Евгений Яковлевич Басин

Любовь и искусство

© Е. Я. Басин, текст, 2015

© С. С. Ступин, статья, 2015

© Е. Я. Басин, составление, 2015

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2015

Антология

Словарные статьи

Большая советская энциклопедия. М., 1969–1978[1]

Любовь (…) устремленность (…) необходимо включает в себя порыв и волю. …ее нельзя принудительно ни вызвать, ни преодолеть. (…) Осмысление любви в мифе и древнейших системах философии берет любовь как «эрос», видя в ней космическую силу, подобную силе тяготения. (…) Это мифологически – философское учение о любви как строящей, сплачивающей, движущей и соразмеряющей энергии мироздания характерно для греческой мысли. (…) Продолжая эту же линию, Посидоний разработал учение о всемирной «симпатии» вещей и природных сил, необычайно популярное в последние века античности, а позднее привлекавшее многих мыслителей и поэтов Ренессанса и нового времени (вплоть до И. В. Гете)

На рубеже 19–20 веков З. Фрейд предпринял систематическое перевёртывание платоновской доктрины любви. Как и Платон в «Пире», Фрейд постулирует принципиальное единство истока, соединяющего проявления половой страсти с явлениями духовной жизни… (…) Единственно реальным аспектом любви (притом всякой, не только половой любви) объявлен биологический, к нему и предлагается сводить без остатка всё богатство проявлений любви и творчества. (…) В «философии жизни» любовь выступает в качестве одного из синонимов самой «жизни», начала творческой свободы и динамики (так у А. Бургсона понятие «порыва любви» непосредственно соотнесено с ключевым понятием «жизненного порыва»).

С. С. Аверинцев

В марксистской философии… (…) Любовь есть переживание, всегда детерминированное внешним воздействием, которое преломляется через внутренние условия духовной жизни человека, а также через инстинктивные потребности и влечения.

Любовь выявляется в её устремлённости не просто на существо иного пола, а на личность с её уникальностью… (…) Ценность объекта любви определяется его значением для данной личности, для её потребностей, интересов и идеалов, что и создаёт условия для актуализации механизмов любви. (…)

Любовь включает в себя жизнеутверждающие инстинкты и влечения «живой плоти» и даже немыслима без них ни в своём генезисе, ни по существу.

А. Г. Спиркин

Энциклопедия Кругосвет[2]

Любовь (…) всегда выступает целестремительной и соединительной силой. (…)

В диалоге Платона «Пир» (…) воссоединительная функция любви предстает как главная: «любовью называется жажда целостности и стремление к ней»… (…)

Этими обсуждениями в древности были заданы фундаментальные характеристики любви как чувства, которое, во – первых, устремляет любящего к объекту любви и, во – вторых, заставляет любящего жертвовать собой ради того, кого он любит. (…)

…со времен Платона и его интерпретации Эроса как силы, устремляющей к возвышенному и прекрасному (в свете этого и проясняется подлинный смысл выражения «платоническая любовь»), любовь воспринимается и как фундаментальная познавательная и творческая сила. (…)

Еще одна знаменательная работа, посвященная в 20 в. любви, «Искусство любить» (1956), принадлежит Э. Фромму… (…) Главная особенность любви заключается, по Фромму, в том, что любовь – это активность, деятельность. (…) Другая особенность любви заключается в том, что любовь – это забота…

Р. Апресян

Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона[3]

Любовь есть чувствование, чрезвычайно разнообразное по содержанию и силе. Главные виды любви: 1) половая любовь – влечение существа одного пола к другому для соединения с ним и взаимного восполнения жизни; 2) Любовь кровная, родственная, имеет своим источником половую любовь (стремление родителей найти продолжение своей жизни в детях), жалость к нуждающимся в защите и заботах беспомощных, слабых существ (родительская любовь), чувства благодарности, привязанности за заботы и ласки (детская любовь), привычку общей жизни (любовь братская); 3) любовь общечеловеческая – продукт позднейшего социального развития; путем воспитания и наследственности сознание общности интересов людей и равноценности человеческой личности превращается в прочное чувство альтруистической любви, способное в своем высшем напряжении доходить до аффектов самопожертвования; 4) любовь, как высшая духовная эмоция, выражается в чувствах благоговения и восторга при умственном созерцании образа, олицетворяющего высшее совершенство и красоту. Здесь источник религиозного и художественного творчества.

Речевая практика

Пословицы и поговорки[4]

Влюбился, как сажа в рожу влепился.

Влюбился, как мышь в короб ввалился.

Всех любить сердца не хватит.

Где сердце лежит, туда оно и бежит.

Живут душа в душу.

Куда сердце летит, туда око бежит.

Любовь – кольцо, а у кольца нет конца.

Любовь не волос, – быстро не вырвешь.

Любовь не картошка, не бросишь в окошко.

Любовь не пожар, а загорится – не потушишь.

Любовь начинается с глаз.

Любовь не глядит, а все видит.

Мое сердце – в тебе, а твое – в камне.

С любовью везде простор, со злом везде теснота.

Сердце не камень – тает.

Сердце сердце чует.

Сердце сердцу весть подает.

Художественные тексты

Уильям Шекпир

Поэзия. М., 1994.

Венера и Адонис

Любовь взлетает в воздух, словно пламя,

Она стремится слиться с небесами! (10)

Мой милый, мне любовь легка, светла, —

Ужель тебе она так тяжела? (10)

Тебе не жаль

Смотреть, как женщину любовь сжигает? (11)

Туши пожар любви неодолимый

Чтоб уголь сердце не воспламенял.

Пределы морю есть, но нет – для страсти! (17)

А если бы я даже не могла

Ни видеть, ни внимать, ни трогать нежно,

То я бы в обаянии нашла

Возможность волю дать любви безбрежной…

Твой облик излучает аромат,

В нем как бы вновь огни любви горят. (18)

Сонеты

Своей могилой хочешь стать за что,

Любви своей в себе замкнувши круг? (129)

Так от смущенья забываю я

Любовный ритуал, для сердца милый,

И замолкает вдруг любовь моя,

Своею же подавленная силой. (150)

Но счастлив я: люблю я и любим

И от любви своей неотделим (152)

В тебе я вижу всех любимых мной, —

Ты – все они, и я – всегда с тобой. (158)

Тебя не спрятать ни в какой тайник,

Тебя хранить могу лишь в сердце я,

Где для тебя открыт во всякий миг

И вход и выход – воля в том твоя (177)

Любовное желание мое —

Вот ржущий конь мой, ярый, как огонь (180)

Взметнись, любовь, и снова запылай! (185).

Встань и всмотрись в лицо любви моей (231).

Лишь ты даешь моей душе движенье (244).

Любовь – незыблемый маяк,

Его не сотрясают ураганы;

Любовь – звезда; ее неясен знак,

Но указует путь чрез океаны (248).

Но ухитрился факел свой божок

Зажечь опять – от глаз моей любимой,

И для проверки сердце мне обжег (285).

Согреться может от любви вода,

Любви ж не охладить ей никогда (286).

Ромео и Джульетта (пер. А. Григорьева)[5]

Любовь… ведь это дым, который порожден

Парами вздохов. Если не стесняет

Его стремления преграда, ярко он

Огнем в очах двух любящих пылает.

А запертой, он – море, и питают

То море слезы любящих.(…)

Пойду, но не другими заниматься, —

Ее, любви моей, сияньем любоваться!(…)

Любовь, – то штука нежная? Она

Груба, свирепа, зла, колюча как репейник. (…)

Будь тьма твоя хоть мутное болото,

Из этой, с позволения сказать,

Любовной тины потащим тебя мы,

Хоть по уши завяз ты… (…)

Чтоб щедрой быть и вновь тебе отдать;

Но я – чего желаю, тем владею!

Во мне – как море безгранична щедрость

И глубока любовь: чем больше я

Даю тебе, тем больше я имею…

Любовь и щедрость – обе без конца. (…)

Любовь к любви

Бежит, как мальчики из школы, и лениво,

Как в школу мальчики, плетется от любви. (…)

На голубях любовь на легких ездит… (…)

О! дай любовь мне силу, —

И сила та одна меня спасет!

Оноре де Бальзак

Собрание сочинений в 24-х томах. М., 1960.

Уныние и печаль – самые красноречивые толкователи любви и передаются от одного страждущего к другому с невероятной быстротой. У страдальцев развито какое – то внутреннее зрение, они полно и верно читают мысли друг друга и одинаково воспринимают все впечатления (2; 139).

Любовь передается. Чувство кладет на все свою печать, оно летит через пространства. Письмо – это сама душа, эхо того, кто говорит, настолько точное, что люди тонкой души относят письма к самым ценным сокровищам души. Бессознательное чувство папаши Горио достигало высшей степени собачьей чуткости, и он почуял удивительную доброту, юношескую симпатию, сочувствие к нему, возникшие в душе студента (2; 376).

Взять хотя бы самое невежественное существо: стоит ему проявить подлинную, сильную любовь, оно сейчас же начинает излучать особый ток, который преображает его внешность, оживляет жесты, скрашивает голос (2; 390).

Ничего, – ответил он, вскидывая на нее глаза, в которых потух свет души и любовный пламень (4; 351).

Модеста так испугалась ясновидящего взгляда любви, что стала даже подражать старушечьей походке (5; 283).

…мать на всю жизнь сохраняет неразрывную связь со своим ребенком, чувствует как бы толчок от каждого его страдания и трепет от каждой радости, словно это – события ее собственной жизни. Если с физической точки зрения природа и создала в лице женщины как бы нейтральную почву для развития ребенка, то она не лишила ее способности в некоторых случаях вполне сливаться со своим созданием; когда материнство духовное сочетается с материнством физическим, мы видим то чудесное, скорее еще не объясненное, чем необъяснимое, явление, которое составляет сущность материнской любви (6; 387).

Дети так же хорошо угадывают во взгляде голод, как вы читаете в нем любовь… (8; 9 – 10).

Воспоминание о былых невзгодах и только что перенесенное оскорбление вызвало у нее нервную дрожь, которую мне удалось успокоить лишь с помощью магнетизма любви; действие его было мне незнакомо, но интуиция подсказала мне, что надо делать. Я обнял Анриетту за плечи и долго держал ее, крепко и нежно сжимая в объятиях… (8; 119).

Итак, среди обольщений английской роскоши я неожиданно узнал женщину, быть может, единственную в своем роде, опутавшую меня сетями любви, которую лишь разжигало мое суровое воздержание, любви, сверкавшей убийственной красотой, насыщенной особым магнетизмом… (8; 196).

Маска держала себя так, словно она была наедине с Люсьеном; для этой женщины не существовало ни десятитысячной толпы, ни душного, насыщенного пылью воздуха. Нет! Она пребывала под божественным сводом Любви, как мадонна Рафаэля под сенью своего золотого венца. Она не чувствовала толкотни, пламень ее взора, проникая сквозь отверстия маски, сливался со взором Люсьена, и, казалось, по ней пробегал трепет при каждом движении ее друга. Где источник того огня, что окружает сиянием влюбленную женщину, отмечая ее среди всех? Где источник той легкости сильфиды, казалось, опровергавшей законы тяготения? То не душа ли, воспаряющая ввысь? То не было ли счастье, обретающее зримые черты? (10; 21).

Любовь слышится в голосе раньше, чем угадывается во взгляде (11; 24).

«Значит, вы никогда не любили меня? – вскричал он, и в его глазах сверкнуло бешенство.

«Что это с ней?» удивился генерал, не догадываясь какой трепет электрическим током потряс с ног до головы его возлюбленную от прикосновения его пылающего лица (11; 201–202).

Можно представить себе, каким взглядом обменялись влюбленные! То было настоящее пламя… (13; 91).

Когда бываешь в таком восторженном состоянии, милый взгляд, движение, голос дарят душе непостижимые свидетельства любви. Только на таком языке изъяснялась любовь моя, только такой язык допускала холодная и целомудренная сдержанность девушки… (17; 182).

Всякая истинная любовь связана у женщин с ясновидением, у одних более, у других менее проникновенным, у одних более, у других менее глубоким, – в зависимости от характера (18; 167).

Если бы она прокричала ему: «Положись на меня!» – и то эти слова не выразили бы столько, сколько сказал ее взгляд, в котором отразилась тысяча мыслей, сверкнули все жестокие страхи, наслаждения и опасности их любви (19; 184).

…графиня (…) впала в любовный недуг, опустясь в мгновение ока на самое дно страданий, ибо весь путь, от первого до последнего вздоха вожделения, охвачен огнем. А ведь до того она не знала, что стало ей ведомо теперь: что через взоры может передаваться некий тончайший бальзам, причиняющий жестокие потрясения во всех уголках сердца, бегущий по всем жилкам, по мышцам, вплоть до корней волос, вызывая испарину во всем естестве, проникая в самые мозги, в поры кожи, во все внутренности, гипохондрические сосуды и прочее; и все в ней сразу расширилось, загорелось, взыграло, прониклось сладкой отравой, взбунтовалось и затрепетало, словно ее кололи тысячи иголок (21; 365–366).

А. С. Пушкин

Собрание сочинений в восьми томах. М., 19607 – 1971.

Том 1

«Что за птица Купидон;

Сердце страстное пленилось;»

«Как, любви не зная бремя,

Я живал да попевал,» (с. 9);

«…в любви невольна,» (с. 20);

«И их сердца огнем любви зажглись,» (с. 32);

«Кто с минуту переможет

Хладным разумом любовь,

Бремя тягостных оков

Ей на крылья не возложит.» (с. 47);

«Любовию младой Напрасно пламенею?» (с. 96);

«В щеках любви стыдливый цвет.» (с. 176);

«Вся кровь закипела

В двух пылких сердцах,

Любовь прилетела

На быстрых крылах.» (с. 185);

«Я думал, что любовь погасла навсегда,» (с. 227);

«И сердце, тлея страстью,

К тебе меня влекло.» (с. 252);

«И быстро миг любви

Летит, – я весь горю желаньем,» (с. 259);

«Почему, когда сгораю

В неге пламенной любви,» (с. 271);

«Они пришли, твои златые годы.

Огня любви прелестная пора.» (с. 280);

«Болезнь любви неизлечима!» (с. 288);

«Не спрашивай, зачем душой остылой

Я разлюбил веселую любовь» (с. 304);

«Но слушай – чувство есть другое:

Оно и нежит и томит,

В трудах, заботах и в покое

Всегда не дремлет и горит;» (с. 339).

Том 2

«…горячкою любовной,» (с. 9);

«Желанья гасли вдруг и снова разгорались;» (с. 11);

«Ты, гений!.. Но любви страданья

Его сразили. Взор немой

Вперил он на свое созданье

И гаснет пламенной душой.» (с. 26);

«И легкокрылую любовь,» (с. 27);

«О вы, которые любовью не горели,

Взгляните на нее – узнаете любовь.

О вы, которые уж сердцем охладели,

Взгляните на нее: полюбите вы вновь.» (с. 46);

«Любовь и вино Нам нужны равно;» (с. 55);

«Я верю: я любим; для сердца нужно верить.» (с.60);

«К тебе красавиц молодых летят задумчивые взоры.

Увы! Язык любви немой,» (с. 65);

«Любви не ведая страданий,» (с. 66);

«И миг единый разлученья ужасен для души моей.» (с. 68);

«Глубоких ран любви, ничто не излечило…» (с. 72);

«Я знал, она сердца влечет невольной силой.» (с. 106);

«Твой жар воспламенял к высокому любовь;» (с. 109);

«Твой взор потупленный желанием горит,» (с. 117);

«Когда в жару своих желаний…» (140);

«Тоску любви забуду я?..» (с. 162);

«Мой друг, доколе не увяну,

В разлуке чувство погубя,» (с. 172);

«Каким огнем улыбка оживилась!» (с. 173);

«Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.

Во тьме твои глаза блистают предо мною» (с. 190);

«Одна бы в сердце пламенела

Лампадой чистою любви!» (с. 223);

«Но в тихие часы томительной разлуки…»;

«Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья.» (с. 303);

«В крови горит огонь желанья, душа тобой уязвлена,» (с. 319);

«Болезнь любви в душе моей:

Без вас мне скучно, – я зеваю;» (с. 362);

«Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!..» (с. 363).

Том 3

Я очарован, я горю

И содрогаюсь пред тобою,» (с.12);

«И сердце вновь горит и любит…» (с. 97);

«Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;» (с. 111);

«Сомненьем мучусь… но, тоскуя,

Хочу сказать, что все люблю я,

Что все я твой: сюда, сюда!» (с. 170);

«Когда б не смутное влеченье

Чего – то жаждущей души» (с. 239).

Том 4

«В унынье сердце сохло, вяло.» (с. 46);

«В восторге пылкого желанья,» (с. 48);

«И пламя поздное любви…» (с. 51);

«Людмилы нежной красоты

От воспаленного Руслана…» (с. 58);

«…одно мое желанье

С тобой делить любовь, досуг…» (с. 222);

«Тебя он ищет и во сне:» (с. 228);

«Он небу говорит, а волей и мечтами

Стремится к ней одной.» (с. 358–359).

Том 5. Евгений Онегин.

«Подслушать сердца первый звук,

Преследовать любовь,» (с. 18);

«Замечу кстати: все поэты —

Любви мечтательной друзья.» (с. 44);

«Прошла любовь,»

«…сердце не тоскует,»

«Погасший пепел уж не вспыхнет,» (с. 45);

«Ах, он любил,»

«Всегда, везде одно мечтанье,

Одно привычное желанье,» (с. 57);

«Души не изменили в нем,

Согретой девственным огнем.» (с. 58);

«Пора пришла, она влюбилась,

Так в землю падшее зерно

Весны огнем оживлено.

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой;

Давно сердечное томленье

Теснило ей малую грудь;

Душа ждала…» (с. 75);

«Любви пленительные сны…» (с. 78);

«Слова тоскующей любви,» (с. 79);

«За то ль, что любит без искусства,

Послушная влеченью чувства,»

«И сердцем пламенным и нежным?» (с. 85);

«Когда б надежду я имела

Хоть редко, хоть в неделю раз

В деревне нашей видеть вас,

Чтоб только слышать ваши речи,» (с. 90);

«Твой чудный взгляд меня томил.» (с. 91);

«И не проходит жар ланит,

Но ярче, ярче лишь горит…» (с. 97);

«И, как огнем обожжена,

Остановилася она.» (с. 98);

«Туманный взор

Изображает смерть…»

«Потух огонь на алтаре!..» (с. 160);

«Прошли бы юношества лета:

В нем пыл души бы охладел.» (с. 163);

«Нет, поминутно видеть вас,

Повсюду следовать за вами,

Улыбку уст, движенье глаз

Ловить влюбленными глазами,» (с. 214);

«И я лишен того: для вас

Тащусь повсюду наудачу;

Мне дорог день, мне дорог час:»

«Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…»

«Когда б вы знали, как ужасно

Томиться жаждою любви,

Пылать – и разумом внечасно

Смирять волнение в крови;» (215).

М. Ю. Лермонтов

Избранные произведения. Минск, 1956.

«Возьми!» – и печальный он взор устремил

На то, что дороже он жизни любил,» (с. 10);

«Ах! Я любил,»

«…сердце у меня

Есть жертвенник, сгоревший от огня.» (с. 20);

«Не верят в мире многие любви

И тем счастливы; для иных она

Желанье, порожденное в крови,

Расстройство мозга иль виденье сна.

Я не могу любовь определить,

Но это страсть сильнейшая! – любить

Необходимость мне; и я любил

Всем напряжением душевных сил.» (с. 31);

«…созданье есть одно

Способное любить – хоть не меня;

До этих пор не верит мне оно,

Однако сердце, полное огня,

Не увлечется мненьем,» (с. 35);

«В ребячестве моем тоску любови знойной

Уж стал я понимать душою беспокойной,» (с. 50);

«То истиной дышит в ней все,

То все в ней притворно и ложно!

Понять невозможно ее,

Зато не любить невозможно.» (с. 120);

«Чувства, страсти,

В очах навеки догорев,

Таятся, как в пещере лев,

Глубоко в сердце; но их власти

Оно никак не избежит.

Пусть будет это сердце камень —

Их пробужденный адский пламень

И камень углем раскалит!» (с. 177);

«Ее безумье даже было

Любовь к нему, и мысль об нем…» (с. 206);

«Где сердце чистое такой Любовью билось огневой,

Давно без пищи уж бродил

Кровавый червь – жилец могил!» (с. 258);

«Как увижу ее, я и сам не свой:

Опускаются руки сильные,

Помрачаются очи бойкие;

Скучно, грустно мне, православный царь,» (с. 263);

«Немой, но внятный разговор.

Язык любви, язык чудесный,

Одной лишь юности известный,

Кому, кто раз хоть был любим,

Не стал ты языком родным?» (с. 283);

«Прикованный незримой силой

Он с новой грустью стал знаком;

В нем чувство вдруг заговорило

Родным когда – то языком.» (с. 327);

«Все чувства в ней кипели вдруг,

Душа рвала свои оковы,

Огонь по жилам пробегал,» (с. 332);

«Не жить как ты мне стало больно,

И страшно – розно жить с тобой.» (с. 339);

«Могучий взор смотрел ей в очи. Он жег ее.» (с. 346);

«Ты про любовь свою рассказываешь мне,

И голова твоя в огне,

И мысль твоя в глазах сияет живо,» (с. 384).

Княжна Мери

«Одно мне всегда было странно: я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив, я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? – оттого ли, что я никогда ничем очень не дорожу, и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук? или это – магнетическое влияние сильного организма?» (с. 547);

«Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки,» «…это не та беспокойная потребность любви, которая нас мучит в первые годы молодости,» (с. 559);

«…идеи – создания органические, сказал кто – то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие, тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует;» «Страсти не что иное, как идеи при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца,» (с. 560);

«Как быть! Кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала из моей руки в ее руку; все почти страсти начинаются так, и мы часто себя очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно, они приготовляют, располагают ее сердце к принятию священного огня, а все – таки первое прикосновение решает дело.» (с. 563);

«Любовь, как огонь, – без пищи гаснет.» (с. 569).

Л. Н. Толстой

Собрание сочинений в 20 томах. М., 1960–1965.

«Люблю тебя, милая девушка!» – а я слышала, что он говорил: Люблю! Люблю! – твердил его взгляд, его рука; и свет, и тень, и воздух, и все твердило то же самое».

«Пускай он скажет: люблю, словами скажет: люблю…» (3; 101).

«Не знаю, но люблю, – отвечал он, глядя на меня своим внимательным, притягивающим взглядом» (3; 115).

«Я только что хотел сказать тебе «ты», – проговорил он, – только теперь мне кажется, что ты совсем моя, – и спокойный, счастливый, притягивающий взгляд остановился на мне (3; 116).

Во время короткого визита Николая, как и всегда, где есть дети, в минуту молчания Николай прибег к маленькому сыну князя Андрея, лаская его и спрашивая, хочет ли он быть гусаром? Он взял на руки мальчика, весело стал вертеть его и оглянулся на княжну Марью. Умиленный, счастливый и робкий взгляд следил за любимым ею мальчиком на руках любимого человека. Николай заметил и этот взгляд и, как бы поняв его значение, покраснел от удовольствия и добродушно весело стал целовать мальчика (7; 31).

«Это должен быть Вронский», – подумал Левин и, чтоб убедиться в этом, взглянул на Кити. Она уже успела взглянуть на Вронского и оглянулась на Левина. И по одному этому взгляду невольно просиявших глаз ее Левин понял, что она любила этого человека, понял так же верно, как если б она сказала ему это словами. Но что же это за человек? (8; 64).

Старый князь встал и погладил рукой волосы Кити. Она подняла лицо и, насильно улыбаясь, смотрела на него. Ей всегда казалось, что он лучше всех в семье понимает ее, хотя он мало говорил о ней. Она была, как меньшая, любимица отца, и ей казалось, что любовь его к ней делала его проницательным. Когда ее взгляд встретился теперь с его голубыми, добрыми глазами, пристально смотревшими на нее, ей казалось, что он насквозь видит ее и понимает все то нехорошее, что в ней делается (8; 115).

У них шел свой разговор с Левиным, и не разговор, а какое – то таинственное общение, которое с каждою минутой все ближе связывало их и производило в обоих чувство радостного страха пред тем неизвестным, в которое они вступали (8; 457).

Он схватил мел напряженными, дрожащими пальцами и, сломав его, написал начальные буквы следующего: «мне нечего забывать и прощать, я не переставал любить вас».

Она взглянула на него с остановившеюся улыбкой.

– Я поняла, – шепотом сказала она.

Он сел и написал длинную фразу. Она все поняла и, не спрашивая его: так ли? Взяла мел и тотчас же ответила.

Он долго не мог понять того, что она написала, и часто взглядывал в ее глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить те слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастьем глазах ее он понял все, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: Да.

В разговоре их все было сказано; было сказано, что она любит его и что скажет отцу и матери, что завтра он приедет утром» (8; 465–467).

«Она не шла, но какою – то невидимою силой неслась к нему.

Он видел только ее ясные, правдивые глаза, испуганные той же радостью любви, которая наполняла и его сердце. Глаза эти светились ближе и ближе, ослепляя его своим светом любви. Она остановилась подле самого его, касаясь его. Руки ее поднялись и опустились ему на плечи» (8; 473).

Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль, не давая себе труда облекать ее в точные слова; он знал, что жена в такие любовные минуты, как теперь, поймет, что он хочет сказать, с намека, и она поняла его (9; 148).

Она подошла вплоть к барабану, из – под него выгребая колос, и обожгла его своим смеющимся взглядом.

Взгляд этот говорил о веселой, беззаботной любви между ними, о том, что она знает, что он желает ее, что он приходил к ее сараю, и что она, как всегда, готова жить и веселиться с ним, не думая ни о каких условиях и последствиях» (12; 273).

Ф. М. Достоевский

Полное собрание сочинений в 30 томах. Л., 1972–1990.

– Как будто греют тебя мои очи! Знаешь, когда любишь кого… Я тебя с первых слов в сердце мое приняла (1; 276).

Но в иную счастливую, нетревожную минуту в этом взгляде, проницавшем в сердце, было столько ясного, светлого, как день, столько праведно – спокойного; эти глаза, голубые как небо, сияли такою любовью, смотрели так сладко, в них отражалось всегда такое глубокое чувство симпатии ко всему, что было благородно, ко всему, что просило любви, молило о сострадании, – что вся душа покорялась ей, невольно стремилась к ней и, казалось, от нее же принимала и эту ясность, и это спокойствие духа и примирение, и любовь. (2; 229)

Не смеялась одна только Настенька. Полными любовью глазами смотрела она на жениха своего и как будто хотела вымолвить: «Какой ты, однако ж, прекрасный, какой добрый, какой благороднейший человек, и как я люблю тебя!» (2; 157).

– Позвольте, мсье, – продолжала она, кладя перо, вставая со стула и подходя ко мне с самым любезным видом, – вот сюда, два шага, к окну. Надо разглядеть цвет ваших глаз. Гм, светлые…

И она опять посоветовалась глазами с мужем. Они, видимо, чрезвычайно любили друг друга (4; 67).

Не знаю, отчего напоминает мне она ту девушку, чахлую и хворую, на которую вы смотрите иногда с сожалением, иногда с какою – то сострадательною любовью, иногда просто не замечаете ее, но которая вдруг, на один миг и как – то нечаянно, сделается чудно, неизъяснимо прекрасною, и вы, изумленный, пораженный, невольно спрашиваете себя: какая сила заставила блистать таким огнем эти всегда грустно – задумчивые глаза, что привлекло кровь на эти бледные щеки, что облило страстью и стремлением эти нежные черты лица, отчего так вздымается эта грудь, что так внезапно вызвало силу, жизненность и красоту на лицо этой женщины, заставило блистать его такой улыбкой, оживиться таким сверкающим, искрометным смехом? Вы смотрите кругом себя, вы чего – то ищете, вы догадываетесь… Но миг проходит, и, может быть, на завтра же встретите вы опять тот же грустно – задумчивый и рассеянный взгляд, то же бледное лицо, ту же всегдашнюю покорность и робость в движениях, утомление, бессилие, глухую тоску и даже следы какой – то бесполезной, мертвящей досады за минутное увлечение (18; 29).

Вот отрок; его имя неизвестно; но восторг любви сияет в очах его; неопытная сила юной, беспредельной страсти кипит в молодом его сердце. Он с радостью, даже с благодарностью отдает свою жизнь, он о ней и не думает; он глядит в лицо царицы, и в глазах его столько упоения, столько беспредельного счастья, столько светлой любви, что в гиене мгновенно проснулся человек, и царица с умилением взглянула на юношу. Она еще могла умиляться!

Но только на одно мгновение. Человеческое чувство угасло, но зверский дикий восторг вспыхнул в ней еще сильнейшим пламенем, может быть, именно от взгляда этого юноши (19; 137).

А. А. Блок

Стихотворения и поэмы. Петрозаводск, 1959.

«Когда же мне пела она про любовь,

То песня в душе отзывалась,

Но страсти не ведала пылкая кровь…» (с. 26);

«Но если б пламень этой встречи

Был пламень вечный и святой,»

«И мне хотелось блеском славы

Зажечь любовь в Тебе на миг,» (с. 28);

«Ни тоски, ни любви, ни обиды,

Все померкло, прошло, отошло…»

«Ты не ушла. Но может быть,

В своем непостижимом строе

Могла исчерпать и избыть

Все мной любимое, земное…» (с. 48);

«Сердцу влюбленному негде укрыться от боли.» (с. 55);

«Но люблю я тебя и за слабость мою,

За горькую долю и силу твою.

Что огнем сожжено и свинцом залито —

того разорвать не посмеет никто!» (с. 83);

«Я знаю женщину. В ее душе

Был сноп огня. В походке – ветер.

В глазах – два моря скорби и страстей.» (с. 91);

«Что я сумела, когда полюбила?»

«…вечной любовью Перстень – Страданье тебе сковать.» (с. 109);

«И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,» (с. 112);

«Я всех забыл, кого любил,»

«Я сам иду на твой костер! Сжигай меня!» (с. 129);

«И, настигая, с новым жаром

Шепчу ей нежные слова,

Опять кружится голова…

Далеким озарен пожаром,» (с. 137);

«Я не люблю пустого словаря

Любовных слов и жалких выражений:

«Ты мой», «Твоя», «Люблю», «навеки твой».

Я рабства не люблю.» (с. 156);

«Моя! Моя!» – И пусть она не мне крикнет: «Твоя! Твоя!» (с. 158);

«О, тоска! Через тысячу лет

Мы не сможем измерить души:

Мы услышим полет всех планет,

Громовые раскаты в тиши…

А пока – в неизвестном живем

И не ведаем сил мы своих,

И, как дети, играя с огнем,

Обжигаем себя и других…» (с. 182);

«Жадно влюбленное сердце бросаю

В темный источник сияющих глаз.» (с. 201);

«О, сердце, сколько ты любило!

О, разум, сколько ты пылал!» (с. 216);

«Ты проклянешь, в мученьях невозможных,

Всю жизнь за то, что некого любить!

Но есть ответ в моих стихах тревожных:

их тайный жар тебе поможет жить.» (с. 222);

«Вместе ведь по краю, было время,

Нас водила пагубная страсть,

Мы хотели вместе сбросить бремя

И лететь, чтобы потом упасть.

Ты всегда мечтала, что, сгорая,

Догорим мы вместе – ты и я,

Что дано, в объятьях умирая,

Увидать блаженные края…» (с. 224)»

«И сама та душа, что, пылая, ждала,

Треволненьям отдаться спеша, —

И враждой, и любовью она изошла,

И сгорела она, та душа.» (с. 227);

«Хорошо в лугу широком кругом…»

«Страстью, грустью, счастьем изойти, —

Но достойней за тяжелым плугом

В свежих росах поутру идти!» (с. 230);

«Жизнь давно сожжена и рассказана,

Только первая снится любовь.» (с. 242);

«Легкий ветер повеял нам в очи…

Если можешь, костер потуши!

Потуши в сумасшедшие ночи

Распылавшийся уголь души!» (с. 249);

«Тоскою, страстью, огневицей

Идет безумие любви…» (с. 250);

«Ваш взгляд – его мне подстеречь…

Но уклоняете вы взгляды…

Да! Взглядом – вы боитесь сжечь

Меж нами вставшие преграды!» (с. 252);

«Очарованье свое

Вносишь ты, даже в разлуке!»

«Видно, уж так навсегда

Думы тобою замкнуты!» (с. 257);

«О да, любовь вольна, как птица,

Да, все равно мне будет сниться

Твой стан, твой огневой!» (с. 263);

«…Найдешь в душе опустошенной

Вновь образ матери склоненный,»

«…Твоя холодная любовь —

Все вспыхнет в сердце благородном,» (с. 343);

«Да, так любить, как любит наша кровь,

Никто из вас давно не любит!

Забыли вы, что в мире есть любовь,

Которая и жжет, и губит!» (с. 360).

В. В. Маяковский

Сочинения в 2-х томах. М., 1987

Том 1

Военно – морская любовь

«По морям, играя, носится с миноносцем миноносица. Льнет, как будто к меду осочка, к миноносцу миноносочка.» (с. 62).

«Любовь! Только в моем воспаленном мозгу была ты!» (с. 74).

Лиличка

«Вспомни – за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил.» (с. 77);

«Все равно любовь моя – тяжкая гиря ведь – висит на тебе, куда ни бежала б.»;

«Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.

Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег.» (с. 78).

«Пройду, любовищу свою волоча.» (с. 85).

«Я теперь свободен от любви и от плакатов.

Шкурой ревности медведь лежит когтист.» (с. 216);

«Было всякое: и под окном стояние, письма, тряски нервное желе.»

«Айда, Маяковский! Маячь на юг!

Сердце рифмами вымучь —

вот и любви пришел каюк,

дорогой Владим Владимыч.» (с. 218).

Любовь

«Мир опять цветами оброс,

у мира весенний вид.

И вновь встает нерешенный вопрос —

о женщинах и о любви.» (с. 377).

Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви «Я ж навек любовью ранен – еле – еле волочусь.» (с. 563);

«Любовь не в том, чтоб кипеть крутей, не в том, что жгут угольями, а в том, что встает за горами грудей над волосами – джунглями. Любить – это значит: в глубь двора вбежать и до ночи грачьей, блестя топором, рубить дрова, силой своей играючи.»

«Нам любовь не рай да кущи, нам любовь гудит про то, что опять в работу пущен сердца выстывший мотор.» (с. 564);

«И вот с какой – то грошовой столовой, когда докипело это, из зева до звезд взвивается слово золоторожденной кометой.»

«Себя до последнего стука в груди, как на свиданье, простаивая, прислушиваюсь: любовь загудит – человеческая, простая. Ураган, огонь, вода подступают в ропоте. Кто сумеет совладать? Можете? Попробуйте…» (с. 565–566);

«Я все равно тебя когда-нибудь возьму – одну или вдвоем с Парижем.» (с. 569).

Том 2

Облако в штанах

«Нежные! Вы любовь на скрипки ложите. Любовь на литавры ложит грубый. А себя, как я, вывернуть не можете, чтобы были одни сплошные губы!» (с. 5);

«Меня сейчас узнать не могли бы: жилистая громадина стонет, корчится. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется!» (с. 6);

«Мама! Ваш сын прекрасно болен! Мама! У него пожар сердца.» (с. 9);

«Мария! Поэт сонеты поет Тиане, а я – весь из мяса, человек весь – тело твое просто прошу, как просят христиане – «хлеб наш насущный даждь нам днесь.» (с. 21);

«Тело твое я буду беречь и любить.» (с. 22);

«Мотаешь головою, кудластый? Супишь седую бровь? Ты думаешь – этот, за тобою, крыластый, знает, что такое любовь? Я тоже ангел, я был им – сахарным барашком выглядывал в глаз, но больше не хочу дарить кобылам из севрской муки изваянных ваз. Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова, – отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, целовать?!» (с. 23);

«А я вместо этого до утра раннего в ужасе, что тебя любить увели, метался…» (с. 26);

«…убери проклятую ту, которую сделал моей любимою!» (с. 27);

«Знаю, любовь его износила уже.» (с. 31).

Люблю

«Любовь любому рожденному дадена, – но между служб, доходов и прочего со дня на день очерствевает сердечная почва. На сердце тело надето…»

«Морщинами множится кожица. Любовь поцветет, поцветет – и скукожится.» (с. 131).

Так и со мной

«Флоты – и то стекаются в гавани. Поезд – и то к вокзалу гонит. Ну, а меня к тебе и подавней – я же люблю! – тянет и клонит. Скупой спускается пушкинский рыцарь подвалом своим любоваться и рыться. Так я к тебе возвращаюсь, любимая. Мое это сердце, любуюсь моим я. Домой возвращаетесь радостно. Грязь вы с себя соскребаете, бреясь и моясь. Так я к тебе возвращаюсь, – разве, к тебе идя, не иду домой я?! Земных принимает земное лоно. К конечной мы возвращаемся цели. Так я к тебе тянусь неуклонно, еле расстались, развиделись еле.» (с. 138).

Про это

«В этой теме, и личной и мелкой, перепетой не раз и не пять, я кружил поэтической белкой и хочу кружиться опять.» (с. 174);

«Эта тема день истемнила, в темень колотись – велела – строчками лбов. Имя этой теме:…..!» (с. 176).

«Звал: решись с этажей в мостовые! Я бегал от зова разинутых окон, любя убегал. Пускай однобоко, пусть лишь стихом, лишь шагами ночными – строчишь, и становятся души строчными, и любишь стихом, а в прозе немею. Ну вот, не могу сказать, не умею. Но где, любимая, где, моя милая, где – в песне! – любви моей изменил я? Здесь каждый звук, чтоб признаться, чтоб кликнуть. А только из песни – ни слова не выкинуть.» (с. 203);

«Семь лет стою, буду и двести стоять пригвожденный этого ждущий.» (с. 205); «Я много в теплых странах плутал. Но только в этой зиме понятной стала мне теплота любовей, дружб и семей.» (с. 394);

«Если я чего написал, если чего сказал – тому виной глаза – небеса, Круглые да карие, горячие до гари.» (с. 396);

«Я землю эту люблю.» (с. 399);

«…море уходит вспять море уходит спать Как говорят инцидент исперчен любовная лодка разбилась о быт С тобой мы в расчете И не к чему перечень взаимных болей бед и обид» (с. 432).

Б. Л. Пастернак

Доктор Живаго. М., 1989.

«Для открытия в науке и искусстве требуется подъем, духовное оборудование». «Это, во – первых, любовь к ближнему, этот высший вид живой энергии, переполняющий сердце человека и требующий выхода и расточенья» (20).

Теоретические тексты. Философы, эстетики

Платон

Пир

В том, что эти двое, то есть Земля и Эрот, родились после Хаоса, с Гесиодом согласен и Акусилай. А Парменид говорит о рождающей силе, что первым из всех богов она сотворила Эрота. (…)

…покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору; а уж бросить возлюбленного на произвол судьбы или не помочь ему, когда он в опасности, – да разве найдется на свете такой трус, в которого сам Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его прирожденному храбрецу? И если Гомер говорит, что некоторым героям отвагу внушает бог, то любящим дает ее не кто иной, как Эрот. (…)

Ведь любящий божественнее любимого, потому что вдохновлен богом. Вот почему, послав Ахилла на Острова блаженных, боги удостоили его большей чести, чем Алкестиду. Итак, я утверждаю, что Эрот – самый древний, самый почтенный и самый могущественный из богов, наиболее способный наделить людей доблестью и даровать им блаженство при жизни и после смерти. (…)

Что Эрот двойствен, это, по – моему, очень верное наблюдение. Но наше искусство – искусство врачевания – показывает мне, что живет он не только в человеческой душе и не только в ее стремлении к прекрасным людям, но и во многих других ее порывах, да и вообще во многом другом на свете – в телах любых животных, в растениях, во всем, можно сказать, сущем, ибо он бог великий, удивительный и всеобъемлющий, причастный ко всем делам людей и богов. И начну я с врачевания, чтобы нам, кстати, и почтить это искусство. (…) Двойственный этот Эрот заключен в самой природе тела. (…)

…музыкальное искусство есть знание любовных начал, касающихся строя и ритма. Впрочем, в самом строении гармонии и ритма нетрудно заметить любовное начало, и любовь здесь не двойственна. Но когда гармонию и ритм нужно передать людям, то есть либо сочинить музыку, что называется мелопеей, либо правильно воспроизвести уже сочиненные лады и размеры, что достигается выучкой, тогда эта задача трудна и требует большого искусника. (…)

…люди совершенно не сознают истинной мощи любви, ибо, если бы они сознавали ее, они бы воздвигали ей величайшие храмы и алтари и приносили величайшие жертвы, а меж тем ничего подобного не делается, хотя все это следует делать в первую очередь. Ведь Эрот – самый человеколюбивый бог, он помогает людям и врачует недуги, исцеление от которых было бы для рода человеческого величайшим счастьем. (…)

…любовью называется жажда целостности и стремление к ней. Прежде, повторяю, мы были чем то единым, а теперь, из – за нашей несправедливости, мы поселены богом порознь, как аркадцы лакедемонянами. Существует, значит, опасность, что, если мы не будем почтительны к богам, нас рассекут еще раз, и тогда мы уподобимся не то выпуклым надгробным изображениям, которые как бы распилены вдоль носа, не то значкам взаимного гостеприимства. Поэтому каждый должен учить каждого почтению к богам, чтобы нас не постигла эта беда и чтобы нашим уделом была целостность, к которой нас ведет и указывает нам дорогу Эрот. Не следует поступать наперекор Эроту: поступает наперекор ему лишь тот, кто враждебен богам. Наоборот, помирившись и подружившись с этим богом, мы встретим и найдем в тех, кого любим, свою половину, что теперь мало кому удается. (…)

Но любовь, – заключила она, – вовсе не есть стремление к прекрасному, как то тебе, Сократ, кажется.

– А что же она такое?

– Стремление родить и произвести на свет в прекрасном.

– Может быть, – сказал я.

– Несомненно, – сказала она. – А почему именно родить? да потому, что рождение – это та доля бессмертия и вечности, которая отпущена смертному существу. Но если любовь, как мы согласились, есть стремление к вечному обладанию благом, то наряду с благом нельзя не желать и бессмертия. А значит, любовь – это стремление и к бессмертию. (…)

…если ты убедился, что любовь по природе своей – это стремление к тому, о чем мы не раз уже говорили, то и тут тебе нечему удивляться. Ведь у животных, так же как и у людей, смертная природа стремится стать по возможности бессмертной и вечной. А достичь этого она может только одним путем – порождением, оставляя всякий раз новое вместо старого (…).

Л. Фейербах

Избранные философские произведения в 2 тт. М., 1955.

Таким образом, бытие есть тайна созерцания, ощущения, любви.

Только в ощущении, только в любви «это», то есть это лицо, эта вещь, иначе говоря, эта единичная сущность, обладает абсолютной ценностью, только в ощущении конечное оказывается бесконечным; в нем, и только в нем, коренится безмерная глубина, божественность и истинность любви. Только в любви бог, для которого все волосы на голове сочтены, истинен и реален. Христианский бог сам есть лишь абстракция человеческой любви, только образ любви. Но именно потому, что «это» имеет абсолютную ценность лишь в любви, – только в ней, а не в абстрактном мышлении заключается тайна бытия. Любовь есть страсть, и только страсть есть признак бытия. Существует только то, что является объектом страсти, будь он действительный или возможный. Абстрактное мышление без ощущения и страсти разрушает отличие между бытием и небытием, а для любви это ускользающее от мысли отличие составляет реальность. Любить – значит не что иное, как убеждаться в этом отличии. Кто ничего не любит, тому все равно, существует ли что-нибудь или нет, – каков бы ни был предмет этой любви.

Поскольку же вообще отличие между бытием и небытием дано мне только в любви, в ощущении, постольку мне лишь и дается объект в отличие от меня самого. Боль есть громкий протест против отождествления субъективного и объективного. Страдание любви свидетельствует, что в действительности нет того, что есть в представлении. Здесь субъективное оказывается объективным, представление – объектом; но этого не должно быть. Это – противоречие, это – ложь, это – несчастье, – отсюда стремление к восстановлению истинного взаимоотношения, где субъективное и объективное не совпадают. Даже животная боль достаточно выразительно выявляет это различие. Страдание от голода заключается только в том, что в желудке не оказывается ничего предметного, желудок сам для себя является словно объектом, пустые стенки трутся друг о друга вместо того, чтобы перетирать другое вещество. Поэтому значение человеческих ощущений не эмпирическое, не антропологическое в смысле старой трансцендентной философии, – ощущения имеют онтологическое метафизическое значение: в ощущениях, даже повседневных, скрыты глубочайшие и величайшие истины. Таким образом, любовь есть подлинное онтологическое доказательство наличности предмета вне нашей головы; и нет другого доказательства бытия, кроме любви, ощущения вообще. Сущест вует только то, наличие чего доставляет тебе радость, отсутствие чего доставляет тебе скорбь. Различие между объектом и субъектом, между бытием и небытием, есть радостное и в то же время скорбное различие (1; 184–185).

Религия – это первая любовь, юношеская любовь, та любовь, которая думает, что она познанием роняет свой предмет. Наоборот, философия – супружеская любовь, любовь мужа, которая доставляет ему обладание и наслаждение своим предметом, но поэтому также разрушает всю прелесть и иллюзии, которые связаны с таинственностью первой любви (1; 248).

Только любовь разрешит тебе загадку бессмертия (1; 256).

…каждый желает и любит в предмете, в другом самого себя, ибо он любит другое лишь постольку, поскольку оно есть выражение собственной его сущности (…)

Но истинное, заложенное в сущности человека себялюбие, опровергнуть которое невозможно, и есть то себялюбие, которое находит удовлетворение в любви к людям, есть необходимое, непроизвольное, косвенное мое себялюбие, ибо любить какой – либо предмет я не могу без того, чтобы не чувствовать по поводу него радость и удовольствие. Любовь к предмету без эгоизма, без себялюбия есть только супранатуралистическая химера, есть любовь без любви (1; 429)

«Новая любовь – новая жизнь». Но нет новой любви, пока не прошла старая, пока молот времени не разбил цепи, приковывающие тебя к старой любви и к прошлому (1; 455).

Действительная, плодотворная любовь, рождающая и воспитывающая людей, а не монахов и попов, ничего не знает о разладе между душой и телом, ничего не знает о психологии, отделенной, или даже независимой, от анатомии и физиологии. И эта любовь, этот бог, который заботится не только о нашем душевном спасении, но также и о нашем телесном благополучии и о нашей жизни (1; 509).

…все совершаемое из любви совершается с охотой, что жертва во имя любви не есть жертва (1; 598).

Кто сильнее: любовь или индивидуальный человек? Человек ли владеет любовью или, напротив, любовь человеком? Когда любовь побуж дает человека даже с радостью идти на смерть ради любимого существа, то что это – его собственная индивидуальность или скорее сила любви? (2; 32).

Ты приписываешь богу любовь, потому что любишь сам (2; 47).

К. Кодуэлл

Современная книга по эстетике. Антология. М., 1957

Поэзия – это связь запоминаемых образов, опосредованная только двумя словами «я» и «люблю». (220).

Н. А. Бердяев

Философия творчества, культуры и искусства. Том 2. М., 1994.

Миросозерцание Достоевского

Он ведь производил эксперименты над человеческой природой и хотел исследовать глубину ее, поставив человека в исключительные условия (…) Любовь у Достоевского почти всегда демонична, она порож дает беснование, накаляет окружающую атмосферу до белого каления. Не только любящие начинают сходить с ума, но начинают сходить с ума и все окружающие (77).

М. М. Бахтин

Эстетика словесного творчества. М., 1979.

Мы имеем в виду идею вчувствования (Einfühlung) как формально – содержательный принцип эстетического отношения автора – созерцателя к предмету вообще и к герою (наиболее глубокое обоснование дал Липпс) и идею эстетической любви (социальной симпатии Гюйо и – в совершенно иной плоскости – эстетической любви у Когена). …Но и в общеэстетической плоскости мы не можем вполне принять ни тот ни другой принцип, хотя и тому и другому присуща значительная доля истины. И с тою и с другой точкой зрения нам придется считаться в дальнейшем, здесь же мы не можем их подвергать общему рассмотрению и оценке (13).

К. С. Льюис

Любовь // Вопросы философии. 1989. № 8.

Удовольствие – нужда похоже на любовь – нужду. Это понять нетрудно. Любовь – нужда длится не дольше самой нужды. К счастью, это не значит, что человек становится нам безразличен. Во – первых, нужда может повторяться, а во – вторых – и это важнее – может возникнуть другой род любви, оценочный. Охраняют любовь и нравственные начала – верность, признательность, почтение. Однако если любовь – нужда осталась без поддержки и без изменений, она исчезает по минованию надобности (111).

Любовь – нужда взывает из глубин нашей немощи, любовь – дар дает от полноты (112).

Итак, я буду говорить о самой простой любви. Греки называли ее «στοργή»; я назову привязанностью (116).

Привязанность – самый инстинктивный, самый животный вид любви (120).

…и дружба – любовь. (…)

…она из всех видов любви наименее ответственная, в ней участвует инстинкт, в ней очень мало или просто нет биологической необходимости. Она почт не связана с нервами… (…)

Привязанность и влюбленность слишком явно уподобляют нас животным (123).

Для начала коснемся весьма непростой темы. В наше время нельзя обойти вниманием теорию, считающую, что всякая дружба на самом деле – однополая влюбленность. (…)

Те, кто видит в дружбе лишь скрытую влюбленность, доказывают, что у них никогда не было друзей. Кроме них, все знают по опыту, что дружба и влюбленность на удивление непохожи, хотя их можно испытывать к одному и тому же человеку. Влюбленные все время говорят о своей любви; друзья почти никогда не говорят о дружбе. Влюбленные смотрят друг на друга; друзья – на что – то третье, чем оба заняты. Наконец, влюбленность, пока она жива, связывает только двоих. Дружба двумя не ограничена, втроем дружить даже лучше… (124).

Влюбленность обнажает тело, дружба – самую личность (127).

…дружба рождается, когда один человек сказал другому: «И ты тоже? А я думал, я один…». (…) …все мы знаем, как приятно разделить с кем-нибудь ненависть или злобу (129).

Тем, кто скучен друг другу, незачем часто видеться; тем, кто друг другу интересен, видеться надо часто (129).

…влюбленность чудотворно преображает удовольствие – нужду в высшее из всех удовольствий – оценок. Нужда направлена на всего человека, и ценность его выходит далеко за пределы нужды (133).

Нужда сродни корысти… (143).

Мастера изобразительного искусства

Мастера искусств об искусстве. T.1 – Т.7. М., 1965–1970.

Антуан Куапель

Нужно согласиться с тем, что живопись одновременно так приятно занимает глаза, ум и воображение, что часто как будто каким – то колдовством смягчает и воспоминание о прошедших горестях и боль настоящих. Это изящное искусство не только создает бесконечные радости тем, кто его знает и понимает, но и тем, кто предается ему с любовью и находит в своих занятиях прелести, трудно выразимые словами (3, 317).

Жан Антуан Гудон

Всегда увлеченный любовью к своему искусству, я желал оставить потомству вечный памятник и предмет для изучения молодым художникам (3, 375).

Джошуа Рейнольдс

Наша любовь и привязанность к простоте в значительной мере проистекает от нашего отвращения ко всякого рода искусственности (3, 420).

Страстная любовь к искусству и настойчивое желание преуспеть вполне заменят школьную методу (3, 423).

Основной причиной достижения совершенства была любовь Гейнсборо к искусству, которому он посвятил всю свою душу и с которым он связывал все остальное… (3, 434).

Жак Луи Давид

Своими произведениями я стремился внушать любовь к добродетели… (4, 38).

Жан Огюст Доминик Энгр

Не надо думать, что моя исключительная любовь к этому мастеру (Рафаэлю) превращает меня в обезьяну; тем более, что это трудно и даже невозможно. Я думаю, что, подражая ему, я сумею остаться оригинальным (4, 63).

Пьер Жан Давид д'АНЖЕР

Я наделен страстной любовью к красоте форм (4, 107).

Камиль Коро

Человек имеет право избрать профессию художника, только если он чувствует в себе страстную любовь к природе и стремление следовать ей с постоянством, которое ничто не может сломить (4, 182).

Уильям Хольман Хант

Наши устремления не ограничивались новаторством в области одной только внешней формы, мы, кроме того, утверждали и более широкий принцип, провозглашающий, что «Искусство есть Любовь(4, 355–356).

Иоганн Готфрид Шадов

Ни пламенный темперамент, который живет в тайниках твоего сердца, ни окружающие тебя произведения искусства ничего тебе не дадут и ничем тебе не помогут, если пуста душа твоя и ее не переполняет та неудержимая любовь к творчеству, которая вливает живительную струю созидания в кончики твоих пальцев, делая их еще более искусными (4, 379).

Филипп Отто Рунге

Письма

Даниэлю. Февраль 1802 г.

Вульгарные мысли не должны нас одолевать. Тот, кто сумеет сохранить искреннюю любовь к прекрасному и хорошему, тот всегда добьется чего – то значительного. Если мы хотим достигнуть чего – то высшего – нам необходимо стать детьми (4, 393).

Неизвестному (1807 или 1808 г.)

Когда я впервые увидел в Дрездене знаменитую картину Рафаэля (Сикстинскую мадонну), у меня было такое чувство, будто я снова встретил своего самого любимого друга (4, 399).

Телемако Синьорини

У Липпи, у Беноццо, у Карпаччо и у тысячи других современное искусство находит именно то, к чему оно сейчас стремится: искренность чувства, любовь к натуре, детскую непосредственность, с которым и художники XV века лелеяли каждую форму и вместе с тем выражали присущую их времени строгую мораль. В искусстве аморальна только ложь (4, 511).

Михай Мункачи

Письма

Дирекции венгерского Общества изобразительных искусств. Кольпах, б июля 1884 г.

Вы можете быть уверены, что отныне, как и до сих пор, наряду со специально художественными устремлениями, мною будет руководить любовь к своей родине и идеи, вдохновляющие меня быть, хотя и за границей, как можно более достойным и ревностным поборником нашего национального искусства (4, 551).

Винсент Ван Гог

Письма

…открытие совершается не иначе, как в материи данного искусства, которая поэтому требует от художника всей полноты любви (157).

Тем же, чем для зерна является стремление вызреть, для нас является любовь (330).

Я нахожу, что ничто не дает нам такого ощущения реальности, как подлинная любовь. А разве тот, кто полностью сознает реальность жизни, стоит на дурном пути? Думаю, что нет. Но с чем могу я сравнить это удивительное чувство, это удивительное открытие – «любовь»? Ведь полюбить всерьез – это все равно что открыть новую часть света» (68).

Человеку нужно лишь неизменно любить то, что достойно любви, а не расточать свое чувство на предметы незначительные, недостойные и ничтожные, и он будет становиться все сильнее и проницательнее (44).

…в любви, как и во всей природе, бывают периоды увядания и расцвета, но ничто не умирает совсем. Существуют ведь приливы и отливы, но море всегда остается морем. И в любви – то ли к женщине, то ли к искусству – случаются минуты истощения и бессилия, но постоянного разочарования не может быть. Я считаю любовь, равно как и дружбу, не только чувством, но, прежде всего, действием; именно потому что она, как всякое действие, требует напряжения, в ней и бывают моменты истощения и бессилия.

Искреннюю и верную любовь я считаю великим благом, хотя это не исключает того, что и в любви приходится порой переживать трудные минуты… (168).

Поль Синьяк

Из книги «Йонкинд». Париж, 1927.

В самом беглом наброске чувствующего и искреннего художника не должно быть двух похожих черт, двух одинаковых цветов. Повторение есть или слабость, или нечестность. Йонкинд никогда не повторяется (5/1, 220).

Еще нет знаков, есть кропотливая и ритмизированная точность, но без мелочности. Каждая деталь изучена глазом живописца, с любовью, как в рисунках примитивов, без единого кривляющегося штриха, без ненужных прикрас (5/1, 221).

Андре Дюнуайе де Сегонзак

Любовь к природе и к жизни это одна из форм пантеизма, она приносит художнику духовную радость, которая питает творчество, а уединенная жизнь способствует его расцвету. Великий и смиренный Пьер Боннар являет нам пример чистоты художника, не запятнанной им в течение всей его долгой жизни (5/1, 322).

Огюст Роден

Уважая традицию, умейте различать то, что она заключает в себе вечно плодотворного: любовь к природе и искренность. Это – две сильные страсти гениальных мастеров (5/1,329).

Эмиль Антуан Бурдель

Высказывания, записанные Г. Варенном

Самый могущественный поэт – это реальность каждого дня, самая высокая религия – это стремление к правде. Величайшим художником был бы тот, кто смог бы вместить в себя все сердце человечества, он смог бы изваять его судьбу (5/1, 359–360).

В искусстве, как и во всем другом, остается то, что человечно, озаряет то, в чем глубина истины, и разрушается то, что создано без пыла и любви. (…)

Секрет искусства – это любовь. Тот, кто не отдает свою жизнь своему произведению, не сможет оживить мрамор (5/1, 360).

Василий Кандинский[6]

Элементами, образующими духовную атмосферу, являются не только поступки, которые каждый может наблюдать, и мысли и чувства, могущие иметь внешнее выражение, но и также совершенно скрытые действия, о которых «никто ничего не знает», невысказанные мысли, не получившие внешнего выражения чувства (т. е. происходящие внутри человека). Самоубийства, убийства, насилия, недостойные низкие мысли, ненависть, враждебность, эгоизм, зависть, «патриотизм», пристрастность – все это духовные образы, создающие атмосферу духовные сущности. И наоборот, самопожертвование, помощь, высокие чистые мысли, любовь, альтруизм, радование счастью другого, гуманность, справедливость – такие же сущности, убивающие, как солнце убивает микробы, прежде упомянутые сущности и восстанавливающие чистоту атмосферы (81).

Иван Николаевич Крамской

Письма

В. В. Стасову

И, что всего удивительнее, никто как будто и не смотрит на Матейко… (…) Но, между тем, на сколько же голов он выше всех на выставке – страх! Вот что делают настоящая вера и любовь к своему делу» (6, 440).

А. С. Суворину

Художественное произведение, возникая в душе художника органически, возбуждает (и должно возбуждать) к себе такую любовь художника, что он не может оторваться от картины до тех пор, пока не употребит своих сил для ее исполнения… (6, 450–451).

Марк Матвеевич Антокольский

Главное для меня, как в искусстве, так и в жизни, это – душа, искренность.

Художник только тот, кто столько же страстно любит человека, как и свое искусство; кто верит, глубоко убежден в правоте своего творчества; кто отдает всю свою жизнь искусству для человечества. Только у таких горит искра божия, горит ярко, непотушимо. Это и есть главное в искусстве. Там, где кончается душа, – начинается смерть. Вот мое мерило в искусстве, все равно, к какому времени и народу оно бы ни принадлежало (6, 471–472).

Илья Ефимович Репин

Письма об искусстве

Да, картины Матейки надо изучать…

…с какой любовью, с какой энергией нарисованы все лица, руки, ноги; да и все, все. Как это все везде crescendo, crescendo, от которого кружится голова! Нельзя не удивляться этой гигантской выдержке, этому беспримерному терпению. Такое отношение возможно только при горячей, страстной любви к искусству (7, 55–56).

Аполлинарий Михайлович Васнецов

Но что дает право, патент, так сказать, на произведения «художественного образа», то это несомненно: искренность, прямое детище любви. Как много мы знаем произведений, очень замысловатых, вроде внутренности комнат, писанных какими – то мало известными художниками, но, тем не менее, ставших настоящими художественными произведениями. Наконец, те безызвестные провинциалы, которые сотнями писали в былое время портреты масляными красками или миниатюры, в которых столько жизни и характера. Наш Венецианов, Брейгель, старые фламандцы и голландцы, прерафаэлиты, благодаря своей любви к объекту и вследствие этого проникновенности в него, стали разительными примерами того, как со скромными средствами, но с любовью к правде они сделались истинными художниками (7. 128).

Николай Алексеевич Касаткин

Вехи. (Обращение к учащимся 5 сентября 1894 г.)

Работающий в мастерской Н. А. Касаткина

1. Должен стремиться всемерно воспитывать в себе любовь к искусству, связывая это с дружелюбием и уважением к своим братьям и сестрам по мастерской, крепко имея в виду, что все они решают общую тяжелую и трудную задачу служения искусству (7, 145).

Исаак Ильич Левитан

Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью. Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором – пускай! (7, 197).

Константин Алексеевич Коровин

Все мои преподаватели были Перов, Прянишников, Сорокин, Поленов, Маковский – чудные люди, и все они умерли. И я вспоминаю этих славных людей, полных, как дети, чистоты и радости в том, когда они видели, как мы работали. Они были художники… и думали, что и мы будем точно такими же, их подражателями – и продолжим все то, что делали они. Они радовались и восхищались от всего своего чистого сердца, что мы вот написали похоже на них… Но они не думали, не знали, не поняли, что у нас – то своя любовь, свой глаз – и сердце искало правды в самом себе — своей красоты, своей радости (7, 243).

Нужно не только скопировать натуру. Нужно ее передать ловко, любя – не долго тратя время, сразу – просто рассказать (7, 245).

Все мечты творчества, вся сила и вся пылкость натуры, вся возвышенность смелой и нежной души Врубеля, вся влюбленная мистика этого замечательного человека была окружена какой – то кислой (болотиной) мелкого и пошлого смешка. Это даже была не подлая страсть зависти. Нет – это была дешевая обывательская положительность (7, 247).

Муза живописи скучает и изменяет художнику тотчас же, если он будет работать так себе, не в полном увлечении и радости, с ленивой (прохладцей) будто бы серьезностью, а, главное, без любви к своему делу. В начале всего же есть прежде всего любовь, призванье, вера в дело, необходимое безысходное влечение, жить нельзя, чтоб не сделать – достижение – (но) надо знать, что никогда не достигнешь всего, что хочешь (7, 248).

Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов

Письма Е. В. Александровой

Что мир искусства для нас всех есть самая заветная мечта, наш самый высокий идеал и что принципы искусства есть для нас самые дорогие принципы, которым мы и должны следовать… Я немножко фанатик, как и всякий артист. Артист же есть человек, ибо всякий артист что-нибудь любит. Кто же ничто не любит, а только себя, тот и есть тунеядец. Суллер говорил мне один свой принцип: «Я потому не принимаюсь за живопись, что больше всего люблю это искусство. И чтобы иметь право считать себя художником, надо что-нибудь сделать, а я ничего сделать не в силах»… Но ведь, право же, это принцип какой – то платонической любви к искусству. Ведь эта любовь только одна фантазия. Ведь нельзя же сказать, что я это люблю потому, что это выше моего понимания… Любить можно только то, что знаешь. Чтобы иметь право сказать, что я верю в то – то, нужно это доказать делом, а не пустословием. Вера без дел мертва есть. Ну скажите, ради бога, что все эти ваши слова о своей любви к искусству разве не есть пустословие? (7. 306).

Анна Петровна Остроумова-Лебедева

Письма к К. П. Труневой

есть и другие люди с врожденной страстной любовью к искусству, но без способностей. Это – фанатики. В их судьбе много трагизма (7, 380).

В. А. Фаворский

Литературно – теоретическое наследие. М., 1988.

О художественной правде

Художник должен заинтересоваться чем-нибудь, каким-нибудь явлением или предметом, в конце концов, можно сказать – влюбиться в него. (…)

…правда художественная глубже, чем просто правда. И интерес к вещи, к какому-нибудь явлению должен превратиться в трепетную любовь. (…)

…метод искусства дает художнику и углубление в вещь, и любовь к ней… (232–233).

То, что нужно сказать в телевизоре об искусстве для ребят

Любовь к природе. Любовь к нашему родному городу. Любовь к людям – вот откуда происходит искусство. (…)

…если мы кого – либо любим, то открывается внутренняя жизнь этого человека, и мы видим его красоту. (…)

Любовь к окружающему порождает не только искусство, но и науку.

Искусство рождается тогда, когда человек любит делать вещи и в этих вещах передавать свою любовь к родной природе и людям. (…)

…художники… Им должна быть свойственна любовь к природе и к людям, но, кроме того, им свойственна любовь к материалу. Материал у искусства очень разнообразный: бумаги, карандаши, краска разная, дерево, мрамор, гранит медь (…)

И у нас много художников, и они пользуются разным материалом и изображают разное – то, что особенно любят (490–491).

Актеры, режиссеры

К. С. Станиславский

Станиславский К. С. Собр. Соч. в 8 т., М., 1954–1961.

Из своего опыта я вывел следующее. В моем и в Вашем положении стоит идти на сцену, когда убедишься в непоборимой любви, к ней, доходящей до страсти. В этом положении не рассуждаешь: есть талант или нет, а исполняешь свою природную потребность(VII, 250).

«О различных направлениях в театральном искусстве» (1909–1922)

Любовь всегда передается певучей речью… (VI, 46)

Работа актера над собой.

Часть 1. Работа над собой в творческом процессе переживания (1938)

Учитесь и привыкайте на подмостках не наигрывать результаты, а подлинно, продуктивно, целесообразно выполнять задачи действием, все время, пока вы находитесь на сцене. Надо любить свои задачи и уметь находить для них активные действия (II, 157).

Они более доступны нам.

Конечно, неожиданное, подсознательное «наитие» заманчиво! Оно является нашей мечтой и излюбленным видом творчества. Но из этого не следует, что нужно умалять значение сознательных, повторных воспоминаний эмоциональной памяти. Напротив, вы должны их любить, так как только через них можно до некоторой степени воздействовать на вдохновение. (II, 226)

Повторные воспоминания надо любить еще и потому, что артист отдает роли не первые попавшиеся, а непременно избранные, наиболее дорогие, близкие и увлекательные воспоминания живых, им самим пережитых чувствований (II, 227).

Работа актера над собой. Часть II.

Работа актера над собой в творческом процессе воплощения (1933–1938).

Напрасно вы так сильно прислушиваетесь к нашим голосам. «Самослушание» родственно самолюбованию, самопоказыванию. Дело в том, как вы сами говорите, а в том, как другие вас слушают и воспринимают (III, 115).

Письма Л. М. Леонидову. 24 февраля 1930.

…как вести сцену приема после нежной встречи с Дездемоной. Эта встреча требует такого интима, после которого нужно итти домой и ложиться. Если же я увижу, что актер после этого охладится и вступил в исполнение генерал – губернаторских обязанностей, то это будет плохо для любви. Я, зритель, перестану мечтать о том, что после сцены, во время антракта, эта любовь разгорается (8, 226).

К. Я. Бутниковой. 18 июля 1931.

С каждым годом Вашей прекрасной работы я люблю, и верю, и полагаюсь на Вас все больше и больше, потому что время больше всего утверждает веру и любовь (290).

Л. Я. Гуревич. 2 ноября 1936.

Ваши оценки были нежны и любовны, бывали и суровы, но эту суровость согревала любовь и вечные искания прекрасного (427).

Р. К. Таманцовой

…Ваша любовь к искусству МХТ поистине трогательна. Мы вместе любим одного и того же бога. Эта общая любовь связывает людей общими духовными дружескими узами, наиболее прочными в жизни (469).

Работа актера над ролью

Нередко влюбленный доходит и до цинизма в обращении с любимой, и до величия при успехе и уверенности в себе, и до прострации при отчаянии и потере надежды на успех, и проч., и проч. (4, 140).

Корнем, от которого начинается любовь, является простое, а впоследствии и обостренное внимание к той, которая постепенно или сразу возбуждает любовное чувство. Внимание вызывает сосредоточенность, сосредоточенность обостряет наблюдательность и любопытство (4, 144).

Работа актера над собой. Т.2., 1954.

Нельзя выжимать из себя чувства, нельзя ревновать, любить, страдать ради самой ревности, любви, страдания. Нельзя насиловать чувства, так как это кончается самым отвратительным актерским наигрыванием (2, 51).

Сыграйте мне любовь, ревность, ненависть «вообще»!

Что это значит? Сыграть окрошку из этих страстей и их составных элементов? Вот ее – то, эту окрошку страстей, чувств, мыслей, логики действий, образа и подают нам на сцене актеры – «вообще» (2, 65).

Статьи, речи, заметки, дневники, воспоминания.

Любовь артиста к своему искусству заставляет его терпеливо переносить всякие лишения. Эти жертвы приносятся не только теми артистами, которые принимают лавры и овации публики у самой рампы, но даже и теми незаметными тружениками, которые говорят две фразы в вечер (5, 201).

М. А. Чехов

Об искусстве актера. Т.2. М., 1968.

Итак, то, о чем я собираюсь говорить с вами, мы могли бы назвать любовью. Огромная путаница царит в наших умах в связи с этим особым сокровищем, и я думаю, что будет вполне естественно, если мы прежде всего попытаемся определить, что, собственно, подразумевается под той любовью, которую можно практически использовать в нашей профессии.

Давайте сначала бросим взгляд на то, что определенно не является любовью. Это нечто вялое, сентиментальное, принимаемой за любовь только по ошибке. Сплошь и рядом приходится наблюдать, как – даже во время наших сценических этюдов – два человека стараются «сыграть» любовь. Некоторое время они пристально смотрят друг другу в глаза, потом устают и начинают усиленно моргать. Почувствовав себя еще более скованно, они испытывают необходимость хоть что – то сделать, чтобы оправдать свое замешательство. Они, например, неловко касаются руки партнера и принимаются хихикать, как бы ища спасение в этом хихиканье, а в заключение изображают на своих лицах чуть ли, извините меня, не идиотскую улыбку. На этом все и заканчивается.

Конечно же, это не любовь, даже не сентиментальное подобие любви. Это фантом, призрак, который только по ошибке можно принять за любовь, но который, я уверен, весьма способствует тому, что мы испытываем страх и стыд, когда слышим или произносим слово «любовь». Стыд возникает у нас из – за того, что это не любовь, а нечто весьма – весьма постыдное (365–366).

Каждый по личному опыту знает, что внутри нас действует два течения. Два потока сил. Один – добрый, положительный, творческий, помогающий нам, другой – отрицательный, мешающий, разрушающий. Так вот, если мы ничего не знаем о позитивных, творческих силах, не обращаем на них внимания, они постепенно начинают в нас ослабевать. Их влияние на нас становится почти незаметным, а может и вовсе исчезнуть. Напротив, если мы ничего не будем знать о пагубных, дурных, тормозящих силах, подспудно работающих внутри нас, они станут расти и развиваться. Их влияние на наше творчество будет усиливаться. Если же мы будем знать о позитивных силах внутри нас, они начнут расти и станут все больше и больше помогать нам в творческой работе. Когда же мы отдадим себе отчет в негативных, пагубных силах внутри нас, они пойдут на убыль и мало – помалу отомрут. В один прекрасный день они даже могут полностью исчезнуть – но это уже в идеале. Дело в том, что само осознание добрых и злых сил, которые действуют в нас одновременно, является громадным шагом в развитии нашей духовной жизни. Тогда как неведение тянет нас вниз, ибо укрепляет и питает только наши негативные силы. Это весьма любопытная, интереснейшая и практически самая важная вещь, которую следует использовать для совершенствования наших способностей (369–370).

Какова самая характерная черта такой любви? Это постоянный процесс расширения, распространения. Любовь – не статичное душевное состояние, она постоянно в движении, в развитии, а вместе с ней – в движении и развитии наше сокровенное внутреннее «я», то, что лежит в самой сердцевине нашего артистического существа. Что это означает? Не что иное, как то, что наш талант растет, сбрасывает оковы, становится сильней, могущественней, свободней и выразительней. «Вырас ти» – значит развить себя как артиста. Сколько всяческих сил внутри нас только и делают, что совершают над нами насилие, стараются подчинить нас, искалечить и тем самым предотвращают наше развитие, убивают наш талант. Почему же из любви не извлечь прак тическую пользу? Для этого надо осознать ее, развивать ее и вместе с нею развивать себя. Это убьет одну за другой все те силы, которые заставляют нас сжиматься, ослабляют нашу творческую личность, сделает нас более артистичными, более свободными творчески, более счастливыми. Такова практическая сторона всего, что я пытаюсь внушить вам (371–372).

С. М. Михоэлс

Статьи, беседы, речи. М., 1964.

Актерское призвание

Меня лично больше всего волнует тема: человек, поставленный лицом к лицу с миром, поведение этого человека, движимого страстью познания. Человек вглядывается в мир в страстном стремлении познать и объяснить его. Страсть познания самая сильная; ибо даже любовь есть, собственно говоря, разновидность этой страсти познания. И когда ты видишь вопиющее нарушение элементарной справедливости, видишь страшные преступления, совершающиеся в мире, ты должен объяснить, познать, занять позицию в отношении всего этого. Вот почему трагический образ человека, вечно ищущего, мятежного, ошибающегося и приходящего в конце концов к тому, чтобы заплатить жизнью за кроху истины, – тема, которая больше всего меня волнует (234).

Этика советского артиста

Но что же такое актерский труд? Очень часто наши актеры находят и любят в своем труде одни удовольствия. Для них актерский труд – это успех, это слава, это хорошая рецензия и признание. Считать, что только это – содержание нашего труда, конечно, нельзя (349).

С. И. Юткевич

Контрапункт режиссера. М., 1960.

…любовь тогда становится благотворной и счастливой, когда она, как в творческом акте, мобилизует все интеллектуальные и душевные силы человека, обнаруживая при этом самые сильные и добрые его качества! (22).

Писатели, поэты

История эстетики: Памятники мировой эстетической мысли. М., 1962–1967.

Г. Э. Лессинг

Лаокоон, или О границах живописи и поэзии

Справедливо или нет предание о том, что любовь побудила к первому опыту в области изобразительных искусств, но несомненно, что она не уставала направлять руку великих древних мастеров (2, 506).

И. В. Гете

Максимы и размышления

V. Что изобретают, то делают с любовью; чему научились – с уверенностью (3,344).

X. Научиться можно только тому, что любишь, и чем глубже и полнее должно быть знание, тем сильнее, могучее и живее должна быть любовь, более того – страсть (3, 367).

Первое и последнее, что требуется от гения, это любовь к правде (3, 368).

В. Гюго

Предисловие к «Кромвелю»

Возмущение и нежное сострадание – это одно и то же чувство, вызванное двумя сторонами тяжелого человеческого рабства, и те, кто способен на гнев, способны также на любовь (3, 538).

У. Вордсворт

Предисловие к «Лирическим балладам»

Однако пусть обязанность доставлять удовольствие не будет сочтена для поэта унизительной. Она отнюдь не такова. Удовольствие, к которому поэт приобщает читателя, есть признание красоты Вселенной, признание тем более искреннее, что оно высказывается не прямо, а через посредство поэтических образов; и долг этот не обременителен для того, чей взгляд на мир преисполнен любви: напротив, он превращается в добровольную дань поэта человеческому достоинству в его первозданной наготе, тому великому, исконному началу наслаждения, которое движет человеком, дает ему знание, чувство и жизнь.

Поэт, как утес, стоит на страже человечности; он неусыпный защитник и хранитель, он повсюду несет с собой единение и любовь (771).

П. Шелли

В защиту поэзии

Что значили бы добродетель, любовь, патриотизм и Дружба; что значили бы картины прекрасной вселенной, в которой мы живем; наконец, что значили бы наши утехи в этом бренном мире и упования на загробную жизнь, – если бы поэзия не устремлялась в поисках огня и света в заоблачные края вечности, куда не дерзают вторгаться совиные крылья себялюбивой расчетливости? (787).

У. Теккерей

Милосердие и юмор

…юмор – это остроумие плюс любовь; во всяком случае, я не сомневаюсь, что лучший юмор – это тот, который наиболее гуманен, который насквозь пропитан нежностью и добротой…. (…) Такова, по – моему, манера каждого гениального писателя (848).

Стендаль

О любви[7]

…добросовестное и точное описание последовательных стадий болезни, именуемой любовью.(…)

…вместо того, чтобы различать четыре рода любви, вполне возможно допустить восемь или десять разновидностей ее У людей, пожалуй, столько же способов чувствовать, сколько точек зрения, но различия в номенклатуре ничего не меняют в дальнейших рассуждениях. Всякая любовь, которую случается наблюдать на земле, рождается, живет и умирает или возвышается до бессмертия, следуя одним и тем же законам. (…)

Нам доставляет удовольствие украшать тысячью совершенств женщину, в любви которой мы уверены; мы с бесконечной радостью перебираем подробности нашего блаженства. Это сводится к тому, что мы преувеличиваем великолепное достояние, которое упало нам с неба, которого мы еще не знаем и в обладании которым мы уверены.

Дайте поработать уму влюбленного в течение двадцати четырех часов, и вот что вы увидите.

В соляных копях Зальцбурга в заброшенные глубины этих копей кидают ветку дерева, оголившуюся за зиму; два или три месяца спустя ее извлекают оттуда, покрытую блестящими кристаллами; даже самые маленькие веточки, не больше лапки синицы, украшены бесчисленным множеством подвижных и ослепительных алмазов; прежнюю ветку невозможно узнать.

То, что я называю кристаллизацией, есть особая деятельность ума, который из всего, с чем он сталкивается, извлекает открытие, что любимый предмет обладает новыми совершенствами. (…)

Это явление, которое я позволяю себе назвать кристаллизацией, исходит от природы, повелевающей нам наслаждаться и заставляющей кровь приливать к мозгу от чувства, что наслаждения усиливаются вместе с увеличением достоинств предмета нашей любви, о котором мы думаем: «Она моя».

То, что романы XVII века называли внезапной вспышкой, решающей судьбу героя и его возлюбленной, есть движение души, затасканное бесконечным числом бумагомарателей, но от этого не менее существующее в природе; оно происходит от невозможности долго вести оборону. Любящая женщина слишком счастлива чувством, которое она испытывает, чтобы быть в состоянии искусно притвориться; благоразумие ей надоедает, она пренебрегает всякой осторожностью и слепо отдается счастью любви. Недоверие делает внезапную вспышку не возможной. (…)

Любовь подобна лихорадке, она родится и гаснет без малейшего участия воли. Это одно из главных различий между любовью – влечением и любовью – страстью; можно радоваться качествам любимого существа только как счастливой случайности. (…)

Кристаллизация в любви почти никогда не прекращается. Вот ее история. Пока еще не наступила близость с любимым существом, налицо кристаллизация воображаемого разрешения: только воображением вы уверены, что данное достоинство существует в женщине, которую вы любите. После наступления близости непрерывно возрождающиеся опасения удается разрешить более действенным образом. Таким образом, счастье бывает однообразно только в своем источнике. У каждого дня свой особый цветок. (…)

Вид всего чрезвычайно прекрасного в природе или в искусстве с быстротою молнии вызывает воспоминание о той, кого любишь. Ибо, подобно тому, что происходит с веткой дерева, украсившейся алмазами в копях Зальцбурга, все прекрасное и высокое в мире привходит в красоту любимого существа, и этот внезапный вид счастья сразу наполняет глаза слезами. Таким образом, влечение к прекрасному и любовь дают жизнь друг другу. (…)

Я почувствовал сегодня вечером, что музыка, когда она совершенна, приводит сердце в точно такое же состояние, какое испытываешь, наслаждаясь присутствием любимого существа, то есть, что она дает, несомненно, самое яркое счастье, какое только возможно на земле.

Если бы это для всех людей было так, ничто в мире не располагало бы сильнее к любви.(…)

…удивление, заставляющее долго думать о чем-нибудь необыкновенном, составляет уже половину мозгового процесса, необходимого для кристаллизации.

О. Бальзак

Собрание сочинений в 24 тт. М., 1960.

Если создание произведения дает радостное наслаждение или без всякого напряжения, то – не вершина искусства, то – удача искусства (а ля удачные дети)», «существует весна гения, как существует весна любви», «плод вдохновенной силы молодого таланта (13; 89).

Бальзак об искусстве. М. – Л., 1941.

Папаша Горио был прекрасен. Евгению еще не доводилось видеть его озаренным этой отцовской страстью. Замечательно, какой силой наития обладают чувства. Как бы ни был груб человек, но если он проявляет подлинную и сильную любовь, от него исходит особый ток, который преображает его лицо, оживляет жесты, окрашивает голос… и как будто движется в лучезарной сфере. В эту минуту в голосе, в движениях старика была та заражающая сила, что отличает великих актеров (167–168).

Н. А. Добролюбов

Забитые люди / Ф. М. Достоевский в русской критике. Сборник статей. М., 1956.

Большая часть наших читателей, конечно, знает содержание «Униженных и оскорбленных» (43).

Возьмите, например, хоть самый прием автора: историю любви и страданий Наташи с Алешей рассказывает нам человек, сам страстно в нее влюбленный и решившийся пожертвовать собою для ее счастья (…) Они или вовсе не любили или любили головою только, и выдумать их в литературе могли только творцы, более знакомые с головною, нежели с сердечною любовью (45).

Но мало ли бывает аномалий, а г. Достоевский имеет, так сказать, привилегию на их изображение. От г. Голядкина до Фомы Фомича в «Селе Степанчикове» он изобразил на своем веку много болезненных, ненормальных явлений. Мог взяться и за изображение исключительной, ненатуральной любви Наташи к дряннейшему фату, который, по всем ожиданиям здравого смысла, не мог не казаться ей противным. Положим даже, что самая ненормальность – то, странность подобных отношений и поразила художника и заставила его заняться их воспроизведением. Но ведь мы знаем, что художник – не пластинка для фотографии, отражающая только настоящий момент: тогда бы в художественных произведениях и жизни не было, и смысла не было (48–49).

Так пусть бы в романе г. Достоевского отразилась в своей полноте хоть этакая маленькая, миниатюрная задача жизни[8]: как может смрадная козявка, подобная Алеше, внушить к себе любовь порядочной девушке. Разъясни нам автор хоть это, – мы бы готовы были проследить его рассказ шаг за шагом, и вступить с ним в какие угодно художественные и психологические рассуждения. Но ведь и этого нет… (…) Сердце героини от нас скрыто, и автор, по – видимому, смыслит в его тайнах не больше нашего. Мы с доверием обращаемся к нему и спрашиваем: как же это могло случиться? А он отвечает: вот подите же – случилось, да и только. – Да, пожалуй, прибавит к этому: чрезвычайно странный случай… а впрочем, это бывает. – Не угодно ли искать художественного смысла в подобном произведении?

А потом, когда Наташа уже совершила свой странный шаг, нелепость которого она понимала еще раньше, потом – как она жила с Алешей? Какой процесс совершился в душе ее с первых дней этой новой жизни до того дня, когда мы в первый раз опять видим ее в разговоре с Иваном Петровичем и когда она высказывает решение, что с Алешей должна расстаться? Обо всем этом мы имеем несколько незначительных слов, вброшенных мимоходом в описание квартирной обстановки Наташи и ровно ничего не объясняющих… Как видно, не это интересовало автора, не тут было для него главное дело. В чем же? Разобрать трудно уже и потому, что действие романа странным и ненужным образом двоится между историей Наташи и историею маленькой Нелли, чем решительно нарушается стройность впечатления. Но как обе эти истории вертятся около князя Валковского, то можно полагать, что основу романа, зерно его, составляет именно воспроизведение характера этого князя. А всматриваясь в изображение этого характера, вы найдете с любовью обрисованное сплошное безобразие, собрание злодейских и цинических черт, но вы не найдете тут человеческого лица… Того примиряющего, разрешающего начала, которое так могуче действует в искусстве, ставя перед вами полного человека и заставляя проглядывать его человеческую природу сквозь все наплывные мерзости, – этого начала нет никаких следов в изображении личности князя. Оттого – то вы не можете ни почувствовать сожаления к этой личности, ни возненавидеть ее той высшей ненавистью, которая направляется уже не против личности собственно, но против типа, против известного разряда явлений. И ведь хоть бы неудачно, хоть бы как-нибудь попробовал автор заглянуть в душу своего главного героя… Нет, ничего, ни попытки, ни намека… (49–51).

Л. Н. Толстой

О литературе. Статьи, письма, дневники

1855

Севастополь в мае (Отрывок)

Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда (25).

1856

В. В. Арсеньевой

С прошедшей почтой послал вам книгу, прочтите эту прелесть. Вот где учишься жить. Видишь различные взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее… (32).

1865

П. Д. Боборыкину

Цель художника не в том, чтобы неоспоримо разрешить вопрос, а в том, чтобы заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях (100).

1867

А. А. Фету

…сила поэзии лежит в любви – направление этой силы зависит от характера. Без силы любви нет поэзии: ложно направленная сила, – неприятный, слабый характер поэта претит (114).

1886

Ф. Ф. Тищенко

Из вашего рассказа я заключил, что вы имеете способность чувствовать за других и словами связно и ясно выражать эти чувства, и поэтому полагаю, что вы можете быть полезны людям писанием, если только вы в своем писании будете руководствоваться любовью к людям и истиной (209).

188

Ф. Ф. Тищенко

Я люблю то, что называют неправильностью, – что есть характерность (220).

Писателю нужны две вещи: знать то, что должно быть в людях и между людьми, и так верить в то, что должно быть, и любить это, чтобы как будто видеть перед собой то, что должно быть, и то, что отступает от этого… (220).

В. Г. Черткову

Одно только опасно: писать только вследствие рассуждения, а не такого чувства, которое обхватывало бы все существо человека (221).

1889

Об искусстве

Для того же, чтобы художник выражал внутреннюю потребность души и потому говорил бы от всей души то, что он говорит, он должен, во – первых, не заниматься многими пустяками, мешающими любить по – настоящему то, что свойственно любить, а во – вторых, любить самому, своим сердцем, а не чужим, не притворяться, что любишь то, что другие признают и или считают достойным любви (233).

А. П. Чехов

А. П. Чехов о литературе. М., 1955.

Мое святое святых – это человеческое тело, здоровье, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две не выражались. Вот программа, которой я держался бы, если бы был большим художником… (84).

П. Валери

Об искусстве. М., 1976.

Разумеется, любовь, честолюбие, равно как и жажда наживы, в огромной степени заполняют существование. Однако наличие положительной цели, уверенность в близости или отдаленности, в достижении или только возможности, которые с такой целью связаны, ставят этим страстям предел (323).

Замечательно, что те из них, чьей славы не унесло почти истекшее ныне столетие, отнюдь не пренебрегали и не жертвовали заблуждениям своей эпохи такими качествами, как воля к труду, влюбленность в само ремесло и стремление к основательнейшему, тончайшему знанию его средств. Гюго и Делакруа могут служить этому примером. Чем дальше они идут, тем больше знают и тем лучше свое знание осознают (328).

Р. М. Рильке

Завещание[9]

…почему в переписке влюбленных никогда не обсуждается эта раздвоенность, этот раздор? Впрочем, ведь у них совсем иные заботы. Им всегда кажется, будто любящая непременно вознесет любимого выше, нежели он сам себя сумел бы устремить. Ее влечение к нему делает его привлекательнее и сильнее. Ожидание ее распахнутых объятий возбуждает в нем дух соперничества. Творческие его ритмы начинают излучать свет в предчувствии того счастья, где они иначе изошли бы меланхолией любовного томленья. Лишь возле ее сердца работа впервые для труженика – мужчины становится захватывающей и сладкой, а покой – бесконечным. Наконец – то осадок, оставленный мальчишескими его ночами, тот древний – древний страх, растворяется и уходит, наконец – то впервые ему открывается сущность ночи.(…)

Моя жизнь – вот она, неповторимая форма моей любви. И она уже свершилась. И подобно тому, как любовь Святого Георгия – это акт убиения дракона, некое длящееся действо, наполняющее времена до их скончанья, так все бури и изверженья моего сердца уже нашли себе русло, сойдясь в итоговом событии претворенья. В его глубины я иногда протискиваюсь не без труда и усилий: нечто вроде переполненного поезда. (Место принцессы, однако, – в стороне от меня. Она молится об удачном исходе. Она стоит на коленях.)

Не верь, художник, будто экзаменует тебя твоя работа. Ты обречен оставаться не тем, за кого выдаешь себя и в качестве кого принимает тебя тот или иной из твоего окруженья, отнюдь не более смыслящий в этом, – и обречен до тех пор, пока твоя работа не станет твоей сущностью настолько, что ты уже не сможешь делать ничего иного, кроме как оправдывать себя ею. Но если ты трудишься именно так, ты становишься мастерски брошенным копьем: незримые законы выхватывают тебя из руки метателя и устремляются вместе с тобою к цели. И может ли существовать что – либо надежнее, чем твой полет? (…)

…я уже не называю более разладом нечто, вспыхивающее между моей работой и моей любовью, ибо разлад этот живет даже в самой моей любви. Да что там: как я раз и навсегда уяснил себе, моя работа – это и есть моя любовь. (…)

В моей уединенности — этой святая святых моего бытия – усматривается бегство из нашей любви; да и могло ли быть иначе, если с самого начала на любви нашей лежал гнет твоих желаний сократить мои уединенья. Но откуда черпала бы ты силу, бьющую и перетекающую к нам из анклавов нашего счастья, если бы их не хранило одиночество мое?

Неужто до скончания дней я должен считать себя несчастным (нет горшей горечи, чем посеять несчастье в сердце, которое сам же сделал счастливым) лишь оттого, что любовь для меня отнюдь не столь простая и легкая вещь, чтобы я мог позволить себе пользоваться ею для возбуждения своей творческой энергии. Всегда был невысокого мнения о тех, для кого влюбленность – способ душевного разогрева. Что до меня, то мой труд сам по себе – бесконечно более любовь, нежели то, что один человек может затронуть в другом. В моем труде – вся полнота любви. (…)

Принцип моей работы – страстная растворенность в предмете, который меня занимает, которому, другими словами, отдана моя любовь.

Но однажды эта самоотдача непременно возвращается (для меня самого неожиданно) в том внезапно вспыхивающем во мне творческом процессе, в ходе которого я точно так же невинно продуктивен и победителен, как в предшествующей фазе был всецело и невинно смиренен.

Видимо, для сердца, поставленного в такие условия, явление любимой с неизбежностью становится злым роком. Следуя своей привычке, оно отдает себя точно так же и любимой, к созданию которой, разумеется, непричастно, но которую, благодаря своей бесконечной податливости, провоцирует на все новые акты агрессий. Возврат же, который в этом случае был бы не чем иным, как любовью к любящему – пожалуй, точнее будет сказать: супротив любящего, – едва ли сможет здесь когда – либо осуществиться, наталкиваясь на явно превосходящие встречные энергии…

Так что любовное переживание представляется мне зачаточной и малоплодотворной разновидностью творческого опыта, некой его дискредитацией, обреченной на то, чтобы оставаться немощной, капризной и, если мерить по высокому счету подлинных достижений, – непозволительной.

Б. Л. Пастернак

Об искусстве. М., 1990.

Охранная грамота

Обозначив ими вприкидку, как на расчетном чертеже, мою тогдашнюю действительность, я тут же и спрошу себя, где и в силу чего из нее рождалась поэзия. Обдумывать ответ мне долго не придется. Это единственное чувство, которое память сберегла мне во всей свежести…

Она рождалась из перебоев этих рядов, из разности их хода, из отставанья более косных и их нагроможденья позади, на глубоком горизонте воспоминанья.

Всего порывистее неслась любовь. Иногда, оказываясь в голове природы, она опережала солнце. Но так как это выдавалось очень редко, то можно сказать, что с постоянным превосходством, почтив всегда соперничая с любовью, двигалось вперед то, что, вызолотив один бок дома, принималось бронзировать другой, что смывало погодой погоду и вращало тяжелый ворот четырех времен года. А в хвосте, на отступах разной дальности, плелись остальные ряды (46–47).

Замечания к переводам из Шекспира

В ряду чувств любовь занимает место притворно смирившейся космической стихии. Любовь так же проста и безусловна, как сознание и смерть, азот и уран. Это не состояние души, а первооснова мира. Поэтому, как нечто краеугольное и первичное, любовь равнозначительна творчеству. Она не меньше его, и ее показания не нуждаются в его обработке. Самое высшее, о чем может мечтать искусство, – это подслушать ее собственный голос, ее всегда новый и небывалый язык. Благозвучие ей ни к чему. В ее душе живут истины, а не звуки (180).

Композиторы, музыканты

П. И. Чайковский

Литературные произведения и переписка. Т.2. М., 1953. Теперь обращаюсь к краткому рассмотрению новой симфонии г. Римского-Корсакова.

Симфония эта взращена и выхолена с любовью, напоминающею ту материнскую любовь, которая полагает, что вся суть воспитания состоит в тепличном согревании, выкормлении, изнеживании ребенка (227).

Ф. И. Шаляпин

Литературное наследство. Т. 1. М., 1960.

Этот, может быть, не совсем уж бездарный певец губил свою роль просто тем, что плакал над разбитой любовью не слезами паяца, а собственными слезами чересчур чувствительного человека. (…) Это выходило смешно, потому что слезы тенора никому не интересны… (268).

Естественные науки

Даниэль Ван Тайль

Личный магнетизм (курс лекций)[10].

Личный магнетизм есть то качество, или свойство человека, которое привлекает к нему интерес, доверие, дружбу и любовь других людей. (…)

Принимаю за доказанное, что мужчинам и женщинам одинаково свойственно желание влиять на других. Эта сила влияния может принести мужчине власть, могущество, богатство, счастье; женщине она даст общественное уважение, популярность, самоудовлетворение, любовь.

Г. Е. Крейдлин

Жесты глаз и визуальное коммуникативное поведение

Труды по культурной антропологии. М., 2002. С. 236–251.

Русская кинема сощурить глаза – это мимический жест, который описывается с точки зрения физической реализации – как «слегка сжимая веки, прикрыть глаза». Этот жест передает смысл «зафиксировать свое внимание на чем – то или ком – то»; таким образом, фиксация глаз здесь отражает внимание жестикулирующего на объекте наблюдения. Кинема подмигивать означает нечто вроде предложения адресату участвовать сейчас вместе с жестикулирующим в некотором совместном деле, скрытом от посторонних людей, например розыгрыше некоего третьего лица. Говоря кратко, значение этого мимического жеста – сопричастность с адресатом, или «я с тобой сейчас заодно». По – видимому, из данного значения выводима его прагматически важная интерактивная роль в европейской культуре, где она является знаком, приглашающим к тайной любовной игре – флирту.

Взгляд может быть веселым и грозным, тревожным и странным, грустным и нежным, измученным и лукавым. Он бывает умным и скучным, т. е. показывает скуку или апатию, он может быть остановившимся, устремленным в точку, тяжелым или восторженным. Как и глаза, взгляд часто характеризуется в тексте с помощью температурных прилагательных, бывая то холодным, выражая «отчужденность» или «агрессивность» (актуальную или постоянную), то теплым, передавая «симпатию» или «любовь».

Сумма взглядов, или, что фактически то же самое, время контакта глаз, – это в европейской культуре ключевой момент в установлении степени близости или симпатии людей. С другой стороны, мы уже видели, что, когда человек становится более враждебным или агрессивным по отношению к другому, когда он хочет ответить ему вызывающе, визуальный контакт тоже усиливается. В своей решимости «перехватить инициативу» мы не боимся того, что позволим глазам выдать испытываемые нами в этот момент чувства. Таким образом, с визуальным контактом связаны сигналы двух родов – угрожающие, или агрессивные, возникающие при конфронтации или схватке как выражение доминации и стремления подавить адресата (см., например, прямой взгляд), и соединяющие, или контактоустанавливающие, выражающие признание адресата, уважение, симпатию или любовь к нему.

Контакт глаз может быть непосредственно связан с аномалиями человеческого поведения – обманом, хитростью и некоторыми другими рациональными компонентами, описывающими «желание человека достичь для себя какой-либо выгоды». Кроме того, непосредственно с контактом глаз и с физическими характеристиками данного глазного поведения – пространственным расположением смотрящих друг относительно друга, ориентацией тел, длительностью, напряженностью взгляда (ср. глаголы и глагольные сочетания уставиться, напряженно, пристально смотреть на что – то или на кого – то, не сводить глаз и др.) – в русской культуре связаны такие разнородные вещи, как характер протекания самой коммуникации, например регулирование хода диалога при неформальном общении, выражение уверенности, умение держать себя в руках, самообладание или любовная игра.

Закончить статью мне хотелось бы одним, пусть несколько пространным, но исключительно проницательным и красивым фрагментом из эссе «Человек и люди» замечательного испанского писателя, философа и мыслителя Ортеги – и – Гассета:

Тело человека – богатейшее «поле экспрессии», наивная выразительность. К примеру, на вас смотрит «Другой». Глаза – окна души – говорят о другом человеке гораздо больше, чем что бы то ни было, поскольку они представляют акты, исходящие изнутри. Мы видим, на что человек смотрит и как он это делает. Взгляд не просто исходит изнутри, он позволяет судить о своей глубине. Именно поэтому для возлюбленного нет ничего приятнее первого взгляда возлюбленной. Однако надо быть начеку. Если бы мужчины умели измерять глубину женского взора, многих мучительных ошибок удалось бы избежать (…)».

Приложение

Е. Я. Басин. Из книг и статей разных лет

Творческая фантазия (ситуация, эмпатия, воображение)[11]

Современные экспериментальные исследования (С. Маркус и др.) установили, что идентификация осуществляется тем успешнее, чем больше соответствует аффективной установке личности. Иными словами, объект идентификации должен быть значим для фантазирующего. Например, как показывают многочисленные наблюдения и самонаблюдения художников (К. С. Станиславский, В. А. Серов, В. А. Фаворский и др.) воображенное «Я», с которым себя автор идентифицирует в акте творчества, в процессе художественной фантазии, должен вызывать у него обязательно положительную эмоцию, быть для него привлекательным, любимым. Автор может не «любить», скажем своего «героя» как человека (например, Щукин – Булычева), но он должен симпатизировать создаваемому образу. Художники любят продукты собственного воображения, любят себя в образе «другого» особой творческой, художественной любовью. Идентификация с «любимым» дает творцу художественное наслаждение, что и составляет мотивационный «рычаг» художественной веры. Художник верит потому, что любит. Само собой разумеется, что аффективные установки в других видах фантазирования бывают иными (69–70).

С. М. Эйзенштейн об энергетическом (динамическом) аспекте искусства[12].

Другой фактор – отношение к своей энергетике, к «силе». Это отношение, связанное с внутренним напряжением художника, состоит в «донжуанизме», в тревоге за собственные «силы». Причем речь идет о «силе» не только в любви, но и в иных областях, где дело связано с такими же вопросами «успеха», «признания» и «победы», не менее яркими, чем на ристалище любовной арены (28).

Творчество и эмпатия[13]

Воображенные «Я» должны быть для субъекта привлекательны, любимы (творческой любовью). Именно это имел в виду В. А. Фаворский, когда писал о методе искусства, который, как и науки, строится на том, что человек из любви к истине забывает себя в творчестве. Процесс творчества и эмпатии должен создавать фон наслаждения творческим процессом, творец должен надеяться на успех, переживая его в особом чувстве предвосхищения (41).

Уроки творческой личности[14]

Привлекательность модели (в частности, учителя или ученика), с которой происходит идентификация, часто описывается как особое чувство любви, выступающее главным мотивационным рычагом эмпатии. Возникает исследовательская задача – как усовершенствовать обучение любовью. Любовь – это один из законов обучения и самообучения творчеству (181).

Художественная энергия[15]

Энергия нравственного мотива есть прежде всего энергия духовной, нравственной потребности. Эмоциональным проявлением этой потребности выступают различные чувства и состояния, и в первую очередь «вера, надежда и любовь». Следует заметить, что названная «троица» объективно присуща не только религиозному, но и художественному сознанию, хотя имеет в нем иное ценностно – смысловое содержание. В данном контексте нас будет интересовать действие механизма «троицы» в структуре нравственного сознания художника.

Почему акцентируем внимание именно на вере, надежде и любви? Потому что давно замечена и отчасти описана их энергетическая функция. Они принадлежат к так называемым стеническим состояниям, т. е. повышающим энергетический уровень: «Вера как бы генерирует энергию, поддерживает внутренние усилия, необходимые для достижения цели»[16]. Под надеждой люди обычно понимают ожидание, уверенность в осуществлении чего-нибудь радостного, благоприятного. Ученые также склонны определять надежду в терминах ожидания достижения цели. Важные цели с высокой возможностью достижения (большая надежда) вызывают положительный аффект (радость, удовольствие) и заряжают энергией. Любовь как разновидность очень сложной духовной потребности порождает разные эмоции, в том числе и стенические (радость, восторг и пр.). В этом качестве она тоже есть мощный энергетический источник.

Ядром веры, надежды и любви как нравственных переживаний являются вера в добро, надежда на то, что оно победит, и любовь как неодолимое влечение к добру. Энергия нравственного мотива, которая переходит на достижение художественных целей, и представляет из себя прежде всего энергию веры, надежды и любви.

Наш вывод о нравственном фундаменте художественной энергии носит гипотетический характер. Он получен логическим путем из более или менее достоверных знаний об энергии, о личности, художественном таланте и т. п., которыми располагают сегодня естественные наук и, философия и психология. Согласуется ли этот вывод с эмпирическими (опытными) данными о художественном таланте, накопленными в искусствоведении и художественной критике?

Для ответа обратимся к наследию Ван Гога. Почему именно его? Во – первых, существует обширная литература о Ван Гоге (Вангогиана), она опирается в первую очередь на уникальные тысячестраничные письма художника, проливающие свет на природу художественного таланта вообще. Во – вторых, Ван Гог принадлежал к тем художникам, у которых биография становится историей развития их художественного таланта. В – третьих, в центре писем художника и Вангогианы – проблема соотношения человеческого, нравственного и художественного в структуре таланта. Нас в данном разделе эта проблема будет интересовать лишь в энергетическом ракурсе. Отличительная черта Ван Гога – сила нравственной потребности, нравственного мотива… (…)

Ван Гог не просто верил в добро и надеялся на его торжество, он страстно любил делать людям добро. (…)

…нравственная потребность была у него страстью, а страсть, – это «энергично» стремящаяся к своему предмету существенная «сила» человека. Вот почему энергичность как черта таланта и как художественное качество проявляются у Ван Гога так отчетливо. (…)

В практике художественного обучения, воспитания многое зависит от умения, искусства педагога пробуждать глубокие нравственные мотивы, поддерживать их и опираться на них, ориентируя на механизмы эмпатии. «Возбудительная» сила чисто художественных, профессиональных задач, отличающихся новизной, неожиданностью и свежестью, приобретает дополнительную силу, когда в основе этих задач лежит глубокая личностная, нравственная заинтересованность и связанные с ней такие чувства и состояния, как вера, надежда и любовь. На этом были построены педагогические системы воспитания Чистякова, Станиславского, Нейгауза и других выдающихся художественных педагогов. (…) Среди важнейших методических принципов, обеспечивающих энергию, Чистяков называли «средство сохранить любовь к искусству».

Исследователи педагогической системы П. П. Чистякова справедливо отмечали сходство ее основных принципов с педагогической системой К. С. Станиславского. Как и Чистяков, режиссер считал, что в процессе обучения актера нельзя работать «холодным» способом: необходим известный градус внутреннего «нагрева». В книге «Моя жизнь в искусстве» он пришел к выводу, что «подлинные артисты всегда были чем – то изнутри заряжены: что – то их держало неизменно на определенном градусе повышенной энергии и не позволяло ей падать»[17] Что же? Опыт подсказал Станиславскому, что среди этих поддерживающих и стимулирующих факторов центральное место принадлежит вере, надежде и любви (…)

Анализ творческой жизни Ван Гога показал, какую энергетическую мощь заключает в себе любовь к добру, к людям. Но любовь многолика. Для художника специфична любовь к искусству, к своему художественному «ремеслу». Педагогу важно не только умело пользоваться средствами, позволяющими сохранить любовь к искусству, но и стимулировать, развивать эту любовь, ибо она имеет глубоко нравственный характер. Актер, режиссер и театральный педагог А. Д. Дикий вспоминает о том, как Станиславский говорил ему о любви к искусству: она начинается с честолюбия, с соперничества, с «желания славы», чтобы через годы – если, конечно, у человека есть талант – прийти к совершенно другим критериям и чувствам. Любовь к искусству, а не к себе в искусстве – это удел зрелых лет[18]. Нравственная по своей сущности любовь к искусству важна потому, что помогает ученику любить свои задачи и уметь находить для них активные действия. Надо, говорил Станиславский, чтобы ученики любили каждую малую составную часть больших действий, как музыкант любит каждую ноту передаваемой им мелодии. Именно такая любовь и может позволить ученику выполнить совет Чистякова: делать во всю мочь, от всей души, какой бы ни была задача – большой или маленькой.

Выдающийся музыкальный педагог Г. Г. Нейгауз считал, что уже на начальном этапе обучения важно дать почувствовать ученику этическое достоинство художника, его обязанности, ответственность и права. Развивать талант ученика – это значит не только развивать его художественные способности, но и делать его более честным, более справедливым. Нравственность, этические идеалы – та «стратосфера», о которой ученик должен знать, и помнить, и угадывать отдаленную путеводную звезду.

Таковы заветы крупнейших художественных педагогов. Надо сказать, что сегодня в практике художественного воспитания – будь то детские художественные школы, училища, высшие учебные заведения – явно недооценивается значение нравственных стимулов в развитии художественного таланта. Да и теория этого вопроса в значительной степени остается белым пятном (…)

Наблюдения за актерами и за самим собой показали, что при спокойном состоянии так называемые лучеиспускание и лучевосприятие едва уловимы. Но в моменты сильных переживаний, повышенных чувствований они становятся определеннее и более ощутимы как для того, кто их отдает, так и для тех, кто их воспринимает. Такие моменты Станиславский называет хваткой, сцепкой или моментами интенсивного общения.

Среди этих сильных переживаний особое значение имеют нравственные переживания веры, надежды и любви. Они наряду с другими духовными чувствами и состояниями являются источником, стимулом сверхчувственной экстрасенсорной энергии, они же выступают тем содержанием, той информацией, которая на базе этой энергии передается в актах «внутреннего» общения.

Среди этих сильных переживаний особое значение имеют нравственные переживания веры, надежды и любви. Они наряду с другими духовными чувствами и состояниями являются источником, стимулом сверхчувственной экстрасенсорной энергии, они же выступают тем содержанием, той информацией, которая на базе этой энергии передается в актах «внутреннего» общения (…).

Мощным источником и стимулом экстрасенсорной энергии является любовь как в широком смысле (к природе, жизни, искусству и т. п.), так и в узком (к детям, женщине или мужчине). Интереснейшие наблюдения о связи между такого рода любви и экстрасенсорной энергией мы встречаем во многих произведениях Бальзака (…)

Но вернемся к Станиславскому. В «Работе над ролью» («Горе от ума»), анализируя живые, увлекательные задачи как возбудители и двигатели творчества, он подробно разбирает задачу: как изобразить на сцене любовь Чацкого к Софье. Отталкиваясь в основном от того, как он сам чувствует «природу любовной страсти», великий актер и режиссер обращает внимание на следующее: «Дело в том, что люди общаются не только словами, жестами и проч., но главным образом невидимыми лучами своей воли, токами, вибрациями, исходящими из души одного в душу другого. Чувство познается чувством, из души в душу. Другого пути нет. Я пытаюсь направить лучи моей воли или чувства, словом, частичку себя самого, пытаюсь взять от него (объекта любви. – Е.Б.) частичку его души»[19]. Поскольку, по мнению Станиславского, экстрасенсорная энергия исходит из тайников чувства, актеру для того чтобы такая энергия у него возникла, необходимо, перевоплотившись в Чацкого, заразиться его чувством любви к Софье, поверить в правду этого переживания и искренне надеяться на успех.

«Вера, надежда, любовь» и художественная фантазия[20]

Художественная энергия как способность личности производить художественную работу реализует себя, лишь приводя в действие другие способности – физические и психические и только через применение этих способностей. Среди психических процессов центральное место в творчестве обычно отводится фантазии. Когда фантазия выступает необходимым условием художественного творчества, она приобретает статус художественной способности.

В предыдущем разделе мы пришли к выводу, что нравственность стимулирует художественную энергию. Но если художественная энергия приводит в движение художественную фантазию, то естественно сделать вывод, что и фантазия, помимо иных имеет глубокие нравственные мотивы и побуждения.

Специфика художественной фантазии обусловлена тем, что мы имеем дело с художественным «Я» (художником, художественным талантом), с художественными образами и актами создания новой художественной ситуации (автор – «герой», по М. М. Бахтину). Одним из существенных проявлений указанной специфики выступает нравственная детерминация, нравственная стимуляция «работы» художника, направленной как на преобразование образов, так и на преобразование «Я» (эмпатия) и создание новой художественной ситуации.

Вера, надежда, любовь» и художественное воображение. Среди существенных мотивов воображения часто называется неудовлетворенность потребности, желания. Воображение овладевает нами тогда, когда мы слишком «скудны» в действительности. Бедность действительной жизни – источник жизни воображения. Эта идея подробно была развита З. Фрейдом, в частности, в работе «Поэт и фантазия»: фантазирует отнюдь не счастливый, а только неудовлетворенный; неудовлетворенные желания – побудительные стимулы фантазий; каждая фантазия – это осуществление желания, корректив к неудовлетворенной действительности.

Односторонность теории Фрейда в том, что он преувеличил в творческом процессе значение эротических мотивов и честолюбивых желаний, которые служат для возвеличивания личности, и не оценил нравственных мотивов как глубинных и во многом определяющих деятельность творческой, художественной фантазии.

Как уже говорилось, важнейшей нравственной потребностью является потребность любви к людям, желание делать им добро, любовь ко всему живому, к природе, творчеству, искусству и т. п. Неудовлетворение этой мощной потребности сопровождается как положительными (стеническими) чувствами (вера и надежда), так и отрицательными (горе, мучения, волнения, недоверие и др.). Неудовлетворенность создает эмоциональное напряжение. Эмоция нуждается в известном выражении посредством воображения и сказывается в целом ряде воображаемых образов и представлений. В искусстве чувство разрешается чрезвычайно усиленной деятельностью фантазии.

В качестве эмпирического подтверждения высказанных выше теоретических соображений и тех, которые будут изложены в дальнейшем, обратимся к анализу деятельности художественного воображения великого русского живописца В. А. Серова. Личность Серова представляет интерес для нас не только потому, что художнику был в высшей степени присущ дар творческого воображения, но и вследствие глубокой этической почвы этого дара. Вот как об этом говорит Асафьев: перед нами не только художник мыслящий, но и «человек с высокоэтическим подходом к искусству». Во всей своей художественной деятельности он был «одним из безупречнейших носителей этического… отношения к делу художества»[21].

В основе художественной этики Серова лежала любовь к людям, а также связанные с ней вера и надежда. Такой оценке, казалось бы, противоречат некоторые факты и мнения авторитетных в данном вопросе людей. Во – первых, сам художник любил говорить о себе: «Я ведь злой». По свидетельству Грабаря, Серов часто говорил, что недолюбливает людей: «Скучные они, ужас до чего скучные, – звери лучше: и красивее, и веселее, и просто лучше»[22]. Да и Асафьев считает, что человека Серов, по – видимому, не любит, в человечнейшее и человеческое не верит[23].

Бесспорно, многие портреты Серова содержат в большей или меньшей степени элементы иронии (иногда далеко не безобидной) по отношению к модели. Во многих портретах мы находим метафоры, сравнения с животными, птицами далеко не лестного свойства. Не без оснований художественные критики увидели скелет жабы в одном из портретов старухи Цетлин, остов индюка – в портрете В. Гиршмана, череп обезьяны – в портрете Станиславского, чучело гусыни – в портрете графини Орловой. (Показательно, что последняя отказалась взять свой портрет, а многие боялись позировать Серову).

И, тем не менее, существенно мнение Грабаря, который и лично хорошо знал художника, и был одним из лучших знатоков его творчества, о том, что Серов, говоря о своей злости и нелюбви к людям, ошибался, ибо очень любил людей, сам того не осознавая[24]. Действительно, мы знаем целый ряд произведений художника, в особенности ранних, отмеченных любовью, нежностью, симпатией, уважением к модели. Это «Девочка с персиками», «Девушка, освещенная солнцем», портреты жены, детей, И. Левитана (1893), Н. С. Лескова (1894), Л. Андреева (1907) и многие другие. Вернее предположить, что в основе творчества Серова лежало «чувство души» – то чувство, которое, говоря словами Гоголя о комическом, излетает из светлой природы человека – излетает из нее потому, что на дне ее заключен вечно бьющий родник, который углубляет предмет, заставляет выступать ярко то, что проскользнуло бы, без проникающей силы которого мелочь и пустота жизни не испугали бы так человека. Это «чувство души» и было «доброе» чувство любви к людям и ко всему живому. Его неудовлетворенность порождала негативные переживания, в том числе и иронические. Ирония – своеобразная психологическая защита, скрывающая сквозь видимый миру смех «незримые миру слезы».

У Серова, как и у Ван Гога и любого настоящего, большого художника, одним из важнейших и наиболее глубинных мотивов его художественной деятельности, пусть даже не в полной мере осознаваемых, было стремление реализовать нравственные потребности и тем самым снять напряжение. Если Ван Гог писал брату, что он хочет в своем творчестве «нести свет людям», радовать их, высказывать «утешительные» вещи, то молодой двадцатидвухлетний Серов пишет своей будущей супруге из Венеции: «В нынешнем веке пишут все тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного, и буду писать только отрадное»[25].

Друг Серова художник К. А. Коровин приводит в своих записных книжках следующее высказывание Серова: в начале всего есть любовь, призвание, вера в дело, необходимое безысходное влечение.

Не является ли специфическая любовь художника к своему мастерству замаскированной формой любви к человеку, человечеству? Такое предположение не лишено оснований, по крайней мере значительная доля истины в нем содержится. Дело в том, что призвание художника имеет не узкопрофессиональный, а прежде всего общечеловеческий, гуманистический, возвышенный характер.

«Волшебная», по выражению С. Маковского, любовь Серова к своему художественному «рукомеслу» в первую очередь была обусловлена любовью к тем образам, к тем произведениям, которые создавались им в акте творчества. Серов говорил, что, внимательно вглядевшись в человека, он каждый раз увлекался, вдохновлялся, но не самым лицом индивидуума, которое часто бывает пошлым, а той характеристикой, которую из него можно сделать на холсте. Такая любовь свойственна любому истинному художнику. Например, А. Блок пишет в записных книжках: любим мы все то, что хотим изобразить; Грибоедов любил Фамусова, Гоголь – Чичикова, Пушкин – Скупого, Шекспир – Фальстафа.

Специфическая художественная любовь к творчеству, мастерству, создаваемым образам разрешается чрезвычайно усиленной деятельностью воображения. Из наличных образов восприятия и представлений художник с помощью воображения создает, преобразуя их, такой образ, который увлекает и вдохновляет, удовлетворяет чувство любви и снимает напряжение. «Чучело гусыни» Серов силой творческого художественного воображения превращает в гармонический образ редкой красоты, «чудо живописи» (по выражению А. Н. Бенуа), которое, конечно, не могло его не увлечь.

Какими же признаками должны обладать результаты художественного воображения, чтобы удовлетворять чувство художнической любви их авторов? Можно выделить два: новизну и гармонию.

Гениальный итальянский художник Лоренцо Бернини (1598–1680), описывая процесс своего творчества, говорил, что его творческое воображение нагромождает на один сюжет мысль за мыслью, и он их зарисовывает, не отделывая, не усовершенствуя, но привязываясь всегда к последнему произведению «по особой любви к новизне». Любовь к новому даже может вводить в обман и мешать выбрать лучший замысел. Чтобы избежать этого, Бернини советует месяц не глядеть на эскизы, а затем сделать выбор. Один из самых ярких представителей символизма французский живописец О. Редон (1840–1916) в «Заметках о жизни, искусстве и художниках» пишет, что он любит то, чего еще никогда не было. В мастерской художника должна обитать неудовлетворенность. Неудовлетворенность – «фермент нового». Она обновляет творчество. Под этим самопризнанием, наверное, мог бы подписаться любой художник. Говорил же Пикассо о художниках: мы выражаем в искусстве наше представление о том, чего нет.

Новизну (художественно значимую) как существенный признак художественного образа, свидетельствующий о деятельности воображения, находят в искусстве Серова многие авторитетные знатоки его творчества. И. Э. Грабарь указывает на способность художника взглянуть по – новому, по – своему – и сделать по – новому. Б. В. Асафьев пишет о Серове: проверив и освоив заинтересовавшее его явление, серовское сознание «создавало новые, свои, отмеченные глубокой индивидуальной печатью художественные ценности». Не воспроизведение и не имитация действительности занимают его мозг, а «воссоздание… своей художественной действительности в линиях и формах. Это воссоздание Серов хочет осуществлять всегда по – своему и, мало того, не застывая на своей собственной манере, а всегда жадно «изыскуя»[26] (5; 136–146).

Теперь о гармонии. Любовь (а также сопутствующие ей вера и надежда) к искусству побуждает художников создавать не просто новый образ, но образ гармонический. Каждое подлинно новое произведение искусства это каждый раз новая гармония. Об этом пишут художники самых разных времен и направлений, понимая под гармонией такое целое, которое обладает эстетическим качеством, качеством красоты, прекрасного.

М. Дени (1879–1943), известный французский художник и писатель по вопросам искусства, справедливо замечает, что не бывает классического искусства, которое не подчиняло бы все очарование деталей красоте целого так, что детали все теряются в «высшей гармонии». Эту гармонию, красоту классик синтезирует, стилизует или, если угодно, изобретает. Неоимпрессионист П. Синьяк (1863–1935) утверждает, что неоимпрессионисты соединили, упорядочили и развили искания импрессионистов – искания «полной чистоты и конечной гармонии». Произведение, считает А. Матисс, несет гармонию целого. Живопись зовет к внутренней сосредоточенности, гармонии, должна действовать успокаивающе. По мнению виднейшего представителя французского экспрессионизма Ж. Руо (1871–1958), всякий художник, кем бы он ни был по отпущенным ему способностям – добросовестным ли аналитиком или свободным и смелым поэтом, – должен ревниво оберегать возвышенность чувства формы, цвета, гармонии. А. Майоль считает Сезанна одним из величайших гениев современности, он находит в его произведениях, как в музыке Баха, гармонию. Согласно М. Клингеру (1857–1920) – представителю немецкого символизма – сущность живописи состоит в том, чтобы выразить мир в «гармонической форме».

Абстракционист В. Кандинский, экспериментируя с выразительностью цвета и формы, предупреждает в своем известном трактате «О духовности в искусстве», что эти эксперименты не следует рассматривать как нечто дисгармоничное, но, напротив, как некую новую возможность гармонии форм, образующих единое целое. Это целое должно быть прекрасным, а значит, призвано служить развитию и облагораживанию человеческой души, ибо прекрасно то, что порождено внутренней душевной необходимостью (82). Вряд ли нужно комментировать, что творящая, созидательная сила художника, по Кандинскому, имеет нравственную основу. В статье «Об искусстве» (1897) Ф. Ходлер, выдающийся швейцарский живописец, представитель стиля «модерн», утверждает, что талант обладает чувством гармонии. Гармонические образы, по его мнению, легче проникают в душу, именно они – «любимые аккорды сердца». Н. Генри, один из основоположников реализма XX века в США, в книге «Дух искусства» (изд. 1951) так описывает творческий процесс: мы бессознательно воспринимаем только то, что нам интересно в окружающем. Мы отбираем. Думая о красоте, бессознательно создаем из окружающего хаоса «гармонию», которая выделяет ее красоту.

Важнейшую функцию художественного воображения – творить гармонический, прекрасный образ, удовлетворяющий нравственное чувство любви, постоянно подчеркивали русские художники. По мнению И. Н. Крамского, творческое искусство должно обладать силой гармонично настраивать человека; если этого качества нет, оно плохо выполняет свою задачу. Художник только тогда достигнет своей цели, полагал М. Антокольский, когда его «художественная душа» будет чувствовать и создавать «гармонию красок» и «гармонию других чувств». А. П. Остроумова – Лебедева писала о себе: я всегда чувствую «гармонию и стараюсь ее передать»; надо любить искусство так, чтобы «одухотворить себя, возвысить духом и стремиться к одной цели – это правда в искусстве». Е. Е. Лансере, художник – «мирискусник», пытался оформить свою теорию красоты. Вслед за А. Бенуа он считал, что красота – это «внутренний свет, даваемый художником», это цельность, «гармония». Художник открывает, выбирает и восстанавливает тот момент в предметах, когда «все части гармонируют, составляя одно целое». Акцентируя нравственный аспект проблемы, Лансере замечает: только искреннее чувство может помочь создать гармонию. Одну из сущностей мастерства живописца К. С. Петров – Водкин также видит в том, чтобы привести части в гармонию.

Большинство исследователей и художественных критиков отмечают гармоничность серовских образов. В этой связи достаточно привести хотя бы авторитетное суждение И. Э. Грабаря. Сначала о воображении. Он подчеркивает у художника избегание всего, что слишком точно повторяет натуру. Серов не раз вспоминал слова своего учителя П. П. Чистякова о том, что надо подходить как можно ближе к натуре, но никогда не делать точь – в – точь; как точь – в – точь, так уж опять непохоже, – много дальше, чем было раньше, когда казалось совсем близко, вот – вот схватишь. Серов говорил, вспоминает Грабарь, как ему подолгу случалось биться, чтобы что – то подчеркнуть, что – то выбросить, не договорить, а где – то ошибиться – «без ошибки такая пакость, что глядеть тошно». Это хорошо знали все великие мастера, умевшие во – время, как бы нарочно, «ошибиться». На что же было направлено серовское воображение? Есть, по мнению Грабаря, два типа живописцев: задача одних – цветистость, задача других – «гармония общего тона», достижение наибольшего благородства всей гаммы, не считаясь с силой цвета, а думая о его значительности и серьезности. Серова исследователь с полным правом относил ко второму типу.

Итак, можно признать, что новизна и гармония (красота), достигаемые силой художественного воображения, вызываются к жизни художнической любовью их авторов, поддерживаются верой в то, что новизна и гармония существуют, и надеждой на их достижение.

Но почему художники любят новизну и гармонию (фасоту)? Любовь к новизне опирается на такие глубинные, инстинктивные в своей основе силы человека, как любопытство и жажда открытия. Положительные эмоции, связанные с удовлетворением потребности (в нашем случае – любви), не возникают у вполне информированной системы. Чем менее информирована система, иными словами, чем больше новизны, тем она эмоциональнее. Новизна «освежает» чувство любви. Сказанному, казалось бы, противоречат наблюдения, отчетливо сформулированные Э. Дега: любишь и выражаешь в искусстве лишь то, к чему привык, все новое поочередно пленяет и надоедает. Однако противоречие это представляется нам кажущимся, ибо устойчивость объекта любви не только не исключает, но предполагает нахождение все новых и новых граней и сторон в нем.

Любовь художников к гармонии и красоте, стремление открыть новые гармонии и воплотить их в своих произведениях во многом объясняются тем, что таким образом творцы освобождаются от напряжений, конфликтов, кризисов, стрессов, фрустраций (духовных, психических, физиологических и физических). Это хорошо видно не только на примере Ван Гога и Серова – об этом говорит жизнь и творчество любого настоящего художника. Талантливый немецкий художник – экспрессионист Ф. Марк (1880–1916) в одном из своих писем замечает, что он больше не мыслит себе жизнь в искусстве без возможности самому писать с утра до вечера. Живопись должна его освободить от страха, ибо художник часто испытывает умопомрачительный страх от бытия в этом мире – нечто вроде панического ужаса, который охватывает человека. Нужно создавать себе богов, которым можно молиться.

«Страх от бытия в этом мире» (понятый не как психолог и ческое только состояние, но как духовное, нравственное переживание, обусловленное нерешенными моральными проблемами) в акте художественного творчества, создающего с помощью воображения новые гармонические, прекрасные образы, получает на время акта свое разрешение, снимая тем самым напряжение и доставляя наслаждение. Такой эффект освобождения от напряжений, конфликтов, фрустраций, «изживание страдания в искусстве» называется в психологии сублимацией. Фрейдизм несколько скомпрометировал это понятие, абсолютизировав значение сублимации как якобы единственно стимулирующей творчество. Но как сам факт сублимации, так и тот факт, что фрустрация в принципе может (при определенных обстоятельствах) стимулировать художественное творчество, ни у кого из психологов не вызывает сомнения.

Каков конкретный механизм снятия напряжения в акте художественного творчества? Заслуживает внимания такая концепция: художник побуждается к творчеству напряжением, существующим в нем до того, как начался акт творчества. Это напряжение часто имеет неосознаваемый характер. В акте творчества создаются специфические художественные напряжения, в нем же и снимаемые (катарсис!). Благодаря освобождению от специфических художественных напряжений происходит известное снятие и жизненных напряжений, с которыми художник вступил в акт творчества.

С энергетической точки зрения такое объяснение во многом совпадает с позицией Л. С. Выготского, разделявшего взгляд о том, что искусство возникает из тяжелой физической работы и имеет задачу катарстически разрешить тяжелое напряжение труда. Впоследствии, когда искусство отрывается от работы и начинает существовать как самостоятельная деятельность, оно вносит в само произведение напряжение, которое нуждается в разрешении и теперь начинает создаваться в произведении. Все это совершается с помощью художественной формы, художественной композиции, «открываемой» каждый раз заново художественным воображением творца.

Представляется ошибочным отождествление мотивационной деятельности с ее энергетическим обеспечением[27]. Не напряжение само по себе – будь оно физическое, психическое или духовное (например, нравственное) – мотивирует акт художественного воображения, а стоящие за ним ценностно – смысловые противоречия, проблемы, конфликты (в первую очередь – нравственные), имеющие не энергетическую, а содержательно – информационную природу.

Любовь и художественная эмпатия. Эмпатия – второй важнейший компонент творческой фантазии, без которого невозможен процесс воображения, – выступает как идентификация, слияние «Я» художника с образами, где отражена действительность во всем ее многообразии: другие люди, природа, животные, предметы, произведения искусства, идеи и т. д. Среди факторов, стимулирующих идентификацию, важнейшее место занимает любовь к действительности.

Для доказательства обратимся вновь к творчеству Ван Гога. Сокровенный нерв таланта художника заключался в потребности откликнуться, сроднить свое «Я» с тем, что вне его, преодолеть замкнутость своей личности «внеположность» вещей, перелить себя в них. Выйти за границы своего «Я» и сродниться с «другим» художник стремится так, чтобы «другое» было для него привлекательным, чтобы он любил это «другое». «Нужна любовь, – писал Ван Гог, – чтобы трудиться и стать художником, по крайней мере для того, кто в своей работе ищет чувства, нужно чувствовать и жить сердцем» (8, 100). «Жить, работать и любить – это, в сущности, одно и то же», – утверждает художник. Любовь определяет выбор тех предметов, объектов, с которыми художник хочет слиться, идентифицироваться в акте творчества. Для Ван Гога среди тех явлений, что «он любит», по его признанию, постоянными были «море и рыбаки, поля и крестьяне, шахты и углекопы». В произведениях других художников, в картинах Израэльса, Бретона, Лермитта, в гравюрах английских графиков, но особенно в картинах Милле, он жадно выискивал, а найдя, сразу же влюблялся в то, что отвечало его пристрастиям. И напротив, о произведениях Риберы, Сальватора Розы, не созвучных его любви, Ван Гог пишет брату: не могу в них вчувствоваться. Он писал видимое так, как чувствовал, но не замыкался в своих чувствах. Личный опыт трудов, страданий и раздумий лишь делал художника особенно чутким и восприимчивым, сопереживающим.

Он с любовью зарисовывал бабочек на кочнах капусты, мышей ночью за едой, летучую мышь, птицу на ветке, цветистую птичку – рыболова, притаившуюся в камышах; при этом, вживаясь, он сумел передать «ощущение вольной птичьей жизни в ее естественной среде». В основе любви к природе, ее очеловечения, одушевления лежит принцип «антропоморфного» видения, который был присущ Ван Гогу и некоторым другим художникам. «Я словно бы вижу во всем душу», – говорил Ван Гог. «Смотреть на иву, как на живее существо», «Когда рисуешь дерево, трактовать его как фигуру» – таковы неизменные принципы его антропоморфного видения. В одном из ранних рисунков – «Этюд дерева» – художник, по его словам, старался одушевить пейзаж тем же чувством, что и фигуру, он словно создал «духовный» портрет дерева, пострадавшего от ветров и бурь, как человеческое тело – от житейских превратностей. В молодой пшенице было для него что – то невыразимо чистое, нежное, нечто пробуждающее такое же чувство, как, например, лицо спящего младенца. Затоптанная трава у дороги выглядела такой же усталой и запыленной, как и обитатели трущоб. Побитые морозом кочны савойской капусты напомнили ему кучку женщин в изношенных шалях и тонких платьишках, стоящих рано утром у лавчонки, где торгуют кипятком и углем.

По – видимому, способность к «одушевлению» и потребность в нем – универсальная черта художественного таланта. В этом убеждают как высказывания художников разных эпох и направлений, так и сами их произведения. Вот некоторые свидетельства мастеров изобразительного искусства.

Ж. Энгр. Если у вас есть время сделать точный набросок предмета, «возьмитесь за модель с любовью… чтобы впитать ее в свое сознание и чтобы она вросла в него, как ваша собственность»[28].

Ф. Рунге. «Не зарождается ли произведение искусства именно в тот момент, когда я проникаюсь чувством слияния с Вселенной?.. Это зарождение, пробуждаемое природой, которую мы ощущаем не только внутренне, но и в нашей любви…»[29].

Сезанн. «Я вдыхаю девственную чистоту вселенной… Я прихожу на мотив и теряюсь в нем. Смутно размышляю. Солнце мягко пронизывает меня, словно далекий друг, который подогревает мою разнеженность, оплодотворяет ее. Мы даем всходы».

Матисс. «Начинающий живописец должен почувствовать, что именно поможет ему слиться с природой, отождествить себя с ней, проникая в вещи (в то, что я называю натурой), которые затрагивают его чувства»[30].

Многие «серововеды» отмечают присущую художнику высокоразвитую способность к перевоплощению, актерские способности и т. п. В данном тексте важно подчеркнуть нравственную основу этой способности. Репин, отметив, что Серов до нераздельной близости» с самим собой чувствовал всю органическую суть животных, особенно лошадей, в формы и очертания которых более всего вкладывал душу, делает существенное примечание: все это горячо чувствовал, ибо горячо любил.

Но Серов интересен для нас и другой важной стороной своего эмпатического дарования. Художник часто любит модель особой, художнической любовью: за то, что она дает творцу возможность создать выразительный образ. Вспомним, что Серов увлекается, вдохновляется той характеристикой, которую можно сделать на холсте. Его ученик художник Н. Ульянов вспоминает, что Серов «влюблялся» в «глазок» купчихи Морозовой, в «отшлифованную светскость» графини Орловой – во все, что давало возможность создать нечто большее, чем портрет. «Влюбляясь» в модель, художник, в сущности, влюбляется в будущий образ, который он создаст и с которым он себя идентифицирует в акте творчества.

Идентификация художника с творимым им образом происходит потому, что он любит эти образы, но особой художнической любовью. Художественный образ отличается от реальности, он более идеален, обобщен и т. д. Поэтому и чувства к нему иные, чем, например, к реальному человеку. Любовь художника не то же самое, что личная человеческая привязанность. Это, скорее, надличное чувство, поднимающее художника над миром его житейских страстей и интимных предпочтений. Например (С. Выготский и др.), в плане личном Ван Гог больше всех людей любил своего брата Тео. Однако он ни разу не написал его портрета, как и портретов тех женщин, которых любил (кроме Христины, служившей ему натурщицей). Как художник, он жил в мире иных чувств – более широких, менее интимных, не зависимых от превратностей личной судьбы, как справедливо подметила Н. А. Дмитриева[31].

Эстетическая и искусствоведческая мысль давно уже подошла к пониманию, что преобразования, осуществляемые фантазией и затрагивающие художественные чувства (в том числе и любовь), обязаны преобразованиям личности творца в целом.

Вживаясь в создаваемый художественный образ и любя его, художник с необходимостью вживается во все компоненты образа. Важнейшим из них является художественная форма, которую он любит и одушевляет.

О любви художников к форме как важнейшем стимуле художественной эмпатии писали многие художники. По В. Кандинскому, художественная форма привлекательна для творца потому, что «обладает своим внутренним звучанием; она – духовная сущность» с ей лишь свойственным «духовным ароматом», неизменным, как «запах розы», который мы никогда не спутаем с запахом фиалки. Гармонично организованная форма способствует развитию и «облагораживанию человеческой души»[32].

Врубель считает, что в основе красоты лежит форма. Не случайно К. С. Петров – Водкин писал о Врубеле, что он потрясает нас именно претворениями сложнейшей формы, ведущими к рубежу человеческих возможностей. Разве такая форма не может быть предметом страстной влюбленности художника? По мнению того же Петрова – Водкина, Серов первым в России провел нить от Тинторетто через Рембрандта, Веласкеса, Репина до специальной пластической задачи – «разрешения формы как таковой на холсте, независимо от сюжета и предмета изображаемого». И главным объектом любви и одушевления в форме у него была линия. Художник упорно стремился к тому, чтобы именно в ней, как считает Б. В. Асафьев, сосредоточивалось все живописно – живое, чтобы она несла в себе одушевленность, образ.

К идентификации с творимым образом побуждает художника и специфичная для него любовь к художественным средствам и материалам. Например, Ван Гог был одержим страстью перебирать, пробовать, соединять различные материалы и техники, почти чувственно наслаждаясь ими. В одном из писем к брату он просит раздобыть ему черный горный мел, описывая при этом его свойства, как если бы речь шла об одушевленном существе: «У горного мела звучный глубокий тон. Я сказал бы даже, что горный мел понимает, чего я хочу, он мудро прислушивается ко мне и подчиняется…» В контексте механизма «сдвига мотива на цель», трансформацию нравственного чувства любви к человеку в специфическую художническую любовь к художественным средствам можно увидеть и в таком высказывании Ван Гога: «Любовь двух любящих надо выражать посредством бракосочетания двух дополнительных цветов, посредством смешения, а также их взаимного дополнения, через таинственную вибрацию родственных тонов»[33]. Ему близко стремление египетских художников «выразить любыми белыми линиями и чудесными пропорциями все эти неухватимые вещи – доброту, бесконечное терпение, мудрость, веселость»[34].

Художник С. Маковский посвятил вдохновенные строки «волшебной любви» Серова к «рукомеслу» художника. Отдать свою душу изобразительным средствам – рисунку, композиции, сочетаниям красок и их накладыванию на холст – вот что было по его мнению, «рукомесло» для Серова. О скульпторе Коненкове А. С. Голубкина писала, что он «сроднился с деревом». П. Клее, представитель совсем другого направления в искусстве XX века – авангардизма, провозглашает: «Так пусть каждый идет туда, куда влечет его зов сердца… То, что вырастет затем из этого бега, пусть оно называется как угодно: мечта, идея, фантазия, – лишь тогда может вполне серьезно приниматься в расчет, когда при воплощении оно способно к безостановочному слиянию с соответствующими изобразительными средствами»[35].

Итак, в акте творчества художник «одушевляет» художественные средства, вкладывает в них душу, «сливается» с ними. Стимулом этого процесса эмпатии является любовь.

Эмпатия (вчувствование, перевоплощение, идентификация) и искусство. Из истории вопроса

Согласно Лапшину, можно назвать шесть условий при созидании типа, которые благоприятствуют перевоплощаемости художника… (…)

Ранее мы говорили, что Станиславский считал увлечение важным средством перевоплощения. Но увлечение сродни чувству любви, оно предполагает нечто привлекательное. Согласно Станиславскому, привлекателен должен быть создаваемый воображением образ, вымысел. В этом отношении показательны дети. Им «приятно пребывать в облюбованном образе». Привлекательны, любимы должны быть и сверхзадача, и сам процесс перевоплощения со всеми деталями этого состояния. Эта любовь актера должна быть подобна тому, как «музыкант любит каждую ноту передаваемой им мелодии». Во время нормального творческого перевоплощения актер пребывает в состоянии «блаженства», он должен «полюбить» это творческое состояние и «постоянно стремиться к нему на подмостках». Таким образом, любовь необходима для эффективного перевоплощения.

Искусство и энергия[36]

Моральное, считал Гете, суть высшая мыслимая «неделимая энергия». Энергия нравственного мотива – это энергия духовной, нравственной потребности. Эмоциональным проявлением этой потребности выступают различные чувства и состояния, и в первую очередь, «вера, надежда, любовь».

Давно замечено и отчасти описана энергетическая функция этой «троицы», причем не только в системе религиозного, но и художественного сознания. Эти стенические чувства генерируют энергию, поддерживают внутренние усилия для достижения цели. Много места в своих сочинениях энергетической роли указанной «троицы» в сценическом творчестве отводили Станиславский и М. Чехов. Некоторые их высказывания на этот счет приведены в антологии[37].

Актуальные энергетические процессы (напряжения и разрядка, «взрывы») в личности автора в акте творчества проецируются в потенциальные энергетические (динамические) структуры произведения, структуры содержания и формы (композиции). Этот аспект энергетической интерпретации искусства также наиболее полно разработан в сочинениях Эйзенштейна.

Нравственная энергия и художественное творчество[38]

Важнейшим «помощником» и стимулом исполнения долга выступает творческая любовь: к людям, природе, искусству, творчеству, его образам и орудиям, художественной форме, моделям, зрителям, слушателям и читателям.

Родные «сестры» творческой любви – верность (своей художественной индивидуальности, художественной «мечте»), искренность, бескорыстие, жертвенность, правдивость и др. «Враги» любви – ложь, нарочитость, притворство, эгоизм, самовлюбленность и др. Творческая любовь – необходимое качество таланта, его «тайна». С любовью рука об руку идут вера и надежда (…)

Энергия как способность личности производить работу реализует себя, лишь приводя в действие другие способности – физические и психические и только через применение этих способностей. Среди психических процессов центральное место в творчестве обычно отводится фантазии. Когда фантазия выступает необходимым условием художественного творчества, она приобретает статус творческой способности. Выше мы пришли к выводу, что нравственность стимулирует творческую энергию. Но если энергия приводит в движение художественную фантазию, то естественно сделать вывод, что и фантазия имеет глубокие нравственные мотивы и побуждения.

Специфика художественной фантазии обусловлена тем, что мы имеем дело с художественным «Я» (художником, художественным талантом), с художественными образами и актами создания новой художественной ситуации (автор – «герой», по М. М. Бахтину). Одним из существенных проявлений указанной специфики выступает нравственная детерминация, нравственная стимуляция «работы» художника, направленной как на преобразование образов, так и на преобразование «Я» и создание новой художественной ситуации. Художественная фантазия – это динамическое единство воображения и эмпатии. Обратимся сначала к воображению.

«Вера, надежда, любовь» и художественное воображение. Среди существенных мотивов воображения часто называется неудовлетворенность потребности, желания. Воображение овладевает нами тогда, когда мы слишком «скудны» в действительности. Бедность действительной жизни – источник жизни воображения. Эта идея подробно была развита З. Фрейдом, в частности в работе «Поэт и фантазия»: фантазирует отнюдь не счастливый, а только неудовлетворенный; неудовлетворенные желания – побудительные стимулы фантазий; каждая фантазия – это осуществление желания, корректив к неудовлетворенной действительности. Односторонность теории Фрейда в том, что он преувеличил в творческом процессе значение эротических мотивов и честолюбивых желаний, которые служат для возвеличивания личности, и не оценил нравственных мотивов как самых глубинных и определяющих деятельность творческой, художественной фантазии.

Важнейшей нравственной потребностью является потребность любви к людям, желание делать им добро, любовь ко всему живому, к природе, творчеству, искусству и т. п. Неудовлетворение этой мощной потребности сопровождается как положительными (стеническими) чувствами (вера и надежда), так и отрицательными (горе, мучения, волнения, недоверие и др.). Неудовлетворенность создает эмоциональное напряжение. Эмоция нуждается в известном выражении посредством воображения и сказывается в целом ряден воображаемых образов и представлений. В искусстве чувство разрешается чрезвычайно усиленной деятельностью фантазии.

В качестве эмпирического подтверждения высказанных выше теоретических соображений и тех, которые будут изложены в дальнейшем, обратимся к анализу деятельности художественного воображения великого русского живописца В. А. Серова. Личность Серова представляет интерес для нас не только потому, что художнику был в высшей степени присущ дар творческого воображения, но и вследствие глубокой этической почвы этого дара. Вот как об этом говорит Асафьев: перед нами не только художник мыслящий, но и «человек с высокоэтическим подходом к искусству». Во всей своей художественной деятельности он был «одним из безупречнейших носителей этического… отношения к делу художества»[39].

В основе художественной этики Серова лежала любовь к людям, а также связанные с ней вера и надежда. Такой оценке, казалось бы, противоречат некоторые факты и мнения авторитетных в данном вопросе людей. И тем не менее существенно мнение Грабаря, который и лично хорошо знал художника, и был одним из лучших знатоков его творчества, о том, что Серов, говоря о своей злости и нелюбви к людям, ошибался, ибо очень любил людей, сам того не осознавая[40]. Действительно, мы знаем целый ряд произведений художника, в особенности ранних, отмеченных любовью, нежностью, симпатией, уважением к модели. Это «Девочка с персиками», «Девушка, освещенная солнцем», портреты жены, детей, И. Левитана (1893), Н. С. Лескова (1894), Л. Андреева (1907) и многие другие. Вернее предположить, что в основе творчества Серова лежало «чувство души» – то чувство, которое, говоря словам и Гоголя о комическом, и зле тает из светлой природы человека – излетает из нее потому, что на дне ее заключен вечно бьющий родник, который углубляет предмет, заставляет выступать ярко то, что проскользнуло бы, без проникающей силы которого мелочь и пустота жизни не испугали бы так человека. Это «чувство души» и было «доброе» чувство любви к людям и ко всему живому. Его неудовлетворенность порождала негативные переживания, в том числе и иронические. Ирония – своеобразная психологическая защита, скрывающая сквозь видимый миру смех «незримые миру слезы».

У Серова, как и у любого настоящего, большого художника, одним из важнейших и наиболее глубинных мотивов его художественной деятельности, пусть даже не в полной мере осознаваемых, было стремление реализовать нравственные потребности и тем самым снять напряжение. Если Ван Гог писал брату, что он хочет в своем творчестве «нести свет людям», радовать их, высказывать «утешительные» вещи, то молодой двадцатидвухлетний Серов пишет своей будущей супруге из Венеции: «В нынешнем веке пишут все тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного, и буду писать только отрадное»[41].

Друг Серова художник К. А. Коровин приводит в своих записных книжках следующее высказывание Серова: «В начале всего есть любовь, призвание, вера в дело, необходимое безысходное влечение».

Не является ли специфическая любовь художника к своему мастерству замаскированной формой любви к человеку, человечеству? Такое предположение не лишено оснований, по крайней мере, значительная доля истины в нем содержится. Дело в том, что призвание художника имеет не узкопрофессиональный, а прежде всего общечеловеческий, гуманистический, возвышенный характер.

«Волшебная», по выражению С. Маковского, любовь Серова к своему художественному «рукомеслу» в первую очередь была обусловлена любовью к тем образам, к тем произведениям, которые создавались им в акте творчества. Серов говорил, что, внимательно вглядевшись в человека, он каждый раз увлекался, вдохновлялся, но не самым лицом индивидуума, которое часто бывает пошлым, а той характеристикой, которую из него можно сделать на холсте. Такая любовь свойственная любому истинному художнику. Например, А. Блок пишет в записных книжках: любим мы все то, что хотим изобразить; Грибоедов любил Фамусова, Гоголь – Чичикова, Пушкин – Скупого, Шекспир – Фальстафа.

Специфическая художественная любовь к творчеству, мастерству, создаваемым образам разрешается чрезвычайно усиленной деятельностью воображения. Из наличных образов восприятия и представлений художник с помощью воображения создает, преобразуя их, такой образ, который увлекает и вдохновляет, удовлетворяет чувство любви и снимает напряжение. «Чучело гусыни» Серов силой творческого художественного воображения превращает в гармонический образ редкой красоты, «чудо живописи» (по выражению А. Н. Бенуа), которое, конечно, не могло его не увлечь.

Какими же признаками должны обладать результаты художественного воображения, чтобы удовлетворять чувство художнической любви их авторов? Можно выделить два: новизну и гармонию.

Французский живописец О. Редон (1840–1916) в «Заметках о жизни, искусстве и художниках» пишет, что он любит то, чего еще никогда не было. В мастерской художника должна обитать неудовлетворенность. Неудовлетворенность – «фермент нового. Она обновляет творчество». Под этим самопризнанием, наверное, мог бы подписаться любой художник. Говорил же Пикассо о художниках: мы выражаем в искусстве наше представление о том, чего нет.

Новизну (художественно значимую) как существенный признак художественного образа, свидетельствующий о деятельности воображения, находят в искусстве Серова многие авторитетные знатоки его творчества[42]. Чувство нового, присущее большим художникам – творцам – это положительно моральное качество, противостоящее художественной косности, консерватизму. Оно ломает устаревшие традиции и нормы и является обязательной предпосылкой творчества в искусстве.

Теперь о гармонии. Любовь (а также сопутствующие ей вера и надеж да) к искусству побуждает художников создавать не просто новый образ, но образ гармонический. Каждое подлинно новое произведение искусства – это каждый раз новая гармония. Об этом пишут художники самых разных времен и направлений, понимая под гармонией такое целое, которое обладает эстетическим качеством, качеством красоты, прекрасного.

Абстракционист В. Кандинский, экспериментируя с выразительностью цвета и формы, предупреждает в своем известном трактате «О духовности в искусстве», что эти эксперименты не следует рассматривать как нечто дисгармоничное, но, напротив, как некую новую возможность гармонии форм, образующих единое целое. Это целое должно быть прекрасным, а значит, призвано служить развитию и облагораживанию человеческой души, ибо прекрасно то, что порождено внутренней душевной необходимостью. Вряд ли нужно комментировать, что творящая, созидательная сила художника, по Кандинскому, имеет нравственную основу.

В статье «Об искусстве» (1897) Ф. Ходлер, выдающийся швейцарский живописец, представитель стиля «модерн», утверждает: «Талант обладает чувством гармонии».

Важнейшую функцию художественного воображения – творить гармонический, прекрасный образ, удовлетворяющий нравственное чувство любви, – постоянно подчеркивали русские художники: И. Н. Крамской, М. Антокольский, А. П. Остроумова – Лебедева, Е. Е. Лансере, А. Бенуа, К. С. Петров – Водкин. Большинство исследователей и художественных критиков отмечают гармоничность серовских образов. Есть, по мнению Грабаря, два типа живописцев: задача одних – цветистость, задача других – «гармония общего тона», достижение наибольшего благородства всей гаммы, не считаясь с силой цвета, а думая о его значительности и серьезности. Серова исследователь с полным правом относит ко второму типу.

Итак, можно признать, что новизна и гармония (красота) – это не только эстетические, но и моральные ценности. Они достигаются силой художественного воображения, вызываются к жизни художнической любовью их авторов, поддерживаются верой в то, что новизна и гармония существуют, и надеждой на их достижение.

Но почему художники любят новизну и гармонию (красоту)? Любовь к новизне опирается на такие глубинные, инстинктивные в своей основе силы человека, как любопытство и жажда открытия. Положительные эмоции, связанные с удовлетворением потребности (в нашем случае – любви), не возникают у вполне сформированной системы. Чем менее информирована система, иными словами, чем больше новизны, тем она эмоциональнее. Новизна «освежает» чувство любви.

Любовь художников к гармонии и красоте, стремление открыть новые гармонии и воплотить их в своих произведениях во многом объясняются тем, что таким образом творцы освобождаются от напряжений, конфликтов, кризисов, стрессов, фрустраций (духовных, психических, физиологических и физических). Это хорошо видно не только на примере Ван Гога и Серова – об этом говорит жизнь и творчество любого настоящего художника.

Каков конкретный механизм снятия напряжения в акте художественного творчества? Заслуживает внимания такая концепция: художник побуждается к творчеству напряжением, существующим в нем до того, как начался акт творчества. Это напряжение часто имеет неосознаваемый характер. В акте творчества создаются специфические художественные напряжения, в нем же и снимаемые (катарсис!). Благодаря освобождению от специфических художественных напряжений происходит известное снятие и жизненных напряжений, с которыми художник вступил в акт творчества[43].

С энергетической точки зрения такое объяснение во многом совпадает с позицией Л. С. Выготского, разделявшего взгляд о том, что искусство возникает из тяжелой физической работы и имеет задачу катарстически разрешить тяжелое напряжение труда. Впоследствии, когда искусство отрывается от работы и начинает существовать как самостоятельная деятельность, оно вносит в само произведение напряжение, которое нуждается в разрешении и теперь начинает создаваться в произведении. Все это совершается с помощью художественной формы, художественной композиции, «открываемой» каждый раз заново художественным воображением творца.

Представляется ошибочным отождествление мотивационной деятельности с ее энергетическим обеспечением. Не напряжение само по себе – будь оно физическое, психическое или духовное (например, нравственное) – мотивирует акт художественного воображения, а стоящие за ним ценностно – смысловые противоречия, проблемы, конфликты (в первую очередь – нравственные), имеющие не энергетическую, а содержательно – информационную природу.

Любовь и художественная эмпатия. Эмпатия – второй важнейший компонент творческой фантазии, без которого невозможен процесс воображения, – выступает как идентификация, слияние «Я» художника с образами, где отражена действительность во всем ее многообразии: другие люди, природа, животные, предметы, произведения искусства, идеи и т. д. Среди факторов, стимулирующих идентификацию, важнейшее место занимает любовь к действительности.

Для доказательства обратимся к творчеству Ван Гога. Сокровенный нерв таланта художника заключался в потребности откликнуться, сроднить свое «Я» с тем, что вне его, преодолеть замкнутость своей личности, «внеположность» вещей, перелить себя в них. Выйти за границы своего «Я» и сродниться с «другим» художник стремится так, чтобы «другое» было для него привлекательным, чтобы он любил это «другое». «Нужна любовь, – писал Ван Гог, – чтобы трудиться и стать художником, по крайней мере для того, кто в своей работе ищет чувства, нужно чувствовать и жить сердцем»[44]. «Жить, работать и любить – это, в сущности, одно и то же», – утверждает художник. Любовь определяет выбор тех предметов, объектов, с которыми художник хочет слиться, идентифицироваться в акте творчества.

В основе любви к природе, ее очеловечения, одушевления лежит принцип «антропоморфного» видения, который был присущ Ван Гогу и некоторым другим художникам. «Я словно бы вижу во всем душу», – говорил Ван Гог. «Смотреть на иву, как на живое существо», «Когда рисуешь дерево, трактовать его как фигуру» – таковы неизменные принципы его антропоморфного видения. В одном из ранних рисунков – «Этюд дерева» – художник, по его словам, старался одушевить пейзаж тем же чувством, что и фигуру, он словно создал «духовный» портрет дерева, пострадавшего от ветров и бурь, как человеческое тело – от житейских превратностей. В молодой пшенице было для него что – то невыразимо чистое, нежное, нечто пробуждающее такое же чувство, как, например, лицо спящего младенца. Затоптанная трава у дороги выглядела такой же усталой и запыленной, как и обитатели трущоб. Побитые морозом кочны савойской капусты напомнили ему кучку женщин в изношенных шалях и тонких платьишках, стоящих рано утром у лавчонки, где торгуют кипятком и углем.

Многие «серововеды» отмечают присущую художнику высокоразвитую способность к перевоплощению, актерские способности и т. п. В данном тексте важно подчеркнуть нравственную основу этой способности. Репин, отметив, что Серов «до нераздельной близости» с самим собой чувствовал всю органическую суть животных, особенно лошадей, в формы и очертания которых более всего вкладывал душу, делает существенное примечание: «Ах, как он все это горячо чувствовал! Ибо горячо любил…».

Но Серов интересен для нас и другой важной стороной своего эмпатического дарования. Художник часто любит модель особой, художнической любовью: за то, что она дает творцу возможность создать выразительный образ. Серов увлекается, вдохновляется той характеристикой, которую можно сделать на холсте. Его ученик художник Н. Ульянов вспоминает, что Серов «влюблялся» в «глазок» купчихи Морозовой, в «отшлифованную светскость» графини Орловой – во все, что давало возможность создать нечто большее, чем портрет. «Влюбляясь» в модель, художник, в сущности, влюбляется в будущий образ, который он создаст и с которым он себя идентифицирует в акте творчества.

Идентификация художника с творимым им образом происходит потому, что он любит эти образы, но особой художнической любовью. Художественный образ отличается от реальности, он более идеален, обобщен и т. д. Поэтому и чувства к нему иные, чем, например, к реальному человеку. Любовь художника не то же самое, что личная человеческая привязанность. Это, скорее, надличное чувство, поднимающее художника над миром его житейских страстей и интимных предпочтений. Например, в плане личном Ван Гог больше всех людей любил своего брата Тео. Однако он ни разу не написал его портрета, как и портретов тех женщин, которых любил (кроме Христины, служившей ему натурщицей). Как художник, он жил в мире иных чувств – более широких, менее интимных, не зависимых от превратностей личной судьбы.

Эстетическая и искусствоведческая мысль давно уже подошла к пониманию, что преобразования, осуществляемые фантазией и затрагивающие художественные чувства (в том числе и любовь), обязаны преобразованиям личности творца в целом. М. М. Бахтин, критикуя (в первой половине 20-х годов) теорию «вчувствования» Э. Гартмана, его концепцию идеальных, иллюзорных чувств в искусстве, верно отмечал, что мы никогда не переживаем по поводу образа («героя») отдельные чувства (таких не существует вообще), мы переживаем «его душевное целое»[45]. Иными словами, автор сливается, идентифицирует себя не с отдельными чувствами «героя», он идентифицирует себя с целым «героя» и сам формируется в акте творчества как целое, как особая художественная личность.

Л. С. Выготский видел важнейшую задачу при изучении художественных чувств не в исследовании эмоций, взятых в изолированном виде, но в связях, объединяющих эмоции с более «сложными психологическими системами», и с духовными системами, коей и является художественная личность творца, характеризуемая целостно – личностными состояниями перевоплощенного художника. Вливаясь в создаваемый художественный образ и любя его, художник с необходимостью вживается во все компоненты образа. Важнейшим из них является художественная форма, которую он любит и одушевляет.

О любви художников к форме как важнейшем нравственном стимуле художественной эмпатии писали многие художники. По В. Кандинскому, художественная форма привлекательна для творца потому, что «обладает своим внутренним звучанием, она – духовная сущность» с ей лишь свойственным «духовным ароматом», неизменным, как «запах розы», который мы никогда не спутаем с запахом фиалки. Гармонично организованная форма способствует развитию и «облагораживанию человеческой души». Художники стремятся найти в ней красоту линии. Врубель считает, что в основе красоты лежит форма. Не случайно К. С. Петров – Водкин писал о Врубеле, что он потрясает нас «именно претворениями сложнейшей формы, ведущими к рубежу человеческих возможностей». Разве такая форма не может быть предметом страстной влюбленности художника? По мнению того же Петрова – Водкина, Серов первым в России провел нить от Тинторетто через Рембрандта, Веласкеса, Репина до специальной пластической задачи – «разрешения формы как таковой на холсте, независимо от сюжета и предмета изображаемого». И главным объектом любви и одушевления в форме у него была линия. Художник упорно стремился к тому, чтобы именно в ней, как считает Б. В. Асафьев, сосредоточивалось все живописно – живое, чтобы она несла в себе одушевленность, образ.

К идентификации с творимым образом побуждает художника и специфичная для него любовь к художественным средствам и материалам. Например, Ван Гог был одержим страстью перебирать, пробовать, соединять различные материалы и техники, почти чувственно наслаждаясь ими. В одном из писем к брату он просит раздобыть ему черный горный мел, описывая при этом его свойства, как если бы речь шла об одушевленном существе: «У горного мела звучный глубокий тон. Я сказал бы даже, что горный мел понимает, чего я хочу, он мудро прислушивается ко мне и подчиняется…». В контексте механизма «сдвига мотива на цель», трансформацию нравственного чувства любви к человеку в специфическую художническую любовь к художественным средствам можно увидеть и в таком высказывании Ван Гога: «Любовь двух любящих надо выражать посредством бракосочетания двух дополнительных цветов, посредством смешения, а также их взаимного дополнения, через таинственную вибрацию родственных тонов». Ему близко стремление египетских художников «выразить любыми белыми линиями и чудесными пропорциями все эти неухватимые вещи – доброту, бесконечное терпение, мудрость, веселость»[46].

Художник С. Маковский посвятил вдохновенные строки «волшебной любви» Серова к «рукомеслу» художника. Отдать свою душу изобразительным средствам – рисунку, композиции, сочетаниям красок и их накладыванию на холст – вот что было, по его мнению, «рукомесло» для Серова. О скульпторе Коненкове А. С. Голубкина писала, что он «сроднился с деревом». П. Клее, представитель совсем другого направления в искусстве ХХ века – авангардизма, провозглашает: «Так пусть каждый идет туда, куда влечет его зов сердца… То, что вырастет затем из этого бега, пусть оно называется как угодно: мечта, идея, фантазия, – лишь тогда может вполне серьезно приниматься в расчет, когда при воплощении оно способно к безостановочному слиянию с соответствующими изобразительными средствами».

Итак, в акте творчества художник «одушевляет» художественные средства, вкладывает в них душу, «сливается» с ними. Стимулом этого процесса эмпатии является любовь.

Творческая этика художника[47]

И все же, например, как замечает С. Эйзенштейн, общее поэтическое, а значит и созданное в акте творчества, нравственное чувство лежит в основе создания таких стихов, как «Люблю» (В. Маяковский), «Жди меня» (К. Симонов), стансы Данте и «Я помню чудное мгновенье…». Это позволяет Симонову сопереживать Данте, а Маяковскому – Пушкину совершенно так же, как Данте «понял» бы Маяковского, а Пушкин, вероятно, Симонова, если бы они жили в обратной последовательности[48]. По своему нравственному содержанию чувство любви в этих стихах существенно отличается, но творческая этика, лежащая в основе их порождения, в сущности одна и та же (искренность, правдивость и т. п.).

С. C. Ступин. Феномен любви. Антропологические модуляции языка искусства[49]

Что побуждает художника взяться за кисть? Каждый по – настоящему интенсивный творческий акт прельщает творца своей уникальностью и новизной. Художник остается человеком – вопрошающим, любопытствующим, познающим. Осознанно или бессознательно он стремится к открытию нового горизонта, нового пространства духовного существования, без чего для него немыслимы ни творческая свобода, ни полнота жизни.

Произвести на свет то, чего еще не было, – особое удовольствие для любого творца – и для живописца, и для математика, и для инженера – изоб ретателя. Но эта стремящаяся, взыскующая эвристичность каждый раз оказывается наполненной тем, что хочется назвать жаждой любви, откликом на ее призыв, страстным ее желанием. Художнику вновь и вновь хочется испытать «удовольствие» и «наслаждение от письма» (Р. Барт). Смешивание красок в нащупывании единственно верного колористического решения, тупики и прорывы музыкальной импровизации, поиск самого точного глагола в прозаическом тексте – все это немыслимо без любви к самой фактуре, самой ткани произведения, без любви к образу, модели, преображаемой или «из ничего» создаваемой реальности. Вновь и вновь художник стремится пережить волнительный момент самопревышения, почувствовать свой «человеческий максимум»[50] – оргазмическое ощущения взрыва, победного выплескивания творческой силы, сопровождаемого чувством глубокого удовлетворения. Именно надежда на повторение этой радости заставляет снова и снова садиться за письменный стол, подходить к мольберту, брать в руки резец.

Франц Кафка завещал уничтожить все, что вышло из – под его пера, потому что ценил только мгновения вдохновенной работы над текстом. Константин Коровин полагал, что «в начале всего… есть прежде всего любовь… необходимое безысходное влечение»[51]. В «страстной любви» к «красоте форм» признавался Пьер Жан Давид д´Анжер[52]. Главным «секретом» искусства называл любовь и Эмиль Бурдель. То, что создано «без пыла и любви», недолговечно и подвержено разрушается, – считал скульптор. – «… тот, кто не отдает свою жизнь своему произведению, не сможет оживить мрамор»[53]. Предельно внятную формулу любви – творчества вывел Уильям Хант: «Искусство есть Любовь»[54].

Творцу нужны новое небо и новые земли, но он никогда не согласится променять их умиротворенное созерцание на саму радость открытия, на радость бессонного стояния на борту корабля, без руля и ветрил прорывающегося к новому континенту. Впрочем, если верить Ван Гогу, даже это противоречие может быть снято. «С чем я могу сравнить это удивительное чувство, это удивительное открытие – «любовь»? – вопрошал художник. – Ведь полюбить всерьез – это все равно что открыть новую часть света»[55]. О неразрывной связи любви и познания (не только художественного) высказывался и Соломон Михоэлс: «Страсть познания самая сильная; ибо даже любовь есть, собственно говоря, разновидность этой страсти познания»[56].

Принято считать, что художником (да и творцом вообще) руководит некий «творческий инстинкт», почти животный, рефлекторный – своего рода «творческая функция», данная человеку как виду, но по разным причинам не у каждого индивида развитая до специфической способности. Наверное, в целом так оно и есть. Но есть и одно принципиально важное уточнение: именно любовь запускает механизмы ее включения. Показательно, что, размышляя о проблеме происхождения искусства, о первом опыте в области изобразительных художественных практик, Готхольд Лессинг был твердо убежден, что именно любовь «не уставала направлять руку великих древних мастеров»[57].

Приведенные высказывания теоретиков и мастеров различных видов искусства далеки от наивно – романтической риторики и поверхностных суждений обыденного сознания, в любую эпоху способного до предела редуцировать ценности, сводить к животно – физиологическому уровню любые продуктивные человеческие характеристики. Сила любви ощущается человеком искусства как объективная данность, как осязаемая реальность его душевного и духовного бытия. Художник творит прежде всего потому, что любит. Любит шероховатость холста, звучность красок, верность линий. Любит сам тактильный момент касания струн и клавиш. Любит префиксы и суффиксы. Любит пространство рождения смысла и пластики, где открывается возможность обостренного ощущения своей внутренней жизни, радостного напряжения творческих сил. Художник любит пребывать в любви.

Диалектика «творческого полета»

Феномен любви едва ли на самый многогранный и сложный в числе других данных человеку состояний, характеристик, измерений. Научное обращение к нему всякий раз специфично, обусловлено заранее определенной исследовательской оптикой, конкретными целями и задачами. Эстетическую онтологию любви надлежит открывать утверждением безусловной очевидности данного экзистенциального феномена. Убедительно высказывался по этому поводу Борис Пастернак: «В ряду чувств любовь занимает место притворно смирившейся космической стихии. Любовь так же проста и безусловна, как сознание и смерть, азот и уран. Это не состояние души, а первооснова мира»[58]. Именно «космический» характер любви проливает свет на механизмы осуществления творческого акта и на законы бытия искусства в целом. Пастернак солидаризируется с платоновским пониманием Эроса как мощной силы, лежащей в основе феномена рождения как такового («Пир»).

Античное представление о любви как энергии, фундирующей не только творчество, но и саму жизнь человека, не теряло актуальности ни в одну из культурно – исторических эпох. Для мыслителей Средневековья сам Бог есть не что иное, как Любовь (Евангелие от Иоанна). В эпоху Ренессанса идеи о вселенской всепроникающей силе любви, делающей человека непобедимым, наиболее ярко высказывал Джордано Бруно и Якоб Беме. Особое слово в аналитике любви было суждено произнести немецким романтикам (Ф. Шиллер, В. Гумбольдт, Ф. Шлейермахер и др.), реабилитировавшим чувственную любовь, страсть как одну из форм проявлений «мировой любви», открывающей путь к тайнам мироздания. В конце XIX – начале ХХ века принципиально важный вклад в аналитику онтологии любви внесли русские философы (В. Соловьев, Н. Бердяев, Б. Вышеславцев и др.), интерпретировавшие Эрос как мощную созидательную и возвышающую человека силу, превращающую его в творца, фактически в полубога. Также нельзя не упомянуть исследования М. Шелера, трактующего человека в первую очередь как существо любящее, а уже потом – познающее и волящее.

Онтология любви, раскрывающаяся в эстетико – художественном ракурсе, не противоречит другим философским подходам к интересующему феномену. Думается, многочисленные ипостаси любви (Эрос как чувственное желание, Агапе как опека и уважение, Каритас как сострадание и др.), ее векторы, формы обращенности (к женщине, к родителям, к природе, к познанию и т. д.) в той или иной степени сохраняют исходный и неделимый «онтологический фермент», который способен раскрываться на разных уровнях в разных областях человеческого существования. Характерен здесь параллелизм в описании сексуального и религиозного экстаза в мистической литературе Средневековья (например, у Бернара Клервоского). В то же время вслед за Михаилом Эпштейном, автором исследования «Sola Amore. Любовь в пяти измерениях» (М., 2011), отмечу, что этот «любовный квант» не может быть измерен количественно.

Вернемся к Пастернаку. Утверждение простоты и безусловности любви он продолжает мыслью о ее фундаментальности: «… как нечто краеугольное и первичное, любовь равнозначительна творчеству. Она не меньше его, и ее показания не нуждаются в его обработке. Самое высшее, о чем может мечтать искусство, – это подслушать ее собственный голос, ее всегда новый и небывалый язык. Благозвучие ей ни к чему. В ее душе живут истины, а не звуки»[59]. Любовь для Пастернака – и отправная точка искусства, и его цель. Отсюда один шаг до риторического вопроса: кто же тогда художник, если не влюбленный? Райнер Мария Рильке, доказывающий в эссе «Завещание» эту аналогию, выявил на первый взгляд спорные и смелые, но глубоко логичные принципы взаимодействия любви и творчества в составе сознания творческой личности.

«Моя жизнь – неповторимая форма моей любви»[60], формулирует поэт. В то же время настоящего художника без остатка должна забрать творческая работа. Именно она является его сущностью. Только так можно обрести полноту личного бытия, стать «мастерски брошенным копьем», когда «незримые законы выхватывают тебя из руки метателя и устремляются вместе с тобой к цели. И может ли существовать что – то надежнее, чем твой полет?»[61] Между тем скрупулезный самоанализ приводит Рильке к новой неожиданной формуле: «работа – это и есть моя любовь»[62]. Мыслитель доводит эту идею до логического максимума, практически до «первой заповеди» творческой личности: «Мой труд сам по себе – бесконечно более любовь, нежели то, что один человек может затронуть в другом. В моем труде – вся полнота любви»[63]. (Отмечу при этом, что «Завещание» написано в эпистолярном жанре, в форме любовного письма (!) к реальной женщине, возлюбленной поэта. Налицо факт глубокого несовпадения бытийной и творческой жизни[64]).

Показательно, что «творческая любовь» для Рильке в первую очередь не форма претворенного Эроса, а нечто качественно более ценное, чем любовное переживание, с которым мы можем иметь счастье столкнуться в режиме повседневного бытия. Мало того, чувственная, «человеческая» любовь для поэта – лишь «зачаточная и малоплодотворная разновидность творческого опыта»[65], его «капризная» и «немощная» дискредитация, особенно «если мерить по высокому счету подлинных достижений»[66]. Быть художником – значит быть влюбленным в высшем смысле, реализовывать любовь не как форму художественного преодоления психофизиологического переживания, но как одухотворение одного из онтологических оснований человека. Без этого не произойдет творческого взрыва, порох не вспыхнет, копье не полетит.

Искусство, как и любовь, требует художника всего и сразу. В противном случае – это не настоящая любовь и не полнокровное творчество, а их суррогаты. «Художественное произведение, возникая в душе художника органически, возбуждает (и должно возбуждать) к себе такую любовь художника, что он не может оторваться от картины до тех пор, пока не употребит своих сил для ее исполнения»[67], справедливо замечал Иван Крамской. Хочется акцентировать органический, естественный характер этого взаимодействия. О нем убедительно высказывался и Константин Станиславский в письме режиссеру И. М. Лапицкому: «В моем и в Вашем положении стоит идти на сцену, когда убедишься в непоборимой любви, к ней, доходящей до страсти. В этом положении не рассуждаешь: есть талант или нет, а исполняешь свою природную потребность[68]». В свою очередь, перенося акцент с творчества на любовь, прав оказывается и Сергей Юткевич: «…любовь тогда становится благотворной и счастливой, когда она, как в творческом акте, мобилизует все интеллектуальные и душевные силы человека»[69].

Ценность и уникальность «онтологической ситуации», в которой протекает вдохновенный творческий акт, коренится во взаимоналожении, растворении в одном общем состоянии: 1) острого экзистенциального чувства жизни (окрыляющее ощущение «Я – есть») и 2) переживания любви 3) при полном погружении в работу.

Важно при этом отметить общее для многих художников эмпатическое состояние погруженности в объект, желание слиться с ним, буквально стать им. Внимания заслуживают следующие свидетельства мастеров искусства:

«Художник должен заинтересоваться чем-нибудь, каким-нибудь явлением или предметом, в конце концов, можно сказать – влюбиться в него….. метод искусства дает художнику и углубление в вещь, и любовь к ней»[70], убеждает Владимир Фаворский.

«Принцип моей работы – страстная растворенность в предмете, который меня занимает, которому, другими словами, отдана моя любовь»[71], признается Рильке.

«Возьмитесь за модель с любовью… чтобы впитать ее в свое сознание и чтобы она вросла в него, как ваша собственность»[72], призывает Жан Огюст Энгр.

Счастье слияния с объектом любви, обретаемое в процессе напряженной работы над художественным текстом, входит в сердце художника, «как игла» (В. Ходасевич). Так реализуется гносеологическая функция любви – радостное познание и открытие того, что породило любовный отклик в душе художника. Любовь, работа и жизнь сливаются в одно. И уже в новом свете воспринимается максима Ван Гога: «жить, работать и любить – это, в сущности, одно и то же»[73].

В любви и искусстве человек достигает своего антропологичес кого и эмоционального максимума. Онтологическая специфика вдохновенного творческого акта такова, что в ситуации напряженной работы художника над произведением любовь и творчество становятся неразличимы. «Мастерски брошенное копье» ценно не массой или скоростью, но самим идеалом стремительного, взрывающего воздух полета.

Энергия любви

«Тем же, чем для зерна является стремление вызреть, для нас является любовь»[74]. Признание Ван Гога хочется интерпретировать не в свете известной гегелевской метафоры, но в контексте «энергетики искусства» – искусствоведческой дисциплины, которой стоит уделить особое внимание. Представляется, что именно любовь привносит динамику, «энергию» и в произведение искусства, и в процесс его создания. Не будет преувеличением определить любовь как силу, способную напитать творческий труд, сообщить ему импульс, ускорение, перевести его в формат процесса. Любовь можно мыслить как катализатор искусства, как его онтологический, экзистенциальный и эмоциональный тонус.

В философско – социологическом трактате «О любви» Стендаль предложил для описания заглавного понятия ставший популярным термин «кристаллизация»: «В соляных копях Зальцбурга в заброшенные глубины этих копей кидают ветку дерева, оголившуюся за зиму; два или три месяца спустя ее извлекают оттуда, покрытую блестящими кристаллами; даже самые маленькие веточки, не больше лапки синицы, украшены бесчисленным множеством подвижных и ослепительных алмазов; прежнюю ветку невозможно узнать»[75]. Стендаль педалирует процессуальный характер любви, скрупулезно описывает этапы и стадии этой «болезни». В то же время для творческой личности несравненно более важным оказывается понимание любви как деятельности. «Я считаю любовь, равно как и дружбу, не только чувством, но, прежде всего, действием; именно потому что она, как всякое действие, требует напряжения, в ней и бывают моменты истощения и бессилия»[76]. Здесь Ван Гог вновь оперирует вполне «энергетическими», физическими терминами. Сходную трактовку любви и искусства находим у Льва Толстого. В письме к А. А. Фету писатель утверждает, что «сила поэзии лежит в любви»[77], «без силы любви нет поэзии»[78]. Причем «направление этой силы зависит от характера»[79].

Мысль о том, что любовью можно управлять, выглядит весьма спорной. Любовь неотделима от свободы. Однако художник волен направлять «энергию любви» в то или иное русло, фокусировать ее для решения оперативных творческих задач. Овладеть этим ресурсом призывал, в частности, Михаил Чехов: «Какова самая характерная черта… любви? Это постоянный процесс расширения, распространения. Любовь – не статичное душевное состояние, она постоянно в движении, в развитии, а вместе с ней – в движении и развитии наше сокровенное внутреннее «я», то, что лежит в самой сердцевине нашего артистического сущес тва. Что это означает? Не что иное, как то, что наш талант растет, сбрасывает оковы, становится сильней, могущественней, свободней и выразительней. «Вырасти» – значит развить себя как артиста. Сколько всяческих сил внутри нас только и делают, что совершают над нами насилие, стараются подчинить нас, искалечить и тем самым предотвращают наше развитие, убивают наш талант. Почему же из любви не извлечь практическую пользу? Для этого надо осознать ее, развивать ее и вместе с нею развивать себя. Это убьет одну за другой все те силы, которые заставляют нас сжиматься, ослабляют нашу творческую личность, сделает нас более артистичными, более свободными творчески, более счастливыми»[80].

Принципиально важно осознать любовь не просто как процесс, но как активную деятельность, как труд души. В этом смысле название книги Э. Фромма «Искусство любить» не случайно. Любить действительно нужно научиться, и для того, чтобы развить в себе эту способность, необходимо постоянно действовать, а не просто констатировать наличие или отсутствие любовного чувства. В пространстве искусства подобная деятельность особенно заметна, ибо имеет конечный результат – художественное произведение. «Я немножко фанатик, как и всякий артист. Артист же есть человек, ибо всякий артист что-нибудь любит. Кто же ничто не любит, а только себя, тот и есть тунеядец. – размышляет в письме к Е. В. Александровой Виктор Борисов – Мусатов. – Суллер[81] говорил мне один свой принцип: «Я потому не принимаюсь за живопись, что больше всего люблю это искусство. И чтобы иметь право считать себя художником, надо что-нибудь сделать, а я ничего сделать не в силах». Но ведь, право же, это принцип какой – то платонической любви к искусству. Ведь эта любовь только одна фантазия. Ведь нельзя же сказать, что я это люблю потому, что это выше моего понимания… Любить можно только то, что знаешь. Чтобы иметь право сказать, что я верю в то – то, нужно это доказать делом, а не пустословием. Вера без дел мертва есть. Ну скажите, ради бога, что все эти ваши слова о своей любви к искусству разве не есть пустословие?»[82] Любовь требует от человека активности, ей нужны доказательства, и компромиссы невозможны. Но если художник отдается ей всего себя без остатка, творения его рук не могут не восхищать. «… с какой любовью, с какой энергией нарисованы все лица, руки, ноги; да и все, все, – восторженно пишет Илья Репин о живописи польского художника Яна Матейко. – Как это все везде crescendo, crescendo, от которого кружится голова! Нельзя не удивляться этой гигантской выдержке, этому беспримерному терпению. Такое отношение возможно только при горячей, страстной любви к искусству»[83].

Проблема сознательного управления той силой, которую можно определить как энергию любви, не может рассматриваться в отрыве от психоаналитических концепций творчества. З. Фрейд, интерпретировавший творчество сквозь призму понятия «сублимация», описал универсальный механизм претворения энергии пола в энергию творчества. По сути, ему удалось открыть закон «переключения», изменения направления либидозной энергии. В то же время «обличительный» по отношению к искусству характер фрейдизма, снижающий творческий акт до способа психофизилогического утоления полового голода, достаточно легко устраним. В «Этике преображенного эроса» Борис Вышеславцев убедительно показал, что в творчестве человек совершает не падение, а восхождение. Именно переплавка животного инстинкта в форму «творческого горения», эроса как творящей страсти и возвышает человека. Это качественно новый уровень его бытия, прыжок к своему антропологическому максимуму, высшая форма употребления силы, которую несет любовь.

Любовь как коммуникация

«… если мы кого – либо любим, то открывается внутренняя жизнь этого человека, и мы видим его красоту»[84]. Любовь является высшей формой человеческого взаимодействия, высшей формой признания Другого. Более того, только любовь к Другому открывает нам нас самих. Принципиальная невозможность направить на себя взгляд со стороны компенсируется способностью погрузиться в объект любви, осознать его не только как свой, но и как себя.

Думается, любовь можно считать и высшей формой коммуникации как таковой, вернее каждой из тех ее ипостасей, в которых принимает участие человек. Это касается и диалога между Я и Ты, и обращенности к Богу, и встречи зрителя с произведением искусства.

С точки зрения художественной коммуникации, произведение является посредником между автором и реципиентом. Присутствие «фермента любви» чрезвычайно важно в этой ситуации, как онтологически, так и экзистенциально. Любовь позволяет преодолеть одиночество, разомкнуть, насколько это возможно, человеческую атомарность. В акте погружения в произведение сразу нескольких зрителей творится таинство человеческого единения. При этом решающую роль в нем играет отнюдь не факт однонаправленных познающих интенций воспринимающих субъектов. Важно подчеркнуть, что акт единения, растворения сразу нескольких зрителей в пространстве одного произведения (живописного, театрального, музыкального) становится возможным в момент переживания катарсиса – на пике встречи с произведением. Сам катарсис в данном контексте может быть истолкован как форма бытия Эроса в искусстве[85].

Катарсическое переживание рядоположено восторгу чувственной любви. Испытывая катарсис, мы сближаемся с самим художником, чувствуем токи его любви – той любви – творчества, которая владела его душой и водила рукой. Катарсис снимает барьеры между мной и Другим как погруженным в тот же объект искусства, в который сейчас погружен и я сам. Картина одинаково сильно захватывает и Меня, и Его, и миг катарсического восторга – наслаждения от созерцания – невольно объединяет нас, заставляя на время забыть о неизбывном одиночестве как антропологической данности.

Любовь как «ослепление»

«Я нахожу, что ничто не дает нам такого ощущения реальности, как подлинная любовь. А разве тот, кто полностью сознает реальность жизни, стоит на дурном пути? Думаю, что нет»[86]. Признание Ван Гога выглядит более чем спорным. Общим местом стала мысль об искаженности, заведомой ущербности взгляда влюбленного, о «розовых очках» любви, мешающих здраво и объективно смотреть на вещи. Эту позицию емко выразил лирический герой сонетов Шекспира:

«О, горе мне! Любовью искажен,

Мой взор воспринимает все превратно…»[87]

В любви замолкает рацио, и мир словно оборачивается к нам другой своей стороной. Принцип «любовного зрения» поразительно схож с характером художнического взгляда на действительность. «Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью. Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором – пускай!»[88] Откровение Исаака Левитана воспринимается как непреложный внутренний опыт, оспаривать который бессмысленно. Это внерациональная познавательная способность, открывающаяся только любовью.

Глубокое вживание в объект любви (не важно, человек это, неодушевленный предмет или произведение искусства) способно наделить любящего даром «сверхзрения». Опыт такого обретения описан в «Завещании» Рильке:

«Это была так называемая «Мадонна фон Лукка» Яна ван Эйка; прелестная, в красной накидке, она давала свою изящную грудь прямо сидящему, серьезно сосущему малышу.

Куда же мне теперь? Куда?..

И вдруг меня пронзило желание, да такой силы, на какую раньше сердце мое не бывало способно: желание стать… о нет, не одним из двух маленьких яблок на картине, не одним из этих нарисованных яблок на нарисованном подоконнике – просить у судьбы такого мне показалось бы сейчас чрезмерным… О: стать всего лишь нежной, легкой, едва приметной тенью одного из этих яблок – таким было желание, в котором стремительно воссоединилось все мое существо.

И как если бы исполнение желания было возможно или как если бы посредством самого этого желания мне было даровано некое удивительно достоверное знание, – из глаз моих неудержимо хлынули благодарные слезы»[89].

Эмпатическое вживание в саму ткань холста, в тень от изображенного яблока, страстное желание слияния с ним дарует поэту «удивительно достоверное знание». Любовь открывает новую реальность, которая воспринимается как лучшая, более объективная и надежная.

Изобразительное искусство, оперирующее визуальными образами, со времен Аристотеля знает, что художественная правда далека от простого подражательного правдоподобия. В свою очередь, по точному указанию Фаворского, «правда художественная глубже, чем просто правда. И интерес к вещи, к какому-нибудь явлению должен превратиться в трепетную любовь»[90].

Другой, данный мне в любви, предстает – для меня одного – иначе, чем для всех остальных. Мое Я воспринимает Другого в его красоте. Моя любовь познает его, дает мне новое зрение. Мой влюбленный взор словно улучшает Другого – как Микеланджело довершает то, что не смогла довести до совершенства природа. Любовь выступает силой, которая оказывается способной продолжить процесс сотворения – вести его дальше по пути улучшения и совершенствования. Как заметил Николай Бердяев, «только любящий подлинно воспринимает личность, разгадывает ее гениальность». И в этом смысле «нет мудрецов умней влюбленных» (Франсуа Вийон).

Впрочем, вопрос о том, чей взгляд на Другого и реальность вообще (одинокого в своей любви влюбленного или равнодушного «объективного» большинства) более точен, – бессмыслен. Это два ракурса, две параллельные друг другу системы восприятия. Две картины мира. Два режима существования, обусловленных индивидуальным пребыванием в любви и за ее пределами.

В Евангелии от Марка есть любопытный эпизод, невольно останавливающий на себе внимание искусствоведа. Христос возлагает руки на слепого и спрашивает, что он видит. «Тот, взглянув, сказал: вижу проходящих людей, как деревья». Иисус вновь касается его и просит открыть глаза: «И он исцелел и стал видеть все ясно». Зрение возвращается в полноте человеческой нормы. В данном фрагменте привлекает внимание «промежуточное чудо» неполного видения – вторжения в воспринимающее сознание деформированного, визуально искаженного мира. Словно в состоянии «экзистенциального удара», «стояния в просвете бытия» слепой видит «проходящих людей, как деревья». Однако новозаветный исцеленный не был ни художником, ни влюбленным, и ему было суждено окончательно вернуться в рамки визуальной объективности. Только чудо встречи с божеством позволило ему на мгновение увидеть «оборотную сторону мира», где люди и деревья феноменологически уравнены пребыванием в едином пространстве существования.

(Замечу в скобках, что интересные поводы к размышлению дают в этом контексте трансперсональные эксперименты американского психиатра и антрополога Станислава Грофа, накопившего огромный архив свидетельств пациентов, вводимых им в состояния измененного сознания либо под действием наркотических препаратов, либо посредством специально разработанной ученым техники «холотропного дыхания». На определенных этапах воздействия испытуемые описывали весьма сходные визуальные реакции – им являлись объекты в духе живописных абстракций, обладающих определенными цветовыми и геометрическими ритмами., что может свидетельствовать о существовании общего для человеческого вида архетипического слоя элементарных изобразительных форм, «пробуждаемых» к жизни в результате сильного психодуховного или физико – химического воздействия).

«Солнечный удар» любви, «ослепление» любовью, оборачивающееся для влюбленного деформацией привычных форм реальности, искусство реализует буквально. И не только в префигуративных (по Й. Гантнеру) – беспредметных, абстракционистских, нефигуративных художественных практиках, где замещение объектов реальной действительности их изобразительными аналогами закреплено на уровне эстетической программы автора. «Неправильности», «ошибки» художников в колорите, соотношении объемов, предметных форм, светотени в контексте эротологии искусства можно воспринимать как опыт «второго зрения», которое и создает каждый раз уникальную гармонию, замешанную на индивидуальном видении художника (гипертрофированно удлиненные человеческие фигуры у Эль Греко или Альберто Джакометти, диспропорции в женских образах у Боттичелли и т. д.). Но это – всегда влюбленный взгляд. Так Ван Гог, по его собственному признанию, «любил» как явления зримого мира «море и рыбаков, поля и крестьян, шахты и углекопов». Поль Сезанн – саму предметную плоть, фактуру, «вещество» объектов, населяющих его натюрморты. Валентин Серов, по свидетельству его ученика Н. Ульянова, «влюблялся» в «глазок» купчихи Морозовой.

Метафора «любовной слепоты» смыкается с одним из фундаментальных принципов искусства как сотворения второй природы и торжества правды над правдоподобием. Все же справедливости ради стоит отметить, что деформация зримого мира далеко не всегда обусловлена любовью. Герой из романа «Тошнота» Ж. – П. Сартра ощутил себя корнем каштана в ситуации экзистенциального ужаса, спазматического выбрасывание человека в нерасчлененный, синкретический хаос бытия, когда само сознание оцепенело и практически отключилось из – за невозможности видеть мир «таким, какой он есть». Новое зрение, которое приносит любовь, ценностно и эмоционально противоположно. В нем и окрыляющая свобода, и радость созидания, и удовлетворение от полноты открывающихся любовью возможностей.

На пути к глобальной «эротологии искусства»

«Ни пламенный темперамент, который живет в тайниках твоего сердца, ни окружающие тебя произведения искусства ничего тебе не дадут и ничем тебе не помогут, если пуста душа твоя и ее не переполняет та неудержимая любовь к творчеству, которая вливает живительную струю созидания в кончики твоих пальцев, делая их еще более искусными»[91]. Признание немецкого скульптора Иоганна Готфрида Шадова вновь возвращает нас к «энергетике любви» и феномену неразличения любви и творчества в акте созидания художественного произведения. При этом, как справедливо отмечает Ван Гог, художественное «открытие совершается не иначе, как в материи данного искусства, которая поэтому требует от художника всей полноты любви»[92].

Художник отдает произведению свое тело. Феноменологически он сам пребывает в краске, которую кладет на полотно, в звуках, которые извлекает из инструмента. Эмпатически проникая в материал искусства, одухотворяя его, ведя с ним диалог, художник через «кончики пальцев» сообщает неоформленному свою любовную интенцию, свою страсть, свою нежность. Нередко и материал отвечает художнику тем же. «У горного мела звучный глубокий тон. Я сказал бы даже, что горный мел понимает, чего я хочу, он мудро прислушивается ко мне и подчиняется…», писал Ван Гог. Столь же глубоко художник чувствовал колористические соотношения: «Любовь двух любящих надо выражать посредством бракосочетания двух дополнительных цветов, посредством смешения, а также их взаимного дополнения, через таинственную вибрацию родственных тонов»[93].

Эта чувственная коммуникация – и с материалом искусства, и с самим способом построения художественных связей внутри произведения, – коммуникация, совершающаяся в «пространстве любви», каждый раз оставляет в произведении «следы», возбуждающие в конгениальном зрителе ответные чувства. Так, Игорь Грабарь с восхищением писал Александру Бенуа: «Почитай письма Ван Гога… и Ты увидишь, что это за человек был.

Да черт с ними, с этими письмами, посмотри, что он писал красками, как понимал тон, как влюблен был в краски, как дни и ночи только и думал об одном на свете, о своей этой вечной влюбленности. И если хочешь, то из всех «природистов» последнего времени только одному Ван Гогу природа ответила взаимностью»[94].

Понимание творческого акта как акта любви рождает необходимость разговора об эросе не только в русле художественной семантики – на уровне мотивов, сюжетов, тем, но и – что особенно ценно и ново – в контексте самого языка искусства, на уровне его основных значимых единиц, каждая из которых может иметь свои степени «любовного опосредования». И здесь обращение к достижениям формальных школ искусствоведения и литературоведения может оказать не меньшую помощь, чем постмодернистские разработки феномена сексуальности в художественной культуре.

Художественное творчество и искусство как его удачное разрешение практически в каждом своем модусе заставляют задуматься о той роли, которую играет экзистенциал любви в создании произведения, его восприятии и самой его ткани. Построение универсальной «эротологии искусства», охватывающей различные аспекты и уровни процесса художественного творчества, а также многочисленные пластические и семантические слои художественного текста, представляется не только интересной и довольно оригинальной, но и научно продуктивной задачей эстетики и философской антропологии. История искусства и свидетельства самих художников предлагают богатый материал, позволяющий осознать и систематизировать степень присутствия «онтологического фермента» любви в композиции, цветовых, световых, ритмических, наконец, тематически – содержательных компонентах как в глобальной истории искусства, так и в индивидуальных творческих мирах конкретных художников.

С одной стороны, в рамках эротологии искусства могут быть рассмотрены «вечные» любовные сюжеты и мотивы: ночь любви, любовное свидание, поцелуй. С другой – те приемы, пластические способы передачи замысла, через которые художник особенно «любит» говорить со своим зрителем. С третьей – любовь к самой творческой работе, ее процессу и технологиям, эрос «на кончиках пальцев».

Каждое новое произведение для художника сродни проживанию новой любви. Но если, как утверждает Рильке, жизнь есть не что иное, как форма любви, то иным значением наполняется и поэтическая максима Евгения Евтушенко:

«Понял я, что в жизни столько жизней,

Сколько раз любили в жизни мы…»[95]

Любовь позволяет художнику жить многократно. Жажда испещрять буквами пустой лист бумаги, изгонять тишину звуками импровизации, заполнять красками холст – еще один способ противостояния пустоте как опредмеченной смерти. Но в этом фундаментальном противостоянии на уровне «онтологических первоэлементов», таких же реальных, как азот и уран, художник участвует неосознанно. Творить в состоянии экзистенциального ужаса невозможно. Руку художника ведет другая, не менее значимая сила. Художник погружен в любовь, и если и пытается отодвинуть подальше неизбежный для каждого финал, то единственно ради продления счастливого пребывания в любви, которая для него тождественна самому творчеству.

Послесловие Е. Я. Басина

Энергийная сущность любви

Напомним о понятии «энергийности» (о ней говорилось в послесловиях к антологиям «Дух, душа и искусство», 2014; «Художник и форма», 2014 и к другим антологиям).

С позиций материалистического монизма все психические явления – сознание, душевные и духовные процессы – материальны. В отличие от вульгарного материализма энергийный подход к психике видит ее сущность не в веществе и массе, не в физиологической функции организма человека, а в информационной энергии.

Сохраняя существенные признаки энергии как атрибута материи, психика обладает специфическими формами их энергетического проявления, отличающими ее от световой, тепловой и других видов энергии. В полной мере это относится и к любви.

Психика, в частности любовь – это психическая энергия, которая может «подниматься» до уровня «духовной» энергии. Критики психоэнергетизма (Д. И. Дубровский и др.) полагают, что он заводит исследование психики в тупик, ибо не в состоянии объяснить содержание энергетических процессов. Есть основание думать, что такая возможность имеется.

Психическая энергия как разновидность единой энергии (во всех ее субстациональных формах (волны, поля и т. п.) содержит в себе, помимо присущих ей общих энергетических свойств (неважно какого вида – теплового, светового и т. д.), «суперструктуры», отражающие структурные свойства других энергетических воздействий.

Эти отраженные («скопированные») энергетические структуры можно назвать информацией, они и будут содержанием тех структур, которые являются их базой, носителем. Психическая энергия в качестве информационной энергии содержательна по своему происхождению.

Воздействуя на организм человека (на тело и органы чувств) и превращаясь (не теряя свою информационность) в нервную энергию, она преобразуется в мозгу в соответствии с целями (установками) личности человека, особого функционального органа.

Отражение свойств личности, энергетических в своей онтологической основе, в отличие от отражения энергетических свойств действительности побудило ученых ввести, помимо понятия отражения, понятие «отношение». Любовь связана именно с отношением.

Своеобразие чисто физических (биологических и т. д.) свойств носителей информационной энергии обусловлено тем, что мозг наделил их экстрасенсорной природой. Йоги называли такую энергию «праной», современная парапсихология – ЭСВ, или телепатической энергией. Необходимость изучать такую энергию была признана крупнейшими отечественными психологами почти 40 лет назад (В. П. Зинченко, академик АПН СССР А. Н. Леонтьев, член – корреспондент АПН СССР Б. Ф. Ломов, академик АПН СССР А. Р. Лурия. Парапсихология: фикция или реальность // Вопросы философии, 1973, № 9).

Любой психический феномен человека, например, такой как любовь, это феномен информационной энергии, имеющий «чисто» энергетическую основу («притяжение», интерференция и др.) и информационную «нагрузку», т. е. содержание, производное от энергетических процессов. Такую энергию (используя термин В. П. Зинченко) можно обозначить как «энергийную».

В отличие от большинства психологов, характеризующих любовь как одно из «чувств» (наряду с ненавистью и др.), физиолог академик П. В. Симонов считает любовь потребностью («нуждой», по выражению К. Льюиса). Автор этого текста разделяет такой взгляд на любовь, уточняя при этом, что любовь понимается как энергетическая потребность. В зависимости от удовлетворения или неудовлетворения этой потребности возникают различные положительные или отрицательные чувства или эмоции (см. П. В. Симонов. Что такое эмоция. – М., 1966, с. 10). В контексте энергийной интерпретации психики целесообразно назвать эмоции эмоциональными энергиями.

Придерживаясь информационной теории эмоции, П. В. Симонов предложил такую формулу: Э = П·(Н – С), где Э – эмоция, П – потребность, побуждение (в нашем случае любовь), Н – информация, необходимая для управления действиями по удовлетворению данной потребности (у нас – любви), С – «служебная» информация, которая может быть использована для целенаправленного поведения. Следует заметить, что сам П. В. Симонов не придерживается энергийного истолкования информации.

Поскольку, согласно предложенной нами энергийной интерпретации психики, любовь понимается как энергийная (информационно – энергетическая) потребность, формула П. В. Симонова может быть изменена и выглядеть как Э = Л·(Н – С).

В этой формуле Л – это любовь (как энергийная потребность), а Э – физическая составляющая энергии любви.

Из данной формулы вытекают несколько следствий.

1. Э = 0 при Л = 0. Нет потребности любить – нет физических, энергетических проявлений любви – в жестах, движениях, взглядах («искр», «излучения» и т. п.).

2. Э = 0 при Н = С. Физическое проявление энергии любви не возникает или резко снижено у вполне информированной системы, даже если имеется значительная потребность в любви.

3. Э (физическая энергия любви) максимальна, если С = 0. При наличии цели, потребности (побуждения) любви человек тем сильнее действует, чем менее он информирован.

4. При С < Н, Э изменяет свой знак. Человек в этом случае стремится против проявления «любовной» энергии, сдерживает ее.

Если физическую энергию любви измерять физиологическими сдвигами в органах, а информационную составляющую с помощью теории информации, то величину любви как энергийной потребности можно рассчитать математически, согласно формуле: Л (П) = Э / (Н – С).

Что касается эмоций, то этот энергийный феномен с необходимостью сопровождает затраты физической энергии (Э). Поэтому Э в формуле имеет все права обозначать эмоцию. Но без базовой энергетической основы эмоция превращается в эпифеномен, не имеющей реальной (управляющей) функции.

По поводу своей формулы расчета сложных эмоциональных состояний (к которым относится и любовь) П. В. Симонов справедливо замечает, что в настоящее время эта формула имеет по преимуществу теоретическое значение. Сказанное в полной мере относится и к «энергийной» формуле любви, предложенной нами.

В принципе, любые эмоциональные энергии (и их внешнее и внутреннее проявление), установленные наблюдением и самонаблюдением мастеров искусства в связи с удовлетворением или неудовлетворением потребности любви, могут быть «выведены» из законов физической энергии (притяжения, отталкивания, интерференции) и информационной энергии (ее ценностных характеристик). Такое «выведение» – сложнейшая задача, которая может быть выполнена только на основе синтеза физических, биологических и т. п., теоретико – информационных знаний, а применительно к искусству – знаний специфики данного вида искусства. Следует также иметь в виду, что чисто физическая составляющая энергия любви универсальна для человека любого времени, любой эпохи. Напротив, информационная составляющая («содержание») носит исторический характер и различна у людей разных эпох. По сути, об этом пишет С. Эйзенштейн, говоря о любовном чувстве Данте, Маяковского и Симонова и его выражении как в универсалиях художественных форм, так и в специфике исторической стилистики.

Возникает вопрос: если решение такой задачи возможно, будет ли это иметь какое – либо художественно – практическое значение? Некоторые мастера искусства утвердительно отвечают на этот вопрос. К числу таких художников относится, например, В. Мейерхольд. Он считал, в частности, что актеры должны хорошо разбираться в биомеханике, чтобы управлять своим телом, выражающим эмоции (в том числе и любовь). О. Бальзак и С. Эйзенштейн были близки к такой позиции.

Но следует признать, что на сегодняшний день перевод (перекодировка) психологических понятий, представлений и законов на язык физической и информационной энергии практического значения для «жизни» и для художественного творчества не имеет. Все решает интуиция, тем более в вопросах любви.

Интуиция пока остается самым точным и тонким энергетическим детектором любви – и в жизни, и в художественном творчестве.

Примечания

1

http://slovari.yandex.ru/%D0%BB%D1%8E%D0%B1%D0%BE%D0%B2%D1%8C/%D0 %91%D0%A1%D0%AD/%D0%9B%D1%8E%D0%B1%D0%BE%D0%B2%D1%8C/

2

http://krugosvet.ru/enc/gumanitarnye_nauki/flosofya/LYUBOV.html?page=0,0

3

http://slovari.yandex.ru/~%D0%BA%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8/%D0%91%D1%80%D0%BE%D0%BA%D0%B3%D0%B0%D1%83%D0%B7%20%D0%B8%20%D0%95%D1%84%D1%80%D0%BE%D0%BD/%D0%9B%D1%8E%D0%B1%D0%BE%D0%B2%D1%8C/

4

http://vseposlovici.ru/2010/12/20/poslovicy – o – lyubvi/

5

http://lib.ru/SHAKESPEARE/shks_romeo7.txt

6

Высказывания В. Кандинского даются по книге: Василий Кандинский о духовном в искусстве. М., 1992.

7

http://az.lib.ru/s/stendalx/text_0040.shtml

8

Не говорю, чтоб художник задавал себе задачу, а чтоб у него отразилась, разрешилась она сама собою, хоть бы неведомо для него; а то опять скажут, что я навязываю художнику утилитарные темы.

9

http://brb.silverage.ru/rilkemts/rilkewill.htm

10

Приводится по источнику: http://bookz.ru/authors/van_ – tail_ – daniel_s_/daniev01/1–daniev01.html

11

Басин Е. Я. Искусство и воображение. М., 2011.

12

Басин Е. Я. Статьи об искусстве. Выпуск 1. М., 2010.

13

Басин Е. Я. Искусство и эмпатия. М., 2010.

14

Басин Е. Я. Уроки Ван Гога. Краснодар, 2008.

15

Басин Е. Я. Двуликий Янус М., 2009.

16

Евстифиева Е. А. Феномен веры и активность сознания // Философские науки. 1977, № 7. С. 79–82.

17

Станиславский К. С. Собр. Соч. в 8 тт. М., 1954–1961. Т. 1. С. 94.

18

Станиславский К. С… М., 1963. С. 91.

19

Станиславский К. С. Собр. Соч. в 8 тт. М., 1954–1961. Т. 1. С. 95.

20

Басин Е. Я. Двуликий Янус. М., 2009.

21

Ананьев Б. Г. О проблемах современного человекознания. М., 1977. С. 92.

22

Грабарь И. Валентин Александрович Серов. М., 1914. С. 276.

23

Асафьев Б. В. Русская живопись. Мысли и думы. Л. – М., 1966. С. 142.

24

Грабарь И. Валентин Александрович Серов. М., 1914. С. 276.

25

Прокофьев В. Н. Об искусстве и искусствознании. М., 1985. С. 113–114.

26

Асафьев Б. В. Русская живопись. Мысли и думы. Л. – М., 1966. С. 136–146.

27

Додонов Б. И. Эмоция как ценность. М., 1978. С. 67.

28

Мастера искусства об искусстве. В 7 тт. М., 1965–1970. Т. 4. С. 73.

29

Мастера искусства об искусстве. В 7 тт. М., 1965–1970. Т. 4. С. 392.

30

Мастера искусства об искусстве. В 7 тт. М., 1965–1970. Т. 5. Кн. 1. С. 245.

31

Дмитриева Н. А. Ван Гог (человек и художник). М., 1980.

32

Кандинский В. В. О духовном в искусстве. М., 1992. С. 48.

33

Ван Гог В. Письма в 2 тт. М., 1935. Т. 2. С. 198.

34

Ван Гог В. Письма в 2 тт. М., 1935. Т. 2. С. 218.

35

Мастера искусства об искусстве. В 7 тт. М., 1965–1970. Т. 5. Кн. 2. С. 146.

36

Басин Е. Я. Художник и творчество. М., 2008.

37

Подробнее об энергетической функции веры, надежды и любви в художественном творчестве см. в нашей книге «Двуликий Янус» (о природе творческой личности), гл. «Художественная энергия».

См. также: Евстихиева Е. А. Феномен веры и активность сознания / Философские науки, 1977. № 7: Каган М. С. Мир общения. М., 1988.

38

Искусство и энергия. М., 2010.

39

Асафьев Б. В. Русская живопись. Мысли и думы. Л. – М., 1966. С. 92.

40

Грабарь И. Валентин Александрович Серов. М., 1914. С. 276.

41

Серов В. А. Переписка. 1884–1911. Л. – М., 1937. С.11 – 114.

42

Асафьев Б. В. Русская живопись. Мысли и думы. Л. – М., 1966. С. 136, 146.

43

Kreitler H., Kreitler S. Psychology of Arts. 1972. Р.22–28.

44

Дмитриева Н. А. Ван Гог (человек и художник). М., 1980. С. 100.

45

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 71.

46

Ван Гог Винсент. Письма. Т. II. С. 198, 216.

47

Басин Е. Я. Искусство и этика. М., 2011. С. 60.

48

Эйзенштейн С. Избранные произведения: В 6 т. М., 1964. Т. 3. С. 216–217.

49

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 14–03 – 00100 а.

50

См. подробнее: Кривцун О. А, Творческое сознание художника. М., 2008.

51

Мастера искусства об искусстве. М., 1956–1970. Т. 7. С. 248.

52

Мастера искусства об искусстве. T. 4. С. 107.

53

Мастера искусства об искусстве. T. 5. Кн. 1. С. 360.

54

Мастера искусства об искусстве. T. 4. С. 355–356.

55

Ван Гог В. Письма. Л. – М., 1966. С. 68.

56

Михоэлс С. М. Статьи, беседы, речи. М., 1964. С. 234.

57

Лессинг Г. Э. Лаокоон, или О границах живописи и поэзии // Мастера искусства об искусстве. М., 1956–1970. Т. 2. С. 506.

58

Пастернак Б. Л. Об искусстве. М., 1990. С. 180.

59

Пастернак Б. Л. Указ. соч. С. 180.

60

Рильке Р. М. Завещание. nik – boldyrev.ucoz.ru/Rilke.Saveshanie.doc

61

Рильке Р. М. Указ. соч.

62

Рильке Р. М. Указ. соч.

63

Рильке Р. М. Указ. соч.

64

См. подробнее: Кривцун О. А. Эстетика. М., 2014. Глава 31. Биография художника как культурно – эстетическая проблема.

65

Рильке Р. М. Указ. соч.

66

Рильке Р. М. Указ. соч.

67

Мастера искусства об искусстве. Т. 6. С. 450–451.

68

Станиславский К. С. Собр. соч. В 8 тт. М., 1954–1961. Т. 7. С. 250.

69

Юткевич С. И. Контрапункт режиссера. М., 1960. С. 22.

70

Фаворский В. А. Литературно – теоретическое наследие. М., 1988. С 232–233.

71

Рильке Р. М. Указ. соч.

72

Мастера искусства об искусстве. Т. 4. С. 73.

73

Дмитриева Н. А. Ван Гог (человек и художник). М., 1980. С.100.

74

Ван Гог В. Указ. соч. С. 330.

75

Стендаль. О любви. http://az.lib.ru/s/stendalx/text_0040.shtml

76

Ван Гог В. Указ. соч. С. 168.

77

Толстой Л. Н. О литературе. С. 114.

78

Толстой Л. Н. О литературе. С. 114.

79

Толстой Л. Н. О литературе. С. 114.

80

Чехов М. Об искусстве актера. М., 1968. Т. 2. С 371–372.

81

Л. А. Суллержицкий.

82

Мастера искусства об искусстве. Т. 7. С. 306.

83

Мастера искусства об искусстве. Т. 7. С. 55–56.

84

Фаворский В. А. Указ. соч. С. 491.

85

Отдельного внимания заслуживает проблема эроса в контексте восприятия художником и зрителем больших художественных стилей прошлого. «По – моему, «спасаться» можно только через любовь, возлюбишь ты «византийщину», – спасешься, возлюбишь «Ренессанс», тоже спасешься. Сила любви, искреннее увлечение артиста (конечно, с талантом) дает право на спасение». Высказывание Михаила Нестерова позволяет рассматривать любовь и как особую форму культурной коммуникации, как способ «подключения» к глобальной художественной культуре, которая позволяет «спастись». В этом контексте вспоминается и Иосиф Бродский, советовавший каждому человеку выучить наизусть все (!) произведения своего любимого поэта: любовь к поэзии, помноженная на знание, по мнению Бродского, способна «встроить» каждого из нас в большую историю человечества и даровать земной аналог бессмертия.

86

Ван Гог В. Указ. соч. С. 68.

87

Шекспир У. Сонет 148. Пер. А. Финкеля // Шекспир У. Поэзия. М., 1994. С. 280.

88

Мастера искусства об искусстве. Т. 7. С. 197.

89

Рильке Р. М. Указ. соч.

90

Фаворский В. А. Указ. соч. С. 232.

91

Мастера искусства об искусстве. Т. 4. С. 379.

92

Ван Гог В. Указ. соч. С. 157.

93

Ван Гог В. Письма в 2 тт. М., 1935. Т. 2. С. 198.

94

Мастера искусства об искусстве. Т 7. С. 360.

95

Евтушенко Е. «Зашумит ли клеверное поле…», 1977 г.

Content

Евгений Яковлевич Басин
Любовь и искусство

Антология

Словарные статьи

Большая советская энциклопедия. М., 1969–1978

Энциклопедия Кругосвет

Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Речевая практика

Пословицы и поговорки

Художественные тексты

Уильям Шекпир

Оноре де Бальзак

А. С. Пушкин

М. Ю. Лермонтов

Л. Н. Толстой

Ф. М. Достоевский

А. А. Блок

В. В. Маяковский

Б. Л. Пастернак

Теоретические тексты. Философы, эстетики

Платон

Л. Фейербах

К. Кодуэлл

Н. А. Бердяев

М. М. Бахтин

К. С. Льюис

Мастера изобразительного искусства

Антуан Куапель

Жан Антуан Гудон

Джошуа Рейнольдс

Жак Луи Давид

Жан Огюст Доминик Энгр

Пьер Жан Давид д'АНЖЕР

Камиль Коро

Уильям Хольман Хант

Иоганн Готфрид Шадов

Филипп Отто Рунге

Михай Мункачи

Винсент Ван Гог

Поль Синьяк

Андре Дюнуайе де Сегонзак

Огюст Роден

Эмиль Антуан Бурдель

Василий Кандинский

Иван Николаевич Крамской

Марк Матвеевич Антокольский

Илья Ефимович Репин

Аполлинарий Михайлович Васнецов

Николай Алексеевич Касаткин

Исаак Ильич Левитан

Константин Алексеевич Коровин

Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов

Анна Петровна Остроумова-Лебедева

В. А. Фаворский

Актеры, режиссеры

К. С. Станиславский

М. А. Чехов

С. М. Михоэлс

С. И. Юткевич

Писатели, поэты

Г. Э. Лессинг

И. В. Гете

В. Гюго

У. Вордсворт

П. Шелли

У. Теккерей

Стендаль

О. Бальзак

Н. А. Добролюбов

Л. Н. Толстой

А. П. Чехов

П. Валери

Р. М. Рильке

Б. Л. Пастернак

Композиторы, музыканты

П. И. Чайковский

Ф. И. Шаляпин

Естественные науки

Даниэль Ван Тайль

Г. Е. Крейдлин

Приложение

Е. Я. Басин. Из книг и статей разных лет

Творческая фантазия (ситуация, эмпатия, воображение)

С. М. Эйзенштейн об энергетическом (динамическом) аспекте искусства.

Творчество и эмпатия

Уроки творческой личности

Художественная энергия

«Вера, надежда, любовь» и художественная фантазия

Эмпатия (вчувствование, перевоплощение, идентификация) и искусство. Из истории вопроса

Искусство и энергия

Нравственная энергия и художественное творчество

Творческая этика художника

С. C. Ступин. Феномен любви. Антропологические модуляции языка искусства

Диалектика «творческого полета»

Энергия любви

Любовь как коммуникация

Любовь как «ослепление»

На пути к глобальной «эротологии искусства»

Послесловие Е. Я. Басина

Энергийная сущность любви

Примечания