Ломоносов в русской культуре

Д. П. Ивинский

К 300-летию со дня рождения

и 250-летию со дня смерти

М. В. Ломоносова

© Д. П. Ивинский, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Предисловие

Парадокс русского имперского проекта, очевидным образом ассоциирующегося с именем Петра I, заключался в двусмысленности русского «европеизма»: условием самостоятельности оказались подражание, заимствование, соревнование. Подражая и заимствуя, мы стремились к равноправию, а оно требовало обоснования, причем именно на материале собственной культурной истории. Одной из форм выражения национального содержания петербургской империи стал культурный образ Ломоносова, описанию которого посвящена настоящая работа.

Образ поэта или ученого, остающийся актуальным на протяжении длительного времени, обычно выполняет несколько функций.

Во-первых, он свидетельствует о некоторых подлинных фактах, обстоятельствах, идеях, людях, обществах, связанных с этим поэтом прямо или косвенно, но свидетельствует, пропуская информацию через «фильтры», устанавливающие границы нужного – ненужного, актуального – неактуального, главного – второстепенного и т. д. Границы эти, как и кем бы они ни устанавливались, постоянно уточняются, и общая картина все время меняется за счет открытия неучтенных ранее старых свидетельств, за счет утраты, забывания или дискредитации свидетельств учтенных и за счет появления новых; все эти процессы в той или иной мере влияют на восприятие образа исторической личности, обеспечивая, вместе с тем, само его существование. Но такого рода динамика сочетается с устойчивостью, с регулярным воспроизведением легко узнаваемых смыслов, эмоций, композиций, тропов: текучесть, подвижность, иногда противоречивость периферии компенсируется жесткой организацией центра. Во-вторых, культурный образ поэта содержит данные о восприятии его личности и литературного наследия в разные исторические эпохи, на разных этапах литературного развития, в различных литературных и иных кругах, воплотившемся в разных формах (монография, учебник, дневник, мемуары, письма и стихотворные послания, исторические романы, публицистические статьи, рецензии и памфлеты и проч.). В-третьих, он сообщает нечто о самом себе, о механизмах своего функционирования в культуре, о тех ее особенностях, к которым он с большей или меньшей настойчивостью апеллирует, выходя в этих случаях за собственные пределы или, по крайней мере, расширяя свои смысловые возможности, обращаясь к идеологии и политике, истории и этике, религии и философии. В-четвертых, он вбирает в себе прямые или хотя бы косвенные указания на ту важнейшую сферу идеальных сверхсмыслов культурной эволюции, в которой он стремится обрести дополнительное, высшее, бытие и обоснование, связывающее конкретно-историческое и провиденциальное.

Но чтобы данная связь могла возникнуть, укрепиться, проясниться в видимой сфере исторического, необходима интуиция и сознательное усилие, необходим мистический, идеологический и этический, государственный и общественный проект, в ходе реализации которого культура обрела бы системное единство и самостоятельность, необходимое условие значительности и глубины. Самостоятельность должна быть явлена с возможно более очевидной наглядностью, необходимой для адаптации проекта к существующей реальности и для последующего его развертывания в пространстве большой истории. Исходная точка процесса приобретает ключевое значение: это начало новой исторической эпохи, новой культуры, новой литературы.

Существуют две различные формы описания подобных процессов – имперсональная, стремящаяся выявить основные тенденции развития, и персональная, имеющая дело с личностями культурных героев; в этой книге мы старались учитывать мнение, согласно которому оптимальный вариант их взаимодействия – взаимоограничение: «тенденциозная» модель не дает «личностной» ограничиться описанием частностей, «напоминая» об общем смысле проекта, а та, в свою очередь, предохраняет «тенденциозную» от чрезмерного абстрагирования от реальности, «напоминая» о значении индивидуального опыта сочетания интуиции и знания. Но при этом мы придавали решающее значение конкретному материалу: отсюда «цитатная» форма изложения.

Основные принципы отбора текстов о Ломоносове, которым мы следовали, не пытаясь исчерпать огромный материал, таковы. Во-первых, в качестве наиболее устойчивых элементов образа Ломоносова мы рассматривали те, которые бытовали в разных жанрах и на протяжении значительного времени, приобретая в культуре статус топосов. Во-вторых, мы не делали различий между текстами, создававшимися дилетантами и профессионалами, графоманами и подлинными поэтами, мыслителями, учеными: если некоторый образ претендует на универсальное значение в культуре, он должен обнаружить себя на всех ее уровнях[1]. В-третьих, мы не придерживались хронологического порядка, т. к. не ставили перед собой задачу показать процесс исторического формирования и развертывания образа Ломоносова, ограничившись описанием базовых параметров его структуры и при этом стараясь охватить материал, относящийся ко всем эпохам его бытования: времени Ломоносова и его младших современников (1), его литературных потомков, вплоть до Пушкина и Гоголя (2); далее до конца империи (3) и советского периода (4); основное внимание мы старались уделить XIX веку, когда ломоносовская тема оформилась в полной мере.

***

Материалы данной работы использовались нами в курсах лекций, читающихся на филологическом факультете Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, и в докладах на научных конференциях «М. В. Ломоносов: актуальные проблемы изучения жизни и творчества» (филологический факультет МГУ, 2010), «Ломоносовские чтения» (филологический факультет МГУ, 2011), «Ломоносов и русская культура» (филологический факультет МГУ, 2015) и др. Значительная часть текста книги напечатана ранее (Ивинский 2011; Ивинский 2014; Ивинский 2015, Ивинский 2015а).

***

При оформлении обложки книги использована фотография Заиконоспасского монастыря из альбома, составленного Н. А. Найденовым (Москва: Соборы, монастыри и церкви. [Вып.] 1. М., 1883. №14).

Петр, Елизавета, империя

В основе ломоносовской темы – соотнесенность с петровской, елизаветинской, в меньшей степени екатерининской, иногда и со всей обозримой историей династии, напр.:

Под камнем сим лежит певец преславный Россов.

Гомеру, Пиндару подобный Ломоносов:

Епическим стихом прехвально возгремел

Великого ПЕТРА число великих дел;

И к удивлению всего пространна света,

Воспета лирою его ЕЛИСАВЕТА:

Но, к сожаленью, смерть тогда его взяла,

Когда бы свидетелем он был гремящей славы

Премудрой Матери Российския державы

И воспевал Ея божественны дела

(Трутень: Еженедельное издание. 1769. С. 160; о рифме Россов – Ломоносов см.: Модзалевский 2011, 158—165).

Мотив Петра-камня здесь почти каламбурно связывается с темой могилы Ломоносова («под камнем сим»); в игру с семантикой имени первого императора может вовлекаться петербургская тема, напр.:

Он был положен в край высокой дамбы,

Туда, где приставали корабли,

Туда, где сжали каменные ямбы

Неровный край болотистой земли.

<…>

Суровый Ломоносов приходил

Сюда на берег. Каменные руки

Уперши в камень, он не находил

Ему потребной фразы. В тишине

Из-за высоких тростников вставала

Луна. Ночь бормотала в полусне,

И каменное сердце трепетало

(Андреев 1947, 33—36).

Каменный город, «каменные ямбы» Петра уже построены, явлены; каменный поэт не находит нужных слов и трепещет перед фантасмагорией ночи: взгляд со стороны уже завершенного, но все еще эмоционально не исчерпанного петербургского опыта русской истории. В пределах его слово было послушным разуму и вдохновению, и поэту иногда приписывались сверхвозможности: так, Ломоносов не только прославляет монархов, но и воплощает в своей деятельности их мечту и одухотворяет историю империи:

Наукой осиян и рвеньем

К величью родины горя,

Явился ты – осуществленьем

Мечты великого царя!

Твоею ревностью согретый,

Очнулся русский дух с тобой:

Ты лучших дел Елизаветы

Был животворною душой,

Ты дал певца Екатерине,

Всецело жил в Ея орлах,

И отблеск твой горит и ныне

На лучших русских именах!..

(Майков 1914, 2, 178; написано: 1865, 1882).

Ср. еще: «Как творец отечественной словесности и преобразователь отечественного языка Ломоносов <…> дал <…> образцы всех родов словесности, существовавших в других литературах, и ввел наш язык в колею образованных языков, указав, притом, коренное отношение к языку славянскому. И потому то, что Между Петром I и Екатериною II он один является самобытным сподвижником просвещения, – на преобразование, совершенное Ломоносовым в русской словесности и русском языке, довершенное же Карамзиным и Пушкиным, должно взирать точно так же как на преобразование России Петром I, довершенное Екатериною II, укрепленное Александром I и принесшего обильные плоды в царствование Императора Николая I» (Мизко 1849, 38—39).

Это «преобразование, совершенное Ломоносовым в русской словесности», осмыслялось как отраженное следствие становления и развития имперского проекта: «Перенесемся на минуту в XVIII столетие, к началу второй его половины. Там является перед нами дочь Петра с русским сердцем на троне, восстановляющая дух народный после отупения и расслабления, наведенных на него <…> развратом Бироновщины. Там начинается царствование Екатерины, этой дивной государыни, которая, силою своего необычайного гения, умела в себе космополитическую душу пересоздать в душу русскую <…>. Ломоносов принадлежал одному из этих царствований и касался другого. <…> Пред взором, обозревавшим тогдашнее состояние вещей, являются три главные предмета <…>: живое <…> воспоминание о Петре, многозначащее положение, которое Россия, как государство, спешит занять и укрепит за собою в Европе, и первые проблески национального самочувствования. Энергическая душа Ломоносова, никогда не разъединявшая в себе интересов науки от интересов жизни, и этих последних от судеб отечества, не могла не чувствовать глубоко того, что представляла ему окружавшая его среда в своих господствовавших явлениях <…>. Там все было для него полно <…> торжественности и величия, склонявших к восторгам и парению гимна. И звучная лирика Ломоносова естественно настроилась на этот тон» (Никитенко 1865, 448—449).

На первом плане в самых разных текстах о Ломоносове оказывалась имп. Елизавета; как ее поэт он остается / оставляется в истории русской лирики; основные мотивы, фигурирующие в елизаветинском смысловом пространстве ломоносовского творчества – бессмертие, Бог, восхищение, музы, Россия. Ср., напр., в «Письме к Ломоносову» (1784) О. П. Козодавлева:

Бессмертным вечно ты останешься у нас —

Ты истинный пиит; божественный твой глас

Проникнув к нам в сердца, в нас души восхищает,

И что ты воспевал, то вечным сотворяет.

ЕЛИСАВЕТИНЫ душевны красоты

У Россов на всегда в сердцах оставил ты,

И покровитель твой любезен нам пребудет,

Доколь Россия Муз совсем не позабудет.

Божественным лучем ты свыше озарен,

И милосердием монаршим ободрен,

К Парнассу путь открыл нам творческой рукою,

И Росским Музам дал ты образец собою.

ЕЛИСАВЕТА лишь стихи твои прочла,

То слава всюду их с восторгом разнесла.

Придворные узнать лишь только то успели,

Читать стихи твои уж наизусть умели,

И всякой их таскал с собою во дворец,

Кто лишь писать умел, тот сделался творец

Иль песен, или од; и все к тому стремились,

Чем изумясь тогда вельможи веселились.

<…>

И не понятно мне, что в век ЕКАТЕРИНЫ

Тебя другова нет <…>

(РП, 4, 766).

Если Козодавлев включал тему Ломоносова – имп. Елизаветы в придворный контекст, то Н. П. Николев – в контекст истории европейской поэзии:

В священном храме; чистых М у з,

На высоте горы Парнасса,

Где разных мер стихов союз

Внушает в слух приятства гласа,

Где дух 0рфеев силы брал,

Когда на лире он играл

И камни влек на диво свету;

Где Пиндар почерпал добро

И Ломоносово перо

Где славило Елисавету.

Отколе в древний век Гомер

Пиита и творец големый,

В неисчерпаемый пример

Сокровища извлек в Поэмы,

И в след кому, дары имев,

Виргилий быстро возлетев

Искусно создал Энеиду,

В которой дар сего Творца

Дидоной все пленил сердца

И Тассу начертал Армиду.

Или откуда лирный тон

В усладу разума и чувства

Со Ариостом взял Мильтон

Певцы единого искусства;

Красы трагѳдий Евриипид,

А превращении 0вид,

Расин сердец людских познанье,

Приятность, нежность, чистоту,

Корнелий духа высоту,

Волтер и вкус и чувствованье

(РП, 5, 796 [«Ее сиятельству княгине ЕКАТЕРИНЕ РОМАНОВНЕ ДАШКОВОЙ: Лиро-дидактическое послание», 1791]).

А. Ф. Мерзляков связывал тему с мотивом наук: «Ломоносов пред троном Елисаветы ходатайствует в пользу наук, в пользу просвещения, насажденного в драгоценном Отечестве!… Какое возвышенное, какое утешительное для патриотов зрелище!… Какая честь для Поэзии! – Вот когда она действительно в настоящем своем священном сане, посланница богов, орган веры и закона, учительница народов и Царей, спасительница семейств и обществ: – вот когда она совершенно достигла своего звания и цели!…» (Мерзляков 1817, 65).

Напомним о некоторых сопутствующих мотивах.

Рок:

Покинув кущи рыбарей,

Приют своих первоначальных дней,

С душою полной упованья,

На голос тайного призванья,

Он в край незнаемый пошел.

Куда же рок его привел?

О сердца верные обеты!

О светлый на природу взор!

Сей юноша, пришлец их Холмогор,

Прославил век Елисаветы!

(Плетнев, 3, 248; впервые: 1820).

Любовь, уважение, слава, вновь бессмертие: «Для Петрарки идеалом высшей любви была Лаура; для Ломоносова идеалом высшего уважения был Петр и Елисавета. Один славил предмет чистейшей любви своей и ею обессмертил свою лиру; другой пел предметы высочайшего своего уважения, и песнями во славу их снискал бессмертную себе славу. Это еще не все: первый славу и, следовательно, пользу своего отечества предпочитал собственной славе и личной пользе; не то же ли делал и другой» (Раич 1827, 67—68).

Народ: «Россия ждала свою, родную царицу, дочь Петра Великаго, и Елисавета Петровна одним народным именем умела в несколько часов приобресть державу, которую оспаривала у ней <…> своекорыстная <…> политика, умевшая постигнуть русский ум, но не понимавшая русского сердца. <…> Русский гений поэзии и красноречия, в лице холмогорского рыбака, приветствовал ея царствование первыми гармоническими, сладкозвучными стихами и первою благородною прозой. Но лучшею одою, лучшим панегириком Елисавете были благословения народные» (Лажечников, 8, 234—235).

Династия («петрово племя»): «Историческое значение похвальных од <…> состоит в их отношении к современной эпохе. Оно дало Ломоносову имя „певца Елисаветы“. <…> Если разобрать состав его похвальных од, то содержание каждой из них сведется к такому ряду мыслей: стесненное положение Елисаветы и печальное состояние России по смерти Петра и Екатерины, желание видеть на престоле петрово племя, сетование о том, что желание долго не исполнялось, радость при желании исполненном» (Галахов, 1, 344, 348)[2].

Конечно, ломоносовская тема связана с елизаветинской (тем более екатерининской) постольку, поскольку она связана с петровской; неслучайно время от времени биографы Ломоносова указывали, что расположение имп. Елизаветы к Ломоносову было обусловлено его умением понять и выразить значение петровской темы, ср., напр.: «Похвальное слово Петру Великому, читанное Ломоносовым в Академическом собрании в 1749 году <…>, восхитило красноречием венценосную Дочь бессмертного Отца. Императрица свидетельствовала особенное благоволение к Ломоносову. Счастие его было упрочено; он торжествовал над своими завистниками» (Федоров 1841, 69); ср.: «Два похвальныя слова Ломоносова Елисавете и Петру великому <так!> остаются доселе образцовыми. Первое, читанное им в Академическом собрании 1749 года, приобрело Ломоносову особенное благоволение Императрицы, которая подарила ему дачу Коровалдай, на Финском заливе» (Бантыш-Каменский, 3, 193).

Осознание глубины и неслучайности этой связи – источник вдохновения: «<…> тот, в чью память мы собрались теперь, постоянно вдохновлялся воспоминанием о другом близком к нему великом человеке, вследствие чего воспоминание о Ломоносове неразрывно для нас с воспоминанием о Петре. Великие люди держатся друг за друга и этим держат родную землю и крепкое державство!» (Празднование 1865 а, 17). Именно Ломоносову было дано полное, высшее понимание Петра: «Никто лучше Ломоносова не постигал Петра, никто не умел до сих пор говорить об нем так красноречиво, то есть так истинно, как Ломоносов. И как крепко и дружески обнял бы его Петр, если бы Ломоносов явился при нем! Не дал им Бог знать друг друга» (Полевой 1839, 1, 237). Петр – воплотившийся образ идеального монарха: «Петр для Ломоносова стал идеалом человека и правителя, а россиянам – современникам и грядущим поколениям – он рассказал о Петре Великом в назидание» (Свердлов 2011а, 8); идеальное в Петре – отражение его высшего призвания, понятого Ломоносовым, ср.: «Петра Великого Ломоносов открыто сравнивал с богом» (Брюсов, 7, 34). Петр благословляет Ломоносова: «Он был проникнут духом великого преобразователя России; на нем покоилось благословение Петра» (Губер, 3, 167). Сознательное следование Петру – основа жизненной стратегии Ломоносова: «Одна мысль, одно желание преобладали в душе Ломоносова – мысль о продолжении дела Петра <…>» (Феоктистов 1858, 231). Сама жизнь Ломоносова может восприниматься как вариация жизни Петра: «Сравнение Ломоносова с Петром Великим сделалось избитой фразой; но <…> в характере их деятельности много аналогического <…>; у Ломоносова, подобно Петру, был свой Воронеж, свой Сардам, свои Нарва и Полтава. Его Воронеж – это Московская Заиконоспасская академия, его Сардам – это Марбургский университет, его Нарва и Полтава – С.-Петербургская Академия Наук» (Столетнее празднество в Воронеже 1865, 8). Духовная связь Ломоносова с Петром возникает в ранней юности и ассоциируется с учащенным сердцебиением, восторгом, мечтами, самоотождествлением: «И чем больше слышал он рассказов о петровских деяниях, тем ярче и неотразимее вставал перед ним могучий образ Петра и сердце юноши билось сильнее от восторга. И часто, сидя на палубе карбаса, он вспоминал образ великана, оставившего Москву и трон для того, чтобы учиться у саардамского корабельщика, взявшего топор, чтобы рубить бревна, как это Петр делал в Архангельске. И Михаилу Васильевичу казалось, что если бы он был царем Петром, он бы проделал все то, что делал Петр: поехал бы прежде всего в заморские края учиться и вернулся бы оттуда совсем другим» (Носков 1912, 12)[3]. Еще более важным признается уникальность этого духовного единства, в полной мере не раскрывшаяся в пространстве русской культурной истории, которая приняла направление, все более уводившее ее от Петра, ср.: «Ломоносов – главное, лучшее дитя Петра Великого за весь XVIII век, может быть – даже за два века, и он весь уродился и сформировался в исторического своего „батюшку“. Ни в ком еще не кипел такой горячий ключ <…> новых мыслей, <…> планов и надежд, любви к своей земле, веры в победу лучшего и правого; и еще ни в ком так, как в великом Петре и в детище его Ломоносове, около этих горячих вод не лежало в соседстве холодного снега трезвого рассуждения, практической сметки, отсутствия всяких излишеств фантазии, воображения и сердечности. Вот уж сыны Севера, и Петр и Ломоносов… И два эти человека, один делами и другой сочинениями, на весь XVIII век пустили морозца, отстранив туманы осенние, ручейки вешние, жару летнюю, – все то, что пришло позднее, <…> уже вне замыслов и предвидений Петра, с Карамзиным и Жуковским, было отступлением от чисто великорусской складки Ломоносова, от величавых и твердых замыслов Петра… И Карамзин, и Жуковский, а особенно позднее – Гоголь и Лермонтов, и наконец последние – Толстой, Достоевский, Тургенев, Гончаров – повели линию душевного и умственного развития России совершенно вне путей великого преобразователя Руси и его как бы оруженосца и духовного сына, Ломоносова. Русь двинулась по тропинкам неведомым, загадочным, к задачам смутным и бесконечным…» (Розанов 1915).

Тема Петра для Ломоносова теснейшим образом (и в большей мере, чем елизаветинская) связана с проблемой народа: «Петр неотразимо властвовал над душою Ломоносова. Он слился для него в одно с народом и везде он видел царя» (Булич 1865, 12). Приверженность Ломоносова Петру и его делу рассматривается как доказательство их народности: «Ломоносов вполне сочувствовал Великому преобразователю России и, как человек в полном смысле народный, не находил в его преобразованиях ничего противоречащего своим понятиям и чувствам. Это великое доказательство народности самого Петра I. – И вредные плоды от перенесенных с Запада успехов образованности должно искать не в насаждении Петра, но в ложном их направлении, в неправильном, чуждом народности, возделывании этого рассадника: иначе мог ли бы Архангельский крестьянин, и потом образованный и глубоко ученый человек, страдавший и падший в борьбе за народность – сочувствовать Великому преобразователю <…>» (Пассек 1842, 3). В народной теме прямо или косвенно определялся мотив труда, тяжелого, упорного, самоотверженного. Трудолюбие Ломоносова изоморфно неутомимости «вечного работника»: «К Ломоносову вполне можно приложить, несколько изменив, его же слова, в которых он излил свое благоговейное уважение перед памятью Петра Великого: «Везде видим его в поте, в пыли, и не можем сами себя уверить, что бы един везде он, но многие, и не краткая жизнь, но десятки лет»[4]. И действительно, сам Ломоносов трудился за десятерых. Он был и математиком, и химиком, и физиком, и поэтом, и историком, и художником, занимаясь мозаикой» (Русские самородки 1910, 70). Ср.: «Русский народ любят упрекать в лености, в неумении работать, в неуважении к труду. Не решаюсь судить окончательно, справедливо ли это <…>. Однако даже если все-таки это так, то у нас нет оснований думать, что выразители национального гения непременно должны быть и выразителями национальных недостатков. И в самом деле – приверженностью к труду отмечены жизни Петра Великого, Ломоносова, Пушкина <…>» (Ходасевич, 2, 286—287). Ср. другой, пореволюционный, контекст бытования этих трех имен: « – Нехорошо говорите, – сказал человечек, – нужно бодрость вносить в новую жизнь, а вы вон что: старое воскрешаете, старое надо вон. / – А Пушкин? – раздался неведомый голос. / Сторонник нового на мгновенье смутился, но скоро оправился: / – Пушкин – единичное явление, Пушкин мог тогда предвидеть наше время и тогда стоял за него. Он единственный. / – А Ломоносов? / – Тоже единственный. / – Нет, уже два, а вот Петра Первого тоже нельзя забывать, – три» (Пришвин 2010, 6)[5].

Патриотизм Ломоносова – проекция патриотизма Петра: «Он был националистом, но в стиле Петра Великого. Он старался, по его словам, „защитить труд Петра Великого, чтобы научились Россияне, чтобы показали свое достоинство“. Россия пока учится у Европы и должна учиться, но учиться для того, чтобы затем зажить самостоятельной культурной жизнью» (Празднование 1912, 149—150). Разумеется, этот патриотизм не чужд своего рода избирательности: «Ломоносов, как и Петр Великий, был в тесной связи с тою частию русского общества, которая, сдвинувшись с места, напрягала все свои силы, чтобы скорее догнать Европу» (Миллер 1866, 382). Ср.: «И так, отстав от Европы, мы осуждены всему учиться; от того общество, созданное Петром, было подражательное; а посему и Ломоносов дал ему подобную литературу» (Плаксин 1833, 179).

Научные занятия Ломоносова – способ укрепления петровского государственного проекта: «Подобно Петру Великому, Ломоносов был убежден, что только одно знание может возвысить его родину. Оттого с таким горячим убеждением воспевал он „науку“ в своих поэтических гимнах» (Сиповский 1911, 1). Ломоносов устанавливает правила для русского языка, как Петр для российского государства, консолидируя систему управления: «В русской литературе первого сорокалетия XVIII века господствовали всевозможные варваризмы, „дикие нелепости слóва“, по выражению Ломоносова: он дал нашей литературе ту централизацию, которую государство получило от Петра Великого» (Празднование 1865 а, 77).

Ломоносов-историк заимствует исследовательский метод у Петра: «Вслед за Петром Великим М. В. Ломоносов стремился к точному изложению исторических фактов. Поэтому практикой своих исследований он предотвратил продолжение литературного домысливания как формы изложения исторического прошлого, что имело место в „Истории Российской“ В. Н. Татищева» (Свердлов 2011, 831).

Ломоносов-поэт вдохновляется военными победами Петра: «Торжественные оды были плодами <…> воинственного вдохновения. Лира Ломоносова была отголоском полтавских пушек. Напряжение лирического восторга сделалось после него, и без сомнения от него, общим характером нашей поэзии» (Вяземский, 5, 5)[6]. Тема Полтавы естественным образом включается в контекст обсуждения отношений России и Запада, тема восхищения Петром – с мотивами искренности и силы, тема поэзии – с темой науки: «Восторг Ломоносова был восторг неопределенный, но искренний; это было отражение радости Петра после полтавской битвы, чувство своей силы и твердая надежда на блестящую будущность. Петр был любимым героем Ломоносова, как вообще он был путеводною звездою, краеугольным камнем, на котором опиралась сила петербургской империи. Ломоносов поминает Петра в каждой своей оде, и точно так же он поминает науки: то уверяет, что для них настало счастливое время, то указывает на широкое поприще для них в России, то предается надеждам:

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

И почему ему было не надеяться? Он сам сознавал в себе полную силу, сам стоял наряду с величайшими учеными того времени, с Вольфами и Эйлерами; он чувствовал себя столь большим, что считал себя выше целой академии немецких ученых, учрежденной в Петербурге <…>. / Счастливые времена! Не было и мысли о каком-нибудь разладе, не было и тени сомнения в том, что мы уже навсегда слились с Европою, что скоро во всем совершится предсказание, данное полтавскою битвою, то есть, что ученики победят учителей» (Страхов 1868, 33—34).

Будучи близко соотнесены, Петр – создатель новой России и Ломоносов – создатель нового русского языка и новой литературы могли осмыслять в единстве вплоть до условного отождествления; см., напр., у К. Н. Батюшкова в «Речи о влиянии легкой поэзии на язык» (1816): «Он то же учинил на трудном поприще словесности, что Петр Великий на поприще гражданском. Петр Великий пробудил народ, усыпленный в оковах невежества; он создал для него законы, силу военную и славу. Ломоносов пробудил язык усыпленного народа; он создал ему красноречие и стихотворство, он испытал его силу во всех родах и приготовил для грядущих талантов верные орудия к успехам» (Батюшков, 2, 238)[7]. Ср. в «Литературных мечтаниях» В. Г. Белинского (1834): «С Ломоносова начинается наша литература; он был ее отцом и пестуном; он был ее Петром Великим» (Белинский, 1, 42)[8]; ср. еще; «В XVII веке Симеон Полоцкий писал не лучше Графа Тибальда, и, даже в начале XVIII, Кантемир не превосходил Ронсара: как Россия ждала Петра, так ея Поэзия и самый язык ждали Ломоносова» (Иванчин-Писарев 1837, 47—48). Суждения Ломоносова о Петре осмысляются как автохарактеристика: «То, что Ломоносов говорил о любимом герое своем, которого славил он и в одах, и в похвальных словах, можно сказать о нем самом: «не могу себя уверить, что один везде, но многие, и не краткая жизнь, но лет тысяча». В период времени с 1739 года по 1765 год гений науки проявил такую же всеобъемлющую многосторонность, какую сам он видел в гении—царе. Он на поприще науки, как и его идеал, был во всем велик <…>» (Давыдов 1855, LXIII). Следующий шаг в развитии темы: «Во главе «новой» русской литературы стоят Петр Великий и Ломоносов» (Архангельский, 1907, 3). Напомним и об особом мнении И. С. Тургенева, который также был склонен соотносить Ломоносова с Петром, но при этом полагал, что миссия первого поэта была сложнее миссии первого императора: «Une littérature est encore plus difficile et «plus lente à créer qu’un empire. Aussi le premier écrivain digne de ce nom qu’ait produit la Russie, Lomonossoff, n’apparut que dix années après la mort de Pierre le Grand» (Тургенев, 12, 501). Ср. еще замечание Ф. М. Достоевского (возможно, несколько двусмысленное), считавшего, что Ломоносов выступил своего рода посредником между Петром и Россией: «Кто же формулирует новые идеи в такую форму, чтоб народ их понял, – кто же, как не литература! Реформа Петра Великого не принялась бы так легко в народе, который и не понял бы, чего хотят от него. А каков был русский язык при Петре Великом? Наполовину русский, наполовину немецкий, потому что наполовину жизни немецкой, понятий немецких, нравов немецких привилось к жизни русской. Но русский народ не говорит по-немецки, и явление Ломоносова сейчас после Петра Великого было не случайное» (Достоевский, 18, 126). Но Ломоносов не только облек в доступную народу форму эти «новые идеи», но и создал канонический (по крайней мере для для официальной культуры) образ их автора: «До сих пор нам обыкновенно рисовали Петра реторическими красками, заимствованными из похвального слова ему, сочиненного Ломоносовым. Петр представлялся нам в сверхъестественном, невозможном величии какого-то полубога, а не великого человека, и мы привыкли соединять возвышенные идеи, мировые замыслы со всеми самыми простыми и случайными его поступками» (Добролюбов, 3, 79)[9].

Не только Петр прославлен Ломоносовым, но, одновременно, и тот, кто покровительствовал поэту, ср. в оде Г. Р. Державина к И. И. Шувалову:

О ты, кто наполнял пиитов дух пареньем

И был их Аполлон и стал бессмертен сим,

Что песнь Петровых дел под именем твоим

Чрез Ломоносова в концы гремяща мира

Тобой ободрена, – хвала тебе та лира!

(Державин, 1, 51).

В отдельных случаях имена Петра и Ломоносова используются как знаки той историко-психологической реальности, которая образовала «новую Россию», и при этом как указания на своеобразие личности третьего лица, напр.: «В Дашковой чувствуется та самая сила, не совсем устроенная, которая рвалась к просторной жизни из-под плесни московского застоя, что-то сильное, многостороннее, деятельное петровское, ломоносовское, но смягченное аристократическим воспитанием и женственностью» (Герцен, 12, 362).

Ломоносовский энциклопедизм – свидетельство его верности историческому призванию, ответ на замысел Петра и ожидания России: «История возложила на Ломоносова двойную миссию. С одной стороны, нужно было оправдать притязания, предъявленные Петром Великим к европейской культуре от имени русского народа, – и Ломоносов блестяще выполнил эту миссию. С другой стороны, надлежало науку сделать творческой силой, зиждущей материальное и духовное благосостояние страны. <…> От часослова чрез схоластику славяно-греко-латинской академии Ломоносов поднялся на вершины тогдашней европейской науки. И оттуда взглянул на свою родину. Перед ним раскинулась неоглядная, но невозделанная равнина, страна, бедная материально и нищая духовно. Правда, она уже сознала потребность новой жизни; Петр Великий пробовал сорганизовать и усилить начинавшееся брожение. Но все находилось еще в хаотическом состоянии; нужды страны были неисчислимы; права науки оставались неукрепленными в общественном сознании. Глубоко чувствуя свою кровную связь с народом, Ломоносов сквозь толстые стены академии улавливал тревожные голоса жизни и, верный своему историческому призванию, с лихорадочной поспешностью устремлялся туда, откуда раздавались более настойчивые требования. Судьба роковым образом обрекла Ломоносова на разносторонних энциклопедизм» (Празднование 1912, 144—145). Так историческая миссия Петра, европейская научная традиция и не оформленное до конца общественное сознание оказались основными контекстами деятельности Ломоносова, а ее разносторонность была признана свидетельством его высшего призвания.

Вера и церковь

Другой, не менее важный, аспект идейной структуры культурного образа Ломоносова – мистический. Религиозность – основа его мироощущения[10].

Он призван Богом к служению наукам и отечеству: «О сколь я благодарен Провидению, выведшему меня из рыбачьей хижины, на поприще, где хоть мало я могу участвовать в славе моего отечества» (Шаховской 1816, 22). Ср.:

Сын бедный рыбаря, – с отцом я престарелым

И с другом – Бедностью – кормилицей трудов,

Носился по волнам среди громадных льдов;

Но Бог меня воззвал. – Птенец, полетом смелым

Стремлюсь на глас, зовущий издали —

На глас всесильный, но безвестный,

Как ласки матери, как глас любви прелестный,

Забыл семью и дом, поля родной земли

(Мерзляков 1827, 13).

Тот же сюжет, но с прозрачной отсылкой к Мк. 1: 16—20:

Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря;

Мальчик отцу помогал. Отрок, оставь рыбака!

Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:

Будешь умы уловлять, будешь помощник царям

(Пушкин, 3, 1, 241 [написано: 1830]).

Самый ум Ломоносова – дар свыше: «Хотя Михайло был еще очень молод, но Господь даровал ему особенный ум; ему самим Небом была уже назначена дорога, по которой он должен был идти <…>» (Фурман 1893, 25); иногда рядом с Творцом оказывалась «природа»: «Не может быть никакого сомнения в том, что Ломоносов от природы получил великие дары духа, был «гением Божиею милостью»» (Любавский 1912, 1). При этом решения, которые принимал Ломоносов, оказывались не только его, но и Создателя решениями, ср.:

Скоро сам узнаешь в школе,

Как архангельский мужик

По своей и Божьей воле

Стал разумен и велик

(Некрасов, 2, 34).

К Богу Ломоносов обращается за помощью: «Боже! не попусти меня погибнуть не видав счастливую, прославленную Тобою Россию! Дай, дай мне насладиться настоящим и будущим ее величием, ее славою» (Шаховской 1816, 74).

Профессор богословия, протоиерей Н. И. Боголюбский: «Дивен Бог во святых своих»… Дивен Бог и в великих, мудрых мужах, носителях творческой силы разума, светилах науки, искусства, культуры! Самая способность человека мыслить, исследовать, творить заложена в нас в акте первого творения. Мудрость человеческая, по существу своему, есть чудное отображение премудрости Бога-Творца. «У Него мудрость и сила»… «Он дает мудрость мудрым». Явление в человечестве необыкновенных мудрецов – гениев, вождей, пророков – это, несомненно, особенный и чрезвычайно редкий дар Провидения. Считать его просто лишь продуктом естественных, исторических факторов нет достаточных оснований: столько же оно бывает подготовлено, неожиданно, сколько и существенно важно для развития народного сознания и общечеловеческого прогресса. Природа, производя гения, <…> делает необъяснимый скачок в эволюции, творит своего рода чудо. Божественная печать рельефно выражается в человеческих гениях – самородках, в их мыслях, речах и подвигах: так у них все необыкновенно среди окружающих их жизнь условий: так высоко они стоят над своими современниками и так мало понимаются ими: так далеко вперед провидят они, намечая новые пути для научных исследований и освещая для потомков новые горизонты. Силе и глубине гениального творчества приходится изумляться иногда чрез значительное расстояние времени. Полнота и разнообразие духовных интересов; ясность и прозорливость ума: широта замыслов и смелость в выводах; наконец, неутомимость энергии: все это положительно приводит в недоумение даже отдаленных потомков и невольно вызывает чувство благоговения к Тому, Кто так щедро одарил человека, сотворив его «по своему образу и подобию». Московский университет глубоко чтит Ломоносова и как отца нашей русской науки, и как одного из ближайших виновников своего основания. Россия вся знает его как отца нашей науки, и как одного из ближайших виновников своего основания. Россия вся знает его как великого своего гражданина, отдавшего весь свой гений и все силы подвигам на ее преуспеяние и на приобщение к всемирной культуре, умершего со светлыми мечтами о ее будущем духовном <…> величии. И сама Церковь присоединяется к общему торжеству своим молитвенным воспоминанием о приснопамятном юбиляре как об одном из славных питомцев своей школы, двигателе духовного просвещения и незабвенном певце величия Божия» (Празднование 1912, 1—3).

Соборный протоиерей Иаков М. Ключарев: «Не погрешительно можно сказать, что благодать Божия особенным образом начала действовать на него Ломоносова и управлять его волею и движениями сердца во благое, еще с ранних лет его возраста. <…> Выучившись начальной грамоте, под руководством церковнослужителя здешнего храма, он пламенел сердечным жаром получить большее себе образование, и это желание, по действию благодати Божией, указало ему искать жизни для своего духа и сердца не в доме родительском и не посреде современной невежественной молодежи, но там, откуда по внутреннему движению своего сердца, управляемого самим Богом, чаял он себе восприять свет истинной мудрости, которая, по слову Св. писания, удобно видится от любящих ее, и обретается ищущими ее. (Притч. Сол. гл. 6. ст. 12). <…> В жребии Г. Ломоносова явно видим выполнение всего того, что предопределено от Господа для мудрых – ходящих в святом законе Его. Издревле сказано в Св. писании так: муж премудр люди своя научит и плоды разума его верны. Муж премудр исполнится благословения, и ублажают его вси зрящии. (Прем. Сирах. гл. 37. ст. 26, 27; гл. 39. ст. 11, 12, 13). Восхвалят разум его мнози и до века не погибнет. Не отыдет память его, но имя его поживет в роды родов. Премудрость его поведят языцы и хвалу его исповесть церковь. Премудрый в своих людях наследит веру, и имя его живо будет ввек. Блажен муж, иже в разуме своем поучается святым и в премудрости умрет (гл. 37. ст. 29; гл. 14. ст. 21)» (Празднование 1865, 13—14, 18).

Весь жизненный путь Ломоносова отмечен особым чувством причастности к Создателю; основные мотивы – благоговение, молитва, упование, благочестие, высшее предназначение, истинная мудрость, спасение, слава Божия. См. напр.: «Еще в детстве, как только услышит, бывало, благовест, тотчас, осенив себя крестным знамением, идет в церковь. В храме Божием отроческий взор его умиленно возносился к св. иконам, и юная душа исполнялась благоговения, которое выражалось низкими поклонами и довольно внятным произношением слов божественной службы. В церкви он также пел вместе с дьячком и читал, что ему было позволено, и для этого обыкновенно становился на клиросе. Самыми торжественными были для него минуты, когда он, еще ребенок, взяв в руки большую книгу, выходил с нею на середину церкви, останавливался за амвоном, и читал Апостол» (Новаковский 1858, 1—2). Тот же автор о другом эпизоде биографии Ломоносова: «Настала ночь. Приезжие легли отдохнуть. Еще на заре, когда все спали, Михайло стоял уже на коленях и горько плакал. Против рыбных рядов стояла Спасская башня, на которой увидел он образ Спасителя. К нему было обращено лицо его, к нему возвел он руки, к нему возносилась мысль его, его душа. Он беседовал в молитве с Богом и взывал о помощи» (Новаковский 1858, 18). Третий судьбоносный эпизод: «Соображая <…> неблагоприятные для себя обстоятельства, Ломоносов повторял только: «не жениться – жениться, не жениться – жениться», пока наконец сердце завопило: «жениться, жениться, жениться!» Он слишком понадеялся на свое трудолюбие с самою живою верою в Бога, и обвенчался с Христиною. Как прежде, Бог и теперь не оставил его; но допустил испытать горькие следствия такой несвоевременной женитьбы» (Новаковский 1858, 39). Особое значение придается смерти Ломоносова, с которой обычно ассоциируется мотив исполнения миссии, назначенной ему свыше; ср., напр., заключительный монолог Ломоносова в пьесе Н. А. Полевого: «Теперь жалею, что не могу прожить еще многих лет – не для себя, но для чести России, для славы Великой Царицы!… Что не могу совершить всего, что хотел я совершить на пользу, честь и величие отечества <…>! Но человек преходит, а прекрасное и великое не прейдут! <…> Прочь робкое сомнение: я исполнил долг свой! Я не сокрыл таланта, данного мне Тобою, Податель мудрости, и – русский народ не забудет бедного рыбака холмогорского!… Не забудут Ломоносова! / (Общий клик: Не забудут Ломоносова <…>)» (Полевой 1843, 312).

Любовь Ломоносова к Богу и к Церкви – первопричина его успеха и образец для потомков: «Премудрость Ломоносова истинная, светлая, неувядаемая; он не зарыл свой, данный ему от Бога, талант, но неусыпным и неутомимым трудолюбием умножил сугубо. – Несомненно, что Бог Духом Своим Святым вдохнул ему дарования и к славе своей, к прославлению отечества нашего России и к чести северной страны нашей» (из речи архангельского епископа Георгия Ящуржинского) при открытии памятника Ломоносову в Архангельске 25 июля 1832 г.; цит. по: Ермилов 1889, 186). Этот памятник должен был «свидетельствовать потомству о заслугах Ломоносова, оказанных русскому просвещению, и с другой стороны напоминал бы северянам о том, что труд и стремление к образованию всегда выведут человека на истинную дорогу и будут почтены не только современниками, но и благодарными потомками» (Ермилов 1889, 175). Вместе с тем памятник не только свидетельствует, но и назидает: вот еще выдержка из речи епископа Георгия: «Родители и чада! Взирайте часто и внимательно на памятник его. Он скитался и искал премудрости в Москве. Там пред Чудовым монастырем, в прискорбии сердца, на коленях, со слезами умолял Бога, источника премудрости, да откроет ему путь и направит стопы его к достижению просвещения[11]. Ныне Монаршая премудрость взыскует к себе чад своих. Рассмотрите прилежно изображение Ломоносова: очи его к небесам, рука его простертая указует вам и чадам вашим храм Божий и святилище наук. Внимайте себе и чадам вашим. Прославьте в сих Господа и докажите, что вы достойны Высочайшей о чадах ваших заботливости. К вам, юноши, наиболее сие относится. Движимые похвальным и благородным усердием ознаменовать достоинства Ломоносова посильными доброхотными приношениями, воздвигли возможный памятник тому, которым отличается и славится страна сия, бывшая ему колыбелью, в которой и вы взлелеяны. Вы же украсите оный охотою, прилежанием и рвением к наукам и возвеличите оный подражанием Ломоносову и соревнованием его всемерному и чрезвычайному усилию и блистательным успехам в просвещении. Таковое украшение и таковое ваше почтение для него долговечнее меди, блистательнее золота и драгоценнее отличнейших алмазов» (Ермилов 1889, 186)[12].

С любовью к Церкви и связанному с ней непосредственно культурному пространству связаны мотивы бескорыстной помощи, переписывания книг, поездок в монастыри: «Родную церковь любил с беззаветною преданностию: пел в ней, читал, молился, исполнял все пономарские дела, переписывал для храма Божия богослужебные книги, помогал своим знанием грамоты в церковном письмоводстве, о чем довольно наглядно напоминают переписанный им часослов, подписанный контракт на церковно-арендную землю, хранимые в Архангельском городском музее. <…> Сверх всего данного, духовную пищу к широкому развитию Ломоносова доставляла близость холмогорской архиепископской кафедры. Тогда на высоте духовного управления были знаменитые лица, и из уст архиепископов Михаил Васильевич часто слышал и в Соборной церкви, и даже в родном своем храме новую изустную речь, видел торжественные действа, мистерии, диспуты, учреждаемые архиепископами и их учеными сотрудниками из руководителей славяно-латинской школы. В дополнение этому источником разнообразных духовно-религиозных впечатлений были и монастыри, которыми родина Ломоносова наполнялась во множестве пунктов. Урочные богомолья, отдельные, путешествия по монастырям здесь не отнимали времени и не составляли труда; их любили холмогорцы и теперь они не отказываются путешествовать в обители даже очень отдаленные» (Ломоносовский сборник 1911 а, 20—21, 24).

Занятия наукой – форма религиозного служения: «В зрительную трубку часто смотрел на небо, и следил за ходом светил небесных; при этом невольно приходил к мысли, что небеса поведают славу Божию» (Новаковский 1858, 56). Но это религиозное чувство наложило отпечаток и на искусство, по крайней мере на всю русскую поэзию, и может быть осмыслено как источник ее «народности»: «Ломоносов еще крестьянином знал наизусть бóльшую часть церковных песен, каноны Иоанна Дамаскина и проч. Они развили в нем глубочайшее благочестие, чистый взгляд на веру и на ее отношения к наукообразному отвлеченному знанию, словом, воспитали в нем православного человека, определили его философские убеждения и вливали в его поэзию ту чисто православную струю, которая отличает нашу поэзию от всех европейских, от Ломоносова до Языкова, Хомякова и А. Толстого включительно <…>. По этому православному своему характеру, Ломоносов, несмотря на свои тяжелые академические формы и ложный классицизм, часто гораздо более народен, чем многие наши новейшие писатели <…>» (Ламанский 1864, 37).

Мистическая тема может сочетаться с историко-государственной и патриотической; вот, например, текст вряд ли вполне совершенный, но весьма выразительный: здесь Петр соотносится с Христом, Ломоносов – с апостолами:

Палимы солнцем галилейским,

Они тянули невода;

Разумны опытом житейским

И святы подвигом труда.

И он пришел к ним со словами:

«Оставьте сети, без сетей

Я вас соделаю ловцами

Не рыб безгласных, но людей.»

Они покинули вмиг долы

И на высоты с Ним пошли,

И скоро вещие глаголы

Мир одряхлевший потрясли.

Родился ты не в знойной Палестине,

А здесь, у нас, над Северной Двиной,

Но жизнь твоя нас трогает доныне

Своим сродством с библейской стариной.

Тебе судьба сулила путь бесплодный,

Жизнь рыбака, жизнь рабьего труда;

Ты жил бы там на родине холодной,

И жизнь твоя угасла б без следа.

Но мощный дух стремился к высям света,

Его стеснял дом отчий, отчий труд;

И ты бежал от старого завета,

Чтоб новым жить, освободясь от пут.

Ты положил основы для науки

Родной Руси, ты ею дорожил;

Слагал для нас в стихи родные звуки

И наш язык родной преобразил.

Ты смело шел вперед дорогой тою,

Что Петр всю жизнь трудами пролагал;

И Петр и ты шли, жертвуя собою:

Вас светлый рок России мощно звал.

Ты дорог нам, родной благовеститель,

Дум и чувств высоких властелин.

Хвала тебе, ученый и учитель,

Хвала тебе, поэт и гражданин.

Каждая ныне обитель,

В день, посвященный тебе,

Славу твою воспевает, учитель,

Ломоносов наш, слава тебе.

Слава, поэт, слава ученый, слава учитель родины своей,

Слава, слава, слава, слава <…>

(Самойлович, Иванов, 1—16).

Напомним здесь и о более известном сравнении Ломоносова с Иаковом: «Да, велико его значенье – / Он, верный Русскому уму, / Завоевал нам Просвещенье – / Не нас поработил ему – // Как тот борец ветхозаветный, / Который с Силой неземной / Боролся до звезды рассветной – / И устоял в борьбе ночной» (Тютчев, 2, 138).

Из опыта обобщения вопроса, предпринятого современным поэтом:

Не только для себя «рубил» дорогу —

Для государства «поле расчищал».

При всяком деле обращался к Богу,

Просил подмоги, помощи искал —

И был уверен, что святое дело

Господь по-справедливому свершит

(Максимчук 2011, 125; то же: Ломоносов 2011, 202).

Иногда о Ломоносове возносили молитвы: «Великий для нас брат наш Михаил! Да возрадуется душа твоя в небе в сей час нашей молитвы о тебе, молитвы Веры, Надежды и Любви. Покой Господи душу усопшаго раба твоего, Михаила! Аминь» (Празднование 1865 а, 4).

***

Эта относительно цельная картина, сформированная несколькими поколениями русских священников, литераторов, ученых время от времени могла осмысляться как неполная, идеализирующая отношения Ломоносова к религии и церкви, а в советскую эпоху по понятным причинам была отброшена за ненадобностью и объявлена фальсификатом; взамен появился образ Ломоносова – «деиста» и даже «атеиста», чьи занятия наукой были сознательным вызовом «церковному мракобесию и невежеству». Ограничимся несколькими текстами такого рода. Из беллетризованной биографии: «Дьячок отвечал <…>: / – Зрю печать божию на челе твоем, любезный Михайло, <…> великие вопросы тревожат твой ум, но не тщись напрасно, все и вся в руце божией. / Конечно, такая постоянная ссылка на бога показывала умному мальчугану невежество окружающих его людей <…>» (Черевков 1930, 5—6). «Научно-популярный» текст: «Философия Ломоносова <…> является механическим, метафизическим материализмом с присущими этому виду материализма ограниченностями. Так, он признавал «божественный толчок» как одну из причин изменений природы. Но следует иметь в виду, что при объяснении явлений природы Ломоносов оперировал ее законами и, как правило, обходился без помощи бога. <…> / Ломоносов был решительным сторонником освобождения науки от влияния религии» (Васецкий 1950, 42). Ср.: «Ломоносов был воинствующим материалистом. <…> / Последовательно и с большой настойчивостью Ломоносов утверждает в своих произведениях материальность окружающего нас мира. <…> / Материальным считал Ломоносов и восприятие нами окружающего мира. <…> / Из сказанного должно быть ясно, что и складу характера, и всему духу научного творчества Ломоносова был органически чужд невежественный консерватизм церковного учения» (Кудрявцев 1961, 110—113). Ср.: «Трудно сказать, какой стороной своей многогранной деятельности <…> Ломоносов <…> не подрывал устои <…> религиозности <…>. / <…> Ломоносов подводил под материализм и, следовательно, под атеизм твердую естественнонаучную базу. Рушились религиозно-идеалистические представления о сверхъестественных божественных творческих актах <…>» (Григорьян 1974, 188). Ср. еще: «Исторические предпосылки русского атеизма были созданы длительным развитием свободомыслия, но лишь в середине XVIII столетия – в творчестве основоположника русского естествознания и философа-материалиста Ломоносова свободомыслие дало начало атеистическим воззрениям. <…> / Ломоносов – деист материалистического толка. <…> / В сочинениях Ломоносова иногда встречаются ссылки на бога-творца, создавшего мир. Но деизм Ломоносова непоследователен во многих отношениях. / <…> Рассуждения Ломоносова ставят под сомнение акт сотворения мира, не оставляют места для бога даже и в его деистической интерпретации. <…> / Научное наследие, оставленное Ломоносовым, имеет атеистическую значимость; в XVIII в. оно являлось одним из факторов секуляризации» (Сухов 1989, 25—29). И наконец: «Михаил Васильевич Ломоносов <…> – творец <…> богатой в духовном плане <…> безрелигиозной <…> культуры. Он не стеснен рамками религиозного мировоззрения <…>. / Любопытно, что в письменном творчестве Ломоносова исследователи нашли только одно место, где упоминается <…> Христос <…>. И ни в одном месте сочинений мыслителя нет упоминаний о Троице, боговоплощении, искуплении, личном бессмертии, о душе, о загробном мире, о сотворении мира из ничего, то есть о важнейших христианских идеях; нет молитв <…>. / Собственно христианский теизм не был органическим элементом его внутренней жизни; его мировоззрение большинство исследователей характеризуют как деизм <…>. <…> О материалистической направленности его деизма говорят сформулированный им закон сохранения вещества и движения, описание эволюции неживой и живой природы, отстаивание гелиоцентризма, учения о множественности миров. <…> / Он воспринял и развивал вольнодумные, светские традиции российской и западной культур. Крайне редко ссылался на отдельных богословов – отцов церкви (Василий Великий, Иоанн Златоуст, Иоанн Дамаскин и другие), используя их имена и авторитет для обоснования научных идей. <…> / Библия для Ломоносова символизировала старое мировоззрение <…>; она не дает знания. <…> Он сопротивляется церковному авторитаризму и догматизму, подвергая сомнению идею абсолютной истинности Священного Писания. <…> Для Ломоносова истинная религия – та, которая строится на данных разума» (Тажузирина 2011).

В качестве одного из наиболее веских аргументов в пользу версии о скрытом или явном конфликте Ломоносова с Церковью всегда приводилось его стихотворение «Гимн бороде»[13], после прочтения которого могло показаться, что в глубине образа религиозного Ломоносова скрывалось нечто существенно иное, темное, начало, слабо совместимое с христианской системой ценностей (о «Гимне…» см. в Приложении I).

Борьба и народность

Жизненный путь Ломоносова – постоянная борьба с обстоятельствами, с судьбой, с завистниками, завистью и клеветой, с силами зла.

Ему покровительствуют Господь, монархи, меценаты, музы; его воля, мужество, стойкость и честность, любовь к наукам позволяют ему преодолевать препятствия и сносить страдания: «Сколь отменна была его охота к наукам и ко всему человечеству полезным занятиям, столь мужественно и вступил он в путь к достижению желаемого им предмета. Стремление преодолевать все случавшиеся ему в том препятствия награждено было благополучным успехом» (Новиков 1772, 127); ср.: «Пламенное рвение к учению, неутомимая жажда познаний, постоянство в преодолении преград, поставленных неприязненным роком, дерзость в предприятиях, увенчанная сияющим успехом, все сии качества соединены были с сильными страстями <…>» (Батюшков, 2, 176). Патетический вариант с детализацией угроз:

О Музы! вас самих в свидетели взываю

Всех тягостных трудов, утраченных вам в дань,

Всех бедствий, кои знал, и кои ныне знаю!..

Но не ропщу на них. – Там зависть явно брань

Воздвигла на меня; там сын вертепов темных,

Упрямой Фанатизм, пускает тучи стрел…

Там жертвой я томлюсь гордыни иноземных,

Там ставит клевета трудам моим предел;—

Но все любовь моя к наукам одолела;

Шувалов стал в оплот; – Е л и с а в е т ы взгляд, —

И Злоба онемела

(Мерзляков 1827, 13).

Ср. прозаический вариант: «Певец Елисаветы в жизни шел по терновому пути. – Императрица, Шувалов, Граф Воронцов – вот и все, или почти все его почитатели… А сколько врагов и светских и не светских!…» (Раич 1827, 72). Оптимистический взгляд из XX века: «По своим способностям и наклонностям Ломоносов тяготел к занятиям наукой. Никакие препятствия и даже опасности не могли отвратить его от этих любимых занятий» (Памяти Ломоносова 1911, 39).

Драматизм этой борьбы обусловлен не только внешними причинами, но и внутренними (природная вспыльчивость): «Академическая жизнь Ломоносова была самая тревожная. Не труды его беспокоили: в них находил он для себя наслаждение. Покой у души его отнимали окружавшие его люди: он пришелся многим из них не по сердцу. Кто не любил его за то, что не мог быть так деятелен, как он <…>. Кто завидовал его блестящим успехам и не мог равнодушно смотреть на приобретаемую им славу <…>. Кому нелюб он был по своему вспыльчивому характеру <…>. Что бы кому ни не нравилось в Ломоносове, но он имел врагов, даже ожесточенных, которые всегда старались сделать ему какую-нибудь неприятность, даже повредить в чем-нибудь. <…> Михайло Васильевич досадовал, сердился, выходил из себя, пылил. Так шла вся академическая жизнь его до самой кончины. Бедное сердце его! Сколько пришлось ему перечувствовать и перенести! Сколько легло в него оскорблений и обид всякого рода! И все-таки твердая и решительная воля Ломоносова делала свое: он не покидал наук для угождения людям, вел борьбу с людьми для пользы наук» (Новаковский 1858, 74—76).

Обиды, унижения и гонения, которые пришлось ему претерпеть и которые иногда ввергали его в отчаяние, могут осмысляться в широкой перспективе исторической судьбы России и судьбы петровского проекта; с этой точки зрения судьба и борьба Ломоносова – лишь первый эпизод в продолжающейся борьбе России за свою состоятельность. Наиболее развернутый опыт осмысления данной проблематики принадлежит Я. П. Полонскому:

Среди машин, реторт, моделей кораблей,

У пыльного станка с начатой мозаикой,

Пред грудою бумаг, проектов, чертежей

Сидел он, беглый сын поморских рыбарей,

Слуга империи и в ней борец великий

За просвещение страны ему родной,

Борец, – измученный бесплодною борьбой

С толпою пришлецов, принесших в край наш темный

Корысть и спесь учености наемной.

Больной, не мог он спать, – сидел, облокотясь, ‎

Близь недоконченной работы,

И унывающим его на этот раз

Застала ночь. Куранты били час —

Огарок догорел, лампада у киоты

Одна по венчикам икон дробила свет

И озаряла темный кабинет.

Ни милой дочери вечерния заботы,

Ни предстоящий труд, ни отдаленный бой

Курантов, не могли души его больной

Отвлечь от тысячи печальных размышлений:

Знать, в этот час, унылый и глухой,

Страданьями с судьбой расплачивался гений.

Не даром головой он на руки поник

И тихо вздрагивал, беспомощный старик:

В каком-то беспорядке смятом

Лежал камзол его в углу на груде книг,

И брошен был на стул, знакомый меценатам, ‎

Парадный, пудреный парик.

– Эх, Ломоносов, бедный Михаил

Васильич! Сам с собой он с грустью говорил:

«Ты родины своей ничем не мог прославить,

И вот за то, что ты не любишь уступать,

За то, что ты привык все только с бою брать,

От академии хотят тебя отставить…

Пора тебе молчать, глупеть и умирать!»

Так он хандрил, – и вот, от темного начала

До темного конца вся жизнь пред ним предстала:

Удача странная, капризная судьба

И с неудачами тяжелая борьба.

И думал он, – Ни шумных бурь порывы,

Ни холод бурных волн, ни эти массы льдов,

Плывущих сквозь туман, загородить проливы

И не пускать домой нас, бедных рыбаков,

Ни даль безвестная, ни староверов толки,

Ни брань, ни страх, ни что осилить не могло

Того, что с юных лет меня сюда влекло.

Бывало, помню, – воют волки,

Преследуя в лесу блуждающий обоз,

Ночь – бор кругом, лицо дерет мороз,

А мы лежим себе на дровнях под рогожей,

Пусть воют! думаем, отдавшись воле Божьей,

Да задаешь себе мучительный вопрос:

Мужик! ты можешь ли изведать все науки,

Зачем тебе Бог дал и разум, и язык?

[Чтоб ты, как самоед, к одним зверям привык,]

И если неуч ты, умней ли будут внуки?

И вот, решился ты бежать

И, не простясь ни с кем, пошел Москвы искать,

И прибыл ты в Москву; – на молодые страсти,

На злые помыслы железную узду

Ты наложил, переносил нужду,

Терпел великие обиды и напасти,

И чуть не в рубище скитался без сапог,

Зубрил и голодал – все вынес, Бог помог:

Через Германию и оды, по немногу

С латинским языком ты вышел на дорогу.

Теперь-то, думал я, мы школы заведем,

‎ О просвещеньи похлопочем,

Способных к грамоте российской приурочим,

Способнейших в народ пошлем,

Раскол наукою на правду наведем, ‎

Неволе – волю напророчим.

Не даром я писал, вникая в сотни книг,

Не даром похвалы мой стих, как бисер нижет,

И что ж увидел я, меж козней и интриг?

Увидел, что мой ум ни чьи умы не движет.

Так вал без колеса и даже без зубцов,

Ворочаясь, других не двигает валов.

Кричат, я – выродок славянский! нет, бывало,

По деревням встречал не мало я голов…

И Ломоносовых явилось бы не мало;

Но к свету нет пути и свет их не влечет.

…………………………………………………………

На то ли грозный Петр державною сохой

Россию бороздил и всюду вехи ставил,

Чтоб русский сеятель те борозды оставил,

И не задумался над нивою родной?..

Стою, как пахарь, я над нивой, где я сеял,

И вижу, жатвы нет, все вражий дух рассеял,

‎ И, как работник, я не нужен никому.

Так долго он хандрил и все сидел. Казалось,

Он спал, склонясь к руке, или ему дремалось;

Но мысль: «не нужен я», «не годен ни к чему»,

«Не нужен никому» – в него стрелой вонзилась. ‎

И беспрестанно шевелилась

Она в мозгу, – противная уму,

Росла, росла и в грёзы превратилась,

И облеклась в виденья: то ему

Казалось, рушится громада, повалилось

Все, что Петром сколочено, и он,

Как тень, над этими развалинами бродит,

Ни жизни, ни могил знакомых не находит,

Не может сам найти, где был похоронен

Раб Божий Михаил – пиита Ломоносов.

……………………………………………………..

То грезилось ему, – пришел он на совет ‎

И заседает с мертвецами,

И громко говорит, и спорит с ним скелет

С напудренной косой, в кафтане с галунами,

И говорит ему: «молчи, молчи, народа нет!

Один ты выродок живой достоин с нами

Быть в академии – доволен будь, молчи!

О средствах, о жене, о чине хлопочи – ‎

Но, ведай, университета

Не будет в Питере до представленья света».

Так слышалось ему, – так мрачно грезил он;

Так страшно в эту ночь, борясь с толпой видений,

Страданьями с судьбой расплачивался гений.

Но муза сжалилась, – ‎богиня, Геликон

Покинув, для него сошла в наш край суровый,

С поникшего чела сняла венец лавровый

И подошла к нему… И погрузился он

В пророческий, глубоко ясный сон. —

И вот ему, шумя, сверкая и пестрея,

Приснился этот сад и праздник юбилея:

Горят огни, – во время торжества

Играет музыка, – и раздается пенье

И посреди иного поколенья

В речах шумит о нем столетняя молва, —

И русский стих, набравшись русской силы,

О имени его звонит среди гостей,

Тень Ломоносова зовут из-за могилы, —

Хотят венчать ее, сказать «спасибо» ей, ‎

За трудный подвиг начинанья,

За первый русский стих, ласкавший русский слух,

За честную борьбу, за веру в русский дух,

За первый луч народного сознанья,

Хотят сказать ему, и сам он увидал,

Что лавр, его рукой посаженный меж терний,

Возрос – и бюст его прикрыл и увенчал.

И сон исчез… но улыбнулся гений

Такой улыбкою, как будто бы она

Чрез целый ряд годов и поколений

К нам из прошедшего была обращена

В немую будущность…

Не будем немы, примем

Его привет загробный и поднимем

Во славу разума торжественный бокал,

С прошедшим сочетав грядущий идеал

(Мельников 1865, 16—19; то же, с поправками: Полонский 1896, 1, 394—400).

Ср. в романе Г. П. Данилевского «Мирович»: «Он закашлялся и, поборая волнение, остановился у стемневшего окна. / – Бес шел сеять на болото всякие плевелы и дрянь, – сказал он не оглядываясь, – да и просыпал нечаянно это зелье – фуфарку; ну, из него и отродился весь немецкий синклит, – сам старый лукавец Фриц, его генералы Гильзен и Циттен, а с ними и наши доморослые колбасники – Бироны, Тауберты, Винцгеймы, и вся братия… И их еще не ругать? Вздор! – обернулся и махнул кулаком академик: – я их ругаю за нелюбовь к кормящей их России, позорно, в глаза, самою сугубою и их же пакостною немецкою бранью. Говорю ж с ними в конференции не иначе, как по-латыни. Не выносить их бунтующая против такой напасти и такого бесстыдства душа. / – Но их сила, господин академик! – произнес офицер: – не лучше ли иметь с ними волчий зуб, да лисий хвост? / – Один волчий зуб, без всякого хвоста! – более и более раздражаясь, крикнул академик: – не церемонюсь я с несытыми в алчной злобе проходимцами, и потому у них не в авантаже… Таков, сударь, моей натуры чин и склад!.. Ах, дерзость! Ах, нескончаемая лютость, поправшая всякий естества закон… <…> Ни одобрения к возрастанию родных наук, ни чести по рангу, ни внимания к каторжному, в здешнем крае, ученому труду! Я мозаику, сударь, я стеклянный завод завел, – а они, – конюхов да сапожников креатуры, – жалованье мне завалящими книжками из академической лавки платили. Я открытия делал, оды писал, а с меня, когда я жил в казенном доме, деньги за две убогих горенки высчитывали. Истомили, меня, истерзали кляузами…» (Данилевский, 9, 9—10).

Разумеется, не только «толпа пришлецов» противодействовала Ломоносову, ср., напр.: «И Тредьяковский, и Сумароков преследовали Ломоносова, пигмеи бросались на исполина» (Греч 1840, 1, 107); ср.: «Недоброжелателями Ломоносова иногда <!> были и русские люди; к числу их относятся Тредьяковский и Сумароков. В своих отношениях к ним Ломоносов. без сомнения, был прав: в одном он справедливо видел педанта, унижающего науку своим угодничеством пред сильными людьми; а другой был, по его мнению, человек надутый, чванный и с малыми познаниями. Отсюда отрицательные отношения к ним и постоянные столкновения» (История русской литературы 1908, 2, 367); ср. еще: «А „неприятелей наук российских“, с которыми приходилось <…> не раз сталкиваться Ломоносову, было много. Мы уже говорили о борьбе, которую он вел с немцами-академиками. Но много неприятностей доставляли ему и некоторые русские люди, завидовавшие его успехам, особенно два писателя: бездарный стихотворец Тредиаковский и непомерно самолюбивый Сумароков. Последний так ненавидел знаменитого помора, что, идя даже за его гробом, не мог удержаться от злобных замечаний» (Русские самородки 1910, 60)[14]. Но все же самое значительное испытание – борьба с чужестранцами в Академии наук, связанная с темами Петра и судьбы России: «Призванные ученые Германцы хотели все здание построить сами по своей мысли, а ученые Русские ломали их начала и говорили: „не вам здесь жить, а нам; учите нас, <…> а строить мы будем сами, по своей мысли“. Это требование было истинно; а между тем иностранцы не могли ни постигать быстрых Русских понятий, ни верить способности Русской учиться всему со взгляду; они считали это невежественной самонадеянностью; а потому удивительно ли пристрастие и со стороны Ломоносова, который, как часовой, требовал от каждого иностранца, вступающего в врата Академии, Русского пароля. Тогда еще самопознание Русское только что возникало, и его легко было извести односторонними доказательствами, что Руссы отрасль Немцев, а Русский язык одно из наречий Германских» (Вельтман 1840, 40—41). Ср.: «Стало быть, постоянною руководящею мыслию Ломоносова в его академической борьбе было желание очистить Академию наук от тех беспорядков в ней, которые возмущали его и всех благомыслящих и истинных сынов российских, чтоб она была „не для одних чужестранных, но паче для своих; чтобы в ней происходило обучение российского народа молодых людей, а не иных, в которых Российской Империи никакой пользы быть не может <…>.“ Вопрос шел собственно об утверждении наук в России, для чего требовалось прежде всего, конечно, вывести Академию на настоящий путь, указанный ей самим Петром Великим, „обучив через посредство вызванных в нее заграничных ученых русских молодых людей, которые бы, быв помощниками своим наставникам, впоследствии сменили их и, таким образом, Академия нее только довольствовала бы сама себя своими учеными, но размножала их и распространяла по всей русской земле“, была бы в полном смысле русской в русском царстве. Понятно, <…> что воительство Ломоносова за науки в России с недоброхотами их, коими были не одни канцелярские, но, за весьма немногими исключениями, почти все не от российского рода, глядевшие на Россию как на прибыльную статью, оставить которую за собой и своими подольше не прочь был каждый, воительство Ломоносова <…> составляло самое существенное явление в его жизни, не будь которого и Ломоносов не был бы вполне Ломоносовым» (Празднование 1865 а, 104—105).

Едва ли не наиболее распространенный мотив здесь – последовательная дискриминация русских в петербургской Академии, против которой выступил Ломоносов: «Профессора-иностранцы считали русских неспособными к науке и смотрели свысока на всякого нашего соотечественника, пытавшегося заняться ученой деятельностью. Еще за границей Ломоносов стал понимать весь вред для России от порядков и понятий, господствовавших в нашем высшем и единственном научном учреждении; но тяжелая действительность, с которой он столкнулся в Академии, превзошла все то, что он себе представлял. С первых же дней своего вступления в академию он стал отстаивать достоинство русского имени, причем академиков-чужеземцев он старался разубеждать не словами, а своими обширными, разносторонними и ценными научными трудами. Но всем его лучшим начинаниям противодействовали жестоко и упорно: задерживали его хлопоты об учреждении при Академии первой в России лаборатории; препятствовали его преподаванию в университете и в гимназии; мешали его работам по исследованию России; останавливали печатание его трудов; затрудняли получение ответов на его вопросы о необходимости развития образования. Все эти намеренные препятствия вызвали неприязненные отношения Ломоносова к большинству профессоров. Своих профессоров он окрестил общим именем „гонители российских наук“. Только под конец своей многотрудной и полезной деятельности ему удалось несколько сломить этих „гонителей“, благодаря покровительству императриц Елисаветы Петровны и Екатерины II и теплому участию таких просвещенных вельмож, как графы И. И. Шувалов и М. Л. Воронцов» (Памяти Ломоносова 1911, 32—33). Ср.: «Поступив в число лиц, составлявших Академию, Ломоносов, как и раньше, много перенес оскорблений со стороны немцев-профессоров и встречал от них большие препятствия для своих начинаний. Во главе Академии в то время стоял Шумахер, немец, человек без твердых научных знаний, ловкий и настойчивый в достижении своих целей. А целями этими он считал не успехи и процветание наук в России и не распространение их среди русских людей, а одно лишь стремление – удержать Академию в руках немцев и не дать проникнуть в нее русским. Но, несмотря на эту вражду, Ломоносов, благодаря неусыпным научным занятиям, достиг того, что в 1747 году его сделали полноправным профессором, с жалованьем в 660 рублей в год. <…> Ученые немцы, безнаказанно властвовавшие в нашей Академии наук, редко делились своими знаниями с русскими людьми, а Ломоносов первый из русских ученых стал прилагать свои познания к живому делу» (Русские самородки 1910, 56—57, 58). Ср. еще: «Ломоносов видел, что одна из главных причин „худого состояния Академии“ заключается в недостатке русских ученых, кровно связанных с нуждами и интересами своего народа. В то же время он, как никто, понимал, что в тогдашней России еще не было прямых и надежных путей к высотам науки, что Академия наук не обеспечила подготовку русских ученых и что в ее, стенах русским людям не только не предоставлены все возможности для работы, но их всячески оттирают от науки и стремятся поставить в зависимое и приниженное положение. Этому надо было положить конец. И Ломоносов яростно боролся с „неприятелями наук российских“» (Морозов 1961, 484).

Борьба с академическими немцами – борьба за личную свободу и свободомыслие в России: «Его оды академия выслушивала в собрании, но не печатала; его открытия проходили незамеченными, его переводы лежали в канцелярии и не посылались в типографию. Молодой русский ученый усмотрел во всем этом проделки немцев, из которых состояла академия, так как русских ученых еще не было. Ломоносов „дал сражение“ немцам. Сражение окончилось печально: его посадили под караул и решили впредь „за предерзости“ не выдавать ему еще год никакого жалованья. Льва заперли в клетку, и он бился в ней, не желая смиряться с неволей» (Носков 1912, 25—26). Об одиночестве Ломоносова в его борьбе: «Но он пал в отчаянной борьбе. Он был один – бойцом на этом роковом поле, – все близкое ему, все что могло принимать за него участие, все молодое поколение Русских ученых было слабо и находилось под его же щитом <…>. // Наконец Ломоносова не стало, рушилась последняя плотина от напора западных волн – и оне хлынули на нас и разлились по нашему отечеству» (Пассек 1842, 4); ср. лапидарное посвящение сборника 1845 г.: «Памяти Ломоносова и Венелина, павших в борьбе за независимость русской мысли» (Савельев-Ростиславич 1845, 3 [первой пагинации]).[15]

Конечный смысл борьбы, которую вел Ломоносов, – нравственный, а стремление его к знаниям – способ противостояния смерти, постоянно стремящейся подчинить себе все живое: «Не вдруг, не каким-либо мгновенным озарением, а постепенно, путем могучей борьбы с условиями жизни вскипали и нарождались эти силы, которые и брызнули потом могучей струей русской научной самобытной мысли и зазвенели гармоническим аккордом звонкого живого стиха. Казалось бы, здесь <т. е. в Холмогорах>, в царстве холода и почти не тающих снегов, в царстве общей смерти, где тощая растительность говорит о том, что все рождающееся здесь обречено на хилое прозябание, если не на общее вымирание, – где жизнь отцветает, не успевши расцвесть, а смерть царствует непобедимо и властно, – казалось бы, в такой обстановке должны бы застыть все пламенные и светлые порывы великой души Ломоносова. <…> И могучая натура Ломоносова не поддалась тяжким ударам судьбы: из отчаянной борьбы с нею он вышел победителем. Не легок был путь, которым прошел Ломоносов. Ему пришлось пробиваться сквозь целый ряд препятствий, точно стеной огородивших его от источников света и знания. Требовались героические усилия, чтобы пробить эту стену, чтобы одолеть все преграды, которые ставила ему судьба[16], как бы в доказательство того, что и идейные течения на пути своего роста встречаются также с стихийной силой зла. И эта сила не меньшая, чем какую мы наблюдаем в мире физическом <…>. Мир физический является лишь зеркалом, отражающим в себе <…> картину борьбы нравственных сил. Зло моральное, как и зло физическое, отличается такой же жизнестойкостью в борьбе за свое существование и с такой же легкостью завоевывает себе успех. Его росту все благоприятствует. Но добро встречает на своем пути всегда преграды, которые всякий идейный порыв, доведенный до конца, делают подвигом, иногда равным мученичеству. Все это оправдалось и на жизни Ломоносова. Косные силы ополчились на него, готовые погасить в нем ту Божью искру таланта, которая с ранних лет затлелась в его душе. Но ни первобытная обстановка его младенческой жизни, ни сугробы далекого севера, ни невежество окружавших его лиц, ни дух времени – не могли остановить русского архангельского мужика в победном шествии к свету знания» (Миртов 1915, 5—7)[17].

Парадоксальным образом постоянные борьба и невзгоды вели его к счастью: «…Бросая общий взгляд на жизнь и труды Ломоносова, нельзя не призвать, что даже с учетом многочисленных невзгод, подчас приводивших его в отчаяние, он был человеком счастливым в полном смысле слова: сильнейшая личная страсть его к отысканию истины сама по себе уже была общественным благом» (Лебедев 1990, 595). С представлением об этом общественном благе могло ассоциироваться историческое значение судьбы и борьбы Ломоносова, см. напр.:

Грозна могучей силой длани,

Преображенная страна,

Забрав себе полсвета в руки,

Была слаба, была бедна

На мирном поприще науки,

И, мощно двигая судьбой

Царей и царств на ратном поле,

Сама влачилася рабой

И немца Бирона в неволе:

Давно уж спал в земле сырой

Полтавы царственный герой;

Давно в руках пришельцев темных —

Своих врагов – врагов наемных,

Томилась Русь – стенал народ,

Почуяв рабства тяжкий гнет;

Изнемогал в борьбе бесплодной,

Слабел и падал дух народный,

И спал во мраке русский ум,

Не озарен лучем науки,

И слов иноплеменных звуки

Вторгались в область русских дум,

И нашу речь заполонили,

И чуждым складом, и умом,

Как рабства низкого тавром,

Язык наш гордый заклеймили.

И гибнул, гибнул наш язык,

С ним гибла русская свобода…

Но гений русского народа

Живуч и бодр, и Бог велик!

Наш Бог велик: уже в то время,

Когда пришельцев алчных племя,

По вольной прихоти своей,

Россию грабило, терзало

И на сынов ея взирало,

Как на безмозглых дикарей,

Когда на плахе погибали

Все те, кто голос возвышали

За свой униженный народ,

И каждый русский патриот

Был жертвой козней и доносов, —

Мужик Михайло Ломоносов

Явился миру «доказать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать». <…>

И доказал. И стал высоко

Средь мудрых мира всех времен <…>

(Алмазов 1865, 3—6).

В этой перспективе борьбы за национальное будущее Ломоносов оказывался победителем: «Так мальчик, сын бедного рыбака, некогда бежавший с далекого севера в поисках науки, прошел свой жизненный путь, путь неутомимой борьбы, поставив себе целью насадить наук у в родной земле; с горячей любовью к родине, преодолевал он все встречавшиеся на пут и препятствия и окончил свою жизнь действительно победителем, положив начало русской науке, оставив русской литературе богатое наследство, заслужив глубокое уважение своих современников и всех последующих поколений русского народа» (Осоргина 1955, 128).

Разумеется, число выписок из текстов, подобных только что приведенным, можно было бы без труда увеличить, но в этом нет необходимости: все они варьируют один и тот же комплекс мотивов, объединяемых идеей независимости – политической, интеллектуальной, культурной; эта независимость осмысляется или переживается как высшая ценность, не нуждающаяся в специальном обосновании или, тем более, в оправдании, и связывается со всеми без исключениями сферами национального мира – с религией, с историей и политикой, с наукой, искусством. В результате тема «Ломоносов и немцы» оказывается включенной и в контекст истории Академии наук, и в гораздо более сложный контекст истории русской идеологии, истории общественной мысли, национальной мифологии, а вместе с тем и истории петербургской империи, которая в свою очередь оказывала непосредственное влияние на миры идеологии, общественной жизни, национального самосознания.

На противоположном полюсе – мотив национального унижения, обессмысливающего все усилия, к какой бы области культурной деятельности они ни относились. Именно поэтому на протяжении двух столетий Ломоносов оставался одним из главных символов консолидации национального духа, а его личная судьба осмыслялась в перспективе судьбы России и иногда «славянства» как некоторое основание для надежды на будущее (сколь бы неопределенно оно ни рисовалось). Ср., напр.: «Замечательно, как на жизни Ломоносова отражается судьба России. Не стану передавать в подробности, только напомню <…> известный случай его жизни, как он, уже женатый на немке, пробираясь в Голландию, бежа от угрожавшей ему тюрьмы в Германии, <…> повстречался <…> с прусскими вербовщиками солдат; <…> как они напоили его, произвели в рейтары и отправили в крепость Везель; как, наконец, он спасся оттуда, только благодаря своим природным силам и ловкости <…>. Любовь к веселию жизни, общинность духа и страсть брататься едва не увлекли Ломоносова в вечную неволю к немцам; без этих природных сил, без твердой надежды на волю божью, без крепкой веры в себя и в свое призвание – не бывать бы ему у нас на Руси, а служить было ему под знаменами героя Германии, Фридриха II, на порабощение своих же братьев, славян, немецкому игу. Наше образованное общество, мы все подобно Ломоносову, были увлечены под чужие знамена и долго сидели у немцев в умственном заточении. Будем твердо надеяться, что свежие народные силы выведут нас наконец из этой духовной неволи на свет божий, на вольный простор, на родные, славянские нивы» (Ламанский 1864, 101—102)[18]. Эти надежды В. И. Ламанского, одного из создателей нашего славяноведения, а вместе с ними антинемецкий пафос довольно обширной группы славянофильских и постславянофильских текстов о Ломоносове, пытавшихся закрепить в национальном сознании образ борца с духовной неволей, имели довольно специфический оттенок значения, остававшийся обычно скрытым или полускрытым и связанный с темой исчерпания духовных возможностей петербургской немецкой империи. Напомню только, как ставил этот вопрос Ламанский: «Петровский или петербургский период нашей истории завершен <…> его руководящая идея перестала быть основным движущим началом нашей истории, <…> она уступила место другой, высшей <…> идее, составляющей душу нашей эпохи <…>» (Ламанский 1864, 2), т. е. идее национальной, противопоставленной идеологии европеизма в том ее варианте, на основе которого создавалась Российская империя[19].

Один из важнейших источников мужества, воли и силы, позволивших Ломоносову противостоять ударам судьбы и давлению обстоятельств, – его народность. Душа Ломоносова – образ русской души: «Не смею надеяться, и желаю только, чтобы мои страницы <…> ближе познакомили соотечественников с этим Русским гением, бурным и неукротимым как Север, но и смелым, бестрепетным, непобедимым, как Русская душа» (Полевой 1836, 2, 341). Крестьянское происхождение его осмысляется как несомненное преимущество: «Деревенская жизнь Михайлы, его морские плавания, борьба с суровою природою, страшные физические лишения, с которыми неразлучна жизнь поморов, не только развили в Ломоносове необычайные физические, но и нравственные силы, закалили его характер, приготовили его к борьбе, подвигам и испытаниям, ожидавшим его на других поприщах. Ломоносов еще юношею так часто видал и испытывал всякие опасности, так близко бывал к смерти, что страх ее был ему совершенно незнаком, и всю свою жизнь он оставался верен этому чисто христианскому воззрению на смерть, которое вообще глубоко проникло в русского крестьянина. / Непреклонная сила и мужество, бесстрашие, всегдашняя готовность ринуться в борьбу – таковы всегда были высшие идеальные требования Ломоносова, природа которого исполнена этой суровой энергии жителя севера. <…> / Таким образом, явление Ломоносова, натуралиста и общественного деятеля, среди поморов не заключает в себе ничего странного и удивительного; но тем более исторически законно крестьянское происхождение Ломоносова как отца русской словесности <…> и образователя русского литературного языка, творца русской грамматики, автора риторики, похвальных речей и исторического учебника» (Ламанский 1864, 32—33).

Он представитель свободного крестьянства, чьи типические особенности выражены в фольклоре и литературе. «Не подлежит <…> ни малейшему сомнению, что Ломоносов – гениально-типичный представитель значительной части русского крестьянства XVIII в., не того крестьянства, которое придавлено властью земли, властью тьмы и властью всяческого бесправия, до крепостного права включительно, а той части русского народа, которой с полным основанием можно приписать „широкий размет душевной воли“, употребляя выражение Гоголя. Эту характерную черту Гоголь отметил у запорожского казачества, ее воспел Кольцов у своего Лихача Кудрявича, Никитин, а еще раньше Радищев и Герцен нашли ее в удали русского бурлака <…>, Некрасов в мужицкой оргии – Пир на весь мир: это – та черта, которую сам народ выразил в пословице: „А и в горе жить – некручинну быть“; это, наконец, та черта, которой народные старины наделили наших богатырей и добрых молодцев, вроде <…> новгородцев Васьки Буслаева и Садко, богатого гостя. / Василий Буслаев – несомненный, хотя и далекий предок Ломоносова. Ломоносов – тот же новгородец, но в новой, культурной оправе, русский помор в европейском ученом парике. Из Поморья вынес Ломоносов свой физический закал, здесь впервые воспитал он в себе вольнолюбивый, свободный дух, железную настойчивость и положительный ум» (Празднование 1912, 127—128)[20]. Наряду с былинным мог актуализироваться сказочный контекст: «Жизнь и труды Михаила Васильевича Ломоносова, словно сказка, повествует о том, как сын неграмотного крестьянина отдаленной и глухой северной окраины сделался первым ученым и писателем своего обширного отечества; как безвестный и одинокий юноша достиг того, что к нему благоволили царственные особы, что его расположения искали самые просвещенные вельможи, что ему поклонялась учащаяся молодежь, что слава о нем переживает столетия» (Памяти Ломоносова 1911, 5).

С народной стихией связаны его богатырство, мятежная натура, взрывы страстей, отражавшие эпоху и необходимые ей: «Героическая эпоха преобразования нуждалась в людях исключительной физической и нравственной силы, в людях, способных совершать настоящие подвиги, и Россия дала Ломоносова. / Уже в самой внешности Ломоносова было нечто богатырское. Высокий рост, атлетическое сложение, огромная физическая сила. „Я, будучи лет четырнадцати, – вспоминал сам Ломоносов, – побарывал тридцатилетних сильных лопарей“. Его гренадерским ростом за границей, как известно, прельстился прусский офицер и завербовал его в королевские гусары. Академик Ломоносов как-то вечером на Васильевском острове легко справился с тремя матросами, которые пытались ограбить его. / В крепком теле Ломоносова жила мятежная стихия вольного помора. Порою она проявляла себя взрывом бурных страстей. За границей русский студент предается неудержимому разгулу <…>. Ему кажутся невыносимо стеснительными всякие начальнические инструкции <…>. Не думая о последствиях, Ломоносов сбрасывает с себя ярмо менторов и творит собственную волю. Чуждый умеренности и аккуратности и других мещанских добродетелей, студент Ломоносов свободно вверяет себя превратностям судьбы, в полной уверенности, что в конце концов он одержит над ними победу. / Да и позднее, в зрелом возрасте, можно даже сказать, всю. свою жизнь Ломоносов не был свободен от разных „слабостей“ и даже „пороков“, не всегда умел сдерживать резкие порывы своего темперамента» (Празднование 1912, 128—129).

Впрочем, как считалось, эти противоречия в облике Ломоносова должны исследоваться детально и объективно, т. е. в соответствии с теми принципами научного анализа, которые сам он последовательно утверждал на русской почве. См. об этом, в частности, у Я. К. Грота, не без серьезных оснований отмечавшего противоречие между всеобщим признанием культурного значения Ломоносова, между панегирическим образом его, утвержденным в культурном сознании русского общества, и некоторыми мало привлекательными деталями его биографии, а вместе с тем и с не слишком серьезными и глубокими результатами изучения его наследия: «С славою Ломоносова, с удивлением, которое к нему питали современники и сохраняет потомство, в резком противоречии скудость того, что сделано во сто лет для его изучения. По смерти его осталось довольно большое число неизданных сочинений; и которые из них впоследствии были напечатаны, но значительная часть не дошла до нас; неизвестно даже, куда девались рукописи. Где остались его Оратория и Поэзия, две книги, составлявшие продолжение его Риторики? Где его „мысли, простиравшиеся к приращению общей пользы“, изложенные в записках, из которых только одна, – „о размножении и сохранении российского народа“ нам известна? Не много сделано до сих пор и для критической оценки заслуг Ломоносова. Правда, количество отдельных статей, напечатанных о нем в этот период, очень велико; многочисленны разбросанные в периодических изданиях материалы для его биографии; но слишком мало было трудов, которые бы имели целью, на основании строгого научного анализа, установить верный взгляд на значение Ломоносова в той или другой сфере деятельности. Даже язык его еще не был подвергнут подробному исследованию. Имеющиеся до сих пор издания его сочинений не полны и неудовлетворительны во всех отношениях. Как согласить такое невнимание к трудам Ломоносова с признанием его великого исторического значения? / Это противоречие объясняется прежним состоянием нашего общества и нашей литературы. Оттого так долго оставались под спудом и материалы для биографии Ломоносова, появляющиеся ныне в первый раз, благодаря пробудившейся в обществе потребности подобных изданий, благодаря духу времени, который все извлекает из праха забвения, все разыскивает и подвергает исследованию. Нет сомнения, что эти материалы составят эпоху в изучении Ломоносова, дадут новую жизнь истории нашей литературы 18-го столетия. Славе Ломоносова они не повредят: если тут или там его недостатки выступают теперь в более резких чертах, зато и достоинства его являются в более ярком свете. Но скрывать или искажать факты, когда речь идет о нем, было бы недостойно его величия. Не он ли всю свою жизнь искал истины, любя выше всего науку? Если мы хотим, чтоб наша дань его достоинствам имела цену, мы должны открыто сознавать и его недостатки. Иначе наше слово было бы не чествованием, а оскорблением его памяти, потому что оно оскорбило бы истину и науку. / Но если Ломоносов не всегда отвечает нашим понятиям о приличии, о беспристрастии и великодушии, если он иногда является нам слишком раздражительным или мнительным, то, во-первых, мы не должны забывать, что к людям гениальным вообще нельзя безусловно прилагать установленной мерки житейских требований; во-вторых, необходимо иметь в виду не только состояние русского общества во время Ломоносова, но и обстоятельства, среди которых он рос и развивался от детства до поступления в Академию; надобно вспомнить нравы нашего 18-го столетия и среди их целый ряд деятелей, представляющих черты однородные, ряд, во главе которого стоит сам Петр Великий с его вспыльчивым, крутым и жестким нравом. В России еще не было общего уровня образования; природные свойства гораздо сильнее и решительнее заявляли свои права; оттого тогдашние люди являются вообще с более резкими и выразительными физиономиями. Ломоносов ни в Заиконоспасском училище, ни в немецком университете не мог научиться правилам общежития; беспорядочный образ жизни тогдашних германских студентов не мог остаться без влияния на молодого русского с пылкими страстями, и мы не должны слишком строго судить его за слабости и пороки, привитые к нему обществом, среди которого он провел свою молодость» (Грот 1865, 4—6).

Еще один распространенный мотив – вера в народ как идейно-эмоциональная предпосылка деятельности: «Ломоносов верил в гений и нравственную силу русского народа, жаждал просвещения своей родины. <…> Ломоносов горячо боролся за крестьянство и желал сделать его участником в просвещении, наравне с прочими сословиями» (Ломоносовский сборник 1911, 28—29). Ср.: «Характеристика гения Ломоносова была бы неполна, если бы не была отмечена еще одна отличительная черта его, сообщающая ему значение сокровища национального духа. Это его вдохновенная и бескорыстная, хотя порой мятежная и тревожная, любовь к России, соединенная с непоколебимою верою в великое призвание русского народа» (Князев 1915, 27). В этот контекст естественным образом вовлекалась патриотическая тема, в рамках которой обычно ставился вопрос о мотивации его ученой деятельности, напр.: «Надо ли добавлять, что с <…> пламенною любовью к науке у Ломоносова соединено другое, столь же сильное чувство – любовь к отечеству? Перечитывая его поэтические произведения, мы даже затрудняемся сказать, что в нем сильнее – любовь ли к науке, или к отечеству? Вернее сказать, что оба чувства находятся у него в неразрывной связи, потому что нет у Ломоносова почти ни одного выдающегося произведения, где любовь к науке и патриотизм не сливались бы в один стройный, восторженный гимн» (Сементковский 1894, 379—380); ср. лапидарный опыт сочетания мотивов веры в народ, служения отечеству, ученых занятий: «Ученость Ломоносова гармонически сочеталась с его страстной верой в свой народ, его силы, его одаренность, поэтому жизнь и деятельность этого лучшего сына народа были самоотверженным служением своей родине» (Грабарь 1940, 158). Ср., однако, не вполне тривиальное противопоставление научных занятий и любви к отечеству: «Ломоносов страстно любил науку, но думал и заботился исключительно о том, что нужно было для блага его родины. Он хотел служить не чистой науке, а только отечеству» (Чернышевский. 3, 137).

На противоположном полюсе – вряд ли вполне маргинальные, но и оставшиеся далекими от общепринятых, мнения Н. А. Добролюбова о равнодушии Ломоносова к народной судьбе («Ломоносов сделался ученым, поэтом, профессором, чиновником, дворянином, чем вам угодно, но уж никак не человеком, сочувствующим тому классу народа, из которого вышел он» [Добролюбов, 2, 232]) и Герцена о его разрыве со своей средой и обретении принципиально иного социального статуса («Ломоносов был сыном беломорского рыбака. Он бежал из отчего дома, чтобы учиться, поступил в духовное училище, затем уехал в Германию, где перестал быть простолюдином. Между ним и русской земледельческой Россией нет ничего общего, если не считать той связи, что существует между людьми одной расы» [Герцен, 7, 227]). Ср. не менее резкие суждение из славянофильского лагеря: «Сын низшего сословия, он не внес в свою поэзию ни одной из его нужд, ни одного из его страданий, ни одной из его радостей, ни одного из его поверий. Украшение высшего сословия, в которое он вступил, по праву своего гения, он, как литератор, остался чужд всем вопросам, глубоко волновавшим это сословие и его самого. Так, например, мы знаем, что царствование Елизаветы было ознаменовано ожесточенною борьбою против Немецкого влияния. В этой борьбе участвовали и общество, и духовная кафедра, и сам Ломоносов; и обо всем этом нет и помину в литературных его произведениях» (Хомяков, 3, 421).

Достоинство и трудолюбие

С мотивом любви к России естественным образом сочетается мотив рвения к наукам: «Оглядываясь назад, на всю бурную и многосложную жизнь М. В. Ломоносова, мы не можем не упомянуть еще раз, что каждый шаг его деятельности был запечатлен пламенной любовью к отечеству и искренним желанием успеха русской науке» (Львович-Кострица 1892, 86).

Эта любовь могла обрести выражение только в деянии, а для него необходимо выраженное волевое начало; отсюда еще два устойчивых мотива, связанных со всеми уже перечисленными: личное достоинство и постоянный труд.

В отношении первого особенно важен пушкинский текст: «Радищев укоряет Ломоносова в лести[21] и тут же извиняет его. Ломоносов наполнил торжественные свои оды высокопарною хвалою; он без обиняков называет благодетеля своего графа Шувалова своим благодетелем; он в какой то придворной Идиллии воспевает графа К. Разумовского под именем Полидора: он стихами поздравляет графа Орлова с возвращением его из Финляндии; он пишет: „Его сиятельство граф М. Л. Воронцов, по своей высокой ко мне милости, изволил взять от меня пробы мозаических составов для показания ея величеству“. — Ныне всё это вывелось из обыкновения. Дело в том, что расстояние от одного сословия до другого в то время еще существовало. Ломоносов рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя наглостию и запанибратством с людьми высшего состояния (хотя, впрочем, по чину, он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он этому самому Шувалову, Предстателю Мус, высокому своему патрону, который вздумал было над ним пошутить: „Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже у Господа моего Бога дураком быть не хочу“. – В другой <раз>, заспоря с тем же вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: „Я отставлю тебя от Академии“ – „Нет, возразил гордо Ломоносов, разве Академию от меня отставят“. Вот каков был этот униженный сочинитель похвальных од и придворных идиллий!» (Пушкин, 11, 254 [написано: 1834]); ср.: «Ломоносов имел своих меценатов и дорожил ими, потому что видел в них прежде всего защиту и поддержку своих планов; отношения его к ним основаны были на взаимном уважении и даже привязанности; относительно их он держал себя с величайшим достоинством и независимостью и никогда не доходил до унижения и ласкательства» (Лавровский 1865, 13); ср. еще: «Не Ломоносов искал у знатных господ могущества, а знатные господа искали у него могущества и научались у него мудрости. Сознание собственного достоинства было краеугольным камнем, на котором созидалась слава Ломоносова. Он умел постоять за себя и не дорожил никакими связями, когда дело шло о торжестве его любимых идей. <…> Писатели современные Ломоносову Тредиаковский и Сумароков позорили звание писателя, низвели его на степень ремесла. Над ними позволяли глумиться все» (Филонов 1865, 44); впрочем, время от времени обращалось внимание на сложность и противоречивость этой темы, возвращая ее, до некоторой степени, к радищевской интерпретации, напр.: «При изучении материалов о Ломоносове наибольшую неудовлетворенность вызывает то, что никто из наших крупных писателей не нарисовал его облика как человека. Есть, конечно, на свете много даже крупных ученых, круг интересов которых ограничен стенами их лабораторий. Обычно человеческий образ таких ученых малоинтересен. Но когда деятельность крупного ученого и большого самобытного человека, каким был Ломоносов, захватывает развитие культуры всей страны и при этом в один из интереснейших моментов ее истории, его живой образ представляет большой общечеловеческий интерес. / Чем крупнее человек, тем больше противоречий в нем самом и тем больше противоречий в тех задачах, которые ставит перед ним жизнь. Диапазон этих противоречий и является мерой гениальности человека. Противоречия как в самой натуре Ломоносова, так и противоречия, в которых протекала его жизнь, были исключительно велики. / Трудно найти большее противоречие, чем в судьбе „архангельского мужика“, живущего и работающего среди придворной верхушки чиновного и дворянского сословия. Ломоносов был прогрессивным общественным деятелем, он видел необходимость народного образования и науки, боролся с суевериями и предрассудками, но для осуществления своей деятельности ему приходилось опираться на вельмож при дворе. Несмотря на свое мужицкое происхождение, он понимал необходимость лести и восхваления державных властителей и по-своему справлялся с этой задачей» (Капица 1965, 156).

Некоторые вариации второго (ряд других примеров см. выше): «Ломоносов был неутомим и голова его беспрестанно работала над чем-нибудь: он размышлял, писал, изобретал» (Ломоносов 1885, 5); «Обаяние личности Ломоносова столь сильно, живая струя мысли и чувства, которая брызжет из каждой его строки и фразы, так освежительна, притягательная сила его вдохновенной и бескорыстной, хотя мятежной и тревожной, любви к России так пленительна, его славная упрямка в исполнении своих задач, его неколебимая вера в великое призвание русского народа так заразительна, что лишь неохотно и с сожалением отводишь свой глаз от величавого образа, который не темнеет, но все растет и светлеет на расстоянии многих уже десятилетий, несмотря на „грызение древности“, забывчивость потомства, его предрассудки, а иногда и несправедливости. <…> Его образ непрестанно носился предо мной, полный блеска, величия, силы, благородства и самоотвержения для блага и славы его и нашего кумира – России» (Будилович 1871, II); «С именем Ломоносова прежде всего неразрывно связывается представление необычайной многосторонности и несокрушимой крепкой воли в труде, или благородной, по его собственному выражению, упрямки в преследовании раз намеченной цели» (Князев 1915, 4)[22].

Науки и время

Ученые занятия Ломоносова – едва ли не основной компонент его культурного образа, связанный с темами петровского государственного проекта, замысла Провидения и особой миссии, испытаний, патриотизма и народности и, в сущности, на них базирующийся.

Но компонент это особый: его обсуждение требует уже некоторой, хотя бы минимальной, осведомленности в проблематике различных наук, и интерпретация его зависит от читательского уровня этой осведомленности, а также от авторской установки на более или менее глубокое восприятие и от выбора соответствующего жанра. Между тем среди писавших о научных заслугах Ломоносова вряд ли находились те, кто мог вполне компетентно осмыслить все сферы его деятельности: отсюда обилие суждений общего характера, оценочных реплик ритуально-юбилейного характера, часто не подкрепленные ничем, кроме более или менее смутно сознаваемой потребности продемонстрировать свою включенность в длящийся процесс осмысления истории науки. В результате возникла следующая ситуация: большой массив высказываний о научных проектах Ломоносова тяготеет не только (и часто даже не столько) к форме аналитического исследования, более или менее специального, сколько к риторической прозе, если не к изящной словесности или журнальной публицистике; насколько можно судить, в этом прихотливом смешении стилей формировалась одна из форм адаптации научного знания к гуманитарному пространству культуры.

Основные мотивы, формирующие тему Ломоносова-ученого, – первенство, уникальная широта познаний, оригинальность мышления, гениальность, преодоление времени.

Он создатель научной традиции и самого языка русской науки: «Наука для Ломоносова всегда была на первом плане. В ней он видел зерно прогресса, ее-то он хотел проводить в жизнь, для чего и излагал ее общедоступно, между прочим, в одах. По многим отраслям знаний в России до Ломоносова почти ничего не было сделано, так что он является не продолжателем, а созидателем наук. Кроме того, создавая науку, он должен был создавать самые формы для нее, так как и они не были еще установлены. До Ломоносова литературный язык представлял собою пеструю смесь из выражений русских, польских и южно-русских» (Ломоносовский сборник 1911, 26). Ср.: «М. В. Ломоносову принадлежит роль создателя языка русской науки» (Ломоносовский сборник, 2011, 30). Ср. еще: «Ломоносов – основоположник российской науки, самая значительная фигура в ее истории <…>» (Он создал 2011, 5). В этом последнем источнике находим весьма симптоматические суждения и об отдельных науках, созданных Ломоносовым: «Ломоносов – первый профессор химии в России. <…> С именем Ломоносова связан начальный этап космофизических исследований. <…> Ломоносов первым в истории российской науки попытался описать механизмы распространения нервного импульса с точки зрения физики. <…> Ломоносов одним из первых поставил вопрос о природе физиологических процессов. <…> Ломоносова справедливо считают первым российским почвоведом. <…>»; его работы стали «первыми русскими пособиями по геологии и горному делу. <…> От Ломоносова идет традиция русского научно-философского реализма. <…> Ломоносов стоял у истоков многих филологических дисциплин – лингвистики, сравнительного языкознания, литературоведения, стиховедения и др. <…> Ломоносова можно по праву считать родоначальником российской демографии, <…> Ломоносова можно с полным основание считать родоначальником университетского юридического образования в России. <…> Создавая русскую научную терминологию, Ломоносов явился основателем научного языка и русской педагогики, введя в употребление ее основные понятия и термины» (Он создал 2011, 18, 27, 35, 37, 38, 39, 43, 47, 59, 60, 62). Разумеется, список не полон; см. еще, напр.: «В лице великого М. В. Ломоносова, соединявшего в себе наиболее редкие дарования: «пальмы Архимеда с лаврами Пиндара, перо Тацита с цветами Цицерона»), мы имеем также первого крупного русского астронома» (Куликовский 1986, 90) и мн. др.[23] Ломоносов – все познавший энциклопедист, автор бесчисленных успешных исследований: «Он упражнялся во всех философических и словесных науках <…>» (Новиков 1772, 128); ср.: «Гений Ломоносова обнимал весь круг наук отвлеченных и положительных. Это был философ, математик, физик, химик. металлург и поэт, – но главное, это был – отец Русского слова» (Аскоченский 1846, 66); «Со стороны их внутреннего содержания, нас прежде всего поражает изумительная деятельность духа Ломоносова. Его опыты и наблюдения бесчисленны, его пытливый ум не знает отдыха. О том же свидетельствуют и протоколы Академии, в которых беспрестанно упоминается об изобретенных им новых машинах и снарядах, о заказах, делаемых по его требованиям то механику, то столяру, то оптику. Все вопросы естествоведения, волнующие современный ему мир, проходят чрез его сознание, решаются им самостоятельно, оригинально и нередко с замечательным успехом» (Грот 1865, 27); «Он не только делал замечательные исследования в области физики, химии, физической географии и минералогии; он положил также основание грамматики русского языка, которую он понимал как часть общей грамматики всех языков, рассматриваемых в их естественном развитии. Он также занимался исследованием различных форм русского стихосложения и, наконец, он создал новый литературный язык, о котором он мог сказать, что «сильное красноречие Цицероново, великолепная Виргилиева важность, Овидиево приятное витийство – не теряют своего достоинства на российском языке. Тончайшие философские воображения и рассуждения, многоразличные естественные свойства и перемены, бывающие в сем видимом строении Мира, и в человеческих обращениях, имеют у нас пристойные и вещь выражающие речи. Справедливость этого утверждения он доказал своими стихотворениями, научными сочинениями, своими «речами», в которых он соединял готовность Гексли защищать науку против слепой веры с поэтическим восприятием природы, проявленным Гумбольдтом» (Кропоткин 1907, 29—30). Ср. суждения советских авторов: «Энциклопедические труды Ломоносова <…> охватывают все основные вопросы физики, химии и геологии и представляют собой цельную научную картину мира» (Кузнецов 1950, 29); «Необычайная многогранность гения Ломоносова – такова характерная черта его как основателя естествознания в России. Он не был просто учёным, работающим в какой-либо одной области науки, он охватил в своём творчестве все разделы знаний того времени, связал их в единой системе, в едином мировоззрении. Он как бы подытожил, обобщил всё, что было накоплено во всех областях науки до его времени и одновременно наметил новые пути для развития науки» (Спасский 1950, 9); «Великий русский поэт и ученый-энциклопедист Михаил Васильевич Ломоносов составил целую эпоху в создании и развитии различных отраслей отечественной науки, искусства и литературы. Перечень этих наук и искусств, который нельзя считать исчерпывающим, включает в себя физику, химию, физическую химию, геологию, минералогию, геофизику, географию, океанографию, гравиметрию, астрономию, металлургию, историю, языкознание, педагогику, политическую экономию, статистику, поэзию, драматургию, художественную» (Куликовский 1986, 7); «Ломоносов был человеком универсальных знаний, подлинным ученым-энциклопедистом. Трудно назвать область науки, техники и культуры, в которую он не внес бы свой весомый вклад» (Павлова, Федоров 1988, 5). По всей вероятности, эти и многочисленные подобные высказывания о Ломоносове восходят к статье А. С. Пушкина «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова»: «Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою познания, Ломоносов объял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, Ритор, Механик, Химик, Минералог <так!>, Художник и Стихотворец, он все испытал и все проник… Первый углубляется в Историю Отечества, утверждает правила общественного языка его, дает законы и образцы классического красноречия, с несчастным Рихманом предугадывает открытия Франклина, учреждает фабрику, сам сооружает махины, дарит художества мозаическими произведениями и наконец открывает нам истинные источники нашего поэтического языка» (Пушкин 1825, 43; ср.: Пушкин, 11, 32). Ср. иную постановку вопроса об энциклопедизме Ломоносова у А. Л. Шлецера: «Его тщеславие выродилось <..> в дикую гордость, вследствие которой он сделался несносным всем людям <…>. Именно это высокое мнение о себе соблазнило его предаться изучению самых разнородных предметов. Останься он при своих двух или трех специальностях, он, вероятно, сделался бы в них великим; но, раздробивши свои силы, он даже в своих специальных предметах остался посредственным, хотя во всех считал себя превеликим…» (Любимов 1865, 404; то же: Куник, 1, 512).

Необозримость научных интересов Ломоносова сочетается с готовностью учиться у великих предшественников (ср.: «Невтонов ученик» [Вяземский, 3, 159]) и с сильно выраженной самостоятельностью мышления: «Многосторонность мышления и познаний является характерною, отличительною чертою гения, когда она бывает отмечена творчеством, которое выражается в открытии новых истин или обобщающих законов, новых методов или путей познания, новых форм. Такою именно творческою силою определяется и гениальность Ломоносова: чего бы ни касались многочисленные и разнообразные труды его, все они отмечены либо новизною и самобытною свежестью мысли, либо новизною и оригинальностью постановки вопроса, которая, как известно, в науке бывает нередко важнее ответа, либо указанием новых методов и приемов изучения предмета» (Князев 1915, 17—18). Ср.: «При этом Ломоносов обнаружил исключительную самостоятельность мысли. Он не хотел быть простым подражателем или последователем какого-либо зарубежного, хотя бы и „славного философа“. Ломоносов гневно протестовал против возможного зачисления его в качестве последователя того или иного признанного авторитета» (Спасский 1950, 9).

Он ученый, опередивший время: «В общем Ломоносов является одним их самых выдающихся русских химиков, более чем на столетие опередившим свое время. Полученное им всестороннее научное образование, в основании которого лежала математическая философия, позволяло ему успешно разрабатывать те основные вопросы, затрагивавшие одновременно физику, химию и математику, в которых проявилась вся проницательность его взглядов и богатство смелых и новых для того времени мыслей. Можно только глубоко сожалеть, что он сравнительно рано оставил эти попытки объединения химии с физикой и математикой и, в своем стремлении принести посильную пользу русскому народу, обратил свое внимание на другие области» (Меншуткин 1911, 73). Ср.: «Оказалось, что наш Ломоносов превосходил силою своего проникновенного разумения не только ученых иностранцев, разрабатывавших науку в Петербургской академии, но и многих современных ему светил Запада. Оказалось, что он предвосхитил многие положения и выводы, которые составляют научное откровение нашего времени, его славу и гордость. Оказалось, что по своему общему научному мировоззрения Михаил Васильевич Ломоносов стоял едва ли не ближе к нашему, чем к своему времени» (Празднование 1912, 5—6); ср. еще из советского ломоносовского текста: «Ломоносов был величайшим новатором в науке. Он высоко поднял знамя материалистического учения о природе, заложил прочные демократические традиции русской науки. Только советские люди с гордостью раскрыли и продолжают раскрывать все величие и многообразие глубокого и разностороннего новаторства Ломоносова, установили его неоспоримый приоритет в открытии важнейших законов природы, осознали все значение его исторических заслуг в развитии самых различных отраслей русской промышленности, экономики, техники, науки и культуры» (Морозов 1961, 8—9).

Он дал образец критического отношения к научному наследию: «При решении проблем организации научных исследований и просвещения М. В. Ломоносов использовал наиболее перспективные подходы, которые существовали в мире, а потом отбирал среди них самые эффективные» (Николаев 2011, 1200).

Он гений, русский и всемирный: «Круг действий Ломоносова был так обширен, что трудно понять, как у одного человека достало сил душевных и физических для выполнения всего того, что делал и сделал Ломоносов – но зато он был гений!» (Фурман 1893, 111); ср.: «Но если русские ученые академики не догадались, что в могилу сошел всемирный гений, открывший наиболее важные законы естествознания, то широкие круги русского общества чтили в нем творца русского литературного языка» (Галанин 1916, 10).

С гениальностью Ломоносова ассоциировалась сложность его мироощущения, в котором органически сосуществовали рационализм и сакрализация природы: «Для Ломоносова были священны права природы. Все, что уклоняется от них, по мнению его, несообразно с волею Божиею, хотя бы и было утверждено обычаем. <…> За свой рационализм Ломоносову приводилось вести ожесточенную борьбу „c полком свирепых невежд <…> “, „с суеверами, боящимися вникать в таинства природы“, „с ссорщиками, производящими вражду между Божией дщерию натурою и невестою Христовою церковью“» (Ломоносовский сборник 1911, 27).

Другой аспект его гениальности – постоянное стремление к постижению тайны мироустройства, ср.: «Научное мышление Ломоносова характеризуется двумя главными чертами: широтой философского захвата и строгим реализмом. / Каков был Ломоносов в своей личной жизни и практической деятельности, таким был и в сфере научного мышления. Его творческий почин, крепкая настойчивость и независимость проявились в той смелости и самостоятельности, с какими он ставил и решал проблемы науки. Ломоносов брался за самые трудные задачи современной ему науки, составлял грандиозные планы научных исследований. Дерзкий, он не боялся никакой глубины. Темная пропасть неведомого притягивала его к себе и привлекала больше, чем ровный, хорошо освещенный путь» (Празднование 1912, 136).

Но гениальность Ломоносова не смогла реализовать себя в полной мере и тем самым обусловила его драму, которая некоторым фатальным образом предварила непреходящую драму русской науки: «Общественная деятельность Ломоносова как реформатора всей культурной жизни страны и ее языка, принесла свой плод и с глубокой благодарностью будет вспоминаться потомками. Иная судьба была суждена его ученой деятельности, для которой он прошел тяжелый путь от рыбачьего баркаса до кафедры академии наук: она не дала даже ничтожной доли тех результатов, которых естественно было от нее ждать, – она стала лишь прообразом трагической судьбы ученого в России. / Все современники, знавшие Ломоносова, <…> ожидали от этого самородка совершенно исключительных научных исследований <…>, – но судьба поставила Ломоносова в те чисто русские условия деятельности, при которых никакой талант ученого не мог ему помочь <…>. Если ограничиться только названием «ученая служба», то непродуктивность ученой деятельности Ломоносова останется навсегда непонятной, но она не потребует дальнейших объяснений, если только перечислить его служебные обязанности, а именно: аккуратное посещение академических заседаний, писание многочисленных рапортов в канцелярию <…>, обучение и экзамены студентов по химии, физике, истории, пиитике и риторике, техно-химические анализы, переводы, цензура и корректура книг, печатаемых в академической типографии, сочинение од и трагедий, <…> разработка <…> планов иллюминаций <…> и т. д. Для выполнения всех этих обязанностей никаких талантов не требуется <…>» (Лебедев 2011, 1185). Ср.: «Самое печальное в судьбе Ломоносова было то, что он мог уделить своим экспериментальным работам лишь небольшую долю своей энергии и времени. Но при своей большой эрудиции и исключительной фантазии он не имел возможности подвергать все высказываемые им гипотезы экспериментальной проверке» (Капица 1965, 165); одна из частных иллюстраций к этой ситуации: «гениально намеченные Ломоносовым химические опыты могли бы привести его почти за 30 лет до Лавуазье к открытию кислорода и его роли в окислении и горении», но «низкий уровень тогдашней вакуумной техники помешал ему» (Дорфман 1961, 192).

Иной, не менее болезненный, аспект этой драмы ученого заключался в том, что его идеи остались неизвестны почти всем за границей и многим в России, и он фактически выпал из пространства науки; одно из объяснений этого печального обстоятельства: «Мне думается, что объяснение надо искать в тех условиях, в которых наука развивается в стране. Недостаточно ученому сделать научное открытие, чтобы оно оказало влияние на развитие мировой культуры, – нужно, чтобы в стране существовали определенные условия и существовала нужная связь с научной общественностью за границей. <…> Трагедия изоляции от мировой науки работ Ломоносова <…> и других наших ученых-одиночек и состояла только в том, что они не могли включиться в коллективную работу ученых за границей, так как они не имели возможности путешествовать за границу. Это и есть ответ на поставленный нами вопрос – о причине отсутствия влияния их работ на мировую науку. / Теперь нам остается еще остановиться на вопросе, почему у нас в стране научная работа Ломоносова так долго не получала признания. Совершенно ясно, что для признания ученого необходимо, чтобы окружающее его общество было на таком уровне, чтобы оно могло понимать и оценивать его работу по существу. Ни административно-чиновничий аппарат, ни вельможи, окружавшие Ломоносова, конечно, не могли понять значение его научных работ, и поэтому признание его работ по физике и химии только тогда стало возможным, когда у нас в стране появилась своя научная общественность. <…> / Хорошо известно, что для успешного развития любой творческой работы необходима связь с обществом. Писатель, актер, музыкант, художник полноценно творит и развивает свой талант, только если он связан с общественностью. Творчество ученого тоже не может успешно развиваться вне коллектива. Больше того, как уровень искусства в стране определяется вкусами и культурой общества, так и уровень науки определяется степенью развития научной общественности. Трагедия Ломоносова усугублялась еще тем, что, как я уже говорил, у нас в стран не было тогда своей научной общественности. Отсутствие здорового критического коллектива затрудняло Ломоносову возможность видеть, где он шел в своих исканиях правильным путем и где ошибался. / Поэтому Ломоносов не мог проявить полную силу своего гения. Он болезненно переживал отсутствие понимания и признания своих работ у себя в стране, так же как и за рубежом. Он не получал того полного счастья от своего творчества, на которое он имел право по силе своего гения.» (Капица 1965, 166—168; не комментируем специально актуальные для самого Капицы темы этого фрагмента: слишком очевидно, что статья о Ломоносове была для него поводом для «эзоповского» обсуждения ситуации в науке советского и, видимо, в особенности послесталинского, периода).

Образ Ломоносова-ученого дополняется образом Ломоносова-учителя, просветителя, популяризатор науки. Он верит в учеников, ободряет их и взывает к их чести, стойкости, памяти:

Поповский!.. Ученик мой милый и собрат,

Тебе мои слова и мой пример вверяю;

Спеши на подвиг свой. – В тебе твоих друзей,

Твоих Сотрудников грядущих лобызаю. —

Я, мнится, вижу их… Уже в душе моей

Изображаются беседы их священны.

Я внемлю их хвалы тебе, великий Муж!

Обеты внемлю я признательных сих душ,

Е л и с а в е т е повторенны!…

Единодушие, мир, твердость, честь, друзья!

Тем помните меня, – и с вами вечно я…»

(Мерзляков 1827, 13—14).

Он ведет неустанный поиск тех, кто мог бы продолжить его дело, ср: «Зорким взглядом большого и проницательного человека он отыскивал людей, обладавших качествами, необходимыми для ученого: широтой воззрений, трудолюбием, талантом» (Раскин 1952, 4).

Он ориентир для новых поколений: Ломоносов «должен быть образцом учащемуся красноречию юношеству. Руководствуемое им, оно может придти туда же, где он, в святилище наук, в храм славы; но избирая различный от него путь, и в украшениях, и в языке, и в слоге, опасно, чтоб оно не зашло совсем в другую сторону. Да не будет сего! да не умирают никогда между нами Ломоносовы; ибо без помрачения ума, без оскудения знаний, без упадка языка и словесности, они умирать не могут» (Шишков, 9, 351). Через столетие: «Друзья-читатели! Вы глубоко любите Россию, вам дорого имя Ломоносова, – помните же, что он возлагал все свое упование на молодое поколение и от него ждал деятельной работы для блага общества. Собирайтесь же с силами, укрепитесь серьезною научною подготовкою и идите по пути, проложенному нашим великим учителем, продолжайте дело, начато им. Путь ваш легче, борьба с ложью и тьмою не так страшна, – смелее же! Вам светит немеркнущею звездою бессмертное имя Ломоносова!» (Круглов 1912, 45)[24].

Он учитель учителей, любящий, чуждый почестей, трудолюбивый, целеустремленный: «Ломоносов – наш общий учитель, и учитель образцовый. Он показал, как у истинно образованного человека науки естественные и науки словесные должны быть одинаково соединены. Ломоносов понимал и ту, и другую отрасль знания. Занимался ими с одинаковою любовию и основательностию. Он в один и тот же год по химии делал опыты в заплавленных накрепко стеклянных сосудах, чтобы исследовать: прибывает ли вес металлов от чистого жару, чинил опыты со вспоможением воздушного насоса, где в сосудах химических, из которых был вытянут воздух, показывали на огне минералы такие феномены, какие химикам еще неизвестны; по физике в том же году Ломоносов изобрел новый оптический инструмент, названный им никтоптическою трубою <…>; по истории в том же году Ломоносов сличал исторические манускрипты в числе пятнадцати книг „для наблюдения сходства в деяниях российских“; в словесных науках все в том же году Ломоносов сочинил героическую поэму „Петр Великий“, сделал проект со стихами для фейерверка. Итак, Ломоносов своим примером учит всех нас, что для истинно образованного человека одинаково необходимы основательные знания как в науках естественных, так и в словесных. В самом деле, в высшей степени замечательна эта полнота и разносторонность знания, которым обладал Ломоносов. Он так втянулся в науку, что, напр. [имер], физические и химические опыты служили ему вместо забавы и движением вместо лекарства <…>. / Для всех учителей Ломоносов есть учитель. Он сообщает им истинный взгляд, какой они должны иметь на преподаваемую ими науку. Натуралист должен учиться у Ломоносова разуметь природу. <…> Природа, по Ломоносову, живая книга, в которой натуралист должен читать премудрость Создателя. Она – храм, проповедающий славу Божию. / Ломоносов учит словесников иметь разумный взгляд на предмет их преподавания. Понятия Ломоносова о слове глубоки и возвышенны. <…> О языке русском Ломоносов судил с величайшим знанием дела. <…> Ежели мы, преподаватели слова, на уроках своих не даем понять нашим ученикам и ученицам богатства, силы и изобилия его, если, излагая практически систему родного языка, не освещаем своих толкований „общим философским понятием о человеческом слове“, то нам надо еще самим изучать строй нашего языка у Ломоносова <…>. / Ломоносов для всех нас учитель и в образе изложения науки. Это был первый на святой Руси образцовый преподаватель наук. Он показал пример того, каким должно быть наше преподавание: оно должно быть доступное всем, понятное, изящное, а не сухое, безжизненное, мертвое. Живою речию, языком более или менее прекрасным, необходимо излагать свою науку. Язык есть общее достояние, орудие каждой науки: его следует усовершать. Думают, что изящное изложение – дело преподавателя словесности… Мнение ложное. Посмотрите на Ломоносова, как он прекрасно говорит о предметах естественных. Эта речь – поэтическая. Ломоносов – поэт и в науке. <…> / Ломоносов для всех нас служит образцом честного и ревностного служения своему делу. Наука и литература поглощали все его время. <…> Служба только отвлекала Ломоносова от домашней, кабинетной работы. На куртаги он являлся чрезвычайно редко. Если являлся на придворные праздники, то и там наука его не оставляла. Императрица Елисавета во время куртага предложила ему написать р [оссийскую] историю <…>. Наука всюду шла за Ломоносовым и напоминала ему, что он служитель ее, а не суеты мирской. <…> / Мирские почести не увлекали нашего ученого. <…> / Императрица Елисавета награждала Ломоносова тысячами рублей за оды <…>, пожаловала ему „поместья“ на Финском заливе, окружила его комфортом жизни, а он все-таки не охладел к науке: он продолжал наблюдать электрическую силу, подвергал жизнь свою опасности, вместо земной машины употреблял облака, к которым с кровли выставлял шест <…>, писал р [оссийскую] историю, р [оссийскую] грамматику, писал риторику, словом – работал без устали, как нищий, а не богатый ученый. Ломоносов не любил почивать на лаврах. Это был вечный труженик…» (Филонов 1865, 39—43). Ср.: «Мы <…> собрались <…> в особенности для того, чтобы выразить наше уважение к славному учителю русского народа» (Празднование 1865 а, 58). Ср. еще: «Ученый-энциклопедист, Ломоносов <…> берет на себя роль популяризатора науки, что тогда было делом совершенно новым и крайне трудным, так как приходилось создавать самому русский научный язык. Ломоносов борется с этими трудностями и читает научные курсы на русском языке. Мало того, со свойственной ему последовательностью Ломоносов старается <…> реализовать идею о прикладном значении науки и применить ее к разным практическим целям <…>. Польза науки была одной из самых дорогих идей Ломоносова. Он весь был охвачен мыслью о необходимости продолжать дело Петра Великого, дело культурного строительства. Подобно последнему, Ломоносов видел в науке могущественное орудие, с помощью которого можно воздвигнуть „великолепный храм человеческого благополучия“, и считал величайшим грехом не воспользоваться этим орудием для России, едва начавшей менять свой культурный облик» (Празднование 1912, 146—147).

Поэзия и филология

Ломоносов-поэт обычно не противопоставляется Ломоносову-ученому и не уступает ему в значении[25].

С одной стороны, в этом поэте слишком много от ученого, чтобы можно было преувеличивать эстетические качества его литературного наследия, и сами его поэтические произведения могут рассматриваться как форма пропаганды науки: «Мы не будем касаться чуждого для нас вопроса о степени поэтического таланта Ломоносова; мы видим одно, что Ломоносов, по своим способностям, был преимущественно ученый <…>» (Соловьев, 22, 292); ср.: «Ломоносов был прежде всего ученый, любивший и изучавший природу, с большею охотою занимавшийся естественными, чем словесными науками: это обстоятельство наложило отпечаток на многие его <литературные> произведения, в которых, при всяком удобном случае, он указывает на пользу наук, на необходимость самого широкого просвещения обществу, считавшему научные занятия лишь пустым времяпрепровождением» (Меншуткин 1911, 134). Очевидный подтекст этих (и ряда подобных) пассажей – слегка переосмысленный фрагмент пушкинской заметки 1825 г., ср.: «Поэзия бывает исключительною страстию немногих, родившихся поэтами; она объемлет и поглощает все наблюдения, все усилия, все впечатления их жизни: но если мы станем исследовать жизнь Ломоносова, то найдем, что науки точные были всегда главным и любимым его занятием, стихотворство же иногда забавою, но чаще должностным упражнением. Мы напрасно искали бы в первом нашем лирике пламенных порывов чувства и воображения. Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему; но странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтоб человек, умерший 70 лет тому назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя!» (Пушкин, 11, 32—33).

С другой стороны, поэзия и наука оказываются тесно связаны, гармонически сосуществуют и дополняют друг друга, обеспечивая единство личности Ломоносова и его взгляда на мир: «Всю русскую землю озирает он от края до края с какой-то светлой вышины, любуясь и не налюбуясь ее беспредельностью и девственной природой. В описаниях слышен взгляд скорее ученого натуралиста, чем поэта, но чистосердечная сила восторга превратила натуралиста в поэта» (Гоголь, 8, 371); «К такому ученому трудно применить эпитет романтика, как бы высок ни был полет его научной мысли, к каким бы широким обобщениям ни приходил он. Логика и положительная наука всегда были на страже всех процессов мышления Ломоносова. Его богатая фантазия и поэтический дар не вступали в конфликт с его научным мышлением. <…> Само поэтическое вдохновение Ломоносова нередко питалось его научными идеями: он умел эмоционально переживать свои научные идеи, находить в них источник поэтического воодушевления. Ломоносов первый создал у нас <…> ученую поэзию <…>. Наш мыслитель сознанием и простым чувством постигал гармонию и телеологический порядок космоса и преклонялся перед величием Творца вселенной. Это ученого превращало в поэта» (Празднование 1912, 140—141). Ср.: «То совершенно исключительное положение, которое Ломоносов <…> занимает в истории русской словесности. было <…> обусловлено прирожденными свойствами естествоиспытателя: приступая к изучению русского языка, Ломоносов не пошел по пути ученого схоластика-филолога, а приложил и здесь приемы естествоиспытателя: он внимательно прислушивался к тому живому русскому языку, которым говорили <…> окружающие, и. к радости своей, открыл, что этот язык имеет весь тот запас слов, который необходим для легкого выражения самых сложных мыслей. Для Ломоносова живой, разговорный язык был явлением природы, а его грамматика должна была только подмечать и описывать те законы, которые управляют языком <…>. Ломоносов, как естествоиспытатель, только открыл давно до него существовавший язык, рядом с которым современный ему латинизированный книжный язык стал вдруг совершенно ненужным <…>. / В своих литературных произведениях Ломоносов все время остается ученым: во всех одах, написанных по заказу и согласно требованиям времени в ложноклассическом стиле, он всегда ставит определенные тезисы, а потом логически развивает и доказывает их» (Лебедев 2011, 1185; написано в 1911 г.); ср. еще: «В „ночных“ стихах за поэтом отчетливо просвечивает человек науки, один из первый в России, кто пытался по-новому разгадать загадки космогонии» (Топоров 2003а, 30). Но и сама наука говорит языком Ломоносова: «Для русской речи, для русской мысли наступила новая эпоха, когда рука великого мастера коснулась богатого, но необработанного материала, каким был наш язык во времена Ломоносова. Наука в ея разнообразных отраслях, свободно заговорила по-русски» (Любимов 1865, 404).

Основные мотивы, непосредственно связанные с темой литературного и филологического наследия Ломоносова, таковы.

Ломоносов – первый поэт имперского периода, который сумел приблизить поэзию к религиозному чувству: «Преминем известные в успехах человеческого разума степени, чрез кои Российское Стихотворство, по мере распространении наук в Империи, восходило до состояния. в какое приведено было Господином Ломоносовым. Язык богов распространился тогда на различные роды сочинений, пользу или приятность заключающих. Разум расторг содержавшие его в тесных пределах узы. Проницаемый благостию, премудростию и величеством Существа Вседержащего, возносился к небу, с новым слова достоинством, излиять пред Ним благодарного сердца исповедание. <…> Кротость, милосердие, правдолюбие, благоучреждение, любовь к наукам и художествам, военные в пользу отечества подвиги, что все. во времена невежества, часто погружалось <…> в мрачное забвение, тогда Стихотворным искусством, как некою волшебною силою, бессмертными, почтенными и всегда достойно подражаемыми, живо впечатлевались в памяти. <…> Кто не восчувствует истинного богопочитания при чтении следующих стихов, изображающих непостижимую премудрость и неизмеримое величество? / Лице свое скрывает день <…>» и т. д. (Богданович, 4, 182—185; впервые: 1783). Ср. попытку отождествления языка поэзии Ломоносова с языком Создателя:

Как быстрый ток струи скопленны

Стремит с крутой вершины гор;

Кристалы льет на брег зеленый.

Дремучий будит шумом бор;

Так звучной лирой Ломоносов

Сопровождая громкий стих,

Пленяет слух и души Россов,

И усладит потомство их.

Творца глаголы повторяя,

На суд ли смертного с ним звал

и т. д.

(Капнист 1806, 215—216).

Ср. еще: «Кому же из вас не известен утренний гимн Богу – превосходнейшее произведение великого нашего Песнопевца? Кто не восхищался его красотами и не чувствовал благоговейного умиления, внимая Божественную песнь, достойную Царственного Пророка?» (Калайдович 1819, 67).

Ломоносов – истинный поэт, а недостатки его поэзии (или то, что по прошествии лет может казаться недостатками) обусловлены исторически: «Ломоносов, несомненно, был в душе поэтом, как это видно по многочисленным, истинно поэтическим местам его стихотворений, и если его похвальные оды нередко кажутся лишенными поэтических достоинств, то необходимо принять во внимание те искусственные условия, которым они должны были удовлетворять, и те отношения <…>, в которых находились поэты того времени к своим покровителям. <…>» (Меншуткин 1911, 134); ср.: «Отрицать поэтическое чувство в Ломоносове, который всем существом своим так чуток был к величию творческих сил природы и человеческого духа, возможно только при условии отрицания вообще эстетического содержания за эмоциею высокого. Но эта эмоция была как раз тою, которая была особенно близкою эстетическому чувству людей XVIII столетия; интимные чувства души человека еще не были опознаны до степени готовности к лирическому обобщению в художественном слове. <…> / Что касается поэтической формы произведений Ломоносова, то для правильного понимания в этом отношении его лично, как поэта, нужно отрешиться в данном случае от традиционной точки зрения на так называемый псевдоклассицизм, или французский классицизм, и взглянуть на предмет не в исторической перспективе, где он представляется заслоненным более близкими к нам явлениями, а в его безусловном значении. Эстетическая ценность формы в искусстве определяется степенью легкости, с какою она вызывает в нашей душе процесс вчувствования или эстетическаго суждения, иными словами, мерою, в которой она говорит нам чтолибо, а лирика Ломоносова волновала и приводила в восторг современников, как никакие другие поэтические произведения века, восхищала возвышенною красотою содержания и слова несколько поколений потомков» (Князев 1915, 22—23).

Вероятно, и Меншуткин, и Князев помнят, отчасти разделяют (и стараются смягчить) существенно более резкие суждения об исторической ограниченности поэзии Ломоносова в статье Белинского «Русская литература в 1841 году»: «Б. – Вот Ломоносов – поэт, лирик, трагик, оратор, ретор, ученый муж… // А. – И прибавьте – великий характер, явление, делающее честь человеческой природе и русскому имени; только не поэт, не лирик, не трагик и не оратор, потому что реторика – в чем бы она ни была, в стихах или в прозе, в оде или похвальном слове – не поэзия и не ораторство, а просто реторика, вещь, высокочтимая в школах, любезная педантам, но скучная и неприятная для людей с умом, душою и вкусом… // Б. – Помилуйте! / Он наших стран Малерб, он Пиндару подобен! // А. – Не спорю: может быть, он и Малерб „наших стран“, но от этого „нашим странам“ отнюдь не легче, и это нисколько не мешает „нашим странам“ зевать от тяжелых, прозаических и реторических стихов Ломоносова. Но между им и Пиндаром так же мало общего, как между олимпийскими играми и нашими иллюминациями, или олимпийскими ристаниями и нашими лебедянскими скачками; за это я постою и поспорю. Пиндар был поэт: вот уже и несходство с Ломоносовым. Поэзия Пиндара выросла из почвы эллинского духа, из недр эллинской национальности; так называемая поэзия Ломоносова выросла из варварских схоластических реторик духовных училищ XVII века: вот и еще несходство… // Б. – Но Ломоносову удивлялся Державин, его превозносил Мерзляков, и нет ни одного сколько-нибудь известного русского поэта, критика, литератора, который не видел бы в Ломоносове великого лирика. В одной статье „Вестника Европы“ сказано: „Ломоносов дивное и великое светило, коего лучезарным сиянием не налюбоваться в сытость и позднейшему потомству“. // А. – Я в сытость уважаю статью „Вестника Европы“, равно как и Державина и Мерзлякова, но сужу о поэтах по своим, а не по чужим мнениям. Впрочем, если вам нужны авторитеты, ссылаюсь на мнение Пушкина, который говорит, что „в Ломоносове нет ни чувства, ни воображения“, и что „сам будучи первым нашим университетом, он был в нем, как профессор поэзии и элоквенции, только исправным чиновником, а не поэтом, вдохновенным свыше, не оратором, мощно увлекающим“. И если Вы имеете право разделять мнение о Ломоносове Державина, Мерзлякова и „Вестника Европы“, то почему же мне не иметь права разделять мнение Пушкина? Не правда ли? // Б. – Конечно; против этого не нашлись бы ничего сказать все „ученые мужи“. Итак, вы не хотите считать сочинений Ломоносова в числе книг для чтения? // А. – Я этого не говорю о всех сочинениях Ломоносова; но уж, конечно, не буду читать ни его реторики, ни похвальных слов, ни торжественных од, ни трагедий, ни посланий о пользе стекла и других предметах, полезных для фабрик, но не для искусства; да, но буду, тем более, что я уже читал их… Но я всегда посоветую всякому молодому человеку прочесть их, чтоб познакомиться с интересным историческим фактом литературы и языка русского» (Белинский, 5, 524)[26]. Ср. существенно более решительное рассуждение, отсылающее как к петровским подтекстам ломоносовской темы, так и к той интерпретации литературной реальности XVIII в., которая сложилась «на фоне» сентиментально-романтической эстетики, противопоставлявшей «нормативности» «индивидуальность» и которая подразумевает особую судьбоносно-спасительную роль русской интеллигенции, избавившей, по мысли увлеченного автора, русскую культуру от мещанства готовых форм: «Историю общественной жизни XVIII-го века начинают с Петра, историю литературы – с Ломоносова. „Петр Россам дал тела, Екатерина – душу“, „Ломоносов создал литературные формы, Карамзин вдохнул в них жизнь“… Не будем пока говорить, кто первый влил содержание в формы, оставшиеся после Петра и Ломоносова (во всяком случае это были не Екатерина и не Карамзин), но согласимся с тем, что действительно Ломоносов начал ту же революцию в литературе, какую Петр – в общественно-государственной жизни. Он начал собою эпоху российского ложно-классицизма <…>. / Трудно отказать многим из представителей русского псевдо-классицизма в некотором несомненном таланте; и это относится не только к такому крупному таланту, каким был Ломоносов. Но полная безличность в форме могла убить и не такой талант. Безличность же царила всеобщая. Никто из русских псевдоклассиков XVIII-го века не сумел вдохнуть „душу живу“ в мертвые ломоносовские формы: это было по существу невозможно; никто из них также не сумел сбросить с себя тяжелое иго формы и выйти на свою, особую дорогу. Единственным исключением явился Державин, но о нем и речь будет особо; все остальные так и остались под ферулой псевдо-классицизма, так и остались представителями безличного, узкого и плоского мещанства в русской литературе» (Иванов-Разумник, 1, 25—26).

Во всяком случае, Ломоносов – родоначальник новой русской словесности: «Рожденный под хладным небом северной России. с пламенным воображением, сын бедного рыбака сделался отцом российского красноречия и вдохновенного стихотворства» (Карамзин 1803, [10]); ср.: «Ломоносов, гениальный человек, создавший наш поэтический язык, прежде всего обогатив его множеством поэтических выражений, а затем введя в него новые формы» (Жуковский 1985, 318); ср.: «Он соделался священным изображением, или лучше сказать, изящное природою и полубогом для Россиян. Его бесправильно-правильный, непостижимый, очаровательный, исполненный звучности, грома, тишины, живости, быстроты, плавности и сладкогласия язык, без всякого противоречия учинился образцом всех Российских песнопевцев» (Язвицкий 1810, 125—126); ср.: «Стихотворения Ломоносова возбудили в России любовь к изящной словесности, сначала при Дворе, потом между жителями столиц, а наконец и в провинциях» (Греч 1822, 154); ср.: «Он пробился сквозь препоны обстоятельств, учился и научал, собирал, отыскивал в прахе старины материалы для Русского слова, созидал, творил – и целым веком двинул вперед словесность нашу. – Русский язык обязан ему правилами, стихотворство и красноречие формами – тот и другие образцами» (Марлинский, 11, 213); ср.: «До ея царствования <т. е. до царстования Екатерины II> один беспримерный Ломоносов бряцал на златострунной своей лире в стране еще глухой, языком новым, им сотворенным, и заглушал нестройный, дикий глас Тредияковского <так!>» (Сумароков 1832, 2, 49); ср. еще: «Творцем Русской классической Поэзии по справедливости почитается Ломоносов. Сей великий гений <…>, пробудив <…> Поэзию вновь восстающего народа и дав ей новыя формы и меру стихов, испытал свои силы в роде лирическом, дидактическом, в Эпопее и Драме. Лирическая Поэзия до него заключалась в однех народных песнях и некоторых духовных Псалмах, писанных силлабами, Симеона Полоцкого и Св. Димитрия Ростовского. Ломоносов первый дерзнул сию дщерь природы <…> возвысить до подножия Трона Русских Царей и с другой стороны, низвести ее от хоров Храма до торжищ и хижин, где его Псалмы доселе поются гражданами и поселянами <…>» (Глаголев, 4, 113—114); вариация этого текста: «Ломоносов почитается <…> творцом Русской классической поэзии. Он, дав юной поэзии нашей новые формы и меру стихов, испытал свои силы в роде Лирическом, Дидактическом, в Эпопее и Драме; – и образцами своими надолго утвердил в нашей Словесности формы разных стихотворений. Лирическая поэзия до него заключалась в одних народных песнях и некоторых духовных Псалмах Симеона Полоцкого и Св. Димитрия Ростовского. – Ломоносов первый показал образцы высоких торжественных Од, написал несколько Псалмов, которые доселе поются гражданами и поселянами. Он восхищался экзаметрами, но сам не употреблял их; писал только ямбами и хореями; и эти стопы в нашем стихотворстве оставались единственными почти до нынешнего столетия» (Георгиевский, 4, 218—219); см. еще: «Ломоносов, по справедливости, может называться отцом нашей словесности: он первый составил русскую грамматику; вскоре за тем реторику или правила для сочинений, дал нам теорию слога и оставил многие образцы прозы, ввел новое тоническое стихосложение и представил множество стихотворений, написанных новым стихосложением» (Соснецкий 1870, 170). Понятый подобным образом, Ломоносов заслуживает особого отношения со стороны общества, имеющего все основания воспринимать его как поэта, занимающего исключительное положение в ряду других, сколь ни велики были бы их заслуги: «Впрочем я бы посоветывал <так!> Господам журналистам поосторожнее и даже пореже говорить о Ломоносове, о котором каждой Русской должен говорить с величайшим душевным почитанием. – Можно рассуждать как хочешь свободно о Хераскове, иногда о Сумарокове и некоторых других, но что касается до Ломоносова, то каждое слово о сем необыкновенном человеке; должно быть взвешено. Даже и Шишкова можно иногда почесть вольнодумцем, когда он говорит о Ломоносове. Из сей важности можно заключить, что таковые люди либо слишком много, либо мало знают о сем человеке. Осторожность, почтение должны всегда сопровождать мысли о нем» (Тургенев 1911, 283). Ломоносов – начало русской поэзии и пророчество о ее будущем, неотделимого от судьбы России: «Ломоносов стоит впереди наших поэтов, как вступленье впереди книги. Его поэзия – начинающийся рассвет. Она у него, подобно вспыхивающей зарнице, освещает не всё, но только некоторые строфы. Сама Россия является у него только в общих географических очертаниях. Он как бы заботился только о том, чтобы набросать один очерк громадного государства, наметить точками и линиями ее границы, предоставив другим наложить краски; он сам как бы первоначальный, пророческий набросок того, что впереди» (Гоголь, 8, 371—372); ср.: «Наконец явился Ломоносов и вместе с ним начался у нас новый период поэзии <…>»; «Колоссальное лицо Ломоносова, которое встречаем мы в нашей литературе, является не формальною, но живою точкою начала <…>» (Аксаков 1846, 64, 435). Несколько более хладнокровное рассуждение на ту же тему, учитывающее сложность исторической судьбы ломоносовского наследия и вбирающее уже отмеченные выше мотивы борьбы, могущества, учености, трудолюбия: «To, что в эти дни совершается по всей России в память родоначальника нашей литературы, есть празднество мысли, какого еще не бывало у нас; это – общественное празднество русского просвещения. / В такую эпоху, когда давно признанные заслуги подвергаются строжайшему пересмотру, выражение всеобщего сочувствия к Ломоносову есть явление и отрадное, и знаменательное. / Оно отрадно, потому что в идее его – признании духовного превосходства – соединяются люди всех категорий, примиряются разнородные и даже противоположные взгляды. / Оно знаменательно как несомненный признак усиления в нашем обществе умственных интересов, оживления в нем национального чувства и любви к родному слову. В Ломоносове мы чествуем могущество природного ума, который, в борьбе с враждебною судьбой, завоевал знание и проложил себе широкий путь в жизни; но мы чествуем и науку, давшую ему значение и славу; мы чествуем в Ломоносове сочетание пылкого гения с ненасытною пытливостью и неутомимым трудолюбием. / В сто лет, протекшие со смерти Ломоносова, отношение его к русской литературе уже значительно изменилось. В первые 50 лет он считался законодателем в поэзии, в красноречии, в языке; поэты и ораторы видели в нем свой образец и старались только о том, как бы сравняться с ним. Впоследствии влияние его ослабело, русская поэзия и проза приняли новые формы, но слава его осталась неприкосновенною. В настоящее время происходит новый поворот в истории его значения для потомства. С развитием нашей гражданской жизни и народности в литературе, на первый план в оценке Ломоносова выступает его общественная деятельность, его национальное значение; он является передовым борцом русской мысли, русской науки, и общая дань памяти его есть торжественное признание драгоценнейших духовных сокровищ нации» (Грот 1865, 3—4).

В качестве родоначальника русской литературы и русского языка Ломоносов может ассоциироваться с изобретателями других поэтических языков, напр.: «Энний был то же в литературе латинской, что Ломоносов в нашей. Он изобрел поэтический язык Рима и применил его к разным родам поэзии» (Шевырев 1838, 36). Одновременно он соотносился с европейскими поэтами, ораторами и историками, преимущественно древними. Так, напр., А. П. Сумароков отождествлял его с Пиндаром и Малербом (Сумароков, 1, 347), А. П. Шувалов – с Пиндаром, Тацитом и Цицероном (Куник, 1865, 1, 206), В. И. Майков – с Цицероном, Виргилием и Пиндаром (Неустроев 1873, 172), Н. Н. Поповский – с Цицероном и Виргилием (Неустроев 1873, 174), И. К. Голеневский – с Горацием, Цицероном и Пиндаром (Голеневский 1779, 37—38), И. П. Елагин – с Титом Ливием, Тацитом, Демосфеном и Фукидидом (Елагин 1803, XXVII, XXIX), Державин – с Пиндаром, Горацием, Цицероном, Виргилием и Оссианом (Державин, 3, 337, 748), В. В. Капнист – с Пиндаром (Капнист 1806, 215), Карамзин —с Пиндаром, от имени Аполлона (Карамзин 1797), А. С. Хвостов (заодно с Ломоносовым и Державина) – с Горацием, Алкеем, Стезихором, Сафо, Пиндаром, Анакреонтом, Аристофаном, Менандром, Сократом, Платоном, Эпиктетом (Хвостов 1811, 16); Я. В. Орлов – с Мильтоном (Орлов 1816, 2, 13), П. И. Сумароков – с «Пиндарами, Мальгербами» (Сумароков 1832, 2, 49), В. А. Якимов – с Плинием и Пиндаром (Якимов 1833, 24); С. Н. Глинка – с Пиндаром (Глинка 1841, 1,177); И. Н. Голенищев-Кутузов – с Опицем (Голенищев-Кутузов 1973, 387), М. Л. Гаспаров – с Чосером, Ронсаром и Опицем (Гаспаров 1997, 52)[27]. Разумеется, не все писавшие о Ломоносове считали, что делают ему честь, соотнося его с иностранными авторами; ср., в частности, особое мнение А. С. Шишкова: «Лирика равного Ломоносову конечно нет во Франции: Мальгерб и Руссо их далеко уступают ему» (Шишков, 2, 122); впрочем, в другом месте, исчисляя литературных новаторов, отмеченных «остротою ума и силою воображения», Шишков упоминает Ломоносова в одном ряду с Цицероном и Расином, не желая, видимо, в полной мере отказывать ему в европейском контексте (Шишков, 2, 286). Возможной оказалась и постановка вопроса, несколько ограничивающая значение частных сопоставлений: поэтический стиль Ломоносова – существенный результат длительного развития мировой литературы; ср.: «Индивидуальный поэтический стиль Ломоносова является в какой-то мере итогом мирового поэтического развития. В творчестве Ломоносова были переосмыслены поэтические традиции поэзии античной и новой <…>» (Серман 1968, 4).

Если он и не преуспел в распространении правил риторики, которым придавал чрезмерное значение, то, во всяком случае, оставил образцовые поэтические произведения: «Человек, рожденный с нежными чувствами, одаренный сильным воображением, побуждаемый любочестием, исторгается из среды народный. Восходит на лобное место. Все взоры на него стремятся, все ожидают с нетерпением его произречения. Его же ожидает плескание рук или посмеяние, горшее самыя смерти. Как можно быть ему посредственным? Таков был Демосфен, таков был Цицерон; таков был Пит; <…> и другие. Правила их речи почерпаемы в обстоятельствах, сладость изречения – в их чувствах, сила доводов – в их остроумии. Удивляяся толико отменным в слове мужам и раздробляя их речи, хладнокровные критики думали, что можно начертать правила остроумию и воображению, думали, что путь к прелестям проложить можно томными предписаниями. Сие есть начало риторики. Ломоносов, следуя, не замечая того, своему воображению, исправившемуся беседою с древними писателями, думал также, что может сообщить согражданам своим жар, душу его исполнявший. И хотя он тщетный в сем предприял труд, но примеры, приводимые им для подкрепления и объяснения его правил, могут несомненно руководствовать пускающемуся вслед славы, словесными науками стяжаемой. / Но если тщетной его был труд в преподавании правил тому, что более чувствовать должно, нежели твердить, – Ломоносов надежнейшие любящим российское слово оставил примеры в своих творениях. В них сосавшие уста сладости Цицероновы и Демосфеновы растворяются на велеречие. В них на каждой строке, на каждом препинании, на каждом слоге, – почто не могу сказать при каждой букве, – слышен стройной и согласной звон столь редкого, столь мало подражаемого, столь свойственного ему благогласия речи» (Радищев 1790, 439—441; ср.: Радищев 1992, 120). С данным мнением Радищева сходится Гоголь, но это не мешает ему подчеркнуть уникальность ломоносовского слога, даже и в «риторических» пьесах: «Нет и следов творчества в его риторически составленных одах, но восторг уже слышен в них повсюду, где ни прикоснется он к чему-нибудь близкому науколюбивой его душе. Коснулся он северного сияния, бывшего предметом его ученых исследований – и плодом этого прикосновения была ода: Вечернее размышление о божием величестве, вся величественная от начала до конца, которой никому не написать, кроме Ломоносова. Те же причины породили известное послание к Шувалову о пользе стекла. Всякое прикосновение к любезной сердцу его России, на которую глядит он под углом ее сияющей будущности, исполняет его силы чудотворной» (Гоголь, 8, 371).

Он поэт, оставшийся непревзойденным, прежде всего в одах: «Лирическое стихотворство было собственным дарованием Ломоносова. <…> Трагедии писаны им единственно по воле монархини, но оды его будут всегда драгоценностию российской музы. В них есть, конечно, слабые места, излишности, падения, но все недостатки заменяются разнообразными красотами и пиитическим совершенством многих строф. Никто из последователей Ломоносова в сем роде стихотворства не мог превзойти его, ниже сравняться с ним» (Карамзин 1803, [10—11]). Ср.: «Оды его суть венец всем творениям» (Орлов 1816, 2, 13); «Оды Ломоносова, превосходный образец Лирической поэзии, исполнены возвышенных мыслей, благородных чувствований, величественных картин, изобретательного, творческого духа, словом, того высокого, о котором говорит славный в древности критик, Лонгин» (Городчанинов 1832, 324; впервые: 1806). Ср. еще: «Ломоносовская ода есть явление удивительное. Искренность и живость многих стихов поразительны: великолепное течение речи, которое вполне усвоил себе только Пушкин, не уступит никаким одам в мире» (Страхов 1883, 2, 12). Наряду с одами воспринимаются его похвальные слова, напр.: «Из прозаических произведений сего времени остаются образцовыми и неподражаемыми: два Похвальных Слова Ломоносова <…>» (Греч 1822, 150). Ср. более обстоятельное исчисление литературных заслуг Ломоносова: «Наконец, явился Ломоносов; сей великий муж, столь превосходными дарованиями наделенный, после того как в чужих краях приобрел знания наук важных, чувствуя природную свою склонность к стихотворству, сочинил еще в бытность свою студентом в Галле <так!> оду на взятие Хотина в 1739 г. Сие творение, того же года в Россию посланное, оказало великое сего сочинителя дарование и обучило россиян правилам истинного стихотворения. Оно написано ямбическими стихами в четыре стопы; сменение стихов и мера лирических строф тут точно соблюдены, и к чести сего славного пиита признать должно, что сие первое творение есть из числа лучших его од. Перевод, который г. Ломоносов из стихов Г. Ф. В. Юнкера на коронование императрицы Елисаветы в 1742 г. учинил, научил нас сочинению подлинных ямбических стихов александрийских. Засим разные его труды, величайшей похвалы достойные, и первее всего оды его, исполненные огня божественного и высоких мыслей, его надписи, его героическая поэма «Петр Великий», которую смерть помешала ему завершить, к сожалению его единоземцев, обогатили язык наш, представили нам высокие образцы и имя Ломоносова соделали бессмертным» (Херасков 1933, 292—293)[28].

Первое знакомство с поэзией Ломоносова может повлиять на выбор жизненного поприща: «В ожидании заутрени, отец мой, для прогнания сна, вынес из кабинета Собрание Сочинений Ломоносова, <…> и начал читать вслух известные строки из Иова; потом Вечернее размышление о Величестве Божием. в котором два стиха:

Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна…

произвели во мне новое, глубокое впечатление. Чтение заключено было Одою на взятие Хотина. Слушая первую строфу, я будто перешел в другой мир; почти каждый стих возбуждал во мне необыкновенное внимание, хотя и неизвестно мне еще было, о какой говорится горе:

Где ветр в лесах шуметь забыл,

В долине тишина глубокой;

Внимая нечто ключ молчит и проч.

Потом третий стих в девятой строфе:

Мурза упал на долгу тень,

полюбился мне верностью изображения. <…> Но последние четыре стиха девятой строфы:

Над войском облак вдруг развился,

Блеснул горящим вдруг лицем;

Омытым кровию мечем

Гоня врагов, герой открылся…

особенно же последние два в двенадцатой:

Свилася мгла, герои в ней;

Не зрит их око, слух не чует…

исполнили меня священным благоговением. Я будто расторг пелены детства, узнал новые чувства, новое наслаждение, и прельстился славой поэта» (Дмитриев 1866, 18—19).

В памяти могут оставаться услышанные в детстве рассказы о Ломоносове: «Мой отец родом из Архангельска, испытал обаяние своего великого земляка помора Михайла Ломоносова и в ранние годы моей жизни рассказывал мне о нем. В моем воображении слилось воедино детство моего отца с детством Ломоносова» (Анциферов 1992, 19). Имя Ломоносова воспринимается как знак литературной позиции, избираемой сознательно, ср., напр., рассказ о забавном школьном эпизоде с Г. Н. Городчаниновым в воспоминаниях С. Т. Аксакова: «Я сказал, что всем предпочитаю Ломоносова и считаю лучшим его произведением оду из Иова. Лице Г-ва сияло удовольствием. «Потрудитесь же что-нибудь прочесть из этой превосходной оды», сказал он. Я того только и ждал <…>. Но как жестоко наказала меня судьба за мое самолюбие и староверство в литературе! Вместо известных стихов Ломоносова:

О ты, что в горести напрасно

На Бога ропщешь, человек!

я прочел, по непостижимой рассеянности, следующие два стиха:

О ты, что в горести напрасно

На службу ропщешь, офицер!

<…> Я потом объяснился с Г-вым и постарался уверить его, что это была несчастная ошибка и рассеянность <…>; я доказал профессору, что коротко знаком с Ломоносовым, что я по личному моему убеждению назвал его первым писателем; узнав же, что я почитатель Шишкова, он скоро со мной подружился. Г-в сам был отчаянный Шишковист» (Аксаков 1856, 368—369). Оказывался возможным и сюжет детского самоотождествления с Ломоносовым, интерпретируемый, разумеется, иронически: «На одном из <…> уроков, заданных нам по Востокову, я провалился; это произвело во всем классе впечатление; так как, – рассуждали товарищи, – если провалился он, т. е. я, самый что ни на есть Ломоносов, то что же ожидает их, остальных? / Время подходило к лету. Оставленный без отпуска, я решительно не знал, что мне делать. <…> Другие оставались без отпуска довольно часто <…>, но я, я – это совсем другое дело. И из-за чего? Из-за грамматики Востокова, по русскому языку? Я, я – Ломоносов!..» (Случевский, 4, 263—264).

Он поэт, снискавший бессмертие, что признают и современники, и потомки: «Стихотворство и красноречие с превосходными познаниями правил и красоты российского языка столь великую принесли ему похвалу, не только в России, но и в иностранных областях, что он почитается в числе наилучших лириков и ораторов. Его похвальные оды, надписи, поэма „Петр Великий“ и похвальные слова принесли ему бессмертную славу» (Новиков 1772, 128); «Он вписал имя свое в книгу бессмертия, там, где сияют имена Пиндаров, Горациев, Руссо» (Карамзин 1803, [10]); «Тень великого стихотворца утешилась. Труды его не потеряны. Имя его бессмертно» (Батюшков, 2, 180); стремлению славить его полагает пределы только смерть:

О Ломоносов стрелометный!

Я пел тебя и вновь пою,

И стану петь, Певец бессмертный!

Доколе чашу жизни пью <…>

(Хвостов 1825, 6).

Ср. вариант от лица воображаемого Ломоносова:

Горжуся тем, что сердце Россов

Умел я пеньем восхитить,

Что сын крестьянской Ломоносов

По смерти даже будет жить!

(Некрасов, 6, 20).

Он открыл европейскую поэтическую традицию русским и славянам:

Твоей услышан голос лиры,

Нам стал доступен Геликон;

Воскресли Пиндары, Омиры,

Расин и Шиллер и Мильтон;

<…>

Уже Славянские народы,

Предчувствуя восторга жар,

На белыя стремятся воды

Почтить чудесный слова дар <…>

(Хвостов 1825, 7, 13).

Ему стремятся подражать:

Я блеском обольщен прославившихся Россов;

На лире пробуждать хвалебный тон учусь,

И за кормой твоей, отважный Ломоносов

Как малая ладья, в свирепый Понт несусь

(Муравьев 1847, 1, 18; об этом стихотворении см.: Топоров 2003, 651—652).

Впрочем, как обычно выясняется, на самом деле подражать Ломоносову невозможно:

Се Пиндар, Цицерон, Виргилий, – слава Россов,

Неподражаемый, бессмертный Ломоносов

(Державин, 3, 337).

Cр. замечания Державина о его попытках следовать за Ломоносовым: «Правила поэзии почерпал из сочинений г. Тредиаковского, а в выражении и штиле старался подражать г. Ломоносову, но не имея такого таланту как он, в том не успел» (Державин, 6, 443)[29]. Ср. еще:

Кто Росску Пиндару желает

В восторгах пылких подражать,

Во след Икара тот дерзает

На крыльях восковых летать:

Взнесется к облакам; – но вскоре,

Лишь солнца силу ощутит,

Низринется стремглав; и море

Безумца имя возвестит

(Капнист 1806, 215).

Для Державина, впрочем, Капнист готов сделать исключение из этого общего правила:

Державин! ты на лире звонкой

Воспой великия дела <…>

(Капнист 1806, 219).

Ломоносов-филолог – новатор, учитывающий значение традиции: «Ломоносов своею грамматикою положивший конец схоластическому обаянию грамматического художества и выведший это художество из заповедного круга религии в область самостоятельного знания, независимо от его односторонности в исключительном приложении к церковному делу, все же не остался без некоторого благотворного влияния старой церковно-славянской грамматики, насколько имела она в себе живительные начала для литературы и для научной системы. Правда, везде в своей грамматике является он самобытным творцом, пролагающим в невозделанном поле новые пути, но, вместе с тем, виден в нем и прилежный ученик Смотрицкого. Творец небывалой дотоле русской грамматики не мог не быть новатором, но, как человек действительно гениальный, он не хотел разрушать старину, и на ее прочных основах вывел свое новое здание, в соответствие самой русской литературе, возникшей на многовековой почве церковнославянской письменности» (Празднование 1965 а, 70); ср. о предпринятой им реформе языка: «Ломоносов поставил себе трудную задачу. Он пожелал совместить старину и новизну в одно гармоническое целое, так, чтобы друзья старины не имели основания сетовать о сокрушении этой старины, а друзья новизны не укоряли в старомодности. Могучий талант помог Ломоносову» (Соболевский 1911, 7). Эта гармония явилась как преодоление первоначального хаоса: «Духовные писатели неудачно смешивали обороты слога библейского с выражениями простонародными, пестрили язык <…> иностранными <…> речениями <…> – я язык Великороссийский, в начале прошлого столетия, является в <…> хаотическом, неустроенном состоянии. Привести в порядок разнородные стихии, сблизить язык гражданский <…> с богослужебным, более образованным и богатым – и создать из этого стройное целое, предоставлено было Ломоносову» (Стрекалов 1837, 71); ср.: «Ломоносов <…> один в свое время боролся с препятствиями нашего языка, и естьли бы не было Ломоносова, то я не знаю, что был бы наш язык и по ныне» (Грузинцов 1802, 146); ср. еще: «Начало сего отделения Русской Литературы (речь идет о елизаветинской эпохе – Д. И.) ознаменовано преобразованием, или, лучше сказать, сотворением Русского языка: сим обязаны мы гению Ломоносова. Он первый умел отличить язык народный Руский, но возвышенный и благородный, от языка богослужебного, не отвергая между тем красот сего последнего <…>» (Греч 1822, 148—149)[30].

При этом Ломоносов воспринимается как первопроходец: внимание к традиции не исключало оригинальности мышления и самостоятельности в разработке культурных проектов, ср.: «Ломоносов был первым образователем нашего языка; первый открыл в нем изящность, силу и гармонию. Гений его советовался только сам с собою, угадывал, иногда ошибался, но во всех своих творениях оставил неизгладимую печать великих дарований» (Карамзин 1803, [10]). «Слава преобразователя русского литературного языка принадлежит М. В. Ломоносову, который выступил с своею реформою вполне самостоятельно, независимо от Кантемира и Тредиаковского, и вообще от каких бы то ни было предшественников» (Соболевский 1911, 7).

Ломоносов – создатель русской силлаботоники, «отец российского стопотворения» (Бобров 1804, 9), ср.: «Он не находил в отечестве своем приличного Русскому языку стихотворного размера, чувствовал, как чужды ему Польские силлабы Полоцкого и варварские экзаметры Смотрицкого. В Германии услышал он размеры поэзии тонической, и тлевшая под пеплом искра вспыхнула мгновенно» (Греч 1834, 51); «В. Тредиаковскому до сих пор ошибочно приписывают честь введения тонической системы в русскую поэзию: честь эта по праву принадлежит Ломоносову» (Брюсов, 6, 556; впервые: 1924); создатель влиятельного учения о трех стилях: «Общеизвестно значение, какое имело для русской литературы, для русского литературного языка в частности, учение Ломоносова о трех стилях, изложенное им в знаменитом рассуждении «О пользе книг церковных в российском языке» <…>; известно, как долго сохраняло свое влияние это учение, лишь после значительной борьбы уступившее другим, более новым, взглядам» (Кадлубовский 1905, 83); первый литературный критик: «Великое достоинство Ломоносова состоит в том, что именно он был первым в России писателем и критиком, указавшим путь соединения этих двух областей литературной деятельности <…>» (Русская критика 1978, 6).

Историческое значение

Итак, образ Ломоносова оказывался сложен и претендовал на ключевое положение в русской культуре: он соединял и объединял в некоторое духовное единство историю государства, общества, науки, литературы, апеллируя вместе с тем к высшим смыслам природного и религиозного, формирующих личность. Поэтому вопрос об актуальности ломоносовского наследия перерастал значение суммы частных проблем истории науки или искусства: нужно было осмыслить его историческое значение и оценить его влияние, влияние его личности, его дела на развитие общества в целом, на его самосознание, в котором ломоносовское начало заняло некоторое значимое место.

Неслучайно резкие повороты русской истории были отмечены, в частности, потребностью вспомнить о Ломоносове, т. е. оглянуться назад, вернуться к исходной точке движения, и там, позади обрести новый импульс, необходимый для движения вперед, сколь бы смутно это вперед ни понималось. Здесь еще раз обратимся к текстам В. И. Ламанского, уже цитировавшимся выше, как к отражающим социальную психологию части образованного общества периода «великих реформ»: «Итак, петербургский период нашей истории завершен. Односторонность его сознана. В каком же теперь свете предстанет нам Ломоносов, главнейший после Петра деятель этого периода? В ту пору внешнего блеска и самообольщения мы много натворили себе кумиров, насочинили всяких великих имен, громких дел и славных подвигов. Далеко уже не в том виде, как прежде бывало, восстает перед нами это блестящее прошедшее. <…> Но не омрачится слава Ломоносова, не опозорится его имя, место его не останется праздным, и не займут его другие. Пройдут века, а его имя с почтением будет произноситься уже не десятками, а сотнями тысяч, миллионами русских людей и уважаться не в одной России, а везде, куда ни проникнет русская речь, русская грамота. В исполинских чертах рисуется нам образ Ломоносова уже и теперь, когда еще так мало известна его трудовая жизнь и громадная деятельность <…>. Наши писатели всех поколений, часто люди самых блестящих дарований и больших заслуг в мире науки и художеств, вменяли себе в непременный долг сказать свое слово о Ломоносове, своими отношениями к нему как бы желая измерить свое собственное значение в истории русского просвещения» (Ламанский 1864, 3—4). Ср.: «Да распространяется повсюду в России, да проникает во все слои общества, да укореняется в них то убеждение, что, сверх знати родовой и чиновной, есть знать талантов и гениев, что она то и есть настоящее украшение, истинная гордость и слава народов, – что есть у них, у всех чудная, могущая сила, что посмехается самому гордому земному величию, сила чисто духовная и часто тем сильнейшая, чем она слабее и ничтожнее официально, сила творческая и зиждущая, сила мысли и слова. Торжество в память Ломоносова, образователя и уставщика этой силы на Руси, было бы торжеством и празднеством этой силы в современной России. Основатель Московского университета, помышляя о лучшем устройстве академической гимназии и о торжественном открытии петербургского университета, заметил однажды: „Мое единственное желание, чтобы произошли многочисленные Ломоносовы“. С Божьим благословением, с доброю волею, простые пахари, мы все много можем сделать для приготовления народной и общественной почвы к принятию семян этих великих народных сеятелей, этих Божьих избранников, открывающих новые эпохи народного развития, оставляющих по себе неизгладимые следы в истории. Со вступлением русского народа в новую гражданскую жизнь и русская литература должна начать новый период развития. Будем же признательны великому историческому подвигу отца нашей литературы, образователя нашего языка, – даровитый Русский народ не замедлит нам выслать новых Ломоносовых. / Простые и знатные, богатые и бедные русские люди, почтим же память Михаила Васильевича не словами лишь, но и делом. Да возрадуется его дух, да успокоится и утешится его тень, что наконец его дети отечества поминают» (Ламанский 1865, 42—44)[31]. Ср.: «Светоч русской науки, зажженный в 1755 году гениальным Ломоносовым, не погас, несмотря ни на какие бури, проносившиеся над русской наукой и жизнью, и не погаснет он до тех пор, пока мы будем не только вспоминать великого создателя русской науки, но и помнить его заветы и поучительную историю Московского университета – иначе – историю нашего научного и народного самосознания» (Сперанский 1912, 26)[32]. Ср. еще: «Умирая, Ломоносов говорил: „Обо мне дети отечества пожалеют“. Великий человек не ошибся! Кроме современников, о нем жалели потомки из поколения в поколение. <…> / „Обо мне дети отечества пожалеют…“ И мы жалеем о тебе, великий человек! Взгляни: вся Россия празднует твою столетнюю память как великое национальное торжество. Во всех концах России гремит восторженный гимн в честь твоим неумирающим идеям. <…> С полною уверенностию ты можешь сказать о себе: „Я памятник себе воздвиг нерукотворный; / К нему не зарастет народная тропа.“» (Филонов 1865, 52—53); ср.: «Утешься, тень священная! Твои намерения, твои мысли, твои семена не исчезли, оне живут, и дают жизнь» (Погодин 1855, 16). См. еще: «Выдвинуть из дали прошлого мощный самобытный образ Ломоносова в настоящий переживаемый нами исторический момент особенно полезно. В пору безвременья и „лишних людей“, когда всеобщее разочарование, как едкий, ползучий туман расстилается и расползается по нашей земле – как это было до начала настоящей военной грозы, – когда вязкая и топкая тина обыденщины властно захватывает и хоронит наши лучшие силы, когда всеми чувствуется как бы общее наше идейное оскудение, когда самооплевывание сделалось какой-то особой болезнью русского человека, – в это-то время особенно отрадным является напоминание о том, что „может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов земля Российская рождать“. <…> / Для нашего времени вся жизнь Ломоносова звучит призывом к работе, к упорной борьбе за светлые идеалы, к бодрости и крепости нашего русского духа. / И если в период „наших серых будней“ было отрадно своею мыслию остановиться на том, кто является виновником настоящего праздника, то тем более это надо сказать про настоящие дни, когда отрезвевший и образумившийся русский народ стоит на повороте к забытым началам родной русской жизни. Ведь имя Мих. Вас. Ломоносова – это победный клич, победное знамя торжества русской идеи, а вся его жизнь – это лучший завет для всего русского народа» (Миртов 1915, 2—3, 4)[33].

В этом контексте спасительного, промыслительного воздействия Ломоносова на русскую жизнь возникали и более специфические ассоциации, отсылавшие не только к истории, но и к Писанию: актуализация Ломоносова иногда ассоциировалась с Воскресением, а сам он сближался с Христом, ср.: «Ломоносов умер на третий день Святой Пасхи. Факт весьма знаменательный! Он показывал, что идеи великого человека воскреснут со временем. И они воскресли в наше время. Нам приходилось праздновать столетнюю память Ломоносова в первый день Светлой недели. Знак, что в наше время идеи Ломоносова поставлены на первый план, во главу угла при обновлении Р. [оссийской] жизни. В наши дни идеи Ломоносова воистину воскресли, воскресли с новою, небывалою еще силою Главная, заветная идея Ломоносова – желание видеть Академию наук построенною на русских, национальных началах – приводится в исполнение. <…> / Другая высокая и благотворная идея Ломоносова о предоставлении всем классам народа права на образование в наше время тоже воскресла и разливается живительным лучом всюду. <…> / Третья заветная идея Ломоносова – „поправление российского света“ – в наше время воскресла для новой неумирающей жизни. Чем же хотел „действительно поправить свет“ Ломоносов? Размножением и сохранением российского народа, истреблением праздности, исправлением нравов и бóльшим народа просвещением, исправлением земледелия, исправлением и размножением ремесленных дел и художеств, лучшими пользами купечества, лучшей государственной экономией и сохранением военного искусства во время долговременного мира. <…> Все эти способы поправить российский свет в наше время составляют предмет первой важности. Отмена крепостного права, уничтожение наказания плетьми <…>, кошками, наказания сквозь строй, отмена клейм эшафотных, земские учреждения, гласное судопроизводство, облегчения в рекрутской повинности, уменьшение срока военной службы, расширение свободы печати – эти и другие реформы Государя императора к чему иному стремятся, как не к действительному поправлению российского света?» (Филонов 1865, 51—52).

С другой стороны, историческое значение Ломоносова проявлялось и в сфере исторически невоплощенного или недовоплощенного, где могло обнаруживаться и непростительное небрежение его трудами, осознание которого должно было побуждать к практическим действиям, направленным на развитие его научных инициатив, ср.: «Сошел в могилу русский национальный гений, труды его были сданы в архив, и мы теперь, лишь через 200 лет со дня его рождения, можем понять все значение этой утраты для русской науки. Когда умирает великий ученый, оставляя за собой школу последователей, то имя его остается вечным, а идеи его служат вкладом в общую сокровищницу человеческой мысли и обусловливают дальнейшим своим развитием роль нации в общем культурном росте всего человечества. Имя Ломоносова останется вечным, но великие его идеи остались неразработанными в России, и русская наука, которая могла бы развиваться, основываясь в идеях Ломоносова, вовсе не существует. <…> / Труды М. В. Ломоносова остались потерянными для потомства, и чем выше по значению его работы, тем больнее горечь этой потери. И теперь, когда история вполне определила эту невознаградимую утрату, перед нами невольно встает вопрос: не может ли нечто подобное повториться в настоящее время. Память о великих национальных гениях налагает на нацию нравственные обязанности. Память о Ломоносове <…> должна служить для нас вечным напоминанием о том, что мы должны <…> увековечить его память и при том не статуей или монументом, но создать такое учреждение, которое давало бы возможность и средства к развитию излюбленной им дисциплины. / Таким учреждением, достойным памяти Ломоносова, должен послужить физикохимический институт его имени, посвященный опытным исследованиям по химии» (Ломоносовский сборник 1911 а, 119—120). Ср.: «Конечно, это был гений, и для его гениальной натуры было посильно многое, что трудно обыкновенному человеку; но он был гений, а не чудо, т.е. он был гением, выросшим на русской почве, впитавшим в себя семена русской культуры и давшим миру великие мысли и важные научные гипотезы. И кто знает, быть может, если бы мы, русские, не так скоро забыли его сочинения по физике и стали бы более внимательно вчитываться в его труды, то теоретическая физика в России стала бы на столь же высокое место, как и учение об электричестве. Наши будущие профессора внимательно читали лишь заграничные учебники, совершенно забывая о трудах своих родных собратий, а в силу этого и мысль их не была направлена туда, куда увлекал ее холмогорский рыбак. Перевернем эту грустную страницу в русской жизни и познакомимся поближе с трудами не только самого Ломоносова, но и других русских ученых, близких ему по независимости мысли и силе таланта, и, кто знает, быть может, среди их забытых трудов мы откроем для себя нечто такое, что даст нам возможность просто разрешить некоторые из тех научных вопросов, над которыми в настоящее время работают физики всего мира» (Галанин 1916, 87—88). Еще более драматический вариант: Ломоносов потерпел историческое поражение, правда не окончательное, а временное, причем это поражение не поколебало, а парадоксальным образом увеличило его значение в истории русского самосознания: «Не только его намерения исчезли вместе с ним, но и его дела легли мертвым грузом в архивы Академии. Ученые, которых он настолько опередил, не могли оценить его; на западе слишком мало прислушивались к тому, что делает русская наука, а у нас – не было другого Ломоносова. Ярким метеором явился он на нашем небе и бесследно исчез, не оставив по себе ни последователей, ни учеников. Когда на Руси снова пришло время явиться наукам и ученым, русская химия вышла не из его творений, а из немецкой <…> лаборатории; в истории геологической науки его имя, имя автора первого общего очерка геологии в Европе, совсем даже не упоминается. А на развалинах образовательной и почти всесословной школы, для которой жил и трудился и за которую боролся Ломоносов, на долгие годы водворилась воспитательная, чуждавшаяся наук и не доверявшая им, узко-сословная школа Екатерины II и ее преемницы имп. Марии Федоровны, а затем – и Николая I. все это было после Ломоносова… И по ту сторону этой мрачной пропасти, которая отделяет нас от него, получает особенно грандиозные размеры мощная, бодрая фигура борца за науку и за просвещение, – величественная фигура в стиле Петра Великого» (Коваленский 1915, 125—126).

Ломоносов – достояние человечества: «Ода Ломоносова приветствовала и выражала собою время, когда новая русская литература вступала в период свободного развития общечеловеческих начал просвещения, не стесняясь средневековыми авторитетами» (Празднование 1865 а, 84); ср.: «Ломоносов принадлежит к числу универсальных деятелей мировой культуры, которые в своем творчестве воплощали непреходящую потребность человеческого рода постичь и освоить мир во всем его многообразии, выражали извечное стремление человека к социальной и нравственной свободе, словом и делом своим утверждали необходимость деятельной любви к людям» (Лебедев 1990, 5).

Но одновременно он принадлежит России, он ее гений, ее слава, ее драгоценное достояние: «Ломоносов – наша исторически выстраданная слава, наша сбывшаяся надежда и вместе повелительный призыв к работе для просвещения, размножения и сохранения русского народа» (Празднование 1912, 154); ср.: «Люди конца 19го века говорили, что Ломоносов не был мировым гением, что он ничего нового не вложил в общеевропейскую культуру, тогда все было в порядке: пусть он велик как русский, но он мал как европеец, и гипотеза о культурной отсталости русского народа спасена; но мы знаем, что он велик как европеец, и перед нами стоит задача – показать, как мог он появиться в России. Спасая гипотезу, говорят, что Ломоносов по своему образованию не был русским, но в силу своей гениальности он в 5 лет жизни за границей постиг всю европейскую мысль. Но, принимая это, мы допускаем чудо. Если же не хотим допустить ни случайности, ни чуда, то мы неизбежно должны признать, что Ломоносов был гением русской культуры» (Галанин 1916, 16); ср. еще: «Кто не слыхал имени Ломоносова! Это имя, окруженное блеском славы, сделалось дорогим для каждого русского» (Круглов 1912, 5).

В пространстве русской культуры он соотнесен с ее наиболее яркими творцами. Так, если недальновидные потомки его забудут, о нем напомнит Пушкин: «Но если на Западе почти не знали научных работ Ломоносова как физика и химика, то и у нас они оставались или неизвестными, или забытыми до самого недавнего времени. Во всех обширных материалах по исследованию Ломоносова до начала нашего века есть только две юбилейные статьи о Ломоносове как физике, обе напечатанные в 1865 году, одна – Н. А. Любимова, которая представляет бесталанный пересказ нескольких работ Ломоносова, вторая – всего в пять страничек – Н. П. Бекетова. В обеих больших русских энциклопедиях, как Брокгауза, так и Граната, так же как и в Британской энциклопедии и во французском Ларуссе, ничего не говорится о достижениях Ломоносова как физика и химика. Даже в нашем основном и дотошно цитирующем литературу курсе физики О. Д. Хвольсона до появления работ Меншуткина не было ни одной ссылки на Ломоносова. С другой стороны, А. С. Пушкин в своих заметках „Путешествие из Москвы в Петербург“ (1834 г.), разбирая деятельность Ломоносова, говорит: „Ломоносов сам не дорожил своей поэзией и гораздо более заботился о своих химических опытах, нежели о должностных одах на высоко торжественный день тезоименитства“. Пушкин говорит о Ломоносове, как о великом деятеле науки; в историю вошли его замечательные слова: „Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом“. Пушкин видел гений Ломоносова как ученого. Для нас очень важно мнение Пушкина, как одного из самых образованных и глубоко понимающих русскую действительность людей. К тому же Пушкин мог еще встречать людей, которые видели и слышали живого Ломоносова. Таким образом, даже современниками Ломоносов был признан большим ученым. Но характерно, что никто из окружающих не могли описать, что же действительно сделал в науке Ломоносов, за что его надо считать великим ученым» (Капица 1965, 157—158).

Он подобен И. В. Киреевскому, А. С. Хомякову, И. С. и К. С. Аксаковым: «Я хочу доказать, что Ломоносов был продуктом той московской культуры, которая так прекрасно очерчена в трудах славянофилов: Киреевскаго, Хомякова, бр. Аксаковых и др. и так настойчиво отвергается нашими учеными; но предварительно должен отметить, что эту культуру нельзя рассматривать как нечто изолированное, отгороженное непроницаемой стеной от научных идей Запада» (Галанин 1916, 16).

Подобен Менделееву: «Невольно напрашивается сравнение первого русского химика М. В. Ломоносова с величайшим русским химиком Д. И. Менделеевым. Первого можно назвать Менделеевым XVIII века. Оба показывают поразительное сходство в характере и гениальности. Оба – физико-химики, научный интерес которых сосредотачивается на вопросе о растворах. Оба – философы-мыслители, с возвышенной точки зрения излагающие свою науку; оба, однако, – практики-патриоты, всей душой старающиеся приложить науку к реальной жизни, на пользу родины. В обоих мы видим мастеров слова и слога, обогативших русский научный язык новыми формами и терминами. По объему трудов оба являются титанами, по силе научных идей – ясновидцами, опередившими свой век» (Ломоносовский сборник 1911 а, 149—150).

Этот последний мотив, мотив исторического времени, которое Ломоносову удалось опередить, т. е. было преодолено им, отступило перед ним, мог выдвигаться на первый план в тех его характеристиках, которые стремились подчеркнуть его актуальность, его соприсутствие новым эпохам, чужой, но одновременно и своей современности, ср.: «Ломоносов был велик не только идеями, которые опередили века, и синтезом, связанным с правильным объяснением тех или иных объяснений явлений природы: он был велик и тем, что стремился к точному познанию фактов и их тщательному и ясному утверждению. / Он мог идти дальше своего времени не только по свойствам своего ума, но и потому, что в его распоряжении были неизвестные современникам факты. В этом соединении точного наблюдателя и мыслителя кроется его обаяние для современного натуралиста» (Ломоносовский сборник 1911 а, 354); ср. еще: «На целые века Ломоносов жил раньше своего времени. Мысли, для него обычные, были чужды его современникам. Дела его непонятны им. Многие открытия Ломоносова в области химии, физики и механики долго после смерти его оставались вне рамок научных дисциплин. Это сказалось и во многих других областях; то же повторилось и в мозаичном предприятии. Цель и пользу мозаичного производства поняли не скоро. Лишь в наши дни мозаика представляется нам столь ценной, как представлял ее себе русский гений полтора века тому назад» (Макаренко 1917, 88); «Ломоносов родился великим человеком, но „не вовремя“, опередив свой век более, чем на сто лет, и потому в тех проявлениях своего гения, которые дают ему право на действительное величие, не был оценен по достоинству не только своими современниками, но и сто лет спустя. Об ученых трудах Ломоносова скоро забыли, не поняв их важности и значения» (Стеклов 1922, 5)[34].

Этот особый вневременной статус Ломоносова ассоциируется с величием, развитием, прогрессом, заботой о народном благе: «Сын великого народа, Михайло Ломоносов воплотил в себе наиболее прогрессивные черты русского исторического развития. Героическая жизнь Ломоносова отразила все противоречия и все преимущества этого развития. Ломоносов – органический вывод из всей многовековой русской культуры, с не виданной еще силой раскрывшей в нем свои потенциальные возможности. За плечами Ломоносова стояла вся его родина со всей своей большой, старинной, выстраданной культурой. <…> Ломоносов дал огромный толчок вперед, отразившийся на развитии русской культуры. Нет ни одного русского человека, который не был бы лично чем-либо обязан Ломоносову. Мы на каждом шагу пользуемся плодами его трудов, его неусыпного попечения о благе и просвещении своего народа» (Морозов 1961, 621—622, 628).

Данный аспект ломоносовской темы оказался особенно важным для литераторов советской эпохи, когда, как им казалось, дело Ломоносова окончательно восторжествовало и смысл его самоотверженной работы стал в полной мере внятен советским людям, его подлинным современникам и одновременно обязанным ему самим своим существованием: «Народы Советского Союза, в эпоху строительства нового общества, создав и построив социализм, идя к коммунизму, свято чтут свое героическое прошлое, своих великих учителей и отцов. Одним из таких величайших отцов науки, учителем и борцом, был гениальный ученый и поэт – Михайло Ломоносов! В его дни немногие полностью понимали, что он создает. Но в социалистической новой России, во всем многонациональном Советском Союзе каждый понимает, что сделал Ломоносов и что он продолжает делать! Ломоносов —с нами, он продолжает создавать того нового, страстного, честного человека науки, поэзии, жизни, великого человека, о котором он мечтал и которым он был сам!» (Иванов, 8, 305—306). Ср.: «Почти два века прошло со времени его грандиозного научного подвига, однако идеи Ломоносова живы и поныне. Наука движется гигантскими шагами, и сейчас многие детали научных взглядов великого ученого давно оставлены, но основные мысли его получили блестящее подтверждение и развитие» (Кузнецов 1950, 29); ср.: «Величие дел Ломоносова, которые он совершил в старой крепостнической России, раскрывается, ещё более полно и ярков наше время. Ныне Ломоносов встаёт перед нами во всём блеске своего гения, как основатель русской науки, заложивший её фундамент, её лучшие традиции, определивший её характерные национальные черты» (Спасский 1950, 4); ср. еще: «Ломоносов мечтал видеть свой народ просвещённым. Сбылось это лишь теперь. И пусть между тем временем, когда жил Ломоносов, и сегодняшним днём минуло два столетия, с полным правом скажем – Михаил Васильевич Ломоносов наш великий современник!» (Тихомиров 1982, 24). «Ломоносов и сейчас пробуждает живущее в каждом из нас это стремление к „полному чувству Бытия“, как сказал Тютчев, не дает ему заглохнуть под ворохом сиюминутных наших интересов, которые чаще всего бывают весьма специальны, весьма односторонни и которым мы иногда, по наивности или слабости своей, пытаемся придать черты всеобщности, но редко при этом испытываем удовлетворение. Ломоносов тревожит и наше нравственное чувство, ибо всей жизнью и творчеством подтверждает принципиальную невозможность для нас удовлетвориться только частью истины, только одной какой-нибудь ее стороною. Принадлежа всему человечеству, Ломоносов был и остается сыном своего времени, которое по глубине и существенности исторических переворотов отдаленно напоминает наше» (Лебедев 1990, 5).

Кажется, подобный тип суждений о Ломоносове, с некоторыми коррективами, главным образом стилистического и, так сказать, цивилизационного характера, сохраняется до сих пор, и, эта отдаленность, упомянутая в только что приведенной цитате, непринужденно преодолевается, скажем, недвусмысленным свидетельством времени о вечности: «Время показало, что имя русского гения будет вечно жить в памяти народов» (Самородок земли русской 2011, 4), чему вряд ли противоречит несколько менее тривиальное мнение, согласно которому Ломоносов – наш современник, чья тень соприсутствует актуальному политическому процессу: «Кто сегодня реализует всю полноту власти? <…> И каковы же наши сегодняшние отношения с ними? <…> Разве не верим в возможность диалога с властью, не даем наказы ее носителям <…>? Волнуемся, спорим. <…> Тень Ломоносова по сей день неотступно стоит у нас за плечами. Он – наш современник» (Калиниченко 2013, 52—53); ощутимым кажется иногда и присутствие этой неуспокоенной тени и в пространстве современной ответственной экономической деятельности: «Экономические идеи Ломоносова – часть интеллектуального научного знания XVIII века. Тем они и ценны. Нам суждено помнить об этом наследии, анализировать, разрабатывать и использовать его <…>. Тогда М. В. Ломоносов будет восприниматься <…> как значимый источник знания о путях построения эффективно функционирующей экономики страны» (Бурмистрова 2011, 33). Ср.: «В современном мире, где изменения в области науки и образования происходят особенно быстро и приходится решать много сложных проблем не только научного, но и социального характера <…>, метод М. В. Ломоносова, его цельный взгляд на жизнь и науку, безукоризненная честность по отношению к себе и людям приобретают первостепенное значение» (Николаев 2011, 1200).

Вместо заключения

Ломоносовская тема, образ Ломоносова вошли в русское культурное сознание как неотменимая, но недостаточно оформившаяся его часть. Эта недооформленность имеет несколько уровней, обладающих относительной автономией, но все же складывающихся в некоторую единую конструкцию, относительно неустойчивую, подверженную историческим и метафизическим колебаниям. В контексте большой истории эти колебания обнаруживают зависимость от истории элит (Ломоносов и «немецкая» академическая элита его времени, его «национализм», сочетавшийся с народностью и европейским, в частности именно немецким, образованием и культурным опытом; Ломоносов и имп. Елизавета, русская душою, потеснившая немцев и открывшая возможность масштабных культурных сдвигов в сторону Франции; славянофилы и панслависты, Герцен, противопоставлявшие Ломоносова немецкой верхушке Российской империи и проч.); от судеб больших проектов (так, петербургскому имперскому проекту Ломоносов оказался противопоставлен лишь при его надломе, и в еще большей степени – после его крушения, в советскую эпоху); от событий катастрофического характера (народно-патриотическая составляющая ломоносовской темы неизменно актуализировалась в связи с двумя мировыми войнами); от содержания и динамики развертывания литературного процесса (в этом отношении наиболее важными являются, конечно, начало прижизненной известности Ломоносова, его влияние на современников, посмертная актуализация его литературного наследия в вариантах, приемлемых для различных литературных групп; момент дезактуализации этого наследия, т. е. перемещение его из сферы времени настоящего в сферу времени прошедшего; с Ломоносовым это произошло не позднее времени правления Николая I).

При этом уникальность ломоносовской культурной темы обусловлена тем, что он не метафорически, а буквально оказывался воплощением всего, всей полноты существования России в истории, литературе, науке, идеологии, политике и геополитике; поэтому Пушкин или Менделеев в ломоносовском контексте не всегда выглядели уместно. Именно Ломоносов связывал личность и государство в единство проекта цивилизационного характера; это обстоятельство обуславливало неослабевающий и сочувственный интерес к его образу у одних и плохо скрываемое раздражение у других. Любопытно, что эпохи русской истории, непосредственно связанные с кризисами русской государственности отмечены, в частности, резким ростом числа бессодержательно-ритуальных комплиментарных и как бы заклинательных реплик и текстов о Ломоносове (как, разумеется, и о некоторых других деятелях русской культуры, например, о Пушкине). К Ломоносову апеллируют так, как будто сознают и его необходимость (осмыляемую в категориях православия, самодержавия, народности или, позднее, пробуждения, духовного развития и эмансипации народа, социальной справедливости и т. д.), и его неадекватность сложившейся ситуации, которой ему, т. е. связанным с ним смыслам и культурным механизмам не разрешить. С особой наглядностью эта двусмысленность проявляется в связи с ломоносовскими юбилеями, особенно в XX веке. Исключительно важное, возможно ключевое, значение в самой этой двойственности принадлежит невыявленному, скрытому, неочевидному влиянию Ломоносова на культуру, тому, что редко становится предметом углубленной рефлексии или как бы не замечается, но одновременно неотменимым образом воплощается в слитых с реальностью тенденциях к идеальному воплощению смыслов культурного развертывания, выраженных, в частности, в идеях Московского университета и Академии наук. Эти идеи теснейшим образом связаны с ломоносовской темой и поддерживают ее, одновременно на нее опираясь, до сих пор.

Приложения

1. «Гимн бороде»

В истории литературы, в той мере, в какой она способна включить в себя историю идеологий и культурных проектов, т. н. «мелочи», понятые как симптомы скрытых или недостаточно проясненных процессов, могут приобретать важное, иногда и ключевое значение.

Одна из таких «мелочей» – ломоносовский «Гимн бороде», который находится явно на периферии литературной деятельности Ломоносова, не оказал сколько-нибудь заметного влияния на литературный процесс и в этом смысле с неизбежность должен рассматриваться как произведение маргинальное.

Тем более несущественными можно было бы признать содержащиеся в этом тексте и сопутствующие ему грубые полемические тексты и выпады, которые позволяли себе участники полемики, и в первую очередь Ломоносов, договорившийся и дописавшийся до вполне вульгарных именований членов Синода «козлятами малыми» и «козлами» (Ломоносов АН 2, 628, 629). И все же такое решение было бы поспешным.

«Гимн бороде», как известно, привлек к себе неблагосклонное внимание Синода, который 6 марта 1757 г. утвердил «всеподданнейший доклад» «Об уничтожении чрез палача пасквильных стихов, под названием: „Гимн бороде“». В докладе, подписанном архиепископом Санкт-Петербургским Сильвестром, епископом Рязанским Димитрием, епископом Переяславским Амвросием и архимандритом Донским Варлаамом, говорилось: «В недавном времени проявились в народе пашквильные стихи, надписанные: „Гимн бороде“, в которых не довольно того, что тот пашквилянт, под видом якобы на раскольников, крайне скверныя и совести и честности христианской противныя ругательства генерально на всех персон, как прежде имевших, так и ныне имеющих бороды, написал, но и тайну святаго крещения, к зазрительным частям тела человеческого находя, богопротивно обругал, и чрез название бороду ложных мнений завесою всех святых отец учения и предания еретически похулил; и когда, по случаю бывшего с профессором Ломоносовым свидания и разговора о таком вовся непотребном сочинении Синодальных членов рассуждаемо было, что оный пашквиль, как из слогу признавательно, не от простого, но от какого-нибудь школьного человека, а чуть и не от него ль самого произошел, и что таковому сочинителю, ежели в чувство не придет и не раскается, надлежит как казни Божии, так и церковной клятвы ожидать, то услыша, означенный Ломоносов исперва начал свой пашквиль шпински защищать, а потом, сверх всякого чаяния, сам себя тому пашквильному сочинению автором оказался, ибо в глаза пред Синодальными членами таковыя ругательства и укоризны на всех духовных за бороды их произносил, каковых от доброго и сущего христианина надеяться отнюдь не можно, и, не удовольствуяся тем еще, опосля вскоре таковой же другой пашквиль в народ издал, в коем, между многими явными уже духовному чину ругательствы, безразумных козлят далеко почтеннейшими, нежели попов ставит, а при конце, точно их назвавши козлами, упомяненную ему при рассуждении церковную клятву за единую тщету вменяет, из таковых не христианских, да еще от профессора академического, пашквилев не иное что, как только противникам православной веры и таковым предерзателем к бесстрашному кощунству святых Таин и к ругательству духовного чина явный повод происходит и впредь, ежели не пресечется, происходить может; а понеже, между протчими, вседражайшаго Вашего Императорского Величества Родителя блаженныя и вечной славы достойныя памяти Государя Императора Петра Великого правами жестокия казни хулителям закона и веры чинить повелевающими, Военного артикула, главы 18, 149 пунктом, пасквилей сочинителей наказывать, а пашквильныя письма чрез палача под виселицею жечь узаконено, того ради со оных пашквилев всеподданнейше Вашему Императорскому Величеству подносит Синод копии и всенижайше просит, чтоб Ваше Императорское Величество, яко Богом данная и истинная церкви и веры святой и духовному чину защитница, Высочайшим своим указом таковыя соблазнительныя и ругательныя пашквили истребить и публично сжечь, и впредь то чинить запретить, и означенного Ломоносова, для надлежащего в том увещания и исправления, в Синод отослать Всемилостивейше указать соизволила» (ПСПР, 4, 282—283).

Текст этого «доклада» вызывает ряд недоумений. В самом деле, если члены Синода не знали об авторстве Ломоносова, зачем вообще они его расспрашивали о «Гимне бороде»? Почему при этом они не торопились действовать, и только после второго «пашквиля» выступили с этим своим «докладом» (ср.: Ломоносов АН 2, 8, 1068)? Далее: почему Ломоносов не только не скрывал свое авторство, не только не остановился перед крайне резкими выпадами в адрес синодалов в ходе беседы с ними, но и написал второй «пашквиль», еще более повышая градус скандала и фактически вынуждая Синод действовать (и при этом, судя по всему, не только не опасался серьезных для себя последствий, но и не обманулся в своих расчетах: «доклад» остался без высочайшего ответа)? На эти вопросы мы ответить не можем.

Ситуация смысловой неопределенности усугубляется тем обстоятельством, что «Гимн бороде», который многократно печатался и неоднократно комментировался[35], остается закрытым текстом, для прояснения смысла которого оказалось недостаточно показаний дошедших до нас источников.

Вот еще лишь несколько вопросов, на которые мы также не можем ответить с необходимой степенью полноты и доказательности. Первый: ломоносовский пасквиль адресован одному человеку или какой-то группе в Синоде, или, наконец, всем членам Синода (при том, что совершенно не исключено совмещение этих адресаций)? Второй: только ли Синод он задевает? Третий: если допустить, что «Гимн» адресован не (или не только) группе адресатов, но и конкретному лицу или лицам, то кому именно? Четвертый: почему тема «раскольников» оказалась связана с синодальной, и более определенно: Ломоносов связал «бороду предорогую» того синодала, к которому обращены соответствующие строки, с расколом («Керженцам любезный брат» [Ломоносов АН 2, 8, 620])? В самом деле, утверждать, как это обычно делают комментаторы, что бороды синодалов воспринимались то ли Ломоносовым, то ли его читателями как знак контрреволюции революции Петра, который бороды брил, уничтожая обычаи косной старины, нет оснований: в этом случае пришлось бы признать, что смысл «Гимна бороде» состоит в требовании обрить членов святейшего синода. Остается предполагать, что смысл пьесы и, в частности, отождествления адресата со старообрядцем заключается в чем-то ином. В чем именно? Пятый: почему Синод отреагировал на хулиганские стихи Ломоносова столь болезненно? Шестой: почему «Гимн бороде» вызвал обширную полемику, в ходе которой прибегали к мистификациям, к обращениям к верховной власти, к резким оскорблениям? И наконец, главный вопрос: что стало поводом для этой сатиры: ведь даже с учетом вспыльчивости Ломоносова, его самолюбия, его дерзости и смелости, его обычной уверенности в собственной правоте, его склонности к сведению личных счетов сочинение и распространение «Гимна бороде» производит впечатление поступка, слишком странного, чтобы он не имел какой-то серьезной подоплеки. И здесь круг этих и подобных вопросов замыкается: не зная адресата, не узнаем и этой подоплеки.

Данная заметка не изменит ситуацию принципиально: у нас нет новых материалов, и задача ее только в том, чтобы предложить некоторые частные уточнения к академическому комментарию на «Гимн бороде» и вместе с тем очертить границы культурно-идеологического контекста этого произведения.

Начнем с вопроса об адресате. Обычно рассматриваются две кандидатуры на эту роль: митрополит Сильвестр (Кулябка) и митрополит Димитрий (Сеченов). Поскольку прямых доказательств авторства нет, приходится довольствоваться косвенными свидетельствами, которых немного[36].

Первое: ранние и при этом авторитетные атрибуции указывают на митрополита Димитрия (так, именно его считали автором адресованных Ломоносову ответных полемических стихотворений кн. П. А. Вяземский и А. С. Пушкин, весьма осведомленные в литературных делах XVIII в. (см.: Рукою Пушкина 1935, 563—569); естественно предположить, что отвечал тот, кто был задет в «Гимне бороде» или, по крайней мере, считал себя задетым, а поскольку этой уверенности митрополита Димитрия нам противопоставить нечего, приходится рассматривать версию о нем как об адресате «Гимна» обоснованной).

Второе, на наш взгляд, решающее: на Димитрия же указывает текст «Гимна бороде», и именно упоминание о Керженце. В известном (и до сих пор в полной мере сохраняющем свое значение) комментарии по этому поводу говорится: «Сеченов, бесчеловечно обращавшийся с иноверцами, гораздо снисходительнее относился к раскольникам, прибежище которых, река Керженец, протекала в пределах его епархии <…>. Если весь „Гимн бороде“ в целом был адресован не Сеченову, а другому духовному лицу, то несколько туманная строфа 5 этого „Гимна“, где упоминается какой-то „керженцам любезный брат“, метила, может быть, в Сеченова. Ведь не случайно же, в самом деле, говорит здесь Ломоносов именно о керженских раскольниках, а не об архангельских, которых знал гораздо ближе» (Ломоносов АН 2, 8, 1077).

Здесь допущена только одна неточность, правда существенная: о каком-то «снисходительном» отношении митрополита Димитрия к раскольникам ничего не известно. Но сама неточность эта вплотную подводит если не к решению вопроса, то к рассмотрению достаточно существенных обстоятельств, с ним связанных.

В Нижегородской губернии дела со старообрядцами обстояли следующим образом. Митрополит Питирим, предшественник Димитрия на нижегородской кафедре (о нем см.: Морохин 2009; Морохин 2005), разгромил Керженец и вынудил многих и многих старообрядцев либо обратиться, либо бежать в другие губернии. Вопрос, таким образом, мог считаться решенным, а потому митрополит Димитрий, назначенный на кафедру 10 сентября 1842 г., счел более актуальной не менее сложную задачу обращения иноверцев (чем, собственно, занимался и ранее, с сентября 1740 г. возглавляя, в соответствии с указом Императрицы Анны, Контору новокрещенских дел и проповедуя «среди иноверцев Казанской, Нижегородской, Астраханской и Воронежской епархий» [Кочетов, Галкин 2007, 93]). И тогда началось массовое возвращение старообрядцев, возрождение Керженца. Подробнее обо всем этом см. Морохин 2002; здесь же приведены любопытные статистические данные: если, согласно подсчетам митрополита Димитрия, в 1743 г. в Заволжье насчитывалось менее 800 старообрядцев, то в 1754 г. их было без малого пять с половиной тысяч (Морохин 2002, 58).

Между тем общая ситуация с расколом в стране оставалась напряженной (хотя и не рассматривалась как критическая): она не просто постоянно оставалась в поле зрения властей, но и требовала все новых усилий с их стороны по стабилизации положения. Возобновлялось петровское законодательство о старообрядцах (см., напр., сенатский и синодский указ от 31 августа 1744 г. «О переписи в ревизию раскольников и о наказании за утайку душ» [ПСЗРИ, 12, 198—199]; сенатский указ «О новом подтверждении, чтобы раскольники и бородачи носили установленные прежними указами знаки» от 2 декабря 1752 г. [ПСЗРИ, 13, 737—739]), принимались новые законы и распоряжения (в частности: синодский указ от 22 июля 1753 г. «Об отсылке обвиненных в расколе Донских казаков, для исследования, к Епархиальному Архиерею» [ПСЗРИ, 13, 862]; сенатский от 4 октября 1753 г. «Об искоренении существующего в Сибирской Губернии суеверия о добровольном самосожигании» [ПСЗРИ, 13, 890—891]; сенатский от 7 февраля 1755 г. «О чинении Светскими Начальствами посылаемых от Духовного Правительства людям вспоможения в поимке раскольнических учителей» [ПСЗРИ, 14, 306—307]). См. также: ПСПР, 4, 112—114, 223—224, 261—262 и др.

В этом контексте напоминание в «Гимне бороде» о «заслугах» Димитрия оказывалось расчетливым и метким ударом: он фактически объявлялся одним из ответственных за положение дел в борьбе правительства с расколом, и единственным ответственным за положение дел в Нижегородской епархии. Вызывающе дерзкий характер ломоносовского текста особого значения не имел: в ходе инициированного им скандала заинтересованные лица (например, И. И. Шувалов, имевший ничем не ограниченную возможность апеллировать непосредственно к императрице) без особого труда могли дать властям соответствующие разъяснения, и при этом легко могло выясниться, что пасквилянт и его детище гораздо менее вредны, чем решения, принятые некогда ортодоксом.

Итак, если действительно выпад в адрес Димитрия может рассматриваться как симптом скрытой интриги, то вопрос о причине и целях выступления Ломоносова резко повышается в своем значении. Здесь нам вновь придется обратиться к академическому комментарию, в котором этот вопрос обсуждался: «16 сентября 1756 г. Синод вернул куратору Московского университета И. И. Шувалову переведенную на русский язык профессором этого университета Н. Н. Поповским поэму английского писателя А. Попа «Опыт о человеке» с извещением, что «к печатанию оной книги Святейшему Синоду позволения дать было несходственно» <…>. «Издатель оныя книги, – заявлял Синод, – ни из священного писания, ни из содержимых в православной нашей церкви узаконений ничего не заимствуя, единственно все свои мнения на естественных и натуральных понятиях полагает, присовокупляя к тому и Коперникову систему, також и мнения о множестве миров, священному писанию совсем не согласные» <…> Это <…> распоряжение Синода «задевало Ломоносова непосредственно: Поповского, своего любимого ученика, он неизменно поддерживал и выдвигал <…>; поэму Попа Поповский переводил под наблюдением Ломоносова; перевод был Ломоносовым одобрен и представлен <…> И. И. Шувалову как образец стилистического искусства Поповского <…>. Задет был и Шувалов, хлопотавший об опубликовании перевода» (Ломоносов АН 2, 8, 1062).

Данный эпизод представляется исключительно важным для понимания мотивов Ломоносова как автора «Гимна бороде» и Шувалова, его поддержавшего. Однако содержание определения Синода истолковано здесь неверно: Ломоносов если и был задет, то лишь косвенно, т. к. его имя в этом тексте вообще не было упомянуто. Вот этот текст: «1756 года Сентября 16 дня Святейший Правительствующий Синод, имея рассуждение о представленной Святейшему Синоду к рассмотрению, при доношении из Московского Императорского Университета, переведенной на Российский язык книге, называемой: „Опыт о человеке“, о которой оной Императорский Университет, упомяненным доношением представляя, что де оная весьма, кажется, быть может не бесполезна учащемуся юношеству, но всякое де издание, в котором рассуждении о Божестве находятся, в Святейший Синод отсылаются, для лучшего рассмотрения и предосторожности от случающихся нечаянно противностей нашему закону и преданию святых отец, дабы де тем рассмотрением удержать от легковерных соблазнительного издания, требует, по рассмотрению Святейшего Синода, о дозволении оной напечатать указу; а понеже, по прочитании оной книги, Святейшим Правительствующим Синодом усмотрены многия, заключающиеся в ней, основания такия, которыя и Священному Писанию противны и с православною христианскою нашею верою весьма несходны, следственно потому и учащемуся юношеству не точию полезны, но и соблазнительны быть могут, ибо издатели оныя книги, ни из Священного Писания, ни из содержимых в православной нашей церкви узаконений ничего не заимствуя, единственно все свои мнения на естественных и натуральных понятиях полагают, присовокупляя к тому и Коперникову систему, тако же и мнение о множестве миров, Священному Писанию совсем несогласныя, чего ради и к печатанию оной книги Святейшему Синоду позволения дать несходственно; того ради рассуждено: означенного Московского Университета куратору действительному камергеру и кавалеру господину Шувалову о означенном Святейшего Синода рассуждении чрез экспедициальнаго секретаря объявить словесно, при чем и означенную книгу обратно ему вручить» (ПСПР, 4, 238—239).

Как видим, единственным объектом нападения здесь является Шувалов, который фактически объявляется ответственным за попытку публикации «противной закону» книги. Мало того: объясниться с ним и вернуть рукопись поручено секретарю, и это означает, что Синод не видит ни возможности, ни необходимости объясниться с ним на более высоком уровне. Это похоже на объявление войны, причем, повторим, не Ломоносову, не даже Поповскому (о его отношениях с Ломоносовым см.: Модзалевский 2011, 108—246), которым Синод также не заинтересовался, а именно Шувалову. Конечно, о реакции последнего мы можем только догадываться, но вряд ли ошибемся, предположив, что она отнюдь не была безразличной и что Ломоносов, обсуждая с Шуваловым возникшую ситуацию (а в том, что такое обсуждение состоялось, не может быть никаких сомнений), уверился, что в случае продолжения конфликта Шувалов будет на его стороне.

Все это вряд ли возможно объяснить борьбой самолюбий (или, во всяком случае, только этим). За конфликтами такого уровня всегда стоят значительные события и проекты, претендующие на изменение идеологии формирования культурного пространства и на изменение границ и сфер влияния.

Единственным событием такого рода в середине 1750-х гг. стало учреждение Московского университета. Этот проект, разработанный Шуваловым и Ломоносовым, непосредственно затрагивал интересы Синода, резко ограничивая возможности его влияния на духовную культуру Москвы и общества в целом. Так, Московский университет почти с самого начала своего существования начал влиять на процессы формирования элиты (см., в частности, сенатский указ от 18 мая 1756 г. «О позволении недорослям из Шляхетства обучаться в Московском Университете, и о произвождении их в чины» [ПСЗРИ, 14, 571—573])[37]. При этом в университет переводились учащиеся духовных семинарий (см. напр., синодский указ от 3 мая 1755 г. «О назначении воспитанников духовных семинарий во вновь открытый в Москве Университет и о определении в оный законоучителя» [ПСПР, 4, 132—133]). Весной 1756 г. ситуация развивалась особенно динамично. Одним из принципиально важных событий стал сенатский указ от 5 марта: «Правительствующий Сенат, по доношению Московского Императорского Университета, П р и к а з а л и: оному Московскому Университету, который по Высочайшей Ея Императорского Величества апробации, кроме Правительствующего Сената, никакому месту не подчинен, с Коллегиями, Канцеляриями, Приказами и Конторами, Губернскими, Провинциальными и Воеводскими Канцеляриями, о принадлежащих до онаго Университета делах <…> сношения иметь, и в надлежащия места, кои состоят под одною Сенатскою дирекциею, а к Коллегиям не подчинены, писать промемориями, а в прочия места посылать указы, так как и другия состоящия под одною Сенатскою дирекциею Присутственныя места <…> сношения имеют, и оному Московскому университету учредить типографию и книжную лавку, в которых происходимыя Университетских писателей сочинения и переводы печататься и продаваться в пользу общую могут» (ПСЗРИ, 14, 518—519)[38].

Естественно, указ распространялся и на Синод как одно из государственных учреждений, и он принял данный указ к исполнению 12 марта (ПСПР, 4, 192—193). В данной ситуации история с переводом «Опыта о человеке» оказывалась крайне несвоевременной для Шувалова и могла отразиться на всей ранней истории борьбы Московского университета за независимость. Пасквиль Ломоносова оказывался частью этой истории: он не просто давал выход раздражению поэта, он демонстрировал готовность шуваловской группы перейти к прямой дискредитации оппонентов, в частности епископа Димитрия (Сеченова). Судя по всему, в Синоде это поняли и приступили к открытым ответным действиям вынужденно и лишь после того, как «в народ» был пущен второй ломоносовский «пашквиль»[39].

2. Шувалов, Ломоносов и Сумароков: к постановке вопроса

1740—1760-е гг. в русской литературе – время острой литературной борьбы, время размежеваний и противостояний. Но конструирование ситуации и самого хода этой борьбы не было уделом одних поэтов, а прежде всего было делом культурной элиты елизаветинской эпохи; ключевую роль в этом деле сыграл И. И. Шувалов, а одним из ключевых эпизодов всей истории оказалась борьба Ломоносова и Сумарокова.

До сих пор весьма влиятельной остается концепция, согласно которой Ломоносов и Сумароков создали отчетливо противопоставленные друг другу художественные системы, тяготеющие, соответственно, к «барокко» и «классицизму» (ср.: Trubetzkoy 1956, 35; Морозов 1965, 70; Гаспаров 2003, 235). В основных чертах своих эта концепция опирается на следующие представления: Ломоносов – ученик немцев, соприкоснувшейся с немецкой литературной и филологической культурой непосредственно, во время пребывания в Германии; более того, он успел сформировать собственное отношение к германской литературной ситуации и, по крайней мере, сумевший выделить из ряда других поэтов Гюнтера и Готшеда (впрочем, до сих пор мы не знаем точно, в какой мере в его литературном сознании они противопоставлялись, в какой – дополняли друг друга); он усвоил поэтику немецкой придворной оды и предложил ее своеобразную интерпретацию в духе позднего барокко (эмфаза, обилие фигур, метафоризм и аллегоризм, парадоксальные сближения, «пышность», «величавость», «парение» и проч.; о «барочных элементах» в литературных произведениях Ломоносов см., в частности: Čiževskij 1960, 414—423; Морозов 1965; Yancey 1977). Сумароков – последователь Буало, он руководствуется идеями ясности и умеренности выражения, терминологической точности словоупотребления и проч. (более подробную характеристику буалоизма Сумарокова см.: Песков 1989, 23—30). На разность литературных позиций (пусть и не исключавшую возможность их относительного сближения по отдельным вопросам) накладывались особенности темпераментов двух поэтов, самым пылким образом стремившихся занять первое место на российском Парнасе, не допускавших в этом отношении никаких колебаний и компромиссов и в конце концов ставших непримиримыми врагами.

Эта концепция, однако, не является ни единственной, ни в полной мере адекватной, т. е. охватывающей хотя бы основные факты.

Еще в первой половине XIX в. была сформулирована прямо противоположная точка зрения – в книге, которая стала нашей первой напечатанной историко-литературной монографией и почти не привлекала внимания специалистов. Автор этой книги, С. Н. Глинка, выразил категорическое несогласие с мнением «тех писателей», которые считали, что «Сумароков был врагом Ломоносова»: «Сумароков и Ломоносов в одно время и на различных поприщах нашей словесности преобразовали Славяно-Русский язык». а «авторское самолюбие, <…> подстрекающее соревнование <…> не означает ни злобы, ни ненависти» (Глинка 1841, 1, 78); далее Глинка разъяснял, что во все времена «находятся так называемые добрые люди, которые или из зависти или для забавы бросают яблоко раздора <…> между писателями <…> (Глинка 1841, 1, 79)» и заканчивал первую часть своей книги прекраснодушно-наивным обращением к читателям: «Не будем из разделять: они оба родоначальники новой русской словесности <…>» (Глинка 1841, 1, 197). Во второй части он вновь подчеркивал: «Изобретение новой русской словесности есть нераздельное творение и Сумарокова. и Ломоносова <…>» (Глинка 1841, 2, 3); ср.: «Сумароков и Ломоносов нераздельно изобретали слог новой словесности <…>» и «пролагали ход новой нашей словесности, <…> преодолевая все преграды» (Глинка 1841, 2, 8, 10); ср. еще: «ни у Сумарокова, ни у Ломоносова нельзя оспоривать первенства в изобретении нового слога нашей словесности: оно нераздельно и непосредственно принадлежит им» (Глинка 1841, 2, 38). Следуя этому мнению, Глинка старается смягчить (иногда крайне наивно) или даже исключить из рассмотрения любые, даже обоснованные, представления о приоритете одного поэта перед другим; ограничусь одним примером: «Ломоносов первый написал торжественную оду на взятие Хотина. Но он и Сумароков вместе, без всякого сношения друг с другом заимствовали ямб из германской поэзии. Гюнтер служил им в том образцом» (Глинка 1841, 1, XIII).

Литературная репутация Глинки – это репутация чудака; его книга о Сумарокове, посвященная Екатерине II и А. С. Шишкову, казалась вопиюще архаичной, либеральное академическое литературоведение ее не замечало, потом ее забыли вовсе.

Возможно, настало время о ней вспомнить: в последние три десятилетия появился ряд исследований, побуждающих к этому хотя бы в порядке уточнения историографической перспективы – при том, что их авторы об этой книге по традиции не упоминали.

И. З. Серман выступил со статьей «Ломоносов и Буало»; здесь, впервые после Л. В. Пумпянского, с нажимом был акцентирован интерес Ломоносова к Малербу и в еще большей мере к Буало, прежде всего к его концепции высокого, к идее «священного пианства», к спору французских поэтов о языке Библии, который Ломоносов учитывал и своеобразно переосмыслял, создавая свою теорию трех штилей (Серман 1983, 472, 474, 477 и др.).

Второй, не менее симптоматический текст – предисловие В. М. Живова к составленному им сборнику ранних работ Г. А. Гуковского по истории русской поэзии XVIII в. Здесь с неожиданной резкостью, но вполне справедливо заявлено, что Гуковский «в угоду тыняновской схеме преувеличивал несходства противников [т. е. Ломоносова и Сумарокова], игнорируя европейский контекст полемики <…>, ясно показывающий, что оба автора исходят из одной и той же совокупности эстетических идей», т. е. воззрений «школы разума» (Живов 2001, 15). Эта точка зрения, обратившая на себя несколько полемических замечаний рецензентов (см., в частности: Осповат 2001; Дзядко 2002), не кажется более экстравагантной, чем «традиционная» и, безусловно, заслуживает отдельного обсуждения (впрочем, она не была развернута В. М. Живовым в специальное исследование).

Если попытаться соотнести концепции Сермана и Живова, получается чрезвычайно любопытная картина: с одной стороны, Ломоносов и Сумароков апеллируют к Буало (пусть и к разным аспектам его концепции), с другой – к немцам, к Гюнтеру, к «школе разума». Если наблюдения исследователей справедливы (а у меня нет серьезных оснований в этом сомневаться), то тогда Ломоносов и Сумароков и в самом деле не столько антагонисты, сколько поэты, действовавшие в одном направлении, по-разному интерпретировавшими один и тот же, причем одинаково важный для каждого из них европейский литературный материал (разумеется, эти различия не могут игнорироваться).

Через два года после статьи Живова вышла в свет заметка М. Л. Гаспарова, который показал, что «собственные оды Сумарокова развертываются ничуть не более связно и логично, чем оды Ломоносова. И те и другие строятся одинаково – из блоков по нескольку строф: зачин, концовка, в кульминации – картина («я зрю», в небесах является Бог, или Россия, или Премудрость, или Петр I, и гласит величие адресата оды), в промежутках – изображение России (часто), изображение государыни (редко), иногда воспоминание о ее воцарении, всегда изображение торжества и ликования, при надобности – картины войн или апофеоз наук. Все эти темы переходят из оды в оду и лишь каждый раз монтируются в ином порядке и пропорциях, у Сумарокова нимало не логичнее, чем у Ломоносова <…>. Оды Сумарокова могут казаться более цельными разве что потому, что они короче, то есть легче охватываются вниманием. Более того: когда Сумароков перерабатывает первые, пространные редакции своих од для «Разных стихотворений» 1769, а потом для «Од торжественных» 1774, то он немилосердно их сокращает <…> без всякого внимания к композиционной связности: ода превращается в россыпь изолированных строф. Как, критикуя Ломоносова, Сумароков сортировал его строфы на хорошие и плохие, так критиковал он и себя и отбрасывал непонравившиеся строфы, ничем их не заменяя[40]. Результатом был беспорядок еще больший, чем у Ломоносова. Все это, конечно, не значит, что между одами Ломоносова и Сумарокова нет разницы. Есть прежде всего в объеме, почти вдвое: средняя длина ломоносовской оды 22,5 строфы, сумароковской – 12,5 строф <…>» (Гаспаров 2003, 237—238). Единственное возражение, которое можно было бы высказать по поводу работы Гаспарова, заключается в том, что она слишком откровенно тяготеет к описанию некоторых общих особенностей одического жанра как такового (вряд ли нужно доказывать, что «блоковая» композиция, топосы, «лирический беспорядок» характерны не только для од Ломоносова и Сумарокова).

Наконец, целесообразно упомянуть о недавно явившейся в свет содержательной статье К. А. Осповата (Осповат 2010). Здесь тезис о соотносимости, близости или единстве по отдельным отношениям, взаимодополняющем характере художественных систем Ломоносова и Сумарокова связывается не с особенностями их литературных программ, которые, по мнению Осповата, были глубоко различными, а с внешним культурным воздействием: вхождение двух поэтов в кругозор, салон и культурный проект Шувалова «предписывало мирное обсуждение разногласий» в соответствии с «кодексом придворной учтивости» (Осповат 2010, 18—19), что «полезные и приятные споры, которые Ломоносов и Сумароков должны были вести о языке в присутствии Шувалова, мыслились им как род неформального сотрудничества ради общего предприятия» (Осповат 2010, 21), что в рамках шуваловской модели «противоположные свойства двух поэтов образовывали своего рода бинарный каркас для общего очерка молодой литературы» (Осповат 2010, 23), что при этом «конкуренция <…> истолковывалась как плодотворной соседство различных жанров» (Осповат 2010, 25), т. е. оды и трагедии.

Итак, в литературном сознании Шувалова Ломоносов и Сумароков дополняли друг друга, постепенно формируя в почти пустом пространстве русской литературы европейскую жанровую систему. С этим трудно спорить (тем более что в основе версии К. А. Осповата лежат поздние рассказы И. И. Шувалова, переданные И. Ф. Тимковским[41]), однако трудно и не заметить, что данная точка зрения не отменяет иных, не менее традиционных[42] и даже восходящих к тому же источнику представлений о мотивах, которыми руководствовался Шувалов, развлекая себя и своих гостей перепалками поэтов, отнюдь не склонных ограничиваться «приятными и полезными» беседами[43], ср. в частности: «В спорах же чем более Сумароков злился, тем более Ломоносов язвил его; и если оба не совсем были трезвы, то оканчивали ссору запальчивою бранью, так что он высылал или обоих, или чаще Сумарокова. Если же Ломоносов занесется в своих жалобах (говорил он), то я посылаю за Сумароковым, а с тем, ожидая, заведу речь об нем. Сумароков. услышав у дверей, что Ломоносов здесь, или уходит, или подслушав, вбегает с криком: не верьте ему, ваше превосходительство, он все лжет; удивляюсь, как вы даете у себя место такому пьянице, негодяю. – Сам ты подлец, пьяница, неуч, под школой учился, сцены твои краденые! – Но иногда мне удавалось примирить их, и тогда оба были очень приятны» (Тимковский 1874, 1453—1454; впервые: Москвитянин. 1852. Кн. 2. №20. С. 59—60). Как видим, Шувалов здесь без труда совмещает роль своеобразного провокатора, и через много лет с нескрываемым удовольствием вспоминающего о том, как он устраивал скандальные встречи поэтов, с ролью миротворца, ценящего приятную беседу[44].

Насколько можно судить по имеющимся в нашем распоряжении источникам (а их сравнительно немного, и при этом многие из них явно пристрастны), Шувалов учитывал социальный статус поэтов и «играл» с их социальной психологией.

Ломоносов – человек «подлого» происхождения[45]. Для выходца из низов всегда важна карьера, социальный статус. Значит, тому, кто собирается им манипулировать, нужно сделать так, чтобы вопрос о статусе зависел только от Мецената. В данном случае все было просто и сложилось как бы само собой: положение Ломоносова в Академии наук было непрочным в том смысле, что у него было там слишком много врагов, которые быстро нашли бы способ расправиться с ним, отступись от него Шувалов.

Сумароков – дворянин, причем крайне чувствительный к вопросам личной чести. В соответствии с этим признается целесообразным выстроить отношения с ним таким образом, чтобы он осознавал свою зависимость от Мецената, все время оставаясь на грани бесчестия: именно Сумарокову была отведена роль шута, то отдалявшаяся от него, то вплотную приближавшаяся к нему; во всяком случае, эти представления о Сумарокове надолго пережили его и были зафиксированы А. С. Пушкиным, который всегда был внимателен к подобного рода историко-психологическим «сюжетам», имевшим прямое отношение к вопросу о его собственном социальном статусе («Сумароков был шутом у всех тогдашних вельмож: у Шувалова, у Панина; его дразнили, подстрекали и забавлялись его выходками. Фон Визин, коего характер имеет нужду в оправдании, забавлял знатных, передразнивая Александра Петровича в совершенстве. Державин из под тишка писал сатиры на Сумарокова и приезжал, как ни в чем не бывало, наслаждаться его бешенством. Ломоносов был иного покроя. С ним шутить было накладно. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где, по свидетельству Щлецера, не смели при нем пикнуть [Пушкин, 11, 253; черновая ред.: Пушкин, 11, 226]; основные источники сведений Пушкина об этой стороне биографии Сумарокова, как обычно считается, – рассказы И. И. Дмитриева и Н. М. Карамзина).

Далее: оба они поэты, причем крайне самолюбивые и не слишком склонные или способные к обузданию своих страстей. Этим обстоятельством совсем нетрудно воспользоваться: нужно только сделать так, чтобы лишь от Мецената зависели их литературные репутации и чтобы Меценат, любивший стравливать их друг с другом, имел возможность последнего литературного приговора; в этой ситуации поэты, соревнуясь и взаимоборствуя, должны были все время добиваться расположения Мецената. Так Шуваловым, впервые в русской культурной истории, была построена гибкая и надежная модель властного контроля над литературным пространством, опиравшаяся на несложный, но вполне точный социально-психологический анализ[46].

Данная модель в глазах власти могла иметь самостоятельное значение: она позволяла управлять культурой, формировать адекватные, с точки зрения власти, типы отношений с ней и в ней, а также механизмы ее развития. Но чтобы направлять культуру, чтобы влиять на литературную эволюцию, нужно понимать ее законы, знать ее истоки, контексты, возможности – и не только в национальном, но и в европейским масштабе. Шувалов был прекрасно образован, европейскую литературную ситуацию знал очень хорошо, а в отдельных аспектах детально. Он исходил из франкоцентричной модели европейской культуры, а вместе с тем ясно понимал возможность различных ее интерпретаций.

Таких интерпретаций, если оставить в стороне маргинальные, было две, обе возникли в немецком культурно-политическом контексте, обнаружив взаимную враждебность и даже непримиримость, и, с точки зрения Шувалова, адекватное управление русской культурой требовало постоянного внимания к ним обеим. Одна из них, радикальная, была связана с именем Фридриха II, другая, умеренная, с именем Готшеда и с Лейпцигской школой. Фридрих презирал и Готшеда, и немецкую литературу, полагая ничтожным если не ее прошлое, то во всяком случае настоящее, и проблематизируя ее будущее, поскольку резервы внутреннего развития она давно исчерпала. Поэтому он приглашал в Берлин Вольтера (об их отношениях: Desnoiresterres 1870; Henriot 1927 (краткий очерк); Mervaud 1985; см. также: Peyrefitte 1992), который оказался своеобразным символом культурной политики прусского короля, в основе которой лежала идея замещения немецкой литературной традиции французской моделью. Готшед, чьи сложные личные отношения и с Фридрихом, и с Вольтером неоднократно привлекали к себе внимание современников, тоже был франкофил, но при этом умеренный патриот, а потому не принимал Фридриха и его культурную политику, выдвигая принцип творческого взаимодействия национальной литературы с литературой французской. Все это Шувалов хорошо знал и воспроизводил данную ситуацию на русской почве, сталкивая и примиряя Ломоносова, резко отрицательно относившегося не только к Фридриху, но и к Вольтеру, которого внимательно изучал и которому предпочитал немцев, в частности того же Готшеда (об отношениях Ломоносова к Готшеду см., в частности: Данько 1940; см. также: Филиппов, Волков 2014, 25—54; сводка основных данных по теме «Ломоносов и Вольтер»: Заборов 1978, 9—11; не проясненными до конца остается вопросы о «вольфианстве» Ломоносова и Готшеда как общем источнике их «рационализма», и о том, как именно в литературном сознании Ломоносова Готшед сочетался с Гюнтером и оба они – с Малербом); и Сумарокова, хорошо изучившего Готшеда и усвоившего ряд его идей (преимущественно тех, что находили определенные соответствия у Вольтера и особенно у Буало), печатавшегося у него и даже получившего от него диплом о членстве в лейпцигском «Немецком обществе», но, в отличие от Ломоносова, апеллировавшего обычно именно к Вольтеру[47]. Так эти русские «буалоисты» и «готшедианцы», то сближаясь в отдельных элементах своих литературных программ и практик, то размежевываясь, играли с одним и тем же европейским материалом и не без сильного влияния со стороны Шувалова создавали сложную ситуацию внутренне противоречивого единства, которое в одних случаях заявляло о себе с полной очевидностью, а в других оказывалось почти неразличимым, скрываясь как за случайными столкновениями самолюбий и темпераментов, так и за принципиальными несходствами интерпретаций одного и того же круга европейских источников и связанных с ними представлений о приоритетах русского культурного строительства. Поэтому сторонние наблюдатели и тем более позднейшие исследователи литературной жизни эпохи могли, «выпрямляя» сложности, игнорируя двусмысленности и противоречия, в соответствии со своими интеллектуальными предпочтениями и культурными идеологиями, преувеличивать или даже абсолютизировать либо единство, либо антагонизм, опираясь на отдельные высказывания или микросюжеты[48].

Вряд ли эти преувеличения следует считать лишь случайными следствиями недостаточной изученности предмета: есть вполне серьезные основания считать, что они имели идеологическое обоснование. Во всяком случае, в более общей исторической перспективе позиция Ломоносова оказывалась протославянофильской, ведущей к Шишкову, и именно поэтому в начале XIX века начнется настоящая борьба за Ломоносова; позднее к нему будут демонстративно апеллировать «арзамасцы», отказывая своим противником в праве наследования Ломоносову, а позиция Сумарокова оказывалась протокарамзинистской (если угодно, протозападнической), но именно поэтому С. Н. Глинка апеллировал к Сумарокову в своем «шишковистском» контексте, объявляя его творчество и творчество Ломоносова внутренне единым претекстом литературной деятельности Шишкова. Задолго до начала этой борьбы за концептуальное единство русской словесности, в относительно спокойные в отношении литературных войн 1780—1790-е гг., когда явственно обозначилась возможность консолидации литературных сил, произошли события, которые, с одной стороны, отодвинули литературное наследие Ломоносова, и прежде всего его оды, в прошлое русской литературы, с другой же – закрепили за ним особый статус в культуре. Эмфатическому стилю ломоносовской «барочной» оды был противопоставлен «забавный слог» державинской «Фелицы» как архаичному актуальный: Екатерина II, княгиня Дашкова, а вслед за ними и вся культурная часть придворного сообщества, не чуждая чтению русских стихотворений, пришли к выводу о необходимости нового литературного стиля.

Но дискредитация Ломоносова в державинском контексте, парадоксальным образом оказалась формой его канонизации: его низвергли с пьедестала литературной современности, но при этом за ним закрепили статус первопроходца, создателя русской литературы европейского типа (см. об этом подробнее: Ивинский 2012, 72—82).

С этого времени апелляция к Ломоносову стала необходимой формой демонстрации культурной адекватности, но при этом перестала подразумевать намерение ему подражать (один из наиболее ярких свидетельств тому – творчество М. Н. Муравьева, охарактеризованное, в частности, под этим углом зрения В. Н. Топоровым [Топоров 2003, 58]). Как бы ни спорили друг с другом «карамзинисты» и «архаисты» или, скажем, кн. П. А. Вяземский и М. А. Дмитриев и др., Ломоносов (в отличие от Сумарокова, как бы и кем бы ни подчеркивались многочисленные и несомненные достоинства его произведений) оставался для всех необходимым элементом литературного мировоззрения, одним из символов относительного единства истории русской литературы.

Литература

Абрамзон 2011 – Абрамзон Т. Е. «Ломоносовский текст» русской культуры: Избранные страницы. М., 2011.

Аксаков 1846 – Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка: Рассуждение. М., 1846.

Аксаков 1856 – Аксаков С. Т. Семейная хроника и воспоминания. М., 1856.

Алабин 1862 – Сборник русских стихотворений для чтения простолюдинам и краткие жизнеописания Ломоносова, Кольцова, Шевченко, Кострова, Никитина и Слепушкина / Составил П. [В.] А [лабин]. СПб., 1862.

Андреев 1947 – Андреев В. Л. Поэма о камне // Новоселье: Ежемесячный литературно-художественный журнал. Нью-Иорк, 1947. №35—36. С. 34—37.

Анциферов 1992 – Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. М., 1992.

Архангельский 1907 – Архангельский А. С. Итоги ста лет: Канун Пушкина. [Казань, 1907].

Аскоченский 1846 – Аскоченский В. И. Краткое начертание истории русской литературы. Киев, 1846.

Афанасьев 1859 – Афанасьев А. Н. Образцы литературной полемики прошлого столетия // Библиографические записки. 1859. Т. 2. №15. С.449—476; №17. С. 513—528.

Бабкин 1946 – Биографии М. В. Ломоносова, составленные его современниками // Ломоносов: Сборник статей и материалов. [Вып.] 2. М.; Л., 1946. С. 5—48.

Бантыш-Каменский – Бантыш-Каменский Д. Н. Словарь достопамятных людей русской земли, содержащий в себе жизнь и деяния знаменитых полководцев, министров и мужей государственных, великих Иерархов Православной Церкви, отличных литераторов и ученых, известных по участию в отечественной истории. Ч. 1—5. М., 1836.

Бартенев 1857 – Бартенев П. И. Биография И. И. Шувалова. М., 1857.

Батюшков – Батюшков К. Н. Соч.: Т. 1—3. СПб., 1885—1887.

Белинский – Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: Т. 1—13 / АН СССР: Ин-т русской литературы (Пушкинский Дом). М., 1953—1959.

Белый 1998 – Андрей Белый и Иванов-Разумник: Переписка / Публикация, вступительная статья и комментарии А. В. Лаврова и Джона Мальмстада. СПб., 1998.

Берков 1936 – Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени:1750—1765. М.; Л., 1936.

Блок – Блок А. А. Собр. соч.: Т. 1—8. М.; Л., 1960—1963.

Бобров 1804 – Бобров С. С. Херсонида, или Картина лучшего летнего дня в Херсонисе Таврическом: Лирико-Эпическое песнотворение: Вновь исправленное и умноженное. СПб., 1804.

Богданович – Богданович И. Ф. Собр. соч. и переводов / Собраны и изданы Платоном Бекетовым; изд. 2-е. Ч. 1—4. М., 1818—1819.

Брюсов – Брюсов В. Я. Собр. соч.: Т. 1—7. М., 1973—1975.

Будилович 1871 – Будилович А. С. Ломоносов как писатель: Сборник материалов для рассмотрения авторской деятельности Ломоносова. СПб., 1871 (Сборник Отделения русского языка и словесности Имп. Академии наук. Т. 8. №1).

Булич 1854 – Булич Н. Н. Сумароков и современная ему критика. СПб., 1854.

Булич 1865 – Булич Н. Н. К столетней памяти Ломоносова. Казань, 1865.

Бурмистрова 2011 – Бурмистрова А. А. Вклад М. В. Ломоносова в развитие предпринимательства в России // Развитие идей Ломоносова в современной социально-экономической политике: Материалы круглого стола: 28 октября 2011 г. Тамбов, 2011. С. 26—33.

Васильев 1865 – Васильев Д. Н. Михаил Васильевич Ломоносов / Издание общества распространения полезных книг. М., 1865 (Жизнеописания знаменитых людей).

Васецкий 1950 – Васецкий Г. С. Предисловие // Ломоносов М. В. Избранные философские произведения. М., 1950. С. 5—54.

Вельтман 1840 – Вельтман А. Ф. Портфель служебной деятельности Ломоносова // Очерки России, издаваемые Вадимом Пассеком. Кн. 2. М., 1840. С. 5—85.

Вернадский 1998 – Вернадский В. И. Общественное значение ломоносовского дня / Вступительная статья и публикация Ф. Т. Яншиной // Вестник Российской академии наук. Т. 68. №5. С. 445—447.

Волконский 1896 – Волконский С. М., кн. Очерки русской истории и русской литературы: Публичные лекции, читанные в Америке. СПб., 1896.

Вытженс 1966 – Вытженс Г. П. А. Вяземский и русская литература XVIII века // XVIII век: Сб. 7: Роль и значение русской литературы XVIII века в истории русской культуры. М.; Л., 1966. С. 332—338.

Вяземский – Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: Т. 1—12. СПб., 1878—1896.

Галанин 1916 – Галанин Д. Д. Михаил Васильевич Ломоносов как гений мировой культуры. М., 1916.

Галахов – Галахов А. Д. История русской словесности, древней и новой. Т. 1—2. СПб., 1863—1875.

Гаспаров 1997 – Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. 3: О стихе. М., 1997.

Гаспаров 2003 – Гаспаров М. Л. Стиль Ломоносова и стиль Сумарокова – некоторые коррективы // Новое литературное обозрение. 2003. №59. С. 235—243.

Герцен – Герцен А. И. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 1954—1966.

Георгиевский – Георгиевский П. Е. Руководство к изучению русской словесности, содержащее общие понятия об Изящных Искусствах, теорию Красноречия, Пиитику и краткую Историю Литературы. Т. 1—4. СПб., 1835—1837.

Глаголев 1834 – Глаголев А. Г. Умозрительные и опытные основания словесности. Ч. 1—4. СПб., 1834.

Глаголева 1911 – Глаголева Т. М. Отзывы современников и потомства о литературной деятельности М. В. Ломоносова // М. В. Ломоносов: 1711—1911: Сб. статей под ред. В. В. Сиповского. СПб., 1911. С. 150—185.

Глинка – Глинка С. Н. Русская история / 3-е изд., вновь дополненное. Т. 1—14. М., 1823—1825.

Глинка 1841 – Глинка С. Н. Очерки жизни и избранные сочинения Александра Петровича Сумарокова. Ч. 1—2. СПб., 1841.

Гоголь – Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: Т. 1—14. [М.; Л.], 1937—1952.

Голенищев-Кутузов 1973 – Голенищев-Кутузов И. Н. Славянские литературы: Статьи и исследования. М., 1973.

Голеневский 1779 – Голеневский Иван. [К.] Дар обществу. СПб., 1779.

Городчанинов 1816 – Городчанинов Г. Н. Соч. в стихах и прозе. Казань, 1816.

Городчанинов 1832 – Городчанинов Г. Н. Разбор одной строфы из 7-й Торж. <ественной> Оды Ломоносова // Заволжский Муравей. 1832. №6. С. 324—329.

Грабарь 1940 – Грабарь И. Э. Новые материалы о М. В. Ломоносове // Красный архив. 1940. №3 (100). С. 158—194.

Гранцева 2011 – Гранцева Н. А. Ломоносов – соперник Шекспира? СПб., 2011.

Греч 1822 – Греч Н. И. Опыт краткой истории русской литературы. СПб., 1822.

Греч 1822а – Греч Н. И. Ответ // Сын Отечества. 1822. Ч. 76. №13. С. 261—267.

Греч 1834 – Греч Н. И. Ломоносов // Библиотека для чтения. 1834. Т. 7. [Отд.] 6. С. 49—52.

Греч 1840 – Греч Н. И. Чтения о русском языке. Ч. 1—2. СПб., 1840.

Григорьян 1974 – Григорьян М. М. Курс лекций по истории атеизма: Учебное пособие / 2-е изд., доп. М., 1974.

Грот 1865 – Грот Я. К. Очерк академической деятельности Ломоносова, читанный в торжественном собрании Имп. академии наук 6-го апреля 1865 г. СПб., 1865.

Грузинцов 1802 – Грузинцов А. Н. Экзамен «Хорева» // Новости русской литературы на 1802 год. Ч. 4. С. 145—160.

Губер – Губер Э. И. Соч. Т. 1—3. СПб., 1859—1860.

Давыдов 1855 – Давыдов И. И. Предисловие к новому изданию Российской грамматики Михайла Ломоносова // Грамматика русского языка, академика М. В. Ломоносова, 1755 года: Издана Вторым отделением Императорской Академии наук, в воспоминание столетия русской грамматики. СПб., 1855.

Данилевский – Данилевский Г. П. Соч. / Изд. 8-е, посмертное. Т. 1—24. СПб., 1901.

Данько 1940 – Данько Е. Я. Из неизданных материалов о Ломоносове // XVIII век: Статьи и материалы. Вып. 2. С. 248—275.

Державин – Державин [Г. Р.] Соч.: С объяснительными примеч. Я. К. Грота / Издание Имп. Акад. наук. Т. 1—9. СПб., 1864—1883.

Дзядко 2002 – Дзядко Ф. «Однажды Барков зашел к Сумарокову…»: [Рец.: ] Гуковский Г. А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века / Общая ред. и вступ. статья В. М. Живова. М., 2001 // Новый мир. 2008. №8 (то же: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2002/8/dzed.html).

Дмитриев 1866 – Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь: Записки действительного тайного советника: В трех частях / Издание М. А. Дмитриева. М., 1866.

Дмитриев 1869 – Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти / Издание «Русского архива»; вторым тиснением. М., 1869.

Добролюбов – Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. М.; Л., 1961—1964.

Достоевский – Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972—1990.

Елагин 1803 – Елагин И. [П.] Опыт повествования о России: кн. 1. М., 1803.

Ермилов 1889 – Ермилов Н. Е. История сооружения памятника Ломоносову в Архангельске // Исторический вестник. 1889. №4. С. 174—189.

Живов 1997 – Живов В. М. Первые русское литературные биографии как социальное явление: Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков // Новое литературное обозрение. 1997. №25. С. 24—83.

Живов 2001 – Живов В. М. XVIII век в работах Г. А. Гуковского, не загубленных советским хроносом // Гуковский Г. А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века. М., 2001. С. 7—35.

Жуковский 1985 – Жуковский В. А. Эстетика и критика. М., 1985 (История эстетики в памятниках и документах).

Заборов 1978 – Заборов П. Р. Русская литература и Вольтер: XVIII – первая треть XIX века. Л., 1978.

Зубакин 2011 – Зубакин Б. М. Новое и забытое о Ломоносове / Сост. В. А. Волынская, А. В. Волынская. Архангельск, 2011.

Иванов – Иванов Вс. В. Собр. соч.: В 8 т. М., 1958—1960.

Иванов-Разумник – Иванов-Разумник Р. В. История русской общественной мысли: Индивидуализм и мещанство в русской литературе и жизни XIX в. Т. 1—2 / Изд. 2-е, доп. СПб., 1908.

Иванчин-Писарев 1837 – Иванчин-Писарев Н. Д. Взгляд на старинную русскую поэзию. М., 1837.

Ивинский 2011 – Ивинский Д. П. Из заметок о русской литературной эволюции: Ломоносов и Сумароков // Ломоносовский сборник. М., 2011. С. 94—106.

Ивинский 2012 – Ивинский А. Д. Литературная политика Екатерины II: «Собеседник любителей российского слова». М., 2012.

Ивинский 2014 – Ивинский Д. П. Образ Ломоносова в русской культуре // Ломоносов и православие. М., 2014. С. 124—186.

Ивинский 2015 – Ивинский Д. П. Из немецких контекстов образа Ломоносова: материалы к теме // Россия и Германия: Сборник статей по материалам международной научной конференции «Россия и Германия: литературные и культурные связи в XVIII—XXI веках» / Гос. музей А. С. Пушкина (Москова). М., 2015. С. 7—16.

Ивинский 2015а – Ивинский Д. П. «Безразумных козлят далеко почтеннейшими, нежели попов ставит»: Из комментария к «Гимну бороде» // Бестиарный код культуры. М., 2015. С. 123—130.

История русской литературы 1908 – История русской литературы / Под ред. приват-доц. Е. В. Аничкова, проф. А. К. Бороздина и проф. Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. 1—2. М., 1908.

Кадлубовский 1905 – Кадлубовский А. П. Об источниках ломоносовского учения о трех стилях. Харьков, 1905 (отд. оттиск из сб. статей в честь проф. М. С. Дринова).

Калайдович 1819 – Калайдович П. Ф. Труды Общества любителей российской словесности при Имп. Московском университете. Ч. 13. М., 1819. С. 65—81.

Калиниченко 2013 – Калиниченко М. М. Наш современник Михайло Ломоносов // Rossica Olomucensia: Časopis pro ruskou a slovanskou filologii. Vol. 52. №. 1. S. 47—53.

Капица 1965 – Капица П. Л. Ломоносов и мировая наука // Успехи физических наук. Т. 87. №1. 1965. С. 155—168.

Капнист 1806 – Капнист В. В. Лирические сочинения. СПб., 1806.

Карамзин 1797 – Карамзин Н. М. К портрету Ломоносова // Аониды, или Собрание разных стихотворений. Кн. 2. М., 1797. С. 234.

Карамзин 1803 – Пантеон российских авторов. Ч. 1. Тетрадь 4. М., 1803.

Катенин 1822 – Катенин П. А. Письмо к издателю С. [ына] О. [течества] // Сын Отечества. 1822. Ч. 76. №13. С. 249—261.

Катенин 1822а – Катенин П. А. Ответ на ответ // Сын Отечества. 1822. Ч. 77. №18. С. 172—178.

Клейн 2005 – Клейн И. Пути культурного импорта: Труды по русской литературе XVIII века. М., 2005.

Коваленский 1915 – Коваленский М. Н. Русский ученый XVIII века: Страницы из жизни Ломоносова: К 150-летнему юбилею. М., 1915.

Князев – Князев Г. М. Ломоносов: (Природа его гения) / 2-е издание. Пг., 1915.

Коровин 1993 – Коровин В. И. Пометы П. А. Вяземского на собрании сочинений М. В. Ломоносова // Новое литературное обозрение. 1993. №3. С. 181—192.

Кочетов, Галкин 2007 – Кочетов Д. Б., Галкин А. К. Димитрий (Сеченов Даниил Андреевич) // Православная энциклопедия. Т. 14. М., 2007. С. 93—96.

Кропоткин 1907 – Кропоткин П. А. Идеалы и действительность в русской литературе / С английского. Перевод В. Батуринского под ред. автора. СПб., 1907.

Круглов – Круглов А. В. Гениальный помор: Очерк жизни М. В. Ломоносова: Для детей школьного возраста / 9-е изд., без перемен. М., 1912.

Кудрявцев 1961 – Кудрявцев Б. Б. Михаил Васильевич Ломоносов / Изд. 4-е. М., 1961.

Кузнецов 1950 – Кузнецов Б. Г. Научные идеи М. В. Ломоносова: (К 185-летию со дня смерти) // Наука и жизнь: Научно-популярный журнал Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний. 1950. №4. С. 29—32.

Куликовский 1986 – Куликовский П. Г. М. В. Ломоносов – астроном и астрофизик / 3-е изд., перераб. и доп. М., 1986.

Куник 1865 – Сборник материалов для истории Императорской Академии наук в XVIII веке. Ч. 1—2. СПб., 1865.

Лавровский 1865 – Лавровский Н. А. О Ломоносове по новым материалам. Харьков, 1865.

Лажечников – Лажечников И. И. Полн. собр. соч. Т. 1—12. СПб.; М., 1901.

Ламанский 1864 – Ламанский В. И. Михаил Васильевич Ломоносов: Биографический очерк. СПб., 1864.

Ламанский 1865 – Ламанский В. И. Столетняя память Михаилу Васильевичу Ломоносову: 4 апреля 1865 / 2-е изд., исправленное и доп. примечаниями. СПб., 1865.

Лебедев 1990 – Лебедев Е. Н. Ломоносов. М., 1990 (Жизнь замечательных людей: Серия биографий: [Вып.] 705).

Лебедев 2011 – Лебедев П. Н. Памяти первого русского ученого: (1711—1911 гг.) // Успехи физических наук. 2011. Т. 181. №11. С. 1183—1186.

Либан 2014 – Либан Н. И. Русская литература: Лекции-очерки. М., 2014.

Ломоносов АН – Ломоносов М. В. Соч.: С объяснительными примеч. акад. М. И. Сухомлинова / Издание Имп. Акад. наук: Т. 1—5. СПб., 1891—1902

Ломоносов АН 2 – Ломоносов М. В. Полн. собр. соч. / Редколлегия: В. В. Виноградов, Б. Д. Греков, А. В. Топчиев. С. Г. Бархударов, А. И. Андреев. Г. П. Блок. Г. А. Князев, В. Л. Ченакал. Т. 1—11. М.; Л., 1950—1983 (АН СССР).

Ломоносов 1885 – Михаил Васильевич Ломоносов: [Биографический очерк] / Издано на средства Издательского общества при Постоянной комиссии народных чтений Министерства народного просвещения. СПб., 1885.

Ломоносов 1987 – Ломоносов и русская литература / АН СССР: Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького. М., 1987.

Ломоносов 2011 – Ломоносов: патриот, творец, просветитель / Под ред. Н. Х. Розова. М., 2011.

Ломоносовский сборник 1911 – Ломоносовский сборник: Составлен под ред. секретаря комитета Н. А. Голубцова. Архангельск, 1911 (Архангельский губернский статистический комитет).

Ломоносовский сборник 1911 а – Ломоносовский сборник: 1711—1911: Издание имп. академии наук. СПб., 1911.

Ломоносовский сборник 2011 – Ломоносовский сборник. М., 2011 (Московский гос. ун-т имени М. В. Ломоносова: Филологический факультет).

Любавский 1912 – Любавский М. К. XVIII век и Ломоносов. М., 1912.

Львович-Кострица 1892 – Львович-Кострица А. И. М. В. Ломоносов: Его жизнь, научная, литературная и общественная деятельность. СПб., 1892 (Жизнь замечательных людей: Биографическая библиотека Ф. Павленкова).

Любимов 1865 – Любимов Н. А. Ломоносов и петербургская академия наук // Русский Вестник: Журнал литературный и политический. 1865. Т. 56. Март. С. 401—422.

Любимов 1872 – Любимов Н. А. Жизнь и труды Ломоносова. Ч. 1. М., 1872 (Лицей Цесаревича Николая).

Ляцкий 1925 – Ляцкий Е. А. Роман и жизнь: Развитие личности И. А. Гончарова: Жизнь и быт. Прага, 1925.

Майков 1914 – Майков А. Н. Ломоносов // Майков А. Н. Полн. собр. соч. / 9-е изд. Т. 2. СПб., 1914 (Приложение к журналу «Нива» за 1914 г.). С. 176—178.

Макаренко 1917 – Макаренко Н. Мозаичные работы Ломоносова. Пг., 1917 (Академия наук: Выставка «Ломоносов и елисаветинское время»: Т. 8).

Макаров 1950 – Макаров В. К. Художественное наследие М. В. Ломоносова: Мозаики. М.; Л., 1950.

Максимчук 2011 – Максимчук Л. В. Русскому поэту Михаилу Ломоносову (1711—1765) // Вестник Московского университета. Сер.20: Педагогическое образование. 2011. N 1. С. 124—126.

Марлинский – Марлинский А. [Бестужев А. А.] Полн. собр. соч. Т. 1—12. СПб., 1838—1839.

Мартынов 2011 – Михаил Ломоносов глазами современников: Документы; Письма; Записки; Статьи; Эпитафии и панегирики; Надписи / Составление. подг. текста и примечания Г. Г. Мартынова. М., 2011.

Мельников 1865 – Мельников П. Описание празднества, бывшего в С.-Петербурге 6—9 апреля 1865 года по случаю столетнего юбилея Ломоносова: По поручению высочайше утвержденного Ломоносовского комитета. СПб., 1865.

Меншуткин 1911 – Меншуткин Б. Н. Михайло Васильевич Ломоносов: Жизнеописание. СПб., 1911.

Мерзляков 1812 – Мерзляков А. Ф. Мерзляков А. Ф. Рассуждение о Российской Словесности в нынешнем ея состоянии // Труды Общества любителей российской словесности при Имп. Московском университете. Ч. 1. М., 1812.

Мерзляков 1817 – Мерзляков А. Ф. Разбор осьмой оды Ломоносова // Труды Общества любителей российской словесности при Имп. Московском университете. Ч. 7. М., 1817. С. 28—79.

Мерзляков 1827 – [Мерзляков А. Ф.] Шувалов и Ломоносов: Лирико-драматическое стихотворение: Читано в торжественном собрании Совета Имп. Московского университета, января 12 дня 1827 года. М., 1827.

Мизко 1849 – Мизко Н. Д. Столетие русской словесности. Одесса, 1849.

Миллер 1866 – Миллер О. Ф. Ломоносов и реформа Петра Великого // Вестник Европы, 1866. Т. 1. Март. С. 373—392.

Милюков 1858 – Милюков А. П. Очерк истории русской поэзии / 2-е изд., дополненное. СПб., 1858.

Миртов 1915 – Миртов П., свящ. О заветах М. В. Ломоносова родному русскому народу. Пг., 1915 (Издание состоящего под Августейшим Ее Имп. Величества Государыни Имп. Александры Феодоровны покровительством Всероссийского Александро-Невского о-ва трезвости).

Модзалевский 2011 – Модзалевский Л. Б. М. В. Ломоносов и его литературные отношения в Академии наук: Из истории русской литературы и просвещения середины XVIII века. СПб., 2011 (Санкт-Петербургский Филиал Архива российской академии наук: Ad Fontes: Материалы и исследования по истории науки: Вып. 1).

Морозов 1961 – Морозов А. А. Ломоносов. М., 1961 (Жизнь замечательных людей: Серия биографий).

Морозов 1965 – Морозов А. А. Ломоносов и барокко // Русская литература. 1965. №2. С. 70—96.

Морохин 2002 – Морохин А. В. Русская православная церковь и старообрядчество в Нижегогродском Поволжье: развитие взаимоотношений в первой половине XVIII века // Вестник Нижегородского Ун-та им. Лобачевского. Серия История. 2002. Вып. 1. С. 56—61.

Морохин 2005 – Морохин А. В. Взаимоотношения старообрядчества и Русской Православной Церкви в Нижегородской епархии во второй половине XVII – XVIII вв.: (1672 – 1762гг). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Hижний Hовгород 2005.

Морохин 2009 – Морохин А. В. Архиепископ Нижегородский и Алатырский Питирим: Церковный деятель эпохи перемен. Нижний Новгород, 2009.

Мотольская 1941 – Мотольская Д. К. Ломоносов // История русской литературы: Т. 3: Ч. 1 / АН СССР: Институт литературы (Пушкинский Дом). М.; Л., 1941. С. 264—348.

Муравьев 1847 – Муравьев М. Н. Соч. Т. 1—2. СПб., 1847.

Некрасов – Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. Л.; СПб., 1981—2000.

Некрасов 1945 – Некрасов В. История русской науки // Новоселье: Ежемесячный литературно-художественный журнал. Нью-Йорк, 1945. [№] 20. С. 91—98.

Неустроев 1873 – Санктпетербургские ученые ведомости на 1777 год Н. И. Новикова / 2-е изд.: А. Н. Неустроева. СПб., 1873.

Никитенко 1865 – Никитенко А. В. Значение Ломоносова в отношении к изящной русской словесности: Речь, произнесенная в торжественном собрании Императорской академии наук // Журнал Министерства народного просвещения. 1865. Ч. 126. С. 436—455.

Николаев 2011 – Николаев П. Н. М. В. Ломоносов – наш первый университет // Успехи физических наук. 2011. Т. 181. №11. С. 1195—1200.

Новаковский 1858 – Новаковский В. Михайло Васильевич Ломоносов: Черты из его жизни: Чтение для юношества: (Из журнала для чтения воспитанникам Военно-учебных заведений). СПб., 1858.

Новик 2012 – Новик В. К. М. В. Ломоносов: Личность и образы: (XVIII – XXI вв.). М., 2012.

Новиков 1772 – Новиков Н. И. Опыт исторического словаря о российских писателях. СПб., 1772.

Носков 1912 – Носков Н. Д. Кто такой Ломоносов : юные годы великого писателя и ученого, его жизнь, его творчество, его заслуги: Биографический рассказ для юношества. М.; СПб., 1912 (Великие русские люди).

Он создал 2011 – Он создал первый университет. М., 2011 (Московский гос. ун-т имени М. В. Ломоносова).

Орлов 1816 – Орлов Я. В. Памятник событий в Церкви и Отечестве. Ч. 1—5. СПб., 1816.

Осоргина 1955 – Осоргина А. М. История русской литературы: (С древнейших времен до Пушкина). Париж, 1955.

Осповат 2001 – Осповат К. А. [Рец.: ] Гуковский Г. А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века / Общая ред. и вступ. статья В. М. Живова. М., 2001 // Новая русская книга. 2001. №1 (то же: http:// www.guelman.ru/slava/nrk/nrk7/20r. html).

Осповат 2010 – Осповат К. А. Государственная словесность: Ломоносов, Сумароков и литературная политика И. И. Шувалова в конце 1750-х гг. // Европа в России: Сборник статей. М., 2010. C. 6—65.

Павлова 1962 – М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников / Составитель Г. Е. Павлова.. М.; Л., 1962.

Павлова, Федоров 1988 – Павлова Г. Е., Федоров А. С. Михаил Васильевич Ломоносов: (1711—1765). М., 1988 (Научно-биографическая литература).

Памяти Ломоносова 1911 – Памяти Михаила Васильевича Ломоносова: По случаю истечения 200 лет со дня рождения. Одесса, 1911.

Папкович 1818 – Папкович Ф. Ф. Жизнь И. И. Шувалова // Труды Высочайше утвержденного Вольного общества любителей Российской словесности. 1818. Ч. 2. Кн. 3. №6. С. 401—423.

Пассек 1842 – Пассек В. В. Портфель Ломоносова: 2-е отделение // Очерки России, издаваемые Вадимом Пассеком. Кн. 5. М., 1842. С. 3—90.

Пекарский 1867 – Пекарский П. П. О речи в память Ломоносова, произнесенной в Академии наук доктором Ле-Клерком // Записки имп. Академии наук. Т. 10. СПб., 1867. С. 178—181.

Песков 1989 – Песков А. М. Буало в русской литературе XVIII – первой половины XIX века. М., 1989.

Петраченко 1861 – Петраченко П. Р. История русской литературы. Варшава, 1861.

Петров 1871 – Петров К. П. Курс истории русской литературы / 7-е изд., исправленное и дополненное. СПб., 1871.

Писарев – Писарев Д. И. Соч. Ч. 1—10. СПб., 1866—1869.

Плаксин 1833 – Плаксин В. Т. Руководство к познанию истории литературы. СПб., 1833.

Плетнев – Плетнев П. А. Соч. и переписка. Т. 1—3. СПб., 1885.

Погодин 1855 – Погодин М. П. Воспоминание о Ломоносове, сочиненное <…> для произнесения в торжественном столетнем собрании Московского Университета, 12-го января 1855 // Москвитянин. 1855. №2. Кн. 2. С. 1—16.

Полевой 1827 – [Полевой Н. А.] Замечания на статью: Coup-d’oeil sur l’histoire de la langue slave et sur la marche progressive de la civilisation et de la littérature en Russie (Взгляд на Историю Славянского языка и постепенный ход просвещения и Литтературы в России) // Московский Телеграф. 1827. Ч. 17. №17. С. 23—38; №18. С. 102—129.

Полевой 1836 – Полевой Кс. А. Михаил Васильевич Ломоносов. Т. 1—2. М., 1836.

Полевой 1839 – Полевой Н. А. Очерки русской литературы. Ч. 1—2. СПб., 1839.

Полевой 1843 – Полевой Н. А. Ломоносов или Жизнь и поэзия: Драматическая повесть // Библиотека для чтения. 1843. Т. 56. С. 207—312.

Полевой 1903 – Полевой П. Н. История русской словесности с древнейших времен до наших дней: В 3 т. СПб., 1903.

Полонский 1896 – Полонский Я. П. Полн. собр. Стихотворений. Т. 1—5. СПб., 1896.

Празднование 1865 – Празднование столетней памяти Михаила Васильевича Ломоносова в архангельской губернии: (1765—1865). Архангельск, 1865.

Празднование 1865 а – Празднование столетней годовщины Ломоносова 4-го апреля 1765—1865 г. Имп. московским университетом в торжественном собрании апреля 11 дня. М., 1865.

Празднование 1912 – Празднование двухсотлетней годовщины рождения М. В. Ломоносова Имп. московским университетом: 1711 – 1911. М., 1912.

Пришвин 2010 – Пришвин М. М. Дневники: 1938—1939. СПб., 2010.

Пыпин – Пыпин А. Н. История русской литературы: Т. 1—4 / Изд. 3-е, без перемен. СПб., 1907.

ПСЗРИ – Полное собрание законов Российской Империи, повелением Государя Императора Николая Павловича составленное: Собрание первое: С 1649 по 12 декабря 1825 года. Т. 1—45. СПб., 1830.

ПСПР – Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской Империи: Царствование Государыни Императрицы Елисаветы Петровны. Т. 1—4. СПб., 1907—1912.

Пумпянский 1983 – Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума // XVIII век: С. 14: Русская литература XVIII – начала XIX века в общественно-культурном контексте. Л., 1983. С. 3—44.

Пушкин – Пушкин <А. С.> Полн. собр. соч.: Т. 1—17 <М.; Л.,> 1936—1959.

Пушкин 1825 – [Пушкин А. С.] О предисловии г-на Лемонте к переводу Басен И. А. Крылова // Московский телеграф: 1825. Ч. 5. №17. С. 40—46.

Радищев 1790 – [Радищев А. Н.] Путешествие из Петербурга в Москву. СПб., 1790.

Радищев 1992 —Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву; Вольность / Издание подготовил В. А. Западов. СПб., 1992 (Литературные памятники).

Раич 1827 – Раич С. Е. Петрарка и Ломоносов // Северная лира на 1827 год. М., 1827. С. 67—77.

Резанов 1911 – Резанов В. И. Трагедии Ломоносова // Ломоносовский сборник: 1711—1911: Издание имп. академии наук. СПб., 1911. С. 235—265.

РП – Русская поэзия: Собрание произведений русских поэтов, частью в полном составе, частью в извлечениях, с важнейшими критико-библиографическими статьями, библиографическими примечаниями и портретами / Издается под редакциею С. А. Венгерова. Вып. 1—7. СПб., 1893—1901.

Розанов 1915 – Розанов В. В. Ломоносов: Его личность и судьба (4.4.1765 г. – 4.4.1915 г.) // Новое время. 1915. №14031 (4.4.1915).

Рукою Пушкина 1935 – Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты: Подготовили к печати и комментировали М. А. Цявловский, Л. Б. Модзалевский, Т. Г. Зенгер. М.-Л., 1935.

Русская критика XVIII – XIX веков: Хрестоматия: Учебное пособие / Составитель В. И. Кулешов. М., 1978.

Русские самородки 1910 – Русские самородки в жизнеописаниях и изображениях. Вып. 7. Стихотворцы: Кольцов; Ломоносов; Суриков. СПб., 1910 (издание Училищного совета при Святейшем Синоде).

Савельев-Ростиславич 1845 – Славянский сборник Н. В. Савельева-Ростиславича. СПб., 1845.

Самойлович, Иванов – Кантата в честь М. В. Ломоносова: Слова К. А. Иванова; Музыка П. А. Самойловича. Б. м.; Б. г.

Самородок земли русской 2011 – Самородок земли русской: Библиогр. указатель / Волгогр. МУК «ЦСГБ»; Центр. гор. библиотека : Информ.-библиогр. отдел; [сост. : О. В. Петриченко, Л. С. Чаленко; ред. В. С. Гурьянова]. Волгоград, 2011.

Свердлов 2011 – Свердлов М. Б. М. В. Ломоносов и становление исторической науки в России. СПб., 2011.

Свердлов 2011а – Свердлов М. Б. Ломоносов и Петр Великий // История Петербурга. 2011. №5 (63). С. 3—8.

Сементковский 1894 – Сементковский Р. И. Родоначальник нашей патриотической литературы // Исторический вестник. 1894. Т. 57. С. 370—388.

Серман 1968 – Серман И. З. Поэтический стиль Ломоносова. М.; Л., 1968.

Серман 1983 – Серман Илья. Ломоносов и Буало // Cahiers du monde russe et soviétique. 1983. V. 24. №4. P. 471—482.

Сидорацкий [1900] – Сидорацкий [В. П.] Весь М. В. Ломоносов, или Полное собрание запрещенных стихотворений этого поэта / Издание под редакцией Государственного Преступника Сидорацкого; Издание В, для великороссов и для духовенства; Ed. philologique avec accents. Paris, [1900].

Сиповский 1911 – Сиповский В. В. Михайло Ломоносов: Жизнь и творчество. СПб., 1911.

Случевский – Случевский К. К. Соч. Т. 1—6. СПб., 1898.

Соболевский 1911 – Соболевский А. И. Ломоносов в истории русского языка: Речь, произнесенная в торжественном собрании Имп. академии наук 8 ноября 1911 года в память 200-летия со дня рождения М. В. Ломоносова. СПб., 1911.

Соловьев – Соловьев С. М. История России с древнейших времен / 4-е изд. Т. 1—29. М., 1866—1893.

Соснецкий 1870 – Соснецкий И. Е. История русской литературы: (Курс гимназический). М., 1870.

Спасский 1950 – Спасский Б. И. М. Ломоносов – основоположник русской физики // Успехи физических наук. 1950. Т. 42. Вып. 1. С. 3—40.

Сперанский 1912 – Сперанский М. Н. Московский университет XVIII столетия и Ломоносов. М., 1912.

Стеклов 1922 – Стеклов В. А. Михайло Васильевич Ломоносов. Берлин; Пб.; М., 1922.

Столетнее празднество в Воронеже 1865 – Столетнее празднество в Воронеже в память Михаила Васильевича Ломоносова // Филологические записки. 1865. Вып. 1. С. 5—34.

Страхов 1868 – Страхов Н. Н. Бедность нашей литературы: Критический и исторический очерк. СПб., 1868.

Страхов 1883 – Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе: Исторические и критические очерки. Кн. 1—3. СПб., 1883.

Стрекалов 1837 – Стрекалов Н. Очерк русской словесности XVIII столетия. М., 1837.

Сумароков – Сумароков А. П. Полн. собр. всех соч. в стихах и прозе / Собраны и изданы Николаем Новиковым: Ч. 1—10. М., 1781—1782.

Сумароков 1832 – Сумароков П. И. Обозрение царствования и свойств Екатерины Великия. Ч. 1—3. СПб., 1832.

Сухов 1989 – Сухов А. Д. Атеистические традиции в русской философии. М., 1989 (Новое в жизни, науке, технике: Подписная научно-популярная серия: Научный атеизм: 3/1989).

Тажузирина 2011 – Тажузирина З. А. М. В. Ломоносов о науке, религии и церкви: К 300-летию со дня рождения великого русского ученого Михаила Васильевича Ломоносова // Экономическая и философская газета. 2011. №44 (электронная версия: http://www.eifgaz.ru/tajurizina44-11.htm.

Тимковский 1874 – Тимковский И. Ф. Записки: Мое определение в службу: Сказание в трех частях: (Писано в 1850 году) // Русский архив. 1874. №6. Ст. 1377—1466.

Тихомиров 1982 – Тихомиров О. Н. Михайло Ломоносов. М., 1982.

Топоров 2003 – Топоров В. Н. Из истории русской литературы: Т. 2: Русская литература второй половины XVIII века: Исследования, материалы, публикации: М. Н. Муравьев: Введение в творческое наследие: Кн. 2. М., 2003.

Топоров 2003а – Топоров В. Н. Два «Размышления» Ломоносова в контексте русской поэзии XVIII века // Поэтика; Стихосложение; Лингвистика: К 50-летию научной деятельности И. И. Ковтуновой. М., 2003. С. 15—31.

Тубасов 1880 – Тубасов А. К. Религиозные воззрения Ломоносова // Христианское чтение. 1880. №9—10. С. 335—392.

Тургенев – Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. М., 1978 —.

Тургенев 1911 – Архив братьев Тургеневых: Вып. 1: Дневники и письма Николая Ивановича Тургенева за 1806—1811 года: Т. 1 / Под ред. и с примечаниями Е. И. Тарасова; Издание Отделения русского языка и словесности Имп. Академии наук. СПб., 1911.

Тютчев – Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. и писем: В 6 т. М., 2002—2004.

Федоров 1841 – Федоров Б. М. Жизнеописание Ломоносова // Труды Имп. Российской академии. Ч. 4. СПб., 1841. С. 53—73.

Феоктистов 1858 – Феоктистов Е. М. Годовщина Московского университета в Париже // Современная летопись Русского Вестника. Т. 13. М., 1858. С. 226—236.

Фет 1893 – Фет А. А. Ранние годы моей жизни. М., 1893.

Филиппов, Волков 2014 – Филиппов К. А., Волков С. Св. Ломоносов и европейский научный дискурс XVIII века: Г. В. Лейбниц, Х. Вольф, И. К. Готтшед. СПб., 2014 (Санкт-Петербургский государственный университет: Филологический факультет: Научные доклады).

Филонов 1865 – Филонов А. Г. Ломоносов. СПб., 1865.

Фурман 1893 – Фурман П. Р. Соч.: [Вып.] 9: Сын рыбака Михаил Васильевич Ломоносов: Повесть. СПб., 1893 (Историческая библиотека).

Хвостов 1811 – Хвостов А. С. О стихотворстве // Чтение в Беседе любителей русского слова. 1811. Кн. 3. С. 3—30.

Хвостов 1825 – Хвостов Д. И. На сооружение памятника Ломоносову в Архангельске / 2-е издание. СПб., 1825.

Херасков 1933 – «Рассуждение о Российском стихотворстве»: Неизвестная статья М. М. Хераскова / Публикация П. Н. Беркова // Литературное наследство. Т. 9—10. М., 1933. С. 287—294.

Ходасевич – Ходасевич В. Ф. Собр. соч.: В 4 т. М., 1996—1997.

Хомяков – Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1—8. М., 1900.

Черевков 1930 – Черевков В. Г. Человек университет. М., 1930 (Читальня советской школы: 43).

Чернышевский – Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1939—1953.

Шаховской 1816 – Шаховской А. А. Ломоносов или Рекрут Стихотворец: Опера водевиль в трех действиях. СПб., 1816.

Шаховской 1842 – Шаховской А. А. Обзор русской драматической словесности // Репертуар русского и Пантеон всех европейских театров, на 1842 год. [Ч.] 2. СПб., 1842. С. 1—15 вт. паг.

Шевырев 1831 – Шевырев С. П. Послание к А. С. Пушкину // Денница, альманах на 1831 год, изданный М. Максимовичем. М., 1831. С. 107—114.

Шевырев 1838 – Шевырев С. П. Древняя школа поэтов римских: Комики: Плавт и Теренций: (Из истории римской поэзии) // Журнал Министерства народного просвещения. 1838. Ч. 19. [Отдел] 2: Науки. С.23—79.

Шевырев 1842 – Шевырев С. П. С. Взгляд на современное направление русской литературы: (Вместо предисловия ко второму году Москвитянина) // Москвитянин: Журнал, издаваемый М. П. Погодиным. 1842. №1. С. I – XXXII.

Шевырев 1855 – Шевырев С. П. Обозрение столетнего существования Императорского Московского Университета: Речь в день его столетнего юбилея в торжественном собрании 12-го Января 1855 года // Историческая записка, речи, стихи и отчет Императорского Московского Университета, читанные в торжественном собрании, 12-го января 1855 года, по случаю его столетнего юбилея. М., 1855. С. 3—27 вт. паг.

Шишков – Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. Ч. 1—16. СПб., 1818—1834.

Эренбург 1922 – Эренбург И. Г. Портреты русских поэтов. Берлин, 1922.

Язвицкий 1810 – Язвицкий Н. И. Рассуждение о словесности вообще. СПб., 1810.

Якимов 1833 – Якимов В. А. О духе, в коем развивалась российская литература со времени Ломоносова, и влиянии, какое имели на сие развитие литературы иностранные, рассуждение, писанное для получения степени Магистра Словесных наук. СПБ., 1833.

Balbi 1826 – Balbi Adrien. Introduction a L’Atlas Ethnographique du Globe <…>. T. 1. Paris, 1826.

Čiževskij 1960 – Čiževskij D. History of Russian Literature: From the Eleventh Century to the End of the Baroque. The Hague, 1960.

Desnoiresterres 1870 – Desnoiresterres Gustave. Voltaire et Frédéric. Paris, 1870.

Henriot 1927 – Henriot Emile. Voltaire et Frédéric II. [Paris, 1927].

Mervaud 1985 – Mervaud Christiane. Voltaire et Frédéric II: Une Dramaturgie des Lumières: 1736—1778. Oxford, 1985.

Peyrefitte 1992 – Peyrefitte Roger. Voltaire et Frédéric II. V. 1—2.. 1992.

Trubetzkoy 1956 – Trubetzkoy N. S. Die Russische Dichter des 18. und 19. Jahrhunderts. Abriss einer Entwicklungsgeschichte. Graz; Köln, 1956.

Usitalo 2002 – Usitalo Steven A. Lomonosov: Forging a Russian National Myth / A Thesis submitted to the Faculty of Graduate Studies and Research in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy / Department of History: McGill University. Montreal, 2002.

Usitalo 2013 – Usitalo Steven A. The Invention of Mikhail Lomonosov: A Russian National Myth. Boston, 2013.

Yancey 1977 – Yancey John Vernon. Baroque Elements in the Poetry of M. V. Lomonosov: A Thesis submitted in partial fulfilment of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy: The University of British Columbia, 1977.

Примечания

1

Назовем здесь наиболее значимые опыты собирания материала по теме: Глаголева 1911; Берков 1936, 273—284; Модзалевский 2011, 158—165 и др.; Павлова 1962. См. также: Бабкин 1946; Ломоносов 1987. Из работ последнего времени: Usitalo 2002; Usitalo 2013; Мартынов 2011; Абрамзон 2011; Новик 2012.

2

Одним из первых и немногих, кто слегка проблематизировал адекватность формулы «певец Елисаветы», был А. П. Милюков: «Ломоносова называют певцом Елисаветы, и это не совсем несправедливо: в одах его видно глубокое благоговение к императрице, которую он воспевает, как богиню, покровительницу наук, как существо неземное, источник всего счастия и славы отечества. С глубоким благоговением обращается он к государыне <…>. / И, проникнутый чувством верноподданнического почтения к боготворимой монархине, он курит ей фимиам глубоко-преданного сердца» (Милюков 1858, 73—74). Мотив сердечности мог сочетаться с мотивом любви, понимаемой и как высшая форма благоговения и верноподданнического почтения, и вместе с тем как сердечная чувствительность, сочетающаяся с блаженством: «Можно бы и еще привесть различныя места <из произведений Ломоносова>, ознаменованныя сердечною чувствительностию; но оныя так часто показываются в творениях Ломоносова от того, что он блаженствовал, воспевая ту, которой душа была тише зефира; которая мертвым, то есть осужденным на смертную казнь, отдавала новое бытие; он блаженствовал, воспевая ту Царицу, при которой цвели постоянно и обширные поля России и сердца народов, покоившихся под сению благотворной ея державы» (Глинка, 9, 29). Наиболее оригинальная, но и весьма специфическая, обретающая смысл лишь в контексте розенкрейцерской «софиологии», трактовка отношений Ломоносова к имп. Елизавете принадлежит Б. М. Зубакину, который интерпретировал их через посредство «Стихов о Прекрасной Даме»: «И так ли воспевают свою „мощную Монархиню“, у которой „состоят на службе“, говоря о той: „кроткое лицо коей, как дыханьем зефирным вливает благостность…“ <…>? И о такой ли говорят: „дух ее зефира тише“?! / И об этом-то поэте осмеливались иногда утверждать, что он не знает сердечной нежности? / Или вот пафос влюбленного чувства, которым поэт оделяет и всё вокруг; вот каким видением Любви и Прелести предстоит „Она“ ему на охоте <…>: / „Коню бежать не воспрещают / Ни рвы, ни частых ветвей связь: / Крутит главой, звучит браздами / И топчет бурными ногами, / Прекрасной всадницей гордясь…“ / Этою полною и по сейчас не увядающей прелестью и живостью картиной закончим мы наши выписки стихов, от которых отрываешься, как от страниц промелькнувшей, захватывающей любовной повести. Кто, <…> перечитав их, посмеет <…> утверждать, что Ломоносов, де, льстил Царице, как „царедворец“ <…> и „воспевал императрицу Елизавету“?! Женщину, которою он до безумия восхищался, он воспел действительно огненно и незабываемо. И сама поэт, она (в 1754 году) отзывается на стихи, уже 43-летнего поэта-любимца словами: „Господина Ломоносова вирши очень хороши“. / <…> Пусть в оды его к Елизавете входят и другие темы и идеи, в основном они остаются влюбленным гимном женщине, а не царедворничеством» (Зубакин 2011, 71). О некоторых «ломоносовских» смыслах оккультной эсхатологии «серебряного века» см. в письмах Андрея Белого по поводу посвящения романа «Москва» (Белый 1998, 335, 336, 426).

3

В принципе, наряду с сопоставлением и сближением Ломоносова с Петром оказывалось возможным и их противопоставление. Но, во-первых, происходило это сравнительно нечасто, а во-вторых, преимущественно в советскую эпоху; см. напр.: «Значение деятельности Ломоносова не ограничивалось нивой просвещения. Идеализируя Петра I как образец „просвещенного монарха“, Ломоносов считал своим долгом продолжение его дела. Однако Петр I, заботясь о величии Державы, мало думал о нуждах ее народа. Ломоносов же все свои помыслы обращал к пользе народа. Все его труды, направленные к благу России, ближайшей целью имели счастье народа» (Куликовский 1986, 7).

4

В оригинале читается: «Везде Петра Великого вижу в поте, в пыли, в дыму, в пламени – и не могу сам себя уверить, что один везде Петр, но многие и некраткая жизнь, но лет тысяча» (Ломоносов, 8, 610).

5

Ср. сопоставления Ломоносова и Петра как личностей уникальных и лишь друг с другом сопоставимых, напр.: «Если, взяв во внимание многостороннюю ученость Ломоносова, сочувствие благу отечества, твердость характера, разнообразную, полезную деятельность, мы захотим во всем XVIII стол. искать человека, подобного ему, мы найдем только Петра Великого. Только в Петре Великом мы видим такие напряженные заботы о благе России, такую уверенность в силе русского духа и в естественном богатстве страны, такое твердое сознание важности просвещения <…>» (Петров 1871, 74).

6

В скобках заметим, что отношение Вяземского к Ломоносову, в частности к его поэзии, было сложным; см. об этом: Вытженс 1966, 335; Коровин 1993.

7

Ср.: «Еще Батюшков глубокомысленно заметил, что Ломоносов был то же в литературе нашей, что Петр Великий в жизни государственной. В самом деле, подражая Венценосному плотнику и зодчему, матросу и адмиралу, солдату и полководцу, первому работнику своего царства и первому администратору, Ломоносов был у нас в одно и то же время Грамматиком, Поэтом во всех родах, Ритором, Оратором, Историком, Естествоиспытателем, Филологом и создателем нового Русского языка в литературе. На нем лежало: и дать во всем первые образцы в Словесности, и сообщить публике то литературное образование, без которого Автор не имел бы читателей» (Шевырев 1842, VII).

8

Ср.: «Между Ломоносовым и Петром большое сходство: тот и другой положили начало великому делу, которое потом пошло другим путем, другим образом, но которое не пошло бы без них» (Белинский, 2, 186). Тот же автор: «Влияние Ломоносова на русскую литературу было такое же точно, как влияние Петра Великого на Россию вообще: долго литература шла по указанному им ей пути, но, наконец, совершенно освободилась от его влияния, пошла по дороге, которой сам Ломоносов не мог ни предвидеть, ни предчувствовать. Он дал ей направление книжное, подражательное, и оттого, повидимому, бесплодное и безжизненное, следовательно, вредное и губительное. Это совершенная правда, которая, однако ж, нисколько не умаляет великой заслуги Ломоносова, нисколько не отнимает у него права на имя отца русской литературы. Не то же ли самое говорят о Петре Великом наши литературные старообрядцы? И надо сказать, что их ошибка состоит не в том, что они говорят о Петре Великом и созданной им России, а в том. какое они выводят из этого следствие. По их мнению, реформа Петра убила в России народность, а следовательно, и всякий дух жизни, так что России для своего спасения не остается ничего другого, как снова обратиться к благодатным полупатриархальным нравам эпохи Котошихина. Повторяем: ошибаясь в выводе, они правы в положении, и поддельный, искусственный европеизм России, созданный реформою Петра Великого, действительно может казаться не более, как внешнею формою без внутреннего содержания. Но разве нельзя того же самого сказать о всех поэтических и ораторских опытах Ломоносова? За что же, по какому же странному противоречию с собственным своим взглядом эти самые люди благоговеют перед именем Ломоносова и с странною раздражительностию принимают за преступление всякое свободное мнение об этом риторе и, в поэзии, и в красноречии? Не было ли бы с их стороны гораздо последовательнее и сообразнее с логикою и здравым смыслом и на Ломоносова смотреть так же точно, как смотрят они на Петра Великого?..» (Белинский, 10, 8—9). Эти суждения Белинского имел в виду А. Н. Пыпин, когда писал: «Если придавать преобразованиям Петра решающее значение в новом повороте нашей гражданской и умственной жизни, то Ломоносов впервые дал этим преобразованиям тот внутренний смысл, при котором оне могли стать действительно новым периодом в развитии русской мысли. <…> Нужно было, чтобы возбуждения реформы нашли опору в более прочном научном воспитании <…>; чтобы народился сильный ум, который был бы способен усвоить научную мысль во всей ее широте и внести ее <…> в умственную жизнь русского общества. Таким человеком явился Ломоносов» (Пыпин 1907, 3, 491—492). Ср. патетический вариант: «В то время, как неутомимо трудился Петр над народным образованием <…>, на далеком севере <…> родился человек, которому суждено было блистательным путем идти к той же цели, к которой неуклонно во всю свою жизнь стремился Петр Великий. Человек этот был Ломоносов» (Васильев 1865, 5). Ср.: «Мы едва ли ошибемся, сказав, что появление и вся деятельность Ломоносова была прямым и естественным следствием эпохи Преобразований: без Петра не могло быть и не было бы и Ломоносова. Но зато <…> и Ломоносов представляется нам воплощением того идеала, который мог Петр носить в душе своей, мечтая о будущем развитии в России наук, литературы и просвещения… И Ломоносов, в свою очередь, явился в нашей литературе и науке, и истории нашего просвещения таким же всеобъемлющем гением, каким Петр является в истории нашей государственной и народной жизни. Многосторонний, наблюдательный, одинаково восприимчивый и к явлениям природы, и к призывам жизни, неутомимо деятельный и страстный в своем трудолюбии, неистощимый в энергии и в изыскании средств для ее применения, – Ломоносов, на своем ограниченном поприще деятельности, многими сторонами своего нравственного типа напоминает нам величавую личность Великого Преобразователя» (Полевой 1903, 1, 499—500). Ср. еще: «Он был в области умственной жизни как раз тем, чем Петр Великий был в области практической жизни: та же самая способность воплощения, отличавшая государя, отличает и ум этого ученого, который в одном себе сосредотачивает научную деятельность целой эпохи, наполняет собой лаборатории. фабрики, мастерские, издает этнографические и географические изыскания, отчеты о состоянии западной науки, исторические и филологические исследования, составляет правила реторики и литературных форм, сочиняет оды, трагедии и т. д.» (Волконский 1896, 159—160). Откровенно ритуально-графоманский вариант: «Титаническая работа Петра вызвала к жизни из огромного и до того времени недвижного тела России новые силы. Она пробудила волю к творчеству, и молодое поколение ответило на обращенный к нему призыв появлением замечательного русского ученого – Ломоносова. Первый свет русского просвещения родился на Кольском полуострове, на русском поморье…» (Некрасов 1945, 94). Ср. попытку обновить штамп: «Если делать какое-то обобщение то надо сказать что Ломоносов был Петром Великим русской литературы. Он был петровским человеком <…>. При Петре Россия совершила гигантский скачок <…>. И Ломоносов в этом смысле созвучен Петру Преобразователю. Вы посмотрите: Петра привлекает море <…>, и Ломоносов весь в морской стихии, он человек моря в полном смысле этого слова» (Либан 2014, 224).

9

Другое дело, что созданный Ломоносовым образ Петра мог восприниматься как незавершенный; см., напр., в речи Никола-Габриэля Леклерка, произнесенной им при избрании в почетные члены Академии наук (1765): «Сколько сожаления, милостивые государи, для Академии, и какая утрата для государства, что труды Ломоносова не увенчались прекраснейшим, благороднейшим, величайшим и в то же время наиболее достойным из всех успехов этого знаменитого поэта! Ему было предназначено придать „Петриаде“ ей принадлежащий отпечаток бессмертия. Ему предлежало оживотворить героя, который был предметом ея, начертать нам великие замыслы, великие побуждения, его волновавшие, и изобразить их величественно. Кто в состоянии продолжать и увековечить это сочинение, так достойно начатое? По какому року, милостивые государи, творец этой империи, питомец Марса, отец Муз, ваш августейший основатель избегнул мужественной кисти, ярких красок этого Апеллеса? Он был создан для Александра…..» (Пекарский 1867, 179).

10

Из крайне немногочисленных работ на эту тему см.: Тубасов 1880.

11

Ср.: «И вот бесприютный беглец в самой Москве. С любопытством рассматривает он разные строения, толпы людей, наполняющие улицы. У всех серьезные, озабоченные лица; все заняты своими собственными интересами, и никому нет дела до бедного юноши, из-за тысячи верст пришедшего в Москву с единственною целью – попасть в школу. Грустно стало Ломоносову: он упал на колени перед церковью Василия Блаженного, близ которой остановился обоз, заплакал и в горячей усердной молитве начал просить у Бога покровительства и помощи…» (Круглов 1912, 18).

12

Ср. в краткой биографии, предназначенной «для чтения простолюдинам»: «Граф Воронцов воздвиг на его могиле, в Александро-Невской Лавре, в С.-Петербурге, великолепный памятник, а ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ I, в уважение заслуг Ломоносова русскому слову, дал в 1798 году указ Правительствующему Сенату, которым повелел сына сестры Ломоносова, Головиной, крестьянина Петра, со всем потомством, исключа из подушного оклада, освободить от рекрутского набора! Наконец в недавнее время Ломоносову поставили памятник в г. Архангельске, во свидетельство великих заслуг этого человека и на вечную о нем память. / Вот, братцы, до какой славы доводит человека изучение грамоты! Вот как взыскивает своими милостями Господь Бог того, кто не зарывает в землю данного ему таланта, а прилежно его разработывает! Господь не только награждает таких людей при жизни, но награждает и родных их, да и самую память о них делает любезною их землякам и всем добрым людям, которые дорожат той памятью даже и по смерти великого человека» (Алабин 1862, 24).

13

Едва ли не самый яркий эпизод такого рода – изданное В. П. Сидорацким собрание антиправительственных виршей, атрибутированных Ломоносову в порядке странной мистификации, свидетельствующей то ли о специфическом чувстве юмора издателя, то ли о его душевном нездоровье, завершенное отрывком из «Гимна бороде» (Сидорацкий [1900], [15]).

14

Тенденции к осуждению Сумарокова за его завистливую неприязнь к Ломоносову в культурном сознании XIX в. противостояла тема восстановления исторической справедливости по отношению к первому, в памяти потомков, в отличие от второго, не задержавшегося, напр.: «Слава Ломоносова, знаменитого современника Сумарокова, совершенно закрыла от нас этого плодовитого писателя второй половины прошлого столетия, и мы привыкли видеть в <…> литературе того времени одно лирическое направление, стол славно начатое Ломоносовым и столь торжественно продолжаемое Державиным. <…> Лицо Сумарокова, стоящее в тени перед лицом славного Ломоносова, по своему влиянию на современный вкус публики заслуживает более подробного изучения, нежели какое до сих пор посвящалось ему» (Булич 1854, 5—6 первой паг.). Некоторые наши замечания об отношениях Ломоносова и Сумарокова см. в Приложении II.

15

Советская эпоха в связи с данной темой развивала мотивы ломоносовского противостояния бюрократии и международной реакции; ограничиваемся одним примером: «Ломоносов вёл жестокую борьбу с немецкими чиновниками, пытавшимися в послепетровскую эпоху верховодить в Академии наук. Эти немецкие чиновники, являвшиеся представителями реакционных классов за рубежом, прибыли в Россию для службы реакционному самодержавию и были его агентурой в Петербургской Академии Наук. Они мешали развитию русской науки, тормозили подготовку кадров отечественных учёных, душили академический университет и гимназию. <…> Ломоносову приходилось бороться с царскими бюрократами, бездушно относившимися к его проектам, направленным на развитие производительных сил России. Он не находил никакой поддержки своим предложениям, направленным на улучшение жизни простого народа и искоренение пороков крепостнического строя» (Спасский 1950, 8—9).

16

Жестокая и одновременно благосклонная к нему, избирающая его для своих целей «На ледяных берегах Белого Моря <…> родился чудный младенец, которого судьба избрала своим орудием» (Губер, 3, 167).

17

В связи с этическими аспектами «борьбы нравственных сил» иногда выдвигался мотив драматической борьбы Ломоносова с самим собой; ср., напр., его монолог в пьесе Н. А. Полевого: «Мне причтут в заслугу одно, что в борьбе с бедствиями жизни, страданиями, лишениями, скорбями – с людьми – с самим собою… Да, в борьбе с самим собою, борьбе, более всего страшной – я сохранил, сберег святое пламя, которое Бог зажег а груди моей – сберег, но зато из борьбы выхожу я увечным инвалидом, а пламя? оно тухнет, гаснет!… О, Боже! не дай мне пережить самого себя!» (Полевой 1843, 263—264). Менее эмоциональная трактовка темы: «Жизнь его, полная истинной поэзии, представляет постоянную борьбу с бедностию, невежеством и самим собою. В ней он не изменил своему железному характеру» (Петраченко 1861, 50).

18

Конечно, время от времени раздавались голоса, апеллировавшие к здравому смыслу, как казалось, несовместимому с тенденциозной идеализацией прошлого и с общечеловеческими ценностями: «Обыкновенно думают, что он оставался непризнанным и был предметом всякого противодействия, даже преследования со стороны своих иноплеменных сочленов. Но ближайшее знакомство с изданными теперь материалами удостоверяет, что препятствия и неудачи, которые Ломоносов встречал в своей деятельности, происходили по большей части. от общего неустройства Академии, от скудости ее средств, от исключительного преобладания канцелярии, или лучше, одного в ней человека. Мы уже видели, что от Шумахера равно страдали, на него равно негодовали все профессора. Ломоносов, вскоре испытав на себе всю тягость его деспотизма, говорил о нем: «Он всегда был высоких наук, а следовательно и мой ненавистник и всех профессоров гонитель». Академики доказали во многих случаях уважение и беспристрастие к Ломоносову. Требования его исполнялись ими, «насколько это от них зависело. Мы видим даже, что однажды количество отпущенных на лабораторию хозяйственных материалов превышало то, что Ломоносов назначил. Сам он с большею частью академиков оставался в хороших товарищеских отношениях. Если он ссорился с иноплеменниками – Миллером, Шлецером, Гришовом, Эпииусом, то имел подобные неудовольствия и с соотечественниками своими – Сумароковым, Тредьяковским, Тепловым и Румовским. Как человек высокого ума, как пламенный патриот, Ломоносов не мог не желать, чтобы русская Академия со временем пополняла свои ряды из собственных сынов России; он не мог не гордиться тем, что сам, нисколько не уступая никому из своих сочленов в дарованиях, в учености и трудолюбии, был природный русский; но Ломоносов уважал германскую науку и благодарно сознавал все, чем был ей обязан. Дружба его с Гмелином, Рихманом, Штелином, Брауном, Эйлером и другими доказывает, что он был выше племенных предрассудков, несовместных ни с обширным умом, ни с истинным образованием» (Грот 1865, 16—17).

19

Разумеется, не только славянофилам и панславистам был внятен этот специфический контекст бытования ломоносовской темы: в том же роде и еще более определенно, но со своих позиций высказывался Герцен, именно Ломоносова избравший в единомышленники по данному вопросу: «В XVIII столетии вельможи, богатыри, проходившие спальней Екатерины II, любили заводить себе, на заработную плату, малороссийские и великороссийские Версали и при них непременно „избранную библиотеку“, при которой содержался француз-библиотекарь, являвшийся на больших выходах безграмотного барина, для вящего благолепия. На том же основании зазвали в Петербург несколько иностранцев-ученых и бездомовников (Лейбниц, небось, не поехал!) для того, чтоб они те ученые вещи, которые бы писали в Геттингене или Тюбингене, писали бы на Васильевском острову. Каковы были эти колонисты науки, про то знает М. В. Ломоносов. Заведение это с тех пор так и осталось и, как все немецкие заведения, например Зимний дворец, не только не обрусело, но онемечило всех русских, случайно попадавших в храм Минервы — Германики» (Герцен, 15, 21). Из более поздних текстов, констатирующих актуальность старой темы в предреволюционной России: «Прошло почти 150 лет. Совершена русскими учеными колоссальная научная работа. Русская научная мысль стоит сейчас в передовых рядах человечества. А между тем у себя на родине ей приходится сейчас доказывать право на свое существование. Министр народного просвещения при поддержке части общества, считающей себя русской, выдвигает законопроект нового обучения азов у „немцев“, основанный на отрицании и незнании вековой научной работы России <…>. Столичный город Петербург, в лице своей городской думы, вспоминает годовщину рождения величайшего своего гражданина отказом в месте для Ломоносовского института и остается в ряду других столиц Европы печальным примером современного города, далекого от заботы об умственном росте своих жителей» (Вернадский 1998, 447 [впервые – 1911]).

20

Тема былинного богатырства в связи с Ломоносовым была развернута не позднее начала 1830-х гг.; см., напр.: «Сей богатырь, сей Муромец Илья, / Баюканный на льдах под вихрем мразным, / Во тьме веков сидевший сиднем праздным, / Стал на ноги уменьем рыбаря / И начал песнь от Бога и Царя» (Шевырев 1831, 110). Ср.: «У Ломоносова была <…> богатырская природа, то же обилие сил; но мы знаем, как любили погулять богатыри, как разнуздывались их силы, не сдержанные воспитанием <…>» (Соловьев, 22, 294).

21

См.: «Не завидую тебе, что, следуя общему обычаю ласкати царям, нередко недостойным не токмо похвалы, стройным гласом воспетой, но ниже гудочного бряцания, ты льстил похвалою в стихах Елисавете. И если бы можно было без уязвления истины и потомства, простил бы я то тебе ради признательныя твоея души ко благодеяниям» (Радищев 1992, 121; впервые: Радищев 1790, 443—444).

22

Трудолюбию Ломоносова иногда противопоставлялась легкость, с которой он осваивал науки, напр.: «Как по своему энциклопедизму, так и по легкости восприятия этот знаменитый ученый был типом русского человека. Он писал по-русски, по-немецки и по-латыни. Он был горняком, химиком, поэтом, филологом, физиком, астрономом и историком. Одновременно он писал метеорологическое исследование об электричестве и другое – о пришествии варягов на Русь, в ответ историографу Мюллеру, что не мешало ему закончить свои торжественные оды и дидактические поэмы. Его ясный ум, полный беспокойного желания все понять, оставлял один предмет, чтобы овладеть другим, с удивительной легкостью постигая его» (Герцен, 7, 188).

23

Не останавливаемся специально на появлявшихся время от времени опытах деструкции панегирических аспектов образа Ломоносова-ученого: они вряд ли оставались незамеченными, но во всяком случае не преобладали; см., напр.: «Нельзя не признать, что и именем Ломоносова не связано никаких особенно замечательных открытий; мы даже почти не встретим его имени в истории науки; и не потому чтобы иностранные ученые не хотели воздать справедливости русскому естествоиспытателю. Ученые труды Ломоносова, все напечатанные на латинском языке, были доступны ученому миру, возбуждали интерес <…>, были предметом разбора, похвал и враждебных выходок, – сопутников успеха; были поставлены наравне с трудами его ученых товарищей по академии, между которыми были такие замечательные испытатели как Эпинус и Рихман, такие многосведущие ученые, как Браун; вообще были оценены не ниже своего достоинства. Если бы мы ныне <…> пожелали измерить значение исследований Ломоносова общею мерою, прилагаемою к трудам служителей европейской науки <…>, то мы <…> должны бы были поместить работы русского ученого наравне с трудами иностранных мастеров науки <…>. Остроумие теоретических соображений, проницательность догадок, постоянная ясность представления, разнообразие замысла <…> отличают труды Ломоносова. Отсутствие математической обработки теорий, недовольное подтверждение остроумных догадок, недостаток <…> правильной экспериментальной методы <…> – главные источники их несовершенства. <…> Такие теории <…> быстро забываются. Так было и с трудами Ломоносова, тем более, что они скорее обращики трудов, чем труды доведенные до конца. <…> Нет ничего фальшивее стремления выискивать в Ломоносове представителя русской науки и русской цивилизации как чего-то особого от науки и цивилизации „запада“, иною мерою измеряемого, иному миру принадлежащего. Ничто так не противоречит всему характеру деятельности Ломоносова, всему духу петровского преобразования как такое стремление противополагать русское европейскому <…>. По отношению к Ломоносову это стремление столь же фальшиво, как стремление изобразить Ломоносова непонятым, неоцененным и изнемогающим в борьбе с завистью и недоброжелательством академиков-немцев, свивших будто бы себе теплое гнездо в Петербурге и старающихся повредить делу русского просвещения. Истинное значение Ломоносова как ученого в том, что он был первым русским ученым в европейском смысле, живым оправданием замысла Петра ввести Россию, как равного члена, в семью европейских народов» (Любимов 1872, 188—190). Менее радикальный вариант: «Правда, ученые работы Ломоносова не повели к великим открытиям, производящим перевороты в науке. Но тем не менее все сделанное им для нее, для русского слова и нашей литературы настолько значительно, что величественный образ мощного борца за процветание наук в России и народного просвещения навсегда останется памятным и дорогим для каждого русского» (Львович-Кострица 1892, 86). Одина из наиболее резких реплик такого рода обнаруживается у Достоевского: «Укажут на Ломоносова, а разве Ломоносов не мертворожденное дитя? Что. утвердилась ли наука в России после него? Где Платоны и быстрые разумом Нектоны?» (Достоевский, 21, 269). Ср. рассуждения Д. И. Писарева о недостатке новых Ломоносовых: «Всякому, кто бывал в наших университетах, случалось видеть в аудиториях молодых людей бедно одетых, худах и бледных, истомленных беготнею по грошовым урокам и, не смотря на то, усердно посещающих и записывающих все назначенные по расписанию лекции. История Ломоносова повторяется у нас в России каждый день, а между тем Ломоносовы так же редки теперь, как были редки в прошлом столетии. Мы привыкли указывать на молодых людей, приходящих пешком в университетские города, как на живые доказательства того сильного стремления к образованию, которое существует и проявляется порою в самых отдаленных захолустьях нашего отечества и в самых забитых слоях нашего общества. <…> Что с ними делается после блистательного выпускного экзамена? Делается то, что и со всеми делается: они <…> сливаются с общею массою <…>. Стало быть, если история Ломоносова повторяется с незначительными вариациями каждый день, а между тем новых Ломоносовых не является, то остается предположить, что повторяется только внешняя сторона этой истории» (Писарев, 5, 2).

24

Как иногда выясняется, не только ориентир, подчас и современник, близкий «нам» и «нашим» «сегодняшним отношениям» с «властью»: «Разве не верим в возможность диалога с властью, не даем наказы ее носителям, которых избираем совокупным волеизъявлением? Хотим, чтобы власть досталась именно тому, а не этому. Волнуемся, спорим. И главное: ведь верим, что наказы могут быть выполнены, что доверие может быть оправдано. Верим, что услышат, что сделают, как надо». Ну а поскольку «мы» «верим в возможность» и «волнуемся», а Ломоносов в свое время тоже верил и волновался, «тень Ломоносова по сей день неотступно стоит у нас за плечами», «он – наш современник» (Калиниченко 2013, 52—53). Ср. столь же глубокомысленные рассуждения о причастности Ломоносова к современному искусству: «Личность великого ученого настолько значительна для развития российской культуры в целом, что в его многостороннем творчестве видятся не только существенные черты истории отечественного искусства XVIII столетия, но и взгляд на мир эпохи Просвещения, связанный с характером художественного процесса Нового времени, продолжающегося, а, может быть, завершающегося, сегодня» (Швидковский 2011, 15).

25

Ср., напр., сближение ума и мудрости Ломоносова-ученого со вдохновением Ломоносова-поэта в стихах А. Д. Илличевского: «Душой поэт, мудрец ученьем / Он покорил природу м язык: / В стихах небес достиг пареньем, / Умом – земную глубь проник» (Северные цветы на 1828 год. СПб., 1827. С. 41 вт. паг.).

26

Ср. позднейший и существенно более лаконичный вариант: «Ломоносов был великий, гениальный человек; его ученые сочинения всегда будут иметь свою цену; но его стихи для нас могут иметь только один интерес – как исторический факт рождающейся литературы, а больше никакого. Читать их скучно и трудно. На это можно решиться по обязанности, а не по склонности» (Белинский, 9, 444). В числе немногочисленных предшественников Белинского, сходным образом относившихся к Ломоносову, Н. А. Полевой, см., напр. в его рецензии на посвященные русской литературе страницы книги Balbi 1926: «Описание Автора о заслугах Ломоносова хорошо и справедливо. Только странно, что Автор думает, будто оды Ломоносова должно считать образцами Лирической Поэзии, а Академические речи, образцами прозы, даже и доныне. Хорошо хвалить, но должно знать и меру хвале» (Полевой 1827, 103). Ср. еще в записках А. А. Фета, один из ученических опытов «литературной критики»которого состоял в демонстрации недостатков «Оды на день тезоименитства Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Петра Феодоровича 1743 года» : «И. И. Давыдов предложил нам написать критический разбор какого-либо классического произведения отечественной литературы. Не помню, досталось ли мне или выбрал я сам оду Ломоносова на рождение порфирородного одного отрока, начинающуюся стихом: / «Уже врата отверзло лето». // Помню, с каким злорадным восторгом я набросился на все грамматические неточности, какофонии и стремление заменить жар вдохновения риторикой вроде: / «И Тавр и Кавказ в Понт бегут». // Очевидно, это не было каким-либо с моей стороны изобретением. Все эти недостатки сильно поражали слух, уже избалованный точностью и поэтичностью Батюшкова, Жуковского, Баратынского и Пушкина. Удостоверясь в моей способности отличать напыщенные стихи от поэтических, почтенный Иван Иванович отнесся с похвалою о моей статье и, вероятно, счел преждевременным указать мне, что я забыл главное: эпоху, в которую написана ода» (Фет 1893, 171).

27

Иногда появлялись более экзотические параллели, ср. напр.: «В своей жизни и в поэтическом творчестве Ломоносов шел за Катоном и подавлял в себе все то, что не считал общественно важным. Он подавлял в себе и поэта-лирика, но тем не менее интимная лирическая струя никогда не замирала в его творчестве» (Мотольская 1941, 348); см. также о Ломоносове – сопернике Шекспира: Гранцева 2011.

28

Существенно менее апологетически оценивались трагедии Ломоносова: здесь ему обычно предпочитался Сумароков, ср. напр.: «Нельзя утвердительно сказать, неудовольствия ли против Сумарокова, или желание слышать со сцены сладкозвучные стихи Ломоносова, заставили <…> Шувалова, упрашивать нашего славного лирика, сочинить трагедию. Ломоносов долго отговаривался и изустно и стихами. <…> Однако, ни стихи, ни словесные убеждения не подействовали: Шувалов поддержал свое требование благоволением самой Императрицы, и Ломоносов, из повиновения, доказал трагедиею своею Темира и Селим, что и великий дар стихотворства, без драматического дарования, не может удержаться на сцене» (Шаховской 1842, 9).

29

Впрочем, недостаток дарования вовсе не исключал для Державина возможности сравняться с Ломоносовым и даже превзойти его; по крайней мере, так думала кн. Е. Р. Дашкова, см. письмо Д. М. Свистунова к Державину от 15 октября 1786 г.: «Княгиня <…> часто бывает у Государыни наедине, <..> в один день зашел разговор об вас и ваших стихах, и она со своей стороны сказала, что ежелибы вы продолжали упражняться в них, то бы со временем превзошли Михайлу Васильевича Ломоносова, на что Государыня изволила спросить, для чего ж вы не упражняетесь в них; княгиня отвечала, что вы теперь заняты должностию <…>» (Державин, 5, 598). Ср. мнение кн. П. А. Вяземского: «Державин, как другой Ломоносов, создал сам себя. <…> Первые порывы пиитического таланта <…> показали малому тогда числу любителей поэзии достойного наследника лиры Ломоносова, а прозорливому взгляду прозорливых судей – и будущего победителя сего творца и образователя русской поэзии. <…> Первыми его учителями в стихотворстве были, кажется, Ломоносов и Петров. <…> В скором времени Державин сравнился с наставниками и, конечно, превзошел Петрова» (Вяземский, 1, 15—16); о том, превзошел ли он при этом и Ломоносова, Вяземский, как видим, умалчивает, и неслучайно. Он полагает, что Державин и Ломоносов – поэты слишком разные, чтобы их можно было сравнивать, не учитывая этого обстоятельства: «Иные сравнивали Державина с Ломоносовым; но что, между ними общего? Одно: тот и другой писали оды. Род, избранный ими, иногда одинаков, но дух поэзии их различен. Ломоносов в стихах своих более оратор, Державин всегда и везде поэт. И тот и другой бывают иногда на равной высоте; но первый восходит постепенно и с приметным трудом, другой быстро и неприметно на нее возлетает. Ломоносов в хороших строфах своих плывет величавым лебедем; Державин парит смелым орлом. Один пленяет нас стройиостию и тишиною движений; другой поражает нас неожиданными порывами: то возносится к солнцу и устремляет на него зоркий и постоянный взгляд, то огромными и распущенными крылами рассекает облако и, скрываясь в нем как бы с умыслом, является изумленным нашим глазам в новой и возрожденной красоте. Ломоносова читатель неподвижен; Державин увлекает, уносит его всегда за собою. Державин певец всех веков и всех народов! Ломоносов певец российского двора. Гораций не дожил бы до нашего времени, если бы из его творений сохранились одни похвалы Августу. <…> Пиитический гений Державина возлагает дани на всю природу – и вся природа ему покорна. Гений Ломоносова довольствовался некоторыми данями, и мы негодуем на его умеренность. Вся природа говорит сердцу и воображению творца Водопада пиитическим и таинственным языком, и мы слышим отголоски сего языка. Ломоносов был, кажется, невнимателен к ее вдохновениям. Державин смотрел на природу быстрым и светозарным взором поэта-живописца; Ломоносов медленным взглядом наблюдателя. Пиитическая природа Державина есть природа живая, тот же в ней пламень, те же краски, то же движение. В Ломоносове видны следы труда и тщательная отделка холодного искусства. Одним словом, все, что человечество имеет священнейшего, что человек имеет благороднейшего, – доблесть сердечная, сострадание, праведное негодование и презрение к пороку, глубокие мысли о бессмертии и Создателе, печальные чувства при виде слабости и страданий человечества, сердечные воспоминания юности, родины, великих деяний предков и современников, все сокровища души, ума и сердца обогатили воображение величайшего из поэтов – Державина. / Будем справедливы и признаемся, что достоинство его, как поэта, многим превышает достоинство его предшественника, но что не менее того труды и подвиги Ломоносова – труды и подвиги исполинские. Если Державин обязан природе своим гением, мы обязаны Ломоносову тем, что гений Державина, не имея нужды бороться с предлежащими трудностями языка, мог явиться на поприще его достойном» (Вяземский, 1, 19—20). Проблема «Ломоносов и Державин» сохраняет свою сложность: ср., напр., одно из замечаний А. А. Блока на книгу Б. А. Садовского «Русская Камена» в письме от 6 декабря 1910 г.: «При всем этом для меня <…> под знаком вопроса: решительное предпочтение Державина Ломоносову <…>» (Блок, 8, 322).

30

Иначе ставил вопрос полемизировавший с Гречем П. А. Катенин, полагавший недостатком именно компромиссный характер языковой программы Ломоносова: «Феофан имел порывы красноречия, Кантемир ум образованный, но язык их дурен. Ломоносов первый его очистил и сделал почти таким, каков он и теперь. Чем же он достиг своей цели? Приближением к языку славянскому и церковному. Должны ли мы сбиваться с пути, им так счастливо проложенному? Не лучше ли следовать по нем <…>?» (Катенин 1822, 251). Ответ Греча: «Ломоносов силою гения своего образовал Руский язык, и обогатил оный красотами, заимствованными из языка богослужебного и от тысящелетнего употребления Руским близкого и понятного, но он писал не по Славянски, а по Руски» (Греч 1822а, 262). Отвечая на ответ Греча, Катенин еще более прояснил свое отношение к Ломоносову, оформляя вместе с тем свои расхождения с Гречем как концептуальные: «Г. [осподин] Греч уверяет, что Ломоносов писал не по Славянски, а по «Руски», или, чтоб яснее сказать, что он, заимствуя много из церковных книг, держался и общеупотребительного наречия; что же вышло? Везде, где он ближе к старине, он лучше; везде, где он писал по-своему, хуже» (Катенин 1822а, 174). Ср. еще о последователях Ломоносова на поприще «языка славянского»: «Возьмите оды и похвальныя Слова Ломоносова, и сравните их с некоторыми нынешними стихотворными Славено-российскими сочинениями. – Читая первого, я не могу остановиться ни на одном слове: все мои родныя, все кстати, все прекрасны; читая других, останавливаюсь на каждом слове, как на чужом. <…> Поздно уже заставлять нас писать языком Славянским; осталось: искусно им пользоваться. – Вот особливое достоинство Ломоносова! Все Славянофилы должны у него учиться высокому искусству соединять слова того и другого наречия, дабы соответствовать правилу Горация <…>» (Мерзляков 1812, 72—73). О том же, с других позиций, более благоприятных для «славянофилов», и с тою же ссылкой на Горация: «Не нужно доказывать, <…> что наше отечественное слово всю свою силу, краткость, богатство, величие и благозвучие заимствует у языка Славянского. Г. Ломоносов, а особливо знаменитый современник наш г. Шишков, пространно о сем предмете рассуждали. Но сими, толь великими преимуществами, не иначе оно может пользоваться, как посредством приличного и осторожного употребления Славянских выражений. Излишества и недостатка всегда надлежит избегать, держась золотой середины <…>» (Городчанинов 1816, 68).

31

В связи с темами Московского университета и русского языка ср.: «Есть еще живая, родственная связь между Ломоносовым и Университетом – настоящее Русское слово, которое он установил, которое возделать и возрастить досталось после него Московскому Университету» (Погодин 1855, 2).

32

Особая роль Ломоносова в истории Московского университета была закреплена в культурном сознании не позднее 1855 г. Как правило, имя Ломоносова произносилось третьим, после имен имп. Елизаветы и Шувалова, напр.: «Сегодня совершилось сто лет, как Императрица Елисавета Петровна благоволила милостивою рукою подписать проект учреждения Московского Университета, и в ея бессмертной подписи он получил начало бытия своего. Шувалов, на 28-м году возраста, в беседах с Ломоносовым, задумал это „полезное дело“; Ломоносов, вмещавший сам в себя Университет, одушевлял к тому Шувалова, и пророчески пел Царице об ея учреждении: / Когда Твой Университет / О имени Твоем под солнцем процветет, / Тобою данными красуясь вечно правы, / Для истинной красы Российския Державы» (Шевырев 1855, 3). См. еще: «В ранних годах славы Шувалова, при Императрице Елисавете, лучшее место занимает Ломоносов. С ним он составлял проект и устав Московского университета. Ломоносов тогда много упорствовал в своих мнениях и хотел <…> удержать образец Лейденского, с несовместными вольностями» (Тимковский 1874, 1453). Другой аспект университетской темы – связь памяти о Ломоносове с ситуацией личного выбора; вот как, например, говорит об этом биограф И. А. Гончарова: «Если у Трегубова и были предрассудки <…>, он был достаточно чуткий и <…> просвещенный человек, чтобы не подать свой голос в пользу природных влечений молодых людей к просвещению. Таких путей для юношей, подобных Гончарову, было два: они вели либо в академию <художеств> для тех, кто посвящал себя живописи, либо в университет, в этот единственный источник гуманитарного знания. Иван Александрович, как и его брат, <…> все свои мысли и заботы устремили к этому храму науки, осененному благославляющим подвигом Ломоносова» (Ляцкий 1925, 46).

33

Противоположная точка зрения, согласно которой Ломоносов был более внятен не столько потомкам, сколько своим современникам, которые умели если не понимать, то чувствовать его, высказывалась редко; ср., впрочем, в известном биографическом романе: «Смерть Ломоносова пробудила в современниках его глубокое чувство. Они еще были поражены, ослеплены блеском этого лучезарного светила, этого метеора, с грохотом пролетевшего на заре просвещения Русского, и вдруг услышали, что величественная драма его жизни кончилась. <…> Они не могли, как мы, постигнуть его умом своим, но постигали чувством; а чувство современников едва ли не сильнее нашего одушевления» (Полевой 1836, 2, 336).

34

Забытой или ненужной оказалась и поэзия высоких жанров, способная, впрочем, оживить новую литературную ситуацию; ср. нетривиальные культурные инициативы И. Г. Эренбурга: «Мы презираем, привыкли с детства презирать поэзию дифирамбов. Слава Богу, Пушкин раз навсегда покончил с ложно-классическим стилем. Так нас учили в гимназии, а кто потом пересматривал каноны учителя словесности? Нас соблазняют уличная ругань или будуарный шопот, Маяковский и Ахматова. Но мне кажется, что явились бы величайшей революционной вентиляцией постановка трагедии Расина в зале парижской биржи, или декламация пред поклонницей Игоря Северянина, нюхающей кокаин, „Размышлений“ Ломоносова» (Эренбург 1922, 103—104).

35

Первая публикация, вместе с рядом сопутствующих текстов, по тексту т. н. Казанского сборника: Афанасьев 1859, 15, 461—476; 17, 513—516; сводки данных о других списках: Ломоносов АН, 2, 158—161; Ломоносов АН 2, 8, 1059—1060. Комментарии: Ломоносов АН, 2, 163—182; Ломоносов АН 2, 8, 1060—1071.

36

В свое время П. Н. Берков, в полной мере понимая это прискорбное обстоятельство, самым серьезным образом решился предложить своим читателям опыт сравнительно-исторического сопоставления длины, густоты и пышности бород Сильвестра и Димитрия и пришел к выводу, что именно борода последнего могла вдохновить Ломоносова на сочинение его гимна (Берков 1936, 212).

37

Отметим еще, что возможности Московского университета влиять на культурное пространство России постоянно усиливались и уже к 1757 г. распространялись не только на Москву, но и, в какой-то мере, на Петербург. Так, по представлению Московского университета сенатским указом от 6 ноября 1757 г. была учреждена в Санкт-Петербурге Академия художеств (ПСЗРИ, 14, 806—807).

38

Независимость Московского университета будет дополнительно подчеркнута сенатским указом от 22 декабря 1757 г. «О предписании присутственным местам, чтобы они учителей Московского Университета по делам, до них касающимся, требовали чрез сношения с Университетом»; здесь, в частности, цитировалось «доношение» Московского университета о том, чтобы «Профессора и учители <…> и прочие под Универстетскою протекциею состоящие, без ведома и позволения Университетских Кураторов и Директора неповинны были ни перед каким иным судом стать, кроме Университетского», и объявлялось решение Сената: «Всем присутственным местам впредь онаго Университета учителей, без сношения с тем Университетом отнюдь собою по делам касающимся до них не брать, под опасением взыскания за то по указам; и о том в обретающияся в Москве присутственныя места из Сенатской Конторы определить указами» (ПСЗРИ, 14, 827).

39

О том, что эта осторожность была не напрасной, свидетельствует, по всей видимости, дальнейшая судьба Димитрия: в октябре 1757 г. он был назначен архиепископом новгородским и мало уже занимался вопросами, слишком далеко выходившими за пределы его новых обязанностей (см.: Берков 1936, 213).

40

М. Л. Гаспаров не счел нужным напомнить о том, что сходным образом рассуждал в свое время С. Н. Глинка, настаивавший на объективности и непредвзятости сумароковской критики ломоносовского одического стиля, имевшей в виду выгоды отечественной словесности (см., напр.: Глинка 1841, 2, 5).

41

Ср.: «Того же времени соперником Ломоносова был Сумароков. Шувалов часто сводил их у себя. От споров и критики о языке они доходили до преимуществ с одной стороны лирического и эпического, с другой драматического рода, а собственно каждый своего, и такие распри опирались иногда на приносимые книги с текстами. Первое, в языке, произвело его задачу обоим, перевод оды Жана-Батиста Руссо на счастие; по второму Ломоносов решился написать две трагедии» (Тимковский 1874, 1453; ср.: Осповат 2010, 18 e. p.). Ср. в более раннем тексте, основанном на записках кн. Ф. Н. Голицына: «В то время Ломоносов и Сумароков были законодателями нашего Парнасса; но <…> не были между собою друзьями. Оба <…> состязались в пении, избирая иногда одни предметы, чему находим пример в переводах Руссовой оды на счастие. От соревнования дошло до соперничества, потом до раздора; составились две партии, каждая предлагала свои правила. Публика приставала то к той стороне, то к другой; вкус читателей не получил еще изящной образованности <…>. В таком состоянии словесности <…> как важно присутствие мудрого и беспристрастного судии! Но сей мудрый, сей беспристрастный судия был – Шувалов, громкие оды Ломоносова и трагедии Сумарокова заслужили венцы современников <…>» (Папкович 1818, 410—411).

42

Базовой моделью была, конечно, «соревновательная», опиравшаяся на длительную традицию, уходящую корнями в средневековье и античность, и неоднократно описывавшаяся историками: поэты при дворе должны были состязаться друг с другом, обнаруживая все новые возможности своих дарований; у каждого из них могли быть собственные жанровые предпочтения, но при этом подлинная борьба между ними могла развернуться тогда, когда они выступали в одних и тех же жанрах. В полном соответствии с этой традицией Шувалов настоял на обращении Ломоносова к «сумароковскому» жанру трагедии, преодолев его нешуточное сопротивление, и вовлек Сумарокова в состязание с Ломоносовым-одическим поэтом, поручив им обоим перевод одной и той же оды Руссо.

43

До сих пор не вполне понятно, в какой мере Ломоносов и Сумароков сознавали себя причастными ко двору, и настолько ли, чтобы сознательно ориентироваться на кодекс придворной учтивости в том или ином его понимании (ср.: Осповат 2010, 19—23); насколько можно судить, ответ должен быть отрицательным: во всяком случае, Ломоносов всегда выступал при дворе в амплуа профессионала (ср.: Живов 1997, 46), привлекаемого для решения конкретных задач; соответственно, он следовал элементарным предписаниям этикета в той мере, в какой это было необходимо в разных ситуациях, но считал возможным иногда забывать о нем – и именно тогда, когда возникала угроза (реальная или мнимая) его профессиональной репутации. Показательно, что в рассказе Шувалова о нем мелькает нотка разочарования: именно в тот момент, когда ему удалось окончательно укрепить положение Ломоносова при дворе, тот самоустранился: «Чтоб ободрить его, я взял его с собою в Царское Село. <…> Я выпросил у Императрицы ему деревушку в 40 душ за Ораниенбаумом. Но как засел он там, так и пропал» (Тимковский 1874, 1454).

44

Ср. подчеркнуто нейтральный комментарий П. И. Бартенева: «Иван Иванович любил сводить его <Сумарокова> с Ломоносовым и слушать их споры, не редко слишком запальчивые» (Бартенев 1857, 23).

45

Данное обстоятельство неоднократно отмечалось как существенное (хотя и не решающее) для понимания его поведения, судьбы и социальной репутации, напр.: «Ломоносов, как ученый, занятый делом, как человек серьезный. а притом не богатый и не дворянского рода, не принадлежал к большому кругу, как Сумароков» (Дмитриев 1869, 6). Ср. еще: « – Неужели и в литературе ничего не было национального? – перебила Александра Ивановна. / – Я в литературе не мастер, но и русская литература, по-моему, вся не русская, кроме разве Ломоносова, Пушкин а и Гоголя. / – Во-первых, это не мало, а во-вторых, один из народа, а другие два – помещики, – засмеялась Аделаида» (Достоевский, 8, 276).

46

Отдельный вопрос, который здесь не рассматриваем, – понимали ли Ломоносов и Сумароков игру Шувалова, как именно ее интерпретировали в разные периоды времени и пытались ли что-либо ей противопоставить. Отметим лишь, что в случае Ломоносова ответ на этот вопрос (или, по крайней мере, на его первую часть) с большой долей вероятности может оказаться положительным. Об этом косвенно свидетельствует часто цитируемое письмо Ломоносова к Шувалову от 19 января 1761 г., в котором он заявляет о нанесенному им Шуваловым, пытавшимся публично примирить его с Сумароковым, оскорблении, отказывается играть шутовскую роль и настоятельно советует Шувалову оставить миротворчество ради более важных дел «для пользы отечества» (Ломоносов АН 2, 10, 545—547).

47

Ср., быть может, слишком прямолинейные, но в целом справедливые замечания В. М. Живова: «Вольтер оказывается <…> панегиристом, плохо исполняющим обязанности поэта, как их понимал Ломоносов. Видимо, подтекстом прежде всего служат отношения Вольтера с Фридрихом Великим (которые, замечу, Сумароковым рассматривались как вожделенный образец <…>), и вольтеровские вольности кажутся Ломоносову нарушением профессиональной парадигмы <…>» (Живов 1997, 46; о Сумарокове в роли «российского Вольтера»: Живов 1997, 56).

48

Вместе с тем, что еще более усложняет задачу понимания, приходится все время помнить о том, что выраженный интерес одного поэта к другому еще не есть свидетельство готовности во всем ему подражать: сколь ни значительны, например, были связи Ломоносова с придворной поэзией «немецкого классицизма» («школой разума»), в своих одах он ее образцам не следует (см.: Пумпянский 1983, 40—43), что не исключает возможности заимствования у них разного рода литературных «мелочей», не говоря уже об общих принципах придворного литературного этикета. Сходным образом, Ломоносов не подражал Готшеду в одах, но учитывал их как своего рода «культурный фон» отталкивания; при этом Ломоносов-трагик относился к Готшеду существенно иначе: едва ли не основным источником «Тамиры и Селима» считается «Умирающий Катон», что, конечно, не помешало Ломоносову в «Демофонте» ориентироваться на «Андромаху» Расина (Резанов 1911, 236, 241—242, 248, 250, 258, 261 и др.; ср.: Клейн 2005, 280).

Content

Ломоносов в русской культуре
Д. П. Ивинский

Предисловие

Петр, Елизавета, империя

Вера и церковь

Борьба и народность

Достоинство и трудолюбие

Науки и время

Поэзия и филология

Историческое значение

Вместо заключения

Приложения

1. «Гимн бороде»

2. Шувалов, Ломоносов и Сумароков: к постановке вопроса

Литература

Примечания