы не находился в этот момент в церкви. Чилтон быстро посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил его движений и не обратил внимания на его реакцию, и с облегчением понял, что взгляды всех присутствовавших были прикованы к проповеднику.

Теперь он обратил внимание на то, что пуповина была холодной, хотя раньше он этого не чувствовал. Она походила на червяка или змею и извивалась по его телу под белой рубашкой, а ее липкий кончик прижимался к его правому соску. Его охватило не только отвращение, но и паника. Что же делать? Бодену казалось, что пуповина продолжает расти даже сейчас, под рубашкой, и он боялся, что она может вылезти наружу, высунувшись из-за воротника рубашки, как член-переросток.

Пуповина переползла к левому соску, а потом двинулась вниз, по животу.

С него довольно, больше он этого не выдержит. Чилтон быстро встал и, извиняясь направо и налево, стараясь никому не наступить на ногу, стал пробираться между скамьями к центральному проходу. Он не знал, видны ли были контуры пуповины под белой рубашкой, но в этот момент это его мало интересовало. Может быть, ему бы даже стало легче, если б его секрет раскрылся. Но, несмотря на то что его переполняло чувство ужаса и паники, несмотря на то что все его лицо было покрыто пленкой пота, сидевшие в церкви решили, что ему просто приспичило, и давали пройти, не обращая на него никакого внимания.

Он выскочил из церкви, и его вырвало прямо в близлежащих кустах.

Пикап был припаркован совсем рядом, но Чилтон предпочел добраться до дома бегом. А пуповина в это время медленно и методично двигалась по его телу, словно изучая его.

Влетев в дом и тщательно заперев дверь, он немедленно сорвал с себя рубашку.

Пуповина распрямилась с такой силой, что он едва устоял на ногах, а потом так же быстро свернулась, как отпущенная рулетка, и в мгновение ока спряталась у него в штанах. Чилтон почувствовал, как она залезла к нему в трусы, спустилась ниже и постучала по колену, а потом успокоилась.

Рыдая, Боден упал на свое кресло-релакс. Слезы ручьями текли по его щекам, и он издавал непроизвольные икающие звуки. Чилтон не мог вспомнить, когда плакал в последний раз – скорее всего, когда он был еще совсем ребенком. Не хотел он плакать и сейчас, но был не в силах остановиться. Он никак не мог понять, что же происходит – его собственное своенравное тело напало на него? Чилтон был совсем один, испуганный и смущенный, не имея рядом ни одной живой души, с которой мог бы поговорить. Казалось, что все свалилось на него в один и тот же момент, и Боден знал, что уже начинает прогибаться под этим давлением, как какой-нибудь никчемный слюнтяй, но поделать с этим ничего не мог.

Он положил ногу на ногу, стараясь зафиксировать положение пуповины, а потом втянул живот и застегнул ремень на самую последнюю дырочку. Ему было неудобно и трудно дышать, но он посчитал, что это не позволит пуповине ползать по всему его телу, и поэтому, проделав операцию, откинулся в кресле совершенно измученный. Он все еще продолжал рыдать, все никак не мог успокоиться, но в то же время понимал, что с пуповиной надо что-то делать, и все пытался выработать какой-то план. Но в голове у Бодена стояла полная муть, его мыслительные процессы сильно замедлились, и единственной мыслью, которая пришла ему в голову, была мысль о том, что ему надо оставаться дома и ждать, когда все пройдет само по себе. Умом он понимал, что само по себе ничего не пройдет, но решение сидеть дома казалось ему правильным, и, свернувшись калачиком, он возблагодарил Бога за то, что в его штанах ничего не шевелилось.

Измученный рыданиями, Чилтон заснул.

Проснулся он от того, что ему нечем было дышать – теперь пуповина обмоталась вокруг его горла. Спинка кресла была полностью опущена, и он лежал, вытянувшись на спине во весь рост. Ремень все еще был затянут, и живот болел от врезавшейся в него кожи, но пуповине каким-то образом удалось освободиться.

И она еще подросла.

Чилтон судорожно задергался, пытаясь хватать ртом воздух, но тот не проникал дальше его рта. Голова у него горела, и ему казалось, что сверху на него давит весь мир. Ноги молотили по поднятой подставке для ног, а его беспорядочно дергающиеся руки сбили на пол лампу и пепельницу, прежде чем им, наконец, удалось схватить ножницы.

Боден на ощупь попытался вставить пальцы в отверстия, но никак не мог раздвинуть лезвия и очень боялся уронить их, оставшись, таким образом, без последнего шанса на спасение. Зрение его затуманилось – Чилтон понимал, что его время на исходе, поэтому, крепко зажав ножницы в руке, он ударил ими в пупок. Однако по пуповине не попал, и заточенная сталь легко вошла в его живот.

Тело изогнулось от боли, и Чилтон закричал… хотя кричать он не мог. Эта попытка уничтожила последние крохи воздуха у него в легких, и в глазах у него потемнело. Умирая, он из последних сил выдернул ножницы и ударил еще, на этот раз по пуповине, обернувшейся вокруг его шеи. С облегчением он почувствовал какое-то движение. Дышать он по-прежнему не мог, но пуповина проявила себя как разумное существо и попыталась защититься. Для этого она попробовала отодвинуться от ножниц, не ослабляя своего давления на шею.

Ему таки удалось попасть по пуповине, но одновременно он повредил себе шею, и кровь хлынула по его плечу и спине. Боден становился все слабее, мысли его путались, и он понял: его единственный шанс – это уничтожить угрозу в зародыше.

Из последних сил сжав ножницы, он ударил ими себя в живот.

Чилтон опять целился в пупок – и опять промахнулся. Ножницы вошли в его живот на всю длину лезвий. Боль была совершенно непереносимой, ничего подобного он не испытывал никогда в жизни. Боден с радостью понял, что теряет сознание от нехватки кислорода, так что больше этой боли от раны в животе он не почувствует.

В голове у него пронеслась последняя мысль о том, что пуповина умрет вместе с ним…

Глава 11

I

– Я нашел классную штуку, – сообщил Скотт за ланчем.

Адам только что выменял у него яблоко на половинку «Твинки»[57] и, откусив кусок пирожного, спросил с набитым ртом:

– Что именно?

– Не могу сказать.

– А если ты не можешь сказать, то зачем было вообще начинать этот разговор?

– Просто это надо видеть. – Скотт ухмыльнулся: – Но это действительно круто.

– Ну хоть намекни. – Адам доел пирожное и вытер руки о джинсы.

– Не могу.

– Слушай, ты можешь достать кого угодно, ты знаешь об этом?

– Мы все об этом знаем, – сказал Дэн, усаживаясь за противоположный край стола и доставая свою коробку с ланчем.

– Ты где был? – спросил Скотт.

– В офисе.

– А что случилось? Что ты натворил? – Скотт в волнении наклонился вперед.

– Ничего. Просто забыл дома ланч, и Ма принесла его. – Дэн покачал головой: – Вполне мог купить что-то в кафетерии.

– Нет ничего хуже, чем когда мать приходит в школу, – согласился Скотт.

– А вкусненькое там что-нибудь есть? – спросил Адам, заглядывая в коробку.

– Салями, – ответил Дэн, доставая сэндвич.

– Что, и всё?

– Слишком много шума вокруг одного сэндвича, правда? – улыбнулся Дэн и покачал головой: – Моя Ма…

– Я нашел кое-что очень крутое, – сказал Скотт. – Как раз рассказывал об этом Адаму.

– Ничего он мне не рассказывал.

– Я собирался все показать вам после школы. Вам сразу надо идти домой?

Дэн отрицательно помотал головой.

– Я могу позвонить предкам, – сказал Адам.

– Позвони. Не пожалеете.

– И что же это?

– Не могу сказать.

– Да ладно тебе!

– Сами увидите, – таинственно улыбнулся Скотт.

После уроков они встретились на баскетбольной площадке. Скотт запоздал, и, как только он появился из-за угла раздевалки, Адам и Дэн прекратили обсуждение кандидатуры возможного победителя в честном поединке между Бэтменом и Человеком-пауком. Они подошли к своему другу.

– Итак, – произнес Адам, – что же это такое?

– Не что, а где. – Скотт направился в сторону поля. – Пойдемте, покажу.

– И даже не намекнешь?

– Не-а.

Они вышли с территории школы и прошли вдоль ряда старых домишек, пересекли центр города и подошли к шоссе. В обоих направлениях по шоссе двигались машины, и все трое старались держаться на безопасной грунтовой обочине. Скотт вел их вдоль дороги в сторону тоннеля. Прямо перед придорожным рестораном он перебежал дорогу и остановился возле почти отвесной скалы из песчаника, которая была полностью скрыта ковром мясистых зеленых растений. Эти зеленые подобия кактусов, как помнил Адам, покрывали почти все обочины дорог в Калифорнии.

– Ну и?.. – спросил он, оглядываясь.

– За мной, – улыбнулся Скотт. Ногою он отодвинул в сторону растения, и Адам увидел узенькую грунтовую тропку, которая вилась вверх по склону скалы.

– Круто, – сказал он.

– Я замаскировал вход так, чтобы его никто не заметил.

– А куда она идет?

– Сами увидите. – Скотт стал взбираться наверх. – Я обнаружил это, когда возвращался вон из того ресторана. Раньше никогда ее не видел, а тут у меня упала банка коки, и я нагнулся, чтобы ее поднять, – и увидел тропинку.

– И что, пошел по ней?

– Мне хотелось посмотреть, куда она ведет.

– Ночью?

– Да нет. Это случилось вчера, во время ланча. Я постарался дозвониться до вас, тупицы, когда вернулся домой, но никого из вас не было на месте. – Он через плечо посмотрел на Адама: – Кстати, спасибо, что перезвонил.

– Ты это о чем?

– Говорил с твоей сестрой, и она обещала передать тебе, чтобы ты перезвонил.

Саша.

– Она ничего мне не сказала.

– Вот сучка!

Тропинка оказалась крутой, и, поднимаясь по ней, они хватались за растения, как за веревки, чтобы подтянуться вверх. Адам взглянул направо и увидел дорогу, которая была уже довольно далеко под ними. На секунду он остановился и посмотрел вперед. Тропинка продолжала виться наверх и, оказавшись где-то на одной линии с крохотной стоянкой на задворках ресторана, разворачивалась и возвращалась назад, сделав петлю по дальнему краю скалы.

– Ну, давай шевели ногами, – подтолкнул его в спину Дэн.

Они продолжали двигаться вверх вслед за Скоттом. У поворота, когда они прошли уже три четверти пути к вершине, тропинка слегка опускалась вниз, за невысокую стену из песчаника и растений, и оказывалась в тупике. Адам остановился. Если смотреть снизу, то поверхность скалы выглядела абсолютно ровной, и ничто не намекало на то, что на ней есть площадка, на которой могут разместиться люди. Сама тропинка тоже была не видна снизу, а уж эта площадка была полной неожиданностью. Она походила на небольшую секретную точку, на схрон контрабандистов. Адам перевел глаза на Скотта, который восседал на камне и широко улыбался.

– Ну, что я вам говорил?

– Да, это круто, – согласился Адам.

– Как ты думаешь, кто это сделал? – спросил Дэн, оглядываясь.

– Да никто. Природа.

– Сомневаюсь. Но даже если это так, – то что, думаешь, ты первый человек, который это обнаружил?

– Похоже на то. Никаких следов, что здесь кто-то был раньше.

– Но есть ведь тропинка, – заметил Дэн. – А это значит, что кто-то ее проделал.

– Наверное, это было давно… Ты только посмотри вокруг. Уверяю тебя, здесь никого, кроме нас, не было уже бог знает сколько времени. – Скотт встал. – А теперь самый главный прикол!

Он засунул руки в растения, росшие у него за спиной, но, вместо того чтобы упереться в стену, его руки по локоть исчезли в зелени. Скотт отодвинул растения в сторону, как занавес.

За ними оказался проход внутрь скалы, достаточно большой, чтобы можно было войти.

Пещера.

– Полный улет, правда? – ухмыльнулся Скотт.

Он был прав. Даже Дэну пришлось это признать. Они подошли и заглянули за свешивающиеся ветви. Пещера была не очень большой, так что они легко увидели ее заднюю стену, несмотря на то что в ней стоял полумрак. Однако она была достаточной для того, чтобы они могли войти в нее втроем и еще осталось бы место.

Все это походило на сцену из кино, и Адам внимательно рассмотрел высокий потолок, неровный пол из песчаника и угловатые, выветренные стены. Потом он подошел к противоположному концу площадки напротив входа в пещеру и посмотрел через край. Казалось, что шоссе проходит далеко-далеко внизу, и у него в голове не укладывалось, что они могли подняться так высоко.

– Это прямо как тайное убежище, – произнес Скотт у него за спиной. – Мы сможем наблюдать за людьми внизу, а они нас не увидят. Мы сможем видеть все, что происходит в ресторане, и никто об этом не догадается.

Адам согласно кивнул. Ему хотелось бы, чтобы сейчас вместе с ними здесь был Роберто. Дружище был бы от этого в абсолютном восторге. Может быть, стоит сфотографировать это место и послать ему фото…

– Похоже на книги про Тома Сойера и Гека Финна, – сказал Дэн.

Скотт согласился.

– И что мы будем со всем этим делать? – поинтересовался Адам.

– Не волнуйся, – усмехнулся Скотт. – Мы что-нибудь придумаем.

По дороге домой Адам все думал об этой площадке на скале: откуда она там взялась и кто ее сделал. Дэн прав: даже если пещера и сама площадка за песчаником были естественного происхождения, то тропинка явно искусственная. Кто-то ее сделал и протоптал… Почему-то эта мысль заставляла его нервничать. Почему она там была? Для чего? Пустая пещера напомнила ему об усыпальнице. В ней было что-то примитивное и ритуальное, но так как Дэн об этом ничего не сказал, то Адам понял, что индейцы к этому не имеют отношения.

Значит, она еще древнее? Или моложе? И в том и в другом случае эти мысли вызывали у Адама страх – он легко мог представить себе группу одинаково одетых городских жителей, которые поднимаются туда для совершения какого-то ритуала, например человеческого жертвоприношения. Дэн не прав. Это не имеет никакого отношения ни к Тому Сойеру, ни к Геку Финну. Скорее это походило на сюжет из фильма ужасов. Неожиданно место перестало казаться ему таким уж крутым. Адаму пришла на ум banya…

Прежде чем они расстались в самом начале Ор-роуд, Скотт снова заговорил об этой купальне. Он размышлял почти целую неделю, и было видно, что он действительно уверен, что сможет продать фото banya одному из таблоидов и заработать на этом кучу денег. Дэн продолжал демонстрировать молчаливое несогласие с его планом.

Наконец Адам согласился впустить Скотта и позволить ему фотографировать.

– Только половина доходов – моя, – заметил он.

– Это по-честному, – согласился приятель.

Дэн ничего не сказал, но посмотрел предостерегающим взглядом и неодобрительно покачал головой. Хотя Адам ему никак не ответил, реакция индейского мальчика его насторожила. Он верил Дэну и был о нем высокого мнения. Несмотря на то что Адам строил из себя калифорнийскую крутышку, он доверял инстинктам Дэна гораздо больше, чем своим, и в тысячу раз больше, чем инстинктам Скотта. Может быть, он сейчас делает ошибку… Сам Адам больше не появлялся в banya с того самого дня, когда показал ее своим друзьям, хотя он чувствовал, как строение звало и притягивало его.

Однажды ему приснился сон о бедренной кости, и в этом сне он взял кость и отполировал ее, а после положил на туалетный столик на счастье. Сон был таким реальным, что, проснувшись, Адам первым делом посмотрел туда, чтобы убедиться, что кости там нет. И ему очень хотелось сходить в banya и убедиться, что оттуда кость никуда не делась. Однако Адаму удалось не поддаться этому искушению. По крайней мере, идти вместе со Скоттом он не согласился. Втайне мальчик понадеялся, что это охладит пыл его приятеля, но Скотт вел себя так, как будто не слышал Адама, и сообщил, что появится во время уик-энда.

– Мы с тобой разбогатеем, – пообещал он Адаму.

Тот только кивнул, а Дэн пошел дальше, к себе домой.

Когда Адам добрался до дома, фургона на стоянке не было, и он решил, что отец куда-то уехал. Но оказалось, что машину взяла мама, и в доме, когда он в него вошел, стояла абсолютная тишина. Отец сидел в гостиной и читал журнал.

– Привет, приятель, – сказал он.

Адам кивнул в знак приветствия.

– Присаживайся. Давай поговорим.

Адам собирался пройти прямо к себе, но тон отцовского голоса был ему хорошо известен – это было уже не приглашение, а приказ.

– А где Тео? – спросил Адам, усаживаясь на диван.

В ответ отец пожал плечами.

Адам нахмурился. Чтобы его отец, да не знал этого? Что-то тут не так. Его родители всегда очень внимательно отслеживали все их передвижения. Иногда слишком внимательно. Они с Сашей – особенно Саша – иногда глупо выглядели в присутствии друзей из-за этого постоянного мониторинга.

Правда, и то, что Адам спросил про Тео, было не менее странно. Обычно его сестрица была жуткой занудой, и он чаще хотел от нее избавиться, чем находиться вместе с нею. Сейчас же, один на один с отцом, он чувствовал себя неудобно и скованно и подумал, что присутствие Тео могло бы разрядить обстановку.

Неудобно? Скованно? Разрядить? Так он себя с отцом раньше никогда не чувствовал и не совсем понимал, откуда это все взялось, но факт есть факт, и это его беспокоило.

Несколько минут Адам просидел молча, глядя в стену перед собой, а потом взял в руки телепрограмму.

– Здорово, правда? – улыбнулся поверх журнала его отец. – Сидим здесь своей мужской компанией…

– Ага, – кивнул Адам и заставил себя улыбнуться в ответ. – Здорово.

II

Обряд Очищения они совершили в понедельник – первый рабочий день всемогущего Господа: десять человек хором произносили молитвы, двигаясь по молельному дому, и у каждого в руках была собственная Библия.

Агафья не могла поверить, что божий дом может быть так засорен всякой нечестью, особенно когда речь шла о таком маленьком доме. Но нечистая сила почти полностью захватила здание, и вонь порчи была настолько сильна, что, казалось, они могли ее осязать. Если бы такое случилось в храме, то Агафья это поняла бы. В этих средневековых сооружениях всегда так много помещений, лабиринтов и бесконечных коридоров. Но их молельный дом был совсем крошечным, и в нем, казалось, не было места для такой мощной и концентрированной энергии.

И тем не менее она была здесь, и, когда они дружно маршировали по деревянному пыльному полу, на котором еще сохранились капли крови на том месте, где был убит Яков Иванович, Агафья чувствовала ее присутствие. Горе и печаль по поводу потери старого друга полностью сменились у нее страхом. Был ли бес, убивший проповедника, все еще здесь? Ответить на этот вопрос было невозможно. Что-то здесь точно находилось, но было ли это реальным существом, убившим его, или оно было просто связано с бесом-убийцей, надо выяснять.

Сам ритуал выбирал Николай, и он же выбрал десять участников этого действа. Вчера все братство собралось утром на молитву в парке, и там Николай произнес наконец свою первую проповедь. Он не был выдающимся оратором, но достойно запевал гимны и начинал молитвы – парочка молившихся даже начала прыгать, после того как в них вселился Святой Дух. Вокруг них собралась целая толпа зрителей, и некоторые из них стали смеяться. Агафья вспомнила старые времена, но заставила себя не обращать внимания на зевак, так же как на них не обращали внимания остальные, и они провели всю службу так, как будто были совершенно одни в церкви. А после этого, когда им уже полагалось есть, Николай назвал имена десяти избранных и велел им собраться у стола, за которым стоял.

Он сказал, что выбрал их, чтобы они помогли ему izghnat’ dookha bez zhizni.

Очищение.

То, что он выбрал именно их, было вполне логично, хотя Агафья была уверена, что логика в таких случаях не играет основной роли. Тогда она посмотрела на Веру Афонину, но та, казалось, не имела ничего против такого выбора, и Агафье немного полегчало.

Священник выбрал ритуал Очищения, предназначенный для уничтожения и изгнания смертоубийственных бесов, и всем это показалось вполне подходящим.

Утром все они собрались в доме у Николая, чтобы порепетировать. Сам ритуал был им незнаком, но все легко запомнили то, что они должны были говорить. Казалось, что слова, которые священник написал для них, были просто подсказками, которые напоминали им о чем-то давно известном, и Агафье это показалось хорошим знаком. Бог был с ними.

Придя в молельню, они остановились перед бюро, в котором Яков обычно хранил свои бумаги и Библию.

Под половицами раздались какие-то звуки, а на кухне со стола с громким грохотом упал чайник.

И как же полиция умудрилась не заметить их присутствия? Сами молокане не заходили в молельный дом после похорон Якова, но полиция перерыла все это место в бесполезных поисках улик, которые могли быть пропущены в первый день, и Агафья была потрясена, насколько тупыми оказались эти полицейские. Разве не заметили они в этом неестественном воздухе, что в здании присутствует что-то еще? Дух потусторонних сил был здесь настолько силен, что его заметил бы даже совершенно нерелигиозный человек.

Они приступили к последней молитве – страстной мольбе к Господу изгнать и уничтожить бесов в этом доме, – и с потолка посыпались пауки.

Это было не несколько пауков, свалившихся со стропил из-за топания десяти пар ног, но сотни и тысячи, которые падали им на головы, плечи и на пол. Агафья видела их и чувствовала, как они бегают у нее по телу, забираются в волосы, как их ужасные крохотные лапки царапают ее самые интимные места. Агафье захотелось закричать, выбежать наружу, сорвать с себя одежды и стряхнуть с себя всех пауков, но она знала, что все это происки дьявола, и продолжала повторять слова Очищения, чтобы ни в коем случае не потерять духовную концентрацию. Заканчивая молитву, она крепко сжала руки вместе.

– Svetom Tvoim, amin’.

Над их головами пронесся порыв холодного воздуха, и пауки исчезли. Агафье показалось, что в тот момент, когда она открыла глаза, по комнате пронеслась темная, бесформенная тень.

Они немедленно запели. Гимн. Песнь восхваления и благодарности Повелителю – это как дополнение к Очищению предложила Вера.

Агафья почувствовала движение воздуха, но это был не ветер, а ощущение, что воздух из помещения кто-то вытягивает, как вакуумом.

Ей стало трудно дышать.

А потом, так же быстро, как и началось, все прекратилось.

Агафья задышала полной грудью, стараясь не прервать песню. Семен и Петр, стоявшие рядом с ней, заходились в кашле. Семен практически согнулся пополам.

Закончив гимн, они занялись физической уборкой помещения. Пятеро мужчин взяли в руки веники и швабры, а женщины разобрали тряпки, пользуясь одной на всех емкостью воды с лизолом.

Когда они закончили, то молельный дом вновь выглядел так, как после уборки Якова, и, хотя она и не хотела этого, Агафья расплакалась. Она чувствовала себя опустошенной и физически, и эмоционально, и то короткое ощущение общей цели, которое дал ей обряд Очищения, куда-то исчезло, оставив ее одинокой и потерянной. В душе у нее появилась пустота, которую – она это чувствовала – не удастся ни заполнить, ни уменьшить.

– Все закончено, – сказал Николай, обнимая ее за плечи и похлопывая по спине. Он не понимал, почему она плачет, а старушка не хотела ничего объяснять, поэтому просто сжала его старую морщинистую руку.

– Я знаю, – сказала Агафья.

Но…

Что-то было не так.

Она посмотрела вокруг, встретилась взглядами с Верой и другими. Дом был чист и свободен от бесов, но в действительности ничего еще не закончилось, и они это сразу поняли.

Все, кроме Николая.

То, что убило Якова, никуда не делось – оно оставило молельный дом, но никуда не исчезло из Макгуэйна. Покинув здание, оно расположилось где-то еще. Они не уничтожили и не изгнали его полностью – просто заставили найти другое убежище.

И теперь не знали, где оно прячется.

Осознание этого пришло к ним ко всем одновременно, и Вера все объяснила священнику.

Они стояли на улице, там, где когда-то происходила вечеринка в честь их возвращения – это было, казалось, целую вечность назад, – и разговаривали тихими голосами. По улице проезжали машины и пикапы, но все они как будто принадлежали к совсем другой жизни, которая была отделена от них невидимым барьером.

Люди никак не могли решить, что и как они должны делать дальше.

– Мы должны посетить Василия, – сказал наконец Николай.

У Агафьи перехватило дыхание:

– Василия?

Николай кивнул. Остальные молчали.

Василий.

Prorok. Пророк…

– А он… он все еще жив?

На этот раз на ее вопрос ответила Вера.

– Все еще, – ответила она.

Агафья поежилась. Если это так, то ему должно быть около двухсот лет. Ему было больше ста, когда она была ребенком, и скорее всего больше восьмидесяти, когда он покинул Россию. Когда Василий прибыл в Мексику, ему было видение, которое изменило всю его жизнь. И хотя до того момента он был землепашцем, он никогда больше не притронулся к плугу, а стал пророком, посвятившим всю свою жизнь Богу и сменившим работу на земле на отшельничество и трактование слов Бога, которые Он вкладывал ему в уста. С какой стороны ни посмотри, это было жуткое существование, и многие говорили, что Василий, когда его коснулась длань Божия, просто сошел с ума. Тем не менее все считали, что это воля Господа и что он был рожден на свет именно для этой миссии. Поколения молокан ходили к нему советоваться по поводу проблем, возникавших в общине, и задавали ему вопросы, на которые не знали ответов.

А он всегда отвечал на эти вопросы.

И всегда оказывался прав.

Сама Агафья видела его только один раз, ребенком, и он здорово испугал ее. После этой встречи ей много недель снились кошмары. Такое никогда не забывается.

Да и повторения такого Агафья совсем не жаждала. В тот год была жуткая засуха, и все посевы погибли, выгорели. Денег не было, а мексиканское правительство вновь угрожало отобрать у молокан землю. Поэтому вся община вышла в пустыню недалеко от Гваделупы, чтобы узнать мнение proroka. Они вошли в его пещеру, и, когда тот улыбнулся ей и пошевелил пальцами, Агафья в ужасе закричала и расплакалась.

Все оставшееся время она провела, пряча лицо в юбке матери и молясь о том, чтобы Бог избавил ее от этого дьявола. А потом, после того как прошла, наверное, целая вечность, все они вышли из пещеры.

На следующий день начались дожди.

Агафья глубоко вздохнула и посмотрела на Николая.

– А что, нам всем обязательно идти? – спросила она.

– Думаю, что так будет лучше для всех.

– Я не хочу больше видеть его, – сказала Агафья.

– Я знаю, – понимающе кивнул проповедник.

– Я тоже, – вмешалась Вера, и что-то в ее голосе заставило кровь в жилах Агафьи похолодеть. – Никто из нас не хочет. Но мы должны.

На следующий день они выехали ранним утром. Петр сидел за рулем, а остальные, вдесятером, впихнулись позади него в пассажирский автобус, принадлежавший Давиду Долматову.

Петр был самым молодым из них и хорошим водителем, но годы брали свое, и, хоть и пристегнутая, Агафья сидела, намертво вцепившись в подлокотники сиденья, пока автобус трясся по узкой грунтовке, которая взбиралась по горе на самое плато.

Внизу она увидела Макгуэйн, простиравшийся между двумя «руками» каньонов. Город плавно стекал к шахте, и этот вид заставил Агафью разнервничаться. Она отвернулась и стала смотреть на Надю, которая сидела перед нею, – но так и не смогла полностью отключиться от вида за окном и закрыла глаза.

Когда они достигли вершины горы и оказались на ровном плато, Агафье стало полегче, но она все равно не прекращала молиться. Петр вихлял с одной стороны дороги на другую и совершенно не задумывался над правилами движения, так что ей оставалось только молиться, чтобы по пути к пещере пророка они не наткнулись на встречный транспорт.

Prorok.

Перспектива встречи с ним наполняла ее странным, давящим ужасом. Она знала, что он был хорошим человеком, святым человеком, но он приводил ее в ужас. Пророк казался Агафье частью того самого потустороннего мира, против которого они боролись. Хотя он и был на их стороне, на стороне Бога, он все равно чем-то от них отличался, не был одним из них, и это ее пугало.

Кроме этого, он был, наверное, самым старым жителем Земли, и от этого ей тоже становилось не по себе.

Агафья не представляла, где теперь живет Василий, но была уверена, что ближе к городу, чем это оказалось на самом деле. Они еще целый час ехали по выжженной, голой пустыне, пока наконец не добрались до небольшой гряды скалистых холмов, среди которых находилась пещера, служившая ему домом.

После того как они выехали из Макгуэйна, им не встретилась ни одна машина, поэтому Петр остановил автобус прямо посередине дороги, уверенный, что мимо никто не проедет.

От дороги к входу в пещеру вела тропинка, которая, к счастью, была короткой. Солнце палило нещадно, а они все были уже стариками, и даже в идеальных условиях многие из них были не способны взбираться наверх. Благодарение Богу, тропинка шла по ровной земле между кактусами, а потом слегка спускалась между двумя валунами и исчезала в отверстии на боку холма.

Они медленно вошли в пещеру.

Сразу после входа она расширялась, но, хотя стены были расположены далеко друг от друга, сама тропинка была узкой. Это была полоска песка, бегущая между горами костей, черепов и изуродованных скелетов животных, и им пришлось идти между ними гуськом, дыша в затылок друг другу. Направлялись они к чему-то, смутно напоминавшему кострище в дальнем углу пещеры. Никто из них не захватил с собою электрического фонарика, поэтому молокане медленно шли посередине пещеры, положив руку на плечо идущего впереди, пока не вышли из темноты, простиравшейся от входа, освещенного солнечным светом, к своей цели – освещенной костром пророка.

Тропинка стала пошире, и теперь они могли идти уже парами – с приближением к спальному месту пророка кости и скелеты постепенно исчезали.

Сердце Агафьи громко колотилось.

Она не хотела быть здесь.

Пророка они увидели только тогда, когда почти наткнулись на него. Скрючившись, он сидел перед костром совершенно голый, а его борода и волосы были такой длины, что полностью скрывали его половые органы. Он что-то бормотал себе под нос, и когда они подошли ближе, то услышали, что это был текст из Библии.

Среди молокан всегда было много пророков. Большинство из них жило среди них, и все они были нормальными, достойными членами общины. Но сам Бог повелел Василию жить в пещере голым и в одиночестве, и именно это он и делал. Неисповедимы были пути Господни и непонятны простому человеку, и кто они были такие, чтобы его осуждать?

Пророк продолжал свое бормотание. Перед ним стояли десять человек, но он, казалось, не замечал их или по крайней мере не хотел показывать, что заметил. Они неуверенно переглядывались, не зная, как обратить внимание пророка на себя.

Наконец Семен прочистил горло.

– Нам нужна ваша помощь, – громко объявил он.

Василий замолчал. Он остался в том же согбенном положении и не стал вставать, но поднял голову и стал осматривать их всех по очереди. Агафья вздрогнула, когда его взгляд остановился на ней, и он улыбнулся. Она заметила, что все зубы у него были на месте, и вид этих крепких зубов в комбинации со сморщенной головой странно взволновал Агафью.

Рядом с пророком на песке располагался макет города, сделанный из камешков, щепочек и кусочков сухого кактуса. Присмотревшись, Агафья узнала макет Макгуэйна. Но не нынешнего, а того, каким он был много лет назад, тогда, когда они впервые оказались здесь. С одной стороны располагалась дыра шахты, а от нее тянулся ряд зданий, шедший прямо до Рашнтауна.

– Мы здесь для того… – начал было Николай.

– Я знаю.

И Василий стал рассказывать о смерти Якова с такими подробностями, которые не были известны никому из них. Все произошло в основном так, как они и предполагали, но рассказ о происшедшем, с кошмарными подробностями, подействовал на них отрезвляюще.

Агафья с трудом понимала русский язык пророка. Несмотря на его внешний вид и биографию, он говорил на гораздо более изысканном и правильном языке, чем все остальные молокане, и поэтому Агафье приходилось внимательно вслушиваться в его слова и иногда мысленно менять их порядок, чтобы понять, о чем идет речь.

А вот когда Василий стал описывать агонию последних минут Якова, она вообще перестала его понимать.

– В чем причина всего этого? – спросил Николай, когда пророк закончил. – И что нам с этим делать? Мы провели обряд Очищения…

– Он не один, – сказал Василий, и все умолкли, внимательно слушая. Согбенная тень пророка плясала на стене за его спиной в такт языкам пламени в костре. – В Макгуэйне много бесов. А будет еще больше. Мертвецам нет покоя в этом городе.

Агафья передернула плечами. Пророк взглянул на нее, и она скорее почувствовала, чем увидела, как пристально он на нее смотрит.

В ее голове раздался голос: «Это ты их пригласила».

Женщина быстро оглянулась вокруг, но оказалось, что никто из присутствовавших этого не услышал и никак не прореагировал. Значит, слова предназначались только ей.

«Это твоя вина. Это ты их пригласила».

Сам факт, что пророк общался с нею таким образом, что он мог общаться таким образом, Агафью совсем не удивил, а только испугал еще больше. Но не менее пугающими, чем сам способ общения, были идеи, которые высказывал пророк. Агафья попыталась понять, что же он имеет в виду и что же она могла совершить такого, чтобы пригласить этих… существ в Макгуэйн.

Пригласила…

Это слово вызвало у нее ассоциации. Может быть, сама она и не приглашала этих существ, а вот не пригласив одно из них, она невольно открыла ворота для всех остальных.

Dedushka Domovedushka.

Но это же просто невозможно. Да, они забыли пригласить с собой Главного в Доме, когда переезжали в Макгуэйн, и этим можно было бы объяснить все странные события, происходившие в их доме, – но у всех остальных Главные в Доме были и защищали их дома. Отсутствие защиты у приехавших не могло распространиться на весь город. Должно быть, пророк имел в виду что-то другое, но даже под угрозой смерти она не смогла бы понять, что именно…

– Нет! – неожиданно воскликнул Василий. – Нет!

Все они подпрыгнули от неожиданности, а Катя даже вскрикнула и прижала руки к груди.

Пророк прижал руки к ушам, и на лице у него появилась гримаса боли. Казалось, что он пытается не дать своей голове разлететься на мелкие кусочки.

Неожиданно старик шатнулся вперед, к огню, но потом восстановил равновесие и помотал головой, как будто только что проснулся от долгого сна.

– Их надо остановить, – произнес он, оглядываясь вокруг.

– Для этого мы и пришли, – терпеливо объяснил ему Николай. – Но мы не знаем, что нам делать. Мы что, должны молиться? Или совершить еще несколько Очищений? Что нам делать?

– Бог наставит вас на путь истинный.

– А вас он уже наставил? Если да, то расскажите нам. Мы в полной растерянности.

– Бог наставит вас, – повторил пророк. – Вы поймете, что надо делать.

– А если мы так этого и не узнаем? – задала вопрос набравшаяся смелости Агафья и повернулась к пророку: – «Что, если Бог наставит нас, а мы окажемся слишком глупы, чтобы понять его наставления? Что тогда?»

Пророк скривился, и тонкая, почти прозрачная кожа на его голове натянулась, обнажив крепкие зубы и сделав его голову похожей на череп.

– Все кончено, – сказал он и одним быстрым взмахом руки разрушил макет города на песке рядом с собой. Его борода от этого движения разлетелась, и Агафья мельком увидела его складчатый и скукоженный детородный орган. – Все кончено.

По дороге домой все они молчали. Каждый из них снова и снова обдумывал слова Василия и решал для себя, чтобы они могли значить.

В этом вечная проблема с пророками. Им всегда нужны толкователи.

Агафья прикрыла глаза и задумалась.

Того Макгуэйна, который он разрушил своей рукой, уже давно не существовало.

Все кончено.

Он что, имел в виду, что молоканская община в Макгуэйне будет уничтожена? Та община, которая образовалась именно в то время, когда город выглядел как на его макете? Или он хотел сказать, что нынешний город каким-то образом превратится в развалины? Он намекал на землетрясение или стихийное бедствие или на то, что разрушения принесет нечистая сила?

Понять этого было невозможно, и это приводило Агафью в отчаяние. Она хотела спросить у Веры, нет ли у той каких-нибудь мыслей или предположений по этому поводу, но старая женщина спала мертвецким сном на заднем сиденье.

Агафья тоже чувствовала себя усталой. И усталой не только физически, но и духовно. Чтобы жить, приходилось прилагать такие усилия, что, казалось, энергии не хватит даже на один день. А чувствовала бы она себя так же в Калифорнии, если бы не согласилась оставить Лос-Анджелес и поехать вместе с Грегори? Этого Агафья не знала, но Лос-Анджелес казался ей далеким прошлым, частью совсем другой жизни, и она не могла представить себе, как сможет опять вернуться к ней.

Неужели ей пора умирать?

Может быть. Но внуки заставляли ее продолжать жить, они вносили в ее существование искорку смысла, которая составляла всю ее жизнь. Агафья чувствовала, что нужна внукам, и хотя тому не было никаких доказательств, она чувствовала это всем сердцем, и это придавало ей силы.

«Это твоя вина. Это ты их пригласила».

Агафья пыталась запретить себе думать об этих словах. Больше Василий за всю встречу ничего ей не сказал ни вслух, ни мысленно, но само впечатление от этой встречи и от общения оказалось столь туманным и странным, что то, что происходило на ней в действительности, уже стало стираться из памяти.

А вот эмоциональный эффект с течением времени ничуть не уменьшился. И именно поэтому Агафья знала, что встреча произошла в действительности и что на ней случилось. И страх, который она на ней испытала, никуда не делся – и готов был в любую минуту вернуться.

Говорил ли он с другими? Слышали ли они его голос у себя в головах? Этого Агафья не знала, но ей почему-то казалось, что нет. Ведь в тот момент она оглянулась вокруг, и все были сосредоточены на старике, скорчившемся возле костра. Ни по одному из них не было видно, что он слышит какие-то голоса.

Почему он выбрал именно ее?

Действительно ли она виновата в происходящем?

Этого Агафья не знала. Она посмотрела на своих коллег, единоверцев, друзей, которые сидели вместе с ней в автобусе. Старушка чувствовала свою вину, потому что не рассказала им о том, что ей сказал пророк, но еще больше она ругала себя за то, что сделала, – за то, что забыла пригласить Главного в Доме с собою. Сейчас Агафья была слишком смущена, чтобы начать об этом говорить, ведь прошло уже столько времени… Если б она с самого начала рассказала обо всем Якову, то он, возможно, что-то придумал бы, чтобы исправить ее ошибку, и, может быть, всего последовавшего удалось бы избежать. Яков знал о ритуалах, традициях и религиозных обрядах гораздо больше, чем кто бы то ни было, и он вполне мог что-нибудь придумать…

Но сейчас было сейчас, и все, что им оставалось делать, – это бороться. Кроме того, несмотря на то что ей сказал пророк, Агафья все-таки не могла поверить, что в происходящем была ее вина и причиной всему было то, что она не пригласила Dedushka Domovedushka. Главный в Доме способен защитить от бесов дом, но это не имело никакого отношения к происходящему в Макгуэйне.

«В этом нет моей вины», – повторяла она себе снова и снова.

Но заставить себя поверить в это так и не смогла.

III

В субботу утром Скотт проснулся рано и съел на завтрак две холодные мятные лепешки, которые запил остатками отцовского кофе. Предки уже уехали, отправившись в свое еженедельное путешествие по гаражным распродажам, и в доме он был совершенно один.

За едой мальчик посмотрел мультики, а потом, поставив грязную посуду в раковину, разыскал в чулане фотоаппарат отца под 35-миллиметровую пленку, которым они в последний раз пользовались, когда были в Диснейленде. В нем все еще была пленка, но, так как счетчик кадров не работал, сказать, сколько их осталось, никто не мог.

Если все пойдет как надо, то одного будет достаточно, однако все может случиться, так что Скотт надеялся, что пустых кадров осталось хотя бы половина. Он нажал кнопку «Тест» на вспышке. Все было в порядке, и, выключив телевизор и заперев дом, Скотт прыгнул на велосипед и погнал к дому Адама. Когда он добрался до него, фургона уже не было, но, хотя дом выглядел так, как будто хозяева уехали, он решил в этом убедиться. Постучал в дверь – подождал, постучал – подождал, постучал – подождал – и прекратил это только после шестой попытки. Он заранее предупредил Адама, когда появится утром, но, очевидно, его друга дома не было. Может быть, его запрягли на какую-то семейную прогулку, заставили поехать кататься на велосипедах или прихватили с собой по магазинам…

А может быть, Адам просто не хотел с этим связываться.

Раньше Скотт об этом как-то не задумывался. Он знал, что Дэну его идея сфотографировать внутренности купальни не нравилась, а вот на робкие возражения Адама он не обратил никакого внимания, и вот теперь ему пришло в голову: а не боялись ли оба его друга этого маленького домишки?

Нет, ответил он сам себе. Адам ходил туда уже давно и совершенно один. Это немного страшновато, но прикольно, поэтому волосы у него на затылке слегка зашевелились, когда он вновь вскочил в седло и, объехав дом с краю, направился по участку в сторону холма.

Купальня.

Он увидел ее на фоне сгоревшего остова дома, когда выехал из рощи паловерде и остановился.

День был ярким, солнце стояло высоко в небе, но Скотт вдруг заколебался, нужно ли ему все это. Сама идея была классная, и мальчик был уверен, что сможет продать любое количество фотографий, но он подумал, что, может быть, стоит подождать Адама или чтобы в доме появился кто-нибудь живой, прежде чем начинать фотографировать…

Просто все дело было в том, что он не хотел заходить в купальню один.

Скотт прислонил велосипед к стволу дерева и медленно пошел через россыпь камней в сторону маленькой глинобитной постройки. Он заметил, что птиц было не слышно. Здесь вообще стояла абсолютная тишина, и было слышно только, как хрустят камни под его теннисными туфлями. На ходу он открыл объектив камеры и включил вспышку. Может быть, ему удастся сделать быстрый снимок, а потом смотаться отсюда как можно быстрее…

Нервничая, Скотт подошел к купальне. Раньше он относился ко всему этому слишком легко и небрежно, а ведь Дэн был прав. Там действительно что-то есть.

Ну конечно, там что-то есть. Именно поэтому он и хочет это что-то сфотографировать.

Правда, сейчас ему пришло в голову, что это может быть опасным. Оно было не просто необычным, интересным и напоминающим «Секретные материалы»[58]. Это не было какой-то ерундой, которую надо изучить. В том, что находилось внутри этого маленького сооружения, было что-то неправильное и совершенно неестественное, и Скотт неожиданно замедлил шаг, устрашившись его присутствия.

Может быть, ему лучше забыть об этих своих намерениях?

Нет, уж коли он зашел так далеко, не стоит отступать. Потому что потом мужества повторить все это еще раз ему точно не хватит.

Когда все это закончится, он никогда в жизни здесь больше не появится.

Скотт поежился, почувствовав холодок страха, пробежавший по спине, но в этом было и что-то возбуждающее. Дополнительная доза адреналина позволила ему пройти последние несколько футов и вплотную приблизиться к купальне.

Он встал в дверях и поднял камеру. Внутри было слишком темно, чтобы что-нибудь рассмотреть, и в видоискателе тоже была сплошная темнота. Однако Скотт направил объектив туда, где, как он знал, находилась тень, и нажал на спуск. Блеснула ослепляющая вспышка света – и опять темнота.

Скотт отступил назад. Ему показалось, что во время вспышки он что-то увидел. Какое-то движение. Оно было очень быстрым – слишком быстрым, чтобы его рассмотреть, – но точно было. Он был в этом уверен. Серебристая тень перелетела из одного места в другое.

С колотящимся сердцем Скотт наклонился вперед и сделал еще один снимок.

И опять это движение.

Движение и что-то материальное.

Да, на этот раз он увидел кожу. Кого-то обнаженного, сидящего на скамейке.

Кого-то, ждущего парной бани.

Ему надо срочно сматываться, подумал Скотт, бежать, улепетывать во все лопатки. Для того чтобы добраться до велосипеда, ему нужно всего несколько секунд, а потом он просто исчезнет, умчится. Две фотографии уже есть, он получил то, за чем приходил.

Но ему надо понять, что это было. Он не может уйти просто так, ни в чем не разобравшись.

«В школе все будут заслушиваться твоим рассказом», – твердила ему храбрая, но глупая его часть.

И это придало ему силы. Он сделал еще одно фото.

И опять вспышка что-то осветила. Что-то, что сам он не смог бы увидеть. На этот раз сцена была более сложная, и Скотту показалось, что он увидел нескольких людей.

Людей?

Нет. Не людей.

В купальном доме стояла абсолютная тишина, и ему в голову почему-то пришла фраза «тихо, как в могиле». Скотт не знал, когда и где услышал ее впервые, но он стал медленно пятиться назад, не отводя взгляда от темного пятна и отчаянно пытаясь рассмотреть в нем хоть какие-нибудь контуры. Однако казалось, что непроглядная темень начиналась сразу же за порогом, и ему так и не удалось ничего рассмотреть.

Ему захотелось сделать еще одно фото, самое последнее, но на этот раз он отошел от порога на несколько шагов и направил объектив просто в сторону темноты, даже не посмотрев в видоискатель.

И в свете вспышки он увидел какие-то тела, тени, быстрое, как молния, движение; и над всем этим на задней стене – фигуру русского, как бы наблюдающего за происходящим.

Скотт бросился бежать.

В любом случае пленка кончилась, и сейчас он слышал звук перемотки. Несколько крупных прыжков – и вот он уже у дерева, к которому прислонил свой велик. Скотт вскочил на сиденье и закрутил педали, не оборачиваясь назад.

«Получилось! – подумал он, изо всех сил крутя педали и не обращая внимания на булыжники и ямки в земле. – У меня все получилось!»

Он не замедлил скорости, пока не добрался до центра. Здесь вынул пленку из камеры и отдал ее в экспресс-печать, которая располагалась в видеосалоне.

Вернувшись домой, Скотт убрал на место камеру и включил телевизор. Наблюдая за приключениями Скуби-Ду[59], он отчаянно пытался не думать о том, что видел, ожидая, пока его пульс придет в норму.

Через час, который показался ему долгим, как целый день, и целой серии мультфильмов Скотт залез в ящик с носками, где его отец хранил мелочь, которую собирал, и отсчитал пять долларов монетами по двадцать пять центов. Надеясь, что этого ему будет достаточно, он вскочил на велосипед и отправился в экспресс-печать.

Прежде чем открыть пакет с фото, он вышел из помещения и убедился, что рядом с ним на тротуаре никого нет. Тогда он стал просматривать фотографии. Диснейленд… Диснейленд… Диснейленд… пляж… купальный дом.

Скотт остановился и посмотрел на фотографию.

Фото чуть не выпало из его внезапно вспотевших пальцев, но мальчик сжал его покрепче и уставился на сцену, которой никогда не было. Он узнал дверной проем, граница которого проходила по верхней границе фотографии. Однако внутри этого дверного проема Скотт не увидел ни старого, разваливающегося интерьера, который показывал им Адам, ни страшноватого мира движущихся теней, который он почти увидел в свете фотовспышки.

На фотографии несколько толстых пожилых людей сидели голыми на скамейках. Такого он совершенно не ожидал и перешел к следующему фото.

То же самое.

Следующее.

То же самое.

Глядя на последнее фото, он нахмурился. Пугающая неясность освещенной только вспышкой сцены куда-то исчезла. Теперь в фотографии не было ничего даже отдаленно загадочного. И это относилось ко всем фото. Происходившее на них было ясно видно и хорошо освещено – две толстые старые парочки: мужчины завязаны полотенцами по поясу, а женщины закрывают полотенцами бедра и грудь. Все покрыты по́том, хотя пара на фото не видно. Кажется, что все они устали, а женщины даже откинулись на спинку скамьи и прикрыли глаза. Мужчины же, наоборот, наклонились вперед, и на их лицах видны признаки дискомфорта. На задней стене ничего нет. Никакой призрачной тени.

А может быть, эти люди сами призраки?

Может быть. Но почему-то это показалось Скотту неправильным. Они выглядели слишком… реальными. Эти люди точно не были призраками, они были из мяса и костей. Скотт рассмотрел уродливую родинку на бедре одного из мужчин, обвисшие мускулы на руках более крупной женщины. Все в этой сцене было слишком четким, слишком ясным. Как будто он заснял реальное событие – только в действительности этого события перед камерой не было.

Что тогда это было?

Он сфотографировал прошлое!

Это было единственным логичным объяснением произошедшего. Скотт еще раз быстро просмотрел фото из купальни. Теперь он обратил внимание на архаичные прически и какие-то «вышедшие из моды» лица женщин, а мужчины, на его взгляд, выглядели бо́льшими иностранцами, чем любой молоканин, которого он когда-либо встречал в своей жизни.

Это не были фотографии страшноватых теней. Это было просто чудо. Фото стоили во много раз больше, чем он надеялся за них выручить. Скотт спрятал их назад, в пакет, и, усевшись на велосипед, поехал домой. Страх прошел – он ощущал необычайный подъем, подобного которому не испытывал никогда в жизни. Первое, что он сейчас сделает, так это позвонит Адаму. Но хотя он и подождал целых двадцать звонков, ему никто не ответил.

Интересно, подумал мальчик, а можно ли это все повторить? Если они еще раз сфотографируют внутренности купальни, то будут ли на тех фото другие сцены, другие люди, другие времена? Скотту не терпелось все это проверить, а пока он взял пакет и достал из него фотографии.

Они изменились.

Его сердце пропустило удар, и Скотту показалось, что он опять в купальне – страх, нахлынувший на него, был почти непереносим.

Люди на фото сидели на других местах и смотрели в других направлениях. И хотя сами люди были те же – там, где на предыдущих фото они сидели парами, как мужья с женами, сейчас двое мужчин сидели рядом друг с другом, а женщины заняли места напротив.

Одна из женщин улыбалась в объектив, и на ней не было никаких полотенец.

Скотт смог все рассмотреть, и это было просто ужасно. Она была волосата и отвратительна, а валики жира свисали у нее со всех сторон.

В ужасе он уронил фото.

Но даже на полу они продолжали сводить его с ума. Все, за исключением одной, фотографии, сделанные в купальне, упали картинками вниз, а на той, что лежала картинкой вверх, Скотт все еще мог видеть скабрезную улыбку старухи. Он отошел на пару шагов. Заметив, что пакет все еще у него в руках, вытащил из него негативы и быстро их просмотрел.

Негативы фотографий, сделанных в купальне, оказались засвеченными.

Ему с трудом удалось восстановить дыхание. Происходило что-то, чего он не мог понять, но что пугало его до самого мозга костей. Почти эйфория, которую Скотт испытывал всего несколько минут назад, превратилась в ужас, и больше всего на свете ему хотелось, чтобы все это осталось в прошлом, а он вернулся бы в свою прежнюю безопасную и беззаботную жизнь. Он откажется и от денег, и от славы, если только ему удастся навсегда избавиться от этих фото.

Сначала Скотт решил оставить их там, где они лежали, и доверить отцу разобраться с ними, когда тот вернется домой. Но он знал, что это неприемлемо. Он хотел защитить от всего этого своих родителей. Адама и Дэна Скотт тоже не хотел в это посвящать. Он вообще не хотел, чтобы кто-то узнал о случившемся.

Мальчик не отрываясь смотрел на фотографии, валяющиеся на полу. Он боялся к ним прикоснуться, боялся приблизиться, но знал, что от них необходимо избавиться. Поэтому он наклонился, схватил их и бросился к кухонной раковине, куда и постарался их спустить. Они смешались с фотографиями с отдыха, но Скотт посчитал, что те теперь тоже заразные, и если он избавится разом от всех, то его родители ничего не заподозрят. Скорее всего они уже забыли, что в камере оставалась какая-то пленка…

Негативы он тоже бросил в раковину.

Скотт боялся, что фотографии вырвутся у него из рук, станут двигаться самостоятельно, попробуют убежать, поднимут шум и попытаются как-то остановить его, но ничего подобного не произошло. Тогда он открыл шкаф, достал оттуда половник и стал этой большой ложкой сначала мочить их под краном, а потом запихивать в измельчитель отходов.

После этого он включил и проточную воду, и измельчитель.

Скотт почувствовал облегчение, когда услышал звуки работающего прибора и увидел, как клочки измельченной бумаги мелькают в сливе раковины. После того как с фотографиями было покончено, он отправил вслед за ними и пакет из проявки, в котором находились фотографии и негативы.

Удовлетворившись, мальчик выключил измельчитель.

– И что это мы здесь делаем? – услышал он голос матери у себя за спиной.

Скотт обернулся и увидел родителей, которые входили на кухню нагруженные барахлом, купленным на гаражных распродажах, и повернул выключатель измельчителя.

– Я хотел вымыть посуду после завтрака, – соврал он. Мальчик знал, что голос его звучит слишком тонко и что он весь покрыт по́том. Сердце его продолжало колотиться как сумасшедшее.

– Можешь не беспокоиться, – сказала мама. – Я все сделаю сама.

– О’кей, – сказал Скотт, отходя в сторону.

– Что-то случилось? Ты как-то странно выглядишь, – спросил отец, нахмурившись.

– Нет, – ответил Скотт. – Со мной всё в порядке. И вообще – всё в порядке.

Глава 12

В баре они сидели вдвоем. Пол только что отправился за машиной в «Мастерскую Генри», где сам Генри Трэвис лично обул его на невменяемую сумму только за то, что прочистил ему систему охлаждения. Одд сказал, что мог бы сделать ему все то же самое, но бесплатно, и решил остаться с Грегори, чтобы пропустить еще по кружечке.

Сегодня в заведении не было никаких посетителей, и даже бармен старался держаться от них на расстоянии и не нарушать их приватность, притворившись, что протирает бокалы на дальнем конце стойки.

Грегори выпил уже три кружки и был в прекрасном настроении, но, когда он посмотрел на Одда, оно куда-то улетучилось. Старик сидел, глядя в свою кружку, и не пил, а выражение лица у него было такое, что Грегори стало не по себе.

– Что-то случилось? – спросил он.

Одд покачал головой.

– И все-таки?

– Ничего.

– Я же вижу.

– Если ты не хочешь…

– Нет, хочу, – сказал Грегори.

Последовала пауза.

– Люди стали много разговаривать, – выдавил наконец из себя Одд.

– О чем?

– О тебе. И о твоей семье.

– И что же именно? – Грегори почувствовал, как кожа у него на лице натянулась.

– Эти… смерти начались сразу же после того, как вы переехали в город.

– Но это бред. – Сердце у Грегори забилось чаще.

– Да знаю я, все знаю. Но время-то точно совпадает. А ты знаешь, как суеверны эти простолюдины. Кто-то из них заметил, что Лоретта Нельсон была убита в офисе по торговле недвижимостью чуть ли не в одно время с вашей покупкой дома, и оттуда все и началось. Чилтон Боден был мерзавцем, но все знают, что вы с ним не ладили и что ты обещал душу из него вытрясти… – Одд понизил голос: – Вот и этот бармен все слышал.

– Да брось ты. После переезда я видел Чилтона всего один раз. Ты же в тот момент был со мною.

– Я знаю.

– Кроме того, он сам себя зарезал.

– Но зарезал он себя потому, что у него из пупка стал расти еще один хрен. А такое не каждый день случается.

– И что, в этом тоже я виноват?

– Я этого не говорил. Я только сказал, что люди много разговаривают. И говорят, что даже если ты ничего не делал намеренно, то, может быть, ты привез все это дерьмо вместе с собой. Старые ненавистники молокан начали поднимать головы. Ты же не можешь не согласиться, что в последнее время в городе происходят странные вещи.

Грегори почувствовал, как кровь прилила ему к лицу.

– Я долго думал, говорить тебе или нет, но решил, что ни от кого другого ты такое не услышишь…

– А Пол не… – начал Грегори.

– Конечно, нет! – Одд посмотрел на него. – Твои друзья остаются твоими друзьями. На это ты всегда можешь рассчитывать. И вполне возможно, что все эти разговоры ни о чем. – Он сделал большой глоток пива. – Может быть, мне вообще не стоило открывать свой дурацкий рот…

– Нет, – ответил Грегори. – Нет, я очень рад, что ты об этом заговорил.

– Да забудь ты обо всем.

– Но ведь они не думают, что все это моих рук дело или моей семьи? Мы ведь никого не убивали. Мы просто… каким-то образом стали причиной этого.

– Я же сказал, что они все суеверны.

– Но почему мы? Почему не Меганы?

– О них тоже говорят. Вполне возможно, что во всем виноват твой дом. Может быть, вы что-то в нем активировали, или он что-то активировал в вас, или как-то еще… Навроде химической реакции. – Старик покачал головой: – Я же говорил тебе, что надо было прижать Колла и поменять дом… Черт, а может быть, ты все еще можешь это сделать? Я плохо знаю, какой в таких делах срок давности, но, если он впарил тебе дом на основании ложной информации…

– Нет.

– Ну, тогда забудь обо всем этом.

– А сам ты что думаешь по этому поводу? – спросил Грегори.

– Да не важно, что я думаю… – заерзал на стуле старик.

– Одд…

– За свою жизнь я много чего видел, – вздохнул он. – Здесь не идет никакой речи о серийном убийце. В этом я уверен.

– Но ты думаешь, что я имею к этому отношение? Или моя семья?

– Да нет, черт тебя побери. Нет. Я не такой дурак. Но… – Одд глубоко вздохнул. – Не могу исключить, что твой дом как-то с этим связан. – Одним глотком он допил свое пиво. – Макгуэйн – смешной городок; смешной не потому, что веселый, а потому, что в нем случаются странные вещи. Я многое видел за все эти годы, а еще больше слышал. Но в последнее время это… перешло какую-то границу. Людей убивают, и это меня пугает. Наверное, всему этому есть не одна причина, но это происходит, и я понимаю жителей, которым нужны простые ответы.

– Но ты же не думаешь, что есть какой-то простой ответ?

– Я не думаю, что есть и сложный. Я вообще не знаю, есть ли какой-нибудь ответ. Ты слыхал выражение «жизнь – дерьмо»? Вот так я на все смотрю. Если жизнь – дерьмо, то лучше всего держаться от этого дерьма подальше. – Одд достал из кармана пятидолларовую бумажку и положил на стойку. – Поэтому на твоем месте я бы поменял жилье. Слишком много людей там умерло, так что ничего хорошего в нем нет.

Он слез со стула и похлопал Грегори по плечу:

– Мне пора. А то Люрлин убьет меня, если опоздаю. Завтра договорим.

Грегори кивнул и глазами проводил старика до дверей бара. Затем взял пятерку Одда, достал из кармана еще какие-то бумажки и пошел к концу стойки, чтобы оплатить счет. Протянул деньги бармену, но физиономия последнего ему не понравилась. На ней было точно такое же выражение, как и на лицах мужчин, которые когда-то, давным-давно, оскорбляли его отца прямо перед этим зданием…

Молокосос.

Грегори даже решил забрать у бармена чаевые, но подумал, что скорее всего придает слишком большое значение всякой ерунде, и все из-за разговора с Оддом. Поэтому он просто улыбнулся, кивнул, вышел вон и вернулся к кафе, где припарковал свой фургон.

Придя домой, Грегори прошел прямо на кухню, нашел в шкафчике бутылочку с аспирином, которая стояла рядом с витаминами Джулии, и выпил сразу две таблетки. У него смертельно болела голова, и он даже прикрыл глаза, ожидая, когда лекарство подействует. У Грегори создалось впечатление, что в последнее время каждый раз, когда он входит в этот проклятый дом, у него начинает болеть голова. Он уже стал задумываться, нет ли у него аллергии на что-то, что находится в доме. Может быть, на изоляционные материалы, или на моющую жидкость, или на полироль для мебели, который Джулия сейчас использовала… А может быть, все дело было в новых засухоустойчивых растениях Джулии? Грегори этого не знал, но головные боли стали возникать по какой-то схеме, и вот именно эту схему он и хотел разрушить.

От стресса, связанного с тем, что рассказал ему Одд, было никак не избавиться – и, может быть, именно поэтому сегодняшняя головная боль была гораздо сильнее предыдущих.

Грегори прошел в гостиную, включил телевизор, лег на кушетку и закрыл глаза.

Головные боли его раздражали. Он понимал, что в последнее время был довольно несдержан с Джулией, своей матерью и детьми. Не желая срываться на них без всякой на то причины, Грегори поклялся себе, что сегодня будет со всеми мил и жизнерадостен. Он не позволит какой-то головной боли или аллергии взять над собой верх и не будет ни на кого злиться без всякой на то причины.

Но позже Тео затеяла ссору с Адамом, потому что завладела пультом телевизора и стала быстро пролистывать каналы, и они стали носиться между кухней и гостиной – так что все закончилось тем, что он наорал на дочь и отослал ее к себе в комнату. Джулия считала, что он переборщил, но ничего не сказала ему до тех пор, пока они не оказались в кровати, и после этого они начали ссориться уже между собой. В последнее время они часто ссорились, и Генри начинал от этого уставать, – и они начинали ссориться еще и из-за этого.

Наконец Джулия отказалась реагировать на его аргументы, которые становились все более злыми, и, отвернувшись от него, натянула на себя одеяло до самой шеи.

Грегори серьезно задумался, не пойти ли ему спать вниз, на кушетку. Это будет для жены хорошим уроком. С момента их свадьбы они еще никогда не спали раздельно, договорившись после самой первой ссоры, что всегда будут стараться решить все свои проблемы до того, как лягут в постель, и никогда не будут спать раздельно. Но сегодня он спустился бы вниз, если б в доме не было его матери и детей. Им будет сложно все это объяснить, поэтому Грегори натянул на себя свою половину одеяла, закрыл глаза и наконец уснул.

Джулия бродила по развалинам Рашнтауна.

Она не знала, что заставило ее появиться здесь, зачем ей надо было преодолеть пешком такое расстояние, чтобы полюбоваться на несколько заброшенных развалюх, но с того самого момента, когда Пол и Деанна показывали им Макгуэйн, она не могла не думать об этом месте.

Джулия заглянула в дверь однокомнатного домишки без крыши и увидела целую коллекцию проржавевших жестяных банок, выстроившихся в остатках того, что раньше называлось буфетом; под ногами у нее хрустели высохшие сорняки, проросшие сквозь щели между половицами. Никакой мебели в доме не было, так же как не было ее в большинстве покинутых халуп, которые она осмотрела, и Джулия решила, что жители забрали с собой все свои манатки, когда переезжали в лучшие дома.

Несколько зданий успели развалиться и представляли собой цементные фундаменты с торчащими огрызками обуглившихся балок, и Джулия не могла не задуматься о том, какие пожары могли здесь бушевать. Она спрашивала о Рашнтауне мать Грегори, но старая женщина не захотела о нем говорить. Ее отказ был похож на попытку что-то скрыть, и Джулия подумала, что много лет назад здесь произошло что-то страшное.

Что тогда сказал Пол? Что в прошлом были проблемы? Это было настолько туманно, что можно было подумать все, что угодно.

Джулия была удивлена, что Грегори тоже не хотел обсуждать историю молоканской общины в Макгуэйне, но в то же время она хорошо помнила, насколько скрытны были ее родители во всем, что касалось их прошлого, – и знала причину этого. В колледже у нее была подружка, Джанет Иошизуми, родители которой были интернированы в Манзанар[60] во время Второй мировой войны. Джулия хорошо помнила, как Джанет рассказывала ей, что родители наотрез отказываются обсуждать свое перемещение в лагерь, не хотят говорить об этом и предпочитают делать вид, что ничего этого никогда не было.

Не могло ли подобное произойти и здесь? Что-то такое ужасное, что никто об этом не хочет говорить?

Скорее всего она романтизирует абсолютно тривиальную и скучную главу в местной истории. Но не отвеченные вопросы подталкивали ее к этому.

Можно было бы пойти в библиотеку, подумала Джулия, и поискать там информацию о Рашнтауне…

Ну нет. Она скорее останется в полном неведении, чем еще раз встретится с Марж и ее подружками.

Джулия переступила через гнилую грушу и прошла к следующему пустому дому.

Странно, что ее заинтересовал не только Рашнтаун, но и другие вопросы, связанные с молоканами, после того как их семья переехала сюда. Она никогда не понимала того восторга, с которым некоторые люди рылись в своих исторических корнях и в своем этническом происхождении. Джулия всегда считала женщин, которые старались отыскать следы дальних родственников в дальних странах или тратили деньги на изучение языка и культуры тех стран, из которых происходили их отдаленные предки, просто выскочками, следующими модному тренду. Но сейчас она начинала понимать этот интерес к прошлому. После переезда в Макгуэйн женщина обнаруживала в себе все больше и больше русского. Она не знала, то ли это происходит из-за того, что теперь с ними постоянно живет мать Грегори, то ли оттого, что в этом маленьком городке все были более тесно связаны друг с другом и община играла здесь гораздо большую роль по сравнению с обезличенным существованием в большой метрополии. Ей казалось, что ее американский фасад дает трещины и под ним постепенно проступает ее русская сущность.

Может быть, это было связано и с тем, что они с Грегори уже не были так близки, как раньше, и что их взаимоотношения уже не защищали ее от влияния внешнего мира. Джулия не могла продолжать сопротивляться молоканской культуре, зная, что больше не может опереться на мужа.

В последнее время они много ссорятся, и ей кажется, что они ведут себя как два незнакомца, которые случайно оказались в одном доме, а не как супружеская пара, которая вместе уже восемнадцать лет. Она никогда не верила этим странным предупреждениям, что деньги способны разрушить человеческую жизнь, и считала, что они распространяются богатеями, которые хотят сдержать запросы бедняков, притворяясь, что лучше вообще не иметь денег и что бедность более духовна, чем богатство.

И действительно, если все взвесить, то дело у них было не в деньгах.

Все дело было в переезде в Макгуэйн.

Хотя переехали они сюда только потому, что выиграли в лотерею…

Джулия заглянула в заднее окно большого дома, увидела проржавевший скелет старой кровати и сгнившее дерево того, что когда-то было туалетным столиком. На одной из оставшихся стен висела часть рамы, а в грязи под нею блестели осколки разбитого зеркала.

В глубине души Джулия хотела, чтобы они никогда не покидали Калифорнию. Или, на худой конец, переехали бы в какое-нибудь другое место. Например, в Новую Англию или на северо-западное побережье Тихого океана.

Да куда угодно, только не в Аризону.

Дом ей не понравился, и вместо того чтобы заглянуть в другие окна или войти внутрь, Джулия направилась вверх по каменистой тропинке, мимо разваливающихся стен banya, к зданию, которое выглядело как бывший магазин или офис. Мгновение она стояла, уперев руки в бока, оценивая его размеры. Это точно был нежилой дом: в стеклах, большинство из которых было на месте, были видны трещины и дыры от брошенных камней, и Джулия заглянула внутрь, руками отгораживаясь от солнечного света. Внутри она увидела наклонившийся письменный стол, перевернутый стул и нечто, похожее на сломанный сейф.

Сейчас Джулия находилась почти в самом центре Рашнтауна и внимательно рассматривала заброшенные хибары и сгоревшие и полуразрушенные здания.

Здесь наверняка есть призраки.

Эта мысль пришла ей в голову совершенно внезапно. Джулия попыталась убедить себя, что имеет в виду «призраков» в самом простом и литературном понимании этого слова, как синоним воспоминаний или истории, но это была не совсем правда, и женщина это знала. Думала она как раз о настоящих призраках, и, хотя на улице стоял солнечный день и были слышны крики детей, игравших рядом со школой, и Джулия могла видеть в каньоне крыши домов и верхние этажи зданий в деловом квартале, она чувствовала себя достаточно одиноко, чтобы испугаться.

Призраки.

Джулия огляделась вокруг, неожиданно поняв, как много пустых комнат было в полуразрушенных конструкциях, которые ее окружали, как много мест, где можно спрятаться, как много брошенных реликвий прошлого оставалось в покинутом мусоре этих зданий.

Она что, пришла сюда именно из-за этого?

Или ее сюда заманили?

Джулия вспомнила о ночных звуках, о коробке, которая упала на кухне.

Призраки не выходили у нее из головы с той самой первой недели. Она удивилась, что такое не пришло ей в голову раньше, когда они только приехали. В конце концов, это действительно был город-призрак. И то, что здесь есть призраки, выглядит вполне логичным.

Но в призраках не было ничего логичного, и, несмотря на весь ее рационализм и ум, Джулия почувствовала, что испугана. Тот факт, что она постоянно думала о Рашнтауне, что ее сюда тянуло, был более чем тревожен, и, хотя она и не хотела этого, Джулия увидела определенную систему в том, что прежде казалось ей бессистемной чередой простых совпадений.

Она вспомнила о слогане одного из фильмов.

Здесь никто не услышит, как ты будешь кричать.

Конечно, это было не совсем правильно. Она слышала голоса детей на школьной площадке, так что и ее скорее всего там услышат, но она понимала, что даже самый сильный ее крик покажется легким писком любому, находящемуся в центре города. Да и то, если люди будут прислушиваться.

Она вполне может здесь умереть, и никто об этом не узнает.

Джулия поежилась. Сейчас ей уже не так интересно было изучать покинутые здания Рашнтауна. И, повернувшись, она пошла назад по той же тропинке, по которой пришла.

Женщина почувствовала какое-то движение справа и быстро посмотрела туда, но то, что там могло находиться, уже исчезло за зданием banya. Джулия сказала себе, что это, должно быть, кошка или собака. Она сильно на это надеялась, но понимала, что существо, которое она заметила периферическим зрением, было больше, чем любая кошка или собака.

Опять движение. На этот раз впереди и справа.

Джулия увидела ребенка, перебежавшего из одного здания в другое, и услышала смех этого существа… но этот смех принадлежал скорее старику, а не ребенку, и подобная комбинация шокировала ее донельзя.

Услышала смех существа?

Да. Потому что даже в самый первый момент, увидев его только мельком, она поняла, что это не мальчик и не девочка, а… что-то другое.

Ее кожа вся покрылась мурашками, а пульс зачастил как сумасшедший. Джулия боялась идти вперед и боялась возвращаться, она вообще боялась идти по той же тропинке. Женщина решила свернуть и добраться до дороги альтернативным путем и, пока шла, нервно оглядывалась по сторонам, стараясь, чтобы этот ребенок или что там вообще было не прыгнул на нее.

Джулия прошла мимо развалюхи с отвалившимся голым крыльцом и услышала внутри какие-то быстро удаляющиеся звуки.

Сердце вырывалось у нее из груди.

Из разбитого, забрызганного грязью окна на нее смотрело крохотное личико.

Джулия закричала, и лицо исчезло в темноте строения.

Опять раздался смех, смех старого человека, и она быстро, но аккуратно отступила, не спуская глаз с окна. Лицо больше не появлялось, но она так и не могла забыть его. Сквозь грязное стекло его черты трудно было рассмотреть, но у Джулии создалось впечатление, что глаза, нос и рот на нем были сдвинуты слишком близко друг к другу и что в маленькой фигуре было что-то ужасное – и совершенно не соответствующее норме.

И она вдруг опять ясно почувствовала, как далеко был Рашнтаун от жилой части Макгуэйна.

«Оно точно играет со мной, – подумала Джулия. – Что бы это ни было, ему нужна именно я». Она бросилась бежать, больше не высматривая фигуру, не стараясь от нее спрятаться, но приготовившись или столкнуть или обежать ее, а может быть, даже перепрыгнуть, в случае если она появится перед ней. Она сделает все, что в ее силах, чтобы избежать встречи. Джулия была настроена выбраться из Рашнтауна как можно быстрее, так быстро, как это позволят ей ноги.

Ей показалось, что она опять увидела фигуру сквозь разломанную стену banya, но сейчас лицо выглядело старше. Она не стала останавливаться, чтобы как-то осмыслить увиденное, а просто продолжала бежать изо всех сил, не останавливаясь, пока не оказалась у дороги и не перепрыгнула через высохшую канаву, направляясь в сторону Макгуэйна.

Вслед ей вновь раздался смех.

В груди у нее болело, и ей явно не хватало воздуха, но она заставляла свои ноги продолжать бег до тех пор, пока не достигла обитаемых кварталов. Здесь она замедлила бег, и женщина, поливавшая розы, улыбнулась ей и сказала, что пора остановиться, пока она не добежала до инфаркта.

Она сидела в banya с трупом кошки на коленях.

– Тео.

Услышав голос banya, девочка почувствовала, как ей стало тепло и как все ее проблемы куда-то исчезли. Казалось, что голос эхом отдается внутри ее и проникает в тело и кости.

– Тео.

– Я принесла тебе подарок, – сказала Тео, глядя на труп полосатой кошки со спутанным мехом, который лежал у нее на коленях. Кошку она убила своими собственными руками. Вчера девочка увидела, как та крадется по их двору, и взяла ее на руки. Она гладила ее, разговаривала с ней, а потом, подойдя к тропинке, изо всех сил ударила ее об камень так, что голова животного раскололась.

Потом Тео посыпала рану землей, чтобы остановить кровь, и спрятала труп под листьями, чтобы кровь высохла.

Сегодня она вернулась и забрала его.

Это было самое большое животное, которое она когда-нибудь приносила с собой, и Тео знала, что banya будет ей благодарна. До сих пор она с удовольствием поглощала все, что приносила ей девочка – будь то птицы, мыши или бурундуки, – и становилась все сильнее. Теперь в помещении появилась новая энергия, и, хотя здание все еще выглядело заброшенным, оно стало само себя очищать. Починенные скамейки стояли вдоль стен как полагается. Почти все кости исчезли.

Тео всегда нравилось приходить сюда, а сейчас нравилось еще больше. Здесь она чувствовала себя как дома. Здесь ее ждали, уважали и принимали.

Banya была ее другом.

Ее единственным другом, и Тео не знала, что бы делала без нее. Здесь она могла поделиться с ней всеми своими разочарованиями, рассказать о всех своих проблемах, покричать, выплакаться, устроить скандал – и ее всегда готовы были выслушать.

Выслушать и понять.

Девочка взяла окоченевший труп и положила его на грязный пол.

– Вот, пожалуйста, – сказала она.

В ожидании она смотрела на труп кошки. Ей уже не надо было выходить, когда banya ела. Она разрешала Тео смотреть, как поглощает пищу, и девочка почувствовала, как по ее телу прокатилась волна восторга, когда с дальней стены сошла тень, которая разделилась на длинные вьющиеся сегменты, и начал дуть знакомый, «прохладный-но-приятный» ветерок. Труп кошки абсолютно незаметно приподнялся над полом, тень окружила его, и он стал постепенно исчезать. По частям. Сначала левое ухо. Потом правая задняя лапа. Хвост. Часть живота. Голова.

Не было слышно никаких звуков – казалось, Тео находится в помещении, куда звуки не проникают вообще, – но было множество движений, когда тени дотрагивались до ее кожи, рук, щек… Тео рассмеялась, ей стало щекотно.

Меньше чем через минуту кошка исчезла.

– Хорошо, – сказала banya. – Очень хорошо.

Тео улыбнулась от удовольствия.

Она была рада, что смогла что-то сделать для banya – ведь та так много делала для нее. Она обещала помочь Тео – и действительно помогла. Хотя друзей у девочки так и не появилось, хотя дети все еще отказывались с нею общаться, они больше не издевались над ней. Banya дала ей что-то… особенное, и другие дети в ее классе, казалось, почувствовали это. Они старались держаться от нее подальше, боялись ее – и это было здорово. Теперь Тео больше не сидела на переменах в помещении вместе с учительницей, прячась от всего класса. Она гордо и смело выходила на площадку и делала все, что ей заблагорассудится. И хотя делала она это в одиночестве, Тео было все равно. Простое осознание того, что она не одна, что у нее есть banya, давало ей уверенность в себе, позволяло плевать на замечания и не волноваться о том, что сделают или подумают другие дети.

Конечно, сейчас Мэри Кей и Ким ненавидят ее еще больше. Они не пытались задеть или толкнуть ее, как раньше, но Тео чувствовала, как их ненависть и обида растут не по дням, а по часам, и понимала, что рано или поздно они попытаются ей отомстить, сделать с нею что-то нехорошее.

Вот если бы она смогла опередить их… Если бы она смогла вбить их в землю…

Казалось, banya поняла, о чем думает Тео, потому что девочка почувствовала теплый и приятно пахнущий ветерок.

Тео улыбнулась.

– Пора, – сказала banya.

– Что? – моргнула Тео.

Ей показалось, что она слышит шум игровой площадки и то, как Мэри Кей поет: «Штаты бьют Европу – у Тео видно ж…!»

– Пора, – повторила banya.

И девочка все поняла.

При выходе на утренний перерыв Ким толкнула Тео, но когда та крикнула «Осторожнее!», она просто пробежала мимо, притворившись, что все произошло случайно.

Тео проводила ее взглядом. Скорее всего, тот иммунитет, который давала ей ее новая уверенность в себе, исчез, и впереди ее опять ждали мучения и пытки.

Тео вышла на игровую площадку. Ничего страшного, сказала она сама себе. Banya вам всем еще покажет.

«Но как?» – задала она вопрос себе самой. Она что, должна заманить девочек к купальному дому и каким-то образом заставить их войти внутрь?

Неожиданно ей пришла в голову мысль, что она должна предоставить banya девочек в том же виде, в котором предоставляла ей птиц, мышей, бурундуков, кошку. В виде подношения.

Она что, должна их убить?

Эта мысль заставила Тео похолодеть. Этого она никогда не сможет сделать, ни за что. И впервые ей пришла в голову мысль о том, что, может быть, banya не такой уж ее друг и что с нею что-то не так. Она пыталась заставить Тео делать вещи, которые та не стала бы делать в обычных обстоятельствах, вещи, которые она не хотела делать. В момент просветления Тео поняла, что это ненормально и неправильно, когда она ходит в эту купальню, разговаривает с ней и приносит ей трупы животных.

Она вспомнила происходившее: она ведь не просто подбирала трупы животных и скармливала их banya. Она своими собственными руками убила эту кошку, этого маленького котенка… Глаза ее наполнились слезами, когда Тео поняла, что же она на самом деле натворила. Как будто она находилась под гипнозом, а сейчас внезапно проснулась, посмотрела на то, что произошло, и ужаснулась.

А теперь banya хочет, чтобы она привела девочек домой и убила их…

Тут она услышала голос, доносившийся издалека.

– Нет, – мягко произнес он. – Нет, Тео.

Голос заставил ее остановиться и выбросить из головы все негативные мысли. Тео стояла, вслушиваясь в чуть слышные слова banya, и ее вера восстанавливалась. Только banya ее настоящий друг, поняла Тео. И она только что сказала, что накажет девочек, которые мучили Тео. Заставит их за все заплатить.

Но это будет просто урок, сказала ей купальня. Никто не пострадает.

А потом появились птицы.

Они появились на чистом до этого момента небе. Живое черное облако. Они походили на ту птицу, которую Тео скормила banya, и бросились на головы детей на площадке. Мальчишки оставили качели и горки, девчонки – классики и площадки для тетербола[61]. Птицы пронзительно кричали, и все это напоминало сцену из старого фильма ужасов[62]. Учителя, наблюдавшие за детьми, пытались одновременно и прогнать птиц, и зазвать детей в укрытие.

Вслед за птицами появились мыши и бурундуки.

Небо все еще было занято птицами, когда на земле появились грызуны, прибежавшие с полей, которые шныряли по игровым площадкам, задевая ноги испуганных учеников и кричащих преподавателей.

Тео осмотрелась, выискивая взглядом знакомые лица. Дети кричали и бежали не только назад в классы, но и вообще во всех направлениях. Они пытались спрятаться и от птиц в воздухе, и от грызунов под ногами. Наконец она отыскала взглядом Мэри Кей, и все ее естество зашлось от мстительного восторга, когда дерзкая девчонка споткнулась и упала, рыдая, а остальные дети стали падать на нее сверху. Тео также нашла Ким и двух ее подружек и с радостью увидела, что они стоят на игровом комплексе и бешено машут руками над головами, стараясь отогнать птиц.

Полосатая кошка шла среди всего этого бедлама, не обращая на него никакого внимания. Мыши ее не интересовали – она шла прямо к Тео. Тео посмотрела на кошку, а кошка, в свою очередь, на Тео. Потом она тихонько замяукала и стала тереться о ноги девочки.

Тео взяла ее на руки и стала гладить.

Стоя в одиночестве возле питьевого фонтана, избежавшая как птиц, так и грызунов, девочка улыбалась.

Глава 13

I

Воскресенье.

Шла уже третья неделя, как они пытались совершить обряд Очищения для всего города. Обряд, который изгнал бы из города все невидимые злые силы, захватившие его. Десять молокан стояли в пустом молельном доме и возносили молитвы, держась за руки. Все остальные верующие уже разошлись по домам, горшки и сковородки были вымыты, а остатки еды убраны в холодильник. Скатерти и салфетки лежали в машине Николая, дожидаясь, когда их отвезут в прачечную. В западные окна светило заходящее оранжевое солнце, которое оставляло на полу пустой комнаты длинные тени. Молокане не прекращали своих церемоний, но независимо от того, сколько слов они произносили, несмотря на то, как страстно верили в эти слова, все их усилия были тщетны. Сам молельный дом был чист от бесов – они успешно очистили и защитили его, – но, хотя они продолжали молиться и петь, выполняя практически все известные им молоканские ритуалы Очищения, на город это никак не влияло. Ничто не указывало ни на их успех, ни на их неудачу, даже температура не понижалась ни на один градус, и если бы Агафья не знала наверняка, то она вполне могла бы подумать, что город очищен и что в нем никого нет.

Но все дело было в том, что кто-то в нем был.

Пророк был прав. Злые духи повсюду – люди окружены демонами. Все молокане их чувствовали, ощущали, что их становится все больше и больше, и периодически один из них приносил новые доказательства этому…

Вера Афонина. Она вернулась домой после службы в прошлое воскресенье и увидела, что вся мебель у нее в доме передвинута, все поставлено на противоположные места и комната превращена в зеркальное отражение той, что была здесь раньше.

Петр Потапов. Целый день из всех кранов у него в доме лилась моча, а не вода.

Александр Наделашин. У него из рук вырвался руль автомашины и стал крутиться по своему собственному усмотрению. В результате он повредил целых шесть машин, когда проезжал по улице.

Все эти случаи были сравнительно безопасными и даже в какой-то степени озорными, но за пределами их церкви, за пределами их круга, в остальном городе все было по-другому. Хотя пока никого не убили или об этом просто не напечатали в газетах, ходили слухи, что владелец автомастерской умер от сердечного приступа, после того как увидел что-то или кого-то в своей мастерской. Это существо благополучно испарилось, оставив после себя след в виде желатиновой лужи прямо в центре помещения.

Продолжали происходить вещи, которые никто не мог объяснить, и никто не знал, как от них можно защититься. Агафья и другие молокане надеялись, что их защитит вера, что Бог сохранит их от бед и положит конец этому безобразию. Но до сих пор Бог, видимо, не слышал их молитв и никак на них не реагировал. Существовала серьезная вероятность, что это проверка и что Господь позволяет всему этому случаться, чтобы проследить за их реакцией. В этом случае для них было еще важнее не растерять свою веру.

Так думали Николай и Вера, но Агафья не была уверена в том, что согласна с ней. Она не только не верила в то, что Бог намеренно может быть таким безжалостным и жестоким, но и видела во всем этом серьезные признаки того, что это было больше, чем простая проверка их веры, и что у всех этих действий есть четкие задачи и цели. Она не знала какие, но и в соучастие во всем этом Бога не верила. Старушка была испугана и в то же время была готова сделать все, что в ее силах, чтобы прекратить все это и остановить катастрофу, которую предсказал пророк.

«Это твоя вина».

Агафья не верила в свою виновность и полагала, что эта часть предсказания неправильна, но во все остальное она верила безоговорочно и была готова взять на себя ответственность за исправление ситуации. И даже нынешнее скромное ее участие в происходящем все больше и больше настраивало ее на поиски ответа… и решения.

Они закончили молитвы, разомкнули руки и запели гимн. Но в их пении не было былого энтузиазма, и они больше не вкладывали в него никаких чувств, потому что уже знали, что и это Очищение прошло безрезультатно, поэтому в их пении ясно слышалось разочарование.

После того как все закончилось, молокане даже не стали ничего обсуждать. Все чувствовали себя разочарованными и раздосадованными. Попрощавшись, они разошлись по домам.

На этот раз домой ее вез Семен, и Агафья боялась, что он начнет вспоминать былое и обсуждать вещи, которые она обсуждать совсем не хотела; но, к счастью, они благополучно промолчали всю дорогу до дома, а потом вежливо, но сухо распрощались.

В эту ночь Агафье приснился Яков.

Священник приснился ей молодым, таким, каким был во время их первой встречи, и он стоял на коленях перед статуей, похожей на Dedushka Domovedushka. Он что-то бормотал, произнося молитву, но она была ни на русском, ни на английском, ни на испанском, ни на одном другом из языков, которые Агафья понимала. Яков был одет в рубашку с короткими рукавами, и его тонкие руки были чисты от морщин и возрастных пятен.

Себя Агафья тоже видела молодой и чувствовала свою радость от того, что видит его, но боялась подойти к нему поближе.

– Яков! – позвала она. – Яков Иванович!

Тот повернул голову и посмотрел на нее через плечо, и она увидела, что у него нет лица. Ни глаз, ни носа, ни рта – только гладкая чистая кожа. Он отчаянно жестикулировал, махал ей руками, пытаясь, по-видимому, что-то сообщить, но она не понимала, что он хочет сказать. Статуя, стоявшая позади него, начала вдруг смеяться. Жестикуляция Якова становилась все хаотичнее, а смех статуи – все громче. Сама статуя была абсолютно неподвижна, и только рот ее непрерывно открывался и закрывался, и скоро смех стал таким сильным, что по щекам статуи покатились слезы, лившиеся из ее холодных каменных глаз…

II

– Выглядишь ты совершенно ужасно.

Джулия кивнула и посмотрела на свое отражение в антикварном зеркале на стене. Она плохо спала после своего визита в Рашнтаун – во сне ей докучали образы карликов и теней и звуки старческого смеха.

– У тебя что-нибудь случилось? – спросила Деанна.

– Нет. Просто устала немного, – покачала головой Джулия.

Она не стала рассказывать своей подружке о том, что произошло, хотя и не могла понять почему. В тот вечер, когда они лежали в постели, а дети уже спали, она все рассказала Грегори. Но муж или не поверил ей, или ему было все равно – сложно было сказать, что именно. Он предложил ей слабую и неубедительную поддержку, похожую на те вежливые банальности, которые они говорили детям, когда у тех случались кошмары. Такое отношение с его стороны настолько разозлило Джулию, что она просто замолчала и закрылась, так и не сделав попытки объяснить ему, что ей пришлось пережить.

Она могла бы рассказать об этом своей свекрови и обсудить все с ней, но та была полностью погружена в какие-то церковные дела и проводила больше времени со своими старыми молоканскими приятелями, чем с семьей, а Джулии совсем не хотелось привлекать к этому церковь.

Хотя иногда она думала, что это, возможно, было бы наилучшим решением проблемы.

Деанна казалась естественным кандидатом на обсуждение этой проблемы, но что-то останавливало Джулию. Она не знала почему, но чувствовала, что ей будет трудно рассказывать Деанне о том, что с нею произошло. Может быть, это было ее врожденное нежелание верить во что-то, что находится за пределами материального мира, и то, что ее подруга всегда разделяла этот ее подход; может быть, она все еще не чувствовала себя настолько близкой с Деанной, чтобы открываться перед нею до такой степени и подставляться под возможные насмешки, но она чувствовала, что это что-то другое… со стороны, что сейчас влияло на ее поведение. Это влияние никак себя не проявляло, и у нее не было никаких доказательств его существования. По сути, все ее чувства были абсолютно естественными, как будто были продуктом ее собственной психики – но умом она ощущала какие-то провалы в памяти, какие-то эмоциональные реакции со своей стороны, которых, по идее, не должно было быть, но которые тем не менее были.

Эта мысль чуть не заставила ее все рассказать Деанне – просто для того, чтобы доказать самой себе, что она может, что это ее собственное решение и что ничто не сможет ее остановить.

Чуть не заставила.

Ее нежелание говорить о событиях в Рашнтауне было сильнее, чем желание освободиться от этого нежелания, и Джулия продолжала молчать, так и не поняв, то ли это ее собственное решение, то ли это решение внушено ей со стороны.

Они зашли в антикварный магазин и провели там около двадцати минут, пока всё не осмотрели. Деанна купила кизиловую тарелку и соусник от Гомера Лафлина[63] у пожилой женщины, стоявшей за прилавком.

Вместе с Деанной они прошли мимо «Отопления и сантехники Дэйла» и остановились около букинистического магазина. Деанна купила там старый роман Филиппа Эммонса[64], а Джулия выбрала поваренную книгу Пола Прюдомма[65].

К тому моменту, как они покончили с покупками, подошло время окончания занятий в школе, и Джулия попросила свою подругу подбросить ее до дома, чтобы она могла попасть туда раньше Адама и Тео.

– Какие планы на завтра? – поинтересовалась Деанна.

Джулия виновато улыбнулась.

– Мне уже давно пора заняться книгой, правда, – сказала она.

– Слишком много развлечений за последнее время, а? – рассмеялась Деанна. – Ответственность, впитанная с молоком матери, не дает спать спокойно?

– Да, что-то вроде того.

– Что ж, удачи тебе. Позвоню в четверг. Может быть, выйдем на ланч вместе.

– Звучит заманчиво, – кивнула Джулия.

Она помахала вслед отъехавшей машине и вошла в дом.

Мать Грегори спала у себя в комнате. Поняв, что в ее распоряжении есть какое-то время, Джулия достала свою тетрадь и добрых полчаса работала над возможной концовкой для своей детской книги, пока не появились Адам и Тео.

За это время ей в голову не пришло ни одной жуткой мысли.

В тот вечер все они собрались за обеденным столом. Впервые за последнее время все шестеро уселись за стол в одно и то же время.

Обычно Адам и Тео хотели есть, а Грегори задерживался, поэтому Джулия кормила детей, а свой обед откладывала на потом.

Иногда Саша уходила куда-нибудь с друзьями и ела вне дома.

Или Адам уходил в гости к Скотту.

Но сегодня все были дома. Джулия жалела, что не узнала об этом раньше, потому что у нее не оказалось ничего, кроме остатков борща.

А если бы знала заранее, то могла бы приготовить что-нибудь вкусненькое.

Она остро ощущала, как неловко они все чувствуют себя друг с другом, как напряженно и непривычно сухо, и ей вдруг пришло в голову, что ее семья потихоньку разваливается. Ровные, демократичные отношения, которые всегда существовали между ними в прошлом, уступали место индивидуальным, фрагментарным связям в рамках всей семьи. Они больше не были все равны друг перед другом, и хотя у нее сохранялись отношения со всеми, сидящими за столом, эти отношения изменились. Все выглядело так, как будто они были ничем не связанными между собою людьми, которых объединяли вместе только сила привычки и авторитет власти.

Мысль была очень неприятная, и Джулия искренне хотела ошибиться, но взаимоотношения внутри семьи действительно изменились, и такой вывод напрашивался сам собой.

Может быть, такое случается во всех семьях, когда дети становятся старше. Ведь невозможно остановить развитие и вечно бежать на месте. Может быть, это просто часть естественного процесса эволюции отношений «родители – дети – близкие».

Может быть.

Но Джулия не помнила, чтобы нечто подобное происходило в ее семье, когда она взрослела. Ничего такого они не переживали. Ее семья всегда была неделимой, и их отношения оставались стабильными и мало менялись с течением времени. И так оставалось до самой смерти ее отца, а потом и матери.

Может быть, они с Грегори плохие родители? Или, что более вероятно, их собственные отношения служили примером для всех остальных? Видит Бог, в эти дни они ведут себя совсем не как Джун и Уорд Кливер[66]. Они едва говорят друг с другом, а если и начинают, то все заканчивается ссорой. Причины каждый раз разные, но во всех этих ссорах начинает проглядывать устойчивая схема, и Джулия подумала, что им надо прилагать больше усилий, чтобы не ссориться. Семейные отношения не возникают из воздуха, это результат длительной совместной работы, а они всегда относились друг другу с некоторой небрежностью, позволяя разным вещам выходить из-под их контроля и не возвращая их немедленно на путь истинный.

Она должна сделать первый шаг.

Джулия улыбнулась Грегори, раздавая всем деревянные ложки.

– Как прошел день? – спросила она.

Он взглянул на нее. Было видно, что она говорит совершенно искренне и ее голос полон заинтересованности, но в сложившихся обстоятельствах это прозвучало высокомерно и саркастически, поэтому на его лице появилось раздраженное выражение. Грегори нахмурился и ничего не ответил.

Это, в свою очередь, вызвало раздражение у Джулии, и она весь обед проговорила с детьми, не обращая на мужа никакого внимания.

III

Ночью с улицы раздавался какой-то шум, но Грегори не обратил на него внимания. Он слышал какие-то удары, царапание и приглушенные звуки, когда вставал в полночь в туалет, но решил, что это животные или ветер, поэтому вернулся в постель и спокойно заснул.

А вот утром, когда он встал и вышел на улицу, чтобы взять из почтового ящика свой еженедельный номер «Монитора», Грегори понял, что это были не животные и не ветер.

Он остановился и уставился на дом.

Стены с обеих сторон от двери украшали граффити: с левой стороны было написано МОЛОКАНСКИЕ, с правой – УБИЙЦЫ.

МОЛОКАНСКИЕ УБИЙЦЫ.

Глядя на надпись, Грегори почувствовал одновременно и гнев, и бессилие. Ярость, переполнявшая его, требовала выхода, и он был готов разнести весь фасад, чтобы убрать с него эти слова. Он чувствовал, что его права нарушены. Он и сам уже давно собирался перекрасить дом, но тот факт, что его вынуждают это сделать, что какой-то панкующий недоносок или взрослый придурок изуродовал его собственность, вывел его из себя. Они тайно проникли на его территорию. Среди ночи нарушили границы его убежища, которое изуродовали и замарали. Это вмешательство в его частную жизнь, проникновение в его жилище и нападение на его семью. Никто не пострадал, но такая опасность существовала, и когда он смотрел на эти слова: МОЛОКАНСКИЕ УБИЙЦЫ, Грегори понимал, что это только вопрос времени.

Оружие. Дробовик. Ему нужен дробовик. Джулия и его мать скорее всего сойдут с ума, но, черт побери, у него должна быть возможность защищаться. Даже если он наполнит патроны солью с перцем или пластмассовыми шариками вместо картечи, он все равно сможет удержать незваных гостей на расстоянии. Ведь в следующий раз это может быть не простое граффити. В следующий раз кто-то может захотеть причинить вред уже им самим. В масштабах страны преступность, связанная с неприязненными отношениями, растет из года в год, и обычно малейшего происшествия бывает достаточно, чтобы все старые обиды мгновенно вспомнились и ненависть и суеверия поднялись с самого дна на поверхность.

А эта серия убийств в городке?

Люди обязательно начнут искать козла отпущения.

И в качестве такового выберут их.

С оружием в руках он сможет себя защитить. Себя и свою семью. Кто-то попытается наехать на них? Он немедленно отстрелит негодяю ногу к чертям собачьим.

Эта мысль заставила Грегори ощутить вину – он был единственным известным ему молоканином, которому пришла в голову мысль о покупке оружия. Но такая вина доставила ему удовольствие, и он представил себе этих лицемерных старых пердунов в церкви, которые затрясут своими ручонками и обделаются, когда узнают, что он вооружился.

Грегори уставился на художественный вандализм на стене. А что бы сделал его отец в подобной ситуации?

Да ничего, подсказала ему крохотная, подлая его часть. Подставь другую щеку, как настоящий христианин – как зайка, подумал Грегори, – и не вздумай возмущаться или выступать, не выяснив всех фактов, и не пытайся даже помыслить о том, как отомстить обидчикам и физически уничтожить негодяев. Его отец был тихим, мирным человеком – он никогда не опустился бы до покупки или использования оружия.

Но времена изменились, и люди тоже, а самое главное – Грегори не был своим отцом. Он не был религиозен, не был добродетелен и не верил в то, что подобное нельзя лечить подобным. В нынешние времена мужчина должен уметь выйти вперед и заставить себя уважать. Он, например, никогда не позволил бы тем лузерам в баре оскорблять и издеваться над собою в присутствии семьи. Он бы что-то обязательно сделал – ответил бы им. Может быть, потом они задавили бы его своей численностью, но все равно он попытался бы ответить. И не позволил бы жене и детям увидеть свою слабость.

Слабость?

Грегори знал, что его отец счел бы слабостью то, что он дает волю своим желаниям осудить и отомстить. Это была привилегия Господа, и человек, который с этим соглашался, демонстрировал тем самым свой высокий духовный потенциал. Таким образом он поднимался над уровнем животного и подчинялся божественным законам и желаниям.

Все это Грегори хорошо знал и понимал, что со своей точки зрения его отец в той стычке продемонстрировал именно свою силу, постаравшись дать Грегори пример для подражания.

Правда, Грегори хотел, чтобы отец совершил нечто другое…

Пройдя в дом, он немедленно вызвал полицию. Через десять минут прибыли два офицера, и остаток утра прошел в ответах на вопросы и в наблюдениях за тем, как делались фотографии «места преступления» и как выискивались улики на подъездной аллее.

После того как полиция уехала, Грегори сделал собственные фотографии на всякий случай, а потом переоделся в свои самые грязные лохмотья и вернулся на улицу. Краска и кисти были в сарае, и пока у него не было возможности перекрасить весь дом, он закрасил слова, выровняв выкрашенный сегмент как раз по верхнему косяку двери, чтобы это выглядело хоть как-то симметрично. Завтра он возьмет лестницу и краскопульт у Одда и постарается завершить начатое. Если начнет на рассвете и проработает до сумерек, то сможет успеть положить один слой краски.

Если очень повезет, то Одд предложит ему свою помощь.

Грегори принял душ и мыльными ногтями отскреб пятна краски с лица, после чего переоделся во все чистое.

– Нам нужны молоко и сахар! – крикнула Джулия, когда он открыл дверь ванной, чтобы выпустить пар. – Съездишь в магазин?

В магазин ехать не хотелось, но Грегори провел расческой по волосам и крикнул в ответ:

– Конечно, съезжу!

Выйдя из ванной, он взял со столика свой бумажник и ключи. В холле наткнулся на Тео.

– А можно мне с тобой? – спросила дочь.

– Нет, – ответил Грегори и погладил девочку по макушке. – Оставайся дома и веди себя хорошо.

Он почувствовал, насколько покровительственно прозвучали эти слова, насколько они были снисходительны, но ему хотелось побыть одному, хотелось все обдумать, хотя, выходя из кухни, он почувствовал мгновенный укол совести. Проверив еще раз, что нужно покупать, Грегори вышел из дома.

В гастрономе он узнал в лицо несколько человек, но не сделал ничего для того, чтобы продемонстрировать свое дружелюбие, а просто занялся поисками продуктов. В любом случае эти люди тоже его проигнорировали, холодно посмотрев на него, поэтому он притворился, что не заметил их и ему все равно.

Люди много говорят.

Но у кассы его настроение изменилось.

Сегодня были открыты обе кассы, и Грегори выбрал левую, потому что девушка за кассой была привлекательна и дружелюбна. Она уже несколько раз улыбалась ему, когда он на нее смотрел. Грегори видел ее и раньше, в кафе, и ему смутно вспомнилось, что уже тогда она прилагала некоторые усилия, чтобы с ним встретиться. Он был абсолютно уверен, что она говорила ему, как ее зовут, но за последнее время он встречался со столькими новыми людьми, что напрочь позабыл ее имя.

«Кэт» – подсказал ему ее именной значок, когда он подошел достаточно близко.

Грегори поставил пластмассовый контейнер с молоком и коробку с сахаром на ленту кассы. Теперь он заметил, что девушка была ученицей. Наверное, именно поэтому раньше он ее здесь не видел.

Кассирша застенчиво улыбнулась ему:

– Здравствуйте, мистер Томасов.

– Грегори, – поправил он ее.

Девушка подвинула его покупки ближе к кассе.

– Я в восторге от того, что вы сделали с кофейней. До того как появились вы, это место было совсем мертвым. Вы здорово его изменили.

Именно этого он и добивался. Изменить. И Грегори улыбнулся ей в ответ:

– Спасибо.

– Нет, я серьезно. Раньше в этом городе совсем нечего было делать, кроме как смотреть по вечерам прокатные видео или телевизор. А теперь у нас наконец-то появилось настоящее развлечение.

– Рад, что вам нравится, – кивнул Грегори.

– С вас четыре доллара двенадцать центов.

Выходя из магазина, он повернулся и еще раз посмотрел на нее. Кэт поймала его взгляд и улыбнулась в ответ, и он, сильно покраснев, быстрыми шагами вышел из здания. Интересно, сколько ей лет? Как Саше? Наверное. Или, может быть, чуть больше… Ему нельзя даже смотреть на нее, не говоря уже о тех фантазиях, которые стали появляться у него в голове.

Припарковался он немного дальше по улице и, когда возвращался к машине, заметил, что один из магазинов у него на пути был оружейным.

Грегори остановился перед витриной. На ней лежали всевозможные пистолеты, винтовки и даже штука, похожая на арбалет, – и все это находилось за зарешеченным стеклом. Неплохо бы зайти, подумал Грегори, и поинтересоваться ценами.

МОЛОКАНСКИЕ УБИЙЦЫ.

Когда он вошел в магазин, его сердце учащенно забилось. Грегори почувствовал себя ребенком, совершающим проступок, который его родители не одобрят, и при этом чувствует от этого приятное возбуждение. Поэтому, когда из задней, темной, комнаты навстречу ему вышел жирный мужчина в военном камуфляже, Грегори улыбнулся ему навстречу.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – подозрительно посмотрел на него мужчина.

Грегори хотелось бы задержаться, у него была масса вопросов, но молоко нагревалось, и ему надо было ехать.

– А дробовики у вас есть? – спросил он.

– Мы продаем оружие, – продавец сделал широкий жест рукой. – И у нас есть все.

– А как вы работаете?

– Как там написано – с восьми до шести. – Продавец указал на табличку, стоявшую в окне. – Кроме воскресений.

– Спасибо, – улыбнувшись, кивнул ему Грегори и вышел из магазина, заметив, что подозрительное выражение так и не исчезло с лица продавца.

Он что, знает, кто я такой? А может быть, замешан во всем этом вандализме или что-то об этом знает? «Это был именно тот тип туповатых горожан, которые обычно и занимаются подобными вещами. Грегори уже не чувствовал, что совершает какой-то неприглядный поступок. Вместо этого у него было ощущение, что он, сам того не желая, пересек невидимую границу и теперь пытается перейти в мир, в котором он абсолютный чужак и в котором люди, населяющие этот мир, ненавидят его, Грегори, и жаждут его крови.

Не оглядываясь, он прошел прямо к фургону, поставил пакет с продуктами на пассажирское место рядом с собой и развернулся в противоположную сторону прямо посередине улицы.

Поехали…

Грегори знал, что холодное молоко надо срочно поставить в холодильник, но вместо того чтобы поехать прямо домой, направился в сторону молоканского кладбища. Он совсем не собирался попасть туда, более того, в течение какого-то времени даже не соображал, что едет именно в ту сторону, и понял это, только оказавшись на узкой дороге, ведущей к гребню горы.

Припарковавшись возле ворот, Грегори вылез из машины и даже не стал ее запирать. Хотя отсюда ему не была видна разверстая пасть шахты, находившаяся за горой, но зато он мог видеть часть города – дома, взбирающиеся вверх по стене противоположного каньона по узеньким ниточкам, которые на поверку были дорогами.

Грегори медленно прошел через ворота кладбища.

МОЛОКАНСКИЕ УБИЙЦЫ.

Неужели люди действительно верят, что он и его семья виноваты в том, что происходит в Макгуэйне? Это выглядело невероятным, но он вспомнил фильмы и книги, в которых невинных новичков суеверные жители обвиняли во всем плохом, что происходило в их городе. На них нападали, избивали и линчевали, а дома сжигали до основания.

Ничего подобного здесь не случится.

Он об этом позаботится.

Грегори шел по каменистой почве между старыми памятниками на могилах, пока не оказался перед могилой отца. Посмотрел на выветрившийся камень памятника и слега покосившуюся могилу. Он не понимал, для чего пришел сюда. Грегори не принадлежал к тем людям, которые приходили к могилам в надежде поговорить с ушедшими. Он стоял и смотрел молча, думая не о смерти отца, а о его жизни, не о том, куда он мог уйти и что могло с ним там произойти, а о том, что происходило с ним, пока он был жив.

Он думал о батраках перед баром.

Молокосос.

Грегори вдруг понял, что жалеет отца, и это чувство было гораздо печальнее, чем чувство гнева. Он неожиданно ощутил себя подавленным, и ему захотелось поверить, что, если он сейчас заговорит с отцом, тот его услышит; но проблема была в том, что он считал, что подобные односторонние беседы нужны скорее живым, чем мертвым. От них живые чувствовали себя лучше. Мертвые мертвы, и, будь они в нирване, или в раю, или в могиле, превратившись в ничто, их уже не было на этом свете, они ничего не могли понять из того, что им говорили, да это было им не нужно.

Грегори посмотрел на памятник и вытер слезу в углу глаза. Надпись была такой старой, что если бы он не знал, что там написано, то никогда бы не смог этого прочитать.

Глубоко вздохнув, он прошел вдоль могил посвежее и остановился перед могилой Якова Петровина. Какое-то время смотрел на нее, а потом огляделся вокруг. Молоко грелось, и ему надо было домой, но он просканировал гребень горы, чтобы убедиться, что рядом никого нет. Затем, поняв, что остался совершенно один, и поколебавшись всего мгновение, расстегнул ремень и ширинку своих «ливайсов», вытащил член и помочился на могилу священника.

Глава 14

I

Адам лежал на кровати и читал «Человека-паука», а в ушах у него звучала музыка. Сегодня к ним пришли друзья родителей – Пол и Деанна Мэтьюз, так что после обеда их с Тео отправили в свои комнаты, с тем чтобы они не мешали разговорам взрослых. Саша, как всегда, была где-то у друзей…

По мне, так чем длиннее, тем лучше.

Она, наверное, не вернется до… Бог знает когда.

Тео попыталась привязаться к нему, но Адам выгнал ее из комнаты и закрыл за нею дверь. А после этого надел наушники, чтобы не слышать ее нытья.

Жаль, что у него в комнате нет телевизора. Хотя бы черно-белого. Они выиграли в лотерею, все считали их богатыми, но его родители не делали ничего, кроме как тратили деньги на себя, любимых. У него все еще нет ни приличной стереосистемы, ни компьютера… ни телевизора…

А телевизор уже давно стал жизненной необходимостью. Особенно в такие вечера, как сегодня. Даже у Роберто он был. Но у его Ма что-то свербело в попе по поводу того, сколько времени они проводят у телевизора. Она дала ему прочитать статью о каких-то людях, которые спонсировали «Неделю с отключенным телевизором» – то есть неделю, во время которой все должны выключить свои телевизоры и заняться чем-то другим. Женщина-президент этой организации сказала, что после того, как она перестала смотреть телевизор, у нее появилось больше времени на то, чтобы вязать, читать и играть в «Балду»[67].

Тогда Адам подумал, что их время перед телевизором урежут еще больше, но, на его и Тео счастье, на их сторону встал отец. Он высмеял женщину, написавшую статью, и сказал, что она узнала бы гораздо больше полезного, наблюдая PBS[68], чем сидя в молчащем доме за вязанием.

– А ее книги – это наверняка всякая романтическая заумь.

После этого родители заспорили, но все закончилось тем, что Па разрешил им смотреть телевизор без всяких ограничений, а не всего два часа в сутки, как было раньше.

Но тем не менее телевизора у него в комнате так и не было.

Адам закончил «Человека-паука» и перешел к «Халку»[69], которого дал ему Скотт. Но потом эта книга тоже кончилась, как и музыка в наушниках.

Ему было скучно и хотелось пить, поэтому мальчик отбросил в сторону комиксы, снял наушники и осторожно подошел к двери, слегка приоткрыв ее. Нельзя сказать, что ему вообще запретили спускаться вниз и не показываться на кухне, но интереснее было думать, что произошло именно так, поэтому он стал обдумывать путь, который позволит ему незамеченным добраться до кухни, проникнуть туда и стащить банку коки из холодильника.

Адам внимательно осмотрел холл, чтобы убедиться в том, что там нет Тео, и приблизился к лестнице. Внизу он слышал жужжание голосов взрослых, но никого из них не было видно. Все они сидели в гостиной – он смог рассмотреть край головы Ма, сидевшей на ближайшем конце дивана. Адам раздумывал, не проникнуть ли на кухню этим путем, но тогда ему придется пробраться мимо угла гостиной, а потом через столовую – и его обязательно кто-то заметит. Даже если он согнется в три погибели и попытается спрятаться за мебелью.

Поэтому он решил воспользоваться путем полегче и попасть на кухню через холл.

По голосам взрослых Адам понял, что все они немного навеселе. Видимо, поэтому ему удалось успешно пробраться на кухню, пройдя через открытую дверь в столовую, и его никто не заметил. На столе в кухне стояла тарелка с остатками кукурузных чипсов и пустой соусник из-под сальсы[70]. Адам засунул пару чипсов в рот и стал их сосать, а не грызть, чтобы хруст его не выдал.

Он открыл холодильник, вытащил банку коки и двинулся тем же путем обратно, захватив на обратный путь еще несколько чипсов. На краю столовой мальчик на секунду остановился и прислушался к разговору, надеясь услышать, что родители говорят о нем и о его сестрах.

– Ну, не знаю… – услышал он голос своего отца. – Моя первая жена, Андреа, просто с ума сходила от желания жить в небольшом городке. Она хотела переехать или в Орегон, или в Вашингтон[71]…

Адам почувствовал себя так, как будто его ударили в солнечное сплетение.

Первая жена его отца?

Теперь заговорили друзья родителей, но Адам не понимал того, что они говорят. Разговор превратился в фон для мыслей, которые быстро проносились у него в голове, сталкиваясь и подгоняя друг друга. Основным ощущением, которое полностью его накрыло, было ощущение предательства. Его не покидала мысль, что этот мужчина, его отец, был для него чужим, был не тем, кого он знал столько лет.

Мальчик чуть не подпрыгнул, когда мимо него прошла мать, шедшая на кухню.

Джулия увидела его еще до того, как он понял, кто стоит перед ним, и улыбнулась.

– Пить захотелось, а? – Рукой она махнула в сторону стола. – Хочешь чипсов?

Адам тупо покачал головой, забыв о том, что в руке у него все еще были кукурузные чипсы.

– Тебе пора идти и готовиться ко сну. Уже поздно, а завтра учебный день.

Он кивнул и вернулся тем же путем, каким пришел, но, вместо того чтобы подняться по лестнице, пересек холл и подошел к комнате Тео. Ее дверь была закрыта, но не заперта, и он вошел, громко захлопнув ее за собой. Тео нахмурилась и уже собралась было закричать на него, но он прижал палец к губам, призывая ее к молчанию, и ее возмущение немедленно сменилось любопытством.

Бесшумно пройдя по комнате, Адам уселся на кровать рядом с сестрой. Посмотрев на нее, он сразу же перешел к делу:

– Папа раньше был женат.

– Что?

Адам поднял банку кока-колы.

– Я спустился на кухню взять попить и услышал их разговор. Папа был женат. На ком-то другом.

– Ого!

– Ага. Ма его вторая жена.

В комнате стояла тишина, пока Тео впитывала то, что он ей сказал. Кровь отлила у нее от лица, и она быстро моргала – ее веки и ресницы оставались единственными подвижными объектами на помертвевшем лице. Похоже было, что она сейчас разрыдается. Адаму самому хотелось заплакать.

– Ее звали Андреа.

– Он был женат на ком-то по имени Андреа до того, как женился на Ма?

– Так получается.

Тео все еще выглядела так, как будто была готова разрыдаться, и впервые с тех пор, как она была еще совсем младенцем, Адаму захотелось обнять ее и прижать к себе.

– А Саша знает?

– Может быть, – пожал плечами Адам. – А ты что, думаешь, она бы рассказала, если б знала?

– Но как же… – Тео подняла на него глаза. – А мама знает?

– Конечно. Она тоже там была – и совсем не удивилась.

– А почему нам никто не сказал?

– Не знаю, – признался Адам.

Он провел в комнате сестры около получаса – они обсуждали и анализировали происшедшее, вновь и вновь возвращаясь к тем словам, которые ему удалось услышать. А потом пришла мама, чтобы убедиться, что Тео уже в постели, и засекла их. Она удивилась, увидев Адама, но не стала горячиться. Просто велела ему идти к себе и сказала, что им обоим пора спать.

– Иди в постель, – настойчиво повторила она. – Завтра в школу.

Адам кивнул и пошел наверх.

Он заметил, что Тео здорово расстроилась. Обычно она совершенно не умела хранить тайны, особенно когда те касались непосредственно ее самой, и то, что сейчас сестра не стала спрашивать Ма обо всей этой ерунде, говорило о многом.

Сам Адам тоже чувствовал себя потрясенным и сожалел только о том, что оказался дураком и не послушал дальше, но он успокоил себя тем, что скорее всего они заговорили бы о чем-нибудь еще и что вообще упоминание о первой жене его отца было случайным.

Первая жена отца.

К этой мысли он никак не мог привыкнуть.

Адам даже не проверил, заперта ли дверь в комнату его старшей сестры, а прошел прямо в свою, захлопнул за собой дверь и бросился на кровать. Наушники и комиксы полетели на пол.

Его папа уже был женат.

Это же все обесценивает, подумал он. Он не выбрал маму первой. И их, как свою семью, он тоже не выбрал первыми. Они были просто претендентами, на которых ему пришлось остановиться.

Впервые ему пришло в голову, что Бабуня обо всем этом знала. И что до его Ма она была чьей-то чужой свекровью. И вполне могла бы стать чужой бабушкой.

А может быть, она уже была чьей-то бабушкой?

Нет, об этом бы они знали. Они бы услышали об этом.

«А какая невестка ей нравится больше? – подумал Адам. – Может быть, первая жена? А может быть, она не хотела, чтобы Па с нею разводился?»

Он почувствовал, что Бабуня тоже предала его, хотя это ощущение было не таким сильным.

А что, если его Ма тоже была раньше замужем?

Адам уставился в потолок, заранее стыдясь своей следующей мысли: а что, если Саша была ее дочерью от первого брака – и неродной его сестрой?

Тогда ни о каком инцесте речи нет…

Нет, он не должен даже на минуту думать об этом. Он только что узнал, что его Ма была не первой женой его отца, и уже подумывает о своей сестре?

Да что же он за маньяк за такой?

А если она действительно не его сестра?

Адам пошарил рукой под кроватью и вытащил красные Сашины трусики. Он знал, что это неправильно, что это недопустимо, особенно сейчас, но сами мысли о Саше его возбудили. Без долгих размышлений он сделал то, что делал всегда в таких случаях: расстегнул ширинку, стянул трусы и лег на спину.

Твердо взяв рукой свой пенис, он стал его ласкать.

Глаза его закрылись. Дверь комнаты была не заперта, и в своих мечтах он представил, что Саша рано вернулась домой и вошла к нему в комнату как раз в тот момент, когда он кончал.

Этот момент был совсем близко, и левой рукой он взял ее трусики. В самый последний момент обмотал их вокруг своего эрегированного члена, прижав его головку к лоскутку из хлопка, который, он знал это точно, касался ее вагины.

Глядя вниз, он проследил, как из-под краёв трусиков, в тот момент, когда он кончил, показалась беловатая жидкость.

После этого Адам несколько минут полежал с тяжело бьющимся сердцем, прежде чем забросил трусики обратно под кровать.

Потом натянул трусы, запер дверь, лег на кровать и расплакался.

II

Делать было совершенно нечего.

Грегори проснулся поздно, когда лучи солнца уже вовсю пробивались сквозь щели в шторах, и понял, что ему некуда сегодня идти.

Конечно, он мог заняться домом, поработать во дворе, поправить сарай, но все это не было обязательным. Да и в кафе дела шли сами по себе, без его участия. Он там никому не был нужен. Шоу были расписаны до конца месяца, оборудование работало как часы, все процедуры были созданы и прекрасно работали. Получалось, что его присутствия не требовалось.

Более того, Грегори уже достаточно давно там не появлялся. Конечно, он помогал Полу и Одду со всякими мелочами, но на самих концертах не был уже две недели и за все это время так и не удосужился связаться с другими работниками кафе, чтобы узнать их мнение о происходящем. Он справедливо считал, что если возникнут проблемы, то ему об этом сообщат. А так как ему ничего не сообщали, то, значит, и проблем не было.

Грегори сел в кровати. Работа была закончена, и не осталось ничего, что могло бы занять ее место.

Он не понимал, как ему на это реагировать и как распорядиться этим нелимитированным и никак не организованным свободным временем. Сначала ему казалось, что он может подумать над новыми проектами, но его короткий всплеск амбиций и напора исчез, оставив после себя смущающую его летаргию. Грегори вспомнил, как много лет назад читал в журнале интервью с Питом Таунсендом[72], который был в то время его идолом. Интервью было длинным и всеобъемлющим, и Пит старательно отвечал на все вопросы, но по его ответам было видно, что ничто в этой жизни его не волнует, ничего не интересует и ему ничего не хочется. У них с женою только что родился малыш, но даже он Пита не интересовал. Было похоже на то, что он все видел, все пробовал и для него в жизни не было ничего нового. Он просто убивал время в ожидании смерти.

В то время это интервью здорово расстроило Грегори – он никак не мог понять, как такой талантливый и богатый человек, перед которым открывалось столько возможностей, мог существовать с таким отношением к жизни. Но теперь Грегори, кажется, его понял, потому что сам чувствует то же самое. Он выиграл в лотерею. Ему не нужно больше работать, и он может делать все, что ему заблагорассудится, – а ему ничего в этой жизни не хочется.

Он думал, что переезд в Макгуэйн изменит его жизнь, – так это и случилось. Но не к лучшему. Что-то здесь не срабатывало. Это не принесло ему никакого удовлетворения. Он ощущал себя… потерянным. И не знал, что с этим делать.

Грегори неожиданно задумался: как бы сложилась его жизнь, если б он остался с Андреа? Она была совершенно не похожа на Джулию – яркая там, где Джулия предпочитала пастельные тона, спонтанная там, где Джулия предпочитала все хорошо обдумать… Наверное, он любил ее, хотя она и была человеком со стороны, о чем его мать не уставала ему напоминать. Грегори помнил, что расставание с ней причинило ему боль. Хотя труднее всего было справиться с его последствиями: объяснить членам семьи, что же все-таки произошло; привыкнуть встречаться с друзьями в одиночестве и посещать мероприятия одному, а не в составе пары. Грегори не был создан для одиночества, он был не тот парень, который может хорошо уживаться с самим собой. Человек он был не влюбчивый, но женщина была ему необходима, да и работал он гораздо продуктивнее в команде.

Именно поэтому он так быстро женился вновь.

Раньше Грегори никогда не рассматривал свою женитьбу под таким углом и даже не задумывался, что его нынешняя жизнь, нынешняя семья не были результатом романтических отношений и глубокой влюбленности, а результатом его нежелания жить в одиночестве и потребности просто жениться.

Любил ли он Джулию?

Грегори всегда считал, что да, но сейчас не был в этом уверен. Казалось, они медленно удаляются друг от друга, и он не думал, что это только временное явление, краткосрочное понижение градуса на температурном графике их совместной жизни. Они переехали в небольшой городишко в другом штате и практически попрощались со своими прошлыми друзьями и прошлой жизнью. Сейчас они находились в ситуации, когда «дело спасения утопающих – дело рук самих утопающих», и пока они катастрофически шли ко дну. Эта стрессовая ситуация не делала их ближе друг к другу – хотя, по его мнению, это был настоящий тест на крепость их чувств, – но разъединяла их все больше. Грегори было больно осознавать, что их совместная жизнь продлилась так долго и была сравнительно безоблачной только потому, что у каждого из них была своя жизнь, и виделись они только по вечерам и в выходные. А теперь, когда бо́льшую часть времени они проводили вместе и вели действительно совместную жизнь, что-то у них перестало вытанцовываться.

Неожиданно Грегори подумал о кассирше в магазине.

Кэт.

Кажется, он ей понравился. Девушка всегда заговаривала с ним, когда подходила его очередь к кассе, улыбалась ему, когда Грегори входил в магазин, и несколько раз в разговоре с ним упоминала, что не замужем и что у нее нет постоянного парня. Она регулярно посещала кафе, и Вайнона уже начала шутить, что Кэт приходила на концерты только для того, чтобы увидеть его, а это значило, что не только он заметил интерес Кэт к его персоне, и все это ему отнюдь не приснилось.

Кэт была милой девочкой, и Грегори казалось, что она более понимающая, чем Джулия, и больше готова к компромиссам в отношениях.

Это совсем не значило, что он хотел завязать с ней отношения.

А вот секс – это другое дело.

Последний раз, когда они с Джулией занимались сексом, Грегори, трудясь между бедрами своей жены, представлял на ее месте кассиршу – с более узкой вагиной, стройными бедрами, торчащими грудками – и в результате кончил быстрее, чем обычно.

С тех пор он появился в магазине всего один раз и, стоя в очереди, не переставал представлять себе Кэт голой и размышлять, какой она будет в постели.

Наверное, настоящей бомбой.

Скорее всего, согласится на все, что угодно…

– Грегори, – крикнула Джулия снизу, – ты уже встал? Я собираюсь убирать посуду. Это твой последний шанс получить свой завтрак!

Он застонал и протер глаза.

– Грегори!

Он сбросил одеяло и вылез из постели.

– Я встал! – крикнул Грегори и прошел в ванную. В его голосе слышались гневные нотки. – Уже встал!

Дети были в школе. За Сашей заехал друг, а Адама и Тео Джулия отвезла сама еще до того, как попыталась разбудить его. Сейчас она сидит в кабинете над своей книгой для детей. Его мать, как и всегда в последнее время, была в молельном доме, занимаясь своими молоканскими делами.

Он был единственным человеком в доме, которому нечем было заняться, и Грегори понял, что он бесцельно бродит по дому, постепенно приближаясь к чердаку.

Чердак был старого типа – Грегори не раз видел подобные в кино, но никогда в реальной жизни. Вход на него был не крохотным квадратным отверстием, скрытым в шкафу в спальне, как это было в их доме в Калифорнии, а большим прямоугольным люком в самом конце верхнего холла. Если снять цепь с крюка и дернуть за нее, то из люка спускалась складная деревянная лестница. Сам чердак располагался параллельно над холлом и был достаточно высок, чтобы в центре Грегори мог выпрямиться во весь рост. Пока они использовали его для того, чтобы спрятать несколько коробок, которые в Калифорнии хранились в гараже. Джулия заставила его приделать к люку замок, чтобы дети не могли устроить там свои игрища. Сам он мог дотянуться до замка, лишь стоя на цыпочках, а всем остальным для этого требовался стул. Ключ от замка Грегори носил на кольце вместе с остальными своими ключами.

Сначала он считал, что Джулия слегка перегибает палку со всеми своими предосторожностями – в конце концов, дети были уже взрослыми, – но сейчас был этому даже рад.

Грегори отпер замок, потянул за цепь и поднялся наверх. Оказавшись на чердаке, поднял лестницу и закрыл люк. После это прошел в самый конец помещения, дотянулся до крохотного слухового окна и достал кобуру.

Открыв ее, Грегори вытащил на свет божий свой револьвер.

Металл приятно холодил кожу, а руки ощущали тяжесть оружия. Купил он его вчера и, хотя еще никому о нем не рассказал, уже чувствовал себя другим, гораздо более уверенным в себе человеком. Ни граффити, никакого другого вандализма больше не наблюдалось, но теперь он был к ним готов. Направив дуло незаряженного револьвера на противоположную стену, Грегори притворился, что стреляет. Любой преступник, который посмеет нарушить неприкосновенность его дома, должен заранее приготовиться к решительному отпору.

Он хотел рассказать об этой покупке Полу и Одду и уже думал, как это лучше сделать, но потом решил промолчать. Ведь Грегори вырос в доме, в котором проповедовали пацифизм, и большинство постулатов крепко засели у него в памяти. Сейчас он чувствовал себя маленьким мальчиком, который прячется за спиной у родителей, чтобы выкурить сигаретку на сеновале. Он делал нечто, чего делать не следовало, и где-то в глубине души чувствовал по этому поводу определенное смущение.

Однако обладание оружием давало ему уверенность в себе, а благодаря своему происхождению и воспитанию он к тому же чувствовал себя пионером, бунтарем, который прокладывает путь остальным.

Домой Грегори принес оружие в коричневом пакете, и когда Джулия спросила его, что это, то просто улыбнулся и промолчал. Дети были еще в школе, и почти сразу же после его прихода жена взяла фургон и поехала забросить что-то Деанне. Его мать спала в своей комнате.

Вынув кобуру и револьвер из пакета, Грегори отнес их на чердак. Сначала он собирался хранить револьвер под кроватью, но потом подумал, что Джулия может его там найти, и решил вопрос в пользу чердака. Никто, кроме него, туда никогда не поднимался, и Грегори мог быть уверен, что его приобретение останется секретом. Правда, ему понадобится какое-то время, чтобы добраться до него, и ограбление он с ним остановить не сможет – но, к счастью, ограбления относились к редким преступлениям в Макгуэйне. Да и готовился он к совсем другой ситуации. Ему нужны были люди, которые изуродовали его дом; эти несчастные придурки-мракобесы, которые смели обвинить его и его семью в том, что они виноваты в недавних смертях и несчастьях, обрушившихся на город.

Грегори посмотрел на револьвер и почувствовал успокаивающее удовлетворение, когда представил себе следующий сценарий: он просыпается ночью от какого-то шума, берет свою пушку и выходит на улицу, сильно удивляя проникшего на его территорию вандала. Тот роняет баллончик с краской. Грегори выхватывает свое оружие, и негодяй хватается за грудь после того, как пуля вышибает из него дух…

– Грегори! – раздался снизу приглушенный голос Джулии.

Он быстро убрал револьвер в кобуру, запихнул его назад на полку, бесшумно опустил люк и спустился по лестнице.

– Грегори! – еще раз позвала его Джулия.

– Что? – ответил он и улыбнулся сам себе, запирая чердак и направляясь вниз.

III

Хотя сегодня и было холодно, Грегори решил оставить фургон дома и пройтись пешком с тем, чтобы сжечь немного жира. Джулия же приехала в кафе около полудня, решив, что они смогут спокойно поесть наедине.

Однако женщина, которая молола кофе для пожилого мужчины, сидевшего за стойкой, сказала ей, что Грегори сегодня утром не появлялся.

Это было странно. Прежде чем уйти из дому, муж подчеркнул, что сегодня пойдет в кафе, потому что акустическая система немного пошаливает. Сначала Джулия подумала, что с ним могло что-то случиться. Она торопливо прошла в кабинет Пола и застала его за изучением счетов.

– Ты видел Грегори сегодня утром? – спросила она.

– Грегори? – нахмурился Пол. – Его не было здесь уже неделю.

– Он сказал, что сегодня займется акустической системой.

– А с нею все в порядке.

Джулия не знала, что сказать. Было очевидно, что Грегори ей наврал. А это значит, что ничего с ним не случилось – он просто занимается чем-то… чем-то секретным и не хочет, чтобы она знала об этом.

Джулия подумала, уж не на тайном ли он свидании и не завел ли себе какую-нибудь интрижку на стороне.

– Одд! – позвал Пол. Он улыбнулся Джулии: – Не волнуйся, сейчас мы его разыщем.

Из аллеи за зданием кафе донеслось: «Один момент!» Минуту спустя в офис вошел Одд, вытирая масляные руки не менее масляными лохмотьями.

– Чего?

– Ты сегодня видел Грегори?

– Конечно, – кивнул старик. – Он сидел на скамейке в парке и читал журнал минут двадцать назад. Думаю, что потом он отправился в бар. В «Таверну шахтеров». – Старик бросил взгляд на Джулию. – Много он не пьет, но к этому заведению у него, кажется, особое отношение, хотя я и не понимаю почему.

– Спасибо, – с улыбкой поблагодарила его Джулия.

Одд кивнул в ответ.

– Это все, босс?

Ухмыльнувшись, Пол жестом отпустил его.

– Поедешь за ним туда? – повернулся он к Джулии.

– Хотела перекусить вместе с ним, но, пожалуй, вернусь домой, – покачала головой женщина.

– Если хочешь, присоединяйся ко мне, – предложил Пол. – Я сам только что собирался поесть.

Подумав секунду, Джулия улыбнулась:

– Спасибо, с удовольствием.

– Садись за любой столик. Я помою руки и подойду.

Джулия вышла из его офиса и прошла в помещение кафе. Там она заняла столик у окна. Через минуту к ней присоединился Пол.

– Меню у нас не очень богатое, но как ты насчет пиццы?

– Звучит заманчиво, – ответила Джулия.

– А кофе?

– Капучино со льдом.

– Пусть будет капучино со льдом.

Пол прошел к прилавку, переговорил с официанткой, вернулся и уселся напротив Джулии.

– Не хочу быть навязчивым, – начал он, – и пойму, если ты не захочешь говорить, но как у вас дела с Грегори?

– Да вроде в порядке. – Она равнодушно пожала плечами.

– Он тебе лжет? Не говорит, куда ходит? – Пол поднял руку: – Я знаю, что это не мое дело и что ты в любой момент можешь велеть мне заткнуться, но, на мой взгляд, «порядком» тут и не пахнет.

– Я уверена, что у него есть на это причины. И все не так страшно, как кажется на первый взгляд.

– Может быть. – Мужчина кивнул. – Может быть. Но, как я уже сказал, он не появлялся здесь целую неделю, а когда я видел его последние разы, то он был как бы сбит с толку… я бы сказал, потерян, что ли.

Потерян. Вот отличное слово, чтобы описать ее понимание происходящего с Грегори. У нее было сильное желание поговорить с Полом и все ему рассказать: рассказать о растущем равнодушии Грегори по отношению к ней и детям; о тех проблемах, с которыми все они столкнулись, привыкая к Макгуэйну; и даже о ее приключении в Рашнтауне. Но Пол был другом Грегори, а не ее, и, хотя он казался вполне искренним, Джулия помнила, на чьей он стороне.

А с другой стороны, Пол знает уже достаточно, чтобы понять, что на сегодня Грегори стал для нее ПБВ[73], и если они откровенно поговорят, то Пол сможет ей что-то объяснить в происходящем, может быть, даст ей возможность взглянуть на все это под другим углом зрения. Он же друг Грегори, а это значит, что тот должен волновать его не меньше, чем ее.

Джулия глубоко вздохнула и… заговорила.

Она не стала упоминать о сверхъестественном, о намеках на странности, и подозрениях в наличии потусторонних сил – ей было необходимо, чтобы Пол ей безоговорочно поверил, – просто в подробностях описала все, что произошло с ними после выигрыша в лотерею. Они оба изменились, сказала она, и теперь отдаляются друг от друга все больше и больше. И дело совсем не в деньгах, подчеркнула Джулия. Все дело… в этом месте. Несколько раз за время беседы рядом с ними возникала официантка и приносила им еду и кофе, но Джулия не останавливалась и не умолкала до тех пор, пока не откинулась на спинку стула, полностью истощенная.

– Я… я просто не знаю, что и подсказать, – признался Пол, помолчав.

– Да все в порядке, – улыбнулась женщина. – Мне скорее нужен хороший слушатель, чем советчик. – Она откусила холодную пиццу и сделала большой глоток кофе.

– Не могу избавиться от ощущения, что, если бы ты все это рассказала Грегори, усадила бы его за стол и объяснила все так же, как мне сейчас, он бы тебя понял. То есть я хочу сказать, что он неплохой парень. И совсем не тупой. Уверен, что он тоже понимает, что что-то не так. Понимаю, что этот совет может показаться тебе банальным и избитым, но, может быть, вам двоим стоит начать разговаривать друг с другом? Если вы сядете, без детей и матери, и просто поговорите…

– Но в этом же вся проблема. Последнее время никакие разговоры у нас не получаются.

– С ним явно что-то происходит, но ни ты, ни я не понимаем, что именно. – Пол допил кофе и жестом попросил официантку повторить. – Не хочу притворяться модным психологом, но могу рассказать тебе, что после смерти отца он стал более закрытым и сильно отдалился от всех нас. И хотя внешне все оставалась без больших изменений, было видно, что в голове у него что-то произошло, что-то, о чем он не хотел рассказывать нам, своим друзьям. Может быть, возвращение сюда и то, что он опять стал жить в одном доме с матерью, как-то вернули все это назад?

– Хотела бы я, чтобы это так и было, – согласно кивнула Джулия. – Я на это очень сильно надеюсь. Надеюсь, что ему просто надо еще время, чтобы собраться с мыслями и во всем разобраться. И я пытаюсь дать ему это время. Но жизнь не останавливается из-за того, что у тебя появились проблемы, с которыми надо разобраться. И кроме того, не забывай, что я его жена. И со всеми своими проблемами он должен разбираться вместе со мною. Ведь я же всегда о нем беспокоилась и относилась к нему с полным пониманием. Думаю, что он знает, что может прийти ко мне с любой проблемой и я всегда его выслушаю. И в этом мы с ним партнеры. Или считались таковыми до недавнего времени…

– Просто не торопи события, – предложил Пол.

– А у меня и нет другого выхода. Что я еще могу сделать?

Несколько минут они молчали. Джулия доедала свою порцию, а Пол ждал, когда ему принесут новый кофе.

– Идеальных взаимоотношений не существует, – сказал он наконец. – Всегда есть какие-то проблемы.

– Ты что, думаешь, что я этого не знаю? – отмахнулась от этих слов Джулия. – После всех этих лет замужества?

– Знаешь, у нас с Деанной тоже есть некоторые проблемы, – вздохнув, произнес Пол. – Но ничего серьезного. – Он быстро остановил ее, подняв руку. – И ничего нового. Просто, если отношения между людьми представить в виде синусоиды, то сейчас мы с Деанной находимся в ее нижней точке.

– Может быть, это заразно, – улыбнулась Джулия.

– Может быть, – согласился он, но без улыбки.

– В чем дело? – спросила Джулия, наклоняясь вперед.

– Ты подруга Деанны. Я надеялся, что ты сможешь мне что-то рассказать. Я ведь знаю, что она о многом говорит с тобою…

– Да, но не об этом. У меня-то как раз впечатление, что между вами все прекрасно.

– Может быть, и так. Может быть, я обращаю на это слишком много внимания. Надеюсь, что это так. Сейчас я люблю Деанну еще больше, чем раньше, но она в последнее время стала немного стервозной.

– ПМС[74]? – предположила Джулия, улыбнувшись.

– Нет, не это. – Лицо Пола стало багровым.

Женщина немедленно пожалела, что заговорила на эту тему.

– Я совсем не хотела…

– Не волнуйся, – успокоил он ее. – Я знаю, что ты просто пошутила.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Думаю, что мы могли бы следить за вторыми половинками друг друга, – вздохнул Пол, – а потом обмениваться информацией.

– Это что, шутка такая? – неуверенно уточнила Джулия.

– Ну да, шутка.

– Если ты хочешь, чтобы я с нею переговорила, то я с удовольствием.

– Да нет. Мне просто было интересно узнать, говорила ли она что-нибудь тебе.

– Как я сказала, я думала, что у вас все прекрасно, – покачала головой Джулия.

– И тебе она не кажется слишком стервозной?

– Не-а.

– Может быть, это все мое воображение… А может быть, она стала ревновать, потому что с некоторых пор много времени проводит с тобою… А ты женщина очень привлекательная. – Пол попытался закончить разговор шуткой, но шутка явно не получилась, и Джулии стало немного не по себе.

Отодвинув стул, она встала.

– Думаю, мне пора идти.

Пол согласно кивнул, а его лицо все еще оставалось пунцовым.

– Если сегодня увидишь Грегори, то можешь упомянуть, что я приезжала и разыскивала его.

– Обязательно, – пообещал Пол.

– Сколько я должна за… – Она обвела рукой стол.

– Это за счет заведения, – ответил он.

– Спасибо, – еще раз улыбнулась Джулия.

Он посмотрел на нее таким взглядом, что ей снова стало не по себе.

– Всегда пожалуйста.

А днем ей пришлось отбивать нападение Адама и Тео.

Когда она забрала их из школ, то на обратном пути они вели себя на удивление тихо.

На улице было где-то около пятидесяти градусов[75], но, хотя печка в салоне работала, дети не захотели снимать свои куртки.

Разговор начала Тео, сидевшая на заднем сиденье.

– У папы до тебя была жена, правда?

Джулия знала, что это должно было рано или поздно произойти, но тем не менее вопрос застал ее врасплох.

Она умудрилась ничем не выдать своего смятения или удивления и просто кивнула.

Они с Грегори много лет назад решили, что к этому надо относиться как к чему-то не стоящему внимания, поэтому она сказала:

– Да, была.

Периферическим зрением Джулия увидела, как Адам повернулся к сестре и многозначительно посмотрел на нее. Расшифровать этот взгляд женщине не удалось, потому что она плохо его рассмотрела.

Она продолжала придерживаться тактики, которую они с Грегори выбрали.

– Ваш папа был очень молод и совершил ошибку. Однако быстро это понял и развелся. А потом встретил меня.

– Ее звали Андреа, правильно? – В голосе Адама слышались враждебные нотки.

– Правильно. Но, как я уже сказала, он быстро понял свою ошибку. Это должно научить вас не торопиться, когда принимаете решения, и не жениться слишком молодыми.

– А сколько ему было лет? – поинтересовалась Тео.

– Около двадцати.

– А тебе, когда вы с папой поженились?

– Около двадцати трех, – глубоко вздохнула Джулия.

– Не такая уж большая разница, – заметил Адам.

– Между тобой и Тео тоже три года разницы. И ты думаешь, что вы одинаково взрослые?

– Конечно, – объявила Тео с заднего сиденья.

– Думаю, что нет, – ворчливо произнес Адам.

Наступила тишина. Джулия знала, что у них были еще вопросы, которые они хотели задать, но по собственной инициативе выдавать информацию она не собиралась. Она просто ждала, что последует далее.

Следующий вопрос, который задал Адам, сильно ее удивил:

– А когда об этом узнала Саша?

– Я не уверена, что она об этом знает, – посмотрела Джулия на сына. – Она никогда об этом не спрашивала.

Вдруг Джулия поняла, что теперь он на ее стороне. Его враждебность исчезла. Адам был шокирован и расстроен тем фактом, что его отец был уже женат и разведен до того, как завел себе их семью, но то, что он узнал что-то, чего не знала его старшая сестра, вполне компенсировало этот факт.

– А папа любит тебя больше, чем ту, другую женщину? – поинтересовалась Тео.

Та, другая женщина. Это Джулии понравилось.

– Да, – улыбнулась она. – Потому что он развелся с ней и женился на мне, и потому что у нас есть вы, и потому что мы вместе уже почти двадцать лет.

– А у тебя был муж до папы?

– Нет, – ответила Джулия. – Ваш папа – мой единственный муж.

Казалось, это полностью их удовлетворило. Больше никаких вопросов не последовало.

Она повернула к входу в дом.

– Мы об этом поговорим еще, когда папа придет домой.

– А это обязательно? – спросил Адам.

– Он сможет лучше объяснить…

– Я не хочу! – объявила Тео.

– Но ведь это он…

– А мы не можем просто притвориться, что ничего не знаем? – заныла Тео.

Оба ребенка были расстроены и слегка испуганы – Джулии сразу пришло на ум поведение Грегори в последнее время. Она остановилась и выключила зажигание.

– Хорошо. – Ее голос прозвучал мягко. – Можете не обсуждать с папой, если не хотите.

Им понадобится какое-то время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, подумала Джулия. Она сама поговорит с Грегори вечером, когда они останутся одни, и предупредит его, чтобы он не проговорился, что знает, что им все известно.

Адам посмотрел на нее таким взрослым взглядом, что у нее чуть не разорвалось сердце.

– Спасибо, Ма.

– Да, – эхом откликнулась Тео. – Спасибо, Ма.

Телефон зазвонил в ту самую секунду, когда Джулия вошла в дверь. Швырнув сумочку и ключи на кофейный столик, она бросилась к нему.

Адам и Тео наперегонки побежали на кухню, чтобы отыскать какую-нибудь еду.

Джулия смотрела на телефон в другом конце комнаты и думала, кто бы это мог быть. Неожиданно она поняла, как редко звонит у них в доме телефон. В Калифорнии он просто не замолкал – в основном звонили Саше, но и ей тоже. Здесь, в Макгуэйне, напротив, им звонили очень редко, и телефонный звонок, бывший для нее раньше рутиной, здесь превращался в настоящее событие. Джулия подумала о том, как сузился круг ее общения и как она скучает по прошлой жизни.

Трубку она сняла на третьем звонке:

– Слушаю вас.

Это была Дебби, и сердце Джулии радостно забилось, когда она услышала этот голос.

– Привет из солнечной Калифорнии! Как дела, подруга?

Дебби звонила просто так. Просто потому, что ей было скучно и хотелось чего-то новенького (кроме того, и потому, что хотела позлить своего скрягу-мужа – ведь дневные звонки дороже вечерних). Джулия была тронута до глубины души. Из кухни появились Адам и Тео. Руки у них были заняты банками с кокой и кексами. Джулия прогнала их, жестами велев, чтобы они не входили в гостиную, пока она не закончит разговор.

Дебби в своих разговорах всегда шла от общего к частному, поэтому начала она с того, что заговорила с Джулией о кино. Только сейчас Джулия поняла, как давно она ни с кем серьезно не обсуждала кинематограф.

– Вчера вечером смотрела «Поющие под дождем», – сказала Дебби. – Показывали по AMC[76].

– А это и есть классика, – улыбнулась Джулия.

– Ну да. А ты никогда не задумывалась о том фильме, который они в нем снимают? Костюмированный эпос Локвуда и Ламонт[77], который превращается в мюзикл? Хочу тебя спросить, что это за фильм такой, который соединяет в себе «Бродвейскую мелодию» и «Танцующего кавалера»?[78] Да еще при этом «Танцующий кавалер» – это сцена, которая героине снится, а все остальное происходит в реальности. И тем не менее фильм заканчивается «Танцующим кавалером»… Это что, должно означать, что фильм заканчивается сновидением?

– Боже, как же я по тебе соскучилась, – рассмеялась Джулия.

– Я тоже, Жюль. – Голос Дебби, который был совершенно серьезен, смягчился. – Поэтому и позвонила. Как там у тебя дела?

– Кажется, всё в порядке, – пожала плечами Джулия, но жесты по телефону не передашь.

Дебби всегда умела читать между строк.

– Все так плохо? А в чем дело? Свекровь достает?

– Не совсем так.

– Местная деревенщина?

Джулия захохотала.

– Да нет. Просто… просто наша адаптация занимает несколько больше времени, чем мы ожидали.

– Значит, Грегори…

– Как ты это делаешь? – спросила Джулия.

– Что именно?

– Видишь все насквозь, что бы я тебе ни говорила, и сразу понимаешь истину.

– Этому надо долго учиться, – ответила Дебби. – Я тебя внимательно слушаю.

На этот раз Джулия ничего не скрывала. Она рассказала даже о коробке с посудой, о своих чувствах по отношению к дому и о путешествии в Рашнтаун.

– Хочешь совет? – спросила Дебби после того, как она закончила.

– Какой?

– Убирайся как можно быстрее из этой ловушки. Собирай вещи и беги. Зажми хвостик между ног и возвращайся в реальный мир.

– Ты что, согласна, что в моем доме поселилась нечистая сила?

– Я согласна с тем, что ты мне рассказываешь. И будь это привидения, или призраки, или просто что-то там у вас в доме сломалось, – дела идут не так, как должны идти, поэтому мне кажется, что тебе пора сматываться.

Джулия улыбнулась и сразу же почувствовала себя лучше.

– И это твое абсолютно непредвзятое мнение?

– Тот факт, что сама я хочу, чтобы моя лучшая подруга вернулась сюда, в Калифорнию, никак не влияет на мою объективность.

– Понимаешь, мы вынуждены задержаться здесь на какое-то время. По крайней мере до конца учебного года.

– Но ты думаешь о том, чтобы вернуться?

– Каждый божий день, черт побери.

Обе засмеялись.

Потом наступила долгая пауза, которую первой нарушила Дебби:

– Ты действительно здорово напугана, а?

– Да, – призналась Джулия.

– Вот уж никогда не думала, что ты можешь поверить в вурдалаков и другую нечисть, да еще и с перемещением предметов по воздуху, к тому же…

– Я тоже.

– Сама я человек открытых взглядов. То есть ни верю, ни не верю. Но то, что ты считаешь, что что-то видела, пугает меня до дрожи. Тебе я верю больше, чем своим собственным глазам.

– Это радует.

– Жюль. – Голос Дебби звучал абсолютно серьезно.

– Да?

– Будь осторожна.

По телу Джулии прошла дрожь, но она постаралась, чтобы Дебби этого не почувствовала.

– Буду.

– Я серьезно. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

– Знаю.

Потом разговор опять вернулся к кино, и они расстались в хорошем настроении.

Первой повесила трубку Дебби, пообещав скоро позвонить. Джулия тоже повесила трубку и стояла рядом с телефоном до тех пор, пока на глазах у нее не появилась предательская пелена. Она вытерла слезы, прежде чем они полились у нее по щекам.

Из холла появилась Тео и подошла к матери:

– А что у нас на обед?

Посмотрев на дочь, Джулия почувствовала, как к ней возвращаются силы.

– Еще не знаю, – улыбнулась она. – Пойдем на кухню и посмотрим, что мы сможем там соорудить.

IV

Она давно не показывалась в banya, и та на нее злилась.

Тео посмотрела на купальню из-за большого валуна. Даже вид у нее был злой. Во мраке, который вызывающе пялился на нее из открытой двери, было что-то сварливое. Само маленькое здание выглядело лучше, чем раньше, – глинобитные стены казались новыми, крыша больше не кривилась на одну сторону, – но все это выглядело обиженным, хотя это скорее казалось Тео, чем было на самом деле. То, что обитало в доме, знало, что она пришла, видело ее, чувствовало ее, но не хотело с нею общаться, и в этом молчании Тео чувствовала его гнев и злобу, которые заполняли темноту.

Она хотела уйти, но не могла, хотела подойти поближе, но боялась. Тео словно попала в ловушку как раз там, где стояла, и ей в голову пришла мысль, что banya хотела, чтобы она остановилась именно на этом месте.

Купальня позвала ее, и хотя не было произнесено никаких слов и не было дано никаких точных команд, Тео поняла, что ее зовут. Это было одно из тех приглашений, при которых не надо слов и которое она поняла совершенно автоматически. Сначала она его проигнорировала, притворилась, что ничего не услышала, и постаралась об этом не думать. Но приглашение становилось все более и более настойчивым, пока девочка не почувствовала, что оно звучит не извне, а укоренилось у нее глубоко в мозгу. Оно превратилось в насущную необходимость.

Поэтому Тео пришла.

Но смелости пройти весь путь ей не хватило, а кроме того, эта необходимость внутри ее значительно ослабла – именно поэтому она стала подозревать, что стоит именно там, где и хотела ее видеть banya.

Тео пыталась придумать, чем объяснить banya свое отсутствие – то ли холодной погодой, то ли тем, что плохо себя вела и ей запретили прогулки; то ли тем, что родители узнали о ее походах сюда и строго-настрого запретили ей это делать. Идея с погодой нравилась ей больше всего. Наказание – это временная мера. Ходить сюда родители ей давно запретили, но она это делала. А вот осень уже наступила, и было значительно холоднее, чем Тео ожидала, поэтому она всегда сможет сказать, что хотела прийти, но на улице было слишком холодно. Сама идея о теплом доме, где можно сидеть на полу перед телевизором и делать уроки, в этот момент показалась Тео весьма заманчивой.

Но ее позвали, и она пришла, как будто у нее не было сил отказаться. Она была марионеткой. Тео вспомнила атаку животных на школу и вдруг совершенно ясно поняла, что это для нее сделала Ш, и теперь она ждет ответных действий с ее стороны.

«Но ведь они уже были, – сказала сама себе Тео. – Я же приносила еду».

Но девочка понимала, что этого недостаточно, и это ее пугало.

Banya все еще молчала, и это было страшно и неприятно. Тео пообещала себе, что если она не заговорит в ближайшие пять минут, то она уйдет.

Не успела она это подумать, как внутри здания началось какое-то движение. Тео втянула в себя воздух.

Целая орда мышей появилась из дверей и бросилась в ее сторону.

Это было совершенно неожиданно. Ни о чем подобном она не думала, не гадала, поэтому оставалась на своем месте, как будто превратилась в соляной столб, пока тысячи грызунов, гораздо больше, чем их реально могло поместиться в купальне, двигались в виде живой волны в ее сторону. Они были так тесно прижаты друг к другу, что Тео показалось, что перед ней раскатывают ковер.

Они мгновенно и одновременно остановились в трех-четырех футах[79] от ног девочки, как будто наткнулись на невидимую преграду. Стояли они идеально ровными рядами, как маленькие солдаты. И больше всего ее испугала именно эта неестественная аккуратность. Тео хотела убежать, но что-то ей мешало, и ей оставалось только надеяться, что это не связано с влиянием извне.

Из дверей пахнуло теплым ветерком. Тео видела, как он шевелит мех на спинках мышей, и почувствовала, как край его дотронулся до ее лица. Вонь, которую он с собой принес, напомнила ей запах гнилых огурцов – она сморщила нос, отвернулась и наконец почувствовала, что освободилась от своей неподвижности.

Мыши встали на задние лапки и улыбнулись ей.

Это была ужасающая сцена. Пасти мышей не предназначены для улыбок, они не могут раздвигаться в разных направлениях, поэтому, когда Тео увидела тысячи этих пастей, улыбающихся в унисон, внутри у нее все похолодело.

А потом они все, как одна, издали визг, который сложился в ее имя:

– Тео!!!

Девочка бросилась бежать.

Рыдая, она изо всех сил кричала на ходу. Ее тело наконец опять повиновалось ей, и она летела по тропинке в сторону дома так быстро, как только могли нести ее ноги.

Тео не была уверена, но ей показалось, что позади она услышала хохот banya.

Глава 15

I

Когда они втроем поднимались по крутой тропинке к секретной площадке, в руках у Скотта был фонарь. По идее, все они должны были обзавестись фонарями, но Скотт был единственным, кто об этом не забыл. Так что подъем происходил медленно – Адам с Дэном были вынуждены стоять и ждать, пока первым поднимается Скотт, а потом он поворачивался и освещал дорогу им двоим. Путешествие оказалось сложным. Подъем ночью оказался раза в два труднее, чем днем. Когда они остановились, чтобы передохнуть, Адам посмотрел вниз на шоссе. Слева он увидел придорожный ресторан, форма крыши которого определялась фонарями, расположенными по периметру, – на его парковке стояли два одиноких пикапа. Справа и чуть ниже спускающегося шоссе Адам смог разглядеть часть городских огней, тех, которые не были закрыты тополями и крутым склоном каньона. Само шоссе было абсолютно пустым – на нем не было видно ни одной машины.

Адам обернулся к Скотту:

– А что, если машин вообще не будет? – спросил он, втайне надеясь, что так оно и произойдет.

– Не боись, – ответил Скотт и махнул фонарем. – Пошли.

И они продолжили подъем.

Эта часть тропинки оказалась короче, и через десять минут они были уже на площадке.

Ночь была очень холодной, но Адам весь вспотел после подъема и снял свою куртку. Было приятно почувствовать прохладный воздух на разгоряченной коже, и он так и стоял, наслаждаясь и глядя вниз на безмолвное шоссе, а Скотт тяжело опустился на грунт рядом с ним.

– Уф!

– Спускаться будет гораздо труднее, – раздался голос Дэна у него за спиной.

– Ты с ума сошел, – фыркнул Скотт. – Если понадобится, просто съедем на пятой точке. Легкота!

Адам все еще смотрел на город, собираясь с мыслями и пытаясь отыскать свой собственный дом. Но оказалось, что тот закрыт небольшим холмом. Он подумал, что стал бы делать, если б посмотрел вниз и обнаружил на стоянке перед рестораном их фургон? Адам сказал родителям, что ночует у Скотта, и они разрешили, взяв с него обещание, что из дома они никуда не выйдут. Он обманул их и сказал, что они со Скоттом будут смотреть «Звездные войны» на видео. Честно говоря, он был сильно удивлен, что родители разрешили ему остаться на ночь. Да, они знали Скотта, но никогда не встречали его родителей, и, хотя Адам и нарисовал их фальшивый портрет как любящих, добрых, мягких и счастливых Майка и Кэрол Брэди[80], он все равно удивлялся, что его родители не стали возражать. Раньше, в Калифорнии, они никогда не были такими сговорчивыми, и хотя одна его половинка радовалась таким изменениям, другая, более ответственная, его часть сильно разволновалась по этому поводу. Адам пытался убедить себя в том, что в этом не было ничего страшного и что они ведут себя так потому, что теперь живут в более безопасном месте, но убедить себя в этом так и не смог. В глубине души он был убежден, что родители просто перестали о них заботиться так, как заботились раньше.

Пот просох, и теперь Адам почувствовал холод. Он натянул куртку и уселся на землю рядом со Скоттом. Дэн остался стоять, глядя на дорогу. Свет месяца у них над головами превращал окружающие вещи в зыбкие силуэты.

– Каковы наши планы? – спросил Дэн.

– Ты все прекрасно знаешь. Продолжай следить. – Скотт повернулся к Адаму: – Сменишь его, когда он устанет.

Тот согласно кивнул.

За последнее время Скотт тоже изменился, хотя опять-таки, как и в случае с родителями, Адам не смог бы точно сказать, в чем именно. Казалось, что его друг тоже чем-то поглощен, как будто что-то его беспокоит. И хотя поступки и действия Скотта не изменились, в них появились жесткость и жестокость там, где раньше присутствовала только невинная игра.

Ожидание проходило в абсолютной тишине. Адам взял фонарик и посветил на землю рядом с собой.

– Ты что делаешь? – спросил Скотт.

– Ищу пауков, – объяснил он. – Хочу убедиться, что их здесь нет.

– Не волнуйся – если есть, то ты это скоро почувствуешь.

Луч фонарика осветил небольшие вмятины на песке, которые они оставили своей обувью в прошлый раз, а потом замер возле стены, осветив какой-то предмет с красно-золотым рисунком, который Адам мгновенно узнал. Он наклонился ближе, не веря своим глазам. Полузасыпанная землей, у стены лежала выщербленная и поломанная деревянная русская ложка.

Волосы на затылке Адама зашевелились. Он нагнулся и взял ложку в руки. Он не смог бы объяснить, почему эта ложка так его взволновала, но то, что она оказалась именно здесь, показалось ему… бессмысленным. Он понимал, что это глупо. За все эти годы в Макгуэйне перебывало столько русских, что найти подобный кусок мусора казалось совершенно естественным.

Но как раз естественным это и не было. Наоборот, это выглядело заранее спланированным, как будто он должен был найти ее здесь. Адам никак не мог избавиться от мысли, что то, что это была русская ложка, и он тоже был русским, и нашел ее в этом секретном месте, имеет глубокое, скрытое значение.

– Что это такое? – спросил Дэн, подходя.

Адам протянул ему ложку, как будто она была ничего не значащим мусором.

– Русская ложка.

– А что она здесь делает?

– А я-то откуда знаю.

– Да будете вы следить за шоссе, наконец? – подал голос Скотт.

Дэн вернул ложку Адаму, и они вернулись на свои прежние места.

Все опять погрузились в молчание, и Адам задумался, откуда здесь могла взяться эта площадка и кто проложил к ней тропинку. Он все никак не мог ответить на этот вопрос, хотя наличие деревянной ложки указывало на молокан.

Но зачем? Он посмотрел на невысокую стену из песчаника, которая отделяла Дэна от крутого склона. Все это похоже на крепость, созданную для того, чтобы обороняться от кого-то или чего-то.

До этого момента Адам старался не думать о самой пещере и с момента появления здесь так и не взглянул на свисающие растения, которые закрывали вход в нее. Хотя он и так не мог выкинуть из головы этого алькова, намекавшего на какие-то ритуальные действия с неизвестным результатом, и думал о нем постоянно. Даже когда не видел его, альков все равно доминировал в его размышлениях об этом месте, и сейчас Адам остро ощущал, что пещера находится у него прямо за спиной. Его так и подмывало повернуться и проверить, не лезет ли из него какая-нибудь гадость, – но он продолжал смотреть вперед, стараясь не поддаваться искушению и страху.

Страху?

Да, именно так. В этой пещере, спрятанной у них за спинами, было что-то пугающее. Она напоминала ему о banya, и когда он о ней думал, то представлял себе тень русского, выжженную на задней каменной стене.

Адам пожалел, что пришел сюда. У него были нехорошие предчувствия.

Неожиданно он почувствовал в ложке, которую держал в руке, что-то странное, и бросил ее через стену вниз. Дэн пригнулся, подумав, что это камень, и повернулся к Адаму:

– Чем это ты в меня запустил?

– Ложкой.

– И какого черта ты кидаешься?

– Я не в тебя. Я просто ее выбросил.

Дэн пристально посмотрел на него, и Адам увидел, что тот его понимает.

– Мне здесь не нравится, – признался он, вставая. – Меня здесь в дрожь бросает.

– Здесь есть нечистая сила, – заметил Скотт.

Адам посмотрел на него, и приятель пожал плечами:

– Я же тебе говорил – в Макгуэйне множество мест с нечистой силой.

– И ты думаешь, это одно из них? – поинтересовался Адам.

– Это ты сказал, правильно? – Скотт встал и подошел к стене. – Мне эта пещера не нравится.

Теперь уже Адама затрясло вовсю. Во рту пересохло.

– Давайте валить отсюда. – Дэн говорил тихим, ровным голосом, как будто не хотел, чтобы его подслушали.

– Не, с нами все будет в порядке. – Скотт посмотрел вниз, на пустое шоссе. – Давайте подождем еще десять минут.

– Мне эта пещера тоже не нравится, – произнес Адам.

– Не знаю, в чем тут дело, но днем она не показалась мне такой уж страшной.

– А мне показалась.

– Чего же ты ничего не сказал об этом?

– Н-у-у-у, понимаешь… – Адам, не поднимая головы, смотрел себе под ноги.

– Мне все это надоело, – сказал Дэн. – Уходим.

– Надоело? Да ты просто струсил, – улыбнулся Скотт.

– Тогда и я тоже, – сообщил ему Адам.

– Еще только десять минут. – Скотт просительно посмотрел на них. – Ну, послушайте… Вы же знаете, что больше мы сюда никогда не придем. Это наш единственный шанс. – Он наклонился и что-то поднял с земли. – Смотрите, я нашел осколок скалы.

Адам глубоко вздохнул, стараясь не смотреть на растения, загораживающие вход в пещеру.

– Десять минут, – согласился он и посмотрел на Дэна. – До низа далеко.

Индейский мальчик ничего не ответил и стал собирать камни.

– А ты сфотографировал купальню? – спросил он спустя какое-то время.

Скотт помолчал, как будто решал, что ему ответить.

– Ага, – признался он наконец.

– А почему нам ничего не сказал? – спросил у него Адам.

Еще одна пауза.

– Фото оказались какими-то… странными.

– Странными?

– На них были люди. Старые толстые русские, которые там парились. Купальня выглядела абсолютно новой… – Его голос затих. – Думаю, что я сфотографировал прошлое, то, что происходило там раньше.

У Адама опять пересохло во рту.

– И что ты с ними сделал? Отослал в «Инкуайрер»?

– Я их выбросил. То есть уничтожил. В измельчителе отходов. Они… они стали меняться.

– А почему нам ничего не сказал? – повторил все тот же вопрос Дэн.

– Не знаю, – признался Скотт.

– Ну, хватит, – объявил Адам. – Я спускаюсь.

– Ты же согласился на десять минут.

– А теперь передумал.

– Подожди. Ты же не хочешь спускаться в одиночку?

Адам остановился. Скотт был прав.

– Кроме того, фонарик же у меня. – Скотт взглянул на своего друга.

– А вам не кажется, – Дэн прочистил горло, – что в последнее время происходит слишком много… пугающих вещей?

– Здесь всегда происходит что-то пугающее, – фыркнул Скотт. – Ты же знаешь этот городишко.

– А разве в последнее время это все… не активизировалось?

Дэн со Скоттом обменялись взглядами, а Адам посмотрел на каждого из них по очереди.

– Вы это о чем? – спросил он.

– Да так, ни о чем, – покачал головой Дэн.

Опять этот взгляд.

– Многие говорят, что это ваша вина. – Скотт приблизился к нему поближе. – То есть не твоя конкретно, но твоей семьи.

– Ты что это несешь?

– Думаю, что это все направлено против молокан, – пожал плечами Дэн. – Так, слухи всякие…

Адам отступил на шаг, и сердце чуть не выпрыгнуло у него из груди.

– Ребята, вы что, привели меня сюда, чтобы убить? Не сбрасывайте меня с этой скалы!

Искренне потрясенный, Скотт быстро заморгал, а потом расхохотался. Дэн последовал его примеру.

– Так вы… нет? – спросил с надеждой Адам.

– Да, конечно, нет! – От смеха Скотт с трудом мог говорить. – Откуда у тебя взялась эта идиотская идея?

– И совсем не идиотская, – огрызнулся Адам.

Смех его друзей постепенно затих.

– Да, – сказал Дэн. – Наверное, ты прав. Время сейчас не для шуток.

– Даже если бы ты был во всем виноват, – похлопал его по плечу Скотт, – я бы все равно тебя не предал. Мы с тобой кореша, чувак. Любой фанат Человека-паука – мой друг.

– И ты ни в чем не виноват, – заметил Дэн. – Мы это знаем.

– Тогда почему…

– А кто, черт побери, это знает? – Скотт покачал головой. – Большинство людей в этом городе – недоумки.

Адаму показалось, что за спиной у него раздался шелест. Он взял фонарик и осветил им площадку, но на ней никого не было. За занавесом из растений мальчик видел лишь темноту пещеры.

– Вы тоже слышали?

Друзья кивнули в унисон.

– И что, по-вашему, это было?

Голос Дэна был все таким же тихим.

– Мой народ называет это na-ta-whay. Непрошеные гости.

– Призраки?

– Иногда – да. Но в основном демоны. Отец говорит, что им негде жить и они постоянно ищут, где преклонить голову, так что иногда позволяют себе селиться в чьем-нибудь доме, или магазине, или офисе.

– А я думал, что их привлекает наша шахта. – Скотт подошел к краю обрыва.

– И это тоже.

– На твоем месте я бы разобрался со своими историями.

– Давайте-ка сматываться подобру-поздорову. – Адам весь дрожал.

– Подождите секунду! – Скотт пристально смотрел на что-то через край скалы. – Машины! Целых две!

– По местам, – скомандовал Дэн, нагибаясь и подбирая камни с земли.

Адам знал, что они не правы. Но это было так классно. И круто. Так что он взял себе камень и стал смотреть через край на шоссе, проходившее внизу. Справа он увидел два комплекта фар, двигавшихся в сторону придорожного ресторана.

– По моему сигналу, – предупредил Скотт.

Огни становились все ближе и ближе.

– Огонь!

Адам бросил камень, и его одновременно охватили ужас и восторг, когда он увидел, как тот летел в темноте, как попал в цель и как стекло разлетелось на мелкие кусочки. Послышался звук удара металла о металл и визг тормозов, когда водитель первой машины нажал на них и вылетел на полосу встречного движения. Водитель второй резко повернул руль, чтобы проскочить мимо, но в этот момент один из камней попал и в него.

Они все трое нырнули за стену и съежились на земле. Скотт хихикал, а Дэн молчал, и Адам решил, что он уже чувствует свою вину за то, что они сотворили. Сердце самого Адама колотилось так громко, что все остальные звуки доносились до него как сквозь одеяло. Он никак не ожидал, что произойдет катастрофа. Конечно, он знал, что они хотели сделать, но возможный результат почему-то не приходил ему в голову. Его больше интересовало само действие, чем его последствия.

В то же время Адам не мог не признать, что в этом внезапном нападении было что-то, доставившее ему радость. Головой он понимал, что это относится к той же категории, что стрельба из машины или другие похожие акты спонтанной агрессии, и что теперь он ничем не отличается от тех вандалов, которые обезобразили граффити весь их дом. Но в эмоциональном отношении это была встряска, и он получил от нее такое же удовольствие, как и от катания на американских горках. Удовольствие от опасности и нарушения запретов.

Скотт чуть высунулся наружу и снова нырнул обратно.

– Они смотрят наверх, – сообщил он.

– Они тебя заметили? – В голосе Дэна звучала тревога.

– Нет. Слишком темно.

– Надеюсь, что сюда они не доберутся, – облизал губы Адам.

– Как же мы теперь спустимся?

– Придется подождать, пока они не уберутся.

За их спинами раздался громкий звук. Адам встал, повернулся – и в этот момент полицейский схватил его за руку. Мальчик посмотрел в его холодное, жесткое лицо, и сердце его остановилось, когда он услышал слова: «Вы арестованы», произнесенные твердым и серьезным голосом.

II

Рыдающая Джулия сидела рядом с Грегори на пассажирском сиденье, и ему хотелось ее ударить. Оба они были одеты во вчерашнюю измятую одежду, которую они схватили после того, как их разбудил телефонный звонок. Грегори был зол на Адама и на то, что его подняли посреди ночи, а Джулия была в полном отчаянии и приняла все произошедшее на свой счет, утверждая, что во всем виновата именно она, так как была Адаму плохой матерью.

Ее нытье раздражало Грегори, и его так и подмывало крикнуть ей: «Да, это все твоя вина! Да, ты плохая мать!» Но он только крепче сжимал руль, скрипел зубами и ничего не говорил.

К тому моменту, когда они подъехали к полицейскому участку и вылезли из машины, рыдания Джулии перешли во всхлипывания.

По телефону им не стали сообщать никаких подробностей, а только сказали, что их сын арестован за умышленную порчу чужого имущества. Сержант же в участке, который дал им подписать документы об освобождении Адама, сообщил, что их сын вместе с двумя другими подростками забрался на старую наблюдательную площадку недалеко от ресторана и бросал камни в проезжающие внизу машины. У одной машины был пробит кузов, а у второй разбиты переднее и заднее стекла и поврежден капот.

В холле участка никого, кроме них, не было – ни владельцев поврежденных машин, ни родителей других мальчиков, которые, очевидно, еще не успели подъехать.

– Поймали мы их по чистой случайности, – рассказал полицейский. – Гость в ресторане заметил свет фонарика, который двигался вверх по старой тропинке, и сказал об этом Сэму Райту, который позвонил нам. Мы перехватили ребят, обойдя их с тыла. Неожиданно появились на площадке, но не раньше, чем они бросили свои камни и повредили машины.

– Никаких уголовных обвинений против них выдвигаться не будет, – закончил он свой рассказ. – Но и мистер Редфилд, и мистер Робсон, хозяева покореженных машин, могут подать гражданские иски с тем, чтобы получить компенсацию.

– Дайте мне их имена и телефонные номера, – сказал Грегори. – Я свяжусь с ними и все улажу.

– А вы не тот, кто выиграл в лотерею? – тонко улыбнулся полицейский.

Грегори посмотрел на Джулию и утвердительно кивнул.

– Может быть, вам надо поменьше времени тратить на подсчеты барышей, а побольше заниматься своим сыном?

Грегори не хотел с ним спорить и кивнул еще раз. Джулия опять начала негромко плакать, и хотя он очень хотел ее ударить, обнял ее за плечи и притворился, что успокаивает.

– Чарли сейчас приведет вашего парня. – Сержант кивнул в сторону металлической двери с крохотным окном посередине, закрытым усиленным для безопасности стеклом. Он написал имена и номера пострадавших на визитной карточке и с улыбкой протянул ее Грегори: – Вот. Удачи. Судя по тому, что выдавали здесь эти двое, она вам понадобится.

Грегори с Джулией отошли от стола и подвинулись поближе к двери. Там они и остановились, ожидая, пока выведут Адама.

За спиной у них открылась дверь, и в участок вошла еще одна пара – по-видимому, родители одного из подростков. Женщина плакала, а мужчина был явно зол. Грегори отвернулся – он не хотел ни видеть их, ни разговаривать с ними. Он не знал, была ли это идея Адама или кого-то другого, и сейчас это было для него не важно. Он твердо решил сосредоточиться только на своей семье и предоставить другим самим решать их собственные проблемы.

Наблюдательная площадка.

Он отлично знал, где она находится, хотя сам никогда там не бывал. Его удивило то, что это место до сих пор, после всех прошедших лет, называли наблюдательной площадкой. А еще его очень удивило, что на копа, по-видимому, не произвело никакого впечатления, что дети были задержаны именно там.

Он ведь хорошо помнил, что произошло на этой площадке много лет назад…

Грегори передернулся, вспомнив, как услышал об этом в первый раз. Он только что перешел в среднюю школу. Группа учеников старших классов – ребята из школьной футбольной команды и две болельщицы – устроили вечеринку после одной из игр. Устроили именно на этой площадке. Из того, что он слышал потом, можно было понять, что дело приняло очень плохой оборот. Одна из девочек согласилась на групповой секс. Вторая отказалась, и кончилось тем, что ее убили прямо там же, на песке, – тело изуродовали ударами шахтерского топора, а голову отделили от туловища и забросили в пещеру.

Ходили слухи о наркотиках, о закуске, начиненной ЛСД, и о заправленном наркотиками пиве. Насколько Грегори помнил, на суде о наркотиках речи уже не было – правда, хотя суд проходил в Финиксе и они получали информацию только из газет и телерепортажей, – семьи преступников сразу же покинули город, – освещение события было достаточно полным. Все это оставалось основной темой для разговоров в городе в течение целого года.

Всех их приговорили к пожизненному заключению, но в городе считали, что им еще повезло, так как они заслужили смертную казнь.

После этого городской совет постановил запечатать пещеру и разрушить тропинку к ней, так же как и площадку перед самой пещерой. Этого так и не произошло – то, что площадка находилась прямо над дорогой, делало эту работу очень сложной. Но, пока Грегори жил в Макгуэйне, одно лишь воспоминание о произошедшем надежно защищало площадку от незваных посетителей. Он считал, что такое самоограничение сохранится навечно и превратится в миф, который будет оказывать постоянное влияние на местную жизнь, однако этого, кажется, не произошло. То, что его собственный сын совершил новое преступление на этом самом месте, показалось Грегори насмешкой судьбы.

Хотя, возможно, Адам и его приятели были далеко не первыми. Было видно, что произошедшее не слишком удивило или разозлило сержанта, и он ничего не сказал о необычности этого преступления. Может быть, о прошлом площадки полностью забыли?

Нет. В это было слишком трудно поверить.

Может быть, об этой истории не рассказывали молодым поколениям, потому что она была слишком жестокой, хотя ее, без сомнения, можно было использовать в качестве предостерегающего примера?

Такое было вполне возможно. Но ведь там… там было что-то еще. Что-то, что делало эту историю с футболистами и болельщицами гораздо ужаснее, чем все те подробности, которые помнил Грегори. Однако он никак не мог восстановить в памяти это «что-то», и ему было интересно, смогут ли сделать это Пол или Деанна.

Давние события постоянно крутились у него в голове и действовали ему на нервы, но ухватить их полностью он никак не мог, и это его сильно злило. Все равно как когда вспоминаешь какую-то песню или фамилию хара́ктерного актера и не можешь из-за этого заснуть.

Что же это было? Чего он никак не может вспомнить?..

Статуя! Точно, статуя. Там была какая-то статуя. Они поклонялись ей и как раз проводили какую-то церемонию. Это была не просто вечеринка, а ритуал, и болельщицу убили не в наркотическом бреду, а намеренно, специально, как часть какой-то извращенной религиозной церемонии…

Теперь Грегори вспомнил все. Это была статуя карлика. Ни он, ни его друзья раньше никогда не видели ее, пока она не была изъята в качестве вещественного доказательства, но много слышали о ней, и именно слово «карлик» разжигало воображение Грегори. Эта статуя сообщала всему произошедшему тот налет сверхъестественности, который делал всю ситуацию еще более завлекательной, чем она казалась на первый взгляд.

Грегори тогда представлял себе эту статую маленького запрещенного бога стоящей в алькове пещеры, и одной этой мысли хватало, чтобы ему снились ночные кошмары.

Ничего этого он не вспоминал, когда впервые подумал о возвращении в Макгуэйн. В его памяти город остался гораздо более безопасным, чем оказался сейчас, и Грегори удивлялся, насколько память лакировала прошлое и делала его более привлекательным.

– Что мы будем делать? – спросила Джулия, повернувшись к нему.

Грегори посмотрел на нее, не понимая, о чем она.

– Мы с ним серьезно поговорим? Лишим прогулок?

Он почувствовал, как в нем вновь поднимается волна гнева.

– Нет уж, только этим я не ограничусь.

– Ты о чем?

– Ты слышала, что я сказал.

– Мы же никогда не били наших детей.

– Может быть, как раз сейчас пора начать?

– Даже не думай, – сказала Джулия. – Мы должны решить, что со всем этим делать, до того, как он выйдет.

– А я уже все решил.

– Грегори…

– Я собираюсь вправить ему мозги. Сделать наконец то, что должен был сделать давным-давно.

– Ничего подобного. – Ее голос был абсолютно серьезен и полон той уверенности, которую он раньше в ней не замечал. – Ты и пальцем не дотронешься до мальчика.

Сам Грегори не говорил о порке всерьез – он упомянул ее скорее, чтобы позлить Джулию, а не потому, что действительно намеревался это сделать. И теперь он отступил перед лицом ее явного сопротивления.

– Хорошо, мы лишим его прогулок, – согласился он, – прочтем ему лекцию и убедимся, что он все понял.

– Хорошо, – кивнула Джулия.

Плач женщины у них за спиной стал громче – сейчас сержант что-то говорил ей. Тут в участок вошла еще одна пара – индеец и белая женщина, – очевидно, родители третьего мальчика.

Металлическая дверь, возле которой стояли родители Адама, открылась, и офицер в форме вывел в холл их сына, который выглядел совсем больным. Мальчик смотрел себе под ноги и боялся встретиться глазами со взглядом отца. Что-то в этой трусливой пассивности его сына взбесило Грегори. Рядом с ним опять начала плакать Джулия. Адам, казалось, полностью замкнулся в себе.

Грегори схватил сына за руку и крепко сжал, но, хотя мальчик и скорчился от боли, он не издал ни одного звука. Один-ноль в пользу Адама.

Грегори смотрел на сына, стараясь держать себя в руках.

– Пошли, – сказал он ровным голосом. – Мы едем домой.

III

Сегодня ему удалось кое-что продать, и Джесси Толфизер чувствовал себя прекрасно. Двести двадцать баксов за комбинацию из бассейна для птичек и фонтана, в котором вода стекала на скалистое возвышение прямо из верхушки цементного кактуса сагуаро. Это не изменит неизбежного, но даст ему еще одну лишнюю недельку. В создавшейся ситуации это было лучшее, на что он мог надеяться.

Джесси запер решетку вокруг двора и направился в офис, чтобы закрыть кассу. Солнце уже скрылось за горной цепью, и, хотя небо все еще оставалось голубым, во дворе уже было темно, и, войдя в офис, он зажег свет.

Статуя стояла прямо напротив кассы.

Джесси остановился и почувствовал напряжение в желудке, что значило, что он испугался.

Это была статуя мужчины. Маленького мужчины. Карлика или лилипута. Помимо того мистического способа, которым она появилась перед кассой, в ней было что-то неприятное. Неправильные черты лица карлика заставили Джесси почувствовать скованность, и он вспомнил тот день, когда статуи во дворе двигались. После того дня Толфизер старался думать только о том, что происходит «здесь и сейчас», и не позволял себе размышлять о том, что наблюдал в тот день. Таким образом, он почти убедил себя, что ничего тогда не было.

Na-ta-whay.

Пять минут назад, когда он последний раз проходил здесь, этой статуи не было.

Джесси осмотрел комнату и выглянул в окна, надеясь увидеть убегающего человека – шутника, который поставил сюда статую, – но на улице никого не было.

Хотя он так и думал, правильно? Ни один человек не приносил этой статуи в контору. Инстинкт подсказывал ему, что надо бежать – убираться из мастерской как можно быстрее. Он может выйти, запереть за собой дверь и уйти в надежде на то, что за ночь к нему никто не залезет и не очистит кассу. Может быть, к утру и скульптура тоже исчезнет. Но даже если она останется на месте, разбираться с нею при дневном свете будет значительно легче. А кроме того, за ночь он сможет придумать какой-нибудь план…

А что, если он проснется в три часа ночи и увидит скульптуру, стоящую у него в ногах?

Джесси поежился, ему стало холодно. Надо запереть контору, решил он, а потом пойти к вождю и Совету и рассказать им, что происходит, привести их сюда, чтобы…

Фигура задвигалась.

Он резко вдохнул и задержал воздух. Это было просто колебание, чуть заметное движение пьедестала. Но это движение было хорошо видно и произошло совершенно спонтанно – в тишине пустого офиса скрип деревянного пола под тяжелым цементным основанием прозвучал громко, как выстрел.

Джесси так и примерз к своему месту. Он хотел бежать, но страх сковал его, и он быстро представил себе целую армию статуй, которые двигаются в сторону офиса, где их ждет повелитель. Взгляд, который Джесси бросил за окно, показал, что это не так, но ощущение никуда не пропало, а небо быстро темнело, и Толфизер решил, что лучше всего убраться подобру-поздорову.

Дверь офиса захлопнулась у него за спиной. Войдя в помещение, он ее не закрыл, и сейчас она ударила его по краю ладони, заставив громко вскрикнуть.

Статуя рассмеялась.

И опять заколебалась.

Джесси пытался на ощупь найти дверную ручку у себя за спиной – при этом он ни на секунду не отрывал глаз от статуи. Ручка не поворачивалась, а статуя двигалась вперед. Сами ее ноги и руки оставались неподвижными, и выражение ее невероятно неприятного лица не менялось. Вся статуя продвигалась по деревянному полу в направлении Джесси так, как будто внутри у нее сидел человек, который пытался маневрировать, несмотря на ограничения со стороны цементного пьедестала.

Джесси оглянулся в поисках оружия.

Ничего.

За прилавком у него стоял ящик с инструментами, и в этом ящике был молоток, которым он мог бы разнести эту чертову куклу. Но статуя находилась как раз между ним и прилавком, и хотя двигалась она довольно медленно и неуверенно, Джесси боялся обходить ее.

По логике вещей, статуя не может причинить ему большого вреда, даже если доберется до него. Он был значительно крупнее, а статуя не могла двигать руками. Он вполне может опрокинуть ее, и она не сможет больше подняться.

Но в самом происходившем не было никакой логики, поэтому его логические построения не имели здесь никакого значения.

Na-ta-whay.

Джесси еще раз попробовал открыть дверь. Она не поддавалась. Свет погас.

В темноте он слышал звуки движения и негромкий смех.

И тогда Джесси выпрыгнул из окна.

Или, лучше сказать, он попытался выпрыгнуть. Мысленно, в ту минуту, когда эта идея пришла ему в голову и он воплотил ее в жизнь, Джесси представил себе, как он героически вылетает из окна, весь в фонтане осколков катится по грунту и мчится в безопасное место. Но окно оказалось двойным, разделенным металлической стойкой, и открывалась и закрывалась только его правая сторона. Даже в свои самые худые времена Толфизер был значительно больше, чем то расстояние, которое предлагало ему окно. Джесси прыгнул головой вперед, выставив перед собой сжатые кулаки, и почувствовал невыносимую боль в суставах, которые резали осколки разбившегося стекла. Через секунду, когда осколки впились ему в лицо, боль многократно усилилась.

А потом он застрял – его живот согнул металлическую стойку, но не смог ее сломать. Слишком узкая рама остановила его на полпути, сжав его живот и выдавив из него почти весь воздух. Остатки разбитого стекла впились ему в бока, резали его кожу и мышцы, а его голова и верхняя часть торса повисли вдоль внешней стороны стены под подоконником.

От пояса и ниже он все еще находился в помещении – и почувствовал, как статуя протиснулась у него между ногами.

В легких совсем не было воздуха, и Джесси не мог кричать, но удар цементной чушки между ног утроил и его боль, и потребность в крике. Джесси открывал рот, как рыба, выброшенная на берег, и чувствовал, что задыхается, потому что противоположные желания – дышать и кричать – перепутались у него где-то в пустых легких и гортани.

Его инстинкт выживания был силен, и, с трудом вдыхая воздух и быстро выдыхая эти ничтожные количества кислорода, чувствуя, что его грудь вот-вот разорвется, Джесси все-таки догадался задвигать руками и ногами. Одновременно лягая статую и отчаянно работая руками, он пытался схватиться за подоконник.

К счастью, статуя ограничена в движениях и может двигаться только вперед-назад… К счастью, она не обладает настоящим мозгом…

Отталкиваясь руками от внешней стены, Джесси попытался вытянуть себя из офиса.

А потом он почувствовал, как цементные руки ухватились за его ноги и стали тянуть обратно, в глубину помещения. Он лягался, сопротивлялся, пытался ухватиться за подоконник, но все было бесполезно.

Его смерть была медленной.

Очень медленной.

И кровавой.

IV

Это был первый концерт, на который она пришла за последний месяц, и Деанна выбрала себе место впереди – так, чтобы можно было видеть артистов, – и рядом с деревянным столбом – так, чтобы за столик к ней никто больше не подсел. Пол сегодня будет за звукоинженера – паренек, которого он нанял на временную работу, заболел, – а сидеть с кем-то еще она не хотела.

Выступать сегодня должна была певица из Бенсона – немолодая женщина, которая во всем подражала Пэтси Клайн[81]. Деанна никогда не была большой поклонницей Пэтси, поэтому сомневалась, что эта женщина сможет ей понравиться, но Пол в последние дни был так внимателен, нежен и предупредителен, что она хотела как-то отплатить ему за это, – поэтому, когда он попросил ее прийти и занять одно из пустующих мест, так как боялся, что в зале окажется слишком мало зрителей, Деанна с удовольствием согласилась.

Она совсем не хотела, чтобы эта атмосфера, установившаяся у них в доме в последние дни, куда-то исчезла, и решила, что лучший способ ее сохранить – это проводить как можно больше времени вместе с Полом.

Они даже успели слегка пообжиматься у мужа в кабинете до того, как появилась певица со своими оркестрантами. Пол хотел заняться любовью прямо на полу, но это Деанна сразу пресекла. Пол был грязным, а они, несмотря на желание, не были лопающимися от гормонов подростками, какими были когда-то в средней школе. А вот ласки у них получились настоящими и жаркими, поэтому из кабинета они вышли в прекрасном настроении. И хотя они давно были взрослыми, но подобные вещи с некоторым налетом запретного заставляли кровь быстрее бежать по венам, и Деанна уже начала планировать, что они устроят дома после концерта.

Места вокруг нее постепенно заполнялись. То ли Пэтси, то ли сама певица пользовались в Макгуйэне бо́льшей популярностью, чем предполагал Пол, так что очень скоро все места были заняты. Сегодня работали только две официантки, и им приходилось вертеться как белкам в колесе, принимая заказы, количества которых с лихвой хватило бы на четверых.

Деанна неторопливо пила свой кофе. Она была рада, что у них с Полом все вошло в норму. Правда, пару недель пришлось действительно нелегко. Она не могла понять, в чем же дело, не знала, что между ними произошло, но чувствовала взаимный холодок и какую-то эмоциональную отчужденность, и они часто и безо всякой причины ссорились, хотя оба были ни в чем не виноваты.

Джулия в последнее время тоже как-то отдалилась от нее, и Деанне пришло в голову, что проблема, может быть, в ней самой, а не в ее подругах и муже. Она была тем самым ядром, вокруг которого вращались все события, и сама логика подсказывала, что с нею что-то не так.

Хотя Деанна знала, что она здесь ни при чем. Она редко обращала внимание на слухи и сплетни и почти никогда им не верила, но она не была глухой и знала, что в последнее время в Макгуэйне появилось множество проблем. Как межличностных, так и… всяких других.

И к этому она точно не имела никакого отношения.

И не знала, чем они вызваны.

И это заставляло ее нервничать.

Свет в зале померк, и Деанна, посмотрев через плечо, увидела за пультом Пола и помахала ему рукой. Он помахал ей в ответ.

Зажглась рампа над сценой, и под аплодисменты зрителей на ней появилась немного полноватая женщина с морщинистым, но симпатичным лицом в сопровождении нескольких мужчин.

– Привет, – поздоровалась женщина и громко объявила: – Я – Линетт Дэниелс, а это мой оркестр – «Сумасшедшие»!

В оркестр входили гитарист, басист, барабанщик, флейтист и человек, игравший на электрооргане. Они немедленно исполнили «заряженный» вариант «Апельсинов в цвету». Линетт немного подвигалась в такт музыке, а потом музыканты перешли к «Она тебя околдовала», и женщина запела.

Впечатление как от самой Пэтси Клайн, подумала Деанна, но именно поэтому она перестала обращать на певицу внимание. Монотонное подвывание и вскрики были так же противны в исполнении Линетт, как и в исполнении самой Пэтси. Деанна поняла, что рассматривает сидящих в зале. Многих людей она знала лично, но приблизительно столько же зрителей были ей незнакомы. Она понаблюдала за жирным мужчиной, который неуклюже пытался танцевать с тоненькой и миниатюрной девушкой, которая годилась ему в дочери, но была скорее всего его женой или подружкой. Небольшую часть кафе освободили от мебели и приспособили под танцпол, на котором сейчас топтались только эти двое. Потом Деанна обратила внимание на худющего ковбоя, сидевшего в одиночестве прямо возле сцены; у него, вне всяких сомнений, была самая длинная шея на свете. На ее фоне Одри Хэпберн выглядела как Стабби Кей[82]. Его голова на этой выдающейся шее качалась в такт музыке, как слива на гибкой трубочке для коктейля.

Публика была довольно странной, и Деанна какое-то время наблюдала за этим шоу перед сценой, пока ее взгляд не остановился на чем-то, что заставило сердце пропустить удар.

Тень.

Она была короткая, коренастая и почти человеческая – Деанна наблюдала, как она пробирается по краю толпы к сцене. В отличие от обычной тени эта не была плоской, но скорее трехмерной, как будто бы существовала сама по себе, что было недалеко от истины, так как вокруг не было никакого предмета, которому она бы соответствовала.

Тень стала взбираться по металлической арматуре справа от сцены. Деанна четко увидела, что это было совершенно независимое явление. Оно больше ни с чем и ни с кем не было связано. Его форма заканчивалась у его ног.

Фигура продолжала взбираться, пока не оказалась на самом верху арматуры, совсем рядом с потолком, но, казалось, на нее никто не смотрит. Даже те зрители, которые не слишком внимательно следили за певицей и ее оркестром, не замечали тени. Деанна быстро осмотрелась и остановила взгляд на официантках. Они сновали между столиками и прилавком и тоже не видели ее.

А вообще кто-нибудь еще ее видел?

Деанна слегка сдвинула стул влево и увидела маленькую фигурку, которая ползла по рампе до тех пор, пока не оказалась прямо над сценой. В этом было что-то неестественное, и в фигуре была какая-то ущербность, которая была хорошо видна и только подчеркивала, что тень не имеет отношения к материальному миру. В этом не было никакой логики, но Деанна видела, что это именно так, и поэтому не могла оторвать от тени глаз.

Тень стала что-то делать с центральным прожектором.

Поняв, что она хочет сделать, Деанна вскочила и закричала, указывая на тень пальцем, но музыка играла слишком громко, и, хотя некоторые зрители рядом с ней увидели, что она на что-то показывает, ее никто не услышал.

Прожектор упал вниз.

Он упал прямо на Линетт – тяжелый громоздкий корпус углом ударил певицу и пробил ей голову, снеся всю правую половину лица. Кровь была везде, она текла, капала и бурлила, и песня совершенно неожиданно закончилась не криком, а негромким выдохом, который сделала певица, пока музыканты по инерции взяли еще несколько нот.

Тень яростно качалась и дергалась на рампе с осветительными приборами, и спустя несколько секунд вся рампа сорвалась вниз – стойки, лампы, провода и металлические трубы рухнули на аудиторию. Кричащие люди пытались выбраться из помещения. Но скрипящие звуки, доносившиеся из динамиков, заглушали даже эти крики, поэтому все происходящее выглядело как сцена из какого-то слишком громкого кино. Внимание Деанны было обращено на детали происходящего, которые она запоминала с четкостью, которой раньше за собой не замечала: музыканты, забрызганные кровью и бросающие свои инструменты; болтающийся на электрическом шнуре фонарь, который бился в лицо мужчины с длинной шеей, делая его абсолютно плоским; ничем не закрепленная часть рампы, падающая на большой столик и ранящая несколько пар, сидящих за ним; острый обломок металлической балки, насквозь проткнувший ступню пожилой женщины и мешающий ей бежать…

А где же тень?

Деанна пыталась отодвинуться назад, стараясь, чтобы ее не сбила впавшая в панику толпа, и в то же время не отрывала глаз от потолка.

Вот она.

Женщина увидела, как тень, словно обезьяна, перелетает с крепления на крепление. А потом Деанну сбил с ног какой-то орущий мужчина, который даже не нагнулся, чтобы узнать, все ли с нею в порядке, а просто перешагнул через нее.

С трудом поднявшись на ноги и опершись о столб, чтобы хоть как-то защититься от толпы, Деанна опять стала искать тень на потолке.

И она ее нашла.

Среди стропил прямо у себя над головой.

Тень смотрела прямо на нее, и на какое-то мгновение Деанна увидела белые зубы на фоне растянувшегося в ухмылке темного лица.

А потом ей на голову упал динамик.

Глава 16

I

Джулия возвращалась домой с похорон совершенно одна. Она отказалась от предложения Грегори подвезти ее. Мимо проехал пикап, и она задержала дыхание, дожидаясь, пока осядет пыль.

Переезд в Макгуэйн был самой большой их ошибкой.

После того как эта мысль пришла ей в голову в первый раз, Джулия возвращалась к ней постоянно, но сейчас она казалась ей верной, как никогда. Идя по грунтовой дороге от Американского кладбища, она размышляла о смерти Деанны, об Адаме в полицейском участке – и понимала, что настала пора признать свое поражение, сдаться, подбить бабки и убраться назад в Калифорнию. Их великий эксперимент оказался провальным с самого первого дня, и пора было убираться, пока такая возможность еще была.

Ей придется потратить массу времени и усилий, чтобы объяснить это Грегори, но она уже приняла решение, и теперь ее ничто не остановит. Если придется, она уедет без него, хотя до такого Джулия доводить не хотела. Дети и свекровь обрадуются возможности вернуться в Калифорнию, и можно надеяться, что их совместное давление на отца даст свои плоды.

Потому что здесь становилось опасно.

Именно об этом говорили Джулии сигналы, постоянно звучавшие у нее в голове, и она даже не хотела с этим спорить. Она всегда чувствовала здесь опасность, с самого первого дня, проведенного в этом темном доме, и хотя она и пыталась подойти ко всему этому с рациональной точки зрения, пыталась как-то объяснить и даже отрицать эту опасность, тревога была единственным неизменным ощущением в течение всего периода жизни здесь. В Макгуэйне Джулия никогда не чувствовала себя как дома, и теперь она понимала, что этого уже никогда не произойдет.

Пора уже подвести итоговую черту и бежать.

Проехала еще одна машина. Священник, подумала Джулия, и она вновь отошла на обочину и задержала дыхание.

Оглянувшись через плечо, женщина увидела, как мини-экскаватор засыпает могилу Деанны за решеткой кладбища, и ее охватило чувство глубокого горя и потери. В этом городе Деанна была ее единственной подругой, что, естественно, усиливало ее чувства. Кроме того, она была настоящей подругой, человеком, который понравился ей с первого взгляда и с котором Джулия сблизилась за очень короткое время.

Если хорошенько подумать, то после Дебби Деанна была, пожалуй, ее второй лучшей подругой в этом мире.

Во время погребальной службы ей с трудом удавалось себя сдерживать. Джулия все время плакала, но плач грозился в любой момент превратиться в истерику, поэтому она мысленно напевала какую-то старую, глупую мелодию «Манкиз»[83] с тем, чтобы хоть на мгновение забыть, что ее подруга умерла.

Убита.

«Но ведь этого я не знаю, – сказала она сама себе. – Не знаю наверняка».

Но в то же время она это знала, была в этом уверена.

Такие вещи случаются.

Мать Грегори осталась с детьми и на кладбище не поехала. Вернее, она хотела поехать и хотела, чтобы дети тоже поехали, но Джулия была против того, чтобы Адам и Тео присутствовали на похоронах. Она слишком хорошо помнила, как ее собственная мать в детстве таскала ее на все похороны. Такова была молоканская традиция, и поколение ее родителей не находило в этом ничего предосудительного, а Джулия ненавидела, когда ей приходилось проводить выходные на кладбищах, из-за чего ей постоянно снилась кошмары. Эти страхи и беспокойства привели к тому, что уже тогда она поклялась, что никогда не будет так вести себя со своими детьми. Она и сейчас считала, что подобные прославления умерших и размышления о смерти не принесут им ничего хорошего, поэтому Джулия отказалась снять свое вето на присутствие на кладбище детей.

Ее глаза так распухли, что ей было больно, а пыль, висевшая в воздухе, положения отнюдь не облегчала. Теперь она уже сомневалась, правильно ли поступила, отказавшись ехать домой с Грегори, но когда Джулия вспомнила его пустое, ничего не выражающее лицо, которое у него было во время службы, она поняла, что поступила правильно. Если б они провели в машине всю дорогу до дома, то наверняка поссорились бы. Ей было просто необходимо какое-то время побыть в одиночестве.

Может быть, она пока не станет возвращаться домой. Просто даст себе возможность разобраться в своих ощущениях, эмоциях и еще раз оплакать уход подруги… Одной. Без никого. Для того чтобы погрузиться в свои собственные чувства и не думать о чувствах других.

Хотя бы это она заслужила.

Да, подумала Джулия. Она просто немного погуляет по городу и постарается держаться как можно дальше от Рашнтауна.

Уже несколько недель они с Грегори не занимались любовью. Нет, не так. Уже много недель они не занимались сексом. А любовью они не занимались уже много месяцев.

В тот день вечером ничего не изменилось. Джулии не хотелось секса, но ей хотелось кого-нибудь обнять и прижать к себе. Ей нужно было плечо, на котором она могла бы выплакаться, а этот негодяй Грегори не обращал на нее никакого внимания, сидя в постели и читая свой проклятый «Тайм», положив одеяло таким образом, что между ними образовалось небольшое возвышение.

Джулия вернулась домой, когда уже стало темнеть. Выяснилось, что свекровь уже приготовила обед. Ели они все по отдельности: Грегори – в гостиной перед телевизором; Саша – у себя в комнате; свекровь напробовалась, пока готовила, и не была голодна, а вот Джулия как раз умирала от голода. Она схватила целых четыре чебурека и съела их прямо над раковиной в кухне.

После обеда она залезла в горячую ванну, а когда вылезла из нее, дети уже находились в своих комнатах. Джулии показалось, что или Грегори, или свекровь сказали им, чтобы те оставили ее в покое, и, хотя она предпочла бы, чтобы дом не был тих как могила, и в нем звучали бы разговоры и смех, Джулия слишком устала, чтобы обращать внимание на такую ерунду.

Она не заговорила о переезде в Калифорнию до того, как они с Грегори улеглись в постель. Ей просто не хотелось устраивать разборки перед детьми, а этот вопрос – Джулия знала наверняка – должен был спровоцировать скандал. Кроме того, ей было необходимо немного времени, чтобы привести в порядок свои эмоции и собраться с силами. День позади был длинный и утомительный.

Джулия хотела поставить Грегори ультиматум, хотя была против того, чтобы ее слова прозвучали именно как ультиматум, поэтому начала с невинного вопроса.

– А что ты думаешь по поводу переезда? – спросила она мужа.

– В другой дом? – оторвался он от своего журнала.

– В Калифорнию.

Джулия увидела, как лицо мужа затвердело, черты его приобрели упрямое выражение, и в ответ на это ее гнев тоже прорвался на поверхность.

– Здесь у нас ничего не получается, – пояснила она. – Мы попробовали, мы попытались исполнить твою мечту, но она превратилась в настоящий кошмар.

– Все еще боишься домов с привидениями, а? – Грегори произнес это с издевкой.

– Нашего сына арестовали, наша подруга погибла, и в городе прошла серия убийств, с которыми нас почему-то связывают! – Джулия посмотрела на мужа. – Этот гребаный город уже готов нас линчевать, а ты все еще притворяешься, как будто ничего не произошло! Так вот, кое-что произошло, и это мешает нам здесь жить, поэтому пора съезжать!

Грегори равнодушно посмотрел на нее и заговорил своим спокойным, рациональным голосом, который всегда использовал в разговорах с детьми, когда что-то им объяснял или когда они с ним спорили и он действительно хотел до них достучаться.

И опять это сработало идеально.

– Я вложил в этот дом и в кафе кучу денег, а лотерейный чек мы получим только следующим летом, – проговорил он. – Мы…

– Мы могли бы найти работу, – прервала его Джулия. – А если ты не заметил, то хочу тебе напомнить, что твоя драгоценная сцена развалилась! И убила Деанну и еще троих человек! И…

– У Пола все застраховано, – спокойно возразил Грегори.

– Прекрати! – крикнула она. – Прекрати свои дурацкие штучки и говори со мною как со взрослой. Сейчас не важно, кто победит в этом споре. Я тебе еще раз говорю, что мы продаем этот дом и уезжаем.

– А я тебе говорю, что нет.

– Тогда послушай: дети, и я, и, возможно, твоя мать – мы все уедем в Калифорнию…

– Не выйдет.

Его улыбка заставила Джулию замолчать. В ней было что-то странное и насквозь искусственное, что сильно ее испугало. Неожиданно женщина вспомнила об одной своей подруге по колледжу, которую звали Тери Ю и которая какое-то время крутила роман с довольно жестоким парнем. Этот ее парень, Тодд, или как там его звали, периодически ее поколачивал, но Тери объясняла свои синяки и царапины недоразумениями: то она поскользнулась и упала, то сама ударилась головой о мебель, то вывихнула руку на ступеньках лестницы…

Однажды они втроем отправились на концерт «Джетро Талл»[84] в «Форуме», и на парковке между Тери и Тоддом возникла какая-то ссора. Парень ударил ее по лицу, и ударил бы еще раз, если бы Джулия не протиснулась между ними и не осадила его. Выражение его лица в тот момент было устрашающим: он улыбался, но было видно, что его просто трясет от ненависти и злобы.

В тот момент он выглядел точно так же, как ее муж сейчас.

Она уставилась на Грегори. Тот, в свою очередь, уставился на нее. Она понимала, что они отдаляются друг от друга, но в этот момент ее гораздо больше волновала мысль, что они совершенно не знают друг друга. Она больше не знала мужчину, который сидел напротив нее, и именно это приводило ее в ужас.

Затем это выражение исчезло с его лица, а вместе с ним и все ее страхи. Грегори как подменили – исчезло упрямство, прошел гнев, успокоилась ненависть, и, несмотря на весь его запал, Джулия увидела страх, замешательство и уязвимость, которые скрывались за его маской настоящего мачо.

Перед Джулией опять сидел ее муж.

– Прости, – сказал он. – Прошу тебя, прости…

На его глаза навернулись слезы, и Джулия впервые увидела, как ему было тяжело все это время. Грегори тоже находился в состоянии сильного стресса, и она инстинктивно потянулась к нему, обняла и прижала к себе. Они уже так далеко разошлись, что не способны были понять настроение друг друга. Может быть, в этом и был корень всех их проблем – в отсутствии общения. Ведь сами они не изменились, остались прежними, и Джулия подумала, что, может быть, их поступки в последнее время были результатом необычности ситуации, а не глубокой разницей между ними.

– Я не хотел, чтобы все так получилось.

– Я знаю, – успокоила его она.

– Я вас всех предал. Я не хотел…

– Ш-ш-ш-ш, – произнесла Джулия. – Ш-ш-ш-ш, все в порядке.

Под руками она чувствовала знакомые контуры его тела, край ключицы, мускулы спины. И впервые за долгое время она была с ним близка, по-настоящему близка. «Мы все это переживем, – подумала Джулия, – все осилим и обязательно победим».

– Я люблю тебя, – сказала она мужу.

– И ты собиралась от меня уехать?

– Я не смогу уехать от тебя.

– Тогда дай мне еще один шанс, – попросил Грегори. – Месяц. И если через месяц ничего не изменится к лучшему, мы продадим дом и уедем. Вернемся в Доуни или… куда захочешь.

Она знала, что должна спорить, должна добиваться своего. Это не была проблема только их отношений – она была гораздо больше, и Джулии казалось, что отъезд им совершенно необходим. В этом не было никакой логики, но ей почему-то казалось, что возможность отъезда – это тот редкий шанс, который им предлагается и который скоро исчезнет… на этот раз уже навсегда.

Но муж просил и умолял ее – и Джулия посчитала, что обязана удовлетворить эту его просьбу. Он мечтал о том, чтобы приехать сюда, для него это так много значит, да и речь идет только об одном месяце. А кроме того… может быть, она слишком сильно реагирует на окружающее и ее эмоции начинают влиять на ее решения?

– Клянусь: еще одно происшествие, и нас здесь не будет. Мы просто испаримся и сделаем Макгуэйну ручкой.

Что-то в его голосе показалось ей фальшивым, и она захотела – почувствовала необходимость – посмотреть Грегори прямо в лицо и выяснить, нет ли в его глазах той лжи, которую, как ей показалось, она услышала в его словах. Но он все еще крепко обнимал ее и крепко прижимал к себе. Его голова лежала у нее на плече, а ее голова – на его, так что Джулия решила поверить мужу на слово.

– Хорошо, – сказала она. – Договорились. Месяц.

II

Кафе, как и все последние три дня, было закрыто, но машина Пола была припаркована рядом, так что Грегори воспользовался собственным ключом, открыл входную дверь и позвал:

– Пол?

Ему никто не ответил. Грегори захлопнул за собой дверь и осмотрелся. С той ночи ничего не изменилось. Гора обломков и разбитого стекла, занимавшая бо́льшую часть помещения, была все еще окружена желтой полицейской лентой. Даже отсюда Грегори видел пятна крови на полу и на изломанных столах и стульях.

Он не говорил с Полом со дня похорон, но и тогда ограничился традиционным «мне очень жаль», как эхо повторив слова людей, стоявших в очереди впереди него. Он чувствовал неловкость, что так и не позвонил и ничем не помог своему другу. Грегори послал Полу открытку с соболезнованиями, но она показалась ему еще более обезличенной, чем эти слова. Он понимал, что должен был переговорить с Полом лично, но не чувствовал себя достаточно близким ему, чтобы сделать это. Действительно, они много времени проводили вместе в последние несколько месяцев, но до этого не виделись целых двадцать лет, так что у Пола наверняка были более близкие друзья, с которыми отношения сформировались за эти годы.

Грегори неловко чувствовал себя в одиночестве. Надо было пригласить с собой Одда. Он еще не знал, что должен сказать или сделать, но уже решился сказать и сделать, поэтому позвал снова:

– Пол!

Позади послышался какой-то шум.

– Это я, Грегори.

Пол появился со стороны офиса. Вид у него был ужасающий. Очевидно, он не брился со дня похорон, и хотя и поменял костюм, нынешняя его одежда была измята, грязна и неопрятна.

– Ты что здесь делаешь?

– Я просто… – Грегори неловко переминался с ноги на ногу, – зашел узнать, как у тебя дела. Узнать, не нужно ли тебе в чем-нибудь помочь.

– Как мои дела… Как мои дела? – Со сжатыми кулаками Пол направился к Грегори. – А как, черт тебя побери, ты думаешь, мои дела? У меня погибла жена!

– Я подумал, что, может быть, тебе нужна помощь в уборке… – Грегори облизал губы.

– В уборке? А что я должен убрать? С этим местом покончено. К тому моменту, когда я выплачу пострадавшим последнее, я буду счастлив, если у меня останется эта гребаная одежда. – Пол уперся вытянутым пальцем в грудь Грегори. – Я бы никогда на это не пошел, если б ты меня не заставил!

– Я заставил тебя?

– А ты что, думаешь, что мне так хотелось устраивать в моем кафе концерты? Мне это в голову никогда не приходило!

Грегори почувствовал, как этот спор затягивает его все глубже и глубже.

– Ты же сам жаловался, что едва сводишь концы с концами. Я просто хотел помочь тебе заработать.

– Это все твое эго. Скучающий богатей в поисках развлечений… Решил приехать и осчастливить людей, которых знал много лет назад… А теперь Деанна мертва, и все из-за тебя!

– Подожди минуточку…

– Она ведь никогда тебе не нравилась, ведь правда? Ну и теперь ты счастлив? Получил, что хотел?

Грегори поднял обе руки.

– Прости, – сказал он. – Я просто пришел узнать, как у тебя дела. Если ты не хочешь меня видеть…

– Немного поздновато, не находишь? Я никогда не хотел, чтобы ты здесь появлялся. И если б я тогда прислушался к своему внутреннему голосу, моя жена была бы сейчас жива.

– Я ни в чем не виноват. – Грегори почувствовал, как в нем поднимается волна гнева. – Не выдержали крепления. Это был несчастный случай.

– А они иногда случаются.

– Вот именно.

– Но у них у всех есть свои причины.

– И ты считаешь, что эта причина – я?

– А что еще я должен думать?

– Послушай. Я не хочу ссориться. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас переживаешь…

– Ты этого даже представить себе не можешь!

– Хорошо, – сказал Грегори, отступая. – Отлично. Если понадоблюсь – я всегда к твоим услугам. Нужен буду – позвони. А сейчас думаю, что мне лучше уйти.

– Ты к моим услугам?! А где ты был, когда надо было убедиться, что свет и звук закреплены так, что никого не убьют? Если б ты не экономил свои гребаные денежки на профессионалах, этого никогда не произошло бы!

– Но ведь ты сам захотел, чтобы этим занялся Одд!

– И он упорол косяк! Это все вы с Оддом виноваты. Это вы убили мою жену, Ирму Слатер, Хьюстона Смита и Линетт Дэниелс, и я отсужу у тебя все, что у тебя есть, до последнего цента, проклятый ты молокосос-извращенец!

Грегори толкнул Пола.

Последняя стычка между ними произошла, еще когда они учились в последнем классе начальной школы, – когда Пола наказали после того, как Грегори залез в машину физкультурника. Но сейчас их толчки быстро перешли в удары. Оба они были далеки от хорошей физической формы, но желание и адреналин компенсировали то, что было следствием полного отсутствия тренировок и опыта, поэтому схватка получилась жестокой. Вокруг никого не было, поэтому никто из них не думал о том, как бы сохранить лицо, и удары, толчки и захваты наносились с животной яростью.

Пол схватил Грегори за волосы, пригнул его голову вниз и нанес удар в живот, сбив его с ног. Грегори задохнулся, но смог все-таки откатиться в сторону, чтобы избежать тяжелого удара по ребрам. Он смог опять встать на ноги и повернуться к Полу. Хотя он всячески отгонял эту мысль, она не оставляла его сознания: Как бы хорошо было сейчас иметь здесь мой пистолет…

Пол опять бросился на него, но Грегори выбросил вперед ногу и попал носком ботинка прямо по детородному органу своего друга, который свалился как подкошенный, держась обеими руками за промежность и завывая, как собака.

К ним приблизился неожиданно появившийся луч света. Грегори обернулся и увидел, что это была Вайнона, только что открывшая дверь.

– Что здесь происходит? – спросила она, оглядываясь.

Пол продолжал стонать, а Грегори смотрел на нее непонимающими глазами.

Девочка прошла в помещение и, не обращая внимания на Томасова, присела около Пола.

– Вам все еще мало? – спросила она, с отвращением глядя на Грегори.

Он отступил к открытой двери и разжал кулаки.

– Вы убили его жену, а теперь хотите убить и его?

– Я никого не убивал, – ответил Грегори. Слова получились нечеткими, чуть слышными и неуверенными.

– Убирайтесь отсюда, – велела Вайнона, помогая Полу подняться.

Грегори молча посмотрел на них, а потом развернулся и быстро вышел.

Вы хотите убить и его?

«Да, я хотел его убить, – подумал Грегори. – И если бы у меня было оружие, то убил бы».

Уже сев в фургон и направляясь в сторону дома, он вдруг понял, что нисколько этого не стыдится.

Глава 17

I

– Взгляните!

Томпалл посмотрел. Это был Иисус.

Картинка была смазана, с очень крупным зерном и напоминала фото Туринской плащаницы из путеводителя. Черты лица скорее намекали на то, чего не было, чем демонстрировали то, что есть в реальности. Он взял этот листок и посмотрел на лежащий под ним.

То же самое.

И на следующем…

И на следующем…

И на следующем…

На всех копиях, сделанных на этом копире, был виден лик Христа.

– Это что, шутка такая? – Томпалл повернулся к своему помощнику.

Глаза Джонни были широко раскрыты, и он отрицательно покачал головой.

– Тогда что ты сделал?

– Да ничего! – воскликнул Джонни высоким, возбужденным голосом. – Просто скопировал вот эти статьи для миссис Кнесс. Она хотела по двадцать копий каждой из них, для каждого ученика в ее классе, так что я пропустил их через копир, а потом включил сортировку… и вот что из этого получилось!

Джонни протянул Томпаллу оригиналы, и тот пролистал статьи. В них не было ничего необычного.

Томпалл открыл сам аппарат и проверил камеру, стекло и даже картридж с порошком, хотя это и не могло иметь никакого отношения к произошедшему.

Наконец он сам сделал копию.

И вместо страницы статьи о морских черепахах на листе появился лик Иисуса.

Положив новую бумагу в оба лотка, Томпалл сделал несколько копий, изменяя величину изображения, но результат оставался неизменным.

– Боже, – выдохнул он, но это не было похоже на то, что он просто назвал изображение его собственным именем.

– Что же нам делать? – спросил Джонни.

– Попробуй другой копир. И дай мне еще какой-нибудь материал для копирования. Посмотрим, в чем дело – в машинах или в материалах.

Оказалось, что и в том, и в другом.

Независимо от того, что и на чем копировалось, результат получался один и тот же.

Томпалл покрылся потом. Он был не только испуган, но и сильно расстроен – никак не мог разобраться, то ли это чудо, то ли нечистая сила. Но его это не сильно волновало. Он просто хотел, чтобы это произошло с кем-нибудь другим. А у него – заказы, которые надо выполнять. Новая бюджетная книга Городского совета должна быть размножена к пятнице; фармкалендарь Эба Рииза – к понедельнику… И это не считая массы всякой ерунды, которую им приносили ежедневно – завещаний, налоговых деклараций, писем и чеков…

– А может быть, Господь пытается нам что-то сказать? – предположил Джонни.

– Заткни свой чертов рот, – взглянул на него Томпалл. Он выключил из сети оба копировальных аппарата, а потом включил их снова. Потом протер их стекла «Виндексом»[85], а потом, в качестве эксперимента, взял одну из копий с Христом и попытался скопировать ее еще раз.

На этот раз результат оказался немного другим. Вместе с Джонни они уставились на лист бумаги формата А4. На ней около рта улыбающегося Христа было окошко, похожее на те, в которые в комиксах вписывают слова героев.

«Молокане убили меня», – говорил Иисус.

Джонни прочитал написанное.

– Вы что, считаете, что это правда? – спросил он приглушенным голосом.

Томпалл вытер пот со лба бумажным полотенцем, медленно покачав головой.

– Кто это знает? – спросил он, уставившись на изображение. – Кто, черт побери, это знает?

– Может быть, стоит кому-то рассказать об этом?

– Не сейчас, – ответил Томпалл и, взяв лист со словами, поместил его на стекло и нажал кнопку «Копировать» еще раз.

II

– Адам?

Голос у Бабуни был уставшим, и когда Адам поднял глаза от комикса, который читал, то увидел ее стоящей в дверях.

– Чего?

– Ты что делаешь?

– Читаю.

– У тебя так тихо…

Она вошла в его комнату и посмотрела на хаос, царивший в ней. Это произошло в первый раз после того, как они переехали в этот дом, и Адам не мог понять, чего ей надо.

– Как твои дела?

Мальчик посмотрел на свою бабушку и понял, что все это время пытался избежать встречи с нею. Они всегда были близки и много разговаривали сразу после переезда, но вот уже многие недели и месяцы он старательно избегал встреч с ней, хотя и понял это только сейчас.

Banya.

Это banya встала между ними. Ему просто не хотелось врать бабушке о своих походах туда, поэтому Адам посчитал, что лучше будет держаться от бабушки подальше. Даже прекратив заглядывать в купальню, он все равно продолжал избегать присутствия бабушки.

«Интересно, почему?» – подумал он.

Ответа на этот вопрос мальчик не знал.

А она, по-видимому, это заметила и сейчас, по мнению Адама, пыталась разрушить это отчуждение, сломать эту стену. Он хотел бы встретить свою бабушку на полпути, опять, как и раньше, стать близким с нею, но что-то заставило его напрячься, когда она подошла. Одна его половина хотела, чтобы бабушка как можно скорее ушла и не нарушала той тайны, которую он тщательно скрывал.

«Почему?» – еще раз подумал он.

И опять ответа не появилось.

– У меня все хорошо, – сказал Адам достаточно формально, отвечая на ее вопрос.

Бабуня, улыбаясь, подошла к нему и уже собиралась присесть рядом, когда увидела что-то на полу, слева от его кровати. Нахмурившись, она нагнулась и подняла красные трусики Саши, которые валялись там, где их бросил Адам.

Старушка спокойно посмотрела на внука, и ему захотелось сказать ей, что он не знает, что это такое и откуда это взялось, но под ее тяжелым взглядом Адам отвернулся и, хотя уже открыл было рот, ничего не сказал.

Бабуня засунула трусики в карман своего домашнего халата и села рядом с внуком.

– Ты не виноват, – мягко сказала она по-английски, обняв его за плечи. – Ты мальчик хороший. Всегда быть хороший. Родиться со счастливым лицом. Первый раз, когда видела в больнице, увидеть счастливое лицо. Саша и Тео не так, как ты. Я знаю, ты не виноват.

Адам заплакал, хотя и не хотел этого – даже не помнил, когда он плакал в последний раз, – и прижался к Бабуне. Его охватило чувство вины и глубокого, унизительного стыда. А с другой стороны, он почувствовал свободу, как будто ему разрешили выдать тайну, которую он был вынужден очень долго хранить. Адам подумал о banya и о том месте высоко на скале, где их арестовали.

– Что же происходит? – спросил он, вытерев слезы.

– Зло, – ответила Бабуня, и это слово, которое она произнесла так откровенно и прямо, заставило зашевелиться волосы у него на руке.

– Banya? – прошептал он.

– Зло всегда возвращаться, – вздохнула она. – У дьявола много обличий. Даже на хороших людей зло влияет. Так и с тобой произошло. Поэтому ты бросать камни в машины и… – Она бросила взгляд на карман халата и быстро отвела глаза.

– Я не хотел, – пожаловался Адам. – Я даже не понимаю, почему сделал это.

– Я знаю. – Бабуня сжала его плечо и продолжала сидеть, глядя в пустоту и думая о чем-то своем. – Я знаю, – рассеянно повторила она.

– А ведь ты вроде говорила, что у нас у всех есть ангелы-хранители, которые нас защищают…

– Это так, – кивнула Бабуня с серьезным видом и посмотрела на него: – Они есть у всех. Но они защищать нас от опасностей земных, а не от зла бесов.

И опять это слово – «зло».

– Так в нашем доме живут злые духи?

– Может быть.

– Ты знаешь, здесь раньше убили людей. Мой друг Скотт сказал, что здесь один папа убил всю свою семью. Может быть, это их призраки… – Адам не договорил. Что эти призраки? Он не знал, как закончить предложение. Все произошедшее, все, что его пугало, было каким-то неопределенным и мутным. Одни чувства и ощущения вместо реальных фактов.

С тем, что происходило в городе, все было по-другому. Убийства. Таинственные смерти. Новорожденный кактус. Атака птиц и грызунов на школу Тео.

Но ведь это не могло быть вызвано чем-то, что было в их доме, ведь правда же?

– Это не бесы из дома, – пояснила Бабуня. – И не только бесы, – добавила она. – Много духов есть в город. Мы молимся в церкви, стараемся прогнать, но слишком много. – Она понизила голос: – Их сам дьявол прислать.

По спине Адама пробежали мурашки.

Бабуня продолжала смотреть в пустоту, и когда она вновь заговорила, то казалось, что она говорит сама с собой, а вовсе не с ним.

– Здесь духи, но их никто не звать. – Ее голос звучал неуверенно, как будто сама она не верила в то, что говорила.

Адам похолодел. Непрошеные. Это он уже слышал и сейчас посмотрел на Бабуню.

– Индейцы тоже так думают, – сказал он, глубоко вздохнув. – Мой друг Дэн говорит, что они называют их «непрошеные гости». Там еще есть какое-то индейское слово!

– Непрошеные гости, – повторила Бабуня, как будто пробуя слова на вкус. – Непрошеные гости. – Она кивнула. – Народ Дэна очень умный.

– Может быть, стоит поговорить с ними? Вдруг они знают, что делать?

– Мы тоже знаем. Молокане знать лучше.

– Но…

– Зло произошло давно, и теперь Зло вернулось.

– Именно это он и сказал! Сказал, что это шахта…

– Это не шахта. – Бабуня закрыла глаза и стала глубоко дышать. – Иногда Зло хочет вернуться, но не может, потому что все защищено. А иногда оно находит лазейку. Щелку, в которую можно проскользнуть. – Какое-то время она сидела молча, а когда заговорила, то ее голос был не громче шепота. – И я сама сделала эту щелку.

Она опять уставилась в стену, но Адам знал, что она видит там что-то совсем другое. Он был испуган, не понимал, о чем она говорит; у него был миллион вопросов к ней, но он чувствовал, что надо сидеть тихо, поэтому промолчал. Он знал, что, когда настанет время, она все ему объяснит.

– Из-за того, кого я забыть приглашать, другие… бесы приглашать себя сами.

Адам подумал о Румпельштильцхене.

– Dedushka Domovedushka?

– Dedushka Domovedushka, – кивнула Бабуня. – Я этого не понимать до сейчас. Месяц назад мы все ходили встречать пророка. Молоканского пророка. Очень мудрый. Святой. Он живет в пещере посреди пустыни. Мы спросить, что случилось, и он сказать, что город в опасность. Он говорить мне, что это моя вина. – Бабуня указала на свою голову. – Здесь говорить, а не словами. Я не хотела верить, но, может быть, это есть правда. Я думаю о Dedushka Domovedushka, но никак не могу понять, как это возможно. А теперь Господь отрыл мне глаза. Мы переехать в дом, где есть плохие дела без защита, без Dedushka Domovedushka, и это позволило Злу расти и стать сильнее. А когда сильное – оно растет. Появляется другое.

– Непрошеные гости.

– Да, – согласно кивнула Бабуня.

– Dedushka Domovedushka…

Сначала мысль о том, что у них в доме будет жить невидимый человечек, сверхъестественное существо, испугала Адама, и, хотя он в это не очень верил, он обрадовался, когда они забыли пригласить его с собой. Ему не нравилась сама идея о том, что какой-то… дух будет наблюдать за ними и подглядывать за их частной жизнью. И если такое существо действительно существует, то он рад, что они его забыли.

А вот теперь его мысли изменились. И мысль о том, что Главный в Доме, невидимое существо, будет за ними наблюдать и охранять их, уже не казалась Адаму такой уж абсурдной. Ведь здесь была та же идея, как и в ангеле-хранителе. И поэтому в этом вполне могло что-то быть. Ведь все легенды начинались с какой-то реальности. И в других культурах есть подобные истории о маленьких человечках. В Ирландии это лепреконы, в других странах – тролли и эльфы. Но основная идея у всех была одна и та же. Может быть, эти маленькие люди с магическими свойствами действительно существуют, просто в разных странах их называют по-разному?

И тогда идея о маленьком человечке, который не спит ночами и борется с невидимыми злыми врагами, пока они все сладко спят, стала действовать на Адама успокаивающе.

Но разве могло все это сумасшествие, все эти смерти, эти призраки и все остальное начаться в городе только потому, что они забыли пригласить Dedushka Domovedushka переехать из Калифорнии в их новый дом? В это было сложно поверить, но… полностью исключить это было тоже нельзя. Скотт говорил, что весь город захвачен нечистой силой, и, возможно, все так и было, но вся она никак себя не проявляла до момента их приезда, и этот факт отметили многие жители города.

И хотя Адаму не хотелось во всем обвинять Бабуню, ему ничего не оставалось делать. Было видно, что она тоже себя обвиняет, и какая-то часть его сказала: «Хорошо».

Но ведь его родители тоже знали об этом обычае, и он бы тоже о нем знал, если б Ма и Па не старались так упорно отделить их от всего русского, от их собственной культуры. Все они были виноваты, все были ответственны за произошедшее – и все должны были за это ответить.

Может быть, они даже заслуживают смерти…

Неожиданно перед его мысленным взором ясно предстала banya, и Адам увидел, как ведет в нее всю свою семью, как исполнитель приговора ведет приговоренных преступников в газовую камеру…

Это что, его собственные мысли, или на них влияет что-то извне? Может быть, именно об этом говорила Бабуня?

Он не хотел думать об этом. Голова Адама раскалывалась, и он с усилием отогнал от себя эти мысли, заставив себя трезво посмотреть на все происходящее.

Зло.

– А ты говорила об этом Ма и Па? – взглянул он на Бабуню.

– Нет, – осторожно ответила она.

– А почему?

– Потому что я думать, что твой отец… – Бабуня покачала головой, и на лице у нее появилась озабоченность.

Адам испугался. Он чувствовал, что бабушка говорит с ним совершенно серьезно, как со взрослым, и уже от одного этого ему было не по себе. А ее неуверенность и озабоченность только добавляли ко всему сказанному тот ужас, который проникал ему глубоко в душу. Ему опять пришла в голову banya, и Адам понял, что должен повиниться.

– Я потом еще ходил в banya, – решился он наконец. – Последнее время я туда не хожу, но раньше ходил много раз и даже водил туда друзей, тех, которые вместе со мною кидались камнями в машины. – Адам чуть снова не расплакался, но сдержался, посмотрел на бабушку и попытался взять себя в руки. – Может быть, это… повлияло на меня, – предположил он. – На нас. И теперь мы все как бы… заражены, что ли?

Он хотел бы говорить по-русски получше, или чтобы его бабушка лучше говорила по-английски. Ему казалось, что очень важно все это правильно донести до нее, а он был вовсе не уверен, что Бабуня поймет то, что он хочет ей объяснить.

Хотя казалось, что старушка все поняла, торжественно кивнула и дотронулась до его плеча.

– Да, – произнесла она. – Banya – место плохое. Но ты прекратить туда ходить, правильно?

– Давно уже. Мне стало страшно. А вот Скотт, мой друг, возвращался туда и делал фото, а на них оказались призраки.

– Он тоже не ходить?

– Мы все туда больше не ходим. Здорово испугались.

– Хорошо, – кивнула Бабуня. – Это хорошо. Если можете остановить, то все в порядке.

В голове у Адама все еще стучало. Ощущение было такое, как будто его мозг сжали и подключили к пульту дистанционного управления, и теперь кто-то повышал уровень боли каждый раз, когда он пытался заговорить.

– Там я видел русскую ложку, – продолжил Адам. – Ну, там, где мы бросались камнями. На той площадке. Это было… просто мороз по коже. И еще там была такая… маленькая пещерка. Она напомнила мне banya…

– Мороз по коже, – повторила за ним бабушка, продолжая размышлять.

– Я хочу рассказать об этом Ма и Па. Мне кажется, что мы должны…

– Нет.

– Почему нет? Чего мы ждем? Чтобы стало совсем плохо?

– А ты помнишь, что случилось в этом доме с той, другой, семьей? Папа убил своих детей…

Бабуня посмотрела на него, и внезапно Адам понял то, что совсем не хотел понимать. Он понимал, о чем она говорит, ясно видел это своим мысленным взором, но отчаянно помотал головой:

– Нет. Этого не может быть.

Зло влияет даже на хороших людей.

Зло всегда возвращается.

Бабуня медленно кивнула, как бы соглашаясь с этими его мыслями, но он знал, что она с этим совершенно не согласна, и Адама интересовало, о чем она сейчас думает. А может быть, она ведьма, подумал мальчик… Вдруг она может видеть будущее?

Эта мысль должна была заставить его еще больше бояться Бабуни, но почему-то этого не произошло. Наоборот, ему стало спокойнее, и он почувствовал себя в безопасности.

Но только не тогда, когда думал об отце.

Они переглянулись.

– Ну, хорошо, – произнес Адам. – Я ничего не скажу.

Бабуня отстраненно улыбнулась и похлопала его по руке:

– Хороший мальчик. Поэтому лицо счастливое.

Было видно, что мыслями она находится где-то далеко-далеко и думает о чем-то о своем, чем не будет с ним делиться, и он был ей за это благодарен. Она и так уже сказала слишком много. Ему не понравился этот взрослый разговор, и то, что ему доверили информацию, которую ему совершенно необязательно было знать, и секреты, которые он совсем не хотел хранить. Адам всегда хотел побыстрее вырасти, но сейчас это желание у него резко пропало. Ему хотелось опять стать просто мальчиком, которому не надо думать ни о чем, кроме своих собственных проблем. Пусть взрослые волнуются и беспокоятся.

Бабушка встала, держась за спину и негромко произнеся «ой». Затем посмотрела на него.

– Оставайся здесь, – велела она. – Хорошо вести себя с отцом, но осторожно. И пусть Тео тоже остерегаться. Постарайся выполнять все, что он говорить.

– Почему? А ты куда? – Адам был близок к панике. – Разве тебя здесь не будет?

– Молельный дом. Скоро вернусь. До темноты.

– Бабуня… – В его голосе снова послышались слезы.

– Скоро вернусь. – Старушка произнесла короткую молитву на русском, улыбнулась ему, и его голова мгновенно прошла. – Будь умничкой, – сказала она и, перед тем как выйти, поцеловала внука в лоб.

После ареста Адаму запретили контактировать с Дэном и Скоттом. Им разрешалось встречаться только в школе, но и там нормально пообщаться им не удавалось. Эти две недели были не из легких. Ему не разрешалось выходить из дома одному, не разрешалось ходить куда-нибудь, кроме школы, не разрешалось задерживаться после школы ни под каким видом – и у него были проблемы с привыканием ко всему этому. Но он понимал, что кругом виноват, и поэтому беспрекословно подчинялся родителям и проводил время, читая, смотря телевизор, делая домашние задания, переписываясь с Роберто и даже играя с Тео.

Но сейчас информации было слишком много, и она была слишком важной. Ему придется нарушить запрет. Зная, что все заняты своими делами – Саша где-то шляется, Тео играет во дворе, родители заняты собой, Бабуня в церкви, – Адам осторожно пробрался к телефону в спальне родителей и набрал номер Дэна.

– Слушаю вас, – сняла трубку его мать.

– А можно Дэна?

Он шептал в трубку, потому что не хотел, чтобы его вычислили, и мать Дэна мгновенно почувствовала неладное.

– А кто это?

– Роберт. Мы вместе с Дэном занимаемся английским, – быстро нашелся Адам. – У меня ларингит, и я хотел узнать, что задали.

– Ах вот как, – ответила мать. – Тогда минуточку.

Адам услышал, как она зовет Дэна, и через минуту его друг взял трубку.

– Роберт? – подозрительно спросил он, потому что в его классе не было никаких Робертов.

– Это я, Адам. Твоя Ма еще рядом?

– Нет.

– Я быстро.

И Адам рассказал о своем разговоре с бабушкой, вкратце объяснил, кто такой Dedushka Domovedushka, и сказал, что его бабушка вместе с другими молоканами считает, что он-то и является первопричиной всего, что происходит в городе.

– Взять хотя бы нас, – говорил Адам. – Ты помнишь ту русскую ложку? Именно поэтому мы и забрались туда…

– И совсем не поэтому, – вставил Дэн.

– Ну, может, ты и прав. Но ты же понимаешь, о чем я. Она говорит, что все эти бесы, или как их там, все они непрошеные. Именно так она и сказала: непрошеные.

– Na-ta-whay, – выдохнул Дэн.

– Именно это я ей и сказал, и она тут же отправилась в свою церковь. Думаю, что они попытаются что-то сделать. Но мне кажется, что ты тоже должен об этом знать… – Адам еще раз подумал о том, как давно народ Дэна находится здесь и какой он древний. По его телу пробежала дрожь. – Вот я и подумал, может быть, вы тоже знаете, что делать в таких случаях. Какой-нибудь ритуал или что-то еще, что может сработать…

– Я поговорю с отцом, – пообещал Дэн. – Сам понимаешь, отношения у нас сейчас натянутые, но, думаю, он меня выслушает. – Он помолчал. – Все это серьезно, правда?

– Правда. И моя бабушка тоже так думает.

– Нам надо было все рассказать раньше. Не надо было так долго думать.

Адам услышал какой-то шум в холле и быстро повесил трубку. Бросившись в ванную комнату родителей, он спустил там воду, а потом появился опять, притворяясь, что застегивает джинсы. Его отец вошел в спальню, но с ним что-то было не так, происходило что-то странное.

Адам был рад, что бачок в туалете все еще наполняется. Он попытался придумать причину, по которой зашел сюда, вместо того чтобы воспользоваться другим туалетом, но отца это, кажется, совсем не интересовало. Он прошел мимо Адама и лег на кровать, закрыв глаза и прикрыв их рукой, как будто у него болела голова.

Это было странно. Странно и страшно. Адам вспомнил слова Бабуни: «Ты помнишь, что случилось в этом доме с той, другой, семьей?»

Он поторопился выйти из спальни и вернуться к себе в комнату. «Я ведь даже не успел попрощаться с Дэном», – подумал мальчик.

Почему-то это сильно его разволновало.

III

Это пришло Агафье в голову в комнате Адама, когда она увидела трусики его сестры, засунутые под кровать. Ради него самого старушка постаралась сохранить самообладание, но чувствовала она себя ввергнутой в самую пучину бедствия, когда поняла, что потусторонние силы в городе не только становились сильнее и выборочно убивали людей, но и действовали другими методами, не такими шумными и более утонченными. А когда внук рассказал ей, что возвращался в banya, и о том, что на площадке нашлась ложка, то она наконец смогла оценить масштабы произошедшего. Все они были в опасности. Никто от нее не застрахован. Ни ее семья. Ни ее друзья. Ни молокане. Никто в городе. И подстерегала она их не только снаружи, но и подкрадывалась изнутри.

Неожиданно ей все стало ясно, и Агафья поняла, что пытался объяснить ей пророк. Именно то, что они не пригласили Главного в Доме, привело к таким последствиям; это и было источником всех убийств и других проявлений Зла. Эта крохотная трещинка позволила потусторонним силам твердо встать на ноги в этом городе и сняла крышку с кипящего котла. Как сказал Адам, началось все с плохого дома, который служил прибежищем своим собственным бесам, а они, в свою очередь, как магнитом, притянули к себе всех остальных.

Зло всегда возвращается.

И вот теперь потусторонние силы практически управляли Макгуэйном и буквально с каждой минутой набирали силу.

А их дом был центром всего происходящего.

Но ведь она много раз благословляла дом. По сути, каждый раз, когда в него входила. Правда, эта мягкая защита не могла заменить постоянной сильной охраны, и Агафья просто позволила своей вере в силу привычки скрыть от нее то, что происходило на самом деле. Она решила, что их дом в безопасности, потому что она его благословляет… тогда как правда состояла в том, что нечистая сила захватила его прямо у нее под носом.

И это объясняло, почему ни одно из Очищений, ни один из ритуалов изгнания дьявола не сработали. Молокане просто не туда направляли свои усилия. Все они концентрировали свои усилия и свою энергию на молельном доме только потому, что там убили Якова, а надо было все усилия прикладывать к ее дому.

Может быть, тогда они смогли бы остановить нашествие раньше…

Но нынче это не важно. Они остановят его сейчас.

Агафья позвонила Вере и попросила ту немедленно связаться со всеми остальными и собрать их всех вместе. Она не стала объяснять для чего и не сказала, к чему такая спешка, но пообещала Вере встретить их всех в церкви и ясно дала ей понять, что это очень важно. В своем доме она не хотела ни о чем говорить, не хотела раскрывать слишком многого на тот случай, если за ней следили или подслушивали. Агафья знала, что молельный дом чист от любой нечисти, и решила, что обсудить все будет удобнее именно там. Ей показалось, что Вера говорила с ней довольно странно и отстраненно, но тем не менее она согласилась обзвонить остальных.

Агафья переоделась в русское платье, надела белые кеды и зашла в столовую за своей Библией. И Грегори, и Джулия были дома, поэтому она легко могла попросить кого-то из них подбросить ее до молельного дома, но ей не хотелось вмешивать сюда еще и их. Она переговорила с Адамом и поговорит с Тео, а вот их родители и Саша исключались. Они были слишком взрослыми, и опасность того, что гниение уже началось, была слишком велика. В этом не было их вины, но Агафья знала, что полностью доверять им уже не может. По крайней мере не до того времени, когда все закончится.

Вдруг Агафья вспомнила худую руку пророка, смахивающую с песка маленький городок, построенный на полу пещеры.

Она не может позволить себе роскошь думать об этом. Она должна полностью сконцентрироваться на том, что необходимо сделать именно сейчас. Агафья быстро набрала номер Веры еще раз, но линия была занята, поэтому она позвонила Семену. Ей никто не ответил.

Она позвонила еще нескольким членам общины, номера которых знала, а между этими звонками продолжала набирать номер Веры, но ни до кого не смогла дозвониться, поэтому решила идти пешком. Решение было глупым, но оно не вызвало у нее отторжения, и, надев жакет и зажав в руке Библию, Агафья выскользнула из дома, молясь, чтобы ни Грегори, ни Джулия ее не окликнули.

Она направилась прямиком к молельному дому.

Идти было далеко, а она теперь быстро уставала и при других обстоятельствах делала бы частые остановки для отдыха, но бодрящий воздух и дополнительный адреналин в крови дали ей силы, которые она не ощущала в себе уже многие годы; и хотя она и не летела, но смогла пройти весь путь довольно быстро.

Агафья вспомнила, как, будучи молодой, ходила в церковь постоянно, одевая Джона и Грегори в лучшую одежду и обязательно проделывая весь путь пешком. Она поймала себя на мысли, что годы бегут слишком быстро, а жизнь слишком коротка.

Ей понадобилось всего четверть часа, чтобы добраться до улицы, на которой располагался молельный дом, и ее шаги, которые становились все менее твердыми, ускорились, когда она пошла вдоль этой улицы.

Агафья не видела здания практически до того момента, как почти уперлась в него, но, как только она подошла к свободной парковке перед зданием, то остановилась как вкопанная и почувствовала резкую боль в области сердца, которая заставила ее резко и глубоко вздохнуть.

Дом был покрыт волосами.

Появились еще не все молокане, но несколько из них были уже на месте, и все они столпились на парковке, не отрывая глаз от здания. Агафья быстро пошла через парковку в их сторону.

Густые длинные волосы росли по всей площади стен, ступенек и крыши постройки – они были блестящими, прямыми и достигали в длину нескольких футов. Сейчас здание очень напоминало сказочное чудище из детских сказок, но в нем совсем не ощущалось того великодушного волшебства, которое для них так характерно. В нем четко ощущалось Зло, и оно было создано совсем не для того, чтобы радовать и восхищать, но для того, чтобы ужасать.

Ничего подобного Агафья раньше не видела, и именно нелепость всей этой сцены делала ее столь ужасающей. По каньону гулял холодный, сухой ветерок. Он дул с левой стороны, и длинные пряди волос слегка колыхались в его невидимом течении. При этом казалось, что сам дом тоже шевелится.

Когда это случилось? Ночью? Утром? Произошло ли это, как обычно происходят подобные вещи, под покровом темноты, когда никто ничего не видел? Агафья представила себе, как это все происходило, как появились и стали расти волосы, а само здание темнело, как будто на него наползала тень, пока волосы уже не стали хорошо видны, и всем, кто смотрел на это зрелище, стало понятно, что же произошло…

«Это все имеет какое-то значение? – подумала Агафья. – И какое значение имеют именно волосы?» Этого она не знала, поэтому шла в сторону церкви испуганная и оскорбленная, уверенная, что это извращенное святотатство предназначалась как предупреждение именно ей.

Когда она подошла, к ней повернулась Вера.

– Это ты, – тихо произнесла она. – Все это принесла нам ты.

– Что?

– Это ты во всем виновата. Вот в этом. Да и во всем остальном.

Теперь Агафья поняла причину сдержанности Веры по телефону и покачала головой:

– Нет.

– Ночью мне приснился пророк и все рассказал.

– И что же он рассказал?

– Он сказал, что ты находишься под влиянием нечистой силы. Что мы должны изгнать тебя. – Тут Вера спокойно посмотрела на Агафью: – Он сказал, что ты виновата. Что во всем виновата только ты.

Агафья хотела объяснить, что это действительно ее вина, что она действительно забыла пригласить Главного в Доме и что все началось именно с этого, но она понимала, что сейчас Вера не будет ее слушать. Она была слишком зациклена на своем сне, и, что бы кто сейчас ни говорил, это ее никак не отвлечет.

– Тогда помолитесь за меня, – бросила ей вызов Агафья.

– Уже слишком поздно, – отвернулась от нее Афонина. – Уходи. Это больше не твоя церковь.

Пацифизм пацифизмом, но в голосе Веры Агафья услышала ненависть. Ненависть и страх. А кроме этого, в нем прозвучала и угроза физического насилия.

Охваченная страхом и разочарованием, Агафья не знала, что ей делать. Прохожие собирались на тротуаре, а водители замедляли ход, стараясь рассмотреть, что произошло со зданием. Толпа становилась все больше.

Агафья опять посмотрела на дом, но на этот раз увидела его совсем в другом свете. Сначала она рассматривала произошедшее как религиозное происшествие, как плевок в Господа, а теперь – как вандализм. Именно поэтому в этих волосах нет никакого смысла, поняла она. Как все молокане, Агафья мыслила библейскими категориями и сейчас пыталась соединить то, что произошло, с какими-то цитатами из Книги или с пророчествами в ней же.

В этом не было ничего божественного, одна сплошная безбожность.

Кто-то дотронулся до ее плеча, и Агафья резко повернулась. Это был Семен. По-видимому, он стоял неподалеку и слышал весь их разговор с Верой и теперь предлагал Агафье свою поддержку.

– Я в это не верю, – сказал он и улыбнулся: – Я тебя хорошо знаю, Агафья.

Она улыбнулась ему в ответ, взяла его руку и слегка пожала в знак благодарности, однако выражения на лицах других молокан были жесткими, осуждающими и непреклонными.

Агафья отвела его в сторону и немного прошла с ним в направлении улицы.

– Послушай. – Ее голос звучал негромко, но очень серьезно. – Нам нужен Василий. Кто-то должен поехать и привезти его. Все наши Очищения – это ничто. Капля родниковой воды в болотной жиже. Сейчас здесь находится масса… разных существ. Они захватывают Макгуэйн, и с каждым мгновением их становится все больше. Николай в этом ничего не понимает, и даже Вера в связи с этим слегка тронулась. Может быть, у пророка есть какая-то идея, как это все остановить…

– Последний раз он не очень-то помог нам.

– Пророки знают только то, что Бог вкладывает им в голову. И Василий никак не может влиять на то, что ему раскрывается. Может быть, с тех пор ему являлись какие-нибудь откровения, которые наставят нас на путь истинный. – Агафья помолчала. – Кроме того, Бог может и не иметь к этому никакого отношения.

Она увидела, как изменилось выражение его лица, и остановила его прежде, чем он заговорил.

– У нас совсем нет времени, – пояснила она. – Это никак не связано с молитвами к Богу или к Иисусу Христу. А вот с Dedushka Domovedushka это связано напрямую.

– Но ведь это просто… традиция такая, – нахмурился Семен. – Простое суеверие.

– А вот и нет! – яростно возразила она ему. – Мой отец его видел, и я уверена, что ты сам знаешь множество людей, которые тоже его видели. А кроме того, и ты, и твоя семья всегда приглашали его с собой, или нет?

Семен нехотя согласился с нею.

– Значит, ты тоже веришь в него… Только не говори мне, что нет. – Было видно, что Семен заинтересовался.

– Когда мы переезжали сюда, я забыла его пригласить, – глубоко вздохнув, призналась Агафья. – Сейчас не время обсуждать детали, но я уверена, что ты понимаешь, что из-за этого наш дом оказался без защиты. А ты знаешь, что это за дом. Ты знаешь, что в нем произошло.

– Дом Меганов, – кивнул Семен, сглотнув.

– Да, именно там все и началось. А оттуда уже поползло дальше. – Агафья взяла его за правую руку и посмотрела в глаза. – Ты понимаешь, что я имею в виду? Так что это может не иметь никакого отношения к церкви.

– Когда начиналось – может быть, но нечисть, которая появилась, Зло, которое выплеснулось с того момента, как твой дом оказался незащищенным…

– Вот поэтому-то я и надеюсь, что Церковь может помочь положить этому конец. Другой идеи у меня нет. Поэтому привези пророка. И расскажи ему все. Может быть, он знает, что делать.

– Обязательно, – пообещал Семен.

– Вера не хочет меня слушать, а это значит, что Николай тоже, но ты сам поговори с ними и объясни, что за всем этим стоит, с чего это все началось. И сделай так, чтобы кто-то привез пророка.

– Но он может не согласиться.

– Тогда по крайней мере поговорите с ним и расскажите ему о том, что здесь происходит. Узнайте, знает ли он, что надо делать.

Другие уже начали подозрительно поглядывать на них, и Агафья отпустила Семена, левой рукой придержав Библию, которую держала в правой.

– Иди, – сказала она. – Поговори с ними. Расскажи им.

Семен кивнул и отошел в сторону.

– Я тебе верю, – сказал он.

Агафья улыбнулась ему в ответ.

Уже темнело и становилось еще холоднее. Было видно, что у остальных членов общины был какой-то план, и она надеялась, что они пригласят еще кого-то для проведения очередного ритуала. Она сомневалась, что это сработает, но для этого их должно быть десять человек. На всякий случай.

Все они пристально смотрели на нее, ожидая, когда она уйдет. Зажав под мышкой свою Библию, Агафья двинулась через центр города, уже полный длинных теней, в сторону дома.

Но она не успела отойти далеко – как раз поравнялась с магазином скобяных товаров и остановилась на углу дороги, глядя по сторонам, – когда справа от себя увидела небольшую темную фигуру. Это был маленький человечек с бородой, который переходил улицу. Сердце Агафьи забилось.

Dedushka Domovedushka.

Раньше она никогда его не видела, но сразу же узнала. В его внешнем виде чувствовалось что-то неземное. Что-то говорило, что он не человек, и хотя он выглядел спокойным и доброжелательным, при виде его она почувствовала страх.

Когда ее отец увидел Главного в Доме в Мексике, это произошло совершенно случайно – ему просто повезло, и случилось это тоже при заходе солнца. Отец так никогда и не понял, было ли это благодаря особым свойствам света заходящего солнца, или сыграло роль то, что они находились как раз на границе дня и ночи, или Главный в Доме позволил ему увидеть себя, – но он никогда не сомневался в том, кого именно увидел, так же как и остальные члены семьи.

И теперь Агафья поняла почему. В этом мужичке было что-то такое… что-то такое значительное, что он выглядел реальнее, чем окружавшая его действительность.

Только подумав об этом, она решила, что он хочет, чтобы она его увидела.

«Но чей он Главный? – подумала Агафья. – Откуда он появился? И почему хочет ей что-то сообщить?»

Мужичок повернулся к ней, улыбнулся и махнул рукой, чтобы она шла за ним.

И Агафья последовала за ним в Рашнтаун.

Она двигалась на большом расстоянии от него, готовая в любой момент сорваться и бежать, хотя и сомневалась, что сможет от него освободиться. Но он не демонстрировал никакой агрессии и не пытался схватить ее, поэтому, замерзшая, уставшая и насквозь продуваемая ветром, Агафья следовала за ним по пустым аллеям и улицам, по дороге, которую он, казалось, выбрал намеренно, чтобы избежать столкновений с другими пешеходами. Они поднялись до половины каньона и вошли в руины Рашнтауна.

Агафья не могла вспомнить, когда была здесь в последний раз, но она прекрасно помнила план района и еще до того, как они пришли на место, поняла, куда он ее ведет и что хочет ей показать.

Мужичок пересек двор, заросший засохшей растительностью, которая была выше его головы, и взобрался по шатким остаткам лестницы к входной двери.

К входной двери их старого дома.

Агафья осталась стоять перед этой дверью, и воспоминания о последнем дне и ночи в этом доме полностью захватили ее. Она дала торжественную клятву никогда сюда не возвращаться, обещала сама себе, что никогда больше не приблизится к этому месту, – но вот она стоит здесь и решительно и твердо смотрит в свое прошлое, хотя еще неделю назад не могла об этом и думать. А сейчас это было необходимо.

Она хорошо помнила, что тогда произошло, что они тогда совершили…

Все произошло во время празднования Дней меди. В те времена это событие еще не привлекало туристов со стороны. Типичный местечковый праздник – праздник шахтеров. Правда, шахтеров было уже не так много – шахту к тому времени закрыли. Она была закрыта еще до того, как в городе появились первые молокане, но это совершенно не остановило некоторых наиболее воинственных безработных шахтеров, которые решили использовать молокан в качестве козлов отпущения. При этом они винили русских не за то, что шахта истощилась, и не за то, что владельцы решили, что дешевле будет перенести ее, чем продолжать добывать медь из истощенной породы, – они винили их за то, что потеряли работу. Ферма молокан была вполне успешна, и это сфокусировало их гнев и позволило им увидеть необходимую в тот момент разницу между их собственной катящейся под откос жизнью и успехами чужаков.

Часть этой ненависти досталась и мормонам, которые тоже жили хорошо, если не сказать процветали, в эти экономически тяжелые времена, имея у себя в домах и в храме достаточные запасы еды. Но основной удар пришелся на молокан. Они были пришлыми – странно одевающимися, странно говорящими и не верящими даже в войну. Они хотели жить в этой стране, но при этом не хотели за нее воевать, и это выводило из себя многих местных жителей.

Зерна того, что случилось в ночь с субботы на воскресенье, были посажены в пятницу, в первый день праздника. В тот вечер бары предлагали бесплатную выпивку всем бывшим шахтерам. Всего год назад закончилась Первая мировая война, и владелец одного из баров взгромоздился на импровизированную трибуну и стал вещать о том, что видел в Европе и как важно для любого мужчины быть готовым защищать свою страну, когда это потребуется. Гремучая смесь из алкоголя, шахтеров и военной темы привела к тому, что – то тут, то там – стали раздаваться длинные и пьяные обличительные речи, направленные против молокан и их антиамериканского образа жизни. В субботу утром это стадо шахтеров в основном проспалось и встало как раз к ярмарке, которая начиналась во второй половине дня, но к субботнему вечеру они опять стали напиваться, злые оттого, что на этот раз им приходилось самим платить за выпивку.

Толпа постоянно росла. Конечно, это было не все население города, но значительная его часть, и их численность увеличивалась, пока они выступали со своими пьяными речами, стараясь собрать массу, достаточную для активных действий. Их тактика была очень простой – кто не с нами, тот против нас, – и это привлекло к ним множество нейтральных зрителей.

Агафья помнила первый запах дыма и оранжевые языки пламени, показавшиеся на плато, где подожгли молоканские поля. Она хорошо помнила, как после этого пьяные шахтеры и их приспешники появились около их домов. И каким было их возмездие. Они никогда об этом не говорили, и она больше никогда об этом не думала – ей почти удалось убедить себя, что этого никогда не было.

Но это было.

В ту ночь Рашнтаун был полностью разрушен. Толпа действовала без всякого плана и без всякой цели – никто не организовывал ее действия, и даже не пытался. Ревущие банды рассвирепевших, совершенно пьяных идейных противников молокан в сопровождении примкнувших к ним толп мелких пакостников шли, ехали, маршировали по Рашнтауну, сгорая от желания взбрыкнуть и причинить вред всему, что встречалось на их пути. И они это делали. То тут, то там случались драки и нанесение тяжелых телесных увечий, которые часто сопровождались полным уничтожением собственности. Трех женщин изнасиловали, причем двоих – на глазах их мужей. Дядю Агафьи шахтеры повесили. Сначала они связали его и долго таскали за собою по центру города, а потом, когда ненависть толпы достигла своего пика, подвесили к верхушке тополя в парке. И только после этого, после того как банда увидела безжизненное тело на месте только что живого человека, этот бунт, или как там это назвали, стал сходить на нет. Замолчавшая и испуганная толпа стала расходиться по домам, оставляя после себя разрушенные здания и разбитые жизни.

Они, вся семья Агафьи, наблюдали за повешением с улицы, и, хотя ей очень хотелось отвернуться, она этого не сделала.

И ее мать не стала заставлять ее делать это.

Лица мужчин, которые совершили это преступление, навеки отпечатались в памяти Агафьи. Она знала, что их никогда не поймают, не отдадут под суд и никогда не вынесут справедливый приговор – по крайней мере не в этом городе, – но она все равно постаралась запомнить эти лица.

Рашнтаун сгорел дотла, а те несколько построек, которые сохранились, были разграблены и разнесены по кирпичику. Их семьи – ее, Джона, Семена, Веры и Александра – пострадали больше всего. Кто-то – она уже не помнила кто – сказал в ту ночь, когда они оплакивали своих умерших, зализывали свои раны и пытались оценить ущерб, а пожарные машины заливали пожар, чтобы тот не распространился на остальной город, – кто-то сказал, что есть возможность добраться до тех, кто сотворил весь этот ужас, что есть способ отомстить им.

Если бы это было сказано на час раньше или на час позже, возможно, они и не обратили бы на это внимание, не позволили бы, чтобы их подтолкнули в этом направлении. Но в тот момент их горе было на самом пике, и эти слова, как пожар, распространились среди пострадавшего и лишенного крова населения Рашнтауна. Они поняли, что могут что-то сделать, могут, в свою очередь, добраться до людей, которые разрушили их дома и их жизни.

Вдвоем с мужчиной, которого она не знала, Агафья пряталась за banya, наблюдая за горящим домом. Находясь в мрачном и таинственном настроении, они вызвали духа из запрещенных текстов пророка, само имя которого было вычеркнуто из всех записей и истории молокан. Но слова этого пророка сохранились, и их бережно передавали из уст в уста пришлые и мятежные молокане, которые никогда не были членами церкви или общины. И хотя все знали о существовании этих текстов, но открыто в этом никто не признавался.

Кто-то их знал и сохранил, и вот теперь, пройдя через все эти годы и расстояния, худшие из них были произнесены.

В то время Яков уже был помощником Павла Долгова, который в то время был у них священником. Только эти двое выступали против мести и совершенно четко говорили им всем, что они вмешиваются в промысел божий.

«Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь»[86], – постоянно повторял их священник и перечислял целый список кар, павших на головы тех, кто проигнорировал слова Библии ради своего успокоения или удовлетворения тех, кто верил не в Бога, а в свои собственные основные инстинкты. Они еще пожалеют об этом святотатстве, говорил он им.

Однако они проигнорировали его слова и произнесли запрещенный текст, и из огня появилось что-то темное – созданное из угля и пепла, смертельное существо, которое поклонилось им и стало ждать их распоряжений, готовое выполнить любое из них.

Были названы имена: тех, кто нанес урон, тех, кто шел рядом с убийцами и подзуживал их. И существо растворилось в темноте.

И эти люди умерли.

И жены их умерли.

И дети их умерли.

И смерть их была ужасна.

Вызов этого… существа, этот контакт с потусторонним миром был предательством их молоканской веры и их договора с Богом. Они поняли это почти мгновенно, поняли, что священник был прав, а они поступили неправильно. Смерть их мучителей не принесла им никакого удовлетворения, так как не думали они в тот момент о правосудии и справедливости, а говорило в них только горе, отчаяние и желание наказать нечестивцев за их вину. Но позже они убедили себя, что в этом было и что-то положительное, так как они укрепились в своей вере и в духовном плане вернулись туда, где им и полагалось быть. Все они понимали, что согрешили, и им пришлось вновь посвятить себя Богу и молоканским традициям.

А демон погиб, выполнив свое задание. Он был создан из ненависти и колдовства ради одного-единственного дела, и, закончив его, он превратился в ничто, в пустоту – с исчезновением цели его жизнь пришла к концу.

«Может быть, тогда все и началось?» – подумала Агафья. Может быть, именно поэтому она и другие молокане попали под прицел Зла? Их наказывают за то, что они совершили в прошлом. До них наконец добралось правосудие. Незащищенная щель, которую она оставила, позволила сверхъестественным силам возобновить свою работу, и все те импульсы и силы, которое были заблокированы многие годы, наконец вырвались наружу.

Значит ли это, что теперь их не остановишь?

Нет. Агафья в это не верила. Господь не позволит подобному случиться. И Он не позволит пострадать невинным. Детям, таким, как Саша, Адам и Тео, людям, которые приехали в город позже и не имели никакого отношения к тому времени. Бог не отвернется от них.

Но был ли кто-то из них действительно невинен?

Агафья вспомнила выражение глаз своего будущего мужа, когда он в ту ночь помогал вызывать демона смерти, и ей пришло в голову, что в них была та ярость и настойчивость, которые ей очень понравились и из-за которых она к нему потянулась. И хотя она была не слишком увлечена им, этот взгляд, так же как и многое другое, сыграл свою роль, когда она принимала решение выйти за него замуж.

Грехи отцов передаются их детям, подумала Агафья.

Зло всегда возвращается.

Нет, подумала она, Господь этого не допустит. Он не будет равнодушно стоять и смотреть, как страдают невинные.

Но Яков тоже был невинен. Он ведь выступал против вызова демона. Он не имел к этому никакого отношения.

И все-таки его убили.

Зло не играет по божьим правилам.

И Зло всегда возвращается.

В дверном проеме, который когда-то вел в ее дом, Dedushka Domovedushka повернулся и посмотрел на нее. У него было лицо человека средних лет с древними, как мир, глазами. Он улыбался, приглашая ее войти, но Агафья дальше не двинулась и в дом не вошла. «Чей же он?» – опять подумала она. Его что, забыли во время исхода из Рашнтауна? Она помнила, как ее отец приглашал Главного в Доме, когда они переезжали, и хорошо помнила, как в то страшное утро дети со смехом освобождали место на тележке, хотя никого и не видели.

Нет, это не их.

Все еще улыбаясь, мужичок вошел в ее бывший дом и быстро исчез в полумраке.

В ту ночь Агафье приснился пророк.

Она опять была в пещере, на этот раз наедине с ним. Он оторвался от своего костра, посмотрел на нее и ухмыльнулся. Она отвернулась – ей хотелось уйти как можно скорее, но кости загородили ей дорогу, а она была босиком.

Пророк что-то прокудахтал, и она заметила, что его неестественно белые зубы куда-то исчезли. Его рот был полон коричневых, сгнивших пеньков.

Вытянув руку, он еще раз разрушил город, который построил рядом с собой на песке, и произнес по-английски голосом Грегори:

– Здесь. Пора.

IV

Грегори встретил Одда в баре. Пол разорвал все отношения как с ним, так и с этим умельцем, и последние несколько дней они страдали по этому поводу, жалея самих себя и заливая свое горе пивом. Грегори хорошо видел, что бармену он не нравится, что бармен был одним из тех туповатых горожан, которые поверили в полную ахинею насчет того, что Грегори и его семья привезли с собой в Макгуэйн несчастья, зло или как там это еще называли. Но, как и всегда, вера потерпела поражение перед золотом, и так как они с Оддом были завсегдатаями этого бара, то бармену пришлось заткнуться и обслуживать их.

Однако в их разговорах бармен участия не принимал. Он отошел на дальний край стойки и притворился, что протирает стопки, стараясь держаться от них на приличном расстоянии.

А вот ушки он держал на макушке и внимательно прислушивался к тому, кто и что сказал, на тот случай, если эта информация понадобится в будущем.

Это насторожило Грегори.

Это была одна из многих вещей, которые его настораживали. Сейчас он с ними ничего не мог поделать, но, как и бармен, старался за всем уследить, ничего не забыть и намеревался, когда наступит время, щедро расплатиться по всем счетам.

Грегори закончил свое пиво и знаком попросил повторить. Последние несколько дней голова просто разламывалась, он чувствовал себя гораздо хуже, чем обычно, и подумывал, не обратиться ли ему к врачу. Аспирин и «Тайленол» на него уже не действовали, и он решил, что с ним случилось что-то серьезное, например опухоль мозга.

Однако Грегори заметил, что алкоголь притупляет боль, и сейчас он был его единственным лекарством.

Бармен принес пиво, и Грегори улыбнулся в знак благодарности. Бармен улыбку проигнорировал и вернулся на свое место у дальнего конца стойки.

Подняв кружку к губам, Грегори сделал длинный глоток прохладного напитка, а потом уставился на деревянную столешницу. Он не мог понять, что с ним происходит. Вроде бы они с Джулией помирились или хотя бы притворились, что помирились, но почему-то именно с того момента он стал ее избегать. Как будто ее согласие подождать еще немного каким-то образом очернило ее в его глазах. Если раньше он слишком часто с нею ссорился, то теперь она была ему просто противна. Всякое уважение к ней у него пропало, более того, он с трудом мог вспомнить, зачем вообще на ней женился.

Сегодня ему не хотелось возвращаться домой, и Грегори понял, насколько он пьян, только после того, как почувствовал, что вот уже несколько минут пытается загипнотизировать Одда, чтобы тот пригласил его к себе переночевать. Он бесконечно произносил про себя одну и ту же фразу, при этом настолько сильно сосредоточивался, что голова начинала болеть еще сильнее: Пригласи меня спать к себе. Пригласи меня спать к себе.

Наконец это ему надоело, и он перешел прямо к делу.

– Джулия выставила меня за дверь, – соврал он. – Ты не знаешь, где бы я мог перекантоваться ночь, пока она остынет?

– Ты это о чем? Вы что, расходитесь? – сощурился Одд.

– Нет, нет. Это только на сегодня. Всего на одну ночь.

– Черт, – сказал Одд, – мы с Люрлин будем счастливы, если ты переночуешь у нас.

Именно это и надо было Грегори.

– Спасибо. Ты настоящий друг, – сказал он.

– Хоть один у тебя пока остался, – усмехнулся старик.

Грегори молча кивнул. Он не был уверен, почему ему так не хочется домой. И не понимал, почему не обращается в гостиницу, если ему надо просто где-то переночевать. Но ему показалось, что он поступает правильно, и он был рад, что Одд пригласил его.

Иначе мне пришлось бы его убить.

Откуда взялась эта мысль? Этого Грегори не знал, но испугался и отодвинул свою кружку, решив не допивать ее.

– Я готов, – произнес он. – Давай, пошли.

Оба они были слишком пьяны, чтобы садиться за руль, и поэтому пошли через весь центр города пешком, не обращая внимания на осуждающие взгляды прохожих. Одд уже говорил, что в городке неладно, и он оказался прав. В воздухе висело какое-то напряжение, соединенное с чувством непредсказуемости, и это напомнило Грегори обстановку в Лос-Анджелесе накануне волнений[87].

Он вспомнил отца и подумал, что бы тот сказал по поводу всего происходящего.

Одд жил в убитом одноэтажном деревянном домишке сразу же за деловым районом города. Он совершенно не следил за домом – что для такого умельца было по меньшей мере странно, – но сад был тщательно ухожен и включал в себя, помимо всего прочего, два апельсиновых дерева и большую лужайку.

Старик с гордостью указал на траву на лужайке:

– Люрлин отказывается жить в доме без лужайки. Счета за воду просто смертельные, но выглядит совсем неплохо, осмелюсь доложить.

Грегори кивнул в знак согласия, и они вдвоем поднялись по ступенькам крыльца к двери.

– Милая! – крикнул Одд.

Ему никто не ответил.

– Скорее всего на кухне. – Старик провел своего гостя через довольно запущенную гостиную и распахнул вращающуюся дверь, которая вела на кухню. Его лицо расплылось в улыбке. – Грегори, – произнес он, гордо поворачиваясь к своему гостю, – позволь представить тебе мою жену.

В центре кухни стояла корова.

Настоящая телка.

Грегори в ужасе уставился на животное, которое стояло посреди помещения и равнодушно жевало свою жвачку. Рядом с холодильником на полу лежала охапка соломы, а весь желтый линолеум был покрыт следами грязных копыт.

Одд поцеловал корову прямо в рот, и Грегори увидел сквозь их неплотно прижатые губы, как старик ласкает своим языком язык телки.

Несмотря на пары алкоголя и непрекращающуюся головную боль, разумная часть Грегори твердила ему, что это неправильно и что здесь что-то не то. Что его друг в опасности, если делает подобные вещи, и что ему, Грегори, надо убираться отсюда подобру-поздорову. Однако, хоть это и было удивительно, он немедленно стал искать этому разумное объяснение, и любые протестные мысли, которые появлялись у него в голове, немедленно отбрасывались.

Любовь слепа, сказал себе Грегори. И если он смог жениться на женщине со стороны, каковой была Андреа, то почему бы Одду не жениться на корове?

И вообще, кто он такой, чтобы обсуждать чужую частную жизнь?

И опять он почувствовал какое-то сопротивление у себя глубоко в мозгу, но через мгновение оно полностью улетучилось.

Грегори прошел на противоположную половину кухни, заглянул в емкость с остатками завтрака и улыбнулся своему другу.

– Чем будешь угощать?

V

Джулия была сильно испугана. Ночью Грегори не пришел ночевать, и его мать была тоже расстроена и взволнована. Она не переставала по-русски рассуждать о Dedushka Domovedushka и злых духах.

Несмотря на их договоренности, Джулия считала, что это уже последняя капля. Она плюнет на все, соберет их вещи в фургон и уедет в Калифорнию с максимальной скоростью, на которую только способна их машина. За всю ночь она не сомкнула глаз, волнуясь, что могло произойти с Грегори – умер ли он, или его убили, или он валяется где-то в канаве, или он… Что он сделал? Сбежал?

Ничего этого она не знала, но ей было страшно. Среди ночи Джулия позвонила Полу, но тот ответил, что не видел Грегори уже много дней. Она позвонила и Одду, но телефон в его доме не отвечал.

«А может быть, Грегори у него?» – с надеждой подумала Джулия. Может быть, они разговорились и забыли о времени, немного перебрали с выпивкой, и Грегори решил остаться у него ночевать?

Но почему же он не позвонил?

Потому что с ним что-то случилось.

Джулия никак не могла избавиться от этой мысли.

Его мать волновалась еще больше, если такое было вообще возможно, и они всю ночь проговорили о бесах и Главном в Доме, и прежний скептицизм Джулии полностью испарился.

Ее свекровь беспокоилась совсем о другом. Казалось, что Агафья абсолютно уверена, что ее сын жив и здоров, что его не ранили и не убили, но ее беспокоило совсем… другое. С Джулией она вела себя очень осмотрительно, и ее подозрительность, никогда полностью не исчезавшая, изредка проявлялась в течение ночи, во время которой Джулия поняла, что ее свекровь боится самого дома и того, что она, Джулия, могла попасть под его влияние. Именно поэтому свекровь не доверяла ей полностью.

Дом.

Было ужасно осознать, что ее самый большой страх подтвердился, хотя, с другой стороны, Джулия почувствовала, что ей стало немного легче. Мать Грегори объясняла все тем, что Главный в Доме не переехал вместе с ними, и поэтому в дом смогла проникнуть всякая нечисть.

Джулия вспомнила свое нетерпение и презрение, которые она испытывала по отношению к старой женщине в первый день, когда свекровь так расстроилась, что не пригласила Главного в Доме. Сейчас Джулия раскаивалась в этом. Если бы у нее было чуть больше уважения и чуть поменьше наглости и если бы она смотрела на вещи чуть пошире, то, вполне возможно, она поняла бы все гораздо раньше. Может быть, им и не удалось бы остановить происходившее, но они могли бы уехать от него…

Сегодня дом показался Джулии еще темнее, чем обычно, хотя на улице стояло утро и это была самая светлая часть дня.

«Что же это такое?» – подумала Джулия. Что находилось в этом месте вместе с ними? Призраки Билла Мегана и его убитой семьи? Демон, восставший из ада? Или какая-то неосязаемая, бесформенная злая субстанция?

И хотя раньше подобные мысли показались бы ей смехотворными, сейчас они выглядели вполне вероятными, и теперь Джулия понимала, почему Агафья так осторожна. Она вспомнила о резких изменениях в поведении Саши, которые произошли после их переезда, об аресте Адама, о скрытности Тео, о их с Грегори личных проблемах. Все они так или иначе попали под влияние Дома. Джулия уже и раньше замечала это, но объясняла все это естественными причинами, а теперь вся схема была слишком хорошо видна, чтобы объяснять все какими-то безобидными фактами.

С утра она отправила детей в школу, ничего не сказав им о том, что их отец пропал. И теперь была рада, что поступила именно так. Так ей будет легче выполнить то, что она задумала.

Джулия села за стол на кухне напротив матери Грегори и сказала ей, что все они уезжают.

– После того как я разыщу Грегори, мы все отсюда уберемся, – сказала она, – в Калифорнию, прежде, чем произойдет что-то ужасное. Соберите вещей приблизительно на неделю, а потом, когда продадим дом, мы заберем все остальное.

– Нет, – сказала Агафья по-русски. – Я не могу ехать. Я ответственна за то, что допустила сюда всю эту нечисть, и должна остаться, чтобы разобраться с нею. Только наша вера может положить этому конец…

– Но семья должна быть на первом месте, – возразила Джулия, тоже по-русски. – В первую очередь вы должны думать о нас. Нам надо убираться из города, прежде чем кого-то из нас убьют, как Якова Ивановича или мою подругу Деанну.

– Я не могу ехать. Здесь Зло.

– Знаю, – согласилась Джулия, – и именно поэтому нам надо поторапливаться. Именно поэтому отсюда надо немедленно убрать детей.

Казалось, что старуха все поняла.

– Увози детей. И держи их подальше отсюда.

– Вы поедете с нами.

– Нет, – твердо ответила Агафья.

Джулия знала, что в таких случаях спорить бесполезно, и сдалась, кивнув в знак согласия. Она не знала, что задумала эта старая женщина, не знала, что она собирается делать, но почему-то представила себе, как Агафья стоит посреди церкви, молится и совершает нечто, напоминающее обряд изгнания дьявола. Джулия подумала, что если ее свекровь решила остаться, то в церкви ей будет безопаснее всего. Кроме того, Агафья выглядела так, как будто знает, о чем говорит. С самого начала она была во всем права. Может быть, она действительно знает, как положить всему этому конец, хотя для Джулии бегство казалось наиболее логичным решением вопроса. Если вся проблема сводится к тому, что у них нет Главного в Доме, готового их защищать и не допускать в дом сверхъестественных существ, то не легче ли всего покончить со всем этим быстрым отъездом?

– Поезжай в Монтобелло, – сказала Агафья. – Можешь остановиться у меня в доме. Ключ у Елены, через дорогу. Я его ей оставила и попросила поливать цветы.

Джулия совершенно забыла, что ее свекровь наотрез отказалась продавать свой дом, и сейчас чуть не разрыдалась от благодарности ей за это упрямство. Им не придется останавливаться в гостинице, у родственников или у друзей. У них есть куда ехать – дом, в котором они смогут остановиться и собраться с силами.

– Спасибо, – сказала Джулия и поднялась. – Я попытаюсь разыскать Грегори. Потом мы заберем детей и тронемся.

– Нет, – сказала Агафья.

– Что? – переспросила Джулия, заморгав.

– Нет! – женщина прихлопнула рукой по столу. – Забирай детей и уезжай. Грегори пусть остается здесь! Я о нем позабочусь.

– Но я не хочу, чтобы Грегори здесь оставался. Я хочу, чтобы он был в безопасности, с нами…

– Я за него отвечаю и позабочусь о нем.

Джулия посмотрела на свекровь. Раньше та никогда не была гиперопекающей по отношению к своему сыну и не походила на матерей с эдиповым[88] комплексом, которые ненавидели жен и подружек своих сыновей и их любое вмешательство в жизнь своих сыновей. Но сейчас, наблюдая, как она себя ведет, Джулия подумала, уж не повлияли ли силы, которые они только что обсуждали, в первую очередь на саму свекровь?

Если у нее получится, то она не собирается оставлять Грегори в этом городе. Вот если он сам захочет остаться, тогда другое дело – Джулия хотела дать ему шанс и возможность выбора и предложить мужу вернуться в Калифорнию. Ведь он среди всех них попал под наибольшее влияние этого города, и если его мать права, то, уехав отсюда, быстро станет самим собой.

Если он еще жив.

Хотя Джулия была согласна с Агафьей – она не верила, что Грегори мертв. Ранен – возможно, временно не может двигаться – вероятно, но наверняка жив.

А не может он быть с другой женщиной?

Эта мысль убила Джулию на месте. Раньше она об этом никогда не думала и удивилась, что ей в голову не пришло такое очевидное объяснение его ночного отсутствия. В последнее время их половая жизнь была очень далека от восторга, и другая женщина вполне могла быть причиной его охлаждения к ней.

Она постаралась отогнать эту мысль, прежде чем в голове у нее стали появляться всякие картинки. У нее сейчас и так слишком много забот, и обдумать надо слишком многое. Сначала она вывезет семью из этого города и вернется в Калифорнию, а уже потом разберется со всеми этими вопросами.

– И все-таки я попытаюсь его разыскать, – сказала Джулия, направляясь к лестнице.

– Он оставаться здесь! – крикнула ей вслед Агафья на своем ломаном английском.

Слава богу, что вчера Грегори не поехал на машине. Джулия нашла ключи на туалетном столике в ванной, влезла в теннисные туфли и вышла из дома.

Куда теперь?

Этого она не знала, но ей показалось, что кафе не лучше и не хуже других мест. Джулия завела машину, развернулась и тронулась по грунтовой дороге в сторону центра.

Она была рада, что дети в школе. Это даст ей возможность спокойно собраться и приготовиться – ей не надо будет отвечать на тысячи вопросов и объяснять все, что она собирается сделать. Она найдет Грегори, они вместе упакуются, заберут из школы детей – и только их и видели. А вопросы дети смогут задать по пути.

Кафе выглядело закрытым, и прямо перед ним было много свободных парковок. Тем не менее дверь оказалась незапертой, и Джулия распахнула ее и вошла внутрь.

Здесь ее как обухом по голове ударило. У нее еще не было времени на настоящую скорбь, и она не позволяла себе роскоши испытать те чувства, которые должна была испытывать, но, когда она вошла в закрытое кафе и увидела упавшую рампу и разрушенную сцену и все те обломки, которые еще не убрали, ее как будто накрыла волна эмоций. Накрыла и раздавила.

Распад семьи, смерть Деанны, отдаление Грегори… Общий груз этих проблем свалился ей на голову, и те стены, которые она возвела для защиты от него, те барьеры, которые она создала для того, чтобы контролировать свои эмоции и нормально думать и функционировать, разом рухнули. Джулия чувствовала, что вот-вот расплачется, что сейчас впадет в полный паралич, но в этот момент услышала откуда-то из темноты комнаты голос Пола:

– Кто там?

Джулия прищурила глаза, давая им привыкнуть к полумраку.

– Пол? – с благодарностью произнесла она.

Он пересек комнату и подошел к ней:

– Так он вчера и не появился, правильно?

Джулия покачала головой и вытерла слезы, которые уже готовы были политься у нее из глаз.

– Весь вечер и бо́льшую часть дня он провел в баре. Они сидели там с Оддом и методично напивались. А потом пошли к Одду домой и провели там остаток ночи.

– Он был у Одда?

Пол утвердительно кивнул.

– А я туда звонила, и мне никто не ответил.

– Вероятно, они отключились. А может быть, просто не хотели отвечать.

Страх перед неизвестностью мгновенно сменился гневом. Джулия почувствовала, как к ней возвращаются силы.

– Но он ведь мог позвонить. Мог сообщить, что с ним все в порядке.

– Должен был.

По крайней мере, это не другая женщина, подумала Джулия. И он жив.

Но, черт побери, как же он может быть таким невнимательным?

Пол был почти рядом, но продолжал потихоньку приближаться и ничем не показывал, что намерен остановиться. Неожиданно Джулия почувствовала себя не в своей тарелке, а Пол подошел наконец совсем близко и по-медвежьи обнял ее.

Раньше они никогда не касались друг друга, и Джулия испытала неловкость от этого физического контакта. Это были, без сомнения, дружеские объятия, чистый и целомудренный жест, но она не относилась к категории людей, которые все время всех обнимают и пытаются установить физический контакт даже с незнакомцами, и эта неожиданная интимность не только удивила ее, но и выбила из колеи.

Объятие продолжалось на пару секунд дольше, чем этого требовали приличия, и она попыталась ненавязчиво освободиться от них, причем сделать это как можно незаметнее и не выказывая своего недовольства. Но хотя Пол и изменил свое положение и опустил левую руку, его правая осталась у нее на плече.

– Может быть, он все еще там, – предположила Джулия. – Надо проверить.

– Он не обращается с тобою так, как ты этого достойна, – сказал Пол, дотронувшись до ее волос.

Она хотела отступить, хотела приказать ему остановиться… но ничего не сказала. Джулия почувствовала, что голова у нее закружилась и из нее улетучились все мысли; она никак не могла понять, почему позволяет Полу делать то, что он делал. Она молчала даже тогда, когда его рука, оставив волосы, опустилась ей на плечо, а потом стала ласкать ее грудь.

Что с ней происходит? Пол ей совсем не нравится, да и он никогда не показывал ей, что она интересует его как женщина. Может быть, пыталась сосредоточиться она, причиной такого неуместного поведения является смерть Деанны?

Но почему она соглашается на это? Она знает, что то, что он делает, – неправильно. При этом, хотя и хочет, чтобы это прекратилось, не делает для этого ничего, даже на шаг не отойдя от него. Просто ей приятно, что ее опять ласкают, что она чувствует на себе сильные мужские руки. И Пол прав. В последнее время Грегори ведет себя как полный придурок и действительно не относится к ней так, как она того достойна. Она заслуживает гораздо большего…

Пол действовал не торопясь, и она позволила ему расстегнуть ее брюки и просунуть руку под трусики. У него были сильные и уверенные пальцы, и Джулия резко вдохнула, когда он сначала дотронулся до ее интимного места, а потом легко просунул средний палец ей внутрь.

В этот момент в кафе вошел Грегори.

Время остановилось. Внезапно она стала слышать абсолютно все вокруг: тиканье часов на стене; звук проехавшего по улице пикапа; крик ястреба вдалеке; стук собственного сердца – и абсолютную тишину, наступившую, когда она задержала дыхание. Все ее чувства обострились, и она с абсолютной ясностью почувствовала, как Пол вытаскивает руку из ее белья, ясно увидела пустое выражение покрасневшего лица своего мужа и услышала свой собственный крик, который показался ей громким, как порыв ветра.

Произошедшее потом было абсолютно сюрреалистическим, и в него трудно было поверить. Не было ни споров, ни драки, ни истерики. Пол просто отвернулся и пошел через кафе в свой офис, а Грегори молча протянул руку. Джулия застегнула брюки и протянула ему свою. Голова у нее все еще была совершенно пустой – она хотела извиниться и объясниться, но мысли ее путались, и она никак не могла выразить их словами.

Оказалось, что руку Грегори протягивал за ключами, и, когда она их ему отдала, они вместе вышли из кафе к фургону.

Он не ударил ее, пока они не приехали домой.

Дом был пуст. Мать Грегори куда-то ушла, а дети все еще были в школе, и они молча вошли внутрь. За всю дорогу супруги не сказали друг другу ни слова.

Джулия осмотрелась. Они уже давно не следят за тем, где находятся члены их семьи, подумала она. Раньше они точно знали, где кто находится в данный конкретный момент, но, как и остальные правила и привычки, казавшиеся неизменными, этот кирпич тоже выпал из фундамента их дома, казавшегося незыблемым. Теперь они перешли к более примитивной системе наблюдения, замечая только, когда кто пришел и ушел, и совершенно не интересуясь, что происходит между этими двумя моментами. Даже после ареста Адама они не стали следить за ним более пристально, хотя и обещали это и ему, и самим себе.

Они вошли в гостиную, и Грегори аккуратно закрыл за собой дверь.

А потом дал ей пощечину.

Она с такой силой пришлась ей прямо по середине лица, что Джулия чуть не упала. Из носа у нее потоком хлынула кровь, и она закинула назад голову, чтобы остановить ее.

В этот момент Грегори нанес удар ей в живот.

Джулия упала.

Раньше она никогда не дралась по-настоящему. Даже будучи ребенком, старалась избегать физических стычек, и – хотя за свою жизнь видела немало фильмов с драками – так и не научилась себя защищать. Она думала слишком медленно, чтобы успеть среагировать на действия мужа. Грегори ударил ее в грудь, и к тому моменту, когда Джулия поняла, что ей надо откатиться от него подальше, он уже схватил ее за руку, поднял на ноги и коленом ударил в низ живота.

Боль была просто невыносима. Джулия почувствовала, что ее сейчас стошнит, и никак не могла обрести дыхание. Острые приступы боли, сопровождавшие его удары, казалось, разрывали Джулию на части. Казалось, что ее кости крошатся, органы рвутся на куски, и, пока он продолжал избиение, она тупо думала, измордует ли он ее до смерти и умрет ли она.

А потом избиение прекратилось.

За все это время Грегори не произнес ни слова, и сейчас, когда он наконец отпустил ее и она упала на пол, он тоже промолчал. Первое ее движение было чисто инстинктивным – она свернулась в комочек, чтобы защитить себя, но он уже прекратил свою атаку – по крайней мере на данный момент. Джулия попыталась встать, но не смогла. Грегори стоял над нею, сложив руки на груди, и равнодушно смотрел на нее. Хотя боль была ужасной и каждое движение вызывало у нее слезы, женщине удалось доползти до лестницы, где она стала мучительно подниматься вверх, одной рукой держась за перила, а другой отталкиваясь от ступеней.

Грегори следовал за нею по пятам. Она ожидала нового удара, ожидала, что он сбросит ее со ступенек, но муж не делал ничего – просто смотрел.

Ей показалось, что подъем на верхнюю площадку занял у нее целый час, после чего она вползла в спальню. Ей едва удалось закрыть и запереть дверь. Плача от боли, от усилий и от эмоциональной встряски, Джулия забралась на кровать да так и осталась лежать, благодаря Бога за мягкость матраса и одеял.

Умно, подумала она. За исключением первой пощечины, он больше не бил ее ни по лицу, ни по другим местам, где могли остаться заметные следы. Джулия слышала, что так поступают мужья, постоянно избивающие своих жен, потому что так они могли скрыть свою жестокость от родственников и друзей. И именно эта продуманность его действий испугала Джулию больше всего. Это значило, что какое-то время избиения будут продолжаться. Это значило, что он будет избивать ее так, чтобы никто ничего не знал.

Это значило, что он собирается остаться.

Он собирается остаться.

В этом была основная причина ужаса Джулии. Все выглядело так, как будто все это было организовано специально для того, чтобы заставить ее остаться: сцена с Полом, появление Грегори, избиение… Она вспомнила туман в голове, который внезапно появился у нее в кафе, ничего не выражающее выражение лица мужа, когда он ее избивал. Теперь она была почти уверена, что все это было подстроено. Слишком уж это удобно, подумала Джулия. Грегори вел себя как марионетка, которой управляло то, что жило у них в доме и что хотело, чтобы она с детьми осталась в городе.

Раздался громкий удар в дверь – Джулия подскочила, и у нее опять заболели ребра.

– Никуда отсюда не выходи, – велел ей Грегори. – Попробуй только выйти – и я выбью из тебя дух, гребаная шлюха! А если услышу, что ты хоть словечко скажешь об этом матери или детям, то достанется не только тебе, но и им!

Затаив дыхание, Джулия ничего не ответила – она боялась, что муж вышибет дверь и все повторится сначала, но он не стал этого делать. Скоро она услышала, как Грегори отошел от двери и пошел по холлу.

После этого Джулия услышала внизу целую серию незнакомых звуков, беспорядочных и шлепающих; потом муж перешел наверх, и было слышно, как он возится около люка на чердак. Прислушиваясь к этим звукам, Джулия наконец заснула.

Позже вернулись из школы дети. И хотя звуки были приглушенными и Джулия с трудом могла различать голоса, она все-таки услышала, как Грегори врет им и говорит, что она заболела и нуждается в покое. Он запретил им подходить к двери спальни, но позже кто-то из них – скорее всего Тео – попробовал повернуть ручку двери, и она была благодарна дочке за это недоверчивое упрямство. Однако ничего не сказала и никак не показала, что не спит, потому что поверила, что Грегори действительно готов выполнить свои угрозы. Джулия не хотела, чтобы с детьми что-нибудь случилось.

Достанется не только тебе!

Вскоре вернулась его мать, и Грегори рассказал ей туже самую историю. Однако Джулия почувствовала, что Агафья в это не поверила. Их разговор был вежливым, но в нем появилось напряжение, оттенок формальности, который свидетельствовал о неудобстве и с той, и с другой стороны. Похоже было, что мать Грегори боится своего сына, и Джулия подумала, что свекровь – это ее последняя надежда. Агафья вполне могла почувствовать, что в доме что-то произошло, что-то было не так, поэтому она не стала рассказывать сыну о плане Джулии забрать детей и уехать из города.

Женщина знала, что рано или поздно Агафья все поймет и найдет способ помочь ей и вытащить их всех из этого месива.

Заснула Джулия, обдумывая план побега.

Утром раздался стук в дверь и вошел он. Коротко бросил:

– Мне нужна одежда.

Дверь должна была быть закрыта! Джулия хорошо помнила, как запирала ее. Но Грегори как-то открыл замок и вошел, игнорируя ее присутствие. Он взял джинсы из шкафа и вылинявшую футболку с надписью «ДА!» из ящика. Сбросив грязные вещи и швырнув их в сторону контейнера для грязного белья, переоделся во все чистое.

– Подними свою ленивую задницу, – с отвращением велел он ей. – Детям нужен завтрак. Так сделай же что-нибудь полезное – хоть раз в жизни.

Это был приказ, а не простое замечание, и смотрел он на нее так, как будто ожидал немедленного повиновения. Джулия так и не переоделась со вчерашнего дня и решила оставить те же джинсы – снимать их было слишком больно, – но сняла запачканную кровью блузку и надела бесформенную красную рубашку.

– Умойся, – сказал он, – и спускайся вниз.

Грегори вышел из комнаты, и Джулия медленно заковыляла по покрытому ковром полу в ванную. Лицо ее, все покрытое вчерашней засохшей кровью, было совершенно ужасно, но оказалось, что все совсем не так плохо, и, поработав пару минут полотенцем, Джулия смогла придать себе вполне приемлемый вид.

Это ее шанс. Если Агафья внизу и муж оставит их наедине хотя бы на минуту, они смогут переговорить и придумать какой-нибудь план.

Спускаться было тяжело, и Джулия крепко держалась за перила, переходя со ступеньки на ступеньку и останавливаясь на каждой передохнуть, как будто она была инвалидом. Оказавшись на первом этаже, доковыляла до кухни, дверь которой открывалась в холл. Ее сердце упало, когда она увидела детей, ожидающих завтрака, и Грегори, который наливал себе чашку кофе. Свекрови нигде не было видно. Тот Грегори, которого она видела наверху несколько минут назад, куда-то исчез, и теперь перед нею стоял жизнерадостный степфордский[89] муж.

– Мама уже отправилась в церковь, – сказал Грегори, как будто прочитав ее мысли. – Тебе уже лучше, дорогая? – жизнерадостно улыбнулся он ей.

Адам и Тео выглядели взволнованными, и Джулия задумалась, что им в действительности известно, а что они подозревают.

Оторвав взгляд от измученных лиц детей, она перевела его на улыбающуюся физиономию мужа. Затем заставила себя кивнуть и произнесла:

– Да. Мне уже лучше.

Глава 18

I

Фрэнк Мастерсон гнал свой джип по извилистой грунтовой дороге в сторону трансформатора № 242. Солнце уже садилось, и он был твердо настроен на то, чтобы решить проблему до того, как окончательно стемнеет. С одной стороны, он ненавидит работать в темноте, с другой – у них с Шелли билеты на сегодняшний концерт Гарта Брукса[90]. Концерт начинается не раньше восьми, кто-то будет на разогреве, так что сам Гарт скорее всего появится на сцене не раньше девяти, но до Тусона ехать добрых два часа. Если он не хочет опоздать, то должен исправить поломку, какой бы она ни была, и тронуться в сторону дома не позднее чем через двадцать минут.

Шелли заранее предсказала, что все так и произойдет, и он здорово злился на нее за это. Теперь она будет пилить его до бесконечности. Ему весь вечер придется выслушивать, что он испортил ей весь концерт. А потом они начнут ссориться уже из-за этого – и «приятный» уик-энд обеспечен.

Если повезет, то проблемы не будет. Эти компьютеры в офисе – полное дерьмо, и в девяти случаях из десяти проблемы оказывались связаны не непосредственно с самими трансформаторами или реле, а с очередным глюком программы. За последние два года компания истратила миллионы долларов на апгрейд всей системы, но она все еще была очень далека от совершенства. Если уж выбирать, то он всегда предпочтет старое, простое оборудование – и старательную живую душу, наблюдающую за ним.

Мастерсон взял телефон и еще раз набрал номер офиса:

– Здесь Фрэнк. Я почти на месте. Никаких изменений в показаниях?

Голос на другом конце провода был едва слышен из-за статического электричества:

– Все по-старому. Двести сорок второй все еще не в системе, и ему требуется перезапуск, прием.

– Свяжусь через десять минут. – Фрэнк положил телефон на место. Если это не ошибка компьютера и трансформатор надо просто перезапустить, тогда все в порядке. Все дело займет не больше пяти минут. А вот если там что-то посерьезнее, то он влип. Придется звонить в офис, просить соединить его с домом, а потом все объяснять Шелли.

Боже, только не это…

Дорога вынырнула из холмов и теперь шла по абсолютно плоской части пустыни. Заканчивалась она перед забором из сетки-рабицы, который окружал нечто, похожее на свалку металлолома. Кабели, выходившие из этой неразберихи, шли в двух направлениях, забираясь на самый верх гигантских металлических мачт, которые всегда напоминали Фрэнку японских роботов, маршировавших друг за другом на запад и на север по открытой местности.

Фрэнк остановил машину, вышел и отпер ворота. Солнце ярким оранжевым полукругом висело над горизонтом. А с востока уже наступала ночь.

Придется поторопиться. Мастерсон распахнул ворота, запрыгнул в машину и резко затормозил прямо перед приземистой трансформаторной будкой. Из багажника машины достал инструменты, диагностическое оборудование и на всякий случай фонарь. Открыв дверь будки, зажег свет внутри и вошел, прямиком направившись к контрольным приборам, установленным в нескольких металлических шкафах и на заизолированных блоках на противоположной стене помещения. Проверив все необходимые показания, он нахмурился. На первый взгляд никаких поломок не было. Все работало без перебоев. Все было так, как и должно было быть. Он повернулся…

За дверью мелькнула какая-то тень.

Фрэнк чуть не подпрыгнул.

Это движение его удивило, но не испугало. Или это только начало? В той форме, которую он только что увидел, было что-то неестественное, и у него появилось ощущение, что то, что сейчас находилось вместе с ним на территории будки, было… неправильным.

Зло.

Именно это слово эхом отдалось у него в голове, и, хотя он и не посещал церковь, как это делала Шелли, и считал, что все эти истории про адский огонь и кипящую серу остались в далеком прошлом, в доме его родителей, Фрэнк все-таки произнес коротенькую молитву. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что в мире существуют вещи, не доступные его пониманию, и вот сейчас, посреди этого пустынного места, это ощущение собственного невежества было особенно сильным. Он попытался уговорить себя, что это всего лишь какое-то животное или бездомный. Однако его ощущения, его мозг и его инстинкты, которым он доверял абсолютно, говорили ему о другом. Фрэнк искренне пожалел, что вместо него на этот вызов не послали Тайлера.

По крыше что-то забарабанило.

Он еще раз взглянул на инструментальную панель, не увидел никаких сигналов поломки и подумал, что скорее всего именно это существо, кем бы оно ни было, вызвало те нарушения, которые зарегистрировал компьютер. Оно намеренно старалось заставить их поверить, что с трансформатором что-то не так. Зачем? Может быть, оно старалось кого-то сюда заманить? Но для чего?

Почему-то ему не хотелось об этом думать.

Из ящика с инструментами он выудил самый тяжелый гаечный ключ. Молотка с собой у него не было – он остался в джипе, – но и это тоже сойдет и поможет ему, если что, продержаться, пока он не доберется до машины.

На улице быстро темнело. Солнце уже скрылось за горизонтом, и сейчас на небе оставалось только оранжевое облако света, по форме напоминавшее солнечный диск. Из-за лампочек в самой будке улица казалась темнее, чем была на самом деле.

Умирающий свет?

Фрэнк заторопился к открытой двери, выключил свет в будке, закрыл за собой дверь – и на короткое мгновение, пока она не ударила его и не сбила с ног, увидел темную, напоминающую тень фигуру, которая слетела на него с крыши трансформаторной будки. Фрэнк упал на спину и какие-то секунды смотрел на переплетение кабелей и лонжеронов на фоне пурпурного неба.

А потом между ним и небом появилось что-то темное.

Лицо, которое приблизилось к его лицу, было морщинистым и невероятно древним, высохшим и полным злобы, и он закричал, когда это ужасное существо наклонилось и поцеловало его, слегка потеревшись об его щеку.

Электричество отключилось в 6.45 вечера.

Джулия услышала по радио, что от блэкаута[91] пострадало пять штатов на западе и что представители энергетической компании считают, что это результат поломки трансформатора или в Западной Аризоне, или в Восточном Нью-Мексико. В прошлом подобное случалось из-за сильных муссонных бурь, но на этот раз ни в одном из четырех штатов Перекрестка[92] не наблюдалось ни молний, ни гроз, и эксперты не могли объяснить, чем вызвана поломка на этот раз.

По их прогнозу, подача энергии в крупные города возобновится достаточно быстро, а вот в провинциальные городишки она поступит не раньше чем через три дня.

Тогда что же им ждать здесь, в Макгуэйне?

Джулия не знала.

Она сидела на кухне, ожидая возвращения Агафьи. Ее свекрови не было целый день, и в представлении Джулии она сейчас собирала молокан и готовила планы освобождения ее и детей, но в действительности она скорее всего занималась Очищением или другим подобным ритуалом, пытаясь устранить саму проблему, а не ее последствия. Как и большинство истинно верующих, Агафья ставила свою глобальную цель выше благополучия своей семьи, за что Джулия ее осуждала.

Атмосфера в доме была напряженной. Кроме нескольких злобных слов в спальне и фальшивого веселья за завтраком, Грегори не говорил с ней с самого… с самого момента избиения. Он не только вел себя враждебно, что Джулия вполне могла понять, но и старался демонстрировать свою отстраненность от нее, что сильно пугало женщину. Весь день он ходил за нею по пятам, не выпуская ее из виду, и только после того, как дети вернулись из школы, он наконец поднялся наверх и заперся на чердаке. Руки Джулии все еще тряслись от пережитого, но сейчас он хотя бы не угрожал ей, и она была благодарна ему за то, что он оставил ее одну.

Дети тоже нервничали. Гипертрофированная дружелюбность Грегори за завтраком испарилась, и, когда дети вернулись домой, отец старался избегать их и не разговаривать с ними – и это тоже пугало Джулию. Она хотела схватить их и бежать без оглядки, хотела рассказать им, что происходит на самом деле, но ключи от фургона были у Грегори, а пешком они не могли уйти далеко.

Адам и Тео прятались в комнате девочки с того самого момента, как вернулись из школы. Комната располагалась внизу, подальше от отца, и они появились в гостиной, только когда погас свет. Джулия достала свечи, поставила три на кофейный столик, а остальные разместила по периметру комнаты. Затем позволила Адаму и Тео зажечь несколько свечей, а остальные зажгла сама.

Саша все еще не возвращалась, и это ее беспокоило. Хотя и не так, как всегда. Она беспокоилась о дочери, но в то же время думала, что вне дома, подальше от отца, та будет в большей безопасности. Джулия вдруг поняла, что молит Бога о том, чтобы Саша осталась у друзей до следующего дня.

Наверху что-то сломалось, и раздались проклятия Грегори. Адам и Тео посмотрели на нее. Джулия постаралась подбодрить их улыбкой, но так как она все еще испытывала сильную боль, то улыбка вышла больше похожей на гримасу.

Никто из них не сказал ни слова.

Джулия еще раз выглянула на улицу, надеясь увидеть приближение спасательного корпуса молокан, но снаружи царили только ночь и непроглядная темень, поэтому они втроем сидели в гостиной в ожидании, слушая работавшее на батарейках радио и стараясь не обращать внимания на звуки, доносившиеся с чердака.

II

Свет погас в самый идеальный момент. Саша уже разделась и забралась под одеяло, а Уилберт только начал раздеваться.

Все дело было в том, что она не хотела видеть его обнаженным. Пивное пузо, натягивавшее его майку, было неприятно само по себе, а уж видеть этот волосатый курдюк свисающим над его членом было просто отвратительно, поэтому она обрадовалась, когда лампы, мигнув, погасли.

А вот когда он ударил ее, ей это совсем не понравилось.

Она не знала, почему это произошло, и не могла понять, было ли это случайностью или нет. Может быть, в темноте он просто ее не заметил, а ее лицо оказалось на одной линии с его рукой, так что удар был случайным. Но Саша все равно разозлилась и громко вскрикнула, чтобы он четко это понял. Она и так делает этому уродливому придурку одолжение, трахаясь с ним, а если он еще раз попытается повторить что-то подобное, то получит прямо по яйцам, а она соберет свои вещички и отвалит из его населенного крысами трейлера. Но на это он никак не среагировал, и впервые, помимо своей воли, Саша почувствовала первые признаки страха.

– Ты что, не собираешься даже извиниться? – спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал сердито.

Нет ответа.

Она чувствовала его вес на постели рядом с собой, поэтому знала, что он никуда не делся, но Уилберт продолжал молчать.

Теперь Саша точно испугалась. Ей не нравилось то, что он молчит, а в комнате стоит тишина.

– Уилберт? – осторожно позвала она.

Тишина. Только ворочание на кровати.

– Уилберт?

– Б-у-у-у! – крикнул он.

– Уилберт. – В ее тоне послышалось облегчение.

Хохоча, он катался по кровати.

И в комнате был еще кто-то, кто тоже засмеялся.

Теперь смеялось несколько человек.

Во рту у нее неожиданно пересохло.

Здесь есть еще кто-то.

Она попыталась сесть, но он опять ударил ее, и теперь сухость во рту исчезла. Ее рот наполнился кровью.

Сильная рука бросила ее на подушку, и Уилберт взгромоздился сверху. Остальные еще продолжали смеяться, и даже когда он раздвинул ее ноги, Саша продолжала прислушиваться, стараясь на слух определить, сколько еще человек находится в комнате. Три. Пять. Шесть.

Дальше она запуталась. За перегородкой раздался крик. Шери…

В темноте ничего не было видно, но Саша все равно зажмурила глаза. Это был кошмар, похожий на фильм ужасов. Она должна была все понять уже в прошлый раз и держаться от этих батраков подальше… но что-то заставило ее прийти сюда.

И когда живот Уилберта прижал ее к кровати, а смех в комнате стал громче, она заплакала.

III

Святой, черт тебя побери, истинный бог…

Шериф Роланд Форд, с винтовкой в руках, прохаживался перед своим офисом, ожидая, когда появятся эти чертовы полицейские. Сегодня они объединяли свои силы, и, хотя сама идея ему не нравилась, он был вынужден согласиться, что это необходимо. В одиночку никто бы из них не справился – вокруг происходило такое, что без координации усилий было не разобраться. Макгуэйн сейчас больше напоминал Нью-Йорк – ночь была полна мародерства и беспорядочных всплесков насилия. Шериф с трудом мог поверить, что один, даже продолжительный, блэкаут может вызвать такие проблемы.

В дальнем конце каньона слышались звуки сирен. Похоже на пожарников. Или на «Скорую помощь»…

Роланд потряс головой. Какого черта здесь происходит? Создавалось впечатление, что свет и электричество были единственными силами, которые могли сохранить человеческий разум, единственными столпами цивилизации, и без этих базовых технологических норм окружающие впадали в панику и быстро возвращались в первобытное состояние. По здравом размышлении, в этом не было никакого смысла, и Форд был вынужден признать, что ничего не понимает. Как человек, который регулярно ходил в походы и на охоту, он не мог понять, как люди, на первый взгляд абсолютно нормальные, могут выдать такую гиперреакцию на обыкновенную темноту.

Правда, нормальными были далеко не все.

Две независимые группы ополченцев назначили себя единственными защитниками Макгуэйна и сейчас воевали друг с другом в парке из-за раздела территории. Еще одна банда недоучившихся идиотов, с явными признаками ожирения, которые не смогли бы сдать экзамены за женский курс шерифской академии, теперь объявила себя единственной надеждой города.

Ходили слухи, что они уже попытались линчевать одного из горожан, лидера мормонов, который осмелился усомниться в их праве принимать участие в охране порядка, – и Тому Собулу, самому молодому рекруту города, пришлось стрелять в воздух, чтобы спасти мормона и прекратить конфронтацию. У них кишка оказалась тонка, чтобы выступить против вооруженного офицера полиции, отбросить все притворство относительно следования закону и полностью погрузиться в анархию и партизанщину – но ночь еще только начинается. А столкновение между ополченцами все еще продолжается… Если ему сильно повезет, то они перестреляют друг друга, и его людям останется только арестовать последнего выжившего.

Или пристрелить его, если он захочет оказать сопротивление.

Раньше блэкауты тоже случались, и шериф никак не мог понять, почему этот так отличается от предыдущих. Правда, предыдущие были локальными и охватывали только Макгуэйн или, на худой конец, округ Рио-Верде – целые штаты они не затрагивали, – но шерифу было трудно поверить, что размер охваченной аварией территории может каким-то образом повлиять на поведение людей. Или что, услышав, что несчастье охватило Аризону, Нью-Мексико, Колорадо, Юту и Неваду, люди решают, что наступил конец света или что страна провалилась в тартарары? Может быть, какие-то ополченцы и считают именно так, но шериф не верил, что обычные добропорядочные граждане могут поверить в такой бред.

И тем не менее именно эти добропорядочные граждане сейчас мародерствовали, стреляли и творили черт знает что.

Роланд вздохнул. Все дело в том, что это не блэкаут. Волнения вызваны чем-то другим, а блэкаут – просто отговорка. Причины происходящего гораздо глубже, и, хотя шериф и гордился своей справедливостью и широтой взглядов и не был сторонником поиска козла отпущения среди национальных меньшинств, он постоянно возвращался к мысли о том, что ко всему этому каким-то образом приложили руку молокане. Уже давно в городе происходит что-то странное, а появление вчера волосатой церкви только ускорило происходящее. Хотя русские тоже могут быть жертвами, так же как и все остальные, но ему не удавалось сохранять объективность, как – и он это хорошо знал – того требовала его работа. Они точно были за это ответственны – намеренно или нет, но это они виноваты во всем этом сумасшествии.

А иначе как массовое помешательство это и не назовешь.

В его офис позвонила женщина и стала утверждать, что белье, которое она сушила на улице, сейчас поднялось в воздух и теперь пытается пробиться в дом. Девочка сообщила о том, что ее младший брат пытался ударить ее ножом и ей пришлось запереть его в чулане. Двое детей прибежали в полицейский участок, скрываясь от гигантской гусеницы, которая их преследовала. Постоянно поступали сообщения о нападении армий крыс и котов, а в каньонах, ни на минуту не смолкая, гремели выстрелы.

Роланду оставалось только молиться, чтобы стреляли по животным.

На улице был полнейший хаос. Происходило так много всего, что невозможно было понять, что же происходит на самом деле. Даже вызвав всех своих сотрудников, шериф видел, что людей недостаточно, и, несмотря на то что инстинкт, которому он безоговорочно доверял, советовал ему прямо противоположное, он согласился привлечь силы полиции.

Кто-то где-то закричал в темноте, а через минуту подъехала полицейская машина. Из нее вылезли два офицера с электрическими фонарями в руках, и Роланд быстро провел их в здание.

– Давно пора. – Вот и все, что он сказал.

Внутри работал аварийный генератор, но его хватало только на то, чтобы давать ток на лампы подсветки, а остальной офис был темным и мрачным.

Звонили все телефоны одновременно. Двум операторам, отвечавшим на звонки, приходилось поворачиваться.

Шериф провел полицейских к себе в кабинет и прикрыл за собой дверь.

– Нет, миссис Кеннеди, – слышал он, закрывая дверь, – никто не сообщал о космическом корабле, приземлившимся в Аризоне… Нет, и о маленьких инопланетных человечках мне ничего не известно…

Семен Котов сидел за столом для пикника на территории молельного дома, ожидая появления остальных. Петр и Николай поехали в пустыню за пророком, а остальные отправились на поиски Библий на русском языке, так как их собственные все еще находились за поросшими волосами стенами молельного дома, и достать их было никак невозможно.

Агафья ждала его в его доме. Остальные члены общины и слышать ее не хотели, продолжая обвинять старушку в происходящем. Они думали, что она замарана и опоганена, а ее информация ничего не стоит. Ему пришлось последовать совету Агафьи и рассказать Вере, что ему приснился сон, в котором он увидел ответ. А потом рассказал им все, что услышал от Агафьи, выдавая ее слова за свои.

И вот Петр и Николай поехали за пророком.

Семен посмотрел на улицу. А где же остальные? Его свеча почти догорела, а батарейки в фонарике были на последнем издыхании – несколько минут назад он выключил фонарик, чтобы их поберечь.

Ему пришло в голову, что разрядились они слишком быстро, как будто на них что-то повлияло, но Семен постарался отогнать эту мысль. Повернувшись, он посмотрел на молельный дом и увидел, как волосы на нем слегка колышутся под несуществующим ветерком. Семен быстро отвернулся.

Ночь была очень шумной, город не спал, и на улицах раздавались крики, звуки сирен и выстрелы, хотя последние больше раздавались в каньонах.

До недавнего времени.

Семен услышал звук приближающейся машины, сопровождаемый злыми голосами, и со смущением обнаружил, что боится. Закрыв глаза, он вознес быструю молитву, прося у Всевышнего силы.

Когда он их открыл, то увидел свет фар. На стоянку перед молельным домом въехал пикап, полный мужчин в камуфляже, ковбойских шляпах и с оружием в руках.

В голове у него пронеслась такая же сцена, но из другого времени, о котором он не вспоминал уже несколько десятилетий.

Лучи фонарей осветили волосатый фасад молельного дома. Несколько человек спрыгнули на землю, и один из них крикнул Семену:

– Это последняя капля, приятель! Последняя гребаная капля! Вы что, молокососы, считаете, что можете приехать в наш город и творить здесь все, что захочется? Так вот, мы больше не собираемся мириться с этим дерьмом!

Испуганный и недоумевающий Семен встал и направился в сторону мужчины.

– Нет… – начал он.

Раздался выстрел. Семен замер, и один из мужчин рассмеялся. Они что, стреляли в него? Семен этого не знал и боялся спрашивать. Первой его мыслью было повернуться и убежать за помощью, как подсказывал ему инстинкт. Но он знал, что этой ночью помощи ждать неоткуда, и, хотя его всего трясло от страха, Семен остался на месте.

– Уходите, – сказал он. – Уходите домой, немедленно!

– Уходите домой, немедленно! – передразнил его кто-то, и мужчины засмеялись.

А потом они стали стрелять по дому, целясь в его фасад. Делали они это по очереди – одни освещали здание фонарями, а другие стреляли. Сначала пули просто исчезали в волосах, но спустя несколько минут, после серии залпов, куски здания стали отваливаться, падать на землю и отлетать в сторону. Семен включил свой фонарик и увидел то, чего совсем не ожидал и во что бы никогда не поверил, если бы сам не увидел.

Здание кровоточило.

«Так что же тогда находится под волосами?» – подумал он. Ему ничего не приходило в голову. Было только совершенно очевидно, что это не здание. Голоса стрелявших стали громче, и в них появился страх, когда они сами увидели темную жидкость, стекающую в грязь.

– Это наша церковь! – крикнул Семен, собрав в кулак все свое мужество. – Оставьте нас в покое!

– Заткнись, старик!

Семен почувствовал, как пуля ударила его в грудь и вошла в тело, разрушая кости и органы на своем пути и остановившись где-то глубоко-глубоко. Он качнулся вправо и схватился рукой за ту горящую и истекающую кровью часть тела, в которую вошла пуля. Прислонившись к стене молельного дома, молоканин немедленно почувствовал себя в гуще волос, которые крепко держали его и тянули внутрь.

«Какое блаженство, – подумал Семен в последнее мгновение. – Как хорошо…»

Огни вели Вайнону в глубь шахты, и она постоянно поскальзывалась на щебеночной дороге, которая спускалась на самое дно ямы. Огни были очень красивые – они то гасли, то появлялись снова, формировали узоры, и Вайнона подумала, что никогда в жизни не видела ничего подобного.

Сначала они появились у окна ее спальни и стали мелодично стучаться в стекло, а потом выманили ее на улицу и повели по Ор-роуд до самой конторы по торговле недвижимостью, прежде чем взлететь над шахтой и рассыпаться на такие красивые фрагменты, с которыми не мог сравниться ни один салют.

Огни опустились вниз и замигали ей множеством точек в яме, приглашая ее спуститься. Она отыскала дыру в изгороди, пролезла в нее и двинулась по старой дороге им навстречу.

Щебенка оказалась очень скользкой, и несколько раз Вайнона чуть не упала, однако ей удавалось сохранить равновесие.

Однако двадцать минут спустя, дойдя до половины пути, она все-таки свалилась, потеряв равновесие и сильно ударившись спиной. От контакта с твердой дорогой у нее перехватило дыхание.

Вайнона попыталась сесть, но не смогла: ее левая рука плохо слушалась, и ей оставалось только надеяться на то, что она ее растянула, а не сломала.

Со дна шахты опять поднялись огоньки; они кружились, танцевали, а потом собрались вокруг того места, где она лежала. Если она не может спуститься к ним, то они поднимутся к ней, и на какое-то мгновение Вайнона ощутила радость, и ее заполнило чувство невыносимого восторга.

Но что-то изменилось еще до того, как огни добрались до нее, и так же неожиданно, как появилось, ее ликование исчезло, и она ощутила непонятный ужас, который опять заставил ее попытаться сесть и подняться на ноги.

Огни плясали у нее над головой и садились на тело. Вблизи они уже не казались такими прекрасными.

На вид они сейчас были такими же, как на ощупь.

Просто омерзительными.

А ночь продолжалась…

Глава 19

I

Голос что-то говорил ему.

И это был не воображаемый голос, который звучит в голове, а настоящий. Он находился вне его и спокойно и разумно говорил о вещах, которые Грегори не казались ни спокойными, ни разумными.

Мужчина сел на кровати и зажмурился от яркого солнца. Прошлым вечером он не задернул шторы, и теперь лучи утреннего солнца заливали комнату – или почти заливали, как это обычно происходило в этом доме.

Где его мать? И где Джулия с детьми? Они что, все еще спят в доме, или эти гнусные предатели уже сбежали? Он поискал ключи от фургона и с облегчением нашел их в кармане джинсов.

Голос продолжал вещать. Грегори понял, что слушал его всю ночь. Он говорил с ним даже во сне, и этот монолог стал частью его сна. А теперь он проснулся и, хотя все никак не мог установить источник голоса, понимал, что он находится где-то здесь, в комнате. Тогда Грегори решил прислушаться к тому, что говорит голос, к тому, что он старается ему объяснить.

– Помнишь, как ты застукал Джулию и Пола? – прошептал голос. – Его руки были у нее в трусах… Как ты думаешь, сколько пальцев он в нее засунул? Один? Два? Три? Сколько, по-твоему, в нее войдет? А она была мокрой? Как ты думаешь, она поделилась с ним своим соком?

У Грегори окаменели челюсти. Он не хотел ни слышать, ни думать об этом.

Но прекратить слушать он был не в состоянии.

– И это у нее не в первый раз, – вкрадчиво продолжал голос, который показался Грегори знакомым. – Она перетрахала полгорода. Она сосала у Чилтона Бодена перед тем, как он сыграл в ящик, сосала, глотала и умоляла дать ей еще. А твой приятель бармен? Она больше часа лизала ему яйца, а он в это время работал за стойкой. Ей приходилось ползать за ним на коленях и обслуживать его, пока он обслуживал клиентов…

Теперь Грегори узнал голос.

Это был голос его отца.

Голос перешел на русский:

– Твоя мать, эта шлюха, была такой же. Она раздвигала ноги перед Яковом и позволяла делать с собой все, что приходило ему в голову, а потом возвращалась домой и отказывалась исполнять супружеский долг. Сука!

В голосе слышались ненависть и угроза насилия.

– Но я не стал торопиться. Я долго ждал.

– Так это ты убил Якова? – спросил Грегори.

– Конечно, – мягко произнес голос и опять переключился на английский: – Ты что, думаешь, что я позволю кому-то безнаказанно трахать мою женщину? Думаешь, что я мог простить ему блудодейство с твоей матерью? Это называется двурушничеством. Ведь сказано же в Библии: «Не прелюбодействуй». А этот извращенец обливал твою мать спермой в то время, когда должен был молиться и читать Святую Книгу… Разве я мог равнодушно смотреть, как он скармливает моей жене свой мясной отросток?

Грегори пришло в голову, что его отец никогда так свободно не владел английским языком и никогда не был знатоком сленга и просторечных выражений.

– Вот я и разобрался с ним, – сказал отец. – Как настоящий мужчина.

Грегори кивнул. Отец абсолютно прав. То, что он говорил, было вполне логичным. Грегори стоял, разглаживая мятую одежду, в которой спал.

– И ты что, так и позволишь Джулии уйти? Позволишь ей безнаказанно раздвигать ноги перед каждым стоячим членом в городе?

– Нет, – прошептал Грегори.

– Достань оружие, – мягко посоветовал отец. – Ты же сам хочешь этого. Возьми револьвер, засунь его ей в промежность и вышиби из нее все остатки чужой спермы к чертовой матери. Это научит ее, как себя вести, и послужит примером всем остальным.

Грегори снова кивнул.

– Ведь ты же для этого купил револьвер? Так пользуйся им. Сделай это прямо сегодня. Удиви ее во сне, когда она мечтает о вкусе его горячей спермы, когда она мечтает, как будет скакать на его члене… Сделай это. Именно тогда.

Голос продолжал что-то говорить, но Грегори уже перестал слушать. Это было вроде радиопрограммы на заднем фоне. Белый шум. Хочешь – слушай, хочешь – нет, а на сегодня он услышал уже достаточно. Дальше слушать он не хотел.

Грегори знал, что его отец прав; был полон праведного гнева и кипел от ярости, которую, он хорошо это знал, сможет удовлетворить сегодня вечером.

Часть его не понимала, зачем ждать до вечера, почему не сделать это прямо сейчас, но эта мысль была похожа на мысль об английском его отца. Она не несла никакой смысловой нагрузки, и он проигнорировал ее, отбросив в сторону.

Выйдя из спальни, Грегори немедленно поднялся на чердак и втянул за собой лестницу. Закрыв за собой дверь, он направился к полке, на которой лежало оружие.

II

Тео было страшно.

С ее папой происходило что-то не то.

И что-то плохое случилось с Сашей.

Ма и Адам тоже испуганы, и от этого она боялась еще больше. Никто об этом с ней не разговаривал – Ма просто велела ей сидеть у себя в комнате и никуда оттуда не выходить, – но Тео казалось, что во всем виновата banya. Девочка никак не могла отказаться от мысли, что если бы она не прекратила туда ходить, не прекратила бы видеться с ней, то ничего бы не произошло из того, что происходило сейчас. Banya наказывала ее за неблагодарность и за то, как она вела себя с ней.

И она вымещала свой гнев на членах ее семьи.

Тео хотелось плакать, но она заставила себя сдержаться, заставила себя быть храброй. Она хотела вернуться и высказать banya все, что она о ней думает, но Ма приказала никуда не выходить из комнаты, и Тео боялась ее ослушаться.

Папа в последние несколько дней вел себя странно. Они с Адамом это обсуждали, но ни один не знал, как обратить на это внимание Ма. Да и сама Ма была не в лучшей форме. Чего бы у нее там ни было, то ли грипп, то ли еще что-то, но она была слаба, а они не хотели еще больше усложнять ей жизнь.

Но папа был действительно странным. И он ее пугал.

Именно пугал, но Тео не могла понять почему. Он не был ни агрессивным, ни сердитым – ничего такого. Он был или очень-очень веселым, или, наоборот, тихим и отстраненным. Но…

Но ни то ни другое не было похоже на ее папу.

Да, именно так. Он не был похож сам на себя. Не был похож на ее Па. Больше всего он напоминал поддельного папу, как будто кто-то был очень на него похож и изо всех сил старался вести себя как он, но у него ничего не получалось.

Именно из-за этого, предположила Тео, она и подумала о banya.

Из-за поведения отца и этого ощущения опасности.

Потому что в ее папе чувствовалась какая-то опасность.

Из-под его жизнерадостности, из-под его любезности проглядывало что-то другое, что скрывалось у него где-то глубоко внутри и напоминало ей о тенях в banya. Тео знала, что Адам это тоже почувствовал. Ма, может быть, тоже, но она сейчас держалась от них от всех подальше и хранила все в себе.

Тео очень хотелось, чтобы рядом оказалась Бабуня. Уж она-то точно знает, что надо делать, и сам Адам сказал, что чувствует себя спокойнее, когда бабушка рядом. Но Бабуня вчера вечером не вернулась домой и утром тоже не появилась, и никто не знал, где она может быть.

А вот Саша вернулась. Она пришла домой вчера вечером и выглядела так, как будто ее сильно избили. Ма ударилась в истерику и тут же увела ее в спальню, чтобы отмыть и перевязать. А отец вел себя так, как будто ему было все равно, и Тео вспомнила, что именно в тот момент она подумала, что за всем этим может стоять banya.

Тогда девочка впервые ощутила опасность.

Она хотела, чтобы сейчас вся семья оказалась в Калифорнии. Там таких вещей никогда не бывало. И, глядя из окна своей комнаты на тополя в осеннем уборе, на безоблачное голубое небо, на желтовато-коричневые скалистые стены каньонов, Тео сделала то, чего не хотела делать больше всего на свете. Она расплакалась.

III

Агафья заснула на диване Семена, ожидая его возвращения. К утру она поняла, что с ним что-то произошло, что с ним что-то случилось. Он должен был вернуться домой сразу же после того, как объяснит другим, что надо срочно привезти пророка к ней домой и что именно ее дом был тем местом, откуда в город поступал dookh bez zhizni. А потом она вместе с Семеном должна была попытаться освободить Джулию и детей. Агафья понимала, что с Грегори может возникнуть проблема, что он может не захотеть их отпускать. Но, имея на своей стороне помощь Семена, божью молитву и благословение, а также желание самой Джулии и детей, Агафья не сомневалась в конечном успехе операции. Однако Семен не вернулся вовремя, и она забылась сном, а проснувшись утром, обнаружила, что все еще одна в доме.

И она немедленно заторопилась к себе домой. Со всей скоростью, на которую были способны ее старые ноги. Вся эта беготня последних двух дней не прошла для нее даром, и у Агафьи ломило все тело: мускулы ног ныли, и даже дышать было больно. Она всегда считала, что для своего возраста находится в отличной форме, но возраст этот уже достиг 74 лет, и как бы она ни хотела не замечать этого, но она уже была немолодой женщиной.

Однако Господь дал ей силы, и Агафья бодро ковыляла по обочинам дорог, которые не изменились и не стали лучше с тех времен, когда она была еще девочкой-подростком. Она только благодарила Бога, что идти в основном приходилось под гору. Дом Семена находился не так уж далеко от ее дома, и меньше чем через пятнадцать минут старушка уже поднималась по ступенькам своего крыльца.

К счастью, все были дома.

К счастью, с ними ничего не произошло.

Агафья не понимала, что с нею случилось. Сейчас ей стало понятно, что в первую очередь она должна была перевести Джулию и детей в безопасное место еще до того, как отправилась к Семену. Теперь она чувствовала вину за свою безответственность. По чистой случайности в доме не произошло несчастья и она не обнаружила их всех зарезанными.

Что с нею могло произойти, что она так сглупила? Она осмотрела гостиную, полутемную даже в середине дня, и засомневалась, не подействовала ли сила, которая расположилась в их доме, и на нее тоже. Не сделала ли она, Агафья, того, что хотела эта сила, а не того, что должна была сделать?

А теперь, когда она может рассуждать ясно и логически, не значит ли это, что сила исчезла или потеряла свою власть над ней?

Или это значит, что теперь сила хочет, чтобы Агафья помогла Джулии и детям?

Ни то ни другое, решила она. Скорее всего это значило, что Грегори полностью овладел ситуацией в доме, и силе не надо было тратить дополнительные усилия, чтобы влиять на людей, находившихся под его контролем.

В ту же секунду, когда она вошла в дом, Агафья почувствовала, как изменилась в нем атмосфера. В воздухе висело тяжелое, густое напряжение, и старушка чувствовала себя здесь совсем не так, как в доме у Семена. Как всегда, прежде чем войти, она вознесла молитву – и была благодарна Всевышнему даже за эту слабую защиту.

Здесь был grekh.

Зло.

Агафья и Джулия сидели за столом на кухне, стараясь решить, что им делать дальше. Телефон молчал. Это их не сильно удивило, но заставило понять всю серьезность их положения и то, на что была готова нечисть в доме, чтобы раздавить их, чтобы блокировать все попытки к бегству. Обе были измучены и понимали, что за ними могут наблюдать, что за ними почти наверняка шпионят.

Ключи от фургона были у Грегори. Джулия предлагала подняться наверх и в открытом противоборстве с ним попытаться отобрать ключи, но Агафья считала, что это слишком опасно. Даже если они вдвоем поднимутся на чердак, они окажутся лицом к лицу не только с Грегори, но и с тем, что теперь жило в их доме. Агафья сильно сомневалась, что даже вдвоем, вооруженные Библией и защитными молитвами, они смогут выстоять против такой силы.

Вчера вечером Семен уехал на своей машине, но в гараже у него стоял еще один старый «Шевроле», и Агафья вслух поинтересовалась, нет ли ключей от этой машины где-то у него дома. Никакой гарантии, что машина заработает, даже если они найдут ключи, не было, но это был хоть какой-то шанс. Агафья не садилась за руль с того момента, как они переехали в Макгуэйн – Грегори запретил ей это, – но если дела пойдут совсем плохо, то она может попробовать.

– Или за руль могу сесть я, – предложила Джулия.

– Еще лучше, – ответила Агафья по-русски.

Говорили они полушепотом. Саша спала у себя в комнате, и когда они туда зашли, то поняли, что она совсем не готова ехать или идти куда бы то ни было. Даже если они смогут незаметно выскользнуть из дома; даже если старая машина Семена окажется в рабочем состоянии и они найдут ключи от нее; даже если они смогут подогнать ее к дому, им все равно придется тащить Сашу буквально на себе. Было маловероятно, что Грегори не будет им препятствовать.

Агафье не нравилось, что Саша находится наверху, в своей спальне. Девушка сама захотела лечь именно там, сама выбрала эту комнату после того, как Джулия смазала и перевязала ее ушибы и ссадины, но комната находилась слишком близко к входу на чердак, и это заставляло Агафью нервничать. Если им очень повезет, то Грегори не спустится, пока они не уберутся из дома или пока не поймут, как можно позвать на помощь.

А если им не повезет…

Агафья не хотела даже думать об этом.

Пока Джулия прикладывала ко лбу дочери холодный компресс, старушке пришла в голову одна мысль. Вместе с Адамом они отправились в гараж, нашли там стремянку и принесли ее в дом. Люк на чердак открывался только в одну сторону – вниз. Они уперли верх стремянки в люк, уперев другой ее конец в угол между стеной и полом так, чтобы заблокировать люк и не позволить Грегори спуститься. Адам понимал, для чего это все делается, но не сказал ни слова. Агафья не знала, о чем он думал в тот момент, когда они запирали его отца на чердаке. Ведь для подростка подобные действия были из ряда вон выходящими.

Вдвоем они спустились вниз, туда, где Тео в одиночестве сидела в гостиной, читала и слушала радио. Адам подошел к сестре, а Агафья посмотрела на свою невестку. Неожиданно ей в голову пришла еще одна мысль.

– Бери Теодозию и Адама, – сказала она по-русски, – и отправляйтесь… я не знаю куда. Только подальше отсюда. А мы с Сашей присоединимся к вам, как только у нее появятся силы идти.

– Она моя дочь, и я не могу ее оставить, – покачала головой Джулия. – А потом, что, по вашему мнению, случится, когда Грегори узнает, что мы от него ускользнули? Неужели вы думаете, что он будет спокойно ждать несколько дней, пока у Саши появятся силы, а потом беспрепятственно позволит вам двоим уйти? Нет. Если ему понадобится, то он сделает вас инвалидами. Он сделает все, что будет в его силах, чтобы вы не могли покинуть этот дом… – Женщина задумалась. – Уж лучше вы берите Тео и Адама, – предложила она, – а я останусь здесь с Сашей. Идите в дом вашего друга Семена. Нарисуйте мне, где он находится.

– Я должна быть здесь, – покачала головой Агафья. – Только я могу бороться с этой нечистью.

– Тогда мы все остаемся. Одних я детей не отпущу. Кто знает, что происходит на улице… А здесь мы по крайней мере знаем, с чем столкнулись. – Джулия посмотрела на потолок, но Агафья знала, что думает она о чердаке.

И о Грегори.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

Агафья улыбнулась, пытаясь подбодрить невестку.

– Не волнуйся, я смогу с ним справиться, – пообещала она.

Но внутренне старушка не была в этом уверена.

Совсем не уверена.

Джулия убрала все ножи из кухни, оставив только один, для себя. Агафья помогала ей обыскивать шкафы и полки, чтобы убрать оттуда любые предметы, которые можно было использовать как оружие. Вдвоем они старались укрепить дом. Все, что они находили, Джулия выносила на улицу и разбрасывала в траве по обочине дороги.

– Так будет лучше, – сказала она.

После этого никто из них на улицу уже не выходил.

Это был странный день. В городе всего лишь отключилось электричество, но сложилось такое впечатление, что по нему прошел ураган, торнадо, и теперь город замер в ожидании следующего. Они чувствовали себя как в осаде.

Радио работало без перерыва, и в сумерки батарейки наконец сели. У них был какой-то запас, но Джулия хотела сберечь их для фонаря, и Агафья с нею согласилась. Без радио в доме стало тихо. Слишком тихо. Даже Грегори на чердаке затаился. Джулия нашла колоду карт и затеяла играть на кухне с Адамом и Тео, периодически вставая и проверяя Сашу.

Ничего этого не случилось бы, подумала Агафья, если б она вывела их отсюда вчера, прежде чем уйти к Семену, если б она взяла их с собой. Но ведь так можно продолжать до бесконечности: ничего бы не случилось, если б они вернулись в Калифорнию в прошлом месяце; если б кто-то из них вспомнил, что надо пригласить с собой Главного в Доме; если б они никогда не переехали в Макгуэйн; если б Грегори не выиграл в лотерею…

Агафья заснула после обеда, который они ели по очереди, на том же самом диване, а когда проснулась, в комнате была только Джулия. На столе догорала единственная свеча, и комнату заполняли тени неестественного вида.

– А где Адам и Теодозия? – шепотом спросила Агафья.

– У себя. Спят, – ответила Джулия.

– А почему они не спят здесь? – Сердце старушки наполнилось ужасом и раздражением. Как могла ее невестка так сглупить?

– Спальни запираются.

– И ты позволила Адаму подняться наверх?..

– Я сама почти все время провела там. С Сашей.

– Его надо было положить у меня в комнате.

Джулия заморгала и посмотрела на свекровь пустыми глазами. Было очевидно, что такая мысль не пришла ей в голову, и опять Агафья задумалась, насколько сильно дом может на них влиять, насколько их мыслительные процессы изменялись только потому, что они в нем находились.

В дальнем углу кухни мелькнула тень, которая не соответствовала колебаниям огонька свечи. Агафья схватила фонарь и быстро направила его в угол, но ничего там не обнаружила и вздохнула с облегчением.

Она выключила фонарь. Сердце у нее ныло, и она смутно припоминала, что видела какой-то сон, что ей приснился кошмар про banya.

Banya.

Что-то щелкнуло у нее в голове, и возникла связь, которая раньше не появлялась; и хотя она все еще не могла выразить этого словами, но Агафья вдруг поняла, что banya была не менее важна для всего происходящего, чем сам дом. И она подумала, а что, если именно banya является тем ходом, через который в город проникают, как там их назвал Адам, непрошеные гости? Может быть, это наступление можно остановить именно там?

Почему она не догадалась об этом раньше? Почему она была так слепа?

Агафья поднялась с дивана и взяла в руки Библию.

– Что вы собираетесь делать? – спросила Джулия.

Почти весь день они говорили только по-русски, так как не хотели, чтобы дети их понимали, и теперь, даже оставшись одни, тоже продолжали говорить по-русски.

Агафья взяла одну из свечей и поднесла ее фитиль к горящей свечке на столе.

– Я иду в banya.

Она сама испугалась того, что сказала. В ее устах это прозвучало слишком драматично и помпезно, но это действительно было драматично и действительно казалось ей очень важным. Кроме того, она чувствовала срочность и мощное желание проделать это немедленно, в эту самую секунду. Ей казалось, что у нее совсем не осталось времени и та возможность, которая перед ней открылась, сейчас закроется навсегда.

Кто-то уже давно пытается заговорить с ней…

Бог?

Она не понимала, почему раньше не обращала внимания на свои сны, почему она… нельзя сказать, что полностью их игнорировала, но не действовала в соответствии с ними, не обращала внимания на откровения, которые в них содержались.

Агафья поторопилась в прихожую, поставила свечу на столик, стоявший рядом с входной дверью, и положила рядом Библию. После этого натянула куртку. Джулия стояла рядом, не зная, что сказать и что делать, и Агафья повернулась к ней.

– Держи нож под рукой, – сказала она. – Я вернусь, как только смогу.

Джулия хотела что-то сказать, но только кивнула.

– Адама спусти вниз и уложи в моей комнате. Когда я вернусь, то попробуем снести Сашу.

Она взяла свечу и Библию, вознесла короткую защитную молитву, благословила Джулию и детей и заторопилась на улицу, не дожидаясь реакции невестки. Сейчас ее переполняло нетерпение – и оно уже стало переходить в панику. Агафья не могла бежать, потому что боялась, что погаснет свеча, но она старалась идти по задворкам участка, мимо тополей и прямо к banya как можно быстрее. Ей пришла в голову мысль, что вместо свечи надо было захватить электрический фонарь, но потом она решила, что Джулии и детям он нужнее.

Может быть, ей надо было взять кого-то с собой?

Нет. Джулия права. Они по крайней мере знают, что находится в доме. А здесь…

Кто знает, с чем ей придется столкнуться.

Почва под ногами становилась неровной, а свеча мало чем помогала – Агафье пришлось пойти медленнее, чтобы не споткнуться. Ей показалось, что где-то вдали она слышит вой ветра.

Непрошеные гости.

Раньше Агафья концентрировалась на слове «непрошеные», но теперь ее внимание привлекло слово «гости». Ведь именно гостями были эти существа. Не существа из этого города, а dookh bez zhizni, который появился бог знает откуда. Посетители.

Тогда почему они пришли? Что им надо? Теперь Агафья двигалась быстро, ведомая то ли Богом, то ли инстинктом – она не могла решить, чем именно. Тропинки старушка не видела, но шла точно по ней, и в тот момент, когда она прошла валуны, над высокими скалами на востоке появилась луна, которая залила всю сцену своим светом.

И тут она увидела Dedushka Domovedushka.

Маленькая фигурка со смехом выбежала из banya и побежала вверх по склону холма, забираясь на валуны и выделывая коленца в лунном свете. Видит ли он ее? Агафья так не думала, но от этого его танец становился еще более жутковатым.

Слева от нее что-то прошелестело, и Агафья так резко повернулась в ту сторону, что ее свеча погасла. Ее сердце отчаянно колотилось, и она уже готова была увидеть тени с зубами или демонов, покрытых змеиной кожей, но вместо этого увидела цепь людей, многие из которых несли фонари.

Молокане.

Одна из фигур вышла вперед и направилась в ее сторону. Это была Вера, и Агафья, увидев ее, почувствовала себя самым счастливым человеком на свете. По выражению лица женщины Агафья поняла, что та больше не считает ее нечистой, и от наступившего облегчения ей захотелось расплакаться. По-видимому, Семен все-таки добрался до них. Она осмотрела всех, стоявших перед ней, но его среди них не оказалось.

Почему они оказались рядом с banya, а не рядом с домом? Она же сказала Семену, что они обязательно должны идти к дому. Агафья еще раз взглянула на старую женщину и все поняла. Вере приснился еще один вещий сон, который перенаправил их сюда.

– Прости, – сказала Вера, подходя ближе и распахивая руки для объятий. Она крепко, по-медвежьи обняла Агафью. Та, не выпуская Библии из рук, отбросила потухшую свечу и тоже приобняла старую подругу одной рукой.

Им надо было многое сказать друг другу, но времени не было, и обе решили пока ограничиться извинениями Веры.

– Ты его видела? – спросила Агафья, кивнув в сторону холма.

Вера мрачно кивнула.

– Чей он?

– Никто не знает.

– Вы что, следили за ним?

– Мы не знали, что делать, – кивнула Вера, посмотрев на остальных.

Это был тонкий намек на то, что теперь лидером становилась Агафья, и теперь ей предстояло решать, что делать дальше. Старушку переполняла гордость. Она посмотрела на своих единоверцев, пытаясь найти среди них Николая, но священника нигде не было видно.

– А где Николай? – спросила она. – Где Семен?

– Николай с Петром поехали за пророком, как ты и велела. – Вера посмотрела ей прямо в глаза. – А Семен исчез.

Времени на то, чтобы раздумывать, на то, чтобы размышлять, что они сделали правильно, а что нет, не было. Агафья показала на banya:

– Я иду туда.

Только она успела произнести эти слова, как вдоль спины у нее пробежала дрожь, но другие направили фонари на купальню и тронулись вместе с нею. Старушка была благодарна им за их присутствие и их смелость. Хотя у нее и не было своего фонаря, но луна светила достаточно ярко, и Агафья остановилась, только когда подошла к распахнутой двери banya. Вера направила свой фонарь в темноту.

Внутри banya было полно тел. Трупов Главных в Доме.

Агафья непроизвольно сделала шаг назад и чуть не наступила на ногу Ани. Трупы просто лежали, испуская свечение, как духи, а лучи электрических фонарей превращали их в совсем бесплотные тела. Агафья видела, что они сложены друг на друга, как поленья, и внезапно поняла, что же все-таки произошло.

Dedushka Domovedushka следовал за ними от самой Калифорнии – и убил всех Главных в Доме в Макгуэйне.

Именно этим можно было объяснить всплеск активности сверхъестественных сил и почему им удалось распространиться по всему городу. Защиты от них больше не существовало. Нигде.

Потрясенная Агафья стояла, уставившись на эти эфемерные тела. Луч фонаря освещал заднюю стену помещения, и она увидела, что тень на ней изменилась. Ее голова выросла, а тело сжалось, и теперь она уже не выглядела тенью типичного молоканского мужчины. Она была настоящей тенью того, кто ее на самом деле отбрасывал.

Dedushka Domovedushka.

Медленно и осторожно Агафья вошла внутрь. Напряжение было просто невероятным. Она ощущала его почти физически. Энергия была много сильнее, чем ожидала Агафья, – по-видимому, что-то ее подпитывало. Она вспомнила, как на ее вопрос отец рассказал ей, что Главные в Доме ели мышей, крыс и бурундуков – таким образом они одновременно и питались, и очищали дом от грызунов.

Агафья не помнила, чтобы с момента их приезда в Макгуэйн ей на глаза попался хоть один грызун.

Она также не могла вспомнить, когда видела на участке хоть одну птицу.

Вера уже начала петь. Молитву о прощении и молитву об исцелении. Это не очень подходило к создавшейся ситуации, но, как и все остальные, Агафья подхватила и стала повторять слова вслед за Верой. При этом она прижимала к себе свою Библию и наконец почувствовала некоторое смягчение агрессии, висевшей в воздухе. Когда они закончили и она открыла глаза, тел нигде не было видно.

Почему ее не убили?

Почему не убили никого из членов ее семьи?

Эти вопросы не давали Агафье покоя. Якова убили. Других людей, которых она не знала и которые никак не были связаны с ее семьей, тоже убивали.

А она и члены ее семьи остались живы.

А может быть, Dedushka Domovedushka не мог причинить им вреда? Может быть, он проделывал все это для того, чтобы объяснить им, что они потеряли, не пригласив его с собой? Хотел показать им, как бы он их защищал, если б они его не бросили? Или, скорее, он хотел отомстить, но сделать это наиболее утонченным способом, чтобы насладиться этим и как можно дольше продлить их страдания? Сейчас против них поднялся почти весь город – это напомнило старушке ситуацию в России, из-за которой молоканам пришлось покинуть страну. Преследования. Публичные издевательства.

Агафья подумала о Рашнтауне.

В чем был смысл всего происходящего? Злой умысел и месть? Отец рассказывал ей – и она не переставала в это верить, – что у дьявола, как и у Бога, был свой всеобъемлющий генеральный план и что он был готов использовать все имеющиеся в его распоряжении средства, чтобы поменять Добро на Зло, обратить в свою веру слабых, и посеять семена смерти и разрушения, где и когда это только возможно. Но было ли так на самом деле? Агафье казалось, что все это вовсе не часть какого-то космического плана, а просто действия, совершаемые на потребу мелким бесам.

Но разве Зло действительно так ничтожно?

Вполне возможно. От этой мысли у нее появилась какая-то надежда.

Молокане окружили небольшое сооружение. Их было семеро, и их усилий скорее всего не хватит, но они встали плечом к плечу, взявшись за руки, и, не сговариваясь, начали обряд Очищения. После всех своих предыдущих попыток они знали слова наизусть, и, пока они их распевали, Агафья думала над тем, что произойдет, если Главный в Доме вернется. Сдержит ли его сила их молитв?

Фонари были погашены, и не успели они дойти и до середины обряда, как темнота вокруг них задвигалась, стала обвиваться вокруг их ног и накрывать им головы. Но они не теряли концентрации, и движения теней внутри купального дома становились все хаотичнее.

После этого они пройдут в дом и освободят ее невестку и внуков. Скорее всего молокане приехали сюда на машинах, и даже Грегори не сможет противостоять такому количеству противников. Она и дети скроются в каком-нибудь из молоканских домов и уже там решат, что им делать дальше.

Силы, которые ей дал Святой Дух, повысили настроение Агафьи, и она даже готова была запрыгать, полностью отдавшись ему и доверившись всемогущему Богу, хотя и понимала, что здесь для этого не место и не время.

И в этот момент разразилась песчаная буря.

Глава 20

I

Подул ветер, и в стекла и стены дома громко забарабанил песок. Видимость стала хуже, чем при сильном тумане, и через крохотное чердачное окно Грегори мог видеть только темноту – ни луны, ни звезд, ни фонарей.

Пора.

Мужчина медленно встал на ноги. Здесь он просидел в ожидании много часов, держа в руках заряженный револьвер, и мускулы ног у него ныли. Какое-то время назад его отец прекратил с ним разговаривать, но еще раньше Грегори прекратил его слушать. Ему не нужны были советы отца, чтобы понять, что надо делать.

Он знал.

Да, он знал это совершенно точно.

Грегори открыл люк, опустил лестницу и как можно тише спустился с чердака. В холле было темно, но, чтобы видеть, свет ему был не нужен. После всех этих часов, проведенных на чердаке, с ним что-то произошло. Его глаза не только привыкли к темноте, но его зрение значительно обострилось. Оно стало кошачьим, и, хотя мир для него теперь был двухцветным, черно-белым, видел он все отлично, гораздо лучше, чем раньше. Перед ним был пустой коридор, в котором стояла стремянка, которую кто-то притащил с улицы и непонятно для чего прислонил к стене.

Грегори пошел по коридору.

Теперь он понимал, что чувствовал Билл Меган и почему он сделал то, что сделал. Это было единственным разумным ответом, единственным способом убедиться, что все ошибки оплачены и никогда больше не повторятся. Это было справедливо, это было самим правосудием, и в осознании того, что вот сейчас он закроет все вопросы, было что-то возбуждающее и приносящее удовлетворение.

Оружие удобно лежало в руке. Шел он медленно и бесшумно, стараясь не слишком нажимать на скрипучие половицы. Ветер снаружи дул все сильнее, а заряды песка становились все интенсивнее. Для него все это было музыкой.

Первой дверью, к которой подошел Грегори, была дверь в комнату Саши, и он открыл ее, держа оружие в вытянутой руке. Вошел в комнату дочери. Она натянула на себя одеяло, крепко укутав им среднюю часть своего туловища, а вот нижняя его часть оставалась открытой. Лежала она на боку, и ее ноги были сложены ножницами так, что он видел ее промежность. Трусики Саши были сильно натянуты, и Грегори рассмотрел небольшую выпуклость от волос у нее на лобке и контур ее вагины. На трусиках было что-то похожее на засохшую кровь, но он не обратил на это внимания, замечая только контуры тела под ними.

Саша повернулась во сне, и ее ноги раздвинулись еще шире – Грегори сразу понял, что это значит.

Эта сучка хотела, чтобы он ее трахнул.

Он разозлился. Та ярость, которую он лелеял весь этот день, превратилась в раскаленный праведный гнев. Вот она лежит перед ним, избитая и ободранная, и все равно, даже во сне, мечтает о том, чтобы кто-то на нее взобрался… Она, так же как ее мать, просто не может без хоть какого-нибудь члена, только бы почувствовать его в себе. Мысль о том, что она хочет переспать с ним, своим собственным отцом, вызвала у Грегори отвращение. Было очевидно, что трепка, которую она получила от очередного урода, который ее трахал, ничему ее не научила. Ему самому придется показать ей, в чем она не права, да так, чтобы подобное никогда больше не приходило ей в голову.

Он подошел ближе. Саша только притворяется спящей, и Грегори сильно ударил по кровати ногой, чтобы заставить ее прекратить прикидываться. Дочь села в кровати, как будто испугалась, и посмотрела на него широко раскрытыми глазами, полными якобы ужаса, но он-то хорошо знал, что это была похоть.

Она увидела револьвер у него в руке, взглянула ему в глаза – и поняла, что он собирается сделать.

– Нет! – закричала Саша.

Он выстрелил ей в промежность – и захихикал, увидев, как кровь залила ее ночную рубашку.

– Больше ты себе туда уже ничего не приспособишь, сучка.

Девушка дергалась и издавала странные булькающие звуки, поэтому он никак не мог сдержать смех. Кровь была повсюду, и, посмотрев на то, что он натворил, Грегори почувствовал, что опьянел от нее. Он вспомнил о жалких молоканских запретах на насилие, об их глупой приверженности к духу и букве Библии и понял, что в этот момент он живее, чем когда бы то ни было.

Почему он не сделал этого раньше?

Саша все еще дергалась в предсмертных судорогах, вытянув руки и выгнув спину. Тогда Грегори поднял револьвер, прицелился и выстрелили еще раз, на этот раз в живот.

Новые спазмы, новая волна крови. Наконец она затихла, и Грегори улыбнулся, открывая дверь и выходя в холл.

– Идем дальше, – произнес он.

II

Через стену между их комнатами Адам слышал все. Но хотя чувство пустоты, вызванное этой потерей, которое позже сменилось гневом и страхом, чуть не разорвало его, он продолжал думать и действовать, быстро осматривая комнату в попытке а) найти место, где можно спрятаться, и б) отыскать какое-нибудь оружие.

Спрятаться было негде, а если он решится выпрыгнуть с такой высоты из окна, то сломает себе ногу и его поймают, поэтому Адам сосредоточился на поисках предмета, которым можно было бы сражаться, и на какое-то паническое мгновение ему показалось, что ему пришел конец. Ничего подходящего в комнате не было.

А потом он вспомнил и вытащил из-под кровати электрический фонарь. Тот, большой и старомодный, был сделан из металла, и они с Роберто часто планировали, как будут им отбиваться, если кто-то попытается проникнуть в палатку, которую они разбивали на заднем дворе. С револьвером его, конечно, не сравнишь, но выбора у Адама не было. Придется обходиться им.

Мальчик подбежал к двери и встал за нею, высоко подняв фонарь. Он даже не представлял, что у отца есть оружие, и это открытие потрясло мальчика до глубины души. Даже после всего, что случилось, даже после того, как они попытались запереть отца на чердаке, Адам все никак не мог поверить, что его отец так переменился и решится на такое. Иногда он злился, это да. Иногда мог пригрозить им или начать бросать вещи на пол. Но убить их? Убить своих собственных детей? В это Адам поверить не мог.

Но он все слышал.

И знал, что это правда.

И знал, что он будет следующим.

Его руки были мокрыми от пота, а сердце отчаянно колотилось. Было трудно дышать, но, несмотря на то что ветер на улице заглушал все звуки в доме, Адам не решился громко вдохнуть воздух, который был ему так необходим. Он боялся, что это получится слишком громко и отец его услышит. Вместо этого мальчик стал экономить воздух и старался держать рот закрытым и дышать через нос, делая короткие неглубокие вдохи.

Шаги отца приближались.

И тут фонарь выскользнул из рук Адама. Он упал на пол и громко стукнул по половице. Этот грохот перекрыл даже вой ветра за окном.

Адам наклонился и с трудом поднял фонарь.

– Сынок? – услышал он голос отца и его осторожные шаги в холле.

Мальчик был так напуган, что ему хотелось разрыдаться, и он очень боялся намочить штаны, но остался стоять на месте, прислонившись спиной к стене рядом с дверью. Пластиковая кнопка включения фонаря впивалась ему в руку. Адам знал, что у него будет только один шанс, только одна попытка, и он должен не промахнуться. Если нет, то его мгновенно убьют.

Скорее всего его отец будет настороже, ведь он слышал, как упал фонарь, и ворвется в комнату наподобие копа, водя револьвером из стороны в сторону, готовый выстрелить при малейшем движении.

Адам затаил дыхание.

Его отец вошел в дверь.

Мальчик сильно ударил, попав отцу прямо по голове. Он ударил со всей силой и яростью, которых ему так не хватало при игре в бейсбол во время физры. Когда фонарь соприкоснулся с головой отца, сын почувствовал отдачу, которая чуть не заставила его выронить свою импровизированную дубинку.

Отец рухнул как подкошенный.

– Спасибо тебе, – услышал он голос матери, – благодарю тебя, Господи!

Адам включил фонарь и направил его в холл. Его мать стояла на подгибающихся ногах, подняв нож двумя руками, которые отчаянно дрожали. Она, по-видимому, услышала внизу звуки выстрелов и бросилась наверх, чтобы спасти своего сына. И хотя она так и не напала на его отца, Адам почувствовал благодарность за то, что она пришла к нему на помощь. Он ощутил облегчение и щенячью радость. Смелая и абсолютно бескорыстная любовь привела его мать сюда в момент опасности, и Адам чувствовал себя к ней ближе, чем когда-либо в жизни.

Отец лежал на полу абсолютно неподвижно, и из головы его текла кровь. Адам перепрыгнул через его распростертое тело, чтобы крепко обнять Ма. Она тоже сжала его в объятиях, но одновременно уже отодвигалась от него и наклонялась, чтобы проверить, был ли его отец… что? Без сознания?

Мертв?

Адам совершенно автоматически решил, что его отец просто отключился. А что, если он умер? Что, если он убил его?

Револьвер выпал из отцовской руки, и мать осторожно подняла его. В кино герой, вырубив плохого человека, всегда забывал забрать его оружие, что приводило к очередному раунду драки, но его Ма не дурочка, и она такого никогда не допустит.

Джулия распрямилась, и Адам так и не понял, жив его отец или умер, но потом решил, что скорее все-таки жив, потому что Ма сказала:

– Нам лучше убираться отсюда.

Фонарь у него в руке был покрыт кровью, но исправно работал, так что Адам вытер кровь о джинсы и подождал, пока его Ма не подбежала к комнате Саши, зашла туда, а потом быстро вышла. В ее пепельного цвета лице не было ни кровинки. Она еще раз наклонилась над телом, обыскала карманы отца, пытаясь что-то найти в них, и наконец вытащила кольцо с ключами.

– Бежим, – сказала Ма, выпрямившись и схватив его за руку.

Они практически скатились по ступенькам, и Адам постарался сконцентрироваться на первоочередной задаче – бегстве, но его мысли постоянно возвращались к Саше. Он не плакал – просто по щекам у него безостановочно текли слезы – и смог сказать твердым голосом лишь:

– А где Тео? Где Бабуня?

– Тео у себя в комнате.

Рыдающая девочка действительно была у себя в комнате, но она догадалась запереться изнутри, поэтому открыла не сразу. Даже когда они стали барабанить в дверь и кричать ей, чтобы она им открыла, она не стала торопиться. И только после того, как Адам крикнул: «Он просто без сознания! Нам надо убираться, пока он не пришел в себя!» – она наконец отперла дверь и вышла в холл.

Адам схватил ее за руку, и они втроем выбежали из дома, прямо в песчаную бурю. Песок и грязь ударили Адаму в лицо, и он мгновенно почувствовал мелкие болезненные уколы песчинок, которые заставили его прищуриться и отвернуться от ветра. Ветер был просто кошмарный, сильный и холодный, настолько сильный, что почти сбивал его с ног, и Адам крепко вцепился в руку сестры.

Фургон был припаркован перед гаражом, но как только мальчик направился к нему, Ма потянула его в противоположную сторону.

Куда это они?

– Banya! – выкрикнула его мама, как будто прочитав его мысли. – Там Бабуня.

Он бросился вперед и обогнал ее, летя на автопилоте по тропинке в сторону купальни и не отпуская руки сестры. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас оказаться возле banya, но Бабуня, наверное, молится сейчас там, и они не могут просто бросить ее одну. Адам быстро соображал: если они добегут до нее и вернутся к дому, то, возможно, смогут забраться в фургон до того, как его отец придет в себя.

Они все-таки ничем не отличаются от этих глупых киногероев, подумал он. Им надо было не только забрать оружие, но и связать его, так, чтобы, придя в себя, он не смог броситься за ними в погоню. Правда, Адам не знал, где лежат веревки, да и были ли они вообще у них в доме, так что, поразмыслив немного, он решил, что они поступили правильно. Операция по обездвиживанию отца могла бы занять слишком много времени.

А времени, как он подозревал, у них не было совсем.

Они добежали до валунов и, не останавливаясь, пробежали мимо. Адам еще не видел banya, но знал, что она должна быть прямо перед ними, и вел их прямо к ней. Он остановился и зажег фонарь, только добежав до двери.

Бабуня была здесь.

Она стояла посередине помещения, окруженная кучей стариков, которые были одеты так, как будто собрались в церковь. Было странно видеть их в темноте купальни, одетых во все белое, в то время как за стенами бушуют ветер и песок, но… но banya уже не выглядела такой страшной, как раньше. Казалось, то, что там находилось, то, что раньше захватило ее, исчезло, оставив после себя только легкий страх, который присущ любому покинутому зданию. Адам заметил, что тень на задней стене тоже исчезла.

Он почувствовал толчок в бок и увидел, как Тео пробежала мимо него и повисла на шее у бабушки.

– Он убил Сашу, – рыдала она. – И попытался убить Адама.

Ма положила ему руку на плечо, и они вместе вошли внутрь.

– Это Па, – объяснил Адам. – Я треснул его по голове фонарем… – Он замолчал на секунду. – Но мне кажется, что я только отключил его. – Он бросил быстрый взгляд на дверь. – Он охотится за нами за всеми. Он, должно быть, сошел с ума.

– Я это знаю, – кивнула Бабуня.

Молокане вдруг все разом заговорили по-русски, и Адам никак не мог понять, о чем они говорят, но по их тону он догадался: они испуганы. Мальчик взглянул на Ма, которая внимательно прислушивалась, но ему показалось, что даже она понимает далеко не все.

– А что случилось? – спросила Тео, нахмурившись. – Banya что, умерла?

Она тоже приходила сюда, понял Адам, и от этой мысли кровь застыла у него в жилах.

Бабуня улыбнулась и прижала внучку к себе.

– Да, – сказала она по-английски. – Мы ее убили.

Его мама кивнула.

– Ну, пошли, – сказала Бабуня. – Наша работа здесь закончена. Нам пора. – Она сделала шаг вперед и осторожно взяла револьвер из руки его матери. – Нас ждут.

Как и Ма, Бабуня держала оружие так, как будто это была ручная граната, которая вот-вот взорвется. Адам понял, что Сашу отец убил именно из этого оружия. Оно убило его сестру.

Убило его сестру.

Он все еще не мог в это поверить. С одной стороны, все выглядело абсолютно реальным – жуткие подробности убийства навсегда запечатлелись у него в памяти, и он никогда их не забудет, – и в то же время происшествие было слишком глобальным, поэтому пока Адам понимал его только умом. Он знал, что Саша мертва, но пока не ощущал этого – по крайней мере не до конца – и боялся того, что произойдет, когда это полностью дойдет до него.

– Черт! – внезапно воскликнула его мать. – Черт побери!

Она стала хлопать себя по задним и передним карманам джинсов, а потом осматривать пол, двигаясь по кругу.

– Ключи! Я потеряла ключи! – воскликнула она, посмотрев на Бабуню.

– Ключи от фургона? – Сердце Адама ушло в пятки.

– Черт возьми!

– У нас есть машины, – заметила Бабуня, кивнув на молокан. – Мы поедем с ними.

– Но… – Казалось, Ма сейчас разрыдается.

– Мы поедем с ними, – обняла ее за плечи Бабуня.

III

Когда Грегори пришел в себя, он обнаружил, что его лицо прилипло к полу. Кровотечение остановилось, но свернувшаяся лужа крови намертво приклеила его волосы, щеку и висок к доскам пола верхнего холла. Ему показалось, что часть его лица оторвалась, когда он встал и распрямился.

Хотя он не закричал. Боль не заставила его произнести ни звука.

Наоборот, он приветствовал ее.

Подумав о своей семье, Грегори улыбнулся. Какие же они все-таки дураки! Им надо было бы убить его, пока у них была такая возможность. Теперь они дорого заплатят за эту ошибку. И он услышал голос своего отца, который соглашался с ним из глубины холла.

– Убей их всех, – говорил отец. – Они не заслужили этой жизни.

Не заслужили, согласился с ним Грегори. Он провел рукой по щеке, и пальцы стали красными и влажными от крови. Его рана опять открылась и чертовски болела. Адам за это заплатит. Он планировал покончить с сыном так же, как и с его сестрой – быстро, – но теперь его планы изменились. Теперь этот маленький засранец умрет долгой, мучительной и болезненной смертью.

Он заковылял по холлу, придерживаясь одной рукой за стену, потому что один глаз у него затек, и его чувство перспективы было значительно нарушено.

Спускаясь по лестнице, Грегори держался за перила.

– Убей их всех, – еще раз прошептал отец.

Он не стал отвечать. Отец потерял для него всякое значение, и сейчас Грегори действовал на основании своих собственных целей и резонов.

В доме стояла полная тишина, и вой ветра за окном сводил его с ума. Голова разламывалась от боли, которая отдавалась во всей левой части тела, но боль доставляла ему удовольствие, и он был благодарен за нее Богу. Она заставляла его двигаться и позволяла лучше сконцентрироваться на том, что он собирается делать.

Он должен выследить и убить свою семью.

Биллу Мегану повезло. Ему удалось легко расправиться со своими, безо всяких сложностей и проблем. Интересно, был ли у него глушитель? – подумал Грегори. Может быть, его проблема была именно в этом? Он проклял свое молоканское воспитание, которое не позволило ему поближе познакомиться с разного рода оружием.

А вот за это заплатит его мать.

Он прохромал через гостиную, подошел к входной двери и открыл ее. Ветер и песок ударили ему в лицо, попадая на рану и многократно усиливая его страдания. Грегори опустил голову, приготовившись к новому порыву ветра, и увидел что-то на земле.

Кольцо с ключами.

Улыбаясь, он нагнулся. Эта глупая сука пыталась стащить его ключи, а в результате обронила их на крыльце, прямо на коврике, как подарок ему…

Он расхохотался – и хохотал до тех пор, пока чуть не потерял над собой контроль, тогда он заставил себя замолчать.

Сквозь пелену жалящего песка Грегори дошел до фургона и забрался внутрь.

Смотреть он мог только одним глазом, но в песчаной буре и так ничего не было видно, поэтому ехал он по наитию, по памяти, направляясь сначала к грунтовой дороге, а потом по ней, сквозь темную ночь, к центру города. Проехал прямо к оружейному магазину, двери которого, как он и надеялся, были широко распахнуты. Было видно, что здесь побывали мародеры, но оружия все еще оставалось достаточно, так что Грегори выбрал себе точно такой же револьвер, как и предыдущий. Он уже был с ним знаком, знал, как он работает, и ему не надо будет терять время, чтобы привыкнуть к новому оружию. Зайдя за прилавок, он достал из-под витрины коробку с патронами и зарядил револьвер. Остальные патроны рассовал по карманам.

На улице, сквозь пелену песка, Грегори смог рассмотреть машину, похожую на машину Пола, которая была припаркована возле кафе, и улыбнулся. Ему бы сразу догадаться, что этот сукин сын переехал сюда жить. Сейчас он, наверное, пытается уплакать себя до бессознательного состояния или трахает то место, которое копы обвели мелом там, где лежал труп Деанны.

Или то и другое одновременно.

Грегори был рад, что Деанна умерла. Эта сука ему никогда не нравилась, и поделом ей, что она сдохла в кафе собственного мужа. Интересно, о чем она думала в самый последний момент? Он надеялся, что ее мысли были полны отчаяния и безнадежности.

Грегори шел, наклонив голову и борясь с ветром, пока не добрался до кафе. Дверь была закрыта и заперта, но он приставил дуло револьвера к замку и нажал на спуск.

Громкий звук выстрела мгновенно исчез в реве ветра, а дверь, со сломанными ручкой и замком, распахнулась.

С его ночным зрением ничего не случилось, и он мог хорошо видеть, хотя в кафе не было включено освещение и свет не падал внутрь с улицы. Никаких следов Пола не было видно, но Грегори слишком хорошо знал, что Пол – ленивый сукин сын, который ни за что не отправится домой пешком, оставив машину на улице. И уж точно не в такую погоду.

Выставив вперед револьвер, он обошел прилавок и прошел в короткий коридор, который вел в кабинет Пола.

Ударом ноги он распахнул дверь.

Ничего не понимающий Пол прищурился в темноту.

– Кто здесь? – спросил он.

– Привет, Пол.

– Грегори?

– А ты ждал кого-то еще? – Он вспомнил руку своего друга в трусиках жены и его пальцы, обрабатывающие ее. Утихшие было гнев и ярость вернулись вновь. – Не ожидал снова меня увидеть?

– Н-н-нет. – Пол, по-видимому, понял, что что-то не так, и Грегори улыбнулся, увидев на его лице растерянное выражение и наслаждаясь его запинающимся голосом.

Он вспомнил их последнюю драку и слова, которые произнес тогда Пол.

– Молокосос? – негромко произнес он. – Извращенец?

Голова у него просто раскалывалась от боли, но эта же боль прочищала ему мозги, делала его мысли острее, и от этого Грегори мог во всех подробностях вновь увидеть их драку и то, как его несправедливо лишили полной и заслуженной победы. На этот раз Пол никуда не денется. Здесь не было ни Вайноны, которая прошлый раз спасла его задницу, ни других малолеток, которые, неожиданно появившись в самый неподходящий момент, могли его защитить.

Пол все еще не видел его, но стоял, повернувшись на его голос. Когда он вышел из-за стола, Грегори понял, что он был не только сонный, но и здорово пьяный.

Отлично.

– Ты намекнул, что я гомик, – сказал он Полу.

– Неужели?

– Ты сам гомик.

– Тогда почему твоя жена так хотела со мною трахнуться? – Пол скривился в темноту.

Грегори выстрелил ему в колено.

С криком Пол упал. Кровавые фрагменты костей и ошметки хрящей разлетелись в разные стороны, разукрасив стены и стол и замарав ковер. Грегори удивился, что выстрел оказался таким точным. Он прекрасно видел в погруженной в непроглядный мрак комнате, но смотрел всего одним глазом, и бинокулярное зрение у него отсутствовало полностью.

Наверное, его направляет Господь. Нет, пришла в голову мрачная мысль, точно не Господь.

Пол кричал не переставая. Его высокий, проникающий во все щели крик больше походил на визг животного, чем на человеческие звуки. Он был раздражающим и невероятно резким, так что Грегори смотрел на корчащуюся на полу фигуру, мечтая, чтобы крик прекратился.

Он смутно понимал, что когда-то они с Полом были друзьями, но это казалось таким далеким и было так давно, что, по-видимому, происходило в другой жизни, на другой планете и в другой галактике.

Крики не прекращались, а становились еще громче – если такое было возможно, – и Грегори сделал шаг вперед, наклонился, приставил дуло револьвера к горлу Пола и прострелил его.

Теперь кровь била фонтаном, заливая все вокруг, и он сразу понял, какую ошибку совершил. Пол извивался на полу и больше не кричал – он лишился гортани и части горла, – но кровь вытекала из него, и он быстро умирал, а Грегори хотел, чтобы Пол помучился подольше. Он планировал растянуть процесс умирания и помучить этого сукина сына, прежде чем поставить окончательную точку в его жизни.

Теперь же Грегори молча смотрел на своего умирающего бывшего друга. На какое-то краткое мгновение ему показалось, что что-то не так. Он уже не был тем человеком, которым был когда-то, и не был тем человеком, которым должен был быть. Грегори знал это и подумал, что хорошо было бы, если б это изменилось, но его мыслительный процесс, казалось, полностью контролировался внешними силами, чья воля намного превосходила его собственную, и эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась.

Пол умер.

И Грегори взбодрился.

Он прошел через кафе и вышел на улицу, прикрываясь от холода и секущих зарядов песка. Подумав немного, направился по разбитому тротуару в сторону бара, того самого, рядом с которым когда-то оскорбили его отца и в котором этот гнилой сморчок-бармен в течение нескольких месяцев всем своим видом демонстрировал ему, что делает ему одолжение, обслуживая его.

МОЛОКАНСКИЕ УБИЙЦЫ.

Кто бы ни написал это граффити, он оказался гораздо ближе к истине, чем предполагал.

И бармен вот-вот об этом узнает.

Грегори не представлял себе, сколько было времени, но, по-видимому, было не так уж поздно, потому что сквозь пелену песка и темноту он все еще мог рассмотреть неоновую эмблему пива, которая работала на батарейках, и ее цвета, которые, он это знал, были красным и синим, но сейчас выглядели просто серыми.

«Шахтерская таверна» была еще открыта.

Грегори вошел внутрь. На столах и вдоль стен горели свечи, и это было единственным освещением, если не считать светящейся эмблемы пива.

Он крепко сжимал револьвер, держа его прямо перед собой. В баре никого не было, кроме бармена, но Грегори посчитал, что это и к лучшему. Он опять вспомнил своего отца, которого здесь оскорбили, унизили и запугали до последней степени, и начал стрелять, даже не попытавшись что-то объяснить бармену.

Остановился он только тогда, когда в барабане закончились патроны, но к тому времени бармен был уже давно мертв.

Грегори перезарядил револьвер и вышел из бара.

С играми покончено.

Пора заняться серьезными делами.

Пора разделаться с семьей.

IV

Машины молокан были припаркованы у дороги, проходившей вдоль сгоревшего дома по другую сторону от banya. Это выходило ближе и удобнее, так как им не было нужды опять возвращаться к дому, рискуя столкнуться там с Грегори. Адам был благодарен молоканам за это.

Ехал он в большой машине с мамой, Тео и двумя молоканами, которых не знал. Они медленно пробивались сквозь песчаную бурю. Бабуня находилась в одной из оставшихся двух машин. Все три автомобиля подрулили к молельному дому. Ветер все еще задувал изо всех сил, но тесно стоящие в центре города дома защищали улицы от песка, и здесь по крайней мере можно было хоть что-то видеть. Машины остановились на маленькой парковке, и все они вылезли наружу.

Перед молельным домом стояли остальные члены общины, человек двадцать-тридцать: пожилые мужчины и женщины, одетые в белые русские одежды.

Но удивительнее всего были люди, которые стояли рядом. Индейцы.

Рядом с молоканами стояло несколько человек из резервации, одетые в одежды, похожие на традиционные одеяния их племени. Дэн со своим отцом, вождем, стоял впереди всех и, улыбнувшись, помахал Адаму рукой. Тот почувствовал, как у него внутри зашевелилась надежда. Несмотря на все заверения Бабуни и ее единоверцев, несмотря на то что они вроде бы понимали, что происходит и как с этим справиться, молокане казались мальчику слишком старыми, чтобы эффективно вести боевые действия. Он не верил, что они смогут выстоять против такой силы и мощи, которая была способна вызывать призраков, произвольно убивать людей, населять дома всякой нечестью – и завладеть его отцом.

А вот стойкие представители индейского племени выглядели достаточно физически подготовленными, здоровыми и надежными. Он верил в них, и он доверял им. По жестким и резким чертам их лиц Адам видел, что они способны противостоять любому врагу, который на них обрушится. В руках они держали копья, украшенные полосами красного, черного и синего цветов, а наверху каждого копья находилась кожаная петля и белые перья, и сам факт, что они принесли с собой оружие, а не Библии, добавил Адаму уверенности в них.

Хотя…

Мальчик сощурился и пригляделся внимательнее.

Это все-таки не копья, рассмотрел он.

И возможно, вовсе не оружие.

А просто… крашеные палки.

Дэн что-то сказал отцу и направился к Адаму. Тот посмотрел на свою Ма, чтобы понять, может ли он поговорить со своим другом, но по выражению ее лица понял, что его арест и шалости с бросанием камней волновали ее сейчас меньше всего на свете, поэтому он заторопился навстречу своему приятелю.

Дэн был единственным индейцем среди присутствовавших, который был одет в нормальную, цивильную одежду, так же как Адам и его семья были единственными нормально одетыми среди всех молокан.

– Кажется, я не опоздал? – ухмыльнулся Дэн, приблизившись.

– Спасибо, приятель, – кивнул Адам. Ему надо было так много объяснить и хотелось так много рассказать, что он не знал, с чего начать. И поэтому его следующие слова оказались совсем не по теме:

– Ты Скотта видел?

– Мне запретили встречаться с кем-либо из вас, – покачал головой Дэн.

– До сегодняшнего дня.

Индеец сухо улыбнулся.

– Мне кажется, они наконец поняли, что мы были совсем ни при чем.

– Разве?

– Ну хорошо, пусть они просто так думают, – рассмеялся Дэн.

– Итак, каковы наши планы? Вы хоть представляете… что здесь происходит?

– Да.

– Мой предок совсем свихнулся и убил Сашу. Он и нас хотел убить, но я вырубил его вот этим самым фонарем. Потом мы с Ма побежали в banya, где моя бабушка с другими молоканами занималась каким-то экзорцизмом. Они хотели изгнать демонов или призраков, или как там они называются, которые там поселились… – Слова лились без остановки, и Адам был благодарен Дэну за то, что тот просто кивает и не удивляется тому, что ему рассказывают, а принимает все на веру.

– Я же говорил тебе, – заметил индеец, – что здесь постоянно случаются всякие странные вещи. И Скотт тоже говорил, что это место проклято.

– Но ведь это совсем другое.

– Ага, – кивнул его друг. – Непрошеные гости. Na-ta-whay.

– И что же надо делать, по вашему мнению, ребята?

– А сам ты что по этому поводу думаешь? – Дэн твердо посмотрел на Адама. – Надо найти и уничтожить его. Всегда есть какой-то лидер. Самый главный. Уничтожь его – и все остальные разбегутся.

Казалось, Дэн знает гораздо больше его и выглядит совсем повзрослевшим. Интересно, подумал Адам, это присуще всем индейцам или просто Дэн такой?

Он прислушался к разговору взрослых.

– Они хотеть взять Василий, – говорила старая женщина на английском, который был еще хуже, чем английский его Бабуни. – Они нет возвращаться.

– Может быть, это просто из-за песчаной бури? – услышал он слова своей матери. – Может быть, они заблудились или решили не рисковать и не поехали в такую ночь?

Женщина сказала что-то по-русски.

Ма повернулась к отцу Дэна и спросила:

– А как вы думаете, что это такое?

Вождь повторил практически то же самое, что сказал его сын: о том, что у них расплодилась нечисть, и о том, что надо убить ее лидера, которого он описал совершенно непроизносимым словом.

Его Ма мгновенно повторила это слово без единой ошибки, и вождь впервые позволил себе слегка улыбнуться:

– Отлично.

– Мы называем его Dedushka Domovedushka, – заметила Бабуня.

– То есть вы тоже знаете, что это такое?

– Конечно.

– Это загадочный дух, который любит играть.

– Играть? – повторила вслед за индейцем его мать.

Отец Дэна мрачно кивнул.

– По сравнению с ним мы просто ничто. Мы для него просто игрушки, которыми надо пользоваться, а потом выбрасывать. Он отдает приказы другим духам и заставляет их выполнять свою часть работы – охотиться за нами и убивать нас. Но делается все это исключительно ради развлечения. – Индеец подался вперед. – Именно поэтому он должен быть уничтожен, – со страстью произнес он. – Я знаю, что молокане – пацифисты…

– Не можем убивать, что живет, – подтвердила Бабуня.

– А мы – можем.

Адам по очереди переводил глаза с одного на другого, внимательно слушая. Существа, которые используют людей как игрушки, для своего развлечения? Похоже на греческую мифологию, на всех этих богов и существ, о которых они узнали на уроках и которые развлекались тем, что играли в шахматы человеческими жизнями.

Он еще раз подумал, что, может быть, у легенд разных народов общие корни, и эта мысль заставила его задрожать.

Потому что этот корень находился здесь, в Макгуэйне, и правда состояла в том, что располагался он прямо на пересечении индейских сказаний и молоканских верований.

Адам был ошарашен, когда увидел, что среди молокан больше половины составляли женщины, а вот среди индейцев их вообще не было. Странно, что он обратил на это внимание именно сейчас, и, хотя ни о каком соревновании речи не было, он подумал, что его люди более прогрессивны и современны, чем племя Дэна, и впервые в жизни почувствовал гордость, потому что был русским и молоканином.

Его мама перевела взгляд с Бабуни на вождя и других индейцев, а потом на молокан.

– И что мы будем теперь делать?

Вождь посмотрел на нее, а потом перевел взгляд куда-то вдаль.

– Нам надо вернуться в ваш дом. – Тут голос его стал тише: – И убить это существо.

V

На песке было полно следов и каких-то контуров. Маленькие легкие фигурки, которые сливались с песком из-за своей окраски; более крупные, темные и трудноразличимые существа, которые, с трудом видимые, скользили среди летящей грязи. Казалось, что песчаная буря – это просто ширма, ширма для… Для кого?

Целая армия монстров входила в Макгуэйн.

Скотт отвернулся от окна. Эта мысль только что пришла ему в голову, и хотя он понимал, что она просто сумасшедшая, но почему-то сразу в нее поверил. Ведь он уже говорил Адаму, что город полон всякой нечисти, и, кажется, ситуация ухудшается с каждой минутой.

Его предки опять ссорились, крича друг на друга в спальне. Чуть раньше Скотт воспользовался этим и попытался дозвониться до Адама с телефона в кабинете предка, но линия оказалась занята. Только что он попробовал еще раз, но записанный голос сообщил ему, что линия повреждена.

Это ему совсем не нравилось.

А размытые фигуры посреди песчаного шторма нравились ему еще меньше. Почему-то они напомнили о купальне и о тех фотографиях, которые он там сделал.

Как и большинство жителей города, его родители обвиняли молокан в том, что они навели на Макгуэйн это проклятие, и Скотт был рад, что они не видят этих теней на фоне песка. По глупости предки считали, что он решил бросать камни на шоссе – что в конечном итоге привело к его аресту – под влиянием Адама. И что он хочет говорить с Адамом именно об этом. И из-за этого они злились. Часть нынешней ссоры касалась того, что его папаша решил пойти и «поджарить парочку этих русских». К счастью, Ма не позволила ему этого и стала кричать, что, что бы он ни говорил вне дома, в компании своих дружков, здесь, в их доме, и особенно в спальне, она хорошо знает, что никакой он не мужик.

Именно с этого момента ссора перешла на обычные обиды и недопонимания, и впервые в жизни Скотт радовался, что его предки ссорятся. Это отвлекало их внимание.

Обычно, когда родаки начинали ругаться, Скотт уходил из дома и шел к кому-нибудь в гости или зависал во «Френч’с». Но сегодня он остался дома. Их ор был самым ужасным из всех, которые ему приходилось слышать, но Скотт понимал, что это все-таки лучше, чем то, что происходит за окном. Поэтому, глядя на происходящее на улице, он не уставал повторять самому себе, что, как бы ни было противно то, что сейчас происходит в родительской спальне, дом на данный момент – самое безопасное место в городе.

Камеры были заполнены под завязку. Шериф еще раз попытался связаться с шерифом в Рио-Верде, чтобы узнать, нет ли там пустых камер, в которые они могли бы перевезти арестованных, но, как и раньше, потерпел неудачу. Он попробовал Уилкокс, Стаффорд и Бенсон. С тем же успехом.

В отчаянии Роланд трахнул микрофоном по рации. Тиш, которая в одиночестве держала оборону за приемной стойкой, с тревогой посмотрела на него, и ему пришлось ободряюще ей улыбнуться.

– Все еще молчат?

Он покачал головой.

– Попробую еще раз через несколько минут.

Роланд направился в свой кабинет, но остановился на полпути, заметив что-то необычное в коридоре, который вел к «обезьяннику».

В коридоре стояла тишина.

Нахмурившись, он прислушался. Арестованные неожиданно замолчали – все, как один, – и ему это очень не понравилось. По крайней мере, не в такое время. Шериф повернул и подошел к металлической двери, которая вела к камерам.

– Том! – позвал он, постучав.

Роланд ожидал, что дверь немедленно откроется, и когда этого не произошло, он позвал своего зама еще раз и быстро достал свои собственные ключи. И тут почувствовал, как в его душу проникает ужас.

– Том!

Шериф распахнул дверь.

Том неподвижно лежал посередине коридора, который проходил между двумя рядами клеток. В самих клетках все арестованные были мертвы. Абсолютно все, без единого исключения. Все они прижимались к решеткам, с лицами сине-черными от недостатка кислорода и абсолютно белыми белками вылезших из орбит глаз.

Все внутри Роланда похолодело, и он повернулся назад, чтобы как можно быстрее покинуть это помещение, не став даже проверять, жив Том или нет…

Металлическая дверь захлопнулась перед его носом.

Фарон Кент остановил машину перед храмом. Он был рожден и воспитан мормоном и покинул церковь только после женитьбы на Клер, но до сих пор считал себя членом общины и, когда увидел все эти пикапы и машины, припаркованные перед храмом, сразу понял, где его место.

Фарон только что приехал в город и уже почти решил остановиться на обочине и переждать песчаную бурю, силу которой он явственно ощутил, проезжая по тоннелю. В тех каньонах, через которые Кент ехал до этого, ветерок был довольно слабым, а в самой пустыне, абсолютно плоской, ветра не было вообще. А это значило, что эта чертова идиотская погода не может продолжаться всю ночь. Наверное, безопаснее будет съехать на обочину и немного поспать, чем пытаться проехать по узким улочкам в условиях нулевой видимости.

Но…

Но Кент увидел в буре какие-то тени. Силуэты. Каких-то существ. А еще он кое-что услышал, поэтому решил, что будет безопаснее попытаться проехать по улицам, чем остановиться и ждать… Ждать чего?

Спускаясь по извилистому шоссе в сторону города, окруженный крутящимся песком и существами, прячущимися в нем, Кент неожиданно вспомнил то, чему его учили в детстве, и подумал, уж не подходит ли конец света, не наступили ли последние дни? В тот момент это не выглядело таким уж невероятным, и, увидев все эти машины, припаркованные перед темным мормонским храмом, Кент мгновенно и инстинктивно направился в их сторону.

Но не успел он притормозить, как ветер стал стихать, а песчаная буря – успокаиваться. И хотя в городе все еще не было никакого света, за исключением огней, которые были похожи на автомобильные фары выше по дороге, бледный свет луны уже освещал близлежащие здания.

И шахту.

Потому что она была единственным местом, в котором наблюдалось движение. И то движение, которое Кент увидел в распахнутой яме через дорогу, напугало его до потери пульса. Из шахты, из самой ее середины, лезли существа, которые выбирались на поверхность: это были существа из грязи и щебенки и монстры из медной руды, которые были оживлены какой-то дьявольской искрой.

Судный день.

Его первой реакцией было как можно быстрее бежать в храм и искать там укрытия, но его опыт, приобретенный за все прошедшие годы, оказался гораздо сильнее его воспитания, поэтому Фарон дотянулся до сетки за своим сиденьем и вытащил оттуда пистолет. Затем вылез из пикапа, запер его, зарядил оружие и смело направился через дорогу. Там он поднял пистолет, прицелился в первое же существо и нажал на спусковой крючок.

С коротким высоким вскриком оно превратилось в кучу грязи.

Вышли из праха – и в прах возвратитесь.

Он прицелился в следующее существо, чьи каменные пальцы цеплялись за край шахты, и его голова разлетелась на осколки, а само оно свалилось назад в шахту.

За его спиной несколько смельчаков вышли из храма, чтобы посмотреть, что происходит. Ветер успел уже затихнуть настолько, что звуки выстрелов разносились по всей округе.

– За оружие! – крикнул Кент во всю силу своих легких. – Мне нужна помощь!

Поколебавшись несколько мгновений, двое мужчин сбежали по ступенькам и бросились к своим пикапам. А еще через минуту из храма на помощь им выскочили еще трое.

Кент улыбнулся, чувствуя себя непобедимым и всемогущим, и следующий монстр превратился в облако пыли, унесенное ветром.

Они уже направлялись к машинам, когда Агафья увидела Грегори, ковыляющего в сторону молельного дома.

Даже освещенный лучами фонарей, направленных на него, он оставался только силуэтом, но она могла узнать его силуэт из тысячи. Старушка резко втянула воздух. Его все время заносило влево, и было очевидно, что с ним случилось что-то серьезное. Сначала у нее сработал материнский инстинкт, и она захотела подбежать к нему, прижать к себе и помолиться, чтобы ему стало легче. Но на смену материнскому инстинкту мгновенно пришел прагматизм, и она велела всем вернуться в очистившийся от волос молельный дом, предупредив их, чтобы не высовывались. Джулия повела детей к двери, и маленький индеец последовал за ними. Остальные молокане тоже повиновались, хотя многие из них просто выключили фонари и разошлись в разные стороны, ожидая того, что неизбежно должно было произойти. Индейцы, действуя по своему плану, исчезли в вихре песка, стараясь, как подумала Агафья, зайти Грегори в тыл.

Тот подошел ближе.

Она продолжала стоять, лучом фонаря освещая его неясный силуэт. Его вид с оружием в руке не просто шокировал, но отталкивал Агафью, и ее первой мыслью была та, в которой она возблагодарила Бога за то, что ее отец не дожил до этого момента.

Сама она продолжала держать в руке оружие, которое забрала у Джулии, – оружие, из которого он убил Сашу.

И хотя Агафья вовсе не собиралась применять его и даже не знала, как это делается, она схватила его так, как видела в кино и по телевизору, и наставила его на сына, надеясь, что это его испугает.

Грегори выстрелил в нее.

Агафья отпрыгнула и чуть не упала, выронив фонарь, но, по странному стечению обстоятельств, не выпустила из рук револьвер. Она бросила быстрый взгляд за спину и увидела, что никто не пострадал, и вознесла молитву благодарности за то, что он никого не задел.

Грегори бросился вперед со всей скоростью, на которую был способен.

Такого поведения от него никто не ожидал. В данном месте и в данных обстоятельствах это больше всего напоминало действия сумасшедшего.

Крича как оглашенный, стреляя в церковь и испугав всех окружающих, Грегори подбежал к Агафье, пролетел мимо нее и бросился по ступенькам…

Здесь он направил револьвер на Джулию.

Агафья понимала, что времени на размышление у нее нет. Грегори не шутил и не собирался о чем-то договариваться или выдвигать какие-то требования. Он жаждал убить свою жену, и Агафья сделала шаг вперед и уперла ствол револьвера в его голову, в ту ее половину, которая была покрыта кровью. Он дернулся, но не уронил своего оружия и не отвел его в сторону.

– Прости меня, – негромко произнесла Агафья по-русски, так и не поняв, обращается ли она к своему сыну или к Богу.

И нажала на спуск.

Грегори упал.

Джулия закричала. Это был крик ничем не прикрытой боли, подобного которому Агафья никогда не слышала, хотя и ощутила частицу этой боли глубоко внутри. Она сама тоже хотела закричать, но сдержалась, потому что почувствовала, что если даст себе волю, то этот крик будет звучать вечно.

Все вокруг, все русские, с ужасом смотрели на нее.

Помимо Грегори, насколько Агафья знала, она была единственной представительницей молокан, которая намеренно и добровольно лишила человека жизни, и этот грех давил на нее, как гора на спину муравья. А сознание того, что она отобрала жизнь, которую сама же и создала, делало этот грех во много раз страшнее, и Агафья почувствовала, как ее душа опустела. Она почти ожидала, что Господь накажет ее прямо здесь и сейчас, но, когда другие стали потихонечку шевелиться, а из завесы песка появились индейцы, она поняла, что этого не произойдет. Ей так и придется существовать с тем, что она совершила.

Зло.

Агафья вспомнила Рашнтаун.

Но она не могла поступить иначе. Или сын, или невестка – и она сделала свой выбор. Если бы она ничего не сделала, то следующей Грегори убил бы ее, а потом детей и еще бог знает сколько людей, прежде чем кто-то смог бы его остановить. Поэтому она и решила, что все сделает сама. Если бы у нее было время на размышления, то она никогда не смогла бы совершить такого, но, доверившись инстинкту, приняла мгновенное решение убить.

И теперь ее будет судить только Господь Бог, и она готова принять его приговор, каким бы тот ни был.

Джулия находилась рядом – сидела на земле, дотрагиваясь до лица Грегори, но было видно, что она уже взяла себя в руки, стараясь быть сильной ради детей, и Агафья восхитилась ее самообладанием. Когда надо, Джулия могла быть жесткой. Она умела выживать и в любую минуту была готова сделать то, что от нее ожидали.

Агафья гордилась выбором сына. Ее сына.

А теперь сына у нее больше не было. Она его убила.

И крик опять подступил к ее горлу, пытаясь вырваться наружу, но она опять подавила его и не дала ему воли. Посмотрела на тело Грегори, все залитое кровью, а потом отвернулась и посмотрела на окружающих, которые не отрываясь смотрели на нее.

Взяв Джулию за руку, старушка подняла невестку с земли.

– Еще ничего не закончить, – сказала она по-английски. – Индейцы правы. Мы идти в дом. И все закончить.

Глава 21

I

Машины они оставили на дороге.

Джулия заставила Адама и Тео остаться в фургоне и заблокировать все двери. Дети были настолько ошарашены и шокированы, что не стали спорить и вообще никак не отреагировали на ее распоряжение. Дэн остался с ними в фургоне, а один из пожилых молокан вызвался занять пост рядом с машиной.

Остальные направились по подъездной дороге к дому.

Их было не меньше сорока – молокан и индейцев, – и простое количество пришедших уже успокаивало Джулию, заставляло чувствовать себя в большей безопасности. Все-таки в количестве есть какая-то безопасность, и, хотя они шли против чего-то столь громадного и непостижимого, Джулия чувствовала себя уверенно, находясь среди толпы единомышленников.

Ветер исчез так же внезапно, как и появился, но блэкаут продолжался, и после завываний последних нескольких часов установившаяся тишина казалась подозрительной и устрашающей. Большинство из них вооружились фонарями, и дорога, по которой они шли, была хорошо освещена. Вдали, в самом конце ее, находилось черное строение, которое было еще слишком далеко, чтобы до него доставали лучи фонарей. Это и была их цель.

Дом.

Где Сашу убили в ее постели.

Джулия стала думать о Dedushka Domovedushka, стараясь понять, где может прятаться Главный в Доме. Как какой-то алкоголик, она могла думать лишь о чем-то одном. И концентрировалась на настоящем, думая только о том, что происходило здесь и сейчас, прямо у нее перед глазами – а не о том, что ее муж, ее спутник жизни, ее возлюбленный был убит его собственной матерью на ступенях молельного дома молокан на глазах у их сына и дочери.

Джулия намеренно не позволяла себе думать о чем-то глобальном, о последствиях всего произошедшего, о том, что она будет делать, когда все закончится, о том, какой будет ее жизнь в будущем.

Они подошли к крыльцу.

– Я войду первым, – сказал вождь, выходя вперед.

Агафья оттолкнула его в сторону и жестом велела Джулии следовать за собой.

– Нет, – сказала она индейцу. – Наш дом – мы первые.

Джулия вовсе не жаждала быть первой. Она хотела остаться там, где была сейчас, в безопасной толпе, охраняемая теми, кто стоял вокруг, в толпе, которая давала ей покой общей согласованностью своих действий.

Она не хотела принимать решений и не хотела думать – о его мозгах, которые мать вышибла ему выстрелом всего за мгновение до того, как раздался выстрел в нее; о выражении его лица, за мгновение до того, как оно залилось чем-то красным; об этом всезнающем, полном ужаса выражении, которое она будет помнить до скончания своих дней; о выражении, которое навсегда отпечаталось в ее памяти. Это выражение теперь будет вечно мучить ее и заставлять размышлять о том, не мог ли он в последнюю секунду своей жизни понять, что же натворил.

О том, что надо делать, но она взошла вместе со своей свекровью на крыльцо, а остальные последовали за ними.

Они вошли внутрь, и хотя атмосфера в доме была такая, что мороз пробирал по коже, она все же слегка потеплела от того количества людей, которые топтались в ее гостиной. Они напоминали армию, а Агафья была в ней генералом, который направил половину молокан и индейцев во главе с Верой и вождем на обследование нижнего этажа и заднего входа, а остальных повела за собой на второй этаж.

Джулия вдруг поняла, что не знает, как зовут вождя, что они не представились друг другу. Конечно, она не знала и имен большинства молокан, и тот факт, что она находится здесь среди незнакомцев, делал происходящее не столь личным и более объективным, что, в свою очередь, еще больше разрушало ужас, висевший у нее в доме.

Люди на первом этаже начали с кухни и спален, а все остальные отправились наверх, вслед за Агафьей. Они планировали обыскать второй этаж, а потом, если ничего не найдут, перейти на чердак. Сама мысль о том, что придется идти на чердак, пугала Джулию – там было место, где Грегори прятал оружие и где прятался сам.

Она решила, что останется внизу, а чердак доверит проверять более мужественным людям – индейцам. Сама она подняться туда была не в состоянии. Не сейчас. Пока нет.

У нее за спиной образовалась пробка, и она пошла вперед, держа фонарь перед собой. Начали они с холла, проверяя стенные шкафы.

Ничего.

Их спальня, шкафы и хозяйская ванная. Ничего. Спальня Адама. Ничего. Спальня Саши.

Джулия втянула воздух, когда луч фонаря осветил внутренности комнаты и упал на кровать.

Это был он. Главный в Доме. Dedushka Domovedushka.

Он, скорчившись, лежал на Саше, и было видно, что он с нею играет. Все вокруг покрывали узоры, нарисованные кровью, и непристойные надписи, а ее конечности были отвратительно раскинуты, что, по всей видимости, казалось ему очень смешным.

Джулия практически мгновенно его узнала. Это его она видела в Рашнтауне. Он был той фигурой, на которую она наткнулась среди развалин бывшего молоканского района. Она прекрасно помнила эту словно сжатую физиономию, ее неестественные черты и ауру невероятной древности. На нем были надеты традиционные русские одежды, но белая рубашка была испачкана чем-то красным, а скрюченные руки – по локоть в крови.

Страх, ужас, отвращение, печаль, отчаяние, злость – все эти чувства боролись у нее в душе, но самым сильным оказалась злость, и Джулия первая прошла в неестественно холодную комнату. Он не может так поступать с телом ее дочери. Был ли он сверхъестественным существом или нет – не важно, но ему не позволено осквернять ее тело и избежать наказания за это.

Ни о чем не думая, Джулия изо всех сил запустила фонарь в крохотное существо и почувствовала удовлетворение, когда увидела, как фонарь ударил его по голове и заставил скривиться от боли.

– Оставь ее в покое! – закричала она.

И почувствовала подбадривающее пожатие Агафьи.

– Убирайся из моего дома и оставь мою дочь в покое. И все остальные тоже!

Он взглянул на нее, и неожиданно ей открылась вся правда.

Остальных не было. Не было ни призраков, ни демонов, ни бесов, никаких других существ.

Был только он.

Агафья ошибалась. Сверхъестественные силы обрушились на город не потому, что Томасовы забыли домового в Калифорнии и их некому было защитить. Это он разозлился на них, потому что они забыли пригласить его с собой.

И он начал мстить.

И все те силы, которые были в его распоряжении и которые Dedushka Domovedushka должен был использовать на их охрану и защиту, он повернул против них. Он не просто не защищал их, но нападал на них, и на его лице было выражение ничем не замаскированной ненависти и ярости, которое ей никогда прежде не доводилось видеть.

Вид этой непреодолимой силы и неконтролируемость этих эмоций были настольно ужасающи, что следующие слова Джулии застряли у нее в горле. Она невольно отступила на шаг.

Со стороны лестницы раздавались крики, и казалось, что все бегут в спальню, но места на всех не хватало даже в холле, и Джулия краем уха слышала недоуменные выкрики тех, кто остался на лестнице.

Все эти мужчины и женщины собрались против одного карликоподобного существа, но расклад все еще был в пользу Dedushka Domovedushka, и было ясно, что все это понимают. Холодный воздух потрескивал от силы, которую Джулия могла ощущать на своей коже, как электрический заряд. Она с трудом дышала. Несмотря на толпу, они с Агафьей были единственными, кто находился непосредственно в спальне. С полдюжины фонарей освещали карлика, покрытого кровью, но те, кто держал эти фонари, оставались в холле, боясь войти в комнату.

Забытый Главный в Доме улыбнулся Джулии, обнажив небольшие, острые детские зубки, но в его улыбке не было ни юмора, ни радости.

– Да, это только я, – подтвердил он догадку Джулии.

– А banya? – переспросила Джулия. – А призраки? А убийства?

Dedushka Domovedushka ухмыльнулся.

– Это все я, – покашлял он. – И песчаная буря – тоже я.

– Нет, это не он, – тихо, по-русски, сказала Агафья.

– Что?

– Это не тот.

Карлик покашлял и ответил тоже по-русски:

– Что ж, тогда пусть я буду не тем.

Джулия поняла. Это был не их Dedushka Domovedushka. Это был другой. Плохой.

Злой.

Она должна была это знать. Должна была догадаться, хотя сейчас это не имело никакого значения и ни на что не влияло.

– Banya, – сказала Агафья, – раньше принадлежала Шубиным. Наверное, они не пригласили его. Просто забыли.

И все эти годы он сидел здесь, копил обиды и злился.

И становился все сильнее.

– Да, – согласился он, ухмыляясь.

Дом заходил ходуном. Некоторые из молоканских женщин в холле закричали. Лучи фонарей заметались по стенам. Неожиданно по стенам потек свет, сделав их черно-белыми. За окном зависло небольшое закрученное воронкой облако – пылевой бес.

Пылевой бес с лицом.

С лицом Грегори.

Главный в Доме рассмеялся тем же самым старческим смехом, который Джулия запомнила по Рашнтауну, и холод пробрал женщину до мозга костей. Голос существа, когда оно заговорило, был таким же древним:

– Я рад, что вы пришли. Что вы все собрались здесь.

И в этот момент в комнату вошел голый грязный человек с бородой до колен.

II

– Вы нашли его.

Агафья услышала его еще до того, как увидела: его голос прозвучал у нее в голове, и она повернулась, чтобы проследить за движением в холле, которое можно было увидеть по беспорядочным дерганьям лучей фонариков.

А потом в комнату вошел пророк.

Чувством, которое ее охватило, была не благодарность, не облегчение, не радость, не надежда, а какая-то невероятная амальгама всех четырех этих чувств, которая делала их еще более сильными и интенсивными, чем простое сложение.

Петр и Николай нашли его. И привезли сюда. Ей хотелось плакать, но Агафья знала, что не может позволить себе такой роскоши.

Взглянув на пророка, Агафья хотела извиниться за то, что не сделала ничего раньше, не смогла понять, что происходит, и не задавила все это в зародыше. Но времени на такой разговор у нее не было, и она не знала, что ей еще сказать.

«В этом нет твоей вины», – раздался голос у нее в голове, и она увидела на сморщенном старом лице выражение искреннего раскаяния.

Агафья сморгнула. Пророк извиняется перед ней?

«В этом нет твоей вины».

Агафья поняла, что это было правдой. Может быть, если б они не забыли пригласить своего Dedushka Domovedushka переехать с ними из Калифорнии, то он смог бы противостоять наступлению своих братьев по крови, но также могло произойти и то, что он закончил бы свой путь в banya, среди кучи тел ему подобных. Все это вызвали Шубины, которые проигнорировали традицию и не последовали русскому обычаю приглашать вместе с собой Главного в Доме, и именно их Главный был источником этого несчастья.

А может быть, и они не были виноваты в том, что все произошло именно так. Само это место, согласно индейским друзьям Адама, было заполнено призраками, и, вполне возможно, произошло просто случайное соединение свободного и разгневанного Главного и исконных духов, издревле населявших эту дикую местность, которое привело их к этому результату. Уникальное смешение невидимых сил, относящихся к разным культурам, случайное перекрестное опыление различных штаммов dookh bez zhizni, которые в другом месте никогда бы не смогли встретиться друг с другом, а здесь создали настоящего монстра.

Тряска дома усилилась; Василий закрыл глаза и сжал руки вместе. Вокруг него начала кружиться тьма, собираясь в образы, которые Агафья почти, но не до конца узнавала и которые общались с нею на таком глубоком духовном уровне, о существовании которого она просто не подозревала.

Старушка крепко вцепилась в руку Джулии и изо всех сил старалась не смотреть на распростертое на кровати тело Саши. Из углов комнаты послышались звуки, напоминавшие крики крысы под пытками.

Пророк заговорил на своем изысканном русском языке, и произносил он молитву, которую Агафья с трудом могла понять и которую никогда до этого не слышала. Она не знала, была ли это молитва, которую придумал сам пророк, или это была одна из официальных молитв молокан, с которой она была просто не знакома. В любом случае она дошла до карлика, который стал орать на языке, не похожем ни на один человеческий.

Воронки из тьмы становились все массивнее, а черно-белые стены стали серыми. Борода Василия неожиданно загорелась – оранжевый огонь возник на самых кончиках его перепутанных волос и стал медленно подбираться к его лицу.

А пророк тем временем продолжал молиться, и его голос звучал все так же спокойно, даже когда крики нежити стали еще громче и интенсивнее.

Карлик топнул ногой и указал на Василия, и детородный орган пророка исчез, уступив место гладкой коже у него между ног и морщинам на бедрах и животе. Окно в комнате разлетелось на куски, которые все посыпались в спальню, и пылевой бес ворвался внутрь и врезался в пророка; при этом маска лица Грегори вся перекосилась от ярости.

Но…

Но он не смог сбить пророка с ног. Вместо этого он только погасил огонь, который уничтожил всю бороду пророка, оставив лишь короткую щетину на щеках.

А потом все изменилось.

Агафья не была уверена, как все это произошло, только лицо у беса исчезло, и он стал медленно растворяться в воздухе, крики Главного превратились в какой-то отдаленный фон, а простая молитва пророка теперь стала слышна всем.

Глаза Главного расширились от ужаса.

Теперь каждая строка, которая произносилась, была похожа на удар кнутом по телу Dedushka Domovedushka. Карлик перевернулся, свалился с кровати и покатился по ковру, дергаясь от судорог строго в конце каждой произнесенной фразы.

И он тоже изменился.

Сначала исчезла одежда – она практически растаяла на нем и превратилась в вонючий газ еще до того, как достигла пола. Затем то же самое произошло с его кожей и чертами лица. Слой за слоем с него слетало все человеческое, и исчезали малейшие напоминания о земной сущности. И появлялся монстр. Приземистое черно-зеленое существо со странным ореолом чернильного цвета, которое воняло протухшим чесноком: невероятное адское создание, подобного которому Агафья никогда не видела в своей жизни и даже не могла себе представить. Существо, соединившее в себе животное и растительное начала.

Вождь и его люди пробились сквозь толпу и теперь входили в комнату. При виде этого существа их глаза широко раскрылись. Они взволнованно заговорили друг с другом на своем языке. Было видно, что они его узнали.

У Зла много форм и обличий, подумала Агафья, но сущность у него всегда одна и та же.

Пророк перешел к другой молитве – молитве о даровании неподвижности; она была частью обряда Очищения, который они безуспешно пытались совершить в молельном доме. Агафья стала ему подпевать и услышала, как возле двери раздался голос Веры. Остальные – Петр, Николай, Аня – присоединились к ним. Хор становился все мощнее, и Агафья с радостью прислушивалась к крикам, рычанию и стонам боли, которые издавало существо.

Дом прекратил раскачиваться, из него исчезли тени, прятавшиеся в темных местах, и фигуры, которые были сотканы из этих теней. Пылевой бес исчез. Больше Dedushka Domovedushka ничем не мог защититься от молитвы, и он просто выл, скрипя зубами.

В самом конце молитвы Василий замолчал. И все они замолчали вместе с ним. Странное существо, замершее на полу в молитвенной позе, было неподвижно. Могли двигаться только его глаза и рот. Глаза его зло шныряли из стороны в сторону, как бы ища выхода из той ситуации, в которой оказалось существо, а рот издавал крики боли и ярости.

Вперед вышли индейцы.

– Убейте его, – холодно приказал вождь.

Они стали избивать его своими палками.

Цвет дреколья изменился, и казалось, что с каждым ударом, с каждым контактом с плотью чудовища палки на какое-то мгновение теряют свою твердость и извиваются в руках палачей, как змеи, как что-то живое, прежде чем затвердеть вновь.

Под напором этой атаки Dedushka Domovedushka стал постепенно меняться: его форма становилась все менее выраженной и более общей, и он превращался из того, что можно было назвать монстром, в тестообразную бесформенную массу трясущейся плоти, напоминавшую кусок полурастаявшего желатина. В какой-то момент замолк его голос, а то похожее на электричество ощущение силы, которая наполняла не только спальню, но и весь дом, полностью исчезло.

Вонь становилась все сильнее, и Агафья с трудом удерживалась от рвоты.

«Интересно, они все так выглядят? – подумала она. – Все Dedushka Domovedushka? Или их внутренний образ определяется их моралью: плохие сделаны именно из такой гадости, а хорошие из чего-то более приличного?»

Этого старушка не знала, но очень надеялась, что не ошибается. Почему-то ей трудно было поверить в то, что маленький человечек, которого видел ее отец и который заплел гривы их лошадям и помогал в трудные времена, имеет что-то общее с этим потусторонним существом.

Но кто знает?

Она посмотрела на уродливое существо на полу и поежилась.

Палки уже не меняли свой цвет, и через несколько минут с Главным в Доме было покончено навсегда. На полу больше ничего не было, кроме лужицы темноватой жидкости. Василий что-то пробормотал, встал на четвереньки и стал по-собачьи слизывать ее.

Агафья скривилась. Она впервые посмотрела на Сашино окровавленное тело, лежащее на кровати, а потом – на ничего не выражающее, измученное лицо невестки. Глядя на силуэты людей, стоявших в дверном проеме, нашла грузную фигуру Веры, и, хотя они не могли видеть лица друг друга, мысленно две женщины поняли друг друга.

Пророк, слизывающий последние капли, издавал животные звуки.

Вслед за Верой Агафья склонила голову и вознесла молитву Богу.

III

Ее свекровь вместе с несколькими молоканами и нагим стариком, который выпил то, что осталось от Dedushka Domovedushka, остались наверху. Остальные русские, индейцы и сама Джулия спустились вниз и, совершенно обессиленные, вышли на улицу.

Взошла луна, на небе высыпали звезды, и хотя большинство фонарей оставались включенными, в этом уже не было никакой необходимости. Ветер стих, и Джулия ясно видела припаркованные на дороге машины и их фургон, в котором ее ждали дети.

Она шла рядом с вождем – отцом друга Адама. Индеец что-то ей говорил, но она не обращала на это никакого внимания и не могла разобрать, что же он имеет в виду, поэтому просто изредка кивала, притворяясь, что внимательно слушает.

Джулия ощущала себя совершенно опустошенной. До этого момента она думала о сиюминутных делах, стараясь не задумываться о будущем, и ее волновало только, смогут ли они выбраться из всего этого живыми или нет.

Но сейчас Dedushka Domovedushka стал историей, беда ушла в прошлое, и перед нею во весь рост встало будущее. Больше она не могла избегать мыслей о нем.

Саша мертва.

Грегори мертв.

Ее первый ребенок и ее муж ушли, но знание этого вызывало у нее очень странные мысли.

Теперь Саше не понадобятся деньги на учебу, которые они стали собирать для нее задолго до того, как выиграли в лотерею.

Теперь все решения ей придется принимать одной. Ей не к кому будет обращаться за советом и помощью, а если Адам или Тео с нею не согласятся, то они уже не смогут апеллировать к помощи папы.

Их папа мертв.

И он убил их сестру.

Грегори действительно застрелил Сашу, но Джулия не держала на него зла за это. Может быть, это всего лишь попытка объяснить все с точки зрения логики, которая является результатом ее любви к мужу, но в ее понимании его развратила – и управляла им – власть, которой он ничего не мог противопоставить. На него оказывала влияние такая сила Зла, что для победы над нею пришлось объединиться представителям двух различных культур. Грегори не был виноват в смерти Саши. Ее убил не ее собственный отец – в момент убийства он себе не принадлежал, и Джулия не могла найти в своем сердце ненависти к нему.

А вот к Агафье, за то что та убила своего сына, у нее были претензии, хотя она и понимала, что это несправедливо. Агафья сделала это, чтобы спасти ей, Джулии, жизнь. И она ее спасла, вместе с, возможно, жизнями других ни в чем не повинных людей. Старая женщина пошла против своей религии, воспитания, убеждений и пожертвовала во имя семьи не только своим сыном, но и большей частью своей души. Джулия знала, что Агафья находилась в невозможной ситуации и ей надо было принять мгновенное решение, но она все-таки не могла не думать: а не лучше ли было прострелить Грегори ногу, или ударить его по голове, или обезвредить каким-то другим способом, вместо того чтобы убивать? Джулия не могла представить себе, как оправдать свою свекровь, и не могла найти в сердце сил, чтобы простить ее. По крайней мере не сейчас. Но она понимала, что ради себя самой, а также ради детей ей придется рано или поздно с этим разобраться.

Джулия пробежала последние несколько метров, оставшихся до фургона.

До фургона, который купил Грегори.

И не успела она еще добежать до него, как его двери распахнулись и дети высыпались ей навстречу.

Она обняла их – тех, кто остался в живых.

И опять подумала о Грегори, о Саше и о той жизни, которая у них была и которой больше не будет, а потом крепко прижала их к себе и начала всхлипывать.

Эпилог

Вместе с Бабуней они ехали в их бывший дом в Доуни. Она сидела за рулем своей старой машины, «Понтиака», и управляла ею в точности так, как должна управлять машиной пожилая леди: сиденье отодвинуто далеко назад, фигура прямая и неподвижная, как палка, руки держат руль в самой верхней его части, подбородок практически касается руля. Раньше Адам застеснялся бы, если б его увидели рядом с ней, и постарался бы сползти как можно ниже на своем сиденье, и молился бы, чтобы его никто не заметил.

Но сейчас он вообще ничего не стеснялся.

Они остановились в доме Бабуни в Монтобелло, пока найдут походящее жилье, и хотя было здорово опять вернуться в Калифорнию, он чувствовал себя неловко, живя в чужом доме, пусть даже и в доме Бабуни.

Тео с Ма были сегодня с утра в доме тети Тани, где просматривали брошюры разных компаний по торговле недвижимостью, и Ма хотела, чтобы он поехал вместе с ними, но Бабуня сказала, что едет по магазинам и он нужен ей, чтобы помочь с пакетами.

Но вместо магазинов они приехали сюда.

Адам не любил вспоминать того, что произошло. Он избегал разговоров о Макгуэйне или о том, что там случилось. Он гнал от себя даже малейшие воспоминания о месяцах, проведенных там. Мальчик обещал Скотту и Дэну, что позвонит, но так и не сделал этого и был рад, что у них нет ни телефона, ни адреса Бабуни. Адам не хотел с ними разговаривать. Он хотел, чтобы эта глава его жизни закончилась. Хотел оставить ее в прошлом и забыть о ней.

Бабуня остановилась перед домом. Адам посмотрел на лужайку, на гараж, на угловое окно в его бывшей комнате, и ему вдруг захотелось заплакать. Он не плакал с самого дня похорон, не плакал даже тогда, когда ночью оставался один в комнате, – а сейчас ему захотелось плакать, и пришлось собраться с силами, чтобы не разрыдаться. Он отвел взгляд от дома и посмотрел вниз, вдоль улицы, надеясь увидеть Роберто, но был будний день, и улица пустовала. Слезинка вытекла из его правого глаза, и он быстро и зло вытер ее.

Дом был выставлен на продажу. Люди, которые его у них купили, рассматривали это, по-видимому, как инвестицию, и теперь на воротах висел плакат агентства по недвижимости, а сквозь окна без штор было сразу видно, что дом необитаем.

Ма должна была знать, что дом продается, но, по-видимому, не хотела сюда возвращаться. Адам прекрасно понимал, что она должна была чувствовать. Слишком много воспоминаний. А было бы здорово опять жить недалеко от Роберто, и ходить в ту же самую школу, и встретиться со старыми друзьями, хотя Адам тоже не хотел жить именно в этом доме. Он бы слишком о многом напоминал, и для всех них было бы лучше, если б они нашли новое жилье и начали все с чистого листа.

– Пойдем, – сказала Бабуня, отстегивая ремень безопасности. – Давай зайдем внутрь.

Мальчик молча кивнул, отстегнул свой ремень, вылез из машины и зашагал вслед за ней. Они заранее все обсудили, и он знал, что произойдет дальше, но все никак не мог решить, как к этому относиться.

Замки в доме так и не поменяли, поэтому Бабуня достала свои старые ключи, отперла парадную дверь, произнесла короткую молитву и вошла в дом. Адам задержал дыхание, входя через знакомую прихожую в помещение, в котором не было даже мебели. Он осмотрелся вокруг. Все выглядело точно так же, как в утро их отъезда, но время и расстояния изменили его восприятие, и ему было странно возвратиться назад. Это вроде бы был его дом и в то же время нет, поэтому Адам чувствовал себя потерянным.

Они прошли по комнатам, и Бабуня все повторяла одну и ту же русскую молитву, пока они переходили из гостиной в столовую, из столовой в кухню и так далее. Со всех сторон его окружали воспоминания и эмоции – они грозили раздавить его, и ему становилось все труднее и труднее дышать, пока они шли по некогда знакомому дому. Больше всего ему хотелось убежать, но Адам оставался рядом с Бабуней, сосредоточившись на том, чтобы держать свои эмоции в кулаке.

Они подошли к последней комнате. К родительской спальне.

И опять к его горлу подступили слезы, и он, возможно, и разрыдался бы, но тут его внимание привлекло движение в углу, чуть заметное сияние.

Бабуня только закончила молитву, и Адам посмотрел в тот угол, где раньше стоял гардероб. Ему показалось, что он увидел его, Главного в Доме, Dedushka Domovedushka. Он не был похож ни на изображение Румпельштильцхена в книге Тео, ни на тень на стене banya, ни на лепрекона. В нем не было ничего странного или необычного. Выглядел он как миниатюрный мужчина, маленький русский, и одет он был в белые молоканские одежды, которые надевались при походе в молельный дом. У него была длинная седая борода и самые добрые глаза, которые Адаму доводилось видеть. Увидел его Адам только на короткий миг, если это вообще не было обманом зрения.

А потом угол опустел.

После всего, что произошло, после всего того, что ему пришлось пережить, Адам был уверен, что обязательно испугается, что любой контакт с чем-то, даже отдаленно напоминающим о сверхъестественном, приведет его в ужас. Но в маленьком человечке не было ничего ужасающего, и в тот короткий момент, что он видел его, Адам почувствовал покой и расслабление, которые он не испытывал уже давным-давно.

Бабуня посмотрела на него и улыбнулась.

Она тоже его увидела.

Глядя в угол, старушка произнесла несколько фраз по-русски, а потом кивнула. Адам повторил ее слова по-английски в точности так, как она его учила:

– Главный в Доме, пойдем, пожалуйста, с нами и защити нас.

Маленький человечек снова появился, возникнув из небытия. Он вежливо кивнул и направился в их сторону… а потом исчез.

– И это всё? – спросил Адам, взглянув на бабушку.

– Теперь он с нами, – сказала она и обняла его за плечи. – Он будет защищать нас в новом доме. Не волнуйся.

Адам ничего не ответил, и они молча вышли из дома на улицу.

Вместе с Главным в Доме.

Раньше Адам посмеялся бы над всем этим и посчитал бы это абсолютной глупостью, а сейчас его это обрадовало, и у него поднялось настроение. «Он будет меня защищать».

Они подошли к машине и поехали.

На обратном пути они заехали в гастроном, купили продуктов для сегодняшнего обеда, а еще Бабуня купила ему комикс про Человека-паука, чтобы Адам мог читать его на обратном пути в Монтобелло, где их ждали Ма и Тео.

Примечания

1

Разновидность духовного христианства, а также особая этнографическая группа в России. В Российской империи была отнесена к «особо вредным ересям». Молокане, в частности, отличаются символическим и аллегорическим толкованием текстов Библии.

2

Тинейджерами в США называют подростков в возрасте от 13 до 19 лет.

3

Игра слов: Адам – имя собственное, Ад Мэн – рекламщик.

4

Русские слова в тексте даются в написании автора с последующей расшифровкой в тех случаях, когда это необходимо.

5

«Марвел» – название киностудии в Голливуде. На открытках обычно изображены герои фильмов компании.

6

Джедаи – персонажи фантастической саги «Звездные войны». Имеется в виду добровольное изгнание и изоляция, на которые обрек себя магистр Йода после поражения в Войне клонов.

7

Карточная игра для детей.

8

Одно из названий праздника еврейской Пасхи (Песах).

9

Имеется в виду домовой – хранитель очага.

10

Дерево с корой светло-зеленого цвета, со стволом, покрытым колючками, и почти без листьев.

11

Пианистка и композитор, многократный лауреат премии «Грэмми».

12

Одна из наиболее известных природных достопримечательностей в США.

13

Наличие этих деревьев указывает на то, что на глубине не больше шести метров находятся грунтовые воды.

14

Сети гипермаркетов.

15

Сети бензозаправок.

16

Сети ресторанов быстрого питания.

17

Персонаж произведения Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна».

18

Североамериканское промасонское общество, основанное в Нью-Йорке в 1870 г.

19

Герой популярного фильма ужасов.

20

Клуб, основанный в 1892 г. Миссия – сохранение и защита дикой, неотравленной природы в Америке.

21

Название сорта кофе, ставшее нарицательным.

22

Современная джазовая группа, основанная в 1986 г.

23

Молл – галерея магазинов.

24

Популярное телевизионное ток-шоу, во время которого обсуждаются вопросы религии, в частности христианства.

25

Американская альтернативная рок-группа, основанная в Чикаго в 1988 г.

26

Женский половой орган (англ.) – табуированная лексика.

27

Ширли Темпл (1928–2014) – известная голливудская актриса, исполнительница детских ролей, самая юная обладательница «Оскара» (1934).

28

Здесь автор обыгрывает значение имени «Одд». В английском языке «odd» значит необычный, странный, разный.

29

Бар, в котором подают свежевыжатые соки.

30

Американский серийный убийца-каннибал. Его жертвами стали 17 юношей и мужчин. Части тел своих жертв он хранил в холодильнике.

31

Единый телефон Службы спасения.

32

Районы Лос-Анджелеса, где проживают представители среднего класса.

33

Место, где определяют чистоту драгоценных металлов.

34

Американский импресарио и промоутер, занимавшийся организацией концертов рок-музыки с середины 60-х и до 1991 г., когда погиб в вертолетной катастрофе. Продюсировал такие коллективы, как «Грейтфул Дэд» и «Джефферсон Эйрплэйн».

35

Молодежная комедия, второй полнометражный фильм Джорджа Лукаса, в котором автор дает широкую панораму провинциальной Америки времен правления Джона Кеннеди.

36

Имеется в виду теракт, произошедший там 19 апреля 1995 г. и до событий 11 сентября 2001 г. считавшийся крупнейшим за всю историю США.

37

«Боинг-747», летевший этим рейсом в Рим, взорвался через 12 минут после взлета из международного аэропорта в Нью-Йорке 17 июля 1996 г. Погибло 230 человек. Расследование показало, что причиной катастрофы послужил взрыв паров топлива в одном из баков. Считается крупнейшей авиакатастрофой за всю историю США.

38

Вторая поправка к Конституции США гарантирует гражданам право на хранение и ношение оружия.

39

Скорее всего автор имеет в виду потусторонний (неживой) дух. По-видимому, молокане в Макгуэйне относятся к группе дух-и-жизников, которые считали книгу «Дух и Жизнь» третьей частью Библии.

40

Одна из частей Ветхого Завета.

41

Американский актер, прославившийся ролями в комедиях ужасов для подростков.

42

Блюдо мексиканской кухни – пшеничные лепешки, в которые заворачивается жареное мясо с овощами.

43

Певец и гитарист из Чикаго, выступавший в 1950-е гг.

44

Имеется в виду американский термин redneck (букв. красношеий) – жаргонное название белых фермеров, жителей сельской глубинки США, преимущественно юга, и употребляющееся в значении «деревенщина».

45

Runninghorse (англ.) – Бегущая Лошадь.

46

Популярный прохладительный напиток.

47

Американский таблоид, издающийся с 1926 г.

48

Популярный журнал, посвященный вопросам садоводства.

49

Является частью «Билля о правах»; в частности, гласит о том, что обвиняемое лицо не должно принуждаться свидетельствовать против себя.

50

Tallfeather (англ.) – Длинное Перо.

51

Популярный сильногазированный прохладительный напиток.

52

Одно из индейских племен, коренных жителей Америки.

53

Культовая американская рок-группа из Южной Каролины. Играет мелодичный блюз-рок.

54

Кресло с откидывающейся спинкой и подставкой для ног.

55

От английского Russiantown – Русский город.

56

Популярный спрей для удаления бородавок.

57

Американское пирожное – золотой бисквит с кремовым наполнителем.

58

Популярный сериал, посвященный паранормальным явлениям.

59

Герой популярного мультсериала.

60

Лагерь, в котором находились японцы, интернированные в США во время Второй мировой войны. Находился недалеко от Лоун Пайн, штат Калифорния, долина реки Оуэнс.

61

Игра в мяч для двух человек.

62

Имеется в виду фильм А. Хичкока «Птицы».

63

Популярный в США производитель фарфора.

64

Псевдоним Бентли Литтла.

65

Американский шеф-повар, специализирующийся на креольской кухне.

66

Главные действующие лица сериала «Оставьте все Биверу». Их имена часто употребляются в переносном смысле – образцовые родители 1950-х годов.

67

«Балда» – лингвистическая настольная игра для 2–4 игроков, в которой необходимо составлять слова с помощью букв, добавляемых определенным образом на квадратное игровое поле.

68

Американская некоммерческая служба телевизионного вещания, основанная в 1969 г.

69

Герой популярных комиксов.

70

Острый мексиканский соус.

71

Имеется в виду штат Вашингтон.

72

Питер (Пит) Деннис Блэндфорд Таунсенд (р. 1945) – британский рок-музыкант, гитарист, композитор, основатель и лидер легендарной группы «The Who». В определенное время у Таунсенда действительно была затяжная депрессия.

73

Пропавший без вести.

74

Предменструальный синдром.

75

Температура дается по Фаренгейту. Соответствует 10 градусам по Цельсию.

76

Americans movie’s classics (Классические американские фильмы) – канал, по которому показывают классику американского кино.

77

Главные герои фильма «Поющие под дождем».

78

Музыкальные номера из того же фильма.

79

Около 100–120 см.

80

Главные герои сериала «Семейка Брэди», который шел на канале АВС с 1969 по 1974 г.

81

Пэтси Клайн (1932–1963) – американская певица, одна из величайших исполнительниц в истории музыки кантри.

82

Американский актер-комик, игравший в основном в мюзиклах. Отличался невысоким ростом, полным телосложением и почти полным отсутствием шеи.

83

Американский поп-рок-квартет, созданный в 1965 г., – американский ответ «Битлз».

84

Знаменитая британская арт-рок-группа, созданная в 1967 г.

85

Жидкость для очистки жира со стеклянных поверхностей.

86

Рим. 12:19.

87

Речь идет о Лос-Анджелесском бунте, событиях 29 апреля – 4 мая 1992 г., повлекших гибель 53 человек. Причиной послужил оправдательный приговор, вынесенный четверым полицейским, избившим чернокожего американца, оказавшего сопротивление при аресте за превышение скорости.

88

Означает бессознательное влечение к родителю противоположного пола. Понятие введено Зигмундом Фрейдом.

89

Ссылка на роман Айры Левина «Степфордские жены». Понятие «степфордская жена» стало нарицательным – означает идеальную домохозяйку.

90

Американский исполнитель кантри-музыки.

91

Полное отключение подачи электричества.

92

Имеется в виду место, где сходятся углы четырех штатов: Колорадо, Нью-Мексико, Аризоны и Юты.

Content

Бентли Литтл
Окраина

Пролог

Глава 1

I

II

Глава 2

I

II

Глава 3

I

II

III

Глава 4

I

II

III

Глава 5

I

II

III

Глава 6

I

II

IV

Глава 7

I

II

III

Глава 8

I

II

III

IV

Глава 9

Глава 10

I

II

III

IV

Глава 11

I

II

III

Глава 12

Глава 13

I

II

III

Глава 14

I

II

III

IV

Глава 15

I

II

III

IV

Глава 16

I

II

Глава 17

I

II

III

IV

V

Глава 18

I

II

III

Глава 19

I

II

III

Глава 20

I

II

III

IV

V

Глава 21

I

II

III

Эпилог

Примечания