Гейл Форман

Я была здесь

© Федорова Ю., перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Посвящается Сьюзи Гонсалес

1

На следующий день после смерти Мэг мне пришло вот такое письмо:

К сожалению, вынуждена сообщить, что мне пришлось покончить с собой. Я думала об этом очень долго и приняла такое решение самостоятельно. Я знаю, что тебе будет больно, и прошу меня за это простить, но, пожалуйста, пойми, что мне было просто необходимо прекратить свои страдания. С тобой это никак не связано, только со мной. Ты ни в чем не виновата.

Мэг

Она отправила такие письма родителям, мне и в полицию Такомы, а отдельным текстом рассказала, в каком мотеле и в каком номере находится, какой яд выпила и как обращаться с ее трупом, чтобы не повредить себе. На подушке в мотеле оказалась еще одна записка, в которой она велела горничной вызвать полицию и не трогать тело. И оставила ей пятьдесят долларов на чай.

Письма по электронке были отправлены с задержкой, чтобы мы получили их через значительное время после того, как ее не станет.

Разумеется, я об этом узнала не сразу. А когда прочла письмо Мэг на экране библиотечного компьютера, подумала, что это, наверное, какая-то шутка. Или розыгрыш. Я позвонила Мэг, она не ответила, тогда я набрала ее родителям.

– Вы получили письмо от Мэг? – спросила я.

– Какое письмо?

2

Заупокойные службы. Бдения. Потом общие молитвы. Я все больше во всем этом путаюсь. Во время ночного бдения надо держать в руках свечи, но иногда так делают и на общих молитвах. А на заупокойной службе люди разговаривают друг с другом, хотя что тут можно сказать?

Достаточно того, что Мэг умерла. Намеренно лишила себя жизни. Хотя за то, что мне теперь из-за нее приходится терпеть все это, я бы сама ее убила.

– Коди, ты готова? – кричит Триша.

Сегодня четверг, вторая половина дня, и мы собираемся уже на пятую службу за последний месяц. Бдение со свечами. Вроде как.

Я выхожу из своей комнаты. Мама застегивает черное коктейльное платье, которое она купила в «Гудвиле» после смерти Мэг. Пока Триша носит его на эти службы, но я не сомневаюсь, что пройдет немного времени, и она начнет выходить в нем в свет и по другим случаям. Мама выглядит в нем очень сексапильно. Как и многим другим жителям нашего городка, траур ей к лицу.

– Почему ты не одета? – спрашивает она.

– У меня все приличное – грязное.

– Что значит приличное?

– В смысле, то, что более-менее подходит для похорон.

– Раньше грязь тебя не смущала.

Мы пристально смотрим друг на друга. Когда мне было восемь, Триша объявила, что я достаточно большая, чтобы самой стирать свои вещи. А я ненавижу стирку. Думаю, вы видите, к чему это приводит.

– Я вообще не понимаю, зачем нам идти на очередную службу, – признаюсь я.

– Потому что согражданам надо переварить случившееся.

– Еду надо переваривать. А согражданам лучше отвлечься на другую драму.

Как гласит потускневший знак на шоссе, в нашем городке проживает тысяча пятьсот семьдесят четыре человека.

«Тысяча пятьсот семьдесят четыре человека, – сказала Мэг, сбегая прошлой осенью в Такомский колледж, в котором ей дали полную стипендию. – А когда ты переедешь в Сиэтл и мы на двоих снимем квартиру, будет тысяча пятьсот семьдесят два».

Пока зависло на тысяче пятьсот семидесяти трех, и, полагаю, так и будет, пока не родится или не умрет кто-то еще. Мало кто уезжает. Даже когда Тэмми Хентхофф и Мэтт Парнер разошлись со своими супругами и сбежали вдвоем – это была самая популярная тема для сплетен до того, как умерла Мэг, – они переехали не далее чем в парк «домов на колесах», разбитый на окраине.

– А мне обязательно идти? – Хотя я не знаю, зачем утруждаю себя вопросом. Триша – моя мать, но власти она надо мной не имеет. Но идти обязательно, я это понимаю, и понимаю почему. Ради Джо и Сью.

Это родители Мэг. То есть были. Я все никак не привыкну. Интересно, когда человек умирает, ты перестаешь быть ему родителем? А если он расстался с жизнью умышленно?

У них обоих совершенно разбито сердце и такие огромные мешки под глазами, что, наверное, уже никогда не пройдут. И именно ради Джо и Сью я выбираю наименее вонючее платье и натягиваю его на себя. И готовлюсь петь. Снова.

«О, благодать». О ужас.

3

Я мысленно написала уже с десяток панегириков по Мэг – обо всем, что я могу о ней сказать. О том, как в первые же дни познакомилась с ней в детском саду и она подарила мне наш с ней общий портрет, написав на нем наши имена и еще какие-то незнакомые мне слова, – я тогда, в отличие от Мэг, ни читать, ни писать не умела. «Тут говорится, что мы с тобой лучшие подруги», – пояснила она. И это сбылось, как и все ее предсказания и желания. Я могла бы рассказать о том, что все еще храню тот рисунок. В жестяной коробке от инструментов с другими своими сокровищами, хотя листок уже очень старый и потрепанный из-за многочисленных просмотров.

Еще я могла бы сказать о том, что Мэг замечала в людях такое, чего они сами за собой не знали. Например, кто сколько раз чихает подряд – оказывается, тут есть закономерность. Я – три раза, Скотти и Сью – по четыре, Джо – два, сама Мэг – пять. А еще она могла вспомнить, на ком что было надето в любой знаменательный день, на каждый Хеллоуин. Она была для меня как мой собственный архив. И как творец моей истории – ведь практически каждый Хеллоуин мы проводили с ней вместе, как правило, в придуманных ею костюмах.

Или о том, что Мэг была просто помешана на песнях о светлячках. Это началось в девятом классе, когда ей попалась виниловая пластинка с синглом группы «Heavens To Betsy». Подруга затащила меня к себе в комнату и поставила эту поцарапанную пластинку на старом граммофоне, купленном за доллар на распродаже. Она и ремонтировала его своими руками при содействии видеороликов на Ютьюбе. «И тебе никогда не понять, что значит небо озарять. Ты не узнаешь, дурачок, как чувствует себя светлячок», – пела Корин Такер[1], и ее голос казался одновременно нечеловечески сильным и уязвимым.

После этого открытия Мэг начала собирать настоящую коллекцию всех годных песен про светлячков. Будучи, как всегда, верна себе, за неделю она нарыла просто огромный список. «Ты когда-нибудь хотя бы видела светлячка?» – поинтересовалась я, пока она над ним корпела.

Я знала, что нет. Мэг, как и я, ни разу не бывала западнее Скалистых гор. «Успею еще», – ответила она, разводя руками, словно показывая, какой кусок жизни ждет ее впереди.

Джо и Сью Гарсиасы просили меня произнести речь на первой службе, на серьезной, которая должна была пройти в католической церкви, что их семья посещала несколько лет. Но она не состоялась, потому что отец Грейди хоть и был другом семьи, но строго придерживался правил. Он сказал Гарсиасам, что их дочь совершила смертный грех, следовательно, ее душе не место в раю, а ее телу – на католическом кладбище.

Хотя вторая половина была сказана лишь ради красного словца. Полиция далеко не сразу отдала труп. По всей видимости, Мэг выпила какой-то редкий яд, хотя никого из тех, кто ее знал, это бы нисколько не удивило. Она никогда не покупала одежду в сетевых магазинах, постоянно слушала такую музыку, о которой никто больше не знал. Разумеется, и яд выбрала какой-то нераспространенный.

Так что гроб, над которым все лили слезы на первой серьезной службе, был пуст, а сами похороны пока не состоялись. Я случайно услышала, как Хавьер, дядя Мэг, сказал своей подружке, что, может, так оно и лучше. К тому же никто не знал, что написать на могильной плите. «Что ни скажи, звучит как упрек», – прокомментировал он.

Я пыталась написать речь для этой службы. По-честному. Для вдохновения достала записанный моей подругой диск с песнями про светлячков. Третьим шел трэк группы «Bishop Allen» под названием «Светлячки». Не уверена, вслушивалась ли я когда-либо в этот текст раньше – потому что теперь он прозвучал как пощечина из могилы: «Говорят, что ты все еще можешь простить ее. И она тебя тоже простит».

Но я не знаю, могу ли. И не уверена, простила ли она меня.

Я извинилась перед Сью и Джо, что не могу прочесть панегирик, потому что ничего в голову не идет.

Так я впервые им солгала.

Сегодня служба проходит в клубе «Ротари», то есть она не официально церковная, хотя проводить ее будет какой-то священник. Не знаю, откуда они берутся, все эти люди, которые даже не были знакомы с Мэг. После службы Сью приглашает меня на очередной прием у них дома.

Раньше я проводила там столько времени, что по запаху в прихожей могла определить, в каком Сью настроении. Аромат масла означал, что она печет, то есть ей грустно, и ее требуется подбодрить. Запах специй говорил о том, что она счастлива и готовит что-нибудь остренькое для Джо из мексиканской кухни, хотя у нее самой от нее желудок болит. Когда пахло попкорном, она лежала в темноте в своей постели и ничего не готовила, предоставив Мэг и Скотти самим себе, то есть они разогревали себе в микроволновке всякий фаст-фуд. В такие дни Джо шутил, как повезло детям, что они могут набивать себе живот всякой гадостью, и шел вверх по лестнице проверить, как там Сью. И мы все делали вид, что радуемся, хотя после третьей пачки попкорна уже начинало тошнить.

Я очень хорошо знаю их семью и, набирая номер Гарсиасов в то утро, когда получила письмо от Мэг, не сомневалась, что Сью в субботу в одиннадцать еще лежит в постели, хотя уже не спит, как она сама говорила, после того, как дети перестали будить с утра пораньше, она так и не вернулась к прежнему графику. А Джо варил себе кофе, разложив на кухонном столе утреннюю газету. Скотти смотрел мультики. Среди прочего я любила дом Мэг за такое постоянство. Этим ее семья отличалась от моей – Триша обычно раньше обеда не просыпалась, иногда она варила кашу, а иногда ее было вообще не найти.

Но теперь дом Гарсиасов примечателен иным постоянством, менее привлекательным. Но когда Сью зовет меня в гости, я всегда соглашаюсь, как ни хотелось бы отказаться.

Сегодня у дома припарковано меньше машин, чем бывало раньше, когда выразить соболезнования приходил весь город, принося заодно что-нибудь из еды. Все это было тяжко – эти их запеканки и сопутствующие им «искренне соболезную». В то время как по всему городу ходили слухи. «Ничего удивительного. Издалека было видно, что девочка с причудами», – шептали люди в магазинах типа «Секл-Ки». Мы с Мэг знали, что некоторые именно так о ней отзываются, – в нашем городке она была подобна цветущей розе в пустыне, народ ее не понимал – но теперь, когда она умерла, в таких комментариях уже ничего почетного не слышалось.

И на прицеле у них была не только Мэг. У Триши в баре я слышала колкости и в адрес Сью. «Я бы на ее месте заметила, что у моей дочери суицидальные наклонности». И говорила это мать Кэрри Таркингтон, переспавшей с половиной школы. Я хотела спросить, знает ли миссис Таркингтон об этом, если она такая догадливая. Но тут ей ответила подруга: «На месте Сью? Да ты что, эта женщина в лучшем случае витает в облаках». Для меня их бессердечность была как удар под дых. «Сволочи, а вам бы каково было, если бы у вас дочь погибла?» – едко спросила я. Трише пришлось отвезти меня домой.

А после сегодняшней службы ей надо работать, так что она высадила меня у дома Гарсиасов. Я сама открыла дверь. Джо и Сью крепко меня обняли, продержав чуточку дольше, чем мне бы хотелось. Я понимаю, что они видят во мне некое утешение, но когда Сью на меня смотрит, я слышу ее молчаливые вопросы и понимаю, что все они сводятся к одному: «Ты знала?»

Не представляю, что было бы хуже. Если бы я знала и не сказала. Или как есть: хотя мы с Мэг и были лучшими подругами и я сама рассказывала ей все и предполагала, что и она так же всем делится со мной, – я не знала. Совершенно не догадывалась.

«Я думала об этом очень долго», – писала она в письме. Долго? Сколько? Несколько недель? Месяцев? Лет? Мы с Мэг познакомились в детском саду. И с тех пор были лучшими подругами, почти сестрами. Как долго она думала об этом, ничего мне не говоря? И – что еще важнее – почему она мне не сказала?

Десять минут прошло в вежливом печальном молчании, после чего Скотти, десятилетний брат Мэг, подходит ко мне с их – то есть теперь только его – псом Самсоном на поводке. «Погуляем?» – предлагает он нам обоим.

Я киваю и встаю. Скотти, похоже, единственный, кто сохраняет хоть какое-то сходство с собой прежним. Может, потому что он еще маленький, хотя не такой-то уж, плюс они были очень дружны с сестрой. Когда у Сью в очередной раз портилось настроение, Джо брался за ней ухаживать и их обоих не было видно, Мэг была для Скотти все равно что мать.

Сейчас конец апреля, но погоду об этом как будто не предупредили. Ветер яростный и холодный и зло бросается песком. Мы направляемся к большому пустырю, где собакам разрешается гадить, и Скотти спускает Самсона с поводка. Пес радостно скачет прочь, ничего не зная о нашем несчастье.

– Ну, ты как, Рантмайер? – эта его старая шутливая кличка звучит фальшиво, к тому же я уже знаю, как он. Но теперь, когда Мэг уже не играет роль наседки, а Сью с Джо целиком захвачены горем, кто-то должен им хотя бы интересоваться.

– Дошел до шестого уровня в «Поиске дьявола», – сообщает он и пожимает плечами. – Теперь могу играть, сколько захочу.

– Вот повезло, – и я тут же зажимаю себе рот рукой. Мой горький кладбищенский юмор не для всех.

Но с губ Скотти срывается грубоватый смешок – он для своего возраста слишком повзрослел.

– Ну да, – он смотрит на Самсона, нюхающего под хвостом какой-то колли.

По пути домой Самсон натягивает поводок, поскольку знает, что после прогулки дадут поесть. Скотти обращается ко мне.

– Знаешь, чего я не понимаю?

Думая, что он все еще об играх, я оказываюсь не готова к его вопросу.

– Почему она мне письмо не послала.

– А у тебя есть почтовый ящик? – интересуюсь я. Словно это могло быть причиной.

Он кривится.

– Мне десять лет, а не два года. Я еще в третьем классе завел. Мэг мне постоянно что-нибудь слала.

– Хм. Ну, может, не хотела тебя расстраивать.

На какое-то время глаза у него становятся такими же бездонными дырами, как и у родителей.

– Да уж. Не расстроила.

Когда мы возвращаемся, гости уже расходятся. Я вижу, как Сью выбрасывает запеканку с тунцом. Она смотрит на меня виновато. Когда я подхожу, чтобы обнять ее на прощанье, Сью меня останавливает.

– Ты не могла бы задержаться? – спрашивает она очень тихо, и это настолько не похоже на голос болтушки Мэг, которая могла заставить кого угодно сделать что угодно и когда угодно.

– Конечно.

Сью указывает в сторону гостиной: Джо сидит на диване и таращится в пустоту, не обращая ни малейшего внимания на Самсона, сидящего у его ног и умоляющего выдать ему долгожданный ужин. Я смотрю на Джо в сгущающихся сумерках. Мэг была похожа на него, смуглого мексиканца. А он, кажется, за последний месяц состарился на тысячу лет.

– Коди, – говорит он. Всего одно слово. Но и его хватает, чтобы я расплакалась.

– Джо.

– Сью хочет с тобой поговорить, да и я тоже.

Сердце начинает биться тяжелее: спросят ли они наконец о том, знала ли я? Когда все только стало известно, мне пришлось ответить на какие-то поверхностные вопросы в полиции, но они в основном касались того, где Мэг могла раздобыть яд, о чем я не знала совершенно ничего, если не считать того, что, если уж Мэг чего-то хотелось, она всегда находила способ этого добиться.

После ее смерти я прочитала в Интернете все признаки того, что человек решил свести счеты с жизнью. Мэг не раздавала свои ценные вещи. Не рассуждала о самоубийстве. Ну, она говорила, конечно, вещи типа: «Если мисс Добсон устроит очередную викторину, я застрелюсь», – но разве это считается?

Сью садится на потертый диван рядом с Джо. С полсекунды они смотрят друг на друга, а потом им как будто становится слишком больно. И они поворачиваются ко мне. Словно я – Швейцария.

– В Каскейдс в следующем месяце заканчивается семестр, – сообщают они мне.

Я киваю. Университет Каскейдс – это престижный частный колледж, где Мэг получила стипендию. Мы с ней планировали вдвоем переехать в Сиэтл после окончания школы. Обсуждали это с восьмого класса. Собирались вместе поступить в Вашингтонский университет, первые два года жить в одной комнате в общаге, а потом переехать из кампуса. Но Мэг вдруг получила эту шикарную стипендию на обучение в Каскейдс – и этот вариант оказался куда лучше, чем Вашингтонский университет. А я поступила как раз туда, но без каких-либо стипендий. Триша недвусмысленно дала мне понять, что спонсировать меня не будет. «Я сама только-только выбралась из долгов». Так что в итоге я отказалась туда ехать и решила остаться на месте, собираясь два года проучиться в бесплатном колледже, после чего переехать в Сиэтл, поближе к Мэг.

Джо и Сью притихли. Сью ковыряет ногти, я смотрю на нее. Кутикулы у нее в ужасном состоянии. Наконец она поднимает глаза.

– Администрация к нам очень по-доброму отнеслась, предложили собрать все ее вещи и переслать нам, но мне и подумать страшно, что к ним будет прикасаться кто-то чужой.

– А ее соседи? – Это крошечный колледж, общаги там, считай, нет. Так что Мэг живет… жила… не в кампусе – она с другими студентами снимала дом.

– По всей видимости, ее комнату заперли, ничего там не трогая. Она оплачена до конца семестра, но теперь пришло время освободить помещение и перевезти вещи… – ее голос обрывается.

– Домой, – заканчивает Джо.

Через пару секунд до меня доходит, о чем они хотят меня попросить. Поначалу я даже испытываю облегчение, поскольку не придется признаваться в том, что я не знала о замыслах Мэг. И в том, что в тот единственный раз в жизни, когда я, возможно, была ей нужна, я ее подвела. Но вскоре тяжесть их просьбы нагоняет меня, словно удар в живот. Но это не значит, что я откажу. Я это сделаю.

– Вы хотите, чтобы я съездила за вещами? – переспрашиваю я.

Они кивают. Я тоже киваю. Это самое малое, что я могу сделать.

– Разумеется, когда у тебя занятия закончатся, – говорит Сью.

Формально – они закончатся в следующем месяце. Неформально – уже закончились, когда я получила это письмо от Мэг. Теперь у меня только двойки и незачеты. Но это не важно.

– И если удастся отпроситься с работы, – добавляет Джо.

Говорит он это с уважением, словно я занимаюсь чем-то важным. Я домработница. Люди, у которых я убираю, как и все жители нашего городка, знают о случившемся – и все они были очень милы, все говорили, что я могу сделать перерыв на столько, на сколько понадобится. Но мне не нужно свободное время, в которое я лишь буду снова и снова думать о подруге.

– Да я в любое время могу, – отвечаю я, – хоть завтра, если хотите.

– У нее вещей не очень много было. Можешь взять машину, – предлагает Джо. У них со Сью одна тачка на двоих, поэтому они составляют свой график так, чтобы Сью могла отвезти Джо на работу, а потом Скотти в школу и успела сама, а вечером забрала всех по пути домой, примерно как планируются экспедиции в НАСА. И на выходных то же самое – закупить продукты и сделать другие дела, на которые не хватило времени на неделе. А у меня машины и вовсе нет. Изредка, очень изредка, Триша разрешает взять ее тачку.

– Может, на автобусе? У нее действительно вещей мало. Было.

Джо и Сью вздыхают с облегчением.

– Мы заплатим за билет. А если будет много, то соберешь в коробки и перешлешь через Ю-Пи-Эс, – говорит Джо.

– Да все везти и не нужно, – Сью ненадолго смолкает. – Только самое важное.

Я киваю. Гарсиасы смотрят на меня с такой благодарностью, что я вынуждена отвести взгляд. Это не такая уж поездка – просто небольшая задачка на три дня. День туда, день все собрать, день обратно. Мэг о таком и просить бы не пришлось – сама бы предложила.

4

Периодически мне попадаются на глаза статьи о том, как Такома развивается и обогащается, так что уже начинает конкурировать с Сиэтлом. Но когда автобус подъезжает к пустынному центру, мне видится в этом какое-то отчаяние, словно конкурент чересчур напрягается и проигрывает. И вспоминаются Тришины подруги из бара, которым уже за пятьдесят, а они все носят мини-юбки, платформы и ярко красятся, хотя им уже никого не обмануть. Баранина в шкурке ягненка, как шутят на их счет в городе.

Когда Мэг уезжала, я обещала навещать ее раз в месяц, но в итоге приехала только раз, в октябре прошлого года. Я купила билет до Такомы, но, когда двери автобуса открылись на вокзале Сиэтла, оказалось, что она ждет меня там. Подруга решила, что мы будем целый день гулять по Кэпитол-Хилл, на ужин возьмем еды в какой-нибудь дыре в китайском квартале, а потом отправимся на концерт в Беллтаун – то есть займемся тем, о чем мечтали, обсуждая наши планы на совместную жизнь. Мэг так горела своими идеями, что я даже не смогла понять, было ли это с ее стороны завлекаловом или утешительным призом.

План в любом случае провалился. Было дождливо и холодно, а дома в это же время – ясно и холодно. Вот тебе еще одна причина не переезжать в Сиэтл, сказала себе я. И все места, куда мы ходили: магазины с винтажными тряпками, комиксами, кофейни, – все это показалось мне не таким крутым, как я воображала. По крайней мере я так сказала подруге.

«Извини», – ответила она. Без сарказма, искренне, словно это она была повинна в недостатках Сиэтла.

Но я соврала. Сиэтл оказался отличным. Даже с такой паршивой погодой мне бы понравилось там жить. Но я не сомневаюсь, что мне понравилось бы и в Нью-Йорке, и на Таити, и в миллионе других мест, куда мне никогда не попасть.

Вечером мы должны были идти на какой-то концерт, Мэг знала ребят из этой группы, но я упросила ее отказаться от этой затеи, сказав, что очень устала. И мы вернулись к ней в Такому. Изначально я собиралась провести там почти весь следующий день, но сделала вид, будто у меня заболело горло, и села на ранний автобус.

Мэг звала меня снова, но я всегда находила поводы отказаться: забитый график, дорогой автобус. Все это действительно было так, но все равно – неправда.

Чтобы добраться до крошечного зеленого кампуса Каскейдс, расположившегося на берегу, надо пересесть с одного автобуса на другой. Джо сказал, что мне надо взять в офисе какие-то бумаги и ключ. Хотя Мэг и не жила в кампусе, все равно за размещение студентов отвечал университет. Как только я представилась, они сразу поняли, зачем я приехала, – мне такой взгляд уже хорошо знаком. Я его ненавижу и легко распознаю: наигранное сострадание.

– Примите наши соболезнования, – говорит мне толстая женщина, одетая во что-то свободное, отчего кажется еще крупнее. – Мы проводим еженедельные встречи для тех, кого затронула смерть Меган. Как раз скоро будет очередное собрание, если хочешь, приходи.

Меган? Ее так только бабушка с дедушкой звали.

Женщина вручает мне какую-то брошюрку с большой цветной фоткой улыбающейся Мэг, которую я не узнаю. Сверху подпись: «Линия жизни» с сердечками.

– В понедельник, во второй половине дня.

– Я к тому времени уже уеду.

– Ах, жаль. – И после паузы добавляет: – Студентам кампуса эти встречи приносят большое облегчение. Все были ужасно потрясены.

«Потрясены» – это не то слово. Потрясена я была, когда наконец вынудила Тришу признаться, кто мой отец, и узнала, что до того, как мне исполнилось девять, он жил всего в тридцати километрах от нас. Но ситуация с Мэг совершенно иная – это все равно что однажды проснуться и обнаружить, что ты теперь живешь на Марсе.

– Я всего на один день, – добавляю я.

– Жаль, – повторяет она.

– Да.

Женщина вручает мне ключи, объясняет, как добраться до дома, предлагает звонить ей, если что-то понадобится, но я выхожу, прежде чем она успевает дать мне визитку. Хуже того, она же могла попытаться меня еще и обнять.

Я стучу в дверь старого дома, где жила Мэг, никто не открывает, так что я захожу сама. В доме пахнет пивом, пиццей, водой из бонга и чем-то еще – такой аммиачный запах, как от грязного кошачьего туалета. Играет концертная запись то ли «Fish», то ли «Widespread Panic» – такая хипповская дрянь, от которой Мэг бы просто застрелилась. Я останавливаюсь, вспомнив, что она, по сути, это и сделала.

– Ты кто? – Передо мной стоит высокая и до смешного красивая девчонка в пестрой майке с пацификом и с усмешкой на лице.

– Я Коди. Рейнолдз. Я приехала к Мэг. То есть за ее вещами.

Девчонка напрягается, как будто бы из-за Мэг, от одного о ней упоминания, вся ее слащавость скисла. Я ее уже возненавидела. Она к тому же представляется как «Дерево», и мне так жаль, что подруга не рядом, чтобы мы могли обменяться наработанным за долгие годы неуловимым взглядом, выражающим наше обоюдное презрение. Дерево?

– Ты тут живешь? – спрашиваю я. Когда Мэг только переехала, она слала мне длинные письма о занятиях, преподах, практике, а иногда прикрепляла до жути смешные шаржи на своих соседей, которые она рисовала углем и специально сканировала для меня. Обычно я такое любила, это ее упоительное высокомерие, ведь так было всегда: «Мы с Мэг против всего мира». Дома нас даже прозвали «сладкой парочкой». Но, читая ее письма, я думала, что подруга нарочно подчеркивает недостатки своих соседей по дому, чтобы я не слишком грустила, и от этого мне становилось только хуже. В любом случае никакого Дерева я не помню.

– Я подруга Рича, – отвечает мне эта стерва-хиппи. Ах да, Мэг прозвала его Упоротым Ричем. Я его даже видела, когда приезжала в прошлый раз.

– Ладно, пойду займусь делом, – говорю я.

– Давай, – отвечает Дерево. После того как вокруг меня все целый месяц ходили на цыпочках, такая неприкрытая враждебность меня шокирует.

Я, можно сказать, ждала, что у двери Мэг соорудили алтарь типа тех, которые появились у нас в городе, – когда я вижу такой, мне так и хочется переломать цветы и повыбрасывать свечи.

Но тут такого нет. Вместо этого к двери приклеена обложка диска группы «Poison Idea» – «Почувствуй тьму». На ней изображен парень, приставивший к голове револьвер. Это вот так они решили почтить ее память?

Почти задыхаясь, я поворачиваю ключ, а затем дверную ручку. В комнате все оказывается тоже не так, как я ожидала. Мэг славилась своей склонностью к бардаку: дома у нее в комнате росли шатающиеся башни из книг и дисков, всюду валялись рисунки и всякие недоделки – лампа, которую она начинала чинить, фильм «Супер 8»[2], который она хотела перемонтировать на свой лад. Сью сказала, что соседи заперли комнату, ничего не трогая, но мне кажется, что здесь кто-то побывал. Постель заправлена. Почти все вещи уже аккуратно сложены. Под кроватью лежат коробки, которые осталось только собрать.

Мне понадобится два часа максимум. Если бы я знала, взяла бы все же тачку у Гарсиасов и обернулась в один день.

Сью с Джо предлагали мне денег, чтобы снять номер в мотеле, но я отказалась. Я же знаю, насколько они стеснены в средствах и что каждый лишний цент шел на образование Мэг – даже при полной стипендии оказывается очень много скрытых расходов. И после смерти пришлось много тратить. Поэтому я сказала, что переночую здесь. Но, оказавшись в ее комнате, я невольно вспомнила прошлый – и единственный – раз, когда я тут спала.

Мы с Мэг с самого детства без проблем ночевали в одной кровати, на раскладушке, в спальном мешке. Но в мой прошлый визит Мэг сладко спала, а я лежала рядом без сна. Она тихонько похрапывала, я периодически ее толкала, как будто бы именно это мне мешало. В воскресенье, когда мы встали, у меня в животе пустило корни что-то колкое и злое, толкающее на конфликт. Но меньше всего на свете мне хотелось ссориться с Мэг. Она мне ничего не сделала. И она моя лучшая подруга. Поэтому я просто уехала пораньше. Не из-за горла.

Я спускаюсь обратно. Вместо «Fish» уже играет другая музыка, рок потяжелее, кажется «Black Keys». Неожиданный поворот, но мне нравится больше. На фиолетовом велюровом диване сидят какие-то люди с пиццей и дюжиной банок пива. Среди них я замечаю и Дерево и прохожу мимо, не уделив ребятам внимания, проигнорировав и пиццу, от запаха которой у меня начинает урчать в животе, ведь я с утра ничего не ела, разве только пирожное «Литтл Дэбби» в автобусе.

На улице сгущается туман. Через какое-то время я добираюсь до ряда забегаловок, захожу в одну и заказываю кофе, а после недовольного взгляда официантки беру и завтрак за 2.99, который тут подают в любое время дня, и делаю вывод, что за это мне можно окопаться здесь на всю ночь.

Через несколько часов и несколько добавок кофе официантка наконец оставляет меня в покое. Я достаю книгу, жалея, что не взяла какой-нибудь захватывающий триллер. Но миссис Бэнкс, наша библиотекарша, подсадила меня на писателей из Центральной Европы. Мы с ней на одной волне. Это началось, когда мне было двенадцать и она заметила меня в баре Триши с романом Джеки Коллинз[3]. Мне порой приходилось там сидеть во время смены Триши. Миссис Бэнкс поинтересовалась, что мне еще нравится из литературы, я назвала кое-что – в основном это были книжки в мягкой обложке, которые Триша притаскивала домой из лаунджа в баре. «Видно, ты любишь читать», – сказала миссис Бэнкс и пригласила зайти в библиотеку на следующей неделе. Я пришла, она завела на меня карточку и выдала мне «Джейн Эйр»[4] и «Гордость и предубеждение»[5]. «Когда дочитаешь, скажи, понравилось ли, и я дам тебе что-нибудь еще».

Я прочла их за три дня. Больше всего мне пришлась по вкусу Джейн Эйр, а вот мистер Рочестер мне до жути не понравился, я бы предпочла, чтобы он сгорел. Услышав такой отзыв, миссис Бэнкс улыбнулась и дала мне «Доводы рассудка»[6] и «Грозовой перевал»[7]. Их я проглотила за несколько дней. И с тех пор я как минимум раз в неделю ходила в библиотеку, и она мне что-нибудь подбирала. Я удивлялась, что в нашей крошечной библиотеке оказалось такое множество книг – только несколько лет спустя я узнала, что миссис Бэнкс специально заказывала из других библиотек то, что, по ее мнению, должно было мне понравиться.

Сегодня со мной задумчивый Милан Кундера[8], от которого у меня наливаются тяжестью веки. Каждый раз, когда глаза закрываются, официантка, у которой как будто бы есть специальный радар, подходит и подливает мне кофе, хотя после прошлой порции я уже перестала его пить.

Продержавшись примерно до пяти утра, я расплачиваюсь, оставляю большие чаевые, поскольку не знаю, со зла ли официантка не давала мне спать или, наоборот, делала это для того, чтобы не пришлось меня выставить. Я сначала брожу по кампусу, а в семь открывается библиотека, и, отыскав там тихий угол, я засыпаю на несколько часов.

Когда я вновь подхожу к дому Мэг, на крыльце пьют кофе парень с девушкой.

– Привет, – говорит он, – ты Коди, да?

– Ага.

– Я Ричард.

– Да, мы уже встречались, – говорю я. Он этого как будто не помнит. Наверное, слишком упоротый был.

– А я Элис, – представляется девушка. Я вспоминаю, как Мэг что-то рассказывала про новенькую, которая заселилась к ним зимой вместо девчонки, которую после первого семестра перевели в другое место.

– Где ты была? – интересуется он.

– Ночевала в мотеле, – вру я.

– Не в «Старлайне» же?! – встревоженно спрашивает Элис.

– Что? – До меня лишь через секунду доходит, что «Старлайн» – это тот самый. Где сняла комнату Мэг. – Нет, в другом.

– Кофе хочешь? – предлагает Элис.

Весь кофе, выпитый мной за ночь, превратился в животе в кислоту, и, хотя у меня совершенно нет сил, да и мысли как в тумане, мне уже и думать о нем противно. Так что я качаю головой.

– А покурить? – добавляет Упоротый Ричард.

– Ричард, – с упреком говорит Элис. – Ей такие сборы предстоят. Кому захочется делать это под кайфом?

– А мне кажется, что как раз и захочется, – отвечает Упоротый Ричард.

– Нет, спасибо, – отказываюсь я. Но тут из-за тонкой дымки облаков пробивается солнце и светит так ярко, что у меня начинает кружиться голова.

– Присядь. И поешь, – говорит Элис. – Я тут учусь печь хлеб, готова свежая буханка.

– В этот раз чуть меньше похоже на кирпич, чем обычно, – заверяет меня Ричард.

– Да он нормальный. – После паузы Элис добавляет: – Если намазать побольше масла и меда.

Не нужен мне ее хлеб. Я и раньше с этими людьми знакомиться не хотела, а сейчас и тем более. Но Элис сбегала на кухню, не успела я и глазом моргнуть. Хлеб получился очень плотный и тугой, но она оказалась права – с маслом и медом вполне приемлемо.

Доев, я смахиваю крошки с колен.

– Ладно, пойду уже, – и я направляюсь к двери. – Хотя самую тяжелую работу за меня кто-то уже выполнил. Вы не знаете, кто все сложил?

Упоротый Ричард с Элис переглядываются.

– Она в таком виде все и оставила, – говорит Элис. – Сама все сложила.

– За всем барахлом умудрялась уследить до самого горького конца, – добавляет Ричард. Затем смотрит на меня и кривит лицо: – Извини.

– Не извиняйся. Мне так будет быстрее, – отвечаю я, и так небрежно, как будто бы для меня это реально большое облегчение.

На то, чтобы собрать все остальное, уходит часа три. Дырявые майки и нижнее белье я откладываю в сторону – это ведь им не понадобится? Выбрасываю и собранную в углу стопку музыкальных журналов. Что делать с простынями, я затрудняюсь решить – они еще хранят ее запах, и я не знаю, окажет ли он такое же воздействие на Сью, как и на меня: я вспоминаю Мэг всем нутром, как живую, все совместные ночевки, вечеринки с танцами, разговоры до трех часов, после которых наутро было плохо из-за адского недосыпа, но и в то же время классно, потому что эти беседы действовали все равно что переливание крови, столько в них звучало настоящего, столько надежды, они походили на булавочные головки света на темной ткани жизни нашего крохотного городка.

Я пытаюсь вдохнуть в себя эти простыни. Если удастся, может, этого хватит, чтобы все стереть. Но задержать дыхание навсегда не удастся. Все равно в какой-то момент придется выдохнуть, а потом будет как тогда поутру, когда просыпаешься и вспоминаешь все не сразу, а постепенно.

Контора Ю-Пи-Эс находится в центре, придется брать такси, оттащить все туда и отправить, вернуться за сумками и успеть на последний семичасовой автобус. А Элис с Упоротым Ричардом сидят все там же. Непонятно мне как-то, учится ли вообще хоть кто-то в этом колледже с якобы хорошей репутацией.

– Я почти все, – сообщаю я. – Осталось только коробки запечатать, и поеду.

– Мы тебе котов принесем, – предлагает Упоротый Ричард.

– Котов?

– У Мэг было два котенка, – поясняет Элис и смотрит на меня, склонив голову. – Она тебе не рассказывала?

Я не показываю, насколько удивлена. Или уязвлена.

– Ни о каких котах я ничего не знаю, – говорю я.

– Пару месяцев назад она подобрала пару котят с улицы. Совсем тощих и больных.

– Ага, и из глаз у них такая мерзость текла, – добавляет Упоротый Ричард.

– Да, воспаление какое-то было. Помимо прочего. Мэг взяла их домой. Потратила кучу бабла на лечение, но выходила. Она так любила этих котят, – Элис качает головой. – Это меня больше всего удивляет. Она столько сил в них вложила, а потом… ну, сама знаешь.

– Ну да, пути ее были неисповедимы, – отвечаю я. А в душе у меня такая горечь, я уверена, что они ловят ее запах в моем дыхании. – Но меня эти коты не интересуют.

– Но куда-то же их надо деть, – говорит Элис. – Другие жильцы за ними ухаживали, но нам держать животных нельзя, к тому же на лето все разъезжаются и никто не сможет их взять.

– Придумаете что-нибудь, – отвечаю я, пожав плечами.

– Ты их хоть видела? – Элис заходит за угол дома и начинает их звать, и вскоре в гостиную вкатываются два крошечных шерстяных комочка. – Это Раз, – говорит она, показывая на серого с темным пятном на носу, – а другой – Еще Раз.

Раз и Еще Раз поехали кататься на лодке. Раз вывалился. Кто остался? Эту загадку загадывал нам Хавьер, дядя Мэг, и мы любили друг друга ею изводить. Еще Раз. Еще Раз. Еще Раз.

Элис сажает котенка мне на руки, и он тут же начинает перебирать лапами, как они делают обычно, когда ищут молоко. Но потом он сдается и засыпает, прижавшись маленьким клубочком к моей груди. И внутри становится щекотно, словно эхо из других времен, когда внутри все еще не было таким замерзшим.

Когда кот начинает мурлыкать, мне приходит конец.

– А тут никакого приюта для животных нет?

– Есть, но у них там все переполнено, так что их держат всего три дня, а потом… сама понимаешь, – Элис проводит как бы ножом по горлу.

Раз или, может, Еще Раз все еще мурлычет, лежа у меня на руках. К себе я их взять не могу. У Триши говноприпадок будет. В дом она их не пустит, так что их немедленно сожрут койоты, или они сами умрут от холода. Я могу спросить, не захотят ли их взять Сью и Джо, хотя я видела, как Самсон гоняет кошек.

– В Сиэтле есть несколько приютов, где животных не убивают, – говорит Упоротый Ричард. – Я читал об этом в статье «Фронта освобождения животных».

Я вздыхаю.

– Ладно. На обратном пути заверну в Сиэтл и оставлю их там.

Упоротый Ричард смеется.

– Это не то же самое, что вещи в химчистку сдать. Так просто оставить не получится. Надо назначить встречу для приема или типа того.

– А когда ты химчисткой пользовался? – интересуется Элис.

Сидящий у меня на руках Раз/Еще Раз мяукает. Элис переводит взгляд на меня.

– Тебе сколько до дома ехать?

– Семь часов, плюс еще коробки надо отправить.

Она смотрит на меня, потом на Ричарда.

– Сейчас три. Может, тебе лучше съездить в Сиэтл, отдать котов в приют, а домой поедешь завтра утром.

– А вы не можете их отвезти? – спрашиваю я. – Вы, похоже, уже все знаете.

– Мне курсовую по теме женщин писать.

– А когда закончишь?

На секунду она задумывается.

– Нет. Это котята Мэг. Мне кажется неправильным отправлять их в приют.

– И ты, значит, предпочитаешь переложить эту грязную работу на меня? – В моем голосе звучит раздражение, хотя я понимаю, что грязную работу на меня взвалила не Элис, но, когда она съеживается, я испытываю некое мрачное удовлетворение.

– Слушай. Я довезу тебя до Сиэтла, – предлагает Упоротый Ричард. – Устроим там кошатину, а ты потом вернешься сюда и с утра поедешь домой. – Похоже, он хочет распрощаться со мной точно так же, как и я с ним. Хотя бы чувства у нас взаимны.

5

Оказывается, проникнуть в сиэтлский приют для животных труднее, чем в крутейший ночной клуб с бархатными канатами. В первых двух не оказывается мест, и никакие мольбы не спасают. В третьем место есть, но нужна заявка на прием и копия ветеринарных документов. Я сообщаю хипстерше с пирсингом и в обуви, сделанной без использования натуральной кожи, что я уезжаю и коты уже в машине, она смотрит на меня с полнейшим презрением и говорит, что об этом надо было думать до того, как заводить котят. Мне хочется ей врезать.

– Ну что, может, теперь хочешь покурить? – снова предлагает Упоротый Ричард после третьего неудачного захода. Уже восемь, все приюты закрылись.

– Нет.

– А в клуб сходить или куда еще? Развеяться? Раз уж мы в Сиэтле?

Я уставшая еще с прошлой ночи, компания Упоротого Ричарда никакой радости мне не доставляет, и я пытаюсь придумать, как раздобыть ветеринарные документы завтра – в воскресенье. И пытаюсь отмазаться от его предложения.

– Можем зайти в какую-нибудь дыру из тех, что любила Мэг. Иногда она соизволяла взять нас с собой. У нее тут целая куча любимых собеседников была, – добавляет он после паузы.

Я тут же реагирую на слова «соизволяла» и «собеседников» удивлением. Но, по правде сказать, мне хотелось бы увидеть эти места. Я вспоминаю клуб, в который мы с ней должны были пойти в тот раз. Думаю обо всех других клубах, в которые мы ходили бы, если бы я приезжала чаще. Мэг очень интересовалась музыкальной тусовкой, хотя после моего приезда ее написанные на одном дыхании письма на эту тему постепенно сошли на нет.

– А как же котята? – спрашиваю я.

– Ничего с ними в машине не случится, – отвечает Ричард. – Сегодня градусов тринадцать, еда и вода есть. – Он показывает на Раза и Еще Раза, которые всю дорогу пищали и кричали, а теперь тихонько уснули в своей переноске, прижавшись друг к другу.

И вот мы едем вдоль канала в клуб во Фремонте. Прежде чем войти, Ричард закуривает небольшую трубку, выпуская дым из окна.

– Не хочу делать из котят пассивных курильщиков, – шутит он.

После того как мы покупаем билеты, он сообщает, что Мэг тут часто бывала. Я киваю, будто мне это уже известно. В клубе никого нет. Пахнет выдохшимся пивом, отбеливателем и отчаянием. Оставив Ричарда у бара, я иду одна играть в пинбол. К десяти начинает собираться народ, а в одиннадцать выходит первая группа, вокалист больше рычит, чем поет, а в музыке очень много фидбэка.

Несколько нормальных песен спустя ко мне подходит Упоротый Ричард.

– Это Бэн МакКаллистер, – говорит он, показывая на гитариста-ревуна.

– Ага, – отвечаю я. Я впервые слышу это имя. До нашей дыры имена сиэтлских музыкантов долетают далеко не сразу.

– Мэг тебе о нем говорила?

– Нет, – коротко отвечаю я. Хотя мне уже хочется закричать, чтобы мне перестали задавать этот вопрос. Я теперь не знаю, что Мэг мне говорила, а я пропустила мимо ушей, а чего нет. И уверена, черт побери, только в одном – что она не рассказывала мне о таких жутких страданиях, избавиться от которых можно было, только выпив банку промышленного яда.

Упоротый Ричард все рассказывает, как Мэг была повернута на этом парне, а для меня его рассказ звучит как белый шум, потому что в свое время на каких гитаристах только не была помешана Мэг. Но тут этот конкретный чувак, этот Бэн МакКаллистер, делает паузу, отхлебывает пива из бутылки, взявшись за ее длинное горлышко двумя пальцами, а гитара повисает у его тонкой ноги, словно лишняя конечность. А затем он поворачивается к толпе, на него падает яркий свет прожекторов, я замечаю, что у него просто до невозможности синие глаза, и он делает такой жест рукой, словно прикрывает их от солнца, и принимается искать кого-то в толпе, и от того, как именно он это делает, у меня что-то щелкает внутри.

– А наверное, это «трагический герой гитары», – говорю я.

– Никакого в нем героизма нет, – отвечает Упоротый Ричард.

Трагический герой гитары. Я вспоминаю, что о нем она писала раз-другой, что в целом было примечательно, потому что о парнях Мэг не распространялась. Поначалу казалось, что она заинтересовалась группой и влюбилась в него, как и всегда влюблялась в ребят – да и в девчонок – из этих групп.

Трагический герой гитары. Подруга рассказывала мне о его группе, по звуку напоминающей ретро в стиле «Sonic Youth»/«Velvet Underground», но с современной чувственностью. В общем, как обычно в духе Мэг. Но она также упомянула и его настолько яркие синие глаза, что она вначале подумала, что это контактные линзы. И вот я вижу их перед собой. И впрямь удивительный оттенок.

Мне вспоминается еще одна строчка из ее письма. Мэг спросила: «Ты помнишь, что нам советовала Триша, когда только начала работать в баре?»

Триша обожает раздавать советы, особенно такой чуткой аудитории, как Мэг. Но я каким-то образом сразу поняла, о чем она спрашивает.

– Девочки, никогда не спите с барменами, – предостерегала нас Триша.

– Почему? Потому что все так делают? – спросила Мэг. Ей нравилось, как Триша с нами разговаривает, как будто мы ее подружки из бара и как будто мы уже с кем-то спим.

– Поэтому тоже, – ответила Триша, – но главным образом потому, что так вы лишитесь бесплатной выпивки.

Мэг написала, что то же самое касается и трагических героев гитары. Меня это смутило, потому что подруга не говорила, что ей этот чувак нравится, или что она с ним встречается, или уж тем более спит, у нее такого опыта еще не было, за исключением одного момента, про который мы обе согласились, что он не в счет. Разумеется, если бы с Мэг произошло такое серьезное событие, то есть если бы она с кем-то переспала, она бы мне сказала. Я собиралась у нее об этом спросить, когда она приедет. Но этого не случилось.

Значит, это он и есть. Трагический герой гитары. До этого он казался неким мифическим персонажем, и обычно дать мифическому существу реальное имя – это все равно что приручить его. Но с Бэном МакКаллистером это не работает.

Я начинаю наблюдать за группой пристально. Он исполняет тот же фокус, что и все рокеры: резко отводит гитару, склоняется к ней, потом к микрофону, прекращает играть и хватается за микрофон, как за шею любовницы. Это, конечно, всего лишь театральный ход. Но исполняет он его хорошо. Фанаток у него, наверное, целая куча. Но поверить не могу, чтобы и Мэг оказалась в их числе.

– Наше имя – «Scarps», а за нами играет «Silverfish», – сообщает Бэн МакКаллистер в конце своего короткого сета.

– Готова двигать назад? – спрашивает Упоротый Ричард.

Но я не готова. У меня сна ни в одном глазу, и я страшно зла на Бэна МакКаллистера, который, насколько я понимаю, поимел мою подругу в различных смыслах этого слова. Он использовал ее как одноразовую поклонницу? Он что, не понял, что имеет дело с Мэг Гарсиас? Мэг нельзя поматросить и бросить.

– Пока нет, – говорю я Ричарду, встаю и направляюсь к бару, где стоит Бэн МакКаллистер с новой бутылкой пива и общается с кучкой народа, собравшегося, чтобы сообщить ему, как классно он отыграл. Я целенаправленно шагаю в его сторону, но, оказавшись у него за спиной, когда уже стало видно каждый позвонок на его шее и татуировку на лопатке, ловлю себя на том, что и понятия не имею, что сказать.

Зато Бэн МакКаллистер как будто знает. Закончив через несколько секунд треп с другими девчонками, он разворачивается и смотрит на меня.

– Я тебя заметил.

При ближайшем рассмотрении Бэн МакКаллистер оказывается куда краше, чем допустимо для мальчика. Кажется, такой внешностью славятся ирландцы: темные волосы, кожа, про которую у девушки сказали бы «цвета гипса», а для рокера такая бледнота идеальна. Пухлые красные губы. И глаза. Мэг была права. Похоже, что линзы.

– Где заметил? – переспрашиваю я.

– Вон там, – он показывает на столики. – Я друга высматривал, который обещал прийти, но в свете прожекторов ни черта не видно. – Бэн снова делает такой же жест, словно прикрывает глаза от солнца, как тогда, на сцене. – Но тебя я заметил, – и добавляет после паузы, – как будто это я тебя искал.

Это у него ход такой? Рабочая фраза? Он настолько ее отрепетировал, что и во время концерта нарочно прикрывает глаза рукой, всматриваясь в толпу? Нет, идея-то отличная. Ведь если ты действительно была в толпе, то подумаешь: «Ого, он действительно меня искал». А если нет – все равно заход-то романтичный, и этот рокер, наверное, очень тонкая натура, если верит в судьбу.

Он и к Мэг с такими же словами подъехал? И такой подход с ней сработал? Я с содроганием думаю о том, что моя подруга могла купиться на такое говно, но, с другой стороны, Мэг оказалась далеко от дома, в глаза ей попала звездная пыль, в нос ударили гитарные пары – и кто знает?

Он принимает мое молчание за застенчивость.

– Как тебя зовут?

Скажет ли ему что-нибудь мое имя? Она ему обо мне говорила?

– Коди, – говорю я.

– Коди, Коди, Коди, – словно пробует он. – Имя для ковбойки, – протяжно продолжает Бэн. – А откуда ты, ковбойка Коди?

– Из ковбойской страны.

Его губы медленно расплываются в улыбке, словно он сознательно ее контролирует, выдавая маленькими порциями.

– Хотел бы я там побывать. Может, я приеду тебя навестить, а ты прокатишь меня с ветерком, – Бэн смотрит на меня многозначительно, на случай, если я не поняла двусмысленности.

– Да ты сразу вылетишь из седла.

Ха, ему понравилось. Думает, что я с ним флиртую, скот.

– Да?

– Угу. Лошади хорошо чуют страх.

Его лицо на миг кривится. Затем он продолжает:

– С чего ты взяла, что я испугался?

– Городские гаденыши обычно трусы.

– А почему ты решила, что я городской гаденыш?

– Ну, мы же в городе. А ты гаденыш, разве нет?

На его лице тут же читается недоумение. Парень явно не может понять, то ли у меня такой дикий стиль флирта и я из тех девчонок, кто очень горяч, хотя и немного чересчур агрессивен в постели, либо это уже переросло во что-то другое. Он снова изображает на лице ленивую улыбочку неспешно восходящей рок-звезды.

– Ковбойка Коди, ты с кем обо мне разговаривала? – говорит он как бы небрежно, но в голосе сквозят нотки менее приятного тона.

Я наклоняюсь к нему поближе.

– Хочешь знать, с кем я о тебе разговаривала, Бэн МакКаллистер? – отвечаю я с придыханием – этот трюк очень хорошо исполняет Триша.

Он тоже подается ко мне. Может, вообразил, что мы поцелуемся. Похоже, в большинстве случаев это ему действительно настолько легко дается.

– Может, сказать, с кем я недостаточно разговаривала? – у меня уже не осталось голоса, одно придыхание.

– С кем? – Бэн уже так близко, что я чувствую запах пива.

– С Мэг Гарсиас. Уже месяц с ней не общалась. А ты?

Я раньше выражение «в ужасе отпрянул» только слышала, но увидев, как Бэн МакКаллистер от меня отшатывается, я по-настоящему понимаю значение этих слов. Он напомнил мне змею, которая сначала отпрянет назад, а потом наносит удар.

– Что это за херня? – спрашивает он. Флирт между нами на сегодня закончен, голос Бэна уже превратился в настоящий рык, совершенно непохожий на ту подделку, которая звучала со сцены заместо пения.

– Мэг Гарсиас, – повторяю я. Мне уже трудно смотреть ему в глаза, но за последний месяц я стала специалистом по трудным вещам. – Знаешь ее?

– Ты кто такая? – В глазах у него загорается какой-то огонь, похожий на ярость, а зрачки, наоборот, превратились в льдышки. И уже не кажется, что это контактные линзы.

– Или ты ее просто поматросил и бросил?

Кто-то хлопает меня по плечу. За спиной оказывается Упоротый Ричард.

– Мне рано вставать, – говорит он.

– Я уже закончила.

Дело к полуночи, а я прошлой ночью спала всего три часа, с тех пор ничего не ела, и меня уже потряхивает. Дойдя почти до выхода, я спотыкаюсь. Ричард хватает меня за руку, и тут я делаю ошибку – разворачиваюсь, чтобы бросить последний испепеляющий взгляд на Бэна МакКаллистера, этого поверхностного смазливого мудачка-кривляку.

И очень зря. Его лицо передернуло в борьбе таких эмоций, как гнев и вина. Это выражение очень хорошо мне знакомо. Вижу его каждый день в зеркале.

6

Я падаю на велюровый диван прямо в одежде. А проснувшись в воскресенье утром, обнаруживаю, что у меня на груди и лице спят Раз и Еще Раз. Либо я захватила их диван, либо они захватили меня. Поднявшись, я замечаю, как последний жилец дома, которого за все эти дни я вижу впервые, ставит в раковину чашку из-под хлопьев и выходит через заднюю дверь.

– Гарри, пока, – кричит ему вслед Элис.

Значит, это Гарри. По словам Мэг, он почти все время проводит в своей комнате с многочисленными компами и банками с кимчи.

Элис уходит на кухню и приносит мне чашку кофе, объявив, что зерна выращены в Малави, в затененной свободной зоне, и приобретены в рамках паритетной торговли. Я киваю, как будто меня интересует в кофе хоть что-то кроме того, чтобы он был горячий и с кофеином.

Я остаюсь сидеть на диване, а коты принимаются играть, лупя друг друга по морде. У Раза вывернулось ухо. Я поправляю, он мяукает. И это существо кажется мне таким беспомощным, что, хочу я того или нет, но я никак не смогу отвезти их в приют, даже в такой, где их не усыпят.

Выпив кофе, я выхожу с телефоном на крыльцо, где кто-то выставил пустые бутылки из-под пива, точно кегли в боулинге. Я звоню Трише. Сейчас только десять тридцать, но она чудесным образом все же берет трубку.

– Ну, как большой город? – интересуется она.

– Большой, – отвечаю я. – Слушай, что ты скажешь, если я привезу домой пару котят?

– А что ты скажешь, если я предложу тебе пожить где-нибудь в другом месте?

– Это на время. Пока я не пристрою их в хорошие руки.

– Коди, забудь об этом. Я восемнадцать лет растила тебя. Больше мне никакие беспомощные создания не нужны.

Мне в таком отношении много что противно – и не в последнюю очередь намек на то, что я – беспомощное существо, которое она холила годами. Вообще я бы сказала, что я сама себя растила, хотя это было бы нечестно по отношению к семье Гарсиасов. Когда у меня был острый фарингит, это Сью заметила налет у меня на миндалинах и отвела к педиатру, чтобы мне выписали антибиотики. Когда у меня начались месячные, Сью купила мне прокладки. Триша лишь бегло указала мне на тампоны в шкафчике «на случай когда понадобятся», не догадываясь, насколько двенадцатилетнего ребенка могла напугать сама мысль засунуть в себя что-нибудь размера «супермакси». Что же до пятидесяти обязательных учебных часов вождения, необходимых для получения прав, Триша продержалась целых три. Остальные сорок семь взял на себя Джо, проведя со мной и Мэг в машине бессчетное число воскресений.

– Я тут, возможно, еще на несколько дней задержусь, – говорю я. – Прикроешь меня в понедельник у мисс Мейсон? За сорок баксов.

– Конечно. – Деньги Тришу привлекают. Она не интересуется ни почему, ни когда я вернусь.

Потом я звоню Гарсиасам. С ними дело обстоит сложнее, потому что, если я скажу им о котятах, они тут же предложат взять их себе, даже невзирая на отношение Самсона к кошкам, и это кончится катастрофой. Я сообщаю Сью, что мне нужна еще пара дней, чтобы доделать тут все за Мэг. В ее ответе слышится облегчение, и больше она ни о чем не спрашивает. Говорит, что можно не спешить. Я уже собираюсь вешать трубку.

– Да, Коди…

Я ненавижу это вот «да, Коди». Все равно что услышать, как взводят курок. Как будто мне сейчас скажут, что все знают.

– Да?

Следует долгая пауза. Сердце начинает стучать сильнее.

– Спасибо тебе, – это все, что говорит Сью.

Я возвращаюсь в дом и спрашиваю у Элис совета, как лучше пристроить котят. В хорошие руки.

– Можно дать объявление на сайте Крейглист, но я слышала, что иногда там берут животных для лабораторных исследований.

– Не очень подходяще.

– Ну, можно еще расклеить объявления. Фотки с котятами всем нравятся.

Я вздыхаю.

– Ладно. Как?

– Сфотографировать, потом, наверное, отправить себе на почту, добавить текста, распечатать… – начинает она. – Но, наверное, проще воспользоваться ноутбуком Мэг, у него есть встроенная камера.

Этот комп за тысячу восемьсот баксов ей купили родители, когда она уезжала в колледж. До сих пор кредит выплачивают.

Я поднимаюсь в ее комнату и отыскиваю ноутбук в одной из коробок. Включаю. Он запрашивает пароль, я ввожу «Рантмайер», и он запускается. Я спускаюсь, а Элис усаживает котят, чтобы сфотографировать их вместе, что оказывается труднее, чем можно было предположить. Я вспоминаю, что мозгов у котенка не больше наперстка. Наконец я делаю кадр. Элис быстренько составляет объявление, и я возвращаюсь в комнату Мэг, чтобы попробовать его распечатать.

Я уже чуть было не закрыла ноутбук. Но увидела на панели инструментов внизу ярлычок почтового клиента и, не задумываясь, открыла. Тут же загрузилась куча новых писем – в основном спам, всякая бредятина от каких-то неизвестных людей, которые не в курсе, что она умерла, и среди всего этого пара сообщений со словами «Мэг, мы по тебе скучаем», а еще в одном говорится, что она сгниет в аду, потому что самоубийство – грех. Это я удаляю.

Мне интересно, что было в последнем письме Мэг. И кому оно было адресовано. Было ли оно о самоубийстве? Переходя в папку отправленных, я оглядываюсь, как будто на меня кто-то смотрит. Но, разумеется, никого нет.

Это оказывается не предсмертное послание. Оно было составлено за два дня до смерти, и, как мы все знаем, настроено на отправку через день после смерти. А после него она написала еще целую кучу сообщений, в том числе и в библиотеку: Мэг пыталась оспорить штраф за просроченную книгу. Она что, знала, что скоро умрет, и все равно переживала из-за библиотечного штрафа?

Как так можно? Как люди принимают подобные решения, пишут подобные письма, а потом живут как ни в чем не бывало? Если ты на такое способен, нельзя ли и дальше жить как ни в чем не бывало?

Я открываю еще одно из отправленных. Вот что она написала Скотти на той же неделе, когда покончила с собой: «Привет, Рантмайер, я тебя обожаю. И это навсегда».

Было ли это прощание? Может, она и мне что-то такое написала, что я пропустила?

Я прокручиваю дальше, и вот что странно: за неделю, предшествующую смерти, Мэг написала очень много, но за ней следует огромный полуторамесячный перерыв, а потом с конца января снова идут письма.

Я уже снова собиралась все закрыть, как увидела письмо, отправленное на адрес bigbadben@podmail.com за несколько дней до смерти. Чуть-чуть поколебавшись, я открываю.

Больше тебе обо мне беспокоиться не придется. ☺

Это уже другое прощание, и, несмотря на веселую рожицу, я ощущаю, что у нее разбито сердце, что она чувствует себя отверженной и пораженной – подобные вещи у меня никогда не ассоциировались с Мэг Гарсиас.

Я возвращаюсь в ее входящие и принимаюсь искать письма от этого bigbadben. Переписка тянется до осени, первые сообщения совсем коротенькие и полны острот, такой однострочный стеб – по крайней мере с его стороны. Ее ответов я не вижу, лишь его реплики, потому что он каждый раз обрезал ее письма. Переписка началась после того, как Мэг впервые попала на его выступление, всякое «спасибо, что пришла на концерт, спасибо за комплименты моей дерьмовой группе» – деланое самоуничижение, которое раскусил бы и шестилетний. Также написано, когда следующие концерты.

Затем тон делается более дружеским, после чего начинается флирт: в одном сообщении он дает ей прозвище Безумная Мэг, в другом рассуждает о ее электрических говнодавах (наверное, имеются в виду ковбойские ботинки из оранжевой змеиной кожи, которые моя подруга нашла в Гудвиле и носила, не снимая). Еще в паре писем он снова называет ее чокнутой, так как любому известно, что Кит Мун[9] – однозначно лучший барабанщик на свете. И еще несколько реплик на ту же тему рока, вокруг которой Мэг могла флиртовать днями.

Но потом тон резко меняется. «Все нормально. Мы остаемся друзьями», – пишет он. Но дискомфорт ощущается даже здесь, за три шага и четыре месяца. Я перехожу в отправленные, чтобы посмотреть, что она ему написала: вижу начало переписки, треп про Кита Муна, но чем вызваны более поздние письма – нет, там снова выдран кусок. Почти весь январь и февраль. Странно это.

Я возвращаюсь к письмам Бэна. Еще в одном говорится: «Не парься из-за этого». В другом он просит так поздно не звонить. Еще в одном не особо убедительно повторяет, что да, они все еще друзья. Еще в одном спрашивает, не она ли взяла у него майку с «Madhoney»[10], и если да, то пусть вернет, потому что она отцовская. Затем я читаю одно из последних его писем. Одно предложение, но такое жестокое, что у меня кровь в жилах от ненависти к этому Бэну МакКаллистеру леденеет: «Мэг, отстань от меня».

Вот она и отстала. Да уж.

Вчера я видела большую, аккуратно сложенную, черно-бело-красную футболку. Поскольку я ее не узнала, бросила в кучу вещей на отдачу. Я хватаю ее – там написано «Madhoney». Его драгоценность. Даже этого не захотел ей оставить.

Я возвращаюсь к ноутбуку и яростно строчу Бэну новое письмо из ящика Мэг с темой «Возвращение из мертвых».

«Твоя драгоценная футболочка воскресла. А в остальном на чудеса и воскрешения есть предел».

Письмо я не подписала и отправила, не успев подумать. Сожалеть об этом я начинаю через целых тридцать секунд и тут вспоминаю, почему вообще ненавижу электронную почту. Когда пишешь письмо, например, отцу, можно исписать кучу страниц, как тебе кажется, важными вещами, поскольку ты даже не знаешь, где он живет, а если бы и знала, то на поиски конверта с маркой ушла бы уйма времени, к которому ты это письмо уже успеешь разорвать. А потом в один прекрасный день ты находишь его электронный адрес, подходишь к компу с Интернетом, где уже такого мягкого тыла нет, пишешь все, что чувствуешь, и жмешь на «отправить», не дав себе шанса отговорить себя от этого поступка. А потом ждешь, и ждешь, и ждешь, а ответа все нет, и то, что было для тебя важным, оказывается ерундой. И ты понимаешь, что не стоило этого говорить.

Мы с Элис обклеиваем все улицы Такомы рядом с колледжем объявлениями про котят. Затем ей приходит в голову умная мысль расклеить их в понтовом магазине здорового питания, где затариваются богачи. Мы садимся на автобус, и по пути она мне рассказывает, что магазин не относится к сети «Хоул Фудз», но, возможно, и его тут скоро откроют. На мое «восхитительно» Элис, не уловив сарказма, отвечает «да», и я поворачиваюсь к окну в надежде, что она заткнется.

Поездка оказывается неудачной, потому что менеджер запрещает нам расклеивать там объявления, так что мы просто вручаем их богатеньким покупателям с пакетами из макулатуры, и они все смотрят на нас так, словно мы раздаем бесплатный крэк на пробу.

Возвращаемся мы после пяти, и даже бодрая Элис уже поникла. А я в ярости и отчаянии. Я не ожидала, что пристроить котят так сложно, и у меня такое ощущение, что надо мной зло подшутили, и Мэг смогла посмеяться надо мной последней.

В доме пахнет готовкой – точнее, непривычным и неприятным сочетанием специй, которые вместе обычно не используются: карри, розмарин и чрезмерное количество чеснока. На диване я снова вижу Дерево с пивом.

– Я думала, ты уже уехала, – холодно говорит она.

Элис крепит объявление на доске у двери рядом с большой рекламой завтрашней встречи «Линии жизни». И объясняет Дереву, что я пытаюсь найти дом для Раза и Еще Раза.

Дерево кривится.

– Что, ты что-то против котят имеешь? – спрашиваю я.

Она морщит нос.

– Раз и Еще Раз. Клички какие-то пидорские.

– Я бисексуалка, так что мне не особенно нравится, как уничижительно ты используешь этот термин, – Элис пытается ее раскритиковать, но каким-то образом у нее это выходит все равно слишком жизнерадостно.

– Ну извини. Я понимаю, что это коты погибшей, но имена все равно пидорские.

С такими заявлениями Дерево похожа не столько на хиппи, сколько на обычное быдло из нашего городка. За это я ненавижу ее одновременно и еще больше, и меньше.

– А тебе какие клички больше нравятся? – спрашиваю я.

– Мне – Тик и Так. Я про себя их так и называю.

– А что, по-твоему, Раз и Еще Раз – плохо? – в грязном фартуке и с деревянной ложкой в руке появляется Упоротый Ричард. – Я думаю, что надо назвать их Ленни и Стивом.

– Это не кошачьи имена, – говорит Элис.

– Почему это? – недоумевает Упоротый Ричард, поднимая ложку, содержимое которой как раз и излучает тот странный запах. – Кто хочет попробовать?

– Что это? – интересуется Дерево.

– Всечтобыловхолодильнике. Тушеное.

– И котов бы туда положил, – отвечает она. – Тогда и пристраивать бы не пришлось.

– Ты же вроде вегетарианка, – язвит Элис.

Упоротый Ричард предлагает мне разделить с ним его омерзительную трапезу. Пахнет так, будто все специи ввязались друг с дружкой в спор, которого никто не выиграл. Но отказываюсь я не поэтому. Я просто отвыкла от общества. И не знаю, когда это произошло. У меня раньше были друзья – не то чтобы настоящие, но были – из нашей школы, из нашего городка. И раньше я все время проводила у Гарсиасов. А сейчас это раньше кажется таким далеким от сегодняшнего дня.

Покинув всех, я иду на кухню попить. Я до этого купила литр «Доктора Пеппера» и убрала в холодильник, но Упоротый Ричард в своем кулинарном приступе все переставил, так что приходится рыться. В глубине мне попадается пара банок «Ар-Си колы», и мне становится нехорошо, потому что единственной из моих знакомых, кто это пил, была Мэг. Я беру старую кружку с изображением группы «Sonics», бросаю в нее лед и наливаю колу. Не хочу, чтобы после меня тут хоть что-то от нее осталось.

Я выхожу с кружкой на пустое крыльцо. Правда, оно оказывается не пустым, и я так резко торможу, что обливаю колой себе рубашку.

Он курит, вишневый огонек сигареты угрожающе мерцает в сгущающихся сумерках.

Я даже не знаю, что меня больше шокировало: что мое письмо возымело эффект или что, судя по виду, он хочет меня убить.

Но такой возможности я ему не дам. Поставив кружку на перила, я разворачиваюсь и начинаю подниматься по лестнице – стараясь не спешить, успокоиться. Он пришел за футболкой, и я ему ее отдам. Брошу в рожу и скажу, чтобы проваливал.

Я слышу шаги по гравию, потом – как он поднимается за мной по лестнице, и толком не знаю, что делать, потому что, если позвать на помощь, я произведу впечатление слабачки, но у него был такой взгляд… Как будто до него дошло не только мое письмо, но и вся ненависть, и теперь он решил перенаправить ее в мой адрес.

Я вхожу в комнату Мэг. Футболка так и лежит на куче, где я ее оставила. Он поднялся за мной и остановился в дверях. Я швыряю футболку ему. Мне хочется, чтобы он убрался – целиком и полностью. Но он стоит. Майка после столкновения падает на пол.

– Что за херня? – вопрошает он.

– Что? Хотел футболку, получай.

– Кто так делает?

– А что я сделала? Ты просил вернуть футболку…

– Блин, Коди, прекрати это, – обрывает он. А мне так странно слышать свое имя. Это уже не «ковбойка Коди», не флиртующий рычащий голос. А просто мое имя, голое, без прикрас. – Ты отправила мне письмо от имени умершей девушки. Ты чего такая жестокая? Или ты еще и двинутая?

– Ты просил вернуть футболку, – повторяю я, уже испугавшись, и мой голос звучит уже не так уверенно.

Он зло смотрит на меня. Глаза в тусклом свете комнаты Мэг кажутся уже другого оттенка. Мне вспоминается ее последнее письмо. Больше тебе обо мне беспокоиться не придется. И ярость возвращается.

– Ты что, не мог оставить ей это? – спрашиваю я. – Может, не мешало бы дарить сувениры всем тем бесчисленным телкам, которых ты, по всей вероятности, трахаешь. Футболочки на память. А уж отбирать? Просто шикарно.

– Ты, видимо, ничего не поняла.

– Так просвети меня, – в моем голосе вовсю сквозит отчаяние. Он ведь прав. Я действительно ничего не понимаю. Если бы я хоть что-то понимала, я бы в последние месяцы не пребывала в таком тумане и мы бы сейчас тут не стояли.

Он смотрит на меня, словно на мерзость какую-то. И я поверить не могу, что это тот же человек, который так елейно заигрывал со мной вчера.

– Что произошло? – вопрошаю я. – Она тебе наскучила? У тебя все отношения с девушками такие? Тебе просто фантазии не хватило, потому что, если бы ты ее узнал как следует, тебе бы никогда не стало скучно. Это же была сама Мэг Гарсиас, и кто ты такой, блин, Бэн МакКаллистер, чтобы просить ее отстать от тебя? – голос готов дрогнуть, но я этого не допущу. Дам волю чувствам я потом. «Потом» это всегда можно сделать.

У Бэна меняется лицо. Появляются льдышки.

– Откуда тебе известно, о чем я ее просил?

– Письмо видела: «Мэг, отстань от меня». – До этого фраза показалась мне жестокой, а в моих устах она звучит просто жалкой.

По лицу видно, что он хочет меня уничтожить.

– Даже не знаю, что гаже: читать письма мертвой или писать с ее адреса.

– Только гад в этом может разобраться, – мой ответ уже совсем так себе.

Бэн смотрит на меня и качает головой. И уходит, а его бесценная футболка остается тряпкой валяться на полу.

7

Только через час после ухода Бэна я успокаиваюсь. И только еще через час набираюсь смелости снова запустить ноутбук Мэг. В одном он был прав: я ничего не поняла. Судя по тому, как он это сказал, Мэг сделала что-то такое, чтобы заслужить такую мерзотную реакцию. Я ее знаю. И знаю ребят вроде Бэна. Через Тришу их за долгие годы много прошло.

Я снова открываю почтовый ящик подруги, захожу в отправленные, но письма есть только ранние, ноябрьские: флирт с ее стороны, рассуждения о том, кто лучше писал песни, кто лучший барабанщик, какая группа самая переоцененная, какая самая недооцененная. А потом, перед каникулами, все это резко остановилось. Особого ума не надо, чтобы понять: они переспали. А затем он ее бросил.

Менее ясен пробел в сообщениях от Мэг. Мы с ней зимой особо не переписывались, но я уверена, что хоть что-то, да было. Я захожу в собственную почту, чтобы убедиться, что я это не нафантазировала, и в январе оказывается пусто, а за февраль сообщения от нее есть. А в ее отправленных – нет.

Странно. Она подцепила какой-то вирус, который сожрал почту за несколько недель? Или она их куда-то перенесла? Я начинаю рыться в других приложениях, хотя сама не знаю, чего ищу. Открываю календарь – в нем ничего нет. Проверяю корзину, на случай, если удаленные файлы попали туда. Там куча всего, но в основном какая-то ерунда. Есть одна безымянная папка. Я пробую ее открыть, но через корзину не получается. Перетащив ее на рабочий стол, я делаю еще одну попытку, но в этот раз компьютер сообщает мне, что файл закодирован. Испугавшись, что это может быть вирус и я испорчу комп, я снова бросаю его в корзину.

Всего полдесятого, а я опять еще ничего не ела, к тому же меня уже мучает жажда, но спускаться не хочется. Так что я раздеваюсь и ложусь в кровать Мэг с привидениями, потому что постель с ее запахом сейчас как раз то, что мне нужно. Я понимаю, что после этого наши запахи смешаются и ее станет менее выраженным, но это почему-то вдруг становится не важным. Ведь раньше всегда так и было.

8

На следующее утро я просыпаюсь от тихого стука в дверь. В незанавешенное окно светит яркое солнце. Я сажусь, в голове словно песок.

Снова раздается стук.

– Войдите, – хриплю я.

В дверях появляется Элис, опять с чашкой кофе – зерна наверняка собраны карликами из Никарагуа.

Я потираю глаза, беру кофе, издав стон благодарности.

– А сколько времени?

– Полдень.

– Полдень? Я четырнадцать часов проспала.

– Ага, – она осматривается. – Может, и не в Мэг дело было. Может, эта комната усыпляет, как маковое поле из «Волшебника из Страны Оз».

– В каком смысле?

– Она ужасно много спала. Почти все время. Если не тусовалась со своими «крутыми друзьями из Сиэтла», – тут Элис рисует кавычки в воздухе, – то спала.

– Мэг любит… то есть любила поспать. Много энергии потребляла. И сон ей нужен был для восстановления сил.

Элис смотрит на меня скептически.

– Я других таких людей не видела.

– Она в десятом классе переболела мононуклеозом, – объясняю я и тут же вспоминаю, насколько жуткий этот год выдался. Мэг большую часть учебного года пропустила, и месяцами ей пришлось заниматься самостоятельно, потому что она не могла подняться с кровати.

– И она с тех пор уставшая? – удивляется Элис.

– У нее был реально тяжелый случай. – Гарсиасы даже не разрешали мне ее навещать, чтобы я не заразилась.

– Больше похоже на вирус Эпштейна-Барра или типа того. – Элис садится на край кровати. – Я этого не знала. Я вообще не успела с ней как следует познакомиться.

– Ты вроде только недавно заселилась.

Она пожимает плечами.

– С другими-то познакомилась. И не думаю, что остальные ее прямо хорошо знали. Она была этакая одиночка.

Уж если человек Мэг нравился, то всерьез, а если нет… Дураков она не терпела.

– Чтобы ее узнать, надо было постараться.

– Я старалась, – настаивает на своем Элис.

– Наверное, недостаточно. В смысле, вряд ли вы от большой любви прицепили на дверь обложку этого диска.

Ее глаза, как у олененка Бэмби, наполняются слезами.

– Это не мы. Это она сама сделала. А нам сказали ничего не трогать.

Это Мэг, оказывается, приклеила. Не сомневаюсь, что специалисты по самоубийцам сказали бы, что это был предупредительный знак, крик о помощи, но все же в нем читается и извращенное чувство юмора Мэг. Последняя визитная карточка.

– А, – говорю я, – тогда ясно.

– Ясно? – спрашивает Элис. – Мне это кажется ужасным. Но, как я и сказала, я ее не особо хорошо знала. Наверное, я с тобой уже больше общалась, чем с ней, – с сожалением говорит она.

– Хотела бы я сказать, что ты не много потеряла, но это не так.

– Расскажи мне, какая она была.

– Какая?

Элис кивает.

– Такая, – я раскидываю руки, чтобы продемонстрировать грандиозность подруги, ее бесконечные возможности. Я не уверена, что это хорошее описание или что я себя так всегда рядом с ней чувствовала.

Элис смотрит на меня с мольбой. И я углубляюсь, рассказываю подробно о том, как мы с Мэг какое-то время работали телефонными продавцами – ничего на свете нет нуднее, – и, чтобы не было скучно, подруга все время меняла голоса. В итоге у нее начало получаться так хорошо – и голоса, и работа, – что она продавала барахла сверх нормы и ее отправляли домой пораньше.

Я рассказываю, что в какой-то момент в нашей библиотеке так резко сократили бюджет, что она открывалась всего на три дня в неделю, а на мне это сильно сказалось в худшую сторону, потому что если я была не у Гарсиасов, то там, то есть я практически жила в библиотеке. Мэг ходила туда не так часто, как я, но это не помешало ей поставить перед собой задачу прекратить это безобразие. Она подтянула на тот момент достаточно известные, а теперь просто ужасно популярные группы, с которыми познакомилась благодаря своему блогу, и организовала благотворительный концерт «Смерть рок-звездам, а не книгам», на который в наш городок съехался народ отовсюду, и удалось собрать примерно тысячу двести баксов, что было очень круто. А поскольку те группы были уже известны, а на рекламных постерах красовалась сама Мэг, о нас заговорила пресса, и руководству библиотеки со стыда пришлось увеличить график работы.

Затем я рассказываю, что у Скотти, который всегда был капризен по части еды, в какой-то момент развилась анемия. Врачи рекомендовали ему употреблять побольше железосодержащих продуктов, а Сью места себе на находила из-за того, что сын ни в какую не соглашался нормально питаться. Мэг знала, что брат помешан на тракторах, нашла на сайте Ибэй формочки для еды и делала ему трактора из картофельного пюре, шпината и мяса, и Скотти поедал их с удовольствием.

А один раз я ужасно поругалась с Тришей и сбежала из дома, чтобы разыскать отца, хотя она и заверяла, что он давным-давно уехал. Когда я добралась до озера Мозес, у меня кончились и деньги, и запал, и в тот момент, когда я была готова разреветься и психануть, возле меня остановились Мэг с Джо. Они всю дорогу ехали за моим автобусом. Но эту часть я Элис не рассказываю. Потому что такими историями только с хорошими друзьями делятся. А такая у меня была только одна.

– Вот какая она, Мэг, – подытоживаю я. – Она могла все. Решить за любого любую проблему.

Элис переваривает.

– За себя только не смогла.

9

Последнее памятное собрание в честь Меган Луизы Гарсиас проводится на небольшом мысу в Саунде. Гитарист со скрипачом играют песню Джоан Осборн[11] «Просвет». Кто-то зачитывает отрывок из Халиля Джибрана[12]. Народу пришло немного, человек двадцать, все в обычной одежде. Ведет собрание чувак из психологического центра кампуса, но он, слава богу, не превращает его в публичную лекцию на тему предотвращения суицида, чтобы еще раз пройтись по списку предвестников, которые мы все, очевидно, пропустили. Вместо этого он говорит об отчаянии, о том, как оно разрастается в молчании. Именно оно приводит людей вроде Мэг к подобным решениям, и теперь нам надо прочувствовать и почтить то отчаяние, которое по ней осталось – даже у тех, кто ее, возможно, не знал.

Затем он осматривает собравшихся, и, хотя я вижу его впервые, хотя сижу далеко от него, рядом с Элис, и хотя я совершенно неохотно согласилась сюда прийти, да и то только потому, что мне было стыдно за мои обвинения в адрес Элис, что это они повесили на дверь обложку диска «Poison Idea», его взгляд останавливается на мне.

– Я знаю, что многие из нас изо всех сил пытаются разобраться в случившемся. Из-за того что мы не очень хорошо знали Мэг, груз может быть не слишком тяжелым, но перенести его все равно трудно. Мне сообщили, что сегодня здесь присутствует ее хорошая подруга Коди, которой, я подозреваю, тоже приходится нелегко.

Я бросаю гневный взгляд на Элис – явно это она меня выдала, но эта девчонка смотрит на меня совершенно невозмутимо.

Парень продолжает:

– Коди, если ты не против, я приглашаю тебя рассказать что-нибудь о Мэг. Или о том, что ты чувствуешь.

– Я не пойду, – шепчу я Элис сквозь зубы.

Она все смотрит на меня невинными, широко распахнутыми глазами.

– Мне стало сильно легче от того, что ты мне рассказала. Может, и другим это тоже поможет. Да и тебе самой.

Уже все на меня смотрят. Элис подталкивает меня локтем, и мне хочется ее убить.

– Просто расскажи о библиотеке, о том, как она кормила брата, – шепчет она.

Но, когда я выхожу, получается вовсе не какая-нибудь милая история о книгах, музыке или капризном братишке.

– Хотите, чтобы я рассказала вам о Мэг? – спрашиваю я. Риторически, и в голосе у меня звучит чистый сарказм, но все эти невинные овечки одобряюще кивают головами.

– Мэг была моей лучшей подругой, и я думала, что мы просто все друг для друга. Верила, что мы все друг другу рассказываем. Но оказалось, что я совсем ее не знала, – во рту жесткий металлический привкус. Гадкий, но я его смакую, как наслаждаешься собственной кровью, когда шатается зуб. – О ее здешней жизни я ничего не знала. Ни о занятиях. Ни о соседях по дому. Не знала, что она подобрала двух больных котят и выходила лишь для того, чтобы теперь они снова стали бездомными. Не знала, что она ходила по клубам в Сиэтле, влюблялась в парней, которые разбивали ей сердце. Я якобы была ее лучшей подругой, а ничего из этого не знала, потому что она мне не рассказывала. Она не говорила о том, что жизнь приносит ей непереносимые страдания. То есть я вообще об этом и не догадывалась, – у меня вырывается смешок, и я уже знаю, что, если не смогу удержать себя в руках, последует нечто такое, чего я слышать не хочу, да и никто другой не хочет. – Как можно не знать такого о лучшей подруге? Даже если она молчит, как можно такого не знать? Как можно считать ее потрясающей и классной, самым чудесным человеком на свете, в то время как, оказывается, ей было так больно, что пришлось выпить яд, из-за которого все клетки лишились кислорода и сердцу осталось только остановиться? Так что лучше не спрашивайте меня ничего о Мэг. Потому что я ни хрена не знаю.

Кто-то ахает. Я смотрю в толпу, которая в свете солнца кажется мне очень пестрой. Стоит прекрасный весенний день, полный обещаний: ясное небо, пухлые облачка, легкий ветерок со сладким ароматом первых цветов. Таких дней быть не должно. Весны тоже. Я в глубине души думала, что зима в этом году не кончится.

Кто-то плачет. Это я их довела. Я сама стала отравой. Выпей меня, и умрешь.

– Извините, – говорю я и срываюсь с места.

Я бегу по траве к дороге, прочь из парка, к главной улице. Мне необходимо отсюда убраться. Из Такомы. Из мира Мэг.

За спиной слышатся шаги. Наверное, Элис или Упоротый Ричард, но сказать мне им нечего, так что я не останавливаюсь, но тот, кто сзади, бежит быстрее.

На плечо ложится рука. Я резко оборачиваюсь. Его глаза, на этот раз цвета неба после захода солнца, почти лиловые. Я впервые вижу, чтобы цвет глаз у человека менялся, словно индикатор настроения души. Если у этого есть душа.

С минуту мы стоим, уставившись друг на друга, стараясь отдышаться.

– Я могу рассказать. Если хочешь, – в голосе снова звучит рык. И неуверенность.

– Об этом я знать не хочу.

Он качает головой.

– Не об этом. Но кое-что рассказать могу. Если хочешь. О том, как она здесь жила.

– А тебе-то откуда знать? Если она тебе была нужна всего на одну ночь?

Он мотает головой.

– Давай пойдем куда-нибудь и поговорим.

– Ты как тут вообще оказался?

– Кто-то из ее соседей дал мне листовку. – Он говорит о том, как узнал о службе, но не о том, зачем пришел.

Мы стоим на месте.

– Ну же. Давай поговорим, – настаивает Бэн.

– Почему? Ты знаешь, почему она покончила с собой?

Он отдергивается. Как от отдачи ружья. Опять. Словно его в прямом смысле кто-то назад дернул. Только на лице в этот раз не злоба, а что-то другое.

– Нет, – отвечает он.

Мы идем в «МакДоналдс». У меня вдруг пробуждается зверский голод, хочется чего-нибудь невегетарианского, не органического, не здорового, а хлеба в непреходящих страданиях. Мы оба берем по спецпредложению с роял чизбургером и садимся за столик в тихом уголке возле пустой детской площадки.

Сначала мы молча едим. Затем Бэн начинает рассказ. О том, как Мэг появилась в тусовке инди-групп, немедленно сдружилась с кучей местных музыкантов – это на нее похоже. Он рассказывает, как ей, восемнадцатилетней девчонке из Зажопинска, восточный Вашингтон, все легко давалось, и все буквально ели у нее с руки – это тоже на нее похоже. Он поначалу завидовал, поскольку, когда сам за два года до этого приехал из Бэнда, штат Орегон, ему казалось, что его музыкальное сообщество очень долго игнорировало, прежде чем приняло в свою песочницу. Еще он рассказывает, как они притворно ругались из-за того, кто достоин звания лучшего барабанщика: Кит Мун или Джон Бонэм[13]. Кто лучший гитарист: Джими Хендрикс[14] или Рай Кудер[15]. У кого самые цепляющие песни: у Нирваны или Роллингов. Потом он рассказал, как Мэг подобрала котят, услышав их писк из коробки на помойке в центре Такомы, возле приюта для бомжей, в котором работала по нескольку часов в неделю. Она откопала их, отнесла к ветеринару, истратила несколько сотен долларов на то, чтобы поставить их на ноги. Как раскручивала самых известных музыкантов города на деньги, чтобы оплатить лечение – это опять же точно в стиле Мэг. Как она кормила котят детским питанием из пипетки, потому что для кошачьего корма они были еще слишком малы. И из всего его рассказа именно от образа Мэг, выкармливающей брошенных котят, мне хочется плакать.

Но я держусь.

– Почему ты мне все это рассказываешь? – спрашиваю я, тоже уже почти рыча.

Перед Бэном на столе лежит пачка сигарет, но вместо того, чтобы курить, он жмет на кнопку зажигалки, и каждый раз с шипением вырывается огонек.

– Мне показалось, ты хочешь это знать, – и это звучит как обвинение.

– Почему ты мне все это рассказываешь? – повторяю я.

Глаза Бэна на время освещаются зажигалкой. И я снова вижу в них столько разных оттенков вины. У него, как и у меня, она окрашена раскаленной докрасна яростью, более жгучей, чем огонь, с которым он играет.

– Знаешь, она мне о тебе рассказывала, – говорит он.

– Правда? А мне о тебе – нет, – это, разумеется, ложь, но я не доставлю ему удовольствия признанием, что Мэг ему даже особое прозвище придумала. Все равно, как выяснилось, он вовсе не трагический.

– О том, как один из мужиков, у которого ты убирала, попытался схватить тебя за задницу, а ты ему так высоко руку за спину завела, что он заскулил и повысил оплату.

Да, это наша история с мистером Педью. Повышение на десятку в неделю. Такова цена попытки схватить меня за жопу против моего желания.

– Она тебя называла Баффи.

И это куда более серьезное подтверждение того, что Мэг ему действительно обо мне рассказывала. Подруга звала меня Баффи, когда я вела себя особенно дерзко, как Баффи Саммерз, истребительница вампиров[16]. Себя она считала Уиллоу, ее подружкой с магическими способностями, хотя тут она заблуждалась: Мэг сама была и Баффи, и Уиллоу, сильной волшебницей, две в одном. А я лишь грелась в лучах ее света.

Мне неприятно, что Бэн все это обо мне знает, словно кто-то показал ему позорные фотографии из моего раннего детства. Что он в курсе таких подробностей, на которые не имеет права.

– Многовато она тебе рассказала для одного перепиха, – говорю я.

Ему как будто больно. Хороший притворщик этот Бэн МакКаллистер.

– Мы с ней дружили.

– Не уверена, что это называется дружбой.

– Нет, дружили, – настойчиво повторяет он, – до того, как все покатилось к чертям.

Их переписка. Стеб. Разговоры о роке. А потом эта внезапная перемена.

– Так что же случилось? – спрашиваю я, хотя и сама знаю что.

Но все равно ответ и то, как он это сказал, меня шокирует.

– Потрахались.

– Вы переспали, – повторяю я. Уж это-то я знаю. Что после того единственного раза моя подруга не стала бы делать это с тем, к кому не испытывает серьезного интереса. – Мэг не из тех, кому надо было просто потрахаться.

– Ну, я ее трахнул, – повторяет Бэн. – А после того, как трахнешь друга, все портится. – Он еще раз нажимает на кнопку зажигалки, а потом пламя снова гаснет. – И я знал, что так будет, но все равно сделал.

Его честность одновременно и притягивает, и отталкивает, словно какая-то ужасная автокатастрофа, на которую глазеешь, хоть и понимаешь, что потом будут сниться кошмары.

– Если ты знал, что это все испортит, то зачем тогда?

Он вздыхает, качая головой.

– Ну, ты знаешь, как это бывает, все происходит случайно и быстро, о последствиях не успеваешь задуматься. – Бэн смотрит на меня, но дело-то в том, что я не знаю. Кого-то это, может, и шокирует, но со мной такого ни разу не было. Когда родишься в семье «белой швали», делаешь все, чтобы вырваться из этой западни. Хотя в большинстве случаев от судьбы все равно не уйти. Но все же рыть себе яму и трахаться с каким-нибудь неудачником из нашего Зажопинска я не буду.

Я молча смотрю в сторону детской площадки.

– Это всего один раз случилось, но хватило. А после этого пошла фигня.

– Когда именно? – интересуюсь я.

– Трудно сказать. В районе Дня благодарения. А что?

Ясно. Письмо насчет совета не спать с барменами пришло как раз чуть раньше. Но котята? Они, судя по всему, появились после зимних каникул. А история про то, как мистер Педью схватил меня за задницу – в феврале, всего за несколько недель до смерти.

– Но если это было так давно, как вышло, что ты в курсе последних известий? О котятах? Обо мне?

– Я думал, ты читала наши письма.

– Всего парочку.

Он кривится.

– То есть ты не в курсе всего, что она мне писала?

– Нет. Ее письма начиная с января до приблизительно за неделю до смерти удалены.

Судя по лицу, Бэн очень удивлен.

– У тебя комп с собой?

– Я смотрела на ноутбуке Мэг. Он у нее в комнате.

Он сминает обертки от еды.

– Идем.

Бэн открывает свою почту на сервере. Поиск по ее имени выдает целую кучу писем. Он слезает со стула, уступая место мне. В дверь влетает Еще Раз и начинает точить коготки о картонные коробки.

Я вижу самое начало – флирт со стебом, про Кита Муна и «Rolling Stones». И перевожу взгляд на Бэна.

– Смотри дальше, – говорит он.

Я смотрю. Флирта становится все больше. Письма – длиннее. Затем случается секс. Который как бы служит черной разделительной чертой. После которой письма Бэна становятся отстраненными, а Мэг – полными отчаяния. И еще какими-то странными. Если бы она писала такое мне, может, так бы не показалось. Но она рассказывала все это Бэну, чуваку, с которым они один раз переспали. Она исписывала целые страницы, повествуя обо всей своей жизни в подробностях, о котятах, обо мне, как будто очень детальные дневниковые записи. И чем сильнее он ее отталкивал, тем больше она писала. Но не сказать, что она совсем ничего не замечала. Мэг явно понимала, что ее поведение может выглядеть странновато – несколько писем страниц по 8–10 она закончила словами: «Мы же все еще друзья, да?» – словно хотела в этом убедиться. Словно просила разрешения и впредь рассказывать ему все это. Мне неловко это читать, в том числе и за нее неловко. Вот почему она стерла все отправленное?

И такие письма она писала ему каждые два-три дня в течение нескольких недель, прочитать их все невозможно – не только потому, что они жутко длинные, но и потому, что у меня внутри от них все страшно переворачивается. В письмах Мэг еще и ссылается на эсэмэски и телефонные звонки. Я спрашиваю у Бэна, сколько их было, но он не отвечает. Затем идет одно из его последних сообщений: «Найди себе другого собеседника», – написал он. И вскоре еще: «Отстань от меня». И мне вспоминается ее последнее: «Больше тебе обо мне беспокоиться не придется».

Надо остановиться. Бэн смотрит на меня так, что мне совсем не нравится. Мне больше подходил самодовольный наглец, которого я встретила пару дней назад. Поскольку я бы предпочла его ненавидеть. Я совсем не хочу, чтобы он смотрел на меня с нежностью. Не хочу видеть его уязвимость, его мольбу, словно теперь ему требуется поддержка. И уж точно мне не нужны никакие проявления щедрости с его стороны, например, чтобы он разбирался с котятами, что Бэн и предлагает.

Я лишь смотрю на него – типа: «Да кем ты себя возомнил?»

– Когда поеду домой, в Бэнд, отвезу их матери. У нее и так там, считай, зоопарк, так что еще две приблуды ей не помешают.

– А до тех пор где они будут жить?

– Я в Сиэтле с ребятами дом снимаю. Там есть двор. А соседи все веганы, защитники прав животных, так что не откажут – иначе будут выглядеть лицемерами.

– На фига это тебе? – интересуюсь я. Не знаю, зачем я спорю. Дом котам нужен, и Бэн – единственный желающий. Так что мне бы помолчать.

– Я вроде только что объяснил, – в голосе снова зазвучал рык, и я рада его слышать.

Но, судя по тому, что он смотрит куда угодно, только не на меня, мне кажется, что Бэн и сам понимает, что ничего не объяснил. И судя по тому, что я смотрю куда угодно, только не на него, лучше и не объяснять.

На следующее утро Бэн заезжает за котятами, а я заклеиваю скотчем последние коробки. Я сажаю Раза и Еще Раза в переноску, собираю их игрушки и отдаю все это ему.

– Ты куда поедешь? – спрашивает он.

– Сначала в Ю-Пи-Эс, а потом на автовокзал.

– Могу подбросить.

– Спасибо. Я такси вызову.

Кто-то из котят мяукает.

– Не ерунди, – говорит Бэн, – тебе же два раза платить придется.

Я отчасти опасаюсь, что он передумает брать котят, и поэтому предлагает меня подвезти, но он начинает грузить сумки в багажник, а переноску ставит на заднее сиденье. В тачке у него грязно, куча банок из-под «Ред Булл», пахнет куревом. На заднем сиденье еще и валяется смятый расшитый бисером кардиган.

Гарри Канг, таинственный сосед Мэг, помогает нам погрузить в машину коробки, после чего, хотя за все время моего пребывания здесь мы с ним и парой слов не обмолвились, он хватает меня за руку и говорит: «Пожалуйста, передай родственникам Мэг, что моя семья за них каждый день молится. – И, посмотрев на меня какое-то время, добавляет: – Скажу им, чтобы за тебя тоже помолились». Вообще, после смерти подруги мне подобную чушь говорят постоянно, но от неожиданных слов Гарри у меня комок встает в горле.

Раз и Еще Раз орут всю дорогу до Ю-Пи-Эс, и, пока я оформляю доставку, Бэн ждет с ними в тачке. Затем он везет меня на автовокзал, и я успеваю на автобус, который отходит в час. Так что буду дома к ужину. Хотя особого ужина не будет.

Котята буянили всю дорогу, и, когда мы доехали до вокзала, уже оказалось, что один из них сходил в туалет. Так что я снова жду, когда Бэн скажет, что передумал и что он вообще предложил их взять лишь затем, чтобы отомстить мне за письмо насчет футболки.

Но он молчит.

– Коди, береги себя, – тихонько говорит он, когда я открываю дверцу перед вокзалом.

Мне вдруг становится жаль, что я не беру с собой котов. От мысли о том, чтобы вернуться домой одной, мне становится ужасно тоскливо. Хотя мне и хочется оказаться подальше от Бэна МакКаллистера, и я уже даже совсем близка к этому, я вдруг понимаю, насколько мне легче оттого, что было с кем разделить этот груз.

– Ага, ты тоже, – отвечаю я. – Счастливой тебе жизни.

То есть я не это хотела сказать. Прозвучало это слишком напыщенно. Но, может, это самое лучшее, что можно пожелать другому.

10

В горах у автобуса прокололось колесо, так что в Элленсбурге я не смогла пересесть, как планировала, и попала домой уже после полуночи. Проспала до восьми и пошла убирать у Томаса, а вечером поехала отвозить Гарсиасам две сумки.

Звоню в дверь – чего раньше почти никогда не делала, открывает Скотти. Я спрашиваю у него, как дела, но зря – пахнет маслом.

– Кексы, – сообщает он.

– Вкуснотища, – я пытаюсь сделать голос повеселее.

Скотти качает головой.

– Никогда не думал, что скажу такое, но я бы сейчас предпочел брокколи.

Увидев меня, Сью с Джо стоят в нерешительности, словно я привезла не книжки и одежду Мэг, а ее саму. Потом они выходят, благодарят меня, Сью начинает беззвучно плакать. Это для меня чересчур. Я знаю, что они меня любят. Сью давно говорила, что я ей как дочь, но теперь, когда ее родной дочери не стало, все по-другому.

Я поворачиваюсь к Скотти. Если и мне тяжело, то ему еще хуже. Так что я изображаю Санту с подарками.

– Ну, посмотрим, что тут у нас?

Но смотреть никто не хочет. Я достаю ноутбук, который положила в рюкзак. И протягиваю его Сью и Джо. Они переглядываются, затем качают головами.

– Мы тут поговорили, – начинает Джо, – хотим подарить его тебе.

– Мне? – Я ведь знаю, какой он дорогой. – Нет. Я не могу его принять.

– Пожалуйста, нам будет приятно, – настаивает Сью.

– А почему не Скотти?

– Ему всего десять, – отвечает Джо. – Он пользуется семейным компьютером. А до своего ноутбука еще дорастет.

У Сью грустнеет лицо, словно она уже не верит в обещания времени. Но она тут же собирается.

– К тому же тебе понадобится, когда в колледж поедешь.

Я киваю, мы все делаем вид, будто это когда-нибудь произойдет.

– Это слишком щедрый подарок, – говорю я.

– Коди, бери, – уже почти резко говорит Джо. И тут я понимаю, что они хотят с ним расстаться не потому, что решили сделать мне подарок. И, если я его приму, возможно, это будет подарком им.

Когда приходит пора прощаться, Сью кладет мне с собой с дюжину кексиков. С розовой и золотой глазурью – цвета сладости и радости. Даже еда лжет.

Скотти выводит Самсона на прогулку и полдороги до дома проходит со мной.

– Рантмайер, извини, что ноутбук отдали мне.

– Ничего. Я и в Нинтендо Ди-Эс поиграю.

– Если хочешь, заходи ко мне, научишь меня играть в свои игры.

Он серьезно смотрит на меня.

– Ладно. Только не поддавайся. По-моему, мне многие поддаются, потому что я брат умершей.

Я киваю.

– Я лучшая подруга умершей. Так что мы с тобой можем играть на равных. И я надеру тебе задницу.

Кажется, что Скотти улыбается впервые за тысячу лет.

Когда я прихожу домой, Триша разогревает в микроволновке полуфабрикаты.

– Будешь? – спрашивает она. У нее еще только утро в самом разгаре.

Мы садимся есть «курицу по-китайски», я показываю ей ноутбук. Она изумленно проводит по нему рукой, и я гадаю, жаль ли ей, что Гарсиасы снова дали мне то, чего она не может. Помимо этого подарка были и многочисленные ужины, семейные поездки на природу и все прочее, что они для меня делали, пока Триша работала в баре или отдыхала с кем-нибудь из своих мужчин.

– Мне всегда было интересно, как с ними работать, – говорит она.

Я качаю головой.

– Поверить не могу, что ты до сих пор не умеешь пользоваться компом.

Триша пожимает плечами.

– Как-то прожила без этого. Эсэмэски писать умею. Рэймонд научил.

Я даже не спрашиваю, кто это такой. Не хочу слушать о том, что это новый Мужчина. Домой она их не приводит, со мной не знакомит, если только не наткнемся друг на друга случайно. Ну и нормально. Как правило, они бросают ее чуть раньше, чем я успеваю запомнить новое имя.

Мы едим полуфабрикаты. Кексов Триша не хочет, потому что они полнят, да и я тоже не хочу, так что она откапывает низкокалорийное мороженое «Фуджсикл», обмороженное только до полусмерти.

– А что за история с котами? – вспоминает она.

– Что?

– Ты спрашивала, можно ли привезти котов. Ты хочешь заполнить пустоту, оставшуюся после Мэг, питомцем, или что?

Я чуть не подавилась мороженым.

– Нет, – и я едва не рассказываю ей все, поскольку мне хочется поделиться хоть с кем-то историей о подружкиных котятах, да и обо всей ее жизни, о которой я ничего не знала. Но я уверена, что и Гарсиасы не знали. Городишко у нас маленький, если я расскажу о котятах Трише, она непременно поделится с кем-то еще, и история дойдет до Сью с Джо. – Да просто там надо было пару котят пристроить.

Триша качает головой.

– Всех бродяг не приютишь.

Говорит она это так, словно к нам постоянно стучатся с просьбой теплого, сухого и уютного пристанища, в то время как мы сами, считай, бродяги.

11

Научный руководитель из моего колледжа сообщает, что они в курсе моих «смягчающих обстоятельств», и, если я соглашусь на встречу, он поможет мне поправить мои дела. Помимо него мне в очередной раз звонит Мэдисон, девчонка, с которой у нас много общих занятий, и тоже оставляет сообщение с вопросом «все ли нормально».

Я никому из них не перезваниваю. Я продолжаю работать, взяв несколько новых клиентов, теперь у меня шесть человек в неделю, зарабатываю прилично. Ноутбук Мэг стоит на столе вместе с учебниками, собирает пыль. Но однажды после обеда раздается звонок в дверь. На крыльце оказывается Скотти с Самсоном, которого он привязал к перилам.

– Я решил принять твое предложение надрать мне задницу, – говорит он.

– Заходи.

Мы запускаем комп.

– Во что будем играть? – интересуюсь я.

– Я подумал, что начать стоит с «Одинокого солдата».

– Это что такое?

– Сейчас покажу, – он открывает браузер. – Гм, – Скотти все продолжает возиться. – Сети не вижу. Может, роутер надо перезапустить.

Я качаю головой.

– Скотти, у меня нет роутера. И Интернета.

Он смотрит на меня, а потом по сторонам, словно вспоминая, кто такая я, кто такая Триша.

– А. Ну ничего. Поиграем в то, что есть, – он снова придвигает к себе ноутбук. – Какие тут игры установлены?

– Я не знаю, ставила ли Мэг что-нибудь. – Мы с ним смотрим друг на друга и едва не улыбаемся. Мэг игры ненавидела. Она считала, что они высасывают ценные клетки мозга. Ну и, разумеется, на ее компе не оказывается ничего, кроме предустановленного набора.

– Можем в пасьянс сыграть, – говорю я.

– Вдвоем в него не играют, – отвечает он. – Поэтому и называется «солитер»[17].

У меня такое чувство, что я его подвела. Я протягиваю руку, чтобы закрыть ноутбук, но Скотти снова открывает.

– С него она свое письмо отправила?

Мальчишке десять лет. По-моему, ему такие разговоры на пользу не пойдут. Уж я точно не буду с ним это обсуждать. И я закрываю ноутбук.

– Коди, мне никто ничего не говорит.

В его голосе звучит такая печаль. Я вспоминаю прощальную записку, которую Мэг отправила брату с этого ноутбука.

– Да, с него.

– Можно посмотреть?

– Скотти…

– Я понимаю, что все меня защищают и все такое, но моя сестра выпила яд. Так что поздновато.

Я вздыхаю. Распечатка ее предсмертного письма лежит у меня под кроватью в коробке, хотя я знаю, что увидеть он хочет не его. Он наверняка его уже читал или хотя бы слышал о письме. Ему нужно увидеть, откуда оно было отправлено. Я открываю сообщение в отправленных. И показываю ему. Сощурившись, Скотти читает.

– Тебе не показался странным кусок, что она «приняла такое решение самостоятельно»?

Я качаю головой. Мне не показалось.

– Просто когда нас с ней вместе за что-то собирались наказывать, Мэг не хотела, чтобы мне влетало, и именно так говорила родителям: «Скотти тут ни при чем. Это мое решение». Так она меня защищала.

Я вспоминаю все многочисленные истории, в которые Мэг втягивала брата, а потом оправдывала его. Она всегда брала ответственность на себя. В большинстве случаев – заслуженно. Но я до сих пор его не понимаю, так что этому десятилетнему мальчишке приходится мне все разжевывать.

– Кажется, что она кого-то защищала.

12

Когда Скотти уходит, я снова перечитываю письма Мэг. Отправленные, которые она по непонятной причине удалила. Почему она стерла только то, что сама написала, но не входящие? Или часть входящих тоже удалена, просто я не знаю, что искать? И почему именно за этот период? И что еще она стерла? Можно ли найти эти старые письма? Или они пропали с концами? Понятия не имею. И некого спросить.

Но тут я вспоминаю о Гарри Канге, соседе Мэг, который изучает компьютеры. Отыскав бумажонку, на которой Элис написала свой номер, я звоню. Она не берет, и я оставляю сообщение – прошу, чтобы мне позвонил Гарри.

На следующее утро телефон будит меня в семь сорок пять.

– Привет, – говорю я сонным голосом.

– Это Гарри Канг, – объявляет он.

Я сажусь.

– А, привет, Гарри, это Коди.

– Я знаю. Это же я тебе звоню.

– Точно. Спасибо. Слушай, может, ты сможешь мне помочь. Я пытаюсь найти на компьютере удаленные письма.

– Ты мне звонишь, потому что у тебя комп сдох?

– Он не мой. А Мэг. Я хочу попробовать восстановить файлы, которые она стерла.

Он молчит, словно обдумывая.

– Что за файлы?

Я рассказываю о стертых отправленных и о том, что хочу их восстановить, да и вообще все письма, которые она могла удалить.

– Возможно, поможет специальная программа. Но раз уж Мэг хотела их стереть, возможно, следует отнестись к этому с пониманием.

– Согласна. Но кое-что из ее предсмертного письма навело меня на мысль, что она сделала это не одна, и тут еще эта стертая переписка. Мне кажется, здесь что-то не так.

Опять повисает молчание.

– Ты думаешь, ее могли заставить?

Можно ли заставить человека выпить яд?

– Я не знаю, что я думаю. Поэтому и хочу увидеть эти письма. Может, они в той папке в корзине. Она не открывается.

– А что происходит, когда ты пробуешь ее открыть?

– Погоди.

Я включаю ноутбук и вытаскиваю папку из корзины. Открываю и зачитываю Гарри сообщение.

– Попробуй вот что, – он называет сложные комбинации клавиш, но они не срабатывают. Файл не раскодируется.

– Гм, – он пробует еще один набор, но все равно не получается.

– Похоже, зашифровано серьезно. Человек, который этим занимался, знал, что делает.

– Значит, уже не открыть?

Гарри смеется.

– Нет. Такого не бывает. Если бы комп был у меня, я бы, возможно, смог разблокировать. Можешь послать его мне, но надо поторопиться, потому что через две недели каникулы.

Я иду с ноутбуком в аптеку, у них там есть точка отправки. За прилавком работает Трой Боггинз, который на год меня старше и учился в той же школе.

– Коди, привет. Где скрываешься? – спрашивает он.

– Я не скрываюсь, – говорю я, – я работаю.

– О, да, – протяжно отвечает он. – И где работаешь?

В том, что я занимаюсь уборкой, ничего стыдного нет. Честный труд, приличные деньги, может, я даже больше, чем Трой, зарабатываю. Но ведь это не он все четыре последних года в школе разглагольствовал, что уедет отсюда подальше, как только чернила на аттестате высохнут. Хотя и не я тоже. Это делала Мэг, но ее план, как и всегда, распространялся и на меня. А потом она уехала, а я осталась.

Я молчу, а Трой сообщает, что отправка компьютера в одну сторону будет стоить сорок долларов, «а со страховкой еще дороже».

Восемьдесят баксов? Как билет на автобус. Близятся выходные, и, поскольку я взяла дополнительную работу, деньги есть. Так что я принимаю решение самой отвезти комп в Такому. К тому же так я быстрее получу ответы на вопросы.

Я говорю Трою, что раздумала.

– Ничего страшного, – отвечает он.

Я разворачиваюсь к выходу.

– Хочешь, как-нибудь пообщаемся? – спрашивает Трой. – Пивка выпьем где-нибудь?

Трой Боггинз из таких парней, с которым, будь он лет на пятнадцать-двадцать старше, стала бы встречаться Триша. В школе он на меня никакого внимания не обращал. Сейчас его внезапный интерес должен бы мне польстить, но ощущения вместо этого зловещие. Как будто с тех пор, как не стало Мэг, всем стало видно, кто я такая на самом деле. Кем и была всю дорогу.

Когда я сообщаю Трише, что снова поеду в Такому на выходные, она смотрит на меня очень странно. Она меня, конечно, не остановит. Мне восемнадцать лет, да и в любом случае это никогда не было в ее духе.

– Там что, какой-то парень? – спрашивает она.

– Что? Нет! За вещами Мэг. Как тебе такое в голову могло прийти?

Сощурив глаза, она начинает водить носом, словно пытается что-то на мне унюхать. А потом дает мне двадцатку на дорогу.

Я пишу Элис эсэмэску, что снова еду к ним, и спрашиваю, можно ли у них переночевать, она отвечает мне с кучей восклицательных знаков, словно мы с ней подружки. Говорит, что в субботу она почти весь день будет на практике, но в воскресенье сможем пообщаться. Гарри я тоже предупреждаю, что еду, и он отвечает, что сразу же посмотрит комп и что ждет с нетерпением.

Приезжаю я поздно, но мне подготовили диван, и я засыпаю на нем. Утром мы с Гарри идем в его комнату, где собрано где-то пять компов, все включены и гудят. Мы запускаем ноутбук Мэг. Сначала он открывает ее почтовый ящик.

– Не уверен, что удастся восстановить стертые письма, – говорит Гарри, немного покопавшись. – Этот почтовый клиент работает через IMAP, так что все, что стерли тут, стирается и с сервера.

Я киваю, как будто что-то поняла.

Он нажимает на зашифрованный файл.

– Его она, наверное, тоже собиралась удалить, но что-то случилось с кодировкой, и машина не смогла его стереть.

– В каком смысле?

– Ты его в корзине нашла, так?

Я снова киваю.

– Она наверняка пыталась ее очистить, но вот посмотри… – Гарри выбирает в меню опцию «Очистить корзину».

– Нет! – вскрикиваю я.

Он останавливает меня жестом. Что-то удаляется, но потом появляется сообщение об ошибке: «Невозможно завершить операцию, потому что “Безымянная папка” используется другим приложением».

– Я специально создал несколько пустых папок, и вот они пропали, а тот самый файл – нет. А вообще за него не беспокойся – я сохранил копию на своем компе. Мое предположение – она хотела его удалить, но не смогла.

– А.

– Но что бы там ни было, Мэг не хотела, чтобы кто-то это увидел. Ты уверена, что тебе это надо?

Я качаю головой. Я совершенно не уверена.

– Дело тут не в том, чего я хочу.

– Ладно. У меня есть одно дело во второй половине дня, но до и после я с этим поковыряюсь. Тут потребуется время.

Я собираюсь извиниться за неудобства, но вижу, что у него глаза горят, словно я задала ему самую интересную задачку на свете. Так что я говорю спасибо.

Гарри кивает.

– А как котята?

– Не в курсе. Их этот Бэн забрал.

– Который в Сиэтле живет?

Я пожимаю плечами. Вроде он так говорил.

– Если хочешь их навестить, мы сегодня с ребятами из церкви туда поедем – красить молодежный центр. Можем тебя подвезти.

– Гарри, это же котята, а не дети. Может, их даже там уже нет. Он собирался их матери отвезти. – Хотя Бэн не произвел на меня впечатления человека, который ездит к маме каждую неделю. – В общем, это больше не моя забота.

Гарри поднимает руки:

– Извини. Мне показалось, что ты их полюбила. Как Мэг.

– Я не Мэг.

Он снова кивает.

– Ладно, тогда поработаю над файлом.

Утро тянется целую бесконечность. Элис и Упоротого Ричарда дома нет, Гарри не выходит из комнаты, так что я сижу на крыльце и смотрю на дождь. В углу я замечаю мышку с кошачьей мятой, с которой котята играли часами. И мне кажется, что она смотрит на меня.

Ну ладно. Я хватаю телефон и пишу эсэмэску Бэну: «Как котята?»

Он отвечает немедленно: «На дворе. Ловят дождь». И присылает картинку, как они резвятся на улице.

«Хорошие игры у котят в Сиэтле».

«Лучше, чем за хвостом гоняться».

«Да уж».

«Ну! Ты где?»

«В Такоме».

Ответ на это приходит не сразу. «Может, заедешь? Они так быстро растут».

Не знаю, что за странное ощущение в животе, – вообще, мысль о встрече с Бэном МакКаллистером внушает и отвращение, и противоположное этому чувство одновременно. Не успев толком подумать, я пишу: «Ок».

Через три секунды: «За тобой заехать?»

«Доберусь сама».

Прислав свой адрес, Бэн просит меня написать ему, когда выеду.

В фургончик, едущий от церкви Гарри, набивается целая куча народу, и, к моему крайнему удивлению, сзади сплюснутый оказывается и Упоротый Ричард.

– Привет, Коди, – здоровается он.

– Привет, Ричард, – отвечаю я. – И не думала, что ты…

– Христианин? – смеется он. – Да я просто краской подышать. А то трава кончилась.

Какая-то девчонка со среднего ряда швыряет в него валик.

– Ричард, заткнись. Какой же ты урод.

Злоупотребляющие, сквернословящие добродетельные христиане. Лаааадненько.

Потом девчонка поворачивается ко мне:

– Его отец – пастор в Бойзе. А ты в церковь ходишь?

– Хожу, но лишь потому, что заупокойные службы часто проводятся именно там.

Она, Ричард и Гарри переглядываются, и даже, хотя, как мне кажется, она не учится в Каскейдс, она понимает, о чем – и о ком – я говорю.

Кто-то врубает Суфьяна Стивенса[18] на полную, и Ричард, Гарри да и все остальные подпевают всю дорогу до пригородов Сиэтла. Я отправляю Бэну СМС, что я рядом.

«Еще Раз только что попал в лоток, – отвечает он. – Оставлю специально для тебя».

Я позволяю себе отправить смайл в ответ.

– Будь осторожна, – говорит Упоротый Ричард, мы заворачиваем на съезд, и он начинает переползать через спинки сидений.

– Да это ты лазишь по машине на ходу.

Он втискивается рядом со мной.

– Я таких парней знаю. Видел, как он себя с Мэг вел. Снаружи само очарование, а внутри – полное говно.

И вот что самое безумное и страшно-ужасное. Я какую-то секунду была готова взяться защищать Бэна. Но вовремя осознала это и ужаснулась, ведь Ричард прав. Бэн – говнюк. Переспал с Мэг и послал подальше, а после ее смерти ему, конечно, стало стыдно, и он пытается быть со мной повежливее, чтобы загладить вину.

Я толком не понимаю, что я делаю здесь, бередя раны, которым лучше бы зарубцеваться. Или в Сиэтле, перед бунгало в районе Лоуэр-Куин-Энн. Но мной как будто движет что-то более сильное, чем я, потому что я не успеваю передумать, сказать доброжелателям, что я пойду красить с ними. Гарри уже сообщает мне, что обратно они поедут в районе пяти, а Ричард смотрит на меня отеческим взглядом, иначе и не скажешь, хотя я меньше кого бы то ни было на свете в курсе, как это выглядит, и фургон с ревом уезжает.

Я стою перед выцветшим голубым домом, перед которым валяются пивные банки и окурки. Я пытаюсь вызвать злость и ненависть к Бэну, чтобы они дали мне сил войти.

Дверь приоткрывается, и мимо меня проносится нечто маленькое и серенькое. Раз. Бэн был прав – он стал больше.

Затем дверь открывается шире, и за ним выскакивает сам Бэн – босиком и с мокрой головой.

– Черт!

– Что такое?

– Мы их в переднюю дверь не выпускаем, – он ныряет под куст и выносит оттуда Раза за шкирку. – Машин слишком много.

– А.

Бэн протягивает мне покорного котенка. Я целую его в пушистый лобик, а он царапает меня прямо под ухом.

– Ай! – вскрикиваю я.

– Да, он жутко неугомонный.

– Вижу, – я протягиваю его Бэну обратно.

– Заходи, – говорит он.

И открывает дверь. Пол деревянный и потертый, но повсюду красивые новые встроенные деревянные полки с кучей книг, дисков и мерцающих свечей с религиозными изображениями. Включив свет, Бэн наклоняется ко мне, я на миг даже воображаю, что он меня поцелует, и у меня сжимаются кулаки. Но он убирает волосы и смотрит на шею.

– Царапина серьезная.

Я трогаю ее пальцем, она проходит по шее неровной полоской.

– Ничего.

– Надо обработать перекисью водорода.

– Все нормально.

Он качает головой.

– Котята ходят в лоток. От царапины может быть заражение.

– Да это все бред, просто слова из песни[19].

– Нет, все абсолютно реально. Могут воспалиться гланды.

– Откуда ты столько всего знаешь о кошках?

– Когда я рос, у нас их было много. Мама считала неправильным кастрировать их и стерилизовать. Как для них, так и для людей.

Я вхожу вслед за ним в розовую ванную комнату, отделанную в стиле шестидесятых, тут еще влажно после того, как он принимал душ. Порывшись в шкафчике, Бэн достает пузырек перекиси. Смочив ватный диск, наклоняется ко мне.

Я выхватываю диск.

– Сама справлюсь, – говорю я. Царапина белеет, перекись пузырится, одну секунду жжет, а потом все становится хорошо. А мы остаемся стоять в маленькой, жалкой и влажной ванной.

Я выхожу, Бэн – за мной и показывает мне дом: в гостиной мебель разных стилей, зоопарк музыкального оборудования в подвале. Потом свою комнату: низкая темная кровать, темные стены, акустическая гитара в углу и те же красивые полки, что и в гостиной. Но в дверь я не захожу.

Дождь прекратился, поэтому мы спускаемся по длинной лестнице на задний двор, и Бэн обводит его рукой.

– Вот тут они проводят почти все время.

– Кто? – И тут я вспоминаю, ради чего приехала. – А, пацаны.

– Знаешь, кстати, об этом… – начинает он.

– Ты их кастрировал?

– Это еще Мэг сделала, – он запинается об ее имя, но потом собирается. – Но они все равно не мальчики, то есть не оба. Еще Раз – девочка. А я думал, что они братья.

– Они, наверное, из одного помета. И все равно работает.

– Что работает?

– Шутка, – Бэн смотрит на меня озадаченно, так что я объясняю. – Раз и Еще Раз поехали кататься на лодке. Раз вывалился. Кто остался?

– Еще… – он осекается. – Ага, понял. – Бэн чешет голову, задумывается. – Только она имена перепутала. Потому что девочки не осталось.

Ну и вот. Мы вернулись к тому, почему я сюда приехала. Не котят повидать. А вот из-за этого. Потому что нас объединяет теперь эта трагическая связь. И мы стоим, а вокруг все мокрое. Затем он садится на ступеньки и закуривает. Предлагает сигарету и мне. Я качаю головой.

– Не пью. Не курю[20], – говорю я, подражая песне из восьмидесятых, которую мы с Мэг отыскали на старых кассетных сборниках Сью.

– А чем ты занимаешься? – продолжает цитировать Бэн.

Я сажусь рядом.

– Хороший вопрос, – я поворачиваюсь к нему. – А чем ты занимаешься?

– Иногда подрабатываю на стройке то тут, то там, работаю с деревом. Концерты, бывает, даю.

– Ах да. «Скарпс».

– Ага. Вчера играли, и сегодня тоже концерт.

– И здесь успел, и там.

– Можно и так сказать. Приходи сегодня. В Белтауне.

– Я ночую в Такоме.

– Я тебя отвезу, если не сегодня, то завтра точно. Переночевать можешь здесь.

Он что, серьезно? Я смотрю на Бэна с отвращением, и он слегка пожимает плечами.

– Ну, или нет, – и втягивает дым сигареты. – Ты сюда, вообще, зачем приехала?

– Котят навестить, – говорю я, обороняясь. – Ты же меня позвал, забыл? – Но после того, как я ему написала. Какого хрена я это сделала? – Нет, вообще на побережье. В Такому.

Я рассказываю историю с ноутбуком Мэг, о стертых письмах, о закодированной папке, над которой колдует Гарри.

У Бэна на лице мелькает странное выражение.

– Мне кажется, читать чужие письма – плохая идея.

– А что, тебе есть что скрывать?

– Если бы и было, мою почту ты уже читала.

– Да. С этого все и началось.

Он крутит сигарету между пальцев.

– Но те письма были мои. Мне написаны. Я имел право тебе их показать. А настолько лезть в ее личную жизнь, по-моему, неправильно.

– Когда человек умирает, жизни уже нет, да и личности тоже, так что лезу ли я в нее – спорный вопрос.

Бэну как-то не по себе.

– А что именно ты ищешь?

Я качаю головой.

– Не знаю толком. Что-нибудь подозрительное.

– Подозрительное в каком смысле? Ты подозреваешь, что ее убили, или что?

– Я пока не знаю, что думать. Но тут есть что-то странное, неоднозначное. Начиная с того, что за Мэг никогда не наблюдалось склонностей к самоубийству. Я об этом много думала. Пусть я даже не знала о том, что происходило здесь, но мы с ней всю жизнь дружили. И за все эти годы она никогда ни о чем таком не помышляла, не говорила. Значит, произошло что-то еще. Что толкнуло ее через край.

– Что-то, что толкнуло ее через край, – повторяет Бэн. Качает головой и прикуривает еще одну сигарету от предыдущей. – Что именно?

– Точно не знаю. Но в ее предсмертном письме были слова, что она одна приняла это решение. Как будто мог быть кто-то еще.

Бэн выглядит очень уставшим. И долго молчит.

– Может, она хотела, чтобы ты не чувствовала себя виноватой?

Я смотрю ему в глаза чуть дольше, чем следовало бы, пока не становится неприятно.

– Этого у нее не получилось.

Снова начинается дождь, мы с Бэном возвращаемся в дом. Он делает буррито с черной фасолью и темпе – в холодильнике стояла готовая смесь, – а потом показывает мне свою заначку сыра в пластиковой коробочке и натирает его для посыпки. Мы доели, а прошел всего час, ребята назад поедут только в пять, и времени впереди еще столько, что зевать хочется. Бэн предлагает показать мне Сиэтл, Спейс-Нидл или что-нибудь еще, но на улице не по сезону холодно, и мне никуда не хочется идти.

– А что будем делать? – спрашивает он.

В гостиной стоит небольшой телевизор. Внезапно очень притягательной становится идея заняться чем-нибудь обычным – не идти на заупокойную службу и не читать чужую электронную почту, а просто посидеть перед экраном, что после смерти Мэг казалось каким-то неправильным.

– Телик можно посмотреть, – говорю я.

Бэн удивляется, но берет пульт, включает ящик и отдает пульт мне. Мы смотрим повтор «Ежедневного шоу»[21], а котята устраиваются рядом. Телефон Бэна вибрирует от эсэмэсок, раздаются звонки. На некоторые он отвечает, выходя в другую комнату, и я слышу его тихое «да тут дела возникли, может, завтра встретимся», – говорит он кому-то из звонящих. Я также подслушиваю унизительно длинный разговор, в котором он несколько раз объясняет несомненно тупой девочке по имени Бетани, почему не может к ней приехать. Он несколько раз повторяет, что, может, она сама приедет. Бетани реально пора бы уже понять. Даже мне слышно, насколько ему это по фигу.

К тому времени как он возвращается, я уже смотрю MTV, там идет марафон шоу «Беременна в 16». Оказывается, Бэн его раньше не видел, так что я объясняю ему суть. Он качает головой.

– Слишком уж близко к телу.

– Ага, – соглашаюсь я.

Его телефон пиликает от очередной эсэмэски.

– Я могу уйти, если мешаю, – говорю я.

– Да, я бы действительно предпочел, чтобы мне не мешали, – соглашается Бэн. Я уже готова собраться и переждать несколько часов в кафе, как он вдруг выключает телефон.

Мы смотрим передачу. Через несколько серий Бэн уже настолько увлекается, что начинает кричать на телик, как в свое время делали и мы с Мэг.

– Вот хороший аргумент в пользу обязательного предохранения, – говорит он.

– От тебя кто-нибудь беременел? – спрашиваю я.

У Бэна глаза на лоб лезут. Теперь у них цвет электрического разряда, хотя, может, просто свет от экрана отражается.

– Это очень личный вопрос.

– Тебе не кажется, что нам с тобой уже не до церемоний?

Он смотрит на меня.

– Один раз в старших классах было такое подозрение. Оказалось, ложная тревога. Но урок я усвоил. И всегда пользуюсь презервативами, в отличие от этих уродов, – он показывает на телик. – А иногда думаю, что меня надо бы кастрировать, как Раза и Еще Раза.

– Раза. Еще Раз – девочка, так что ей, наверное, яичники удалили.

– Ну ладно, как Раза.

– Ты разве не хочешь детей? Когда-нибудь?

– Я понимаю, что должны быть. Но в мыслях о собственном будущем у меня их нет.

– Живи быстро, умри молодым, – всем эта идея кажется романтичной, а мне противно. Я видела фото Мэг в полицейском отчете. Ничего прекрасного в ранней смерти нет.

– Нет, умирать я тоже не собираюсь. Просто не вижу себя… в отношениях.

– Ну, не знаю, – говорю я. – На вид у тебя довольно много отношений. – Я показываю на телефон.

– Наверное.

– Наверное? Дай угадаю. У тебя тут прошлой ночью ночевала какая-то девчонка?

У Бэна слегка розовеют уши, что отвечает на мой вопрос.

– И сегодня будет ночевать?

– Смотря… – начинает он.

– На что?

– Решишь ли ты остаться.

– Бэн, ну что за фигня? У тебя что, зависимость какая-то? Может, тебе за помощью обратиться?

Он вскидывает руки, словно сдаваясь.

– Коди, успокойся. Я имел в виду, если ты решишь остаться и переночевать на диване.

– Бэн, я тебе скажу прямо, чтобы недоразумений не было: я никогда не буду спать ни с тобой, ни где-то поблизости.

– Тогда вычеркиваю тебя из списка.

– Полагаю, он у тебя длинный.

У него достает совести сделать вид, что он смущен.

Мы продолжаем смотреть телик.

– Можно еще кое-что спросить?

– Если я скажу «нет», это тебя остановит? – отвечает он.

– Зачем тебе это? То есть зачем парням секс. Я понимаю, что вам постоянно хочется, но почему каждую ночь с новой девушкой?

– Не каждую с новой.

– Но наверняка почти каждую.

Бэн достает пачку и принимается крутить в пальцах сигарету, не зажигая. Видно, что ему хочется прикурить, но дома, видимо, нельзя. Через какое-то время он прячет ее обратно.

– Ты знаешь, что знаешь, – говорит он.

– В каком смысле?

– Просто… нет такого инстинкта – становиться мужчиной… – после чего он умолкает.

– Ой, я тебя умоляю. Я своего отца ни разу не видела, мать моя тоже далеко не образцовая, но я их ни в чем не виню. А с тобой что, Бэн, без папы рос? Ну, заплачь еще из-за этого.

Он смотрит на меня зло, как тогда на сцене, как первый раз в комнате Мэг.

– Да нет, отец у меня был, – отвечает он. – У кого, думаешь, я этому научился?

Примерно в полпятого Гарри пишет, что они уже закругляются и скоро будут. Я собираюсь, мы с Бэном выходим на улицу и ждем.

– Увидимся еще? – спрашивает он.

У меня перехватывает дыхание. Не знаю почему.

– Если нет, то мне надо тебе кое-что сказать, – продолжает он.

– А, ну ладно. – Вот почему он хотел, чтобы я приехала. Не котят посмотреть. А выслушать его исповедь. – Давай.

Он долго затягивается, а когда потом выдыхает, дыма почти нет. Словно весь яд остался у него внутри.

– Она заплакала. После того как мы переспали. Заплакала. Сначала все нормально было, а потом расплакалась.

– Она что, пьяная была? – спрашиваю я. – Сильно?

– Ты думаешь, что я трахнул ее в бессознательном состоянии? Боже мой, Коди, я не такая скотина.

– Ты удивишься, сколько таких.

И я рассказываю. О первом опыте Мэг. О вечеринке в школе. Она прилично нахлесталась «Егермейстера» и начала целоваться с Клинтом Рэндхурстом. События развивались слишком быстро. Не то чтобы она сказала «нет», но «да» точно не говорила. Более того, однозначно мононуклеозом ее заразил он. Заболела она после этого случая.

И потом Мэг поклялась, что больше никогда этого делать не будет с человеком, к которому у нее нет настоящих чувств. Так я поняла, что к Бэну она неравнодушна, хотя, вероятно, и зря.

– Дело не в тебе. То есть не ты ее до слез довел. Или, может, это было от счастья, от облегчения. Ты явно ей нравился. Может, поэтому она и расплакалась. – Я говорю это, чтобы ему стало полегче – а может, и мне самой, по настоянию подруги я никому об истории с Клинтом не рассказывала. Но Бэн, наоборот, кажется еще печальней. Качает головой и, опустив взгляд, молчит.

Подъезжает фургончик с благодетелями, Упоротый Ричард замечает опущенный взгляд Бэна и смотрит на меня.

– Что он на этот раз наделал? – спрашивает Ричард.

– Ничего, – я залезаю в фургон.

– Если еще что-то на ее компе найдешь, расскажешь мне? – кричит Бэн.

– Хорошо.

Он закрывает за мной дверь и стучит по ней два раза.

И мы уезжаем.

13

Гарри всю ночь сидел за ноутбуком. И все следующее утро. Я проснулась довольно рано, и у него горел свет, я даже не уверена, что он ложился.

– Почти получилось, – сообщает он, сияя от радости. – Кодировка оказалась такая необычная. Мэг это сама сделала?

Я пожимаю плечами и качаю головой.

– Если да, то мне еще больше жаль, что ее не стало, – теперь он качает головой. – Нам с ней было бы интересно.

Я улыбаюсь из вежливости.

– Люди такие непредсказуемые, – говорит Гарри.

Да. Это точно.

Через несколько часов просыпается Элис и кидается ко мне с объятиями, словно мы с ней закадычные подруги.

– Ты где вчера пропадала? – интересуется она.

– Тут никого не было, и я с ребятами поехала в Сиэтл.

– А я тебя ждала, но не дождалась и пошла в кино. Но не важно. Главное, теперь ты здесь. Я сделаю французские тосты! – объявляет она. – Из домашнего хлеба.

Я иду за ней на кухню. Элис пытается нарезать хлеб, но нож не входит в буханку. Так что я предлагаю позавтракать не дома.

Мы идем в ту же забегаловку, где я ночевала несколько недель назад. Элис там не нравится, потому что яйца не от таких кур, которые гуляют на свободе, а мне нравится, потому что завтрак стоит всего два девяносто девять. Элис болтает об учебе, о грядущих экзаменах, о том, что на лето она поедет домой в Юджин, где, по ее словам, в хорошую погоду как в раю, некоторые даже голые ходят. Она приглашает меня навестить ее там до того, как она уедет работать в Монтану. Я натянуто улыбаюсь. Я не знаю, что мне делать, – она ведет себя так, словно мы подруги, но мы всего лишь общие знакомые человека, которого больше нет.

– А зачем ты вчера ездила в Сиэтл? – через какое-то время спрашивает Элис.

– Котят повидать.

– И Бэна МакКаллистера?

– Ну да, он там тоже был.

У нее в глазах вспыхивает огонек.

– Красавчик он, да?

– Да, наверное.

– Наверное? Ведь у них с Мэг что-то было?

Я помню его пошлую характеристику их связи. «Я ее трахнул», – объявил он с таким презрением – и к Мэг, и к случившемуся, и к самому себе, так что мне даже непонятно, зачем ему это было нужно.

– Я бы не сказала, что это было «что-то».

– Я бы от такого не отказалась.

Элис кажется такой юной, милой и невинной. А что бы с ней стало, если бы ее использовал Бэн? Картинка рисуется безрадостная.

– Ага.

Когда уже почти все доедено, приходит СМС от Гарри: «Раскрыл».

Я плачу за нас обеих, и мы с Элис поспешно возвращаемся домой. Гарри ждет нас на крыльце, ноутбук Мэг у него на коленях.

– Смотри, – говорит он.

Я смотрю.

Там открытый документ с коммерческой шапкой «Промышленная клининговая компания Хай-Ватт» и всякие номера.

– Что это?

– Лицензия.

– Что она делает у Мэг?

– На такую покупку нужно разрешение, – он переходит в другое окно, в котором содержится список смертоносных химических реактивов, где их приобрести, как, последствия отравления и «вероятность успеха». В нем есть и тот, что выпила Мэг. И шансы на успех у этого яда чуть ли не самые высокие.

Меня начинает тошнить.

– Это еще не все, – Гарри открывает еще один документ, список с галочками, такие нам раздавали на некоторых уроках. Всмотревшись, я вижу, что это пошаговая инструкция к самоубийству. Заказать яд. Выбрать дату. Написать письмо. Очистить кэш. Отправить письмо с задержкой.

– О боже…

– Коди, – предупредительно говорит Гарри, – и это пока не все.

Он переходит в обычный текстовый документ. В нем содержится чуть не развеселое поздравление читателю с тем, что он «сделал смелый и окончательный шаг к самоуничтожению». И далее: «Нас не спрашивают, хотели ли мы родиться, и практически не спрашивают, хотим ли мы умереть. Самоубийство – единственное исключение. Это путь смелых. Самоубийство можно считать священным обрядом посвящения». Затем перечисляются тошнотворные подробности, где и как это лучше сделать, как скрыть свои планы от близких. Есть даже советы, что написать в прощальном письме. Мэг использовала оттуда целые куски.

Перегнувшись через перила, я блюю в заросли гортензии. Элис плачет, Гарри уже почти в панике, не понимая, что с нами делать.

– Кто так поступает? – едва хватая воздух, говорю я.

Он пожимает плечами.

– Я еще покопался, поискал в Гугле перечисленные советы, и оказалось, что существует куча всяких «групп поддержки самоубийц».

– Групп поддержки? – изумленно спрашивает Элис.

– Чтобы подтолкнуть людей к самоубийству, а не предотвратить его, – говорю я.

Гарри кивает.

– Раньше они активно действовали в Сети, но сейчас осталось лишь несколько. Так что понятно, откуда такая секретность, как в шпионском романе. Эти тексты, по всей видимости, составлены одной конкретной группой. «Последнее решение». Хорошее, конечно, название, – он качает головой с некоторым омерзением. – Очевидно, авторы не хотят, чтобы их нашли. – Гарри улыбается и словно потом понимает, что не к месту. – Ирония в том, что если бы она эти файлы не кодировала, а просто выбросила, то их бы на диске уже не было.

– А почему ты так уверен, что это именно «Последнее решение»?

– Мэг стерла историю в браузере, а кэш не почистила, – он смотрит на меня, потом на ноутбук. – И сайт «Последнего решения» она открывала.

14

Триша, наш глашатай, оповестила примерно половину Говнограда о том, что я снова уехала в Такому, следовательно, об этом прослышали и Сью с Джо, о чем я узнала только позднее. Они мне позвонили, пригласили на ужин, а когда я пришла, ошарашили простым вопросом: зачем я снова туда поехала.

– В прошлый раз я уехала впопыхах, хотела убедиться, что ничего не забыла.

– Ой, Коди, не стоило, – говорит Сью. Она качает головой и кладет мне на тарелку пасту, сваренную в пакетике, типа того, как готовит Триша. – Ты и так столько для нас делаешь.

Мой секрет – точнее, секрет Мэг – жжет мне сердце. Я и не планировала держать это втайне. Всю обратную дорогу на автобусе я думала о том, говорить Гарсиасам или нет – утешит ли их это? Или, наоборот, сделает только хуже? Решения я так и не приняла, но после возвращения стала избегать Гарсиасов. Прошло три дня, и вопрос как будто решился сам собой.

Сью убирает со стола. Не комментируя, как я мало поела. Я замечаю, что и сама она лишь едва поковыряла пасту.

– Ты останешься? – спрашивает она. – Джо наконец смог зайти в ее комнату.

Имеется в виду комната Мэг, в которой, по словам Скотти, после ее смерти практически никто не бывал. Скотти сказал, что он несколько раз заглядывал, потому что все там выглядело как обычно, словно сестра вот-вот приедет. В моей памяти остался четкий образ: заваленный стол с кучей проводов и паяльников. Пробковая доска с коллажем из старых пластинок, рисунков углем и фотографий. Напротив окон стена граффити – так мы ее называли. Там раньше были ужасные обои в цветочек, пока Мэг в порыве вдохновения не отодрала их и не исписала стену маркером своими любимыми цитатами и текстами песен. Сью тогда ужасно разозлилась – во-первых, потому, что дочь изуродовала жилище, а еще потому, что к ним на обед заходили знакомые из церкви, и некоторые из надписей показались им богохульством. «Джо, ты же знаешь, какие у нас люди», – говорила Сью, а Мэг услышала. Но отец встал на ее защиту. Кому какое дело до слухов? Если Мэг хочется самовыражаться на этой стене – так пусть. А когда она уедет, можно будет закрасить. Чего они, правда, так и не сделали. И теперь, наверное, уже и не сделают.

– Мы нашли кое-какие твои вещи, – говорит Джо. – И, может, ты захочешь взять кое-что из вещей Мэг.

– В другой раз, – отвечаю я. – Мне завтра рано на работу.

Вот так люди начинают врать? Первый раз тяжело, второй – попроще, а потом уже срывается с языка быстрее, чем правда, – может, потому что ложь действительно легче, чем правда.

Я выхожу из дома сама. Но не успевает дверь закрыться, как за мной выскакивает Скотти, цепляя Сэма на поводок.

– Прогуляемся? – говорит он.

– Я спешу, – отвечаю я.

– Ничего, Самсон любит бегать. Да, дружище?

Я беру быстрый темп, но Скотти без труда за мной поспевает, поскольку ему десять лет и ноги от ушей. Самсон скачет рядом, вынюхивая, куда бы поссать.

Когда мы доходим до конца квартала, Скотти спрашивает, зачем я ездила в Такому.

– Я же сказала. Убедиться, что ничего не оставила.

Не знаю, в чем тут дело, – в том, что детям врать труднее, или в том, что у них детекторы брехни лучше работают, но этот мальчишка смотрит на меня с таким цинизмом, что сердце щемит.

– А если по правде?

– Скотти, мы не можем без этого обойтись?

– Ты просто ответь зачем. Ты что-то нашла, да?

Скотти высокий, поджарый блондин, как и Сью, хотя волосы уже начинают темнеть. Я знаю, что он уже не считает себя невинным ребенком, но ему всего десять. И он еще невинный. А если в чем-то и пострадал, то у него есть время поставить все на место. Только говорить ему о том, что я узнала, нельзя. О том, что сестра выдала себя за представителя клининговой компании, чтобы заказать промышленное чистящее средство для обивки. Сколько усилий она к этому приложила, и не просто потому, что всегда была очень усердной. По всей видимости, ей настолько приспичило умереть, что надо было во что бы то ни стало максимально снизить вероятность, что ее откачают. Насколько Мэг все тщательно спланировала, как в те разы, когда хотела пробраться за кулисы после очередного концерта. «Сначала попробуем через прессу, если не получится – через радио, если и так не выйдет – всегда можем обратиться к нашим знакомым из других групп», – говорила она. И ее планы реализовывались. Всегда.

Мэг не отправила Скотти копию предсмертного письма, но записку с признанием в любви все же послала. Мне кажется, она не хотела, чтобы брат задумывался о чем-то помимо этого. Если я расскажу Скотти о том, что раскопала, я могу нарушить ее планы и, возможно, его спокойствие. А одного из семьи Гарсиасов мы в этом году уже потеряли. Так что я качаю головой.

– Ничего не нашлось, Скотти, разве что катышки на ковре.

И ухожу, оставив его. На углу. В темноте.

15

Когда я решила, что не поеду в Вашингтонский университет, а останусь дома и пойду в общественный колледж, Триша настояла, чтобы я устроилась на работу. В сети ресторанов «Дейри Куин» набирали людей, так что я заполнила анкету и подала ее менеджеру, а им оказалась Тэмми Хентхофф.

– Ты подруга девчонки из семьи Гарсиасов? – спросила она, пробегая глазами мои ответы.

– Мэг? Да. Она моя лучшая подруга, – ответила я. – Она сейчас учится в колледже в Такоме, у нее полная стипендия, – с гордостью добавила я.

– Угу, – Тэмми это не особо впечатлило. А может, это была просто защитная реакция. После того как она сбежала с Мэттом Парнером, люди о ней не особо лестно отзывались. Она потеряла место в торговавшем машинами центре, где работал и ее муж, к тому же я слышала, что Мелисса, бывшая жена Мэтта, специально приезжала с друзьями в «Дейри Куин» и громко сыпала оскорблениями. Не сказать, что Тэмми этого не заслужила. Но Мэтт так и остался работать в автосервисе «Джиффи Льюб», и туда никто не ездил и не кричал «шлюха».

Пока Тэмми проводила со мной собеседование, зашло несколько девчонок из старших классов. В «Дейри Куин» всегда собирались местные, и тут я поняла, что, если меня сюда возьмут, придется подавать бургеры людям, на которых я последние четыре года смотрела если не с пренебрежением, то около того. Мэг знала здесь всех, и, хотя некоторые ею, ясное дело, восхищались, близко общалась она не со многими. У нее была семья, друзья в Интернете и я. В средней школе учителя начали называть нас «сладкой парочкой», и кличка прилипла так, что и некоторые другие переняли это прозвище. Мы везде ходили неразлучной парой. Даже Тэмми Хентхофф, которая окончила школу на семь лет раньше, знала о нас. Так что работать здесь будет полная засада: «Ты подруга Мэг?» И вытекающий вопрос: «Раз так, что же ты до сих пор здесь?»

Примерно в то же время менеджер ночной смены Тришиного бара спросила, не посоветует ли она надежного человека, чтобы наводить порядок у нее в доме, и Триша предложила это мне – все равно что бросила вызов, поскольку знала, как я ненавижу уборку. Но иногда то, что ненавидишь, хорошо получается. И вскоре один мой клиент превратился в двух, потом в четырех, а теперь и в шесть.

Всего пару недель назад мне позвонили насчет работы в городском парке «Пионер». Сью знает кого-то из департамента, и она каким-то образом среди всей этой суеты умудрилась замолвить за меня словечко, так что меня позвали пройти собеседование.

Это хорошая работа, платят прилично, есть даже всякие льготы. Я пришла туда на интервью с управляющим. И увидела «ракету».

Мы с Мэг в этом парке учились кататься на великах. Бегали под поливальниками и мечтали о бассейне, который тут обещали поставить (этого так и не произошло, у нас в городке вообще ничего не происходит). Это было такое место помимо ее или моего дома, школы и «Дэйри Куин», где мы могли поговорить наедине.

Капсула на верхушке «ракеты» была нашим тайным частным клубом. Когда бы мы ни взбирались по старенькой лестнице в носовой отсек ракеты, никого другого там не было, хотя надписи на стенках постоянно обновлялись – так что сюда все-таки лазил кто-то помимо нас.

Одним из наших любимых занятий было читать эти надписи вслух. Там красовались сердечки давно распавшихся парочек, тексты песен, которые никто уже не помнил. Новое всегда писали поверх старого, но одна фраза, которую Мэг любила больше всего, процарапывала металл: «Я тут была». Подруге это нравилось до жути. «Что тут еще добавить?» – спрашивала она. Мэг написала то же самое и на своей стене и даже грозилась как-нибудь сделать такую татуировку – если настанет время, когда она перестанет бояться иголок.

Эту опасную капсулу давно, наверное, следовало заколотить, но никто этого не делал. Это была самая высокая точка в городе, и в ясные дни вид простирался на километры. Мэг говорила, что видно даже будущее.

Я развернулась. И даже не позвонила сказать управляющему, что не приду.

Так я по сей день и занимаюсь уборкой. Наверное, это и к лучшему. Туалеты безлики. Они ни о чем не напоминают, не бросаются упреками. А молча принимают и смывают дерьмо.

После того как я вернулась из последней поездки в Такому, мне даже хочется работать. Мыть, тереть. Весь этот бесконечный монотонный труд… Подступаешь к грязной раковине с хлоркой и металлической мочалкой, и через какое-то время она сверкает… В жизни сравнения «до» и «после» такими разительно контрастными не бывают.

Сегодня я убираю в двух домах подряд, таскаю белье, которое надо постирать, глажу наволочки, мою скребком квадратную плитку в кухне. Хотя на самом деле это не плитка, а линолеум. Но миссис Чендлер предпочитает, чтобы его мыли так, – и зачем я буду спорить?

В последующие дни, когда на работу идти не надо, я реализую свою тягу к уборке в нашем с Тришей крошечном домике, отмывая душ хлоркой и старой зубной щеткой, а то он у нас уже почернел от плесени. Увидев, как серая плитка приобрела свои первозданные белые и голубые цвета, Триша испытывает такой шок, что даже не отпускает никаких едких замечаний.

Я продолжаю фанатично драить, пока не заканчивается вся грязь, и наш дом не становится таким же чистым, как в тот день, когда мы сюда въехали. Затем я сажусь на диван и раскладываю заработанные деньги по размеру купюр: только за эту неделю я заработала двести сорок баксов. Сотню я должна отдать Трише на оплату различных счетов, но и после этого остается довольно много, а тратить не на что. Теоретически я коплю на переезд в Сиэтл. Теоретически же, как я узнала на уроках физики, Вселенная расширяется со скоростью примерно семьдесят четыре километра в секунду, но когда стоишь на месте, ни хрена подобного не чувствуешь.

Я запихиваю деньги в жестяную коробку, которая стоит под кроватью. Триша, как известно, прикарманивает всю наличность, что плохо лежит. В доме тихо и душно, как-то более тесно, чем обычно. Надев шлепанцы, я отправляюсь в город. Под тополями на лавочках у «Дэйри Куин» сидят ребята, которые учились со мной в школе, включая Троя Боггинса. Они машут мне руками, я тоже машу в ответ, но присоединиться меня не приглашают, а я и не подумаю делать вид, что мне бы хотелось.

Вместо этого я иду в библиотеку. Мэг больше нет, и в ее доме я теперь не «живу», так что библиотека стала моим убежищем. К тому же здесь есть кондиционер.

Миссис Бэнкс сидит за рабочим столом и, заметив меня, машет рукой.

– Коди, где ты пропадала? Я уже чуть было не отправила это обратно, – она достает стянутую резинкой пачку книг: снова Центральная Европа. «Война с саламандрами» Карела Чапека[22], «Слишком шумное одиночество» Богумила Грабала[23] и сборник рассказов Кафки[24].

– Спасибо, – говорю я. У меня действительно кончились книги, но, оказавшись в прохладной библиотеке, я тут же понимаю, зачем на самом деле сюда пришла.

Я подхожу к компьютерам. И в строке поиска набираю последнее решение и самоубийство. В результатах в основном Гитлер и неонацизм, есть одна обещающая на вид страница, но ссылка не открывается. Другие сайты из этого же поиска тоже.

– Что-то не так с компьютерами? – спрашиваю я у миссис Бэнкс.

– Все нормально. А что?

– Страницы не грузятся.

– Коди, ты что, на какие-то неприличные сайты хочешь зайти?

Я знаю, что она шутит, но все равно краснею.

– Нет, у меня исследовательский проект.

– На какую тему?

– Неонацисты. – Новая ложь. Сама срывается с языка.

– А, понятно. Если хочешь, я перенастрою для тебя фильтры, – предлагает она.

– Нет, – поспешно отвечаю я. Никто не должен об этом знать. И тут я вспоминаю, что теперь у меня и собственный комп есть. А Wi-Fi в библиотеке бесплатный. – Я сегодня ненадолго. Но, наверное, завтра еще зайду.

– Заходи в любое время, Коди, – говорит она. – Ты хорошая девочка.

На следующий день я отправляюсь в библиотеку с ноутбуком Мэг, и миссис Бэнкс сразу же показывает мне, как обойти фильтры. Я принимаюсь за дело. У «Последнего решения» не столько сайт, сколько портал. Надо кликнуть на кнопку, чтобы подтвердить, что тебе уже есть восемнадцать. После этого меня перенаправляют в меню форума с различными темами. Я открываю какие-то из них. Большинство – спам. В других пустое разглагольствование. Пролистав несколько страниц, я начинаю думать, что впустую трачу время. Но потом замечаю такой заголовок: «А как же жена?»

Тему создал какой-то чувак, который, по его собственным словам, хочет покончить с собой, но его сдерживает мысль, как это перенесет его любимая жена. «Это испортит ей жизнь?» – спрашивает он.

За вопросом следуют ответы. Большинство пишет, что она, скорее всего, испытает облегчение, что сейчас она, наверное, тоже несчастна и что, покончив с собой, он покончит со страданиями обоих. «Женщины после такого куда лучше отходят, – пишет кто-то. – Через несколько лет выйдет замуж за другого, и ей будет куда лучше».

Что это за люди? И с такими разговаривала Мэг?

Я снова читаю ответы: все говорят об этом так небрежно, словно обсуждают, как починить карбюратор, у меня от этого всего краснеет шея и начинает скручивать живот. Не знаю, имеют ли эти люди какое-то отношение к Мэг, не знаю, действительно ли этот тип намеревается покончить с жизнью, или, может, уже сделал это. Но я точно знаю, что после такого не отходишь.

16

Отыскав форум «Последнего решения», я только и занимаюсь, что изучением его архивов.

В Говнограде мало где есть Интернет, так что я сижу преимущественно в библиотеке, которая даже после вмешательства Мэг открыта не круглосуточно, и большая часть ее рабочего времени совпадает с моим. Если бы Сеть была дома, дело бы пошло быстрее, но, когда я заговариваю об этом с Тришей и даже предлагаю платить за Интернет самой, она фыркает: «Зачем?»

В свое время я могла бы пойти к Гарсиасам и посидеть за их компьютером. Но теперь мне было бы неловко, даже если бы речь не шла о самоубийстве их дочери. Так что остается лишь библиотека.

– Как тебе чехи? – спрашивает однажды миссис Бэнкс. На секунду я теряюсь, а потом вспоминаю о книгах. Я ни одну из них не открыла.

– Интересно, – вру я. Обычно я прочитываю 2–3 книги в неделю и говорю ей что-нибудь по поводу сюжета или персонажей.

– Тебе их продлить?

– Было бы здорово. Спасибо, – и я возвращаюсь к ноутбуку.

– Ты все еще занимаешься этим исследованием?

– Да, – отвечаю я.

– Может, я чем-нибудь смогу помочь? – она наклоняется к экрану.

– Нет! – говорю я громче, чем следовало бы, судорожно пряча окно.

Миссис Бэнкс как будто бы поражена.

– Извини. Просто ты так на этом сосредоточена, я подумала, может, помощь нужна.

– Спасибо. Справлюсь. Я просто не особо понимаю, чего ищу.

Эта часть – правда. Каждый день добавляются новые посты. В некоторых просят подтолкнуть или объяснить, как завязывать петлю, среди прочего пишут супруги и друзья людей со смертельными заболеваниями, которые хотят помочь им умереть с достоинством. Есть еще совершенно не относящийся к теме треп на тему Израиля, цен на бензин, кто выиграл шоу «Американский идол». У этих ребят сформировался особый язык, сокращенные названия различных способов покончить с собой, сленговые эвфемизмы самоубийства типа «сесть на автобус».

Миссис Бэнкс понимающе кивает.

– Я раньше в библиотеке тоже занималась исследованиями. Когда приходится иметь дело с громоздкой темой, главная задача – выбрать цель. Искать нечто конкретное, а не раскидывать широкие сети. Может, тебе ограничиться каким-то одним конкретным элементом неонацистского движения?

– Ага. Спасибо.

Когда она уходит, я принимаюсь обдумывать ее совет. На форуме есть возможность искать по архиву, но когда я пробовала поиск по яду, который приняла Мэг, мотелю, ее университету и другим словам, близким именно для нее, ничего не обнаружилось.

Я снова просматриваю форум и замечаю, что у каждого пользователя свое имя. Но, ясное дело, она зарегистрировалась не как Мэг. Я пробую другие варианты. Рантмайер – нет. Луиза, это ее второе имя, – нет. Названия ее любимых групп. Рок-звезд, которыми она хотела бы быть. Ничего. И, уже чуть было не сдавшись, я набираю «Светлячок».

И мне выдают сообщений на целый экран. В некоторых говорится о светлячках. Помимо этого находится с дюжину пользователей, у которых это слово есть в имени. Видимо, оно популярно – может, потому что жизнь этого жука очень коротка.

И пока я размышляю о связи между светлячками и самоубийствами, я нахожу вот что: Светлячок1021. 10/21. 21 октября. Это день рождения Скотти. Дрожащими пальцами я открываю самое раннее сообщение этого человека, написанное в самом начале года. Тема у него «Детские шажки».

Я давно об этом думаю. Не знаю, готова ли я, но готова признать, что думаю. Хотя мне и хотелось бы считать себя Баффи, дерзкой и бесстрашной, я не знаю, достаточно ли у меня смелости для такого. А такие вообще есть?

Вот как, наверное, чувствуют себя археологи, откапывая следы погребенных цивилизаций. Или тот парень, который нашел затонувший «Титаник». Когда находишь нечто такое, про что в то же время знаешь, что его уже нет.

Потому что это – Мэг.

Я быстренько просматриваю ответы, их больше десятка. Они все очень теплые, ее приветствуют, поздравляют за смелость признать свои чувства, говорят, что ее жизнь принадлежит ей самой и она может распоряжаться ею по собственному желанию. Самое странное то, что, даже зная, к чему именно ее склоняют эти люди, я в первую очередь испытываю гордость. Они познакомились с моей Мэг, они увидели, какая она классная.

Я читаю дальше. Многие сообщения написаны как будто шестиклассниками – с кучей опечаток и грамматических ошибок. Но одно, от пользователя All_BS, выделяется.

Детские шажки? Разве такое вообще возможно? Известный философ Лао-Цзы[25] сказал: «Даже путь в тысячу ли начинается с первого шага». А еще: «Жизнь и смерть – это одна нить, одна и та же линия с разных сторон». Ты сделала первый шаг – не к смерти, а к другому способу жизни. А это и есть определение бесстрашия.

17

Прочитав этот ответ, я трусливо выбегаю из библиотеки и даю себе клятву никогда не возвращаться на этот форум. Нарушаю я ее через два дня. И делаю я это не потому, что смелая. А по той же причине, почему в Такоме я сдалась и уснула на ее простынях. Чтобы оказаться к ней поближе. В каждом своем сообщении о смерти Мэг такая живая.

Светлячок1021

На сковороде

Вот что парит мне мозг. Жизнь после смерти. Что, если она на самом деле есть, причем такая же жуткая, как и эта? Вдруг, стараясь избежать боли этой жизни, я попаду туда, где еще хуже? Смерть кажется мне освобождением, избавлением от боли. Но я родилась в католической семье, они все абсолютно уверены в существовании ада, и, хотя я в таком смысле сама в него не верю, то есть в дьяволов, проклятье и все такое, все же может оказаться так, что потом будет еще хуже? Если это и есть ад?

Flg_3: Ад – бред, придумали христиане, чтобы тебя контролировать. Не покупайся на это. Если тибе больно, делай что можешь чтобы это остановить. Животные себе лапы отгрызают. А люди – умнее и у них есть другие средства.

Sassafrants: ад – это люди

Trashtalker: Если жизнь после смерти аццтойная, снова покончишь с собой.

All_BS: Помнишь ли ты какую-то боль до рождения? Как мучилась до того, как пришла в этот мир? Иногда боль бывает переносима, пока не коснешься, пока не ткнут в свежий синяк. Так и с жизненной болью – ее приносят мирские заботы. Эпиктет[26] писал: «Бояться надо не боли и смерти, а страха боли и смерти». Переставай бояться. Оставь эти мрачные мысли. Боль уйдет, ты будешь свободна.

All_BS. Который в тот раз назвал ее бесстрашной. Который пишет полноценные предложения и цитирует умерших философов. И чьи слова во всей их извращенности звучат осмысленно.

Я снова перечитываю последнее сообщение, и голос в голове кричит: Замолчи! Оставь ее в покое!

Как будто все это происходит прямо сейчас. Как будто еще не поздно.

Светлячок1021

Таблетки – пить или не пить?

Один друг посоветовал мне пойти в медцентр в кампусе и попросить что-нибудь прописать, так что я поговорила с медсестрой. Не обо всем, не о том, о чем мы тут разговариваем. Но она завела пластинку про первые годы вдали от дома, о воздействии погоды на северо-западе, в общем, несла всякую банальщину. Дала мне какие-то буклеты и образцы лекарств и велела явиться снова через две недели, но я, пожалуй, не пойду. Я всегда считала, что пусть лучше тебя ненавидят, чем игнорируют. Может быть, и дальше в том же духе – лучше чувствовать вот это, чем ничего.

Одно дело просто послать сообщение в эфир, но Мэг как будто и с кем-то из людей на эту тему разговаривала. С кем-то, но не со мной. Меня охватывает позорная жгучая ревность. Я такая жалкая. Как будто взялась за перетягивание каната с кем-то, кого даже нет.

Я пробегаю глазами ответы. Кто-то пишет, что фармацевты специально придумали антидепрессанты, чтобы контролировать людские умы. Другие – что от них душа мертвеет. Еще одни – что люди постоянно применяли вещества, изменяющие сознание, и антидепрессанты – лишь последняя разновидность таких препаратов.

И вот опять его ответ:

All_BS: Есть разница между использованием природных веществ вроде пейотля в целях расширения сознания и тем, чтобы позволить кучке идиотов в белых халатах посредством едва заметной манипуляции биохимией мозга контролировать твои чувства и мысли. Ты читала «О дивный новый мир»?[27] Эти новые чудо-препараты – просто Сома, наркотик, разработанный правительством, чтобы стереть всякую индивидуальность и устранить инакомыслие. Светлячок, переживать такие чувства, как у тебя, – это признак смелости.

Ох, Мэг бы это понравилось. Признак смелости – чувствовать что чувствуешь, даже если чувствуешь, что надо умереть.

И я опять ломаю голову: почему она не обратилась ко мне? Почему попросила помощи не у меня?

Может, я в письмах что-то упустила? Я открываю свою почту, ищу, что там могло быть в январе – когда она начала писать на этом форуме. Но в январе мы не переписывались.

Мы не то чтобы поссорились. Для ссоры это было слишком тихо. Мэг из-за практики часть зимних каникул должна была провести в Такоме, поэтому собиралась приехать только на десять дней, которые захватывали Рождество с Новым годом. Я очень радовалась предстоящей встрече, но в самый последний момент она объявила, что ей надо ехать в Орегон, навестить родственников Джо, так что домой она даже не заедет. Обычно меня тоже приглашали. Но не в этот раз. Ну, то есть прямо накануне Нового года Мэг позвонила и умоляла меня приехать.

– Спаси меня от этих праздников, – измученным голосом попросила она. – Родители меня с ума сводят.

– Правда? – ответила я. – А мы с Тришей на Рождество поели индюшачьей нарезки за восемь баксов, и это было просто божественно. – Раньше бы мы с подругой над этим посмеялись – словно эта моя жалкая жизнь с Тришей и не моя вовсе, – но она была моя, и на этот раз это смешным не показалось.

– Ой, – сказала Мэг, – извини.

Я напрашивалась, чтобы меня пожалели, но, когда она это сделала, я лишь разозлилась еще больше. Я сказала, что мне надо работать, и мы распрощались. А когда наступил Новый год, даже не созвонились. И какое-то время после этого не разговаривали. Я не знала, как сделать первый шаг, потому что мы же не ругались. А когда мистер Педью схватил меня за задницу – хоть какие-то новости, – у меня появился повод, и я написала подруге так, словно ничего такого между нами и не было.

Я возвращаюсь к сентябрю, когда она уехала. Читаю первые письма, характерные для Мэг бессвязные рассказы о соседях со сканированными рисунками. И вспоминаю, как я снова и снова перечитывала эти письма, хотя и было чуть не физически больно. Я так по ней скучала, мне так хотелось быть рядом, претворить в жизнь наши планы. Но этого я подруге не говорила.

Я ей многого не говорила. А она мне – еще больше.

Светлячок1021

Вина

Я все думаю о своих, не столько о родителях, сколько о младшем брате. Что с ним будет?

All_BS: Джеймс Болдуин[28] писал, что «свободу человеку дать нельзя. Свободу можно только взять, люди свободны ровно настолько, насколько хотят». Тебе надо подумать, нужна ли тебе свобода и можешь ли ты этим поступком параллельно освободить и других. Кто знает, к какому пути твое решение подведет брата? Возможно, когда он выйдет из твоей тени, он станет сам себе хозяин и сможет реализовать потенциал, который в иных условиях не раскроется.

Светлячок1021: All_BS, ты говоришь удивительно глубокие вещи. У меня действительно стойкое чувство, что мой брат ограничен – мной, матерью. Без нас он был бы другим человеком. Хотя так нельзя говорить.

All_BS: Но мы говорим.

Светлячок1021: Здесь – да. За это я и люблю этот форум. Тут можно все. Говорится все. Даже самое неслыханное.

All_BS: Да. В нашей культуре столько табу, начиная со смерти. В других культурах, в которых она рассматривается частью непрерывного цикла «рождение – жизнь – смерть», дела обстоят не так. Аналогичным образом в других культурах самоубийство рассматривается как путь смелости и чести. Как писал самурай Ямомото Цунетомо: «Смерть – путь воина. Это означает, что, когда встает выбор между жизнью и смертью, воин выбирает смерть. И не более того. Это означает решительно доводить все до конца». Светлячок, я вижу в тебе воина.

Светлячок1021: Воина? Я не уверена, что смогу орудовать мечом.

All_BS: Главное не меч, а дух. Тебе надо подключиться к своей силе.

Светлячок1021: Как? Как подключиться к силе? Как сделать такой смелый шаг?

All_BS: Лишь натяни решимость, как струну.

Светлячок1021: Лишь натяни решимость, как струну. Мне это по душе! Ты всегда так вдохновляешь. Я бы с тобой могла с утра до вечера разговаривать.

All_BS: За это лавры причитаются не мне. А Шекспиру[29]. А мы с тобой можем пообщаться в частном порядке, и дело пойдет быстрее. Заведи новый почтовый ящик и напиши здесь его адрес. А я тебе отправлю инструкции, и двинемся дальше.

Я снова ощущаю едкий укол зависти. Может, из-за того, что между Мэг и этим персонажем появилась близость. Или из-за того, что, когда она перечисляла тех, кого боится оставить, подруга сказала только о родителях и о брате, но не обо мне.

18

У меня появляется новая клиентка. Миссис Дриггз. Она проводит меня по дому, и мы обе делаем вид, что я тут впервые. Забавно это – как только начнешь притворяться сам, замечаешь, как много этим же занимаются другие.

Дом не очень большой – с тремя спальнями, типа ранчо, – и он изначально кажется довольно чистым, потому что живет она тут одна. Мужа нет, умер, или они в разводе, а может, его никогда и не было. Когда я заходила сюда в прошлый раз, они тут жили вдвоем с сыном, Джереми, который, как всем известно, отбывает срок в Койот-Ридж из-за наркотиков. Его отправили туда год назад, но миссис Дриггз показывает мне его комнату и просит каждую неделю менять постельное белье и пылесосить ковер.

Комната Джереми выглядит почти точно так же, как и в тот единственный раз, когда мы с Мэг приходили сюда, будучи старшеклассницами: постеры с регги-группами, психоделические гобелены. Мэг прослышала, что Джереми держит змею, и ей до жути захотелось посмотреть, как она ест. Так что, хотя он и был старше нас, она вынудила его пригласить нас к себе.

Сейчас большого террариума с настоящей густой тропической зеленью уже нет. Как и Хендрикса, змеи. Что с ним стало? Умер, или миссис Дриггз избавилась от него, когда Джереми посадили?

Когда миссис Дриггз проводит меня в его комнату, меня начинает тошнить, как и тогда, четыре года назад, когда Джереми достал мышь из коробки и бросил ее Хендриксу в ящик. Я и не думала, что мышка окажется такой миленькой – она была розово-белой, почти прозрачной. Она застыла неподвижно, только маленький носик слегка подрагивал, видимо, знала, что за судьба ей уготована. Змея кольцами лежала в углу и тоже не шевелилась, не подавая виду, что заметила, как подали обед. Так продолжалось какое-то время. А затем Хендрикс внезапно ринулся на нее и одним плавным движением задушил мышонка. Когда он умер, Хендрикс разжал челюсти и принялся заглатывать его целиком. Я больше не могла на это смотреть, поэтому ушла на кухню. Там сидела миссис Дриггз, возилась со счетами. «Ужас, да?» – сказала она. Я поначалу подумала, что она о счетах, а потом поняла, что о змее.

Мэг сказала, что мышь встала бугром в теле змеи. Она и на следующий день к нему ходила, и бугор еще не исчез, хотя стал меньше. Подругу этот процесс очень заворожил, и она еще несколько раз ходила смотреть на кормление Хендрикса. А я нет. Одного раза хватило.

Недели через три после встречи в Сиэтле мне звонит Бэн.

– Не пишешь, не звонишь, – шутливо говорит он. – Тебе что, плевать на котят?

– Как они? – спрашиваю я, испугавшись, что они попали под грузовик или что-нибудь вроде того.

– У них все хорошо. Соседи за ними ухаживают.

– А почему не ты? – В фоне слышится шум, голоса, звон стаканов. – Ты где?

– В Миссуле. Басист группы «Fifteen Seconds of Juliette» сломал руку, так что нас попросили поиграть на разогреве у «Step» в их мини-турне. А ты чем занимаешься?

Чем я занимаюсь? Я убираю чужие дома, а потом гнию в собственном, читаю и перечитываю переписку Мэг с All_BS, пытаясь разобраться, что делать дальше. После нескольких коротких реплик их диалог сходит на нет, очевидно, что они начали общаться где-то еще. Но где? На компе Мэг я ничего не нашла. Я видела на форуме этот новый адрес, который она завела по просьбе All_BS, и написала на него, но мне вернулось сообщение, что мое письмо не доставлено. Я попросила Гарри помочь разобраться. Он сказал, что этот адрес просуществовал всего три дня, так что, видимо, Мэг завела его лишь для того, чтобы рассказать All_BS, как связаться с ней напрямую. «Они были очень осторожны, – написал Гарри. – И тебе осторожность не помешает».

Осторожность. Может, из этих соображений Мэг стерла свои отправленные. Замела следы.

Помимо этого я не могу перестать думать о том «друге», который порекомендовал ей антидепрессанты. Кто? Какой-то доверенный человек? Если он был, рассказывала ли она ему и об этом «Последнем решении»?

Я спросила у Элис, не рекомендовала ли она Мэг антидепрессанты, но она сказала, что нет, да и никаких свидетельств тому, что Мэг принимала таблетки, не замечала. Элис спросила о том же у Упоротого Ричарда, тот позвонил мне и сказал, что ничего не знает, но рекомендовал попробовать расспросить друзей Мэг из Сиэтла. О Бэне я уже думала и после слов Ричарда снова предположила, что он и может быть тем доверенным лицом, о котором говорила Мэг. Но не настолько, чтобы ему позвонить.

– Все по-старому, – говорю я ему сейчас.

– На завтрашний вечер какие планы? – спрашивает он.

– Никаких. Даже не представляю. А почему ты спрашиваешь?

– Ты же недалеко от Спокана живешь, да?

– Недалеко – понятие относительное. Километров сто шестьдесят.

– Ой. Я думал, ближе.

– Нет. А что?

– У нас там завтра концерт. Последний, а потом домой. Я подумал, вдруг ты захочешь прийти.

Я открываю папку с распечатками постов Мэг. Я их пересмотрела уже множество раз, но так и не приблизилась к разгадке вопроса, кто такой All_BS. Мне кажется, что он мужского пола и старше нас. Но это чисто интуитивно. Может, Бэн поможет мне найти ее таинственного друга. Или он сам им и является.

Но видеть Бэна я не хочу. А может, не хочу хотеть его видеть. Но надо, так что я соглашаюсь.

Добираться до Спокана жутко дорого и заморочно, последний обратный автобус идет страшно рано, а застрять там на ночь не хочется. Так что я спрашиваю у Триши, нельзя ли взять ее тачку.

– Нет, я собираюсь хорошенько заработать, – она жестом изображает, будто дергает рычаг игрового автомата, и звук, сопровождающий выигрыш. – Со мной хочешь?

Триша любит играть, может, потому что это единственная сфера в ее жизни, где ей хоть как-то везет. Когда я была моложе, она несколько раз таскала меня с собой в индийское казино в Венатчи.

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

Я сажусь на автобус, решив, что можно поговорить с Бэном, а концерт пропустить, если подвезти до дома меня будет некому. По дороге меня охватывает то паника, то тошнота, но такое состояние у меня в последние дни часто. У меня все время уходило на то, чтобы отыскать Мэг и этого All_BS, так что я жила в постоянном напряжении. Не могла ни есть, ни спать, сильно похудела, и Триша говорит, что я стала похожа на супермодель.

От центрального автовокзала до испанской кафешки, где Бэн предложил встретиться, всего несколько минут пешком. В городе очень жарко, душно и пыльно, зима резко перескочила в лето, без весны, и это оказалось как-то в тему. Одни крайности, никаких тебе мягких переходов.

Здесь практически никого нет, но Бэн уже пришел, сидит за столиком в самой глубине. Когда я вхожу, он подскакивает, вид у него усталый – наверное, из-за постоянных разъездов – и счастливый – тоже, наверное, из-за разъездов.

Я подхожу, мы какое-то время неуверенно стоим, не зная, что делать. Я начинаю после несколько неловкой паузы:

– Садиться будем?

Он кивает:

– Да, посидеть бы неплохо.

На столе стоит шесть банок пива.

– Это я с собой принес, – объясняет Бэн. – Будешь?

Я беру банку. Официантка ставит нам корзиночку с чипсами и сальсу, я зачерпываю и обнаруживаю, что есть можно. Какое-то время мы пьем и разговариваем о пустяках. Он рассказывает о гастролях, о том, где спали на полу, о том, как чистили с барабанщиком зубы одной щеткой, потому что он свою потерял. Я говорю, что это ужасно. И что в Севен-Элевен наверняка можно было купить новую. Но он отвечает, что тогда бы такой истории не вышло, и я вспоминаю, что Бэн МакКаллистер делает все напоказ.

Потом мы разговариваем о котятах, он показывает фотки на телефоне, для парня их там до смешного много. Приносят еду, мы еще какое-то время болтаем о фигне, пока через время мне не становится ясно, что я избегаю темы, ради которой приехала. О чем хотела поговорить.

Я вдыхаю поглубже.

– Я кое-что нашла.

Бэн смотрит на меня. Эти глаза. Приходится отвести взгляд в сторону.

– Что?

– Кое-что на компе Мэг. А потом раскопала дальше. – Я начинаю с документов, раскодированных Гарри. Я хотела даже показать ему переписку Мэг и All_BS, я взяла ее с собой, но не успеваю, потому что он резко меня перебивает.

– Ты же обещала рассказать, если что найдешь.

– Вот, говорю.

– Но это лишь потому, что я тебе позвонил. А если бы нет?

– Извини. Как-то особо смысла не видела.

Я этим ничего такого сказать не хотела, но он откидывается на спинку с таким злым видом.

– Ковбойка Коди предпочитает разъезжать одна, да? – с характерным рыком говорит Бэн.

– Я к такому не привыкла, но теперь приходится, – говорю я и отталкиваю тарелку. Аппетит снова пропал. – Потому и взялась за это.

Секунду он молчит.

– Я знаю. Извини.

Я жму пальцами на глаза, пока все не становится черным.

– Значит, слушай. Мэг говорила, что беседовала с кем-то по душам, и он рекомендовал ей пойти к врачу в кампусе и попросить выписать антидепрессанты. Я подумала, может, она с тобой разговаривала.

Он фыркает:

– Ну да.

– Что значит «Ну да»? Она тебе много писала.

– Об антидепрессантах там ни слова не было. – Бэн открывает еще одно пиво. – Ты же все читала. Это было как поток сознания. Она не столько для меня это писала, сколько просто на мой адрес.

– Да, похоже…

– И я ее послал, Коди. Или забыла? – он принимается крутить в руках пачку сигарет. – Это не я. Может, кто-то из соседей по дому.

– Не Элис и не Ричард, и, по их мнению, не кто-то из университета. Хотя, может, и так, я не знаю, с кем она там общалась. Но Ричард считает, что это скорее кто-то из сиэтлских друзей.

Бэн пожимает плечами:

– Возможно. Но не я. А какое вообще это теперь имеет значение?

Если она с кем-то разговаривала об антидепрессантах, может, и о форуме и All_BS – тоже. Но Бэну я о «Последнем решении» не рассказываю. Боюсь, что он снова разозлится, хотя и не имеет на это никакого права.

– Мне нужны ответы на мои вопросы, – расплывчато отвечаю я.

– А в медцентре спросить нельзя?

– Это же конфиденциальная информация.

– Да, но пациент-то уже мертв, – Бэн осекается, как будто я об этом не знала.

– Все равно не говорят. Я пробовала.

– Может, пусть ее родители позвонят.

Я качаю головой.

– Почему?

– Потому что они об этом ничего не знают.

– Ты не сказала?

Нет. Им я ни о чем из этого не рассказывала. Эта тайна стала уже такой громадной, разрослась, как раковая опухоль. Теперь я уже точно никак не могу поведать об этом Гарсиасам. Это будет для них чересчур. Но я все же продолжаю думать, что если найду этого All_BS, если можно будет что-то сделать, то тогда я смогу им сказать. Глядя в глаза. Я к ним уже несколько недель не заходила. Сью часто оставляет мне голосовые сообщения, зовет на ужин, но одна мысль оказаться с ними в одной комнате…

– Просто не могу, – говорю я и кладу голову на стол.

Бэн протягивает руку и гладит меня, это одновременно и удивительно, и на удивление хорошо успокаивает.

– Ладно, – говорит он, – мы можем походить по сиэтлским клубам. Узнать, с кем она разговаривала.

– Мы? – от этого слова становится настолько легче.

Бэн кивает.

– Завтра утром мы едем домой. И ты с нами. Обойдем клубы. Вечером в субботу соберутся все. Поспрашиваем. Можем снова письма ее перечитать. Найдем что-нибудь.

Во время концерта я внимательно наблюдаю за Бэном. Играют они хорошо – не супер, но хорошо. Бэн рычит, делает свои выпады, видно, что парень он харизматичный. Я вижу, как на него реагируют девчонки-слушательницы, и отчасти прощаю Мэг за это. Перед ним было бы трудно устоять.

В какой-то момент он прикрывает глаза от прожекторов и всматривается в толпу, как и в первый раз. Но на этот раз у меня возникает отчетливое ощущение, что он действительно ищет меня.

19

После концерта мы ночуем в чьем-то доме. Я сплю в комнате Лорейн, студентки из колледжа. У нее очень много пирсинга, в целом она приятная, хотя и постоянно трещит о ребятах из группы. Бэн и остальные Скарпы окапываются на диване или в подвале в спальниках. На следующее утро мы завтракаем бейглами с помойки и начинаем собираться в путь.

– Готовься, – говорит Бэн.

– К чему?

– К вони. Мы восемь дней в пути. И паховую экзему в нашем фургоне легко подхватить, достаточно просто там посидеть.

Остальные ребята из группы смотрят на меня с подозрением. Они в курсе, что я подруга той его девочки на одну ночь, что умерла?

Я сажусь на импровизированную скамейку из двух досок, положенных на усилки. Бэн располагается рядом. Мы выезжаем на трассу I-90, ребята спорят из-за того, что слушать. Со мной никто из них не разговаривает. Когда мы останавливаемся на заправке, они покупают всякий фастфуд, а я спрашиваю у Бэна, в чем дело.

– Я правила нарушаю.

– Какие правила?

– Девчонки у нас в фургоне запрещены.

– А.

– Но ты и не девчонка, – видно, он смущен. – Ну, не такая.

– А какая?

Он качает головой.

– Я еще не уверен. Такой вид обнаружен впервые.

Где-то после озера Мозес я засыпаю, затем резко просыпаюсь, замечая, что прислонилась к Бэну, мы едем по территории заповедника Снокалми-Пасс, и у меня трещит в ушах.

– Блин, извини.

– Да ничего, – он едва заметно улыбается.

– У меня, наверное, и слюни изо рта текли?

– Я никому не скажу.

И продолжает лыбиться.

– Что тут смешного?

– Просто ты нарушила обещание никогда не спать рядом со мной.

Я резко отдергиваюсь.

– Формально я нарушила его еще вчера, заснув с тобой под одной крышей. Ну, очко тебе, Бэн. Но большего ты от меня не добьешься.

У него загораются глаза, и на миг он превращается в того Бэна, засранца. Я в какой-то мере ему рада. Но затем он исчезает, что-то бормоча.

– Что-что?

– Хватит на меня наезжать.

– Извини. Обидела, да? – мой голос пропитан сарказмом, я даже не понимаю, чего это я вдруг так разозлилась.

Бэн отстраняется еще больше, и я, к своему удивлению, понимаю, что, может, и правда обидела.

– Извини… – начинаю я. – Я устала и в постоянном напряжении из-за этого всего.

– Ничего.

– Я не рада, что веду себя как мудак.

Он снова улыбается.

– Ну, а теперь что?

– Девчонки редко называют себя мудаками.

– Хочешь, чтобы я сказала су…

– Нет, – перебивает он. – Блин, ненавижу это слово.

– Правда? Большинство ребят считает, что это женский эквивалент.

– Угу. Мой отец из таких. Мать мою так называл. Постоянно.

– Ужас.

– Ужаснее то, что она с этим мирилась.

При всех Тришиных недостатках, имя которым легион, она свои драмы с мужчинами в основном домой не приносит. Они у нас никогда не живут. Это она к ним ходит. Так что, если они ее обзывают, я этого хотя бы не слышу.

– А почему? Твоя мама с этим мирилась?

Бэн пожимает плечами.

– Моим братом она забеременела в семнадцать. И вышла за отца. К двадцати трем родила еще троих, так что от него было уже не сбежать. А отца никогда не было, постоянно кутил. У другой его подруги от него еще двое детей, такой общеизвестный секрет. Все в курсе. Включая мать. Но она все равно не пыталась от него уйти. Развелись, только когда эта его подруга пригрозила подать на него в суд, чтобы содержал детей. Оказалось проще и дешевле уйти от моей матери и жениться на той. Он понимал, что моя не из таких, кто будет судиться.

– Кошмар.

– Это еще не все. Мама наконец избавилась от этого ублюдка, мы все стали постарше, понезависимее. Казалось, что все налаживается. И что она сделала? Взяла и снова забеременела.

– И сколько вас всего?

– У моей мамы пятеро: четыре от одного, пятый от нынешнего скота. А у отца еще двое других, насколько я знаю, но не сомневаюсь, что есть и еще. Он считает, что предохраняться – это дело женщины.

– Вы как семейка Брейди[30].

– Ну да, – смеется Бэн. – Только у нас домохозяйки не было, как там ее звали?

– Элис.

– Элис, – с улыбкой говорит он. – Наша была бы из «белого мусора», какая-нибудь Тиффани.

– Или Коди.

Бэн смущается. Я напоминаю, что зарабатываю на пропитание уборкой.

Теперь он даже краснеет.

– Извини, забыл. Не хотел обидеть.

– Я тебя умоляю, для этого уже поздновато, – говорю я, но с улыбкой, так что и он начинает улыбаться.

– А о себе расскажи? – просит Бэн.

– О себе? В смысле, о семье?

Он вскидывает бровь, словно только что полностью передо мной раскрылся и теперь мой черед.

– Да тут рассказывать почти и нечего. С одной стороны, похоже на твою историю, с другой – полная противоположность. Нас двое, я и моя мать Триша. Отца нет.

– Они разошлись?

– Нет, вместе никогда и не были. Она называет его донором спермы, хотя, ясное дело, это не так, потому что это подразумевало бы, что Триша меня хотела. Она об отце говорила на удивление мало, и со временем я заподозрила, что это потому, что он женат. Иногда я представляю его себе в хорошем доме, с хорошей женой и хорошими детьми, и половину времени я его ненавижу за это до смерти, а другую половину как-то понимаю. У него хорошая жизнь. И я бы на его месте тоже не хотела, чтобы ее испортил кто-то вроде меня… Триша считает, что она меня одна вырастила, – продолжаю я, – но на самом-то деле это были Гарсиасы.

– Семья Мэг?

– Да. Она у нее настоящая. Мама, папа, двое детей, – я умолкаю, готовая внести исправление, но, глядя на Бэна, понимаю, что не надо. – Семейные ужины. Скраббл. И все такое. Иногда я думаю, что, если бы не Мэг, я бы никогда и не узнала, что такое нормальная семья.

Я замолкаю, вспоминая, сколько времени провела у Гарсиасов, как мы смотрели кино на их потертом диване, сочиняли пьесы и заставляли Скотти в них играть, сидели до ночи у затухающего костра в походах, – все эти воспоминания наполняют меня теплотой. Но. Всегда есть это но.

Бэн смотрит на меня, словно ждет, что я еще что-то скажу.

– Но если такие вещи происходят в нормальных семьях, на что надеяться остальным? – спрашиваю у него я.

Он качает головой. Словно тоже представления не имеет.

20

Мы приезжаем к Бэну, он распаковывает вещи, и около получаса мы светим фонариком на стену и смотрим, как Раз и Еще Раз гоняются за лучом. По-моему, мне уже несколько месяцев не было так весело.

Бэн составляет список клубов, в которых Мэг появлялась чаще всего. Все они откроются не раньше одиннадцати, а закроются в четыре утра. Наглотавшись эспрессо в ближайшем кафе, мы садимся в его «Джетту».

Первым делом едем в Фремонт, где я увидела Бэна впервые. Он знакомит меня с классными на вид девушками в хорошеньких платьицах и красивых туфлях – с такими общалась Мэг. Только они все нас лет на десять старше, но это бы ее не остановило. Когда Бэн объясняет им, кто я такая, одна из женщин внезапно обнимает меня. Затем, вытянув руки, все еще не отпуская меня, начинает говорить.

– Ты справишься. Я знаю, сейчас кажется, что пережить потерю не удастся, но это произойдет, – ни о чем не спрашивая, я понимаю, что она через что-то подобное уже проходила, уже потеряла кого-то, и мне от этого становится менее одиноко.

Но никто из них не знает, что Мэг обращалась к врачу, большинство даже вообще не в курсе, что она училась в колледже. Если она им даже этого не сказала, то, вероятнее всего, и о «Последнем решении» тоже. Так что я и не упоминаю.

Мы приезжаем в другой клуб. Как только мы проходим мимо вышибалы, в объятия Бэна кидается косматая блондинка.

– Где ты пропадал? – требовательно спрашивает она. – Я тебе тысячу эсэмэсок написала.

Бэн ее не обнимает, лишь неловко похлопывает по плечу, и где-то через минуту она чуть отступает назад, манерно надувая губки. Потом замечает меня.

– Привет, Клем, – устало говорит Бэн. – В турне был.

– В турне, значит? Так это теперь называется, – отвечает она, все еще глядя на меня.

– Привет, я Коди.

– Коди – подруга Мэг, – добавляет Бэн. – Ты Мэг Гарсиас знала?

Клем поворачивается к Бэну.

– Ты это серьезно? Решил клуб своих брошеных собрать? Нам еще, наверное, и одеваться следует одинаково? – закатив глаза, она уже всерьез дуется. Затем с презрением фыркает, показывает Бэну средний палец и уносится прочь.

– Извини, – говорит Бэн. Кажется, своим ботинкам.

– За что?

– Она… Это было давно, – начинает он, но я останавливаю его взмахом руки.

– Ты не обязан ничего мне объяснять.

Он открывает рот, словно чтобы еще что-то сказать, но замечает чувака в толстых очках с роговой оправой и с самым невероятным помпадуром, который я когда-либо видела. С ним девушка с короткой челкой и ярко-красной помадой.

– Это Хидеки, – говорит Бэн. – Он довольно хорошо знал Мэг.

Бэн представляет нас друг другу, мы какое-то время разговариваем, но ни сам Хидеки, ни его подруга не знали ничего ни о настроениях Мэг, ни о том, что она ходила к врачу. Через какое-то время, когда у меня кончаются вопросы, Хидеки спрашивает о котятах.

– Ты знаешь о них?

Девушка сообщает мне, что Хидеки пожертвовал сто баксов на их лечение.

– Так что они – его инвестиция, – добавляет она.

– Сотня баксов, – комментирую я, – наверное, ты очень котов любишь.

– Я Мэг любил, – поправляет он. – И она мне не меньше сэкономила, починив мой усилок.

– Она тебе усилок починила?

Он кивает.

– Поменяла реостат и показала, как делать это самому. Я поначалу отнесся к этой идее скептически, но оказалось, что она умеет орудовать паяльником.

– Да, это она могла, – подтверждаю я. – А с котятами все отлично. Их Бэн приютил.

– Бэн? – Хидеки смотрит на него не сказать, что дружелюбно.

– Ага. У него куча фоток на телефоне. Бэн, покажи.

– В другой раз, – сухо отвечает он. – Нам дальше пора.

Мы посещаем еще три клуба, где я знакомлюсь с людьми, которые знали Мэг. Которые по ней грустят. Но никому из них она не призналась, что ходила к врачу. Мне удается записать еще несколько имен и электронных адресов людей, с которыми она дружила. К четырем утра ничего конкретного у нас нет, но есть куча контактов. Я жутко устала, ноги уже совсем не держат, а у Бэна глаза такие красные, как у Упоротого Ричарда после нескольких бонгов. Так что я предлагаю на сегодня закончить.

Когда мы приходим к нему, Бэн ведет меня в свою комнату. Я останавливаюсь у двери в коридоре, словно там радиоактивное излучение. Он смотрит на меня.

– Ложись здесь. А я посплю на диване.

– Ничего, мне диван подойдет, – отвечаю я.

– Здесь удобней. И тише.

Я морщусь.

– Извини, Бэн, но у тебя же в постели, как в чашке Петри, бактерии половины женского населения Сиэтла.

– Коди, все не так.

– Неужели? – фыркаю я.

– С Клем… а ладно, забудь. Я перестелю.

– Я могу поспать и на диване.

– Коди, давай я перестелю, черт возьми. – Я не могу винить Бэна, что он вышел из себя. Времени уже пять утра, к тому же у него только что закончилось турне, восемь ночей подряд он спал на полу или в фургоне. Но он все равно меняет белье, взбивает подушки и отгибает уголок одеяла, так что постель прямо манит.

Я уютно устраиваюсь на подушках. Котята взбираются на кровать и укладываются в ногах, как и обычно, я полагаю.

Слышно, как Бэн чистит зубы, потом – как скрипят половицы у него под ногами. Он останавливается в дверном проеме, на миг я пугаюсь, что он войдет и что я буду не против. Но он стоит на месте.

– Спокойной ночи, Коди.

– Спокойной ночи, Бэн.

Я сплю до обеда и встаю отдохнувшая, болезненные ощущения, которые стали неотъемлемой частью моей телесности, исчезли. И иду в кухню, Бэн уже не спит, он пьет кофе и болтает с соседями, знакомит меня с ними. У него чашка с гранолой, он предлагает сделать и мне.

– Сама справлюсь, – говорю я. Беру миску из сушилки, пачку из шкафчика – удивительно, я тут чуть ли не как дома.

Бэн смотрит на меня с улыбкой, словно тоже заметил, что для него это в новинку, а потом продолжает рассказывать ребятам о своей поездке. Они все приятные, не рокеры, как я предполагала, кто-то учится, кто-то работает. Один парень вырос в городе километрах в тридцати от моего, так что мы оплакиваем состояние восточного Вашингтона, словно застрявшего в какой-то дыре во времени, а также касаемся вопроса, почему на востоке от Каскейдс начинают разговаривать с южным акцентом?

Вышло солнце, Маунт-Рейнир царственно возвышается над городом, и в целом день такой, что можно и забыть о случившемся с октября по апрель. Позавтракав, мы с Бэном спускаемся по лестнице во двор. Там лежит что-то большое и деревянное, накрытое брезентом.

– Что это? – спрашиваю я.

Бэн пожимает плечами:

– Так, занимаюсь в свободное время, которого у меня куча.

Я поднимаю брезент. Под ним оказывается заготовка полок с изящными диагональными линиями, как в доме.

– Это твоя работа?

Он пожимает плечами.

– Очень красиво.

– Не делай вид, будто ты в шоке.

– Я не в шоке. Но изрядно удивлена.

Мы садимся на деревянные ступеньки, смотрим, как Раз с Еще Разом гоняются за листьями и друг за другом.

– Умеют же радоваться жизни, – говорит Бэн.

– Ты про что? Про драки?

– Про то, что они могут просто быть.

– Может, в следующей жизни стоит стать котом.

Он бросает на меня косой взгляд.

– Или золотой рыбкой. Каким-нибудь безмозглым животным.

– Хватит, – отвечает он, делая вид, будто обиделся за Раза и Еще Раза.

– Смотри, как легко им живется. Какой толк от нашего ума, если мы с него сходим? Другие-то существа с собой не кончают.

Он наблюдает за котятами, чье внимание переключилось на упавшую веточку.

– Мы не знаем этого наверняка. Яд они, может, и не пьют, но могут отказаться от еды или отбиться от стада, понимая, что в таком случае скоро станут чьим-то ужином.

– Возможно, – я указываю на котят. – Но все же мне хотелось бы снова стать такой же беспечной. Хоть я и начинаю сомневаться, что была такой. Ты вот был?

Бэн кивает:

– В детстве. После того как ушел отец и до того, как мать спуталась с новым и забеременела младшей сестрой. Мы с братьями постоянно что-то исследовали. Купались в речке, строили в лесу за нашими домами шалаши. Я жил как Том Сойер.

Я смотрю на Бэна, пытаясь представить его себе маленьким и беззаботным.

– Ты чего так на меня смотришь? – спрашивает он. – Думаешь, я «Тома Сойера» не читал?

Я смеюсь. Я так отвыкла от этого звука.

– И «Гекльберри Финна» читал. Я жутко интеллигентный.

– Насчет интеллигентности не знаю, но умный точно. Иначе Мэг бы тебя не потерпела. Каким бы красавцем ты ни был, – я чуть-чуть краснею и отворачиваюсь.

– Да и ты не уродина, Коди Рейнолдс, – отвечает он. – В смысле, для мудака.

Я снова смотрю на него и на миг забываю обо всем. А потом вспоминаю, что забывать нельзя.

– Я должна тебе еще что-то сказать.

Глаза Бэна меняются, как светофор переключается с желтого на зеленый.

– Я еще кое-что узнала насчет Мэг. Она писала на форуме для самоубийц.

Бэн склоняет голову.

Глаза опять меняются – с желтого на красный. Стой. Но я не могу остановиться.

– Может, тебе лучше просто почитать. Я взяла с собой распечатки. Они у тебя в комнате, с остальными моими вещами.

Мы в полном молчании идем наверх, он впереди, я за ним, и дневное тепло сменяется прохладой, хотя солнце еще яркое. Я достаю приличную стопку бумаг.

– Начинай с начала.

Я наблюдаю за тем, как Бэн читает. Это похоже на снежную лавину. Сначала пурга, затем волна снега, а затем искривляется все лицо. И мне опять становится плохо, от эмоций на его лице, – в сотню раз хуже.

Отложив последнюю страницу, Бэн пристально смотрит на меня, и вид у него просто жуткий. Смесь ярости и вины – я с ними справляюсь, потому что уже привыкла, но тут есть и страх с ужасом, от которых у меня внутри все равно что разрывается бомба.

– Твою мать! – говорит он.

– Да, – соглашаюсь я. – Он приложил к этому руку. К ее смерти.

Бэн не отвечает. Он идет за собственным ноутбуком и приносит его на кровать. Открывает свой почтовый ящик, письма Мэг. Отыскивает какое-то конкретное. Написанное за две недели до ее смерти.

– Читай, – убитым голосом говорит он.

И показывает в центр экрана.

Я в последнее время в Сиэтле почти не бываю, как ты мог заметить. Должна признать, поначалу это было из-за того, что я чувствовала себя паршиво и неловко после того, что случилось между нами. До сих пор поверить не могу, что так себя повела. Но теперь все изменилось. Помнишь, какое-то время назад ты велел мне найти себе другого собеседника? И я нашла. Даже целую кучу. Это невероятно умные люди, которые очень по-своему смотрят на вещи, ты же знаешь, мне это всегда очень нравилось – идти вразрез с общепринятыми взглядами. Думаю, меня всегда по этой самой причине и интересовала музыка, ее исполнители и все такое, но, ребята, не одни вы бунтари. Существует множество вариантов. Столько разных способов жить, столько определений, что такое жизнь, – для тебя и только тебя. Наше мышление так ограничено, и, когда это понимаешь и принимаешь решение не следовать искусственным ограничениям, все становится возможным, и ты обретаешь свободу. Ну, это я усвоила из общения со своими новыми знакомыми. Они мне очень помогают. Не удивлюсь, что всех поразит новое выбранное мной направление. Но такова жизнь в панк-роке, да? Ладно, мне пора бежать. На автобус.

Дочитав, я поднимаю взгляд. Бэн сидит на краю кровати скрючившись.

– Она пыталась мне рассказать. Об этом форуме чокнутых самоубийц. Пыталась рассказать.

– Из написанного ничего нельзя было понять.

– Она пыталась мне сказать, – повторяет Бэн. – Всеми этими письмами. Пыталась сказать мне. А я ее послал, – он лупит кулаком по стене, штукатурка дает трещину. Он наносит еще один удар, из руки начинает идти кровь.

– Бэн, прекрати! – я подскакиваю к нему и хватаю за руки, не давая ударить в третий раз. – Перестань! Ты не виноват! Ты не виноват. Не виноват.

Я все повторяю эти слова, которые сама хотела бы от кого-нибудь услышать, и вдруг мы начинаем целоваться. Я чувствую вкус его горя, его слабости, его слез и своих слез.

– Коди, – шепчет он. И нежность его голоса резко возвращает меня к реальности.

Я вскакиваю с кровати. Прикрываю рот. Заправляю майку.

– Мне надо идти, – говорю я.

– Коди, – повторяет он.

– Я сейчас же возвращаюсь домой. У меня завтра работа.

– Коди, – молит он.

Но я вылетаю из комнаты, хлопнув дверью, прежде чем он успеет снова назвать меня по имени.

21

Триша в хорошем настроении. В те выходные, когда я по-крупному проиграла в Сиэтле, она по-крупному выиграла в казино, так что даже с учетом расходов на еду, отель и бензин она обогатилась на две сотни баксов. Вечером за ужином она обмахивается двадцатидолларовыми купюрами, словно веером, и говорит, что надо бы приобрести какую-нибудь бессмысленную роскошь. Обычно она выбирает что-нибудь дорогое и бесполезное в «магазине на диване», например, мороженицу, которую использует пару раз, а потом начинает складывать в нее всякое барахло.

– Как думаешь, на что потратить? – спрашивает она у меня.

– Интернет на год оплатить.

– Почему ты так в это уперлась?

Я молчу.

– Тут парень замешан, – с глупой улыбкой говорит Триша. – Я с самого начала поняла. Только не забеременей!

Триша мне постоянно, считай, только это и вдалбливала – не повторять ее ошибок.

– Ты в Такому уже три раза ездила, да? А Интернет тебе нужен, чтобы в чате сидеть и что-то там еще. И не пытайся убедить меня, что тут дело обошлось без парня.

После того поцелуя Бэн попытался меня успокоить, но я собрала вещи и пошла на автовокзал, так что ему пришлось меня подвезти.

– Коди, не переживай, – сказал он в тачке.

– Как ты можешь такое говорить? Может, она нас видит. Сверху или снизу. Но если видит, ей наверняка противно. Ты же понимаешь?

Он пожал плечами.

– Возможно. Кто знает?

– Я знаю. Хотя это и не важно, потому что мне противно.

После этого он умолк. На вокзале я попросила его переслать мне те длинные письма Мэг, а после этого – никогда со мной больше не заговаривать.

– Нет никакого парня, – отвечаю я Трише.

– Ну, как скажешь.

В итоге она покупает декоративную яму для костра.

Я прочитала все посты All_BS, которые смогла отыскать. Их оказалось не так много. Но достаточно, чтобы было ясно, что он здесь и уделяет внимание. Что означает его имя? Все – бред?[31] Типа все эти форумы – бред? Или вся жизнь?

Однажды по пути домой из библиотеки я вижу, как от ресторанчика быстрого питания отъезжает тачка Сью. Моя первая реакция – спрятаться.

– Подвезти? – предлагает она, притормаживая рядом со мной.

Я смотрю в машину. Ни Джо, ни Скотти нет, лишь большой пакет, уже пропитавшийся жиром. Сью перекладывает курицу на заднее сиденье и открывает передо мной дверцу.

– Куда направляешься? – спрашивает она, как будто вариантов у меня целое множество.

– Домой, – честно признаюсь я. – Триша ждет, – добавляю я уже неправду, боясь, что Сью пригласит меня к себе, а для меня это было бы невыносимо, особенно сейчас, когда у меня в руках папка с распечатками текстов «Последнего решения».

– Давно мы тебя не видели, – говорит она. – Я тебе целую кучу сообщений оставила.

– Извини. Я была ужасно занята.

– Не надо извиняться, мы рады, что ты продолжаешь жить своей жизнью.

– Живу, – подтверждаю я. Ложь срывается с языка так просто, что я даже сама едва осознаю, что вру.

– Хорошо. Хорошо, – Сью смотрит на папку, и я начинаю покрываться потом. Боюсь, что она спросит, но она молчит. Тишина разрастается между нами огромной дырой, поблескивающей, как раскаленный воздух над асфальтом.

Городок у нас небольшой, доезжаем за пять минут. Я, к собственному облегчению, замечаю у дома машину Триши, хотя бы лишь потому, что это подкрепляет мою историю.

– Может, на следующей неделе зайдешь к нам поужинать? – приглашает Сью, бросив взгляд на пакет на заднем сиденье. Уже вся машина пропахла фритюром. – Если хочешь, приготовлю чили. Я снова взялась за это дело.

– Да, чили было бы классно, – отвечаю я, открывая дверь. А закрыв, вижу лицо Сью в боковом зеркале и понимаю, что теперь мы обе лгуньи.

На следующий день я убираю у миссис Дриггз. Это чуть ли не самая простая клиентка, потому что у нее всегда и так безупречный порядок. Я меняю постельное белье – от простыней идет старушечий запах, хотя она вряд ли старше Триши больше чем на десять лет. Мою ванну, ставлю духовку на самоочистку, брызгаю очистителем окна. Комнату Джереми оставляю напоследок. Меня она несколько пугает, словно призрак, особенно когда приходится пылесосить ковер, на котором еще видны следы моей работы с прошлой недели.

Я заталкиваю пылесос в угол, в котором в свое время стояла клетка Хендрикса. В моторе что-то стучит. Я выключаю, сажусь на пол, чтобы посмотреть, что туда попало, и нахожу невидимку – миссис Дриггз закалывает ими пучок на затылке. Значит, она тут ходит, по этой пустой комнате, по пустому дому. Ей бы питомца завести, кошек например. Они куда лучше змеи, хотя мышей бы тоже съели. Но результат игры будет менее предсказуемым, не как в случае с Хендриксом, когда роли победителя и жертвы изначально предопределены. Бедный чертов мышонок.

Я сижу с этой невидимкой в руке, и тут до меня доходит. Как найти All_BS. Он же змей. И чтобы на него выйти, надо прикинуться мышкой.

22

Кого человек вроде All_BS посчитает лакомой добычей? Почему он решил помочь Мэг, а не, скажем, Sassafrants или тому парню, который постоянно что-то спрашивал насчет крысиного яда? Как заставить его поверить в меня?

Я снова просматриваю его сообщения, выискивая в его поведении какую-нибудь закономерность. Чаще он пишет девушкам, чем парням, – в особенности умным девушкам. Неграмотным и пустобрехам же практически не отвечает. Еще, похоже, он больше интересуется теми, кто оказался лишь в начале этого пути, теми, кто только задумался о том, чтобы «сесть на автобус». Он любит философию – в его постах кучи цитат, – и его притягивают философские вопросы. Неудивительно, что Мэг ему понравилась.

Первый шаг очевиден – написать что-нибудь на форуме. Типа вступление, как у Мэг. Представиться, объявить о своем намерении уйти из жизни, подав его в форме вопроса. Если с ходу сказать, что я собралась покупать крысиный яд, то на мышку я похожа не буду.

Я думаю несколько дней, а потом еще долго не могу выбрать себе имя. Все, что мне нравится, так или иначе связано с Мэг, а я не знаю, что она ему рассказывала, поэтому надо постараться себя не выдать. В поисках вдохновения я поворачиваюсь к просроченным библиотечным книгам.

Kafkaesque

Вступительное слово

Я уже какое-то время подумываю о том, чтобы сесть на автобус. Кажется, и билет уже готова взять. Но мне нужна поддержка. Я беспокоюсь о родных и о том, что у меня не получится. Если по-честному, то и что получится – тоже. Так что буду рада любым разумным идеям.

Отправляю и тут же начинаю раскаиваться. Звучит фальшиво, не похоже ни на меня, ни на человека, который собрался свести счеты с жизнью. Так что я уверена, что сейчас весь форум заклеймит меня самозванкой и меня выгонят. Но к следующему дню появляется несколько ответов. Как и в случае с Мэг, почти все они очень теплые и полны поддержки – Добро пожаловать! Поздравляю! – и это приносит какое-то странное удовольствие. Но All_BS не написал. Так что, возможно, кого-то я и одурачила, но не того, кого хотела.

Я придумываю новое имя, вспоминаю, что Мэг писала о Скотти, и делаю еще одну попытку.

CR0308

Выжившие

Я уже несколько месяцев всерьез думаю о том, чтобы свести счеты с жизнью, но меня останавливают мысли о маме. Мы с ней живем вдвоем, и я представить не могу, что будет, если меня не станет. Смогу ли я себе такое простить? И должна ли?

Это, конечно, тоже говнецом попахивает. Не совсем верно было бы сказать, что Триша меня не хотела. Она же от меня не избавилась. Просто, наверное, она вообще не планировала иметь детей. Ну какая мать заставляет двухлетнего ребенка называть себя по имени, считая, что для «мамы» она еще слишком молода? Не сомневаюсь, что Триша переживала бы, если бы я покончила с собой, но в то же время она точно ждет, когда же от меня отделается. И регулярно мне об этом напоминает.

Я снова получаю кучу ответов, кто-то говорит, что это, конечно, жестоко по отношению к матери-одиночке. Что, может, следует дождаться, когда она снова выйдет замуж или типа того. Это просто смешно. Триша не может снова выйти замуж, потому что она еще не была замужем, а с учетом того, что срок жизни ее отношений составляет всего три месяца, этого вообще никогда не произойдет.

От All_BS опять ничего нет. И у меня возникает странное ощущение, что, пока я вру, мне не ответят. Типа уловка-22, потому что как я напишу без лжи?

Я придумываю новый ник, косвенно связанный с Мэг – про Раз и Еще Раз, – но довольно расплывчатый, так, чтобы с ней не ассоциировалось. И вместо того, чтобы как бы говорить за Мэг, я говорю за себя.

Еще_Раз

Правда

Недавно я потеряла близкого человека. Очень близкого, теперь все равно что части меня самой не стало. И я уже не знаю, как жить. Есть ли вообще я без нее. Она для меня была все равно что солнце, и вот оно погасло. Представьте, если бы солнца в небе не стало. Может, какая-то жизнь на земле сохранилась бы, но хотели бы вы продолжать тут жить? Хочу ли я тут жить?

На следующий день снова приходит куча ответов, но от All_BS все равно нет. Есть и странные научные объяснения того, что солнце на самом деле не может погаснуть. Кто-то относится к моей потере с большим пониманием. Другие говорят, что если я умру, то мы с ней сможем воссоединиться. Ребята из «Последнего решения» так в этом уверены, словно они там уже побывали, все записали и пришли поведать остальным. Я вспоминаю, что для большинства это своего рода развлечение.

Но я уже начинаю понимать, в чем привлекательность этих форумов. Вчера, нажав кнопку «отправить», я испытала громадное облегчение. Пусть это все и фарс, но я впервые за долгое время сказала правду.

Несколько дней спустя, работая у Томасов, я все пытаюсь придумать, как выкурить этого All_BS. Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что не услышала, как вошла Минди Томас – я как раз была в ее спальне. Если бы я это заметила, я бы ушла, сделав вид, что убираю в гараже.

– Коди, привет, – нараспев кричит она. – Как дела?

– Отлично! – отвечаю я со всем доступным мне энтузиазмом, размахивая метелкой из перьев.

Вслед за Минди входит и толпа девчонок, все они на год младше меня, но после окончания школы я их практически не видела. Шэрон Девон машет мне рукой. Она была одной из поклонниц Мэг, просто обожала ее и всюду ходила за ней, как за кинозвездой. Мэг делала вид, будто ее это бесит, но я знаю, что в целом Шэрон казалась ей милой, в особенности потому, что хорошо обращалась со Скотти. Она была его наставницей в лагере, и он ее обожал.

– Привет, Коди, – скромно говорит она.

– Привет, Шэрон. Как школа?

– Уже почти закончилась.

– Что будешь делать, когда получишь аттестат?

– Отсыпаться.

– Да, говорят…

– Знаете, что? – перебивает меня Минди, хлопая в ладоши. – У меня гениальная идея. Пусть Коди приходит на вечеринку. В следующие выходные. Мои родители уезжают, так что будет супер.

Прежде чем я успеваю возразить, Минди продолжает.

– Будет просто идеально. Придешь на вечеринку, а потом уберешь, – и она со смехом вылетает за дверь.

Я стою в комнате, я в таком шоке, что даже сказать ничего не могу. Минди Томас? Мы с ней на танцы вместе ходили. Одевалась она всегда безупречно: трико, гетры, чешки, все идеально подобрано. А Триша даже уроки оплачивать не могла – преподавательница была ее подругой и взяла меня задаром, – поэтому я носила, что было: рваные леггинсы, футболка, разные гетры из комиссионного магазина. А однажды Минди пришла одетая как я. Я думала, что она надо мной прикалывается, но когда сказала об этом Трише, она рассмеялась. «Да эта дура малолетняя просто повторюшка». Я усомнилась. Но я точно уверена в одном: год назад Минди Томас не осмелилась бы разговаривать со мной, как сейчас.

Девчонки уходят, остается только Шэрон.

– Она просто изображает стерву, – шепчет она. – Приходи на вечеринку.

– Спасибо, Шэрон, – говорю я и вскидываю метелку, демонстрируя, что должна вернуться к работе. Она колеблется, словно хочет сказать мне что-то еще, но тут ее зовет Минди, и она убегает.

Потом, в библиотеке, я все думаю о Шэрон, о том, как она боготворила Мэг. Подруга у нас в городе выделялась, свои поклонники у нее точно были. Она отличалась чем-то особенным. Людей, по крайней мере умных, к ней тянуло: ребят из нашей школы, музыкантов, с которыми она знакомилась в Сети, этого All_BS – они все стремились к Мэг.

А как мне привлечь All_BS? У меня нет того, что было в Мэг. Пусть нас и звали «сладкой парочкой», но мы были неравноценны. Интерес вызывала Мэг, а я лишь привязалась к ней, как веревкой.

И я так больше не могу. Чтобы найти All_BS, я должна быть только собой. Я делаю вдох. И начинаю печатать.

Еще_Раз

Еще Раз

Я не из тех, кто много размышлял о смерти, я не воображаю собственный конец, не мечтаю о нем, не стремлюсь. По крайней мере раньше. Но за последний год моей жизни произошло столько всякого дерьма, что я начала спрашивать себя, жизнь ли это, или же то, что я считала своей жизнью, – лишь иллюзия или попросту бред. Потому что я это жизнью назвать не могу. Я влачу жалкое существование и как будто на большее и надеяться не могу. Я не особо старая, но я уже очень устала. Даже из постели по утрам вставать ужасно трудно. Жизнь я как будто терплю, а не наслаждаюсь ею, не реализую себя. Я не вижу в ней смысла. Если бы мне сказали, что можно вернуться в прошлое и отменить факт своего рождения, я бы, наверное, это сделала. Правда.

Это то же самое, что и хотеть умереть? И если да, то что это значит?

23

Однажды вечером я сижу за компом, пялясь на все то, что я написала на форуме «Последнего решения», и на все, что мне ответили. Этого стало слишком много, печатать столько я уже не могу, чтобы не вызвать подозрений миссис Бэнкс, так что я стала сохранять все в файл на жестком диске.

Вдруг распахивается дверь. Я резко закрываю ноутбук.

– Не слышала о том, что у людей принято стучать? – спрашиваю я Тришу.

– Когда я в твоем доме буду жить, обдумаю такой вариант, – отвечает она.

Я хотела было сказать, что я плачу ей за аренду, значит, дом и мой тоже, но, вспомнив о стоящей под кроватью коробке с деньгами, решаю, что разумнее будет промолчать.

Она постукивает по ноутбуку, который уже раскалился.

– Я где-то читала, что рака стало так много потому, что люди весь день сидят за компьютерами, – говорит она.

– Рак от всего, – отвечаю я. – И от солнца тоже.

– Я читала, что компьютеры хуже всего. Все это излучение. Вредно для здоровья.

– Где это ты вычитала? В одном из множества научных журналов, на которые ты подписана?

Игнорируя подколку, Триша усаживается на край кровати.

– А ты что читаешь?

– Я?

– Ну да, ты. Обычно ты все время сидела уткнувшись носом в книжку, а теперь я тебя только за компьютером и вижу.

Сдавая последнюю партию книг, которые для меня заказала миссис Бэнкс, я делаю вид, будто все прочла, хотя на самом деле ни одной не закончила. Раньше я читала дома по ночам, но теперь просто не могу оторваться от своего все растущего файла на тему Мэг, который спрятала в фальшивую папку с названием «Колледж». All_BS мне так пока и не ответил, и я постоянно перечитываю написанное, пытаясь придумать, что делать дальше.

Триша указывает на ноутбук:

– Что там вообще такого интересного? Какой-то другой мир?

– Нет другого мира. Там вообще только нули и единицы – так все программируется. – Хотя это неверно. All_BS там. И Мэг тоже.

Триша не отвечает. Она внимательно осматривает комнату, стены, приклеенные скотчем фотки, где мы с Мэг на разных концертах, мы с Гарсиасами в походе на гору Святой Елены, мы с Мэг в прошлом году на выпускном: она – светится от счастья, я – ухмыляюсь. Есть и мы с Тришей, но Гарсиасов больше.

– Вы с ней всегда были как день и ночь, – комментирует Триша фото с выпускного.

– Ну, не так уж и по-разному мы с ней выглядим. То есть выглядели. У Мэг были темные карие глаза, а у меня – серые с ореховым оттенком, но это самое большое отличие. Волосы у нас обеих каштановые, и, хотя цвет кожи у Мэг такой же кофейный, как у Джо, к лету моя оливковая кожа становится очень темной, и мы всегда шутили, что и меня можно выдавать за его дочь. Хотя он мне не отец, и сейчас мне самой неловко, что я так настаиваю на нашем сходстве. Это для меня тоже способ привязаться к ней покрепче?

– Я не о внешности, – отвечает Триша. – А о личности. Ты на нее совсем не похожа.

Я молчу.

– И слава богу, – добавляет она.

– Это не очень-то вежливо.

Она все смотрит на фото с выпускного.

– У нее было все. Такой мозг. Крутая стипендия. Даже этот дорогой компьютер, от которого ты не можешь оторваться, – Триша снова переводит взгляд на меня. – А у тебя – только я. Ты умная, конечно, не пойми меня неправильно, но не как Мэг. Тебе пришлось пойти в этот сраный общественный колледж, а теперь, насколько я понимаю, ты и этого лишилась.

Я наматываю на палец нитку от стеганого одеяла, пока он не начинает пульсировать от боли. Спасибо, Триша, за столь точную характеристику моей ничтожности.

– Но хотя тебе не выпали хорошие карты, ты стойко держишь свои позиции, – Триша продолжает рвать мне душу. – Ты и с танцев не ушла, куда Тони Филлипс взяла тебя бесплатно, даже когда растянула ногу.

– Я не могла уйти. У меня же была большая сольная партия в выступлении, во «Всем этом джазе»[32], – напоминаю я. Я и сама об этом уже забыла. Минди Томас так психанула, когда я получила эту вожделенную роль. Триша, наверное, тоже уже не помнит. Она на выступление не смогла прийти. Потому что работала. А Гарсиасы пришли.

– Да, – все не унимается она. – А в школе ты математику ненавидела, но все равно вызубрила даже эту чертову тригноматику.

– Тригонометрию, – поправляю я.

Она отмахивается.

– Ты все выучила, потому что хотела в колледж. Я это к тому, что ты не бросила ни танцы, ни математику и ни что-либо еще, хотя причин было достаточно. Тебе выпали одни простые каменья, но ты их отмыла, красиво уложила и сделала из них ожерелье. А Мэг достались драгоценные камни, и она на них повесилась.

Я знаю, что мне следовало бы встать на защиту Мэг. Она моя лучшая подруга. А Триша все неправильно поняла. Она всего не знает. И, наверное, просто завидует Гарсиасам, которые стали мне родными, в то время как она была как чужая.

Но я ее не защищаю. Пусть я не дочь Джо. В данный момент я именно дочь Триши.

24

На следующий день появляется сообщение от All_BS. Попросту: «Кого ты потеряла?»

До меня лишь где-то через минуту доходит, что он – я к этому моменту уже практически уверена, что это мужчина, – говорит о старом тексте. Значит, он за мной наблюдал. Я примерно час думаю, что написать, какой сюжет может оказаться эффективнее, а затем возвращаюсь к началу. Эффективнее – правда.

Еще_Раз: Свою лучшую половину.

Через двадцать минут появляется новый ответ.

All_BS: «Нет ничего желаннее, чем избавление от страданий, но ничего страшнее, чем остаться без костылей», – Джеймс Болдуин.

Еще_Раз: В каком смысле?

Новый ответ до закрытия библиотеки не приходит, так что мне приходится всю ночь размышлять об этой цитате. На следующее утро я беру комп с собой к Чендлерам и обнаруживаю, что у них Wi-Fi без пароля. Пробравшись в ванную, я проверяю, нет ли ответа от него. Есть.

All_BS: Может, твоя лучшая половина, как ты ее называешь, была лишь костылем. И если очень давно привык на него опираться, то остаться без него – страшно. Может, это именно то, что ты сейчас переживаешь.

И все. Ни слова о самоубийстве или о том, что жизнь – боль. Лишь высказал предположение, что Мэг была мне костылем.

Страшно то, что он прав. Я опиралась на Мэг. А без нее падаю.

Еще_Раз: Ты хочешь сказать, что это временно, что я всего лишь переживаю потерю и не стоит думать об автобусе?

В соседней комнате возится мистер Чендлер. Я быстренько отправляю сообщение и прячу ноутбук в углу. Все оставшееся утро я беспокоюсь, вдруг я сказала что-то не так. Так что после обеда буквально бегу в библиотеку и, к собственному облегчению, нахожу его ответ.

All_BS: Я не это хочу сказать.

Еще_Раз: А что?

Он, наверное, еще в Сети, потому что ответ приходит немедленно.

All_BS: А ТЫ что хочешь сказать?

Думаю я долго.

Еще_Раз: Я не знаю, что я хочу сказать. И что хочу сделать. Потому и спрашиваю.

All_BS: Ну да. И решила спросить у меня.

25

В середине июня мне звонит Элис. Я с ней с прошлой поездки не разговаривала, но, как только я снимаю трубку, она сразу начинает трещать, будто мы каждый день болтаем.

– В общем, я посмотрела на карту, ты на востоке Вашингтона, да? – спрашивает она после рассказа, который меня не особо интересует. – Между Споканом и Якимой?

Между Споканом и Якимой больше трехсот километров. Мне так нравится, как люди воображают, что тут езды минут пятнадцать. Но я не вдаюсь в объяснения.

– Более-менее.

– Круто! Я работаю консультантом в Маунтин-Баунд. Мне ехать в Миссулу, и я почти не сомневаюсь, что I-90 проходит через вас.

– Да, это недалеко.

– Отлично! От Юджина до Спокана, или где ты там, часов семь. То есть езды на день. А утром двину в Миссулу.

До меня даже не сразу доходит, о чем речь.

– Ты хочешь у меня остановиться?

– Если можно, – говорит она.

Гостей у нас почти никогда не бывает. Даже Мэг ночевала здесь лишь несколько раз. Я уже пытаюсь придумать, что скажу об Элис Трише. И где ее можно положить. Триша вроде бы еще с Рэймондом, судя по тому, как часто она не ночует дома. Может, и в тот день у него останется, но если об этом попросить, она гарантированно останется тут.

– А когда?

– Послезавтра. Диктуй адрес.

Так что выбора у меня нет. Вечером я как бы невзначай сообщаю Трише, что у меня будут гости с ночевкой.

– Твой парень? – с обвинением в голосе говорит она.

– Нет у меня парня, – отвечаю я. И вспоминаю о Бэне, и злюсь на себя за это, и оправдываю себя тем, что я подумала о Бэне лишь потому, что предметом аналогичного допроса в прошлый раз был он.

– С кем ты тогда общаешься по компьютеру?

– Я не общаюсь. Это невозможно, поскольку у нас нет Интернета.

– Ха! Но ты же просишь. И покраснела. Ты явно что-то от меня скрываешь.

Тут она права. Но я скрываю не парня. Наше общение с All_BS недавно переехало с форума, я установила программу для анонимной коммуникации, так что теперь мы часто разговариваем. Хотя, к огромному сожалению, наши беседы ограничены графиком работы библиотеки.

И еще, к сожалению, речь у нас идет не о самоубийстве. По крайней мере конкретики нет. Мы разговариваем на общие темы, я даже иногда забываю, кто мой собеседник. На прошлой неделе я пожаловалась, что, кажется, простываю, и он дал мне рецепт чая с имбирем и яблочным соком. Чай помог, и я пошутила, несколько иронично, что он меня вылечил. «Приятно знать, что кто-то о тебе беспокоится», – сказала я. Он спросил, в каком смысле, я начала было жаловаться на Тришу, но вовремя одумалась и удалила.

Мне следует быть более осторожной, не писать ему спонтанно, иначе высок риск все испортить. Так что теперь я в библиотеке сохраняю его сообщения в файл Мэг, а дома составляю ответы и посылаю, когда в следующий раз выхожу в Сеть. Это ужасно неудобно и раздражает, но зато благодаря такой задержке я внимательнее.

– Приезжает Элис, – рассказываю я Трише. – Я с ней в Такоме познакомилась. Она направляется в Монтану, и ей надо где-то переночевать. – Вот, правда. Хотя бы кусочек. Благодаря общению с All_BS я открыла, что, если далеко от нее не отходить, врать намного легче.

– А о существовании мотелей она не в курсе? – интересуется Триша.

– Я посплю на диване, а она – в моей комнате.

Триша вздыхает:

– Нет. Ложись у меня. А я переночую у Рэймонда.

Я киваю, словно такая мысль мне в голову не приходила.

На следующий вечер ровно в шесть приезжает Элис и принимается так сигналить, словно она руководитель парада на День независимости. Кто-то из соседей выходит поинтересоваться, что за шум, а Элис машет им рукой и улыбается.

– Вот, значит, где ты живешь?

Я киваю.

– Я не такого ждала. Он такой… маленький, – она осекается. – Я не про дом. Дом большой. Я про город.

Домишко наш из шлакоблоков, и в нем две крошечные спальни. Так что маленький – это звучало бы лестно.

Но Элис распереживалась.

– Я не это хотела сказать. Ты просто производишь впечатление, что из большого города. Поэтому я думала, что ты в каком-то другом месте выросла.

– Нет. Здесь.

Мы заходим в дом, я показываю Элис свою комнату. Я постелила для нее свежие простыни. Она плюхается на кровать, рассматривая музыкальные флаеры на стене, а также наши с Мэг фотки.

– Значит, и Мэг тут выросла?

Я снова киваю.

– Вы давно знакомы?

– Давно.

Есть фотка, где мы на родео, наверное, классе в пятом. Еще с кривыми зубами.

– Это вы? – спрашивает Элис, наклонившись поближе.

Надо все это поснимать.

– Да.

– Тут у тебя целая история, похоже.

Я вспоминаю «Дейри Куин». «Ракету». Дом Гарсиасов.

– Да не особо.

Какое-то время мы молчим. Затем Элис объявляет, что поведет меня куда-нибудь ужинать.

– И не возражай!

– Хорошо. Куда?

– А какие варианты?

– Да обычный фаст-фуд. Есть гриль-бар, где моя мать работает, но туда лучше не ходить, поверь мне. Забегаловка. Пара мексиканских ресторанов.

– А в мексиканских нормально?

Джо всегда говорил, что Сью готовит лучше, чем его мать, и куда лучше, чем во многих местах в городе. И мы почти никогда туда не ходили.

– Да не особо.

– Я по пути проезжала «Дейри Куин». Можно туда.

Представляю себе это: Тэмми Хентхофф и прочие подозрительные лица.

– Давай лучше в мексиканский, – отвечаю я.

И мы отправляемся в «Каса Мексикана», где красные кресла и картины с корридой. Нас обслуживает Билл, с которым какое-то время тусовалась Триша, в нашем Говнограде всегда так. Мы заказываем поесть, после чего Элис просит клубничную маргариту и рюмку текилы. Билл спрашивает документы, она подает.

– А тебе, Коди, безалкогольную? – с ухмылкой спрашивает Билл.

Ненавижу наш город. Даже заказать поесть безо всякого этого дерьма невозможно.

– «Доктор Пеппер».

– Тебе уже двадцать один? – спрашиваю я у Элис, когда он уходит.

– Мне – нет, но Присцилле Уоткинс – есть, – и она протягивает мне свои поддельные документы.

Я впечатлена. Не думала, что Элис такая.

Пока мы ждем, когда принесут напитки, входит семейство Томасов. Миссис Томас как-то так машет мне рукой, Минди, кажется, ругается с сестрой из-за утюжка для волос и на меня внимания не обращает. Я качаю головой.

– Что такое? – спрашивает Элис.

Как объяснить основы жизни в нашем Говнограде человеку, который свой родной город называет раем?

Билл приносит напитки. Как только он отходит, я хватаю текилу и выпиваю ее залпом.

– Закажи еще одну.

И мы пьем. На Элис находит сентиментальность. Она начинает говорить о Мэг. Громко. О том, как ей жаль, что она плохо ее знала. Как рада, что познакомилась со мной. Краем мозга я понимаю, что она говорит хорошие вещи, но недалеко от нас сидит Минди Томас, и я искренне предпочла бы, чтобы Элис заткнулась.

Когда приносят еду, Элис накидывается на нее.

– О, вкуснотища. У нас в Юджине приличных мексиканских ресторанов нет!

– Гм, – я снимаю вилкой сыр с энчилады, и он сходит, как обгоревшая кожа. Отодвинув его в сторонку, я пробую рис.

– А с Бэном ты говорила? – ни с того ни с сего спрашивает Элис.

В ресторане темно, так что она не видит, как я краснею.

– Нет.

– Совсем?

– А зачем?

– Ну, не знаю. Мне показалось, что между вами… искра пробежала.

Из искры возгорится пламя[33]. Когда мы только начали разговаривать, All_BS написал мне эти слова – как он сказал, из Данте. Кажется, он пытался сказать о том, как невинные мысли могут привести к серьезным идеям, меняющим жизнь. Он таким образом пытался меня подбодрить, и я напомнила себе не радоваться, потому что идея, которую он продвигал, подразумевала окончание жизни.

– Не было никакой искры, – говорю я, отталкивая тарелку.

– И хорошо, наверное.

– Почему? – я сама слышу в своем голосе недовольство.

– Во-первых, Мэг им ужасно бредила.

– Ты же вроде говорила, что совсем ее не знала.

– Не знала. Но о Бэне она говорила. Звала на его концерты. Так что, видимо, с ума сходила.

– То, что она звала на концерты, не значило, что Мэг была в него влюблена, это просто было в ее стиле.

Элис какое-то время молчит, шумно допивая остатки из стакана.

– Кстати. Ты нашла человека, с которым Мэг говорила насчет антидепрессантов?

– Нет.

– Мне кажется, я догадываюсь, кто это.

– Кажется? – Мне уже все равно, потому что это было нужно, чтобы выйти на All_BS, а с ним я уже связалась.

– Я точно не уверена, но мне кажется, что это Дерево.

– Дерево? Ну да!

– Я думаю, да, – обиженно отвечает Элис.

– Очевидно, ты Мэг совсем не знала.

– Кажется, этот факт мы уже установили, – обороняясь, говорит она. – Но я все же думаю, что это она.

Нет. Мэг наверняка ненавидела Дерево, да и та ее вряд ли любила.

– Нет, не она, – бурчу я, вдруг чувствуя себя ужасно уставшей, и мне уже кажется, что мои конечности мне не особо подвластны. Я, хотя уже поздно, вспоминаю, почему не люблю напиваться.

– Ладно, ладно, – Элис машет руками. – Но она что-то такое сказала, из-за чего мне пришла в голову эта мысль. Но я не могу вспомнить. Позвони ей.

На следующее утро Элис встает и начинает готовиться к чудесному и полному приключений лету, а мне предстоит снова мыть туалеты. У меня похмелье, но не столько от текилы, сколько от того, что она во мне пробудила. Почему я так груба с Элис? Ведь она со мной исключительно мила. И она мне даже нравится. Я понимаю, что надо ей что-то сказать, но она сигналит и уносится прочь прежде, чем мне удается подобрать слова.

Я машу рукой до тех пор, пока она не заворачивает за угол. И, видя, как еще один человек уезжает от меня в лучшую жизнь, я понимаю, почему была груба.

Педью в отпуске, поэтому на следующий день после отъезда Элис у меня выходной. Так что я сразу же, раньше чем обычно, направляюсь в библиотеку. Тут вместо обычной успокаивающей тишины звучит смех и детские крики. Им читают сказку.

Пробираясь к заднему столу, я замечаю Алексис Брэй, она держит за руку дочку. Не помню, как ее зовут, хотя Алексис брала ее с собой почти на все службы по Мэг, и она тихонько сидела у мамы на коленках. Однажды Алексис предложила мне сходить выпить кофе. Я сказала, что позвоню, но так и не позвонила. Даже не представляю, почему она хотела со мной встретиться. Алексис на четыре года старше нас с Мэг, и я о ней почти ничего не знаю, разве только что она какое-то время встречалась с Джереми Дриггзом, хотя отец этой малышки не он. А, видимо, кто-то из армии.

Она машет мне рукой. Миссис Бэнкс тоже – в сторону боковых кабинок, чтобы я села там, где потише. Хотя там не намного лучше. Мероприятие проходит очень эмоционально. Помощник библиотекаря читает о зайчишке, который все время грозится маме, что убежит от нее, хотя, ясное дело, если бы ушастый всерьез намеревался это сделать, то он бы матери не сказал. Когда такое планируют всерьез, обычно молчат.

Один из неуклюжих малышей направляется в мою сторону. Подгузник сполз почти до колен. У него на майке с «Тачками» большое пятно чего-то похожего на горошек, хотя на самом деле, возможно, дело обстоит куда хуже. Фу. Дети – как паразиты. Триша, наверное, то же самое думала обо мне. Может, и Мэг тоже.

Библиотекарь переходит к следующей книжке, там что-то про исчезающие воздушные шарики, еще тупее. Может, именно поэтому мой дружок в грязном подгузнике не хочет возвращаться на место, а стоит и пялится на меня своими водянистыми глазами.

Я пытаюсь отвернуться, но это не очень-то просто сделать, когда на тебя так смотрят. От усилий у меня в животе словно начинает работать насос стиральной машины. Тщщщ. Тщщщ. Тщщщ. Я воображаю себе Элис в горах Монтаны в окружении кучки таких же жизнерадостных людей. Тщщщ. Тщщщ. Тщщщ. Вспоминаю, как Хендрикс глотает мышь. Тщщщ. Тщщщ. Тщщщ. Теперь Мэг за этим ноутбуком, она печатает свое прощальное письмо. Тщщщ. Тщщщ. Тщщщ. И вижу, как я сама в этой самой библиотеке открываю ее письмо: «К сожалению, вынуждена сообщить…»

Ребенок все стоит рядом, и его грязные липкие ручки уже в нескольких сантиметрах от клавиатуры.

– Ближе не подходи, – говорю я, глядя на него как можно страшнее, на случай, если грозного голоса окажется недостаточно.

У него морщится подбородок, и он начинает плакать. Подбегает мама, извиняется, следовательно, видимо, не знает, что я сказала, но Алексис смотрит на меня очень странно – она, наверное, слышала.

Вот в кого я превратилась. В человека, конфликтующего с малышами.

Я снова возвращаюсь к своему компьютеру, пролистывая сообщения All_BS: «Из искры возгорится пламя». «Лишь натяни решимость, как струну». Малыш устроился у мамы на коленках и ревет. Мне стыдно, но стыд принес и некоторую ясность: я могу вступать в маленькие конфликты, а могу отважиться на большой.

Пришла пора натянуть решимость, как струну. Или хотя бы погибнуть в попытках это сделать.

Я посылаю два сообщения подряд. Первое – вопрос Гарри Кангу, какие данные нужны, чтобы найти человека, потому что от всей этой дружбы с All_BS нет никакого толка, если я не узнаю, кто он.

А второе ему самому.

Я готова. Хочу сделать следующий шаг. Поможешь?

Как только я отправляю второе, моя злость, тревога и жалость к себе исчезают, остается лишь спокойная стальная решимость. Интересно, Мэг себя так же чувствовала?

Ребенок умолк и теперь смотрит на меня обиженно с заплаканным лицом. Я улыбаюсь ему.

26

All_BS отвечает быстро, хотя не так, как я ожидала: то есть не высылает мне те же файлы, что я нашла у Мэг. Вместо этого он цитирует Мартина Лютера Кинга Младшего[34]: «Вера – это сделать первый шаг, когда не видишь, где кончается лестница». И еще: «Приняв решение, ты уже сделала первый шаг». После этого он высылает мне ссылку на различные варианты: принять таблетки, яды, застрелиться, задушиться, утопиться, надышаться угарным газом, спрыгнуть, повеситься. По ссылкам открываются подробные – очень подробные – описания с плюсами и минусами, а также статистика успешности каждого из вариантов. Похоже на документ, который был у Мэг в корзине, но не то же самое.

На следующей неделе приходят новые сообщения:

«Когда понимаешь, что все меняется, видишь и то, что держаться не за что. Когда не боишься смерти, можешь добиться всего», – Лао-Цзы.

Понимаешь, что это означает? Отпустить страх? Смерть – это не конец, это начало. Я все думаю о твоем имени: «Еще Раз». Полагаю, оно не случайно. Но ты должна понимать, что ты как раз делаешь то же самое еще раз. А жизнь изменится только тогда, когда сделаешь что-то дерзкое и отличающееся от всего предыдущего.

Он мной гордится. Это видно. И я благодаря этому тоже собой горжусь. Хотя и знаю, что не следует. Но все равно.

Я жду, когда он начнет задавать конкретные вопросы. Я часами пялилась на список покупок всего необходимого для самоубийцы, так что ненамеренно как бы все спланировала – точнее, решила сделать это так же, как Мэг. Завладеть фальшивой лицензией. Заказать яд. Чтобы его доставили на почту до востребования. Составить завещание. Убрать в комнате. Пойти в банк и снять пятьдесят баксов на чаевые уборщице. Написать письмо. Настроить его отсроченную доставку. Поселиться в мотеле.

Информация на сайтах, куда меня отправил All_BS, очень подробная, и я знаю, что будет, если я приму этот яд. Жжение в горле, потом в животе, покалывание в ногах подскажет мне, что он начал действовать, затем судороги, после которых я похолодею и начнется цианоз.

Я уже столько раз прокручивала в голове этот сценарий, сначала с Мэг в главной роли, потом с собой, и так было всегда, когда я не отличала нас друг от друга – не хотела.

Вот я и мечтаю, чтобы он спросил, выбрала ли я способ, я ему расскажу, и он, наверное, будет доволен.

Но он не спрашивает.

Так что я планирую дальше.

Как-то раз после обеда я собираюсь в душ после работы. Роясь в шкафчике в поисках новой бритвы, я натыкаюсь на огромную банку тайленола, который Триша берет на складе. А я уже знаю, что тайленол – ужасный и страшно болезненный вариант, хотя и недорогой. Я выключаю воду. Иду в свою комнату. Высыпаю белые таблетки на покрывало. Сколько надо? Сколько я проглочу за раз? Что сделать, чтобы не вырвало?

Когда я смотрю на таблетки, кажется, что это так просто. Как будто я вполне на это способна. Прямо сейчас. Могу проглотить их. Спрыгнуть с эстакады над шоссе. Взять чей-нибудь заряженный пистолет. Ты же умирать не хочешь, – напоминаю я себе. – А если бы хотела, – отвечает какой-то голосок, – только представь, насколько это было бы просто…

Звонят в дверь, я пугаюсь и немедленно краснею от стыда. Поспешно собираю таблетки в пузырек, а его убираю в шкафчик. Снова звенит звонок.

Это оказывается Скотти с Самсоном на поводке, он пинает застрявшие под ковриком сухие листья. Затем смотрит на мою мятую и не особо хорошо пахнущую футболку.

– Ты что, спала? – спрашивает он.

– Нет, – я в последнее время так мало сплю, что всегда выгляжу так, будто меня только что разбудили. Ну, и после эпизода с тайленолом еще не отошла, так что, когда Скотти приглашает меня прогуляться с ними, я чуть не выпрыгиваю из дома.

День заканчивается, стоят сумерки. Я перевозбудилась и трещу сама с собой ни о чем, как автомат. Когда я спрашиваю у Скотти, как дела в школе, он лишь напоминает мне, что сейчас каникулы. Я интересуюсь, какие у него планы на лето, он напоминает, что лагерь. Я бы должна это знать, потому что у него каждое лето одно и то же, как и у Мэг в его возрасте. Я в то время умоляла Тришу, чтобы она и меня отдала, но она отказывалась тратить на лагеря деньги, поскольку целый день дома, так что летом я лишь считала часы до того момента, когда вернутся Гарсиасы.

Мы идем, я продолжаю задавать Скотти всякие бессмысленные вопросы, а когда они кончаются, уже готова поинтересоваться, не сочинил ли он хороших новых шуток на тему «Тук-тук». Раньше они с Мэг выдумывали всякий совершенный бред типа: «Тук-тук». – «Кто там?» – «Лежи». – «Лежи кто?» – «Лежебока». И сами хохотали и хохотали до тех пор, пока кто-нибудь не заплачет или не пернет. Когда я качала головой и говорила «фу», они отвечали, что у меня нет того гена суперюмора, которым наделены они, и я, хоть и знала, что они лишь придуриваются, все равно почему-то расстраивалась.

Так что об этом я не спрашиваю, и вдруг тем для пустого трепа у меня не остается. К этому времени мы, петляя, проходим уже весь город, Самсон успевает посрать два раза, а Скотти – стоически собрать все какашки в пакетик.

– Ты его ищешь? – спрашивает он.

– Его? – переспрашиваю я.

– Того человека. О котором говорилось в письме. Который ей помог.

Не знаю, почему меня так удивляет, что он об этом догадался. Скотти ведь давно это заподозрил.

Наверное, он прочитал по лицу, легонько кивнул, словно все понял.

– Хорошо.

На углу Скотти спускает Самсона с поводка.

– Лови его, – говорит он. Я сначала думаю, что псу, а потом понимаю, что мне.

Вернувшись домой, я достаю из шкафчика тайленол, смываю его в унитаз и закапываю пузырек поглубже в мусорное ведро. Через несколько дней у Триши начинаются месячные, и она неистово пытается отыскать обезболивающее, а я прикидываюсь дурочкой.

27

Когда я в следующий раз прихожу в библиотеку, дверь заперта. Что странно. Я знаю график наизусть. Воскресенье и понедельник выходной. Во вторник открыто с часу до шести. Я смотрю на телефон. Вторник, полчетвертого. Я трясу дверь, потом, разозлившись, пинаю ее.

Я возвращаюсь снова на следующий день, библиотека должна быть открыта с утра до вечера, но все то же самое. Хотя миссис Бэнкс в здании. И я стучу в дверь.

– Что происходит? – спрашиваю я, когда она открывает.

– У нас на выходных было небольшое возгорание, – рассказывает она. – Теперь надо менять проводку, и пока все не доделают, в здании не будет света. Причем мы их годами предупреждали, что это может произойти, – она вздыхает и качает головой. – Но они экономили.

– И что же мне делать? – восклицаю я. Я завишу от библиотеки, в ней вся моя связь с All_BS. Мы не разговаривали уже четыре дня, у меня ломка.

Миссис Бэнкс улыбается.

– Не переживай. Я об этом уже подумала, – она уходит, а затем возвращается с пакетом книг. – Можешь взять до тех пор, пока мы снова не откроемся. Вряд ли это затянется больше чем на неделю-другую. – Эти книги, так сказать, не под запись, – говорит миссис Бэнкс и подмигивает. – А под честное слово. Но я тебе доверяю.

Возможность вылезти в Интернет появляется только в пятницу у миссис Чендлер. Но она сама дома, так что сделать это тайком возможности нет. Мне ужасно не терпится узнать, не написал ли мне All_BS, настолько ужасно, что я даже рассказываю миссис Чендлер о пожаре в библиотеке и прошу разрешения проверить почту у нее. Она сначала долго смотрит на меня.

– А дома у вас Интернета нет? – спрашивает она.

Я смущенно качаю головой.

– Тогда разумеется, – говорит она, – пользуйся, когда надо.

Когда я взволнованно запускаю комп, у меня буквально руки чешутся. А что, если All_BS мной уже не интересуется? Но я вижу кучу непрочитанных сообщений от него. Молчание даже сыграло мне на руку. Он же привык, что я пишу каждый день за исключением выходных, так что он явно обеспокоился, когда я пропала почти на целую неделю. Сообщения становятся все более и более взволнованными, хотя я не знаю, чего он боится – что я покончила с собой, ему не сказав, или что передумала.

Триша всегда говорит, что, если мужчина боится, что не сможет тебя получить, ему хочется лишь сильнее.

Я уверяю его, что просто Интернета не было. Тут я вспоминаю, как заволновалась миссис Чендлер, и мне в голову приходит мысль.

«Боюсь, я какое-то время не смогу регулярно выходить в Сеть, – пишу я, решив воспользоваться ситуацией. – Но не знаю, справлюсь ли я без твоей помощи. Я маршрут уже выбрала, но, если мне в ближайшее время не удастся сесть на автобус, я вообще могу на него опоздать. Можем ли как-то еще разговаривать? По телефону, например?»

По моим ощущениям, ответа приходится ждать целый час, хотя на самом деле он приходит всего через пять минут.

«Это неразумно», – говорит All_BS.

Я заставляю себя выждать десять минут.

«Другого выхода я не вижу, – и оставляю номер своего мобильника. – Если будет возможность, позвони».

Но он не звонит, и без Интернета переписываться мы тоже не можем. Мне даже самой себе в этом признаваться противно, но я скучаю по этим разговорам. А это означает, что, по сути, я скучаю по нему.

Работа очень утомляет. Сколько бы я ни терла, дома все равно кажутся грязными. Однажды утром, придя к Педью, я вижу перед домом его машину, и мне хочется сбежать – но куда? Я собираюсь с духом и открываю дверь ключом, который он оставляет мне под искусственным камнем.

Он влетает в кухню, когда я достаю чистящие средства из-под раковины.

– Я взял больничный, – отвечает он, хотя я вслух не спрашивала.

– Надеюсь, вам уже лучше.

– Да все нормально. Это ради сохранения психического здоровья.

Я молча направляюсь в ванную и закрываю за собой дверь, хотя в таком случае вонять будет сильнее. Я стою нагнувшись над ванной с «Хлороксом» и тут слышу, как у меня за спиной открывается дверь. У них в доме две ванные комнаты, так что ему незачем заходить именно в эту. Я жду, когда он уйдет, но он не уходит. Наоборот, подходит. Он босиком, и я слышу, как ноги шлепают по полу.

Я встаю, разворачиваюсь, «Хлорокс» все еще у меня в руках, палец на распылителе. Он делает шаг в мою сторону. Расстояние между нами и так уже неприлично маленькое, но он делает еще один шаг.

Я подношу бутылку к его лицу и чуть брызгаю, предупреждая.

– Только дайте повод, – говорю я. – Хоть малейший. – Я хочу, чтобы это прозвучало пожестче, но мне самой кажется, что я буквально умоляю.

Он поднимает руки и пятится из ванной. К тому моменту, как доносится взвизг его отъезжающей от дома машины, моя ярость уже проходит. Но, в отличие от нашей прошлой стычки, я не чувствую себя победителем, не ощущаю себя Баффи. Одно предупреждение я уже сделала, он увеличил оплату и продолжил в том же духе.

Вечер унылый. Триша с Рэймондом, у соседей вечеринка. От меня все еще пахнет хлоркой, даже после душа, и такое чувство, что на самом деле это не она не смылась, а похотливость мистера Педью.

Сил пересматривать свои записи по «Последнему решению» у меня нет, так что я пытаюсь вынудить себя заняться чем-то еще. Перелистываю пару библиотечных книг, но слова расплываются перед глазами. Затем я запускаю комп Мэг, чтобы разложить пасьянс, но в итоге снова принимаюсь читать ее почту. Уже в сотый раз пялюсь на дыру в ее почте, словно все стертое может чудесным образом восстановиться и я получу ответы на свои вопросы. Набравшись мужества, я читаю ее письма Бэну. И его ответ.

«Отстань от меня». Как он меня тогда разозлил. Но сейчас почувствовать ту же злость трудно. Ведь разве я не сказала ей то же самое, только без слов?

Злилась ли Мэг на меня? За то, что мы были слишком близки? А потом я отстранилась? За то, что не поехала в Орегон на Рождество? Я открываю письмо, которое она мне написала, когда я, нарушив молчание, рассказала ей о том, как мистер Педью в первый раз схватил меня за жопу. «Ха! Мерзкий старикан. Как жаль, что я этого не видела! Не сомневаюсь, что ты всегда будешь такой сильной и ты всегда будешь моей Баффи».

Я достаю телефон. Эсэмэски Бэна, которые резко прекратились после того, как я велела ему держаться подальше, я все еще храню. Палец зависает над кнопкой звонка. Я воображаю себе, как поговорю с ним, расскажу о сегодняшнем инциденте с мистером Педью и все, что творилось за последние недели.

И только услышав первый гудок, понимаю, что и в самом деле нажала на кнопку. После второго я вспоминаю, как часто звонил его телефон в тот день, когда мы смотрели телик. И воображаю, что он сегодня с другой девчонкой и это я теперь мешаю, – и мне резко становится противно от мысли, что и я стала одной из тех. Не дожидаясь третьего гудка, я вешаю трубку.

А еще у меня есть СМС от Элис с номером Дерева. «Позвони ей», – настаивала Элис. Я не стала этого делать, потому что тот таинственный друг был нужен лишь для того, чтобы выйти на All_BS. Но сегодня мне кажется, что едкость Дерева будет как раз в тему.

Самая раздражительная, пропагандирующая мир-и-любовь хиппушка берет трубку.

– Чего?

– Это Дерево? – начинаю я, хотя и так ясно, что да.

– Кто спрашивает?

– Это Коди, – и добавляю после паузы, – подруга Мэг.

Повисает недружелюбная пауза. Говорить она не собирается, так что я продолжаю сама.

– Я это, несколько недель назад видела Элис.

– Поздравляю.

Старое доброе Дерево. Ну, она хотя бы верна сама себе.

– Она сказала, что, возможно, Мэг обсуждала с тобой по секрету антидепрессанты или типа того.

– По секрету? – она то ли смеется, то ли гавкает. – С чего бы ей со мной секретничать? Мы с ней даже не настолько дружили, чтобы ногти друг другу красить.

Образ такой странный, что я едва не улыбаюсь.

– Мне это тоже показалось маловероятным, но Элис сказала, что ты говорила что-то такое. Но она не помнит что.

– Мне Мэг своих секретов не доверяла. Но кому-нибудь следовало бы споить ей целый пузырь антидепрессантов, они бы ей явно не помешали.

Моя начавшая зарождаться улыбка умирает.

– Ты о чем?

– Я не видела, чтобы хоть кто-то столько времени проводил в постели. Разве что моя мать во время приступа депрессии.

– Твоя мать?

– У нее МДП. Не знаю, может, у Мэг тоже это самое было. Хотя признаков мании я у нее не видела, только депрессию. Уж поверь мне, я знаю, как это выглядит.

Я собираюсь рассказать ей о мононуклеозе, о том, что Мэг после него иногда бывала очень уставшей и что если она и спала за пятерых, то лишь потому, что энергии тратила за десятерых. «Ей нужно время восстановить силы», – иногда говорила Сью, закрывая дверь и отправляя меня домой.

Но тут Дерево добавляет кое-что еще:

– К тому же здоровые люди так о самоубийствах не рассуждают.

У меня волосы на загривке встают дыбом.

– Что?

– Мы с ней вместе ходили на литературу феминизма, и однажды в кафе я, она и еще несколько девчонок сели заниматься за один стол, и Мэг вдруг начала расспрашивать всех, как бы они предпочли покончить с собой. Мы тогда читали Вирджинию Вулф[35], я сначала подумала, что она из-за этого. Все ответили первое, что в голову пришло. Типа застрелиться, проглотить таблетки, прыгнуть с моста. Но Мэг была крайне конкретна: «Я бы приняла яд, сняв номер в отеле, и оставила бы горничной большие чаевые».

Мы обе молчим. Ведь именно так Мэг и сделала.

– Ну, тут я ей сказала, что ей бы пора прекратить нытье, пойти к врачу и попросить уже выписать «Прозак».

Один друг посоветовал мне пойти в медцентр в кампусе и попросить что-нибудь назначить.

– Значит, это была ты, – шепотом говорю я.

Линия потрескивает от ее удивления.

– Я?

– Мэг говорила, что друг посоветовал ей пойти в медцентр, я уже с кучей народа пообщалась, и никто ничего подобного ей не рекомендовал, никому в голову не приходило. Кроме тебя.

– Но подругами мы с ней не были.

– Ну, а мы были. Лучшими подругами, и я не только ей такого не советовала, но ничего и не подозревала.

– Значит, мы обе ничего не смогли для нее сделать, – говорит Дерево. В ее голосе звучит злость. И тут я понимаю. Причину ее враждебности. Это из-за Мэг. Ее смерть словно отрастила щупальца и вцепилась ими в людей, которые ее едва знали.

– Мне очень жаль, – едва слышно произносит Дерево.

– Она тебя послушала. И сходила к врачу.

– И что? Препараты не помогли?

– Насколько я понимаю, чтобы они помогали, их надо было принимать.

– А она не стала?

– Кто-то ее отговорил.

– Почему? Лекарства моей маме жизнь спасли.

Я вспоминаю, что писали на форуме о том, что препараты омертвляют душу. Но не это сыграло ключевую роль. Главная проблема в том, что кто-то убедил Мэг, что ее жизнь – не нужна. Что смерть будет лучше. И в том, что в самый важный момент, когда я должна была шептать ей на ухо, какая она классная, как прекрасна ее жизнь была и еще будет, на моем месте оказался All_BS.

Дерево права, мы ничего для Мэг не сделали. Хотя это не она ее подвела. А я. Я оставила ее в жизни. Но я не оставлю ее в смерти.

28

На следующий день, когда я пылесосила у миссис Дриггз, завибрировал телефон, который лежал у меня в кармане. Достав его, я узнаю региональный код 206, но звонок уже перевели на голосовую почту. Через несколько секунд приходит оповещение о входящем сообщении.

Я стою и смотрю на лежащий на ладони телефон, а мотор пылесоса все гудит. Зачем он перезвонил? Он хоть понял, что это была я? Кто знает, может, он уже стер мой номер. А сообщение на автоответчике у меня сейчас стандартное, на случай, если позвонит All_BS.

Что бы он там ни сказал – «Это кто?» или еще что, – я слышать не желаю. Я перехожу в меню, чтобы стереть сообщение, но замираю, в этот миг снова звонит телефон, и я одновременно испытываю стыд и облегчение.

– Привет, – говорю я, а сердце стучит.

Повисает недлинная пауза.

– Еще Раз? – говорит голос. Пылесос я так и не выключила, так что даже не сразу понимаю, что это не Бэн. Я смотрю на телефон – на номер. Но на этот раз это не то 206. Звонят с заблокированного номера. – Еще Раз? – повторяет голос, и тут я понимаю, что это мое имя.

– Да.

– Ты поняла, кто это?

– Поняла.

– А что за шум?

– А, я на работе.

– Я тоже, – со смешком говорит он.

Голос у него не такой, как я представляла. Молодой, как-то даже расслабляет. И такое чувство, что мы уже знакомы.

Пылесос все гудит, я выключаю.

– Вот. Так лучше?

– Да, – снова смеется он. – Если бы у меня так легко все выключалось. Но я отыскал тихий уголок. Извини, что сразу не мог позвонить.

Я прислушиваюсь, на фоне у него какое-то дзиньканье. Может, кассовые аппараты?

– Надо оценивать риск и стараться его минимизировать.

– Да, – соглашаюсь я.

– К слову, о рисках и выборах – ты определилась?

– Да.

– Смело, – говорит он.

– Но мне страшно, – вылетает у меня. И это чистая правда. All_BS из меня ее как будто вытянул. Это, в некотором смысле, иронично.

– Знаешь, что говорил Джордж Паттон?[36] «Все умные мужики боятся. И чем они умнее, тем больше боятся». Я бы сказал, это и женщин касается.

Я молчу.

– Ты уже выбрала способ? – спрашивает он.

– Да, я решила…

– Нет, – перебивает он. – Это дело личное.

– А. Ну извини, – я не просто разочарована. Я подавлена. Мне так страшно хочется ему рассказать.

– Дела все уладила?

Уладить дела. Так было сказано на одном из сайтов, ссылки на которые он мне присылал. С инструкциями – написать прощальное письмо, составить завещание у нотариуса.

– Да, – тупо отвечаю я.

– И запомни, что антоним смелости не трусость, а подчинение. Выбрать свой собственный путь – это все равно что бросить вызов.

В глубине души я понимаю, что, если он говорил такое Мэг, ей наверняка понравилось. Она любила бросать вызовы – до последнего.

– Теперь главное – довести дело до конца. Лишь натяни решимость…

– …как струну, – не подумав, заканчиваю я.

Повисает пауза. Словно он взвешивает. Я допустила ошибку.

Затем я слышу какую-то суету, фоновые звуки становятся громче. Электронный писк и звон мелочи. Это игровые автоматы – и их там много. Я бывала в казино, этот звук мне знаком.

– Я же запер дверь, – рявкает он уже другим голосом.

– Извини, Смит, но замок уже несколько недель как сломан.

Хлопает дверь, шум снова стихает.

– Пора заканчивать разговор, – строгим тоном говорит он. – Успехов тебе.

– Погоди, – начинаю я. Мне бы хотелось, чтобы он послал мне все то же, что и Мэг: закодированные файлы, которые я нашла в ее корзине, список, доказательства против него.

Но он уже повесил трубку.

29

Вечером я звоню Гарри Кангу.

– Гарри? Это Коди.

– Привет… – гудит машина, помимо которой слышится громкая какофония голосов.

– Ты где? – спрашиваю я.

– В Корее, у бабушки. Погоди, – я слышу, как он прикрывает телефон, затем звенит электронный дверной звонок, после которого становится тише. – Ну вот, я зашел в чайный магазин. В Сеуле просто безумие. Что случилось?

– Кажется, я собрала достаточно информации. Или просто все, что могла, – в ушах стоят последние слова All_BS. Успехов тебе. Словно речь шла о школьном выпускном. Или как будто он знал, что это наш последний разговор.

– Что у тебя есть?

– Вот что я знаю точно. Хотя точно я ничего не знаю. В общем, что есть. Я почти уверена, что он живет где-то на западном побережье. Вроде бы обедает постоянно в то же время, что и я.

– Поиск сужается до нескольких сотен миллионов человек.

– Это не все. Работает, по-моему, в казино. Казино на западном побережье – Лас-Вегас?

– В нем тоже сколько – миллион жителей? Если он вообще там. Может же где угодно в Неваде быть, – говорит Гарри. – Казино по всему штату разрешены.

– Да, он и в любом индейском казино может работать, – добавляю я.

– Вот именно. Что есть еще?

– Возможно, его фамилия Смит. Его так кто-то назвал.

– Да, фамилия вещь полезная, даже если она самая распространенная. А еще что есть?

– Нет. Он повесил трубку.

– Повесил? Так он тебе звонил?

– Да.

– Со стационарного или мобильного?

– Не знаю. Номер заблокирован. Но звонил с работы, так что, наверное, с сотового.

– Тебе на сотовый или городской?

– На сотовый. Я была на работе, к тому же от стационарного мы отказались.

– Когда?

– Отказались?

– Да нет, Коди. Звонил когда.

– Сегодня.

– Серьезно? – голос у Гарри меняется.

– Да. А что, это плохо?

– Как беспечно.

– Значит, для него плохо, а для нас хорошо?

– Возможно, – даже по телефону слышно, что он улыбается. – Тебе придется предоставить мне полный доступ к твоей мобильной учетной записи.

– Хорошо.

– И пришли мне все, что у тебя есть на этого Смита. Юзернеймы. Все ваши каналы связи. Все, что знаешь. Любые электронные следы. Отправь по мылу.

Я готова, даже если ради этого придется покрутиться около дома миссис Чендлер, чтобы поймать сигнал. Хотя, по словам миссис Бэнкс, и библиотека может заново открыться со дня на день.

– Хорошо.

– И имей в виду, что я буду делать не совсем легальные вещи.

– Во благо, – напоминаю я.

– Это точно. Я тут у бабушки с ума схожу, так что полезно будет чем-нибудь заняться. Когда что-нибудь найду, выйду на связь.

После обеда я останавливаюсь у дома Чендлеров, когда там никого нет, подключаюсь к их Сети и отправляю Гарри все, что у меня есть. На следующий день открывается библиотека. Там я проверяю анонимный мессенджер, через который мы переписывались с All_BS, но ничего нет. Я читаю форум «Последнего решения», но и там он не писал. Я почти уверена, что больше мне с ним пообщаться не доведется. Но, может, это и не важно. Возможно, я уже не мышка, а сама стала змеей.

Через три дня звонит Гарри.

– Это было непросто, – говорит он восхищенно.

– Ты его нашел?

Вместо ответа он начинает долгий и путаный рассказ о том, что All_BS звонил со скайпа по технологии VoIP, и не с телефона, а с планшета. Телефонный номер проследить сложно, но пользователя приложения – уже проще.

– Так ловят даже лучших преступников, – сообщает он. – Таких, которые очень осторожны… пока не сделают ошибку.

– Так ты его нашел?

– Как я и сказал. Это было непросто. Планшет оказался зарегистрирован на имя Аллена ДеФорреста.

– Это он?

– Вряд ли, – отвечает Гарри. – Когда я принялся копать глубже, оказалось, что этот ДеФоррест активно пользуется Интернетом. Он есть и на Фейсбуке, и в Инстаграме, много пишет и фотографирует. Наш-то, наверное, скрывается. Но все же интуиция сработала. Так что я не сдался и узнал, где работает этот ДеФоррест. Оказалось, что он десятник в казино «Континенталь».

– Что значит десятник?

– Ну, типа менеджер, но ты самого главного не услышала, Коди. В казино. Ты правильно угадала. Хотя не в Лас-Вегасе, а в городе Лафлин, штат Невада, – это типа Вегас для бедных.

– Но ты же сказал, что это не ДеФоррест.

– Да, я и до сих пор так думаю. Но, во-первых, я предположил, что твой чувак, который так хитро закодировал файлы, достаточно осторожен, чтобы звонить со своего планшета. А во-вторых, мы же Смита ищем, так? Поэтому я влез в список работников казино «Континенталь» и поискал Смитов. Как ты уже могла догадаться, их там много. Но Б. Смитов всего несколько.

– Б?

– All_BS.

– Я думала, это было сокращенное «бред».

– И я тоже. А может, одно другому не мешает. Но таким людям, которые тайно творят зло, все равно втайне хочется этим похвастаться. Поэтому я и предположил, что «BS» может быть инициалами, ведь, что фамилия – Смит, мы уже знаем, – Гарри делает паузу. – Я проверил. В этом казино Б. Смитов работает всего трое. Бернадет. Беки, – снова пауза, – и Брэдфорд.

У меня волосы встают дыбом.

– Брэдфорд?

– Брэдфорд Смит. Пятьдесят два года. Работает в казино «Континенталь». Но это не все. Я поискал его в Сети и выяснил, что, хотя он и оплачивает самую высокую скорость Интернета, в отличие от ДеФорреста, его следов в Паутине очень мало. Все сходится.

– Значит, это он?

– Вероятно.

– А как можно убедиться?

– Ты бы узнала его голос?

Мы всего раз созванивались. Это был короткий разговор, но незабываемый.

– Думаю, да.

– Хорошо. Я нашел номер его мобильника. Мы можем позвонить с заблокированного номера в режиме конференции. Если сработает автоответчик, послушаешь, что он скажет. А если он возьмет трубку, я сделаю вид, будто что-нибудь продаю, а ты помолчишь. Так что в любом случае будет шанс распознать его голос.

– Так просто?

– Ага. Вешай трубку, я снова тебе наберу и подсоединю к конференции.

– Прямо сейчас? А подозрений это не вызовет?

– У кого вызывают подозрения телефонные продавцы?

– Разумно.

– Хорошо. А что бы продать такого, что никто не захочет покупать? – спрашивает Гарри.

– Я случайным образом раньше работала телефонным продавцом. Все отказывались от дополнительного страхования жизни, и ему это странным образом подходит. – Я рассказываю Гарри сценарий.

– Отлично. Клади трубку, и я перезвоню.

Когда он звонит, уже идет второй набор.

– Тсс, – предостерегает он меня.

– Алло, – отвечает грубоватый голос.

– Здравствуйте, я представляю страховое агентство «Добрая вера», – уверенно начинает Гарри, словно говорит это далеко уже не первый раз. – Рад сообщить вам, что мы сильно понизили стоимость страхования для жителей города Лафлин. Мы с удовольствием и бесплатно предоставим вам комментарии по вашей текущей страховке и назовем цены на аналогичные предложения нашей компании. Если у вас еще нет страховки, я готов помочь вам сделать столь разумное вложение в ваше будущее.

– Я же уже говорил, меня это не интересует, – отвечает он. И вешает трубку.

Какое-то время мы зависаем в этом треугольнике молчания: Я – Гарри Канг – и голос уже повесившего трубку All_BS.

30

Я продолжаю свое расследование в библиотеке, но теперь все уже проще. Осталось лишь понять, как доехать до Лафлина. А самое трудное уже позади.

Просто не верится. Я искала его несколько недель с ощущением, будто охочусь за привидением. Но он существует. И у меня есть адрес. Вчера вечером Гарри перезвонил мне еще раз и выдал все контактные данные All_BS – то есть Брэдфорда Смита.

– Гарри, ты просто гений, твою мать! – сказала я.

– Насчет матери не уверен, а с гением согласен, – снова было слышно, как он улыбается.

– Спасибо тебе, Гарри. Просто огромное.

– Нет, это тебе спасибо, – тихонько ответил он. – Мне понравилось. Было и интересно, и приятно. Как будто я что-то сделал для Мэг. – После паузы он спрашивает: – Ты в полицию пойдешь?

– Точно не знаю. Может, сначала сама к нему съезжу.

Гарри какое-то время молчит.

– Коди, будь осторожна. Когда общаешься с человеком в Сети, все кажется иллюзорным, но они при этом – живые люди, не все из них хорошие, не со всеми разумно оставаться наедине.

Иногда даже можно нанести вред и не оставаясь наедине.

– Буду, – пообещала я. – Еще раз спасибо.

– Еще раз скажу, что мне было приятно. К тому же человека отыскать не так сложно.

– Правда?

Он рассмеялся.

– Ну, лично мне.

И тут мне пришла в голову мысль.

– Слушай, а еще одного сможешь найти?

На автобусе до Лафлина ехать тридцать часов с тремя пересадками, и это обойдется в триста баксов в оба конца. Деньги у меня есть, если надо, с работы я отпрошусь. Но от мысли провести в автобусе шестьдесят часов в одиночестве мне становится дурно, словно сама тьма замахивается на меня когтистыми лапами. Одна, с мыслями о Брэдфорде и Мэг, я не могу.

Я думаю, кого можно позвать с собой. В нашем городе таких нет. Тришу я не попрошу ни за что, Гарсиасов, очевидно, тоже. Остальные школьные друзья у меня были не слишком близкие, да и те отвалились. Кто еще? Шэрон Девон?

Может, кто-нибудь из Каскейдс? Но Элис еще работает в Маунтин-Баунд. Гарри в Корее до середины августа. Остается Упоротый Ричард. Не самая дурацкая мысль на свете. Он на лето уехал домой, в Бойсе, это по пути. Так что я могу доехать на автобусе туда, а дальше двинем вместе на его машине.

И есть еще один вариант. Подумав о нем, я понимаю, что он никакой не еще один. Ведь он в этом завязан не меньше меня.

Его голосовое сообщение так и осталось на телефоне. Я его не прослушала, но и не стерла. Я слушаю теперь. Он лишь спросил: «Коди, что тебе от меня нужно?»

У этих слов может быть так много разных значений. В вопросе может таиться злость, раздражение, вина, готовность уступить.

Я прослушиваю еще раз. Позволив себе по-настоящему услышать этот знакомый рык, полный страха, волнения и нежности, кроющихся за словами.

Коди, что тебе от меня нужно?

И я говорю что.

31

Бэн предлагает забрать меня из дома, но я не хочу, чтобы он тут появлялся. Поэтому мы договариваемся встретиться в Якиме у автовокзала в субботу, в полдень. После этого я звоню Упоротому Ричарду.

– Привет, Коди, давно не слышались. Что новенького?

– Какие у тебя планы на вечер в субботу?

– Ты меня на свидание приглашаешь? – прикалывается он.

– Нет, сразу спрашиваю, можно ли с тобой переспать, – отвечаю я, после чего объясняю про поездку и что мне надо будет остановиться в ночь с субботы на воскресенье в Бойсе.

– В усадьбе Зеллеров всегда местечко найдется. Но готовься: если ночевать в субботу, в воскресенье, возможно, придется послушать Джерри.

– Ладно, – отвечаю я, не понимая, но предполагаю, что, наверное, имеется в виду Джерри Гарсия[37]. – Есть только одно «но».

– Как всегда.

– Со мной едет Бэн МакКаллистер.

Ричард резко вдыхает. Может, от ужаса, а может, курит бонг.

– Вы с ним что, это?..

– Нет-нет! Ничего подобного. Я с ним даже не разговаривала уже больше месяца. Просто мне его помощь понадобилась.

– Помощь? О да.

– Нет, это не то, что ты думаешь. Дело касается Мэг.

– Ой, – его голос становится серьезным.

– Так что, устроишь нас? Мы выезжаем в районе обеда, так что у тебя будем около шести-семи.

– Легко. На I-84 быстрее 120 километров нельзя, но все ездят 130. Домчите влет.

– Значит, нам обоим можно у тебя переночевать?

– В яслях преподобного Джерри всегда найдется местечко, – шутит Ричард. – Мы уже привыкли к тому, что у нас на полу спят всякие заблудшие души. А для тебя мы, может, даже диван выбьем.

– Да и на полу сойдет.

– Главное, чтобы не на том же полу, что и МакКаллистер.

Трише я говорю о поездке только в пятницу. Работу на понедельник и вторник я уже отменила, исходя из того, что вернусь не позднее, чем во вторник вечером. Почему я так волнуюсь сообщить об этом ей, я не знаю.

Она долго смотрит на меня.

– И куда?

Триша на поводке меня не держит. Но если я скажу, слухи дойдут до Гарсиасов, а я не хочу, чтобы они узнали, пока я не сделаю чего-то конкретного, такого, от чего им станет легче. Да и если сказать правду, есть риск, что даже Триша, которая особо в мою жизнь не вмешивается, меня не отпустит.

– В Такому, – говорю я.

– Опять?

– Элис позвала.

– Она же вроде в Монтане.

Я забыла о том, чему научилась из общения с All_BS. Надежнее далеко от правды не отходить.

– Да. Но на выходные возвращается домой, – отвечаю я, понадеявшись, что Триша уже забыла, что она из Юджина.

Она снова пристально смотрит на меня.

– Вернусь вечером в понедельник, в крайнем случае во вторник, – добавляю я.

– И мне всю уборку за тебя делать?

Я качаю головой. Некоторый бардак может подождать.

В пятницу я все никак не могу уснуть, так что в субботу, собрав кое-какие вещи: коробку с деньгами, которых к этому моменту пятьсот шестьдесят баксов, ноутбук, карты, – сажусь на первый же автобус до Якимы. Приехав туда в полдесятого, устраиваюсь в каком-то мрачном кафе у автовокзала и раскладываю перед собой карты. Отсюда до Лафлина полторы тысячи километров – через Орегон, затем Айдахо, а потом по западной границе Невады.

Официантка постоянно подливает мне кофе, я пью, хотя от этой гадости повышается кислотность желудка, да и моим потрепанным нервам это на пользу не идет. Последние сутки я только и занимаюсь тем, что ставлю под сомнение разумность своего решения позвонить Бэну.

Звякает колокольчик на двери, я рассеянно поднимаю взгляд и, к собственному удивлению, вижу его. Сейчас только половина одиннадцатого, он приехал раньше на полтора часа, с учетом того, что от Сиэтла досюда два-три часа езды, он либо встал на рассвете, либо гнал как бешеный, либо и то и другое.

Мне инстинктивно хочется нырнуть под стол, чтобы выиграть время. Но нам предстоит провести вместе двое суток в маленькой машине, так что я собираюсь с духом, откашливаюсь.

– Бэн.

Его лицо на миг вытягивается, он принимается бегать глазами по залу, пока не замечает меня с картами. Кажется, он одновременно испытывает и беспокойство, и облегчение, и его лицо снова становится зеркалом моего, отражая мои собственные чувства.

Он садится передо мной.

– Ты рано приехала, – констатирует он.

– И ты. – Я протягиваю ему свой кофе. – Хочешь? – Как раз только что подлили, он свежий, по крайней мере в моей чашке появился недавно.

Бэн обхватывает пальцами чашку с черным кофе без сахара, он так же пьет, я вспомнила. Я осматриваю его. Этим утром глаза фиолетовые, почти как синяки, да и под ними круги такого же цвета.

– Уснуть не мог, – признается он.

– Похоже, сейчас эпидемия такая, – говорю я.

Он кивает.

– Какие у нас планы?

– Сегодня едем в Бойсе. Переночевать можно у Упоротого Ричарда – в смысле, у Зеллера. Сосед Мэг, помнишь?

– Помню.

– Он сказал, что можно остановиться у него дома. Точнее, это дом его родителей. Если у тебя других предпочтений нет. – Наверное, Бэна много где примут, в каких-нибудь рок-н-ролльных ночлежках.

– Я с тобой.

Эти простые слова укутывают меня, словно одеяло.

– Ну а что делать будем, объяснишь? – интересуется он.

Когда я ему звонила, сказала, что нашла человека, замешанного в истории смерти Мэг, и что мне нужно, чтобы кто-то поехал со мной, так как я хочу с ним поговорить. И все. Я решила, что ему не надо, да и не хочется знать о том, что происходило в последние недели после того, как наши жизненные пути разошлись. А теперь, когда Бэн спросил, я понимаю, что рассказывать все мне страшно. Гарри написал мне несколько писем с предостережениями и ссылками на статьи о том, как девушки встречались с мужчинами, с которыми познакомились в Сети, и какие ужасы с ними происходили. Я оценила, что он так за меня переживает, но у меня, скорее всего, не тот случай. Те девушки лелеяли некие романтические надежды, в то время как у мужчин были грязные намерения. Мою историю с Брэдфордом так не опишешь.

Но если Бэну так не покажется? Если я ему расскажу, и он струсит? И откажется меня везти?

Какое-то время я молчу.

– Мне что, больше, чем нужно, знать не положено, или что?

– Нет. Просто… – я качаю головой. – Нам же еще долго ехать.

– В каком смысле?

– Время есть. Я расскажу. Попозже. Обещаю. – Потом какое-то время молчу. – А как дети?

– Я взял фотографии. – Я думала, что он снова покажет на телефоне, но Бэн достает конверт из фотолаборатории и толкает его в мою сторону. Я открываю, фоток там прилично: коты бегают за веревочкой, моют друг другу морды, спят клубочком в ногах Бэновой кровати.

– Так выросли!

Он кивает.

– Уже подростки. Раз приволок домой дохлую мышь. Не сомневаюсь, что это лишь начало, и вскоре они будут таскать домой всякую живность.

– Птиц, крыс.

– А потом поссумов, потом маленьких пони. С этих двоих станется.

Я смеюсь. Как будто бы впервые за сто лет. Я отдаю ему конверт.

– Это тебе, – говорит он.

– Ой. Спасибо. Есть будешь? Перед дорогой.

Бэн качает головой:

– Я сюда зашел просто время убить в ожидании тебя.

– А тут я.

– Да, а тут ты.

За этим следует неловкое молчание, ничего хорошего на ближайшие два дня не предвещающее.

– Тогда пойдем? – спрашиваю я.

– Хорошо. Но я предупреждаю, прикуриватель капризничает, не знаю, смогу ли подключить айпод, так что музыкальное сопровождение под угрозой.

– Переживу.

– И еще, для меня это не так важно, не знаю, как тебе: кондиционер тоже не работает, так что июльская поездочка по пустыне Невада будет довольно захватывающей.

– Ну, тогда будем останавливаться на заправках, обливаться водой и окна оставим открытыми. Мы с Мэг так делали. – Я умолкаю. Всё и всегда возвращается к Мэг. Как будто каждая моя история упирается в нее.

– Хороший план, – соглашается Бэн.

Мы выходим на улицу. Он открывает машину. По сравнению с прошлым разом в ней на удивление чисто.

– Хочешь, я первая поведу? – предлагаю я. – Или ты девчонкам не позволяешь?

– Я обычно никому не позволяю. – И, бросив на меня косой взгляд, добавляет: – Да ты, впрочем, и не девчонка.

– Ах, ну да. Уже определил мой вид?

– Не совсем, – Бэн бросает мне ключи, – но сесть за руль можешь.

Мы выезжаем на трассу, и я расслабляюсь. Права я получила в шестнадцать, но езжу так редко, что уже забыла, какую свободу ощущаешь, когда перед тобой простирается дорога, а волосы треплет ветер. Окна открыты, играет музыка, – в общем, слишком шумно, чтобы разговаривать, и меня это устраивает. Бэн не спросит о Брэдфорде, я не спрошу о том, как он жил этот месяц, и о том поцелуе тоже.

На обед мы останавливаемся около Бейкер-Сити в местечке, о котором знал Бэн. К китайскому ресторану посреди восточного Орегона, который населяют одни реднеки, я отношусь скептически, но, по словам Бэна, он нигде больше таких вкусных китайских пельменей не пробовал. Такое ощущение, что он тут часто бывает. Молодая официантка точно его знает и все время находит повод подойти к нам, подлить чаю или заговорить с ним, пока из кухни не выходит ее строгая мать и не отгоняет ее.

– Ух ты. Ты всех тут вдоль I-84 знаешь? – интересуюсь я.

– Только тех, кто работает в китайских ресторанах. И вдоль I-5 тоже.

Я показываю на официантку, которая все улыбается ему.

– Это поклонница с тех времен, когда ты сюда заезжал с одной из своих групп?

Бэн смотрит на меня многозначительно:

– С группой я тут ни разу не был. Мы сюда с моей младшей сестрой Бетани поесть заходили.

Знакомое имя. Я вдруг вспоминаю, что это одна из тех, с кем он разговаривал по телефону, когда я впервые приезжала к нему в Сиэтл.

– Бетани – твоя младшая сестра?

Он кивает.

– Ага. Ей дома нелегко приходилось. Я тогда сам ездил по Портленду, вписываясь то здесь, то там, и вот я, весь такой крутой, заехал за ней и взял с собой в поездку. Хотел повезти ее в Юту, в национальный парк Зайон. Всегда мечтал туда попасть, – он делает глоток чая. – А тачка сломалась прямо здесь. Сраный «Понтиак».

– И как прошла поездка? Автостопом?

– Не. Бетани было всего одиннадцать, – Бэн качает головой. – Пришлось звонить отчиму, чтобы приехал за ней, и мы сидели и ждали его тут. Он так психанул, что даже отказался подвезти меня самого до Бэнда. В Портленде мне ничего не светило, так что я стопом доехал до Сиэтла. И так там и обосновался.

– Ой! – Не похоже на историю рок-звезды, идущей к своей мечте. – А сейчас она где? Бетани?

У Бэна тускнеет взгляд.

– Там.

Я не совсем понимаю, где именно, но, судя по его тону, местечко не очень хорошее.

– Давай закругляться да поедем дальше, – предлагает он. – Китайская еда такая – через час опять проголодаемся.

– Ха. Нам до Бойсе всего часа два осталось. А Ричард написал эсэмэску, что у них сегодня гриль.

Бэн навостряет уши.

– Гриль? Настоящее мясо? Не тофу?

Я спрашиваю у Ричарда, будет ли это тофу, и он присылает мне блюющую рожицу.

– Не бойся, – говорю я Бэну.

Мы заправляемся, он садится за руль, и только когда мы снова выезжаем на шоссе, я понимаю, что он после обеда не курил. А если точнее, то вообще за всю дорогу.

– Если ты из-за меня не куришь, то не беспокойся, – говорю я, но тут обращаю внимание еще и на то, что машина вообще не пахнет пепельницей, как в прошлый раз.

Бэн улыбается как будто даже застенчиво. Подняв рукав, он показывает наклейку телесного цвета.

– Я бросил.

– Когда?

– Несколько недель назад.

– Почему?

– Помимо того что сигареты смертельно дорого обходятся?

– Да, помимо этого.

Бэн бросает на меня поспешный взгляд, а потом снова сосредотачивается на дороге.

– Решил, что перемены не помешают.

К шести мы уже подъезжаем к Бойсе, клонящееся к закату вечернее солнце окрасило небо над окружающими город горами в красный. Я достаю распечатку письма, в котором Ричард объяснил мне, как добраться, и веду Бэна по центру, затем мимо военной базы, и вот мы выезжаем на красивую улицу с деревьями и домами-ранчо. Мы останавливаемся там, где растет раскидистый куст оранжевой бугенвиллии, а перед дверью припаркован большой белый фургон.

– Это здесь, – говорю я.

Мы стучим в дверь, и я вдруг хлопаю себя по лбу. Надо же было что-нибудь купить в подарок или типа того. Так принято. А теперь слишком поздно.

Никто не открывает. Звоним в звонок. Все равно безрезультатно. Но кто-то дома есть – слышно и телевизор, и разговоры. Мы снова стучим. И снова не открывают. Я уже собираюсь написать Ричарду СМС, но тут Бэн открывает дверь и засовывает внутрь голову.

– Эй! – кричит он. Выскакивает какая-то девочка, ее лицо рассекает огромная улыбка, у малышки волчья пасть или что-то такое, что можно увидеть в рекламе по телевизору с просьбой выслать денег.

– Может, мы дом перепутали? – шепчу я.

Но ребенок кричит:

– Вичавд, к тебе пвишли двузья! – И через пять секунд лениво выходит он, берет девчонку на руки и проводит нас в дом.

– Это СиСи, – сообщает он, щекоча малышку под мышками, и она визжит от восторга. Затем показывает в комнату, где на бинбегах и подушках сидят еще трое детей, смотрят кино. – А это Джек, Педро и Тэлли.

– Привет, – здороваюсь я.

– Привет, – говорит Бэн. – «История игрушек»?

– Третья часть, – отвечает Педро.

Бэн кивает со знанием дела.

– Это кто? – шепотом спрашиваю я у Ричарда, который уже ставит СиСи на ноги.

– Семья 2.0.

– Чего?

– Братья и сестры, запасной состав, хотя, по моим ощущениям, как главный. Другой мой брат, Гэри, на дворе, сестра Лиза в Уганде, помогает сиротам или чем-то там еще жутко благородным занимается.

Он открывает стеклянную дверь, ведущую в патио. И как будто только сейчас замечает Бэна.

– Бэн, – настороженно говорит он.

– Рич, – отвечает Бэн. – Спасибо, что приютил.

– Я ее приютил. А ты так, за компанию.

Во дворе двое мужчин о чем-то спорят у гриля, а в детском бассейне стоит женщина в обрезанных из джинсов шортах и симпатичном топике и смотрит на них с умилением.

– Скажете мне, когда кукурузу нести, – кричит она. Затем замечает нас. – Джерри, приехали друзья Ричарда. – Она вылезает из бассейна и идет к нам знакомиться. – Я Сильвия. А ты, наверное, Коди. А ты – Бэн.

– Спасибо, что позволили у вас остановиться, – говорю я.

– И за шашлык, – добавляет Бэн, с вожделением глядя на гриль.

– Шашлык будет, только если эти горные козлы закончат спор, на каких дровах его делать, – предупреждает Сильвия.

– Пап! – кричит Ричард.

Отец у Ричарда такой высокий, что даже сутулится, как будто ему всю жизнь приходилось наклонять голову, чтобы услышать других.

– Здравствуйте, – тихо говорит он. – Спасибо вам за компанию.

– Надеюсь, мы не слишком навязываемся.

Сильвия смеется.

– Как ты понимаешь, словосочетание «мест нет» к этому дому неприменимо.

– Мы считаем, что папа нацелился на двенадцать детей, чтобы собрать своих учеников, – говорит Гэри, брат Ричарда.

– Само слово «ученики» подразумевает некоторое послушание, что они должны следовать за отцом своим, что в нашем случае далеко от истины, – шутит он, а потом смотрит на нас с Бэном. – Сегодня ребрышки. Мы только с ребятами никак не можем решить, на чем жарить – на пекане или мескитовом дереве. Может, вы выскажетесь.

– Да любое хорошо, – начинаю я.

– Мескитовое! – страстно говорит Бэн.

Ричард с братом хлопают друг друга по рукам.

– Ничего умнее ты никогда не говорил, – хвалит Бэна Ричард.

– Ричард! – Сильвия делает ему замечание.

– Значит, мескитовое, – благодушно соглашается Джерри, поднимая руки. – Есть сядем часа через два. Ричард, гости устали с дороги, отведи их в дом, предложи чего-нибудь выпить.

Ричард вскидывает бровь.

– Газировки холодной, – говорит отец.

– И лимонад есть, – добавляет Сильвия.

– Эти монстры уже весь выпили, – отвечает Ричард.

– Ну, сделай еще. У нас тонна лимонов.

– Если жизнь преподносит лимоны… – начинает Ричард. Потом смотрит на меня и осекается. Словно обдумывая, стоит ли так шутить при мне. Я уж и не знаю, чего это он вдруг начал меня стесняться. Так что заканчиваю за него:

– Делайте лимонад.

Ужинаем мы поздно, все очень хаотично и вкусно. Мы вдесятером втискиваемся за столик для пикника под ясным небом Айдахо. Бэн съедает столько ребер, что даже Ричард под впечатлением, а когда Бэн объясняет, что живет в доме с одними веганами, Сильвия бросает на гриль еще несколько сосисок, чтобы он точно наелся. Он такой худенький, я не понимаю, как в него столько влезет. Но влезает все. Еще две сосиски и пара мороженых, которые достают из морозилки после ужина. В десятом часу Сильвия с Джерри берутся за нелегкую задачу искупать и уложить спать взвинченных малышей. Гэри идет на встречу с друзьями. Ричард подбрасывает бревен в костер, разожженный в специальной яме в конце двора, а потом тайком ныряет в гараж за пивом.

Я вижу через окно, как его отец читает какую-то книжку с картинками детишкам, которые разлеглись по двухъярусным кроватям. Слышно, как Сильвия моет посуду. Поверх мерцающего огня я замечаю взгляд Бэна и спорить готова, что думаем мы об одном и том же: «Везет же некоторым».

На меня вдруг накатывает волна болезненной ностальгии. Как будто я по всему вот этому скучаю. Но как можно скучать по тому, чего никогда и не было? Мне это знакомо только из вторых рук – благодаря Мэг. Как почти и все остальное в этой жизни.

Потрескивает огонь. Допив пиво, Ричард прячет пустые банки в кустах.

– Еще будете? – предлагает он.

Бэн качает головой.

– Лучше не надо. Нам завтра долгий путь предстоит, – он смотрит на меня, я киваю.

– Куда именно вы собрались? – спрашивает Ричард у Бэна.

Тот смотрит на меня, молча задавая тот же самый вопрос. Я ему все еще не рассказала.

– Лафлин, Невада.

– Это я уже понял, – отвечает Ричард и идет к кулеру, берет себе еще одно пиво, а нам с Бэном – «Доктор Пеппер». У меня в груди становится щекотно, забавно, я расчувствовалась из-за того, что он запомнил, какую газировку я люблю больше всего. – Я скорее о том, что в Лафлине?

Я молчу. Бэн тоже.

– Что? Это какая-то тайна? – не унимается Ричард.

– Похоже на то, – говорит Бэн, глядя на меня.

– Погоди, что, и ты не знаешь? – удивляется он.

– Нет, я просто так еду, за компанию.

Быстро переглянувшись, они смотрят на меня. Джерри молится в доме с детишками, зачитывая длинный список людей, которых надо благословить.

– Но только между нами, – говорю я, показывая на нас троих.

– Священный круг, – шутит Ричард, – точнее, треугольник. À ménage à silence[38].

Я сурово смотрю на него, Ричард становится серьезнее и дает обещание, о котором я просила.

– Помните, я приезжала и Гарри помог мне с ноутбуком? – начинаю я.

Ричард кивает.

– На ноутбуке Мэг был зашифрованный файл, в котором оказались инструкции от группы поддержки самоубийц в Интернете – такой, где поддерживают в решении покончить с собой. Я стала копать и нашла ее посты на форумах. Там оказался один чувак, типа ментор. И он ее подталкивал.

– Какое говно, – говорит Ричард.

– Да, – соглашаюсь я.

– Не могу поверить, что Мэг на такое повелась.

– И я. – Хотя я думаю иначе. Познакомившись с Брэдфордом, я в это поверила. – В общем, я его нашла и хочу с ним встретиться.

– Что? – спрашивает Бэн.

– Я хочу с ним встретиться, – но на этот раз выходит вяло.

– Я думал, ты хочешь поговорить с кем-то, кто знал, что она умерла, типа как в Сиэтле, – восклицает Бэн. Он так сердито на меня смотрит, словно я нарушила какой-то договор.

Я вдыхаю поглубже, чтобы голос не дрожал.

– Мне надо поговорить с человеком, виноватым в ее смерти.

– Она сама виновата в своей смерти, – возражает Ричард. – Таково определение самоубийства.

Мы с Ричардом зло смотрим друг на друга.

– Брэдфорд ее вынудил.

– Да, и поэтому ехать к нему – просто шикарная задумка, – вспыхивает Бэн.

– Ты же знал, что я его ищу, – рявкаю я в ответ.

– Ни хрена я не знал, Коди. Последние полтора месяца ты отказывалась со мной разговаривать.

– Вот сейчас разговариваю. Последние полтора месяца я его выслеживала.

– Как тебе это удалось? – спрашивает Ричард, чей взгляд, точно шарик в пинг-понге, перескакивает с меня на Бэна и обратно.

– Гарри помог, но в основном сама. Я прикинулась, что тоже хочу покончить с собой. Выставила себя такой аппетитной мышкой. А он – голодная змея.

– Блин, Коди! – восклицает Бэн. – Ты умом тронулась?

– В смысле, как Мэг?

От такого он затыкается.

– И как это делается? Как прикинуться, что хочешь покончить с собой? – интересуется Ричард. – Я только с противоположностью этого сталкивался – когда человек, задумавший самоубийство, делал вид, что у него все хорошо.

Можно, конечно, сбрехать. Сказать, что я врала, все выдумывала. Но я отвечаю честно.

– Я отыскала в себе ту часть, которая устала от жизни, – тихонько говорю я. – И написала об этом. – Я смотрю в землю, потому что их шокированных лиц видеть не могу. Или, может, их злости или отвращения. – Наверное, да, я тронулась умом. – Я украдкой бросаю взгляд на Бэна, но он пристально смотрит в костер.

– Да не, – говорит Ричард, – такое с каждым бывает. У всех бывают мрачные дни. Каждый об этом иногда задумывается. Но знаешь, почему мой папа считает самоубийство грехом? – он показывает пальцем на дом, где Джерри помогает Сильвии домывать посуду.

– Потому что это убийство. Потому что только Богу решать, когда тебе пора уходить. Потому что украсть чью-то жизнь – это украсть у Бога, – говорю я, цитируя ту чушь, которую говорили в адрес Мэг.

Ричард качает головой:

– Нет. Потому что оно убивает надежду. А это грех. Все, что убивает надежду, – грешно.

Я какое-то время обдумываю услышанное.

– И чего ты хочешь добиться? Теперь, когда нашла его? – внезапно формальным тоном интересуется Бэн.

– Он должен понести наказание как соучастник или хоть как.

– Так обратись в полицию, – говорит Бэн.

– Это не так просто, – возражаю я.

– Родственникам Мэг ты сказала? – продолжает он.

– Ты самое главное упускаешь, – отвечаю я.

– Все это ее не вернет, – встревает Ричард. – Ты же это понимаешь?

Да, понимаю. И не в этом дело, хотя все слишком запутано. Но я не могу пойти ни в полицию, ни к родителям Мэг. Мне надо сделать это – хоть что-то – самой. Во имя Мэг.

И ради самой себя.

32

На следующее утро я просыпаюсь оттого, что международная коалиция младших Зеллеров принимается скакать по дивану. Я встаю, одеваюсь и помогаю Сильвии делать вафли. Выходит сонный Бэн, трет глаза.

– Кофе хочешь на дорогу? – предлагаю я.

– Вы уже едете? – спрашивает Сильвия.

Я приношу извинения, говоря, что не хочу больше злоупотреблять их гостеприимством, но она отвечает, что мы не мешаем.

– К тому же воскресенье.

– Служба начинается в десять, – поясняет Ричард, на котором как бы чистые джинсы и футболка без надписи про наркотики. – Вы не можете остаться? Иначе преподобный расстроится.

Я смотрю на Бэна, который со мной со вчера не разговаривал. Он, пожав плечами, переадресует вопрос мне. Глядя на Ричарда и Сильвию, я понимаю, что отсутствие подарка не так важно. Вот это значит для них куда больше.

Я смотрю на собственные шорты и майку.

– Тогда я лучше переоденусь.

– Можешь, конечно, – говорит Сильвия, – но в нашу церковь все ходят как есть.

Наш караван выдвигается в полдесятого, Ричард едет со мной, а Бэн со всем семейством в фургоне с наклейкой «Сосуществования»[39].

Прихожане с радостью встречают детишек Зеллеров, Сильвия с Джерри начинают со всеми здороваться, а мы с Ричардом и Бэном пробираемся внутрь.

Рассаживаемся. Скамьи несколько потертые, слегка пахнет кулинарным жиром. Это одна из самых неряшливых церквей, которые я видела, – а я за последний год побывала во многих. До этого я в них почти не ходила, разве только на первое причастие Мэг и иногда на полуночные мессы. Триша по субботам обычно работает допоздна, а по воскресеньям поклоняется подушке.

И служба здесь не похожа на те, которые я видела. Хора нет. Вместо этого люди играют на гитаре, пианино, поют, и каждый, кто захочет, может присоединиться. Даже не вся музыка религиозная. Бэн жутко радуется, когда бородатый мужик затягивает трогательную песню «Я хочу домой». Наклонившись ко мне, он говорит, что ее сочинил Чарли Рич, один из его любимейших музыкантов. Это первый нормальный шаг в мою сторону после вчерашнего разногласия. Я принимаю это за предложение мира и отвечаю, что она очень красивая.

Джерри почти всю дорогу практически не вмешивается, программой руководит священник помоложе, который работает с юной паствой. Когда заканчиваются все песни и объявления, отец Ричарда встает во весь свой огромный рост, поднимается на кафедру и начинает говорить тихим, но в то же время властным голосом.

– СиСи несколько недель назад заболела. Поднялась температура, сама она стала вялая – тот же самый вирус, который был у многих. Я знаю, что с этим столкнулись не мы одни. – Раздается легкий шепот и цоканье языками. – У Педро в тот день занятий не было, так что ему пришлось с нами пойти к врачу. СиСи больницы не любит, слишком часто она там бывала. Так что малышка разволновалась, начала плакать, и чем дальше, тем хуже. А ждать нам пришлось прилично. Прошел сначала час. Потом полтора. Она все плакала, а потом ее вырвало. По большей части на меня. – Кто-то сочувственно смеется.

Я так до сих пор и не понял почему – из-за вируса или из-за страха перед врачами. Но не важно. Там же сидела женщина с дочерью, она постаралась от нас отстраниться. Да еще и отругала меня за то, что я других детей опасности подвергаю. В каком-то смысле я ее понимал. Никто не хочет, чтобы его ребенок заболел. Но как отец весь побагровел. В мыслях я сказал об этой женщине и в ее адрес много слов, не положенных христианину. Мы пришли к врачу потому, что СиСи заболела, и вести так себя было не по-христиански. Медсестры были слишком заняты и лишь дали мне салфеток и антибактериальное средство. А СиСи все это время плакала.

Через какое-то время я ее оттер, и она заснула. Педро увлекся головоломкой, у меня появилось время, и я взял журнал. Двухлетней давности, это же поликлиника. Я открыл его наугад. И там оказалась статья о прощении. Журнал был не религиозный, а медицинский, там описывалось исследование на тему, как прощение положительно сказывается на здоровье. Выяснилось, что оно понижает давление, тревожность, сводит на ноль депрессию.

И тогда я понял, что эта статья ниспослана специально мне. Читая ее, я вспомнил Послание к колоссянам, стих 3:13: «Снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы». И я простил всех, кто там был: женщину за ее грубость, медсестер за то, что не могли помочь, врача, который заставил нас ждать, даже СиСи за ее капризы. А затем и самого себя. И тут же стал переживать за дочку меньше. Мне стало спокойно, мирно, сердце наполнилось любовью. И я вспомнил, почему Господу угодно, чтобы мы прощали друг друга. Не потому, что это ключ к лучшей жизни, а ради того, как мы сами после этого меняемся. Прощение – дар Божий. Христос нас простил. За наши грехи. Это был Его дар. Но, дав нам возможность и самим прощать друг друга, Он сделал нас открытыми этой божественной любви. В статье все верно говорилось. Прощение – это чудодейственное средство. Божественное лекарство.

Джерри продолжает, цитируя отрывки из Святого Писания о прощении. Но в данный момент это мне не в тему. Вчера я первая ушла спать, оставив Бэна с Ричардом у костра. Эти двое переносят друг друга с трудом, поэтому я думала, что и они вскоре разойдутся. Но теперь, слушая проповедь отца Ричарда, я понимаю, что все было не так. Они трепали языками. Вот тебе и священный круг.

– Когда я уже собирался уходить после того, как нас осмотрел врач, – продолжает Джерри, я снова наткнулся на ту сердитую мамашу. Вся моя озлобленность к этому моменту прошла. И мне ничего не стоило побороть ее. Она просто испарилась. Я выразил надежду, что ее девочка вскоре поправится. Женщина повернулась в мою сторону, и я увидел, какая она уставшая, как и многие родители. «Обязательно, – сказала она. – Врач говорит, все заживает». Я заметил у девочки на подбородке небольшой и еще свежий рубец. Я снова посмотрел на мать и увидел в ее глазах еще более свежую рану, которая затягивалась медленнее. Я захотел расспросить о случившемся, но Педро с СиСи дергали меня за руки, к тому же я не имел никакого права. Но, наверное, женщине хотелось отвести душу, и она сама рассказала мне, что несколько недель назад очень спешила, а дочка засмотрелась на цветы. Она резко дернула ребенка за руку, так что девочка, любовавшаяся танцем пчел, ударилась о калитку. И поранила подбородок. «Шрам теперь навсегда», – сказала полным боли голосом мать. И я понял, на кого она злится. Кого она не простила. «Если ваша рана пройдет, то и ее тоже», – ответил я. Она посмотрела на меня, и я понял, что то, о чем я ее прошу, то, о чем просит нас Господь, – и то, о чем я всех вас прошу, – непросто сделать. Дать зажить собственным шрамам. Простить. И иногда тяжелее всего простить самих себя. Но иначе мы лишаем себя одного из величайших даров Господа – этого божественного исцеления.

После окончания проповеди Ричард поворачивается ко мне, широко улыбаясь. Он так гордится. Своим отцом, да и собой за это публичное объявление.

– Что скажешь?

Я молчу. Затем резко встаю со скамьи.

– Что-то не так? – интересуется Бэн.

Ричард Зеллер и его отец просто не знают, о чем говорят. Им неведомо состояние, когда по утрам злоба – единственное, что помогает тебе протянуть этот день. Если ее у меня забрать, я останусь как огромная разверстая рана, у которой, черт меня дери, нет ни единого шанса.

Я выхожу в фойе, едва сдерживая слезы ярости. Ричард идет по пятам.

– Что, святой отец достал? – шутит он, но взгляд у него обеспокоенный.

– Ты ему рассказал. А обещал молчать. Брехло.

– Я с ним до самого завтрака не пересекался, а ты там тоже была и сама все видела.

– Тогда как он узнал? С чего вдруг такая подходящая проповедь?

Ричард заглядывает внутрь церкви, где снова началось пение.

– Коди, просто чтобы ты знала, проповеди он пишет за две недели, а не так просто из задницы тексты достает. Также чтобы ты знала, не ты одна зло затаила, не тебе одной требуется прощать, но, как он и сказал, если уж журнал сам открылся на нужной странице…

– Ты упоротый? – перебиваю я.

Он смеется.

– Не рассказывал я ему о твоей поездке. Хочешь знать правду: я отговорил МакКаллистера от мысли развернуться и поехать обратно. Ты куда мужественнее его, что неудивительно, – пение смолкает, Ричард кивает головой в сторону кафедры. – Вернись. Служба уже почти закончилась. Прошу тебя.

Я иду за Ричардом обратно, а Джерри в это время благословляет собравшихся, больных и горюющих, тех, кто собирается сыграть свадьбу или ждет ребенка. В конце он добавляет: «Да благословит и направит Господь Коди и Бэна. Пусть они найдут не только то, что ищут, но и то, в чем нуждаются». Я снова смотрю на Ричарда. Я как-то сомневаюсь, что он не врет, что не рассказывал ничего отцу. Но на данный момент его предательство, если оно имело место, кажется менее весомым, чем это благословение.

33

Когда мы выходим из церкви, Бэн бросает мне ключи, словно понимая, что я хочу сесть за руль. В Туин-Фолс мы съезжаем с трассы на шоссе 93. Бэн начинает зевать, глаза у него закрываются. Он спал на полу в комнате Ричарда с Гэри, и, по его словам, Ричард храпит, а Гэри разговаривает во сне, так что он почти не сомкнул глаз.

– Может, сейчас поспишь? – предлагаю я.

Он качает головой.

– Это против правил.

– Каких еще правил?

– Поездочных. Кто-то должен не спать вместе с водителем.

– Это имеет смысл, только когда людей много, а мы сейчас вдвоем, и ты уставший.

Он смотрит на меня, словно обдумывая.

– Послушай, – продолжаю я, – мы можем составить новые правила.

Бэн все смотрит. А потом сдается. Поворачивается к окну и засыпает на три часа.

Видеть его спящим почему-то приятно. Может, дело в солнце, а может, это я себе навоображала, но синяки у него под глазами как будто светлеют. Бэн просыпается, когда я подъезжаю к заправке в конце шоссе. Внутри у них висит большая карта, на которой красным кружочком отмечено место, где мы находимся: 93-е шоссе соединяется с 80-й межштатной автомагистралью. Нам надо по ней на восток, затем по 15-й автомагистрали на юг, в сторону Солт-Лейк-сити. А если поехать по ней же на запад, попадем в Калифорнию, чуть выше озера Тахо.

После того как Гарри прислал мне адрес, я на это озеро несколько часов пялилась. Хотя он сам живет не на озере, а в городке неподалеку. Но оно такое красивое, вода голубая и прозрачная.

– А город Траки в Калифорнии далеко отсюда? – спрашиваю я у кассира.

Он пожимает плечами. Вместо него мне отвечает водитель грузовика «Питербилт», говоря, что чуть меньше пятисот километров.

– А от Траки до Лафлина, Невада? В смысле, большое ли это будет отклонение?

Он чешет бороду.

– Где-то километров на пятьсот. От Траки дотуда километров восемьсот-девятьсот, а если отсюда – восемьсот. В любом случае дорога долгая.

Я отдаю сорок баксов за бензин, карту Калифорнии, пару буррито и литр «Доктора Пеппера». Когда я возвращаюсь к машине, Бэн роется там в поисках очков от солнца.

– Как думаешь, к ночи будем в Лафлине? – спрашивает он.

– Едва ли. Мы выехали поздно, так что не раньше полуночи, – я вставляю пистолет в бак.

Бэн выходит и принимается очищать окна скребком.

– Постараемся. Я отоспался. Долго я был в отключке?

– Четыреста километров.

– Значит, к ночи доедем. Я поведу.

Я разжимаю руку, бензин перестает литься.

– Что такое? – спрашивает Бэн и смотрит на карту Калифорнии. – Ты что, передумала?

Я качаю головой. Нет. Не передумала. Это нужно сделать. Довести до конца. Но мы так близко. Ну, не совсем. За пятьсот километров. Может, у меня даже адрес неправильный или неактуальный. По словам Гарри, он много переезжал. Но я впервые подобралась так близко, всего триста километров.

– А тебе когда надо дома быть? – спрашиваю я.

Бэн соскребает мошку со стекла, затем пожимает плечами.

– Мне, кажется, хочется еще кое-куда заехать.

– Еще? Куда?

– В Траки. Это в Калифорнии, рядом с Рино.

– И что там?

Если кто-то и поймет, то это Бэн.

– Отец.

34

В районе десяти мы находимся где-то высоко в горах Сьерра-Невада, застряли в цепи домов на колесах и грузовиков с громадными моторными лодками. Бэн ведет уже шесть часов без передышки. Снова пора заправляться и надо решить, где будем ночевать, но я хочу уже попасть туда.

– Остановиться лучше слишком рано, чем слишком поздно, – говорит Бэн.

– Но мы еще не доехали.

– Траки недалеко от Тахо. Сейчас лето. Все забито. Переночевать лучше в Рино. К тому же отели при казино дешевле.

– А, да, отели. – Вчера об этом думать не пришлось.

Центр Рино кричаще яркий. После района крупных казино с анонсами выступлений таких групп, которые были популярны во времена молодости Триши, город становится мрачным: ветхие мотели с залами дешевых игровых автоматов и завтраком со стейком за 3.99.

Мы выбираем один из таких паршивых мотелей.

– Сколько у вас стоит номер? – интересуется Бэн.

– Шестьдесят долларов. Выезд в одиннадцать, – отвечает мужик с влажными глазами, он напоминает мне мистера Педью.

– Дам восемьдесят за два и уедем к девяти, – хлопнув рукой, я выкладываю двадцатки на стойку. Он смотрит на мою грудь. Бэн хмурится. Мужик сгребает деньги своей паучьей лапкой и бросает нам два ключа.

Бэн достает кошелек и пытается отдать мне деньги, но я отмахиваюсь:

– Я угощаю.

Мы молча возвращаемся к «Джетте», после такой длинной поездки мотор еще щелкает. А завтра проехать надо будет еще больше. Взяв рюкзак, я поворачиваюсь в сторону своего номера, который находится в противоположном конце от его.

– Встречаемся завтра в девять в машине.

– Завтра понедельник, – говорит Бэн, – может, лучше пораньше. Вдруг ему на работу идти. Так целый день потеряем.

Об этом я не подумала. Совсем счет времени потеряла. А ведь мы уже два дня едем.

– Восемь?

– Семь. Нам дотуда еще полчаса добираться.

– Ладно. В семь.

Мы стоим, смотрим друг на друга. На парковку со скрипом заезжает грузовик.

– Спокойной ночи, Коди, – говорит Бэн.

– Спокойной ночи.

Войдя в номер, я планирую принять ванну, но, увидев, какая она грязная, с кольцом омертвевшей кожи, предпочитаю помокнуть в душе под слабенькой струйкой. Выхожу, вытираюсь тоненьким полотенцем и осматриваюсь.

«Смерть – это последний обряд посвящения, и она может стать самым священным ритуалом. Иногда чтобы придать ему более личный характер, надо делать это анонимно». Такой совет содержался в зашифрованных файлах на ноутбуке Мэг. Брэдфорд это сам написал? Он вполне мог такое сказать. Я смотрю по сторонам. Тут все точно так, как и в мотеле, где Мэг сделала это с собой.

Я представляю себе в подробностях, как она заперла дверь, вывесив табличку «Не беспокоить», положила чаевые для горничной. Пошла в ванную, чтобы смешать химикаты, включила вентилятор, чтобы другие гости не уловили запах.

Я сажусь на кровать. Представляю, как Мэг дожидалась, когда яд подействует. Она сразу легла, или только когда началось покалывание в ногах? Ее рвало? Ей было страшно? Или она испытала облегчение? Был ли момент, когда она поняла, что обратного пути уже нет?

Я ложусь на грубое покрывало, пытаясь представить, какими были последние минуты жизни Мэг. Жжение, покалывание, онемение. Слышу, как меня подталкивает голос Брэдфорда. Мы рождаемся в одиночестве и умираем в одиночестве. Перед глазами плывут черные пятна, я чувствую, что это происходит со мной. По-настоящему.

Я дрожащими руками хватаюсь за телефон. Бэн сразу же берет трубку.

– У тебя все хорошо? – спрашивает он.

И, когда я это слышу, мне становится хорошо. Если не совсем хорошо, то лучше. Паника утихает. Я не Мэг, я не сажусь на последний автобус, не слушаю чей-то анонимный голос. Я жива. И я не одна.

– Ты в порядке? – повторяет он. Его голос настоящий. Надежный. Если надо, он бы оказался рядом.

– Да, – отвечаю я.

Бэн молчит, я пока не вешаю трубку, слушаю, меня утешает его присутствие, звук его дыхания. Так мы сидим какое-то время, пока я не успокаиваюсь настолько, чтобы лечь спать.

35

В семь утра я подхожу к машине, со мной коробка пончиков и два стаканчика кофе.

– Мы что, копы? – спрашивает Бэн.

– Ну, выслеживаем кое-кого.

Он показывает мне листок бумаги.

– Я заправился. И разузнал, как ехать к дому твоего отца.

Отец. Дом отца. Совершенно незнакомое мне понятие. Как будто мы куда-то на луну собираемся.

– Спасибо.

Он протягивает мне листок, я какое-то время стою в нерешительности. Гарри сказал, что за последние десять лет мой отец переезжал шесть раз. Мне от этого стало не по себе, хотя не знаю, чего я испугалась – что я не найду его или что найду.

Я хватаю листок.

– Хочешь за руль?

Я качаю головой. Слишком нервничаю.

Бэн как будто понимает и, когда мы выезжаем на шоссе, начинает болтать. Он рассказывает, что рос в мекке сноубордистов, а денег на то, чтобы заняться этим спортом самому, не было, так что они с братьями творили всякие безумства, например, надевали чехлы на скейты и съезжали по склонам на них.

– Джеми, мой старший брат, однажды сразу обе руки сломал.

– Ой.

– Бэнд во многом похож на Траки. Тут живут такие же хиппи-голодранцы, любители активного отдыха.

Я киваю.

– Так, нам уже сворачивать с трассы, говори, куда дальше.

Через несколько минут мы подъезжаем к ветхому красному деревянному дому. Двор перед ним завален всяким барахлом: ржавая газонокосилка, пластмассовые игрушки, диван, из которого лезут внутренности.

– Это он?

– Это адрес, который мне дал Гарри.

– Войдешь?

Я смотрю на грязный двор. Не особо похоже на жилище хорошего человека с хорошей семьей, которое я себе воображала. Может, Гарри раздобыл устаревший адрес.

– Или можем подождать, посмотреть, кто выйдет, – говорит Бэн.

Да. Так лучше. Я киваю.

Мы паркуемся напротив дома. Бэн пьет кофе и съедает штук шесть пончиков. Я смотрю, как пробуждается дом. Включают свет. Поднимают жалюзи. Наконец, где-то через час, лениво открывается дверь, из которой выходит девочка. Младше меня, лет четырнадцати. Она недовольно собирает какое-то барахло с газона. Через некоторое время неровной походкой выходит и малыш в футболке и подгузнике. Девчонка берет его на руки. Я недоумеваю. Она – его дочь? И малыш тоже его? Или это ее ребенок? Может, вообще не тот дом?

– Хочешь, я схожу? – предлагает Бэн.

– И что скажешь?

– Не знаю. Что продаю что-нибудь.

– Что?

– Да что угодно. Кабельное. Косметику. Чертовщину какую-нибудь.

Мы раздумываем, что делать, и тут вдруг раздается легкий рев, потом он становится все громче и громче, пока не начинает напоминать раскаты взрыва – легендарный мотор «Харли-Дэвидсона». Он останавливается прямо рядом с нами, и мы с Бэном сползаем по сиденьям. Мотоцикл подъезжает к этому самому дому, там несколько раз рявкает, прибавляя газу, и ребенок заходится от страха. Девчонка берет его на руки и начинает орать на этого непонятного мотоциклиста. Он выключает двигатель, снимает шлем. Это мужчина, но он стоит к нам спиной, так что его я не вижу, но замечаю ненависть на лице девчонки. С грохотом открывается дверь, выходит женщина с короткими темными волосами, с сигаретой в одной руке и детским поильником в другой. Она тушит сигарету, берет на руки ребенка и начинает ругаться с мотоциклистом.

Я смотрю на все это, как будто в кино. Ссора продолжается. Она вручает ему ребенка, который начинает орать, и мужчина сразу же передает его девчонке. Женщина что-то говорит, он колотит рукой по сиденью мотоцикла. Затем разворачивается и смотрит в мою сторону, хотя меня не видит. Но я его – да. Волосы у него такие же каштановые, как и у меня, миндалевидные серые глаза с ореховым оттенком, как и у меня, и оливковая кожа, как и у меня.

Как и у меня.

Крики продолжаются. Девчонка сажает ребенка и, расплакавшись, убегает. Ребенок принимается выть. Женщина берет его на руки и уходит в дом, хлопнув дверью, и вскоре он тоже хлопает дверью гаража.

Бэн смотрит на меня. Потом на дом. Потом снова на меня. И качает головой.

– Что? – спрашиваю я.

– Бред какой-то.

– В смысле?

Он опять смотрит то на дом, то на меня.

– Внешне он похож на тебя, а ведет себя точь-в-точь как мой отец.

Я молчу.

– Ты нормально? – спрашивает он через какое-то время.

Я киваю.

– Пойдешь? Или вернемся попозже, когда он, может, успокоится?

В детстве я любила воображать, что мой папа – бизнесмен, летчик, зубной врач, человек из другого мира. А он оказался не такой. Я, конечно, и так это знала. Нечему удивляться. Триша всегда называла его донором спермы. Наверняка у них это было один раз, и случайно получилась я. И нет никаких сказочных причин, почему он не приезжал и не ответил на мое письмо и ни разу не послал мне сраную открытку ко дню рождения. Он наверняка и не знает, когда я родилась. Откуда? Для этого надо было бы, чтобы мое существование для него что-то значило.

– Поехали, – говорю я Бэну.

– Ты уверена? Он же тут.

– Поехали, – резко повторяю я. Больше Бэн ничего не говорит. Разворачивается, и мы едем.

36

К тому моменту как мы снова выезжаем на шоссе, Коди из меня словно пылесосом высосало. Бэн бросает в мою сторону взволнованные взгляды, но я от них уворачиваюсь. Я его избегаю. Скомкав свитер, я кладу его между головой и окном и со временем отключаюсь.

Когда я просыпаюсь несколько часов спустя, прохладный горный воздух Сьерра-Невады уже сгорел в сухой и жаркой пустыне Невада. И уже почти можно забыть, что мы сворачивали в ту сторону.

От жары в голове плывет, во рту металлический привкус, на губах сухая корочка – полагаю, слюни текли. Бэн смотрит на меня, и, хотя мне самой было приятно видеть, как он спит, себя я чувствую словно обнаженная.

– Где мы? – спрашиваю я.

– Буквально хрен знает где. Какое-то время назад проехали некий Хоторн, больше ничего не могу сказать. Даже тачек других не попадается. Что хорошо – гнать тут можно вовсю.

Я бросаю взгляд на спидометр. Сто сорок пять километров. Впереди длинная прямая полоса дороги, на которой поблескивают миражи – оазисы с водой, которых на самом деле нет. Стоит только доехать до одного из них, как он исчезает, а на горизонте появляется новый.

– Если и дальше ехать в таком темпе, в Вегасе будем к пяти, а в Лафлине к семи, – сообщает Бэн.

– О.

– Ты в порядке?

– Почему ты об этом все время спрашиваешь? – Я тянусь рукой к теплому «Доктору Пепперу». – Гадость какая.

– Заметишь Севен-Эллевен, кричи, – он как будто рассердился, но потом смотрит на меня и словно смягчается. Бэн открывает рот что-то сказать, но передумывает и молчит.

– Что? – со вздохом спрашиваю я.

– Дело не в тебе, а в нем.

Я все еще чувствую себя перед ним голой и рявкаю в ответ.

– Ты это говоришь девчонкам, когда бросаешь их? Дело не в тебе, а во мне.

Бэн поворачивается ко мне, потом снова переводит взгляд на дорогу.

– Может, и говорил бы, если бы до этого доходило, – холодно отвечает он. – Но я имел в виду твоего отца.

Я молчу. Я не хочу разговаривать об отце, или кем там был этот мужик.

– Да он мудак, – продолжает Бэн. – И к тебе он ничерта отношения не имеет.

Я все не отвечаю.

– Я, может, конечно, не представляю, что ты чувствуешь, но так моя мать говорила мне о моем отце. Что дело не во мне. А в нем. А я ей никогда не верил. Думал, что она просто утешить меня пытается. Потому что уж наверняка я виноват. Но, глядя на тебя и на этого дебила, я готов пересмотреть свою позицию.

– В каком смысле?

Бэн смотрит строго на дорогу, словно ровное прямое шоссе требует предельной концентрации.

– Если твой отец изначально козел – а изначальнее, чем вообще отрицать твое существование, и не придумаешь, – это не потому, что ты сделала что-то не так. Это он делал все не так, – поспешно говорит он. Затем добавляет: – И, может, это не мое дело, но мне хотелось сказать тебе это последние примерно четыреста семьдесят восемь километров.

Я смотрю на Бэна. И снова задаюсь вопросом: как вышло, что мы чувствуем во многом одинаково и при этом такие разные?

– Ты винил себя в ситуации с твоим отцом? – спрашиваю я.

Бэн молча кивает.

– За что?

Он вздыхает.

– Я был чувствительным ребенком. Плаксой. Чуть что, бежал к мамочке. А он этого терпеть не мог. Велел быть мужиком. Я пытался. Стать покруче. Как он, – Бэн кривится. – Но отец меня все равно терпеть не мог.

Я не знаю, что ответить. Говорю лишь, что сочувствую.

Он на миг отпускает руль и вскидывает руки в воздух, словно говоря: «Что тут поделаешь?»

Я еле сдерживаю желание коснуться его щеки. Я даже представить себе не могу, каково это – жить с отцом, у которого такие представления о том, каким должен быть мужчина. Пытаться одновременно и подражать ему, и бежать от этого. Потом я думаю о Трише. О том, что ее почти никогда не было, о ее бесконечной череде интрижек на три месяца. О том, как она отказывалась знакомить меня с отцом. О том, что она от своей роли практически отказалась и как бы «сдала» меня Гарсиасам. Я всегда ее за это презирала, но теперь думаю, не стоит ли сказать ей спасибо.

Ближе к Вегасу машин становится больше, а потом вдруг мы оказываемся в огромном городе, странном и непонятном, а час спустя мы снова черт знает где, а через час после этого – в Лафлине.

Лафлин представляет собой странный гибрид: отчасти безликий город пустыни, а в центре, по берегам Колорадо, многоэтажные отели. Мы минуем угнетающую центральную полосу, после которой попадаем в более скромный район казино-мотелей и останавливаемся у «Вэгон Вил Отель/Слот-машины», в котором, если верить рекламе, предлагают номера за сорок пять баксов за ночь.

Мы подъезжаем, звоним в звонок, и дружелюбная женщина с косами спрашивает, чем она может быть нам полезна.

– Два номера есть? – спрашивает Бэн.

Деньги тают быстрее, чем я ожидала. Я вспоминаю о том, как во вчерашнем мотеле у меня начался приступ паники и как Бэн утешал меня по телефону. И о том, что он сегодня сказал в машине.

– Давайте один с двумя кроватями, – говорю я.

Я плачу, и мы идем в машину за вещами. Когда мы выезжали, тачка была такая чистенькая, а теперь в ней снова гора мусора. Я пытаюсь немного навести порядок, пока Бэн относит наши рюкзаки в номер.

Когда я поднимаюсь, он крутит в руках какие-то бумажки.

– Тут есть меню на вынос. Хочешь, сходим, возьмем чего-нибудь? Или закажем пиццу?

Я вспоминаю нашу встречу несколько месяцев назад: буррито, телик, диван.

– Давай пиццу.

– Пепперони? Колбаса? Или и то и другое?

– Что-нибудь одно, – со смехом отвечаю я.

Бэн смотрит в меню, и через полчаса у двери появляется пицца, чесночные булочки и огромные цистерны с «Пепси» и «Доктором Пеппером». Мы раскладываем все это на полотенце на одной из кроватей и садимся, скрестив ноги, как будто у нас пикник.

– Господи, как хорошо наконец-то выбраться из машины, – говорю я.

– Ага. У меня иногда после турне еще несколько дней жопа вибрирует.

– Жаль, что тут кровати не с вибромассажем, а то можно было бы продлить удовольствие.

– Я таких, вообще-то, и не видел ни разу, – отвечает Бэн.

– Да и я тоже. Я и в мотелях-то не так часто бывала, – если уж совсем начистоту, то все мои отели и мотели можно пересчитать по пальцам одной руки. Триша никуда ездить не любила. Так что все мои путешествия проходили с Гарсиасами, да и с ними мы обычно либо ходили в поход, либо ездили к их родственникам.

– Значит, до этого у тебя было не так много возможностей поселиться в мотеле в одном номере с парнем? – как бы небрежно говорит Бэн, почему-то уделяя при этом чрезмерное внимание корке от пиццы.

– Ни одной.

– Значит, это у тебя впервые? – продолжает он. – В одном номере с парнем на двоих? – Как-то он на удивление застенчив.

– У меня раньше вообще ничего с парнем на двоих не было.

Бэн отвлекается от корки и пристально смотрит на меня, словно пытается понять, о чем это я. А я смотрю на него, чтобы он по взгляду догадался. Его нежно-голубые глаза, похожие на безлюдный бассейн мотеля, расширяются от удивления.

– Вообще ничего?

– Нет.

– Даже… пиццу вместе не ели?

– Ох, ну просто так ели. Но не на двоих. Тут большая разница.

– Да?

Я киваю.

– А сейчас как?

– А что сейчас?

Он смотрит на меня.

– А как это выглядит? – спрашиваю я.

Бэн жутко смутился и нахмурился, словно уже не понимает, о пицце ли речь. И смотрит на ее останки.

– Выглядит так, будто ты съела два кусочка, а я четыре, так что тебе пепперони нравится меньше, чем мне.

Я киваю, показывая на кучку жирных кружочков, которые я выковырнула из пиццы.

– И все это произошло в номере мотеля, в котором мы сидим вместе, – продолжает он.

Я снова киваю. И на миг вспоминаю о своей клятве никогда не спать с ним под одной крышей. Он, может, тоже такую себе дал. Очевидно, что сегодня я ее нарушаю, хотя, если честно, в своих намерениях я преступила ее уже давно. И все это как будто уже не важно.

– И что это означает? – спрашивает Бэн, стараясь делать вид, что это ничего не значит, хотя выглядит он очень взволнованным и юным.

– Это значит, что он у нас с тобой один на двоих, – это все, что я готова ему дать, хотя, сказать по правде, по ощущениям, это довольно много. Затем мне вспоминаются собственные слова, которые я вчера сказала ему, пытаясь убедить его поспать: можно составить новые правила.

Думаю, это сейчас у нас и происходит.

37

Просыпаюсь я в темноте, хотя сквозь плотные шторы пробиваются лучи яркого утреннего солнца. На часах десять тридцать. А отключилась я в районе полуночи.

Бэн на соседней кровати все еще спит, и он кажется таким милым, лежит, свернувшись калачиком вокруг подушки. Я потягиваюсь, расслабляя мышцы, затекшие после целых суток в машине.

– Привет, – говорит Бэн сонным голосом. – Сколько времени?

– Половина одиннадцатого.

– Ты готова?

Коробка от пиццы стоит на комоде. Просто безумие какое-то: вчера – в номере, который мог бы мне насоветовать Брэдфорд, прямо неподалеку от его дома, – мне удалось забыть, зачем мы сюда приехали. Но теперь я вспомнила все. Это точно. Мне одновременно и холодно, и жарко, и тошно. Я не готова. И никогда не буду.

– Да, – отвечаю я.

Бэн долго смотрит на меня. Пока снимает никотиновый пластырь и приклеивает другой.

– Ты не обязана это делать, – говорит он. – Я буду рад, если мы сейчас попросту поедем обратно.

Это, конечно, очень мило. Но от одной миссии мы уже отказались. Хотя та ничего и не значила. А эта значит. Я качаю головой.

Он надевает рубашку.

– И каков план нападения?

– Я думала, засядем у его дома на весь день, как и… – Я не заканчиваю. Но Бэн понимает.

– Ты же сказала, что он в казино работает. У них график нестандартный. Может, он в ночную смену.

Об этом я не подумала.

– Да, возможно, слежка будет долгой.

Бэн какое-то время смотрит на меня.

– А где он работает?

– Казино «Континенталь». – Мы вчера мимо проезжали, и даже, несмотря на жару, у меня мурашки по коже забегали от одной только мысли о том, как я близко. Если уж он оказывал на меня такое влияние через Сеть, когда между нами было столько километров и масок, то что же будет при личной встрече?

Бэн открывает телефонную книгу, листает.

– Ты что делаешь? – спрашиваю я, но он, не отвечая, начинает набирать какой-то номер. Когда берут трубку, Бэн принимается изображать какой-то провинциальный акцент.

– У вас тут работает мой приятель Брэд Смит. Не хочу его от дел отвлекать, но я вышел из дома, и дверь захлопнулась, а запасные ключи у него. Какой у него сёдня график, я подойду, заберу?

Бэна ставят на паузу, он смотрит на меня и подмигивает. Затем возвращается голос из телефона.

– А, да. Конечно. А закончит когда? Я заскочу и заберу свои ключики. – Снова пауза. – В пять? Отлично. До пяти как-нибудь протяну. Спасибо. И вам того же.

Бэн кладет трубку.

– Смена в пять кончается.

– В пять, – повторяю я.

Если он пойдет сразу домой, будет в полшестого или в шесть.

– А ты хороший детектив, – говорю я с улыбкой.

Но Бэн смотрит серьезно, весь теперь такой деловой.

– Я предлагаю приехать к нему пораньше, все разнюхать, а потом твой ход.

– Мой ход?

– Ну, ты же сделаешь ход?

– Конечно, сделаю. – Я очень долго думала в дороге о том, что скажу. Словно продумывала строчки для пьесы. Дальнейшее притворство. Будто я – как Мэг. Будто я хочу покончить с собой. Будто у меня хватит на это сил.

– Ладно, у нас остается… шесть часов.

Я киваю. Шесть часов.

– Чем хочешь заняться?

Блевать. Убежать. Спрятаться.

– Не знаю. Чем тут можно заняться-то?

– Можно у бассейна посидеть, но я ночью в него голову окунул, вода там теплая, как моча.

– Жаль, что я купальник не взяла.

– Можем поискать «шведский стол: ешь, сколько влезет» за доллар девяносто девять.

– Не сомневаюсь, что в тебя много поместится.

– А еще я бы убил за холодный кофе. Там градусов сорок. Наверняка же не только пиво бывает холодное. Можно позавтракать в казино, а потом поиграть.

– Да сама поездка уже выходит слишком азартная, к тому же денег лишних нет. Я бы предпочла отключиться. Может, кино посмотреть или типа того.

– Хорошо. Шведский стол и кино. Как на свидании, – он осекается, даже чуть краснеет. – Ну, это не свидание, но ты сама поняла.

– Да, Бэн, я поняла.

Холодный кофе нам не попадается, но шведский стол мы находим, и Бэн съедает какое-то офигенное количество яиц, бекона, колбасы и прочих разновидностей мяса, словно запасаясь на всю последующую веганскую жизнь. Мне же удается съесть только половинку горячей вафли. Затем мы находим «Синеплекс» и смотрим какой-то смешной фильм из тех, где машины превращаются в людей. Это уже какая-то третья или четвертая часть, предыдущих мы, разумеется, не видели, но это и не важно. Мы просто стонем от ужасного сценария, поедая попкорн из одного ведерка на двоих, и мне на несколько минут удается забыть о том, что на сегодня запланировано. Фильм заканчивается почти в три.

Я возвращаюсь в мотель, чтобы переодеться. Уж не знаю почему, но я взяла приличную юбку с топом, в которых ходила на одну из многочисленных служб по Мэг. Мы с Бэном оплачиваем номер еще на одну ночь, решив, что поедем лучше не сегодня, а завтра с ранья, и без остановок, по очереди, как рок-н-ролльщики.

На стойке регистрации спрашиваем, как доехать до дома, где находится квартира Брэдфорда. Это недалеко, всего метров восемьсот.

– Пойдем пешком, – предлагаю я. Время есть, а я так нервничаю, что просто сидеть и ждать не смогу. И вот по пыльным улицам мы доходим до выцветшего добела оштукатуренного здания, рядом с которым только засохшая трава и потрескавшийся цементный бассейн.

Но все равно еще слишком рано. Всего пять часов.

– Наверное, прямо тут ждать неразумно, – говорю я, и мы отходим к винному магазину за несколько кварталов.

– А когда пойдем? – спрашивает Бэн.

– Я пойду в полшестого.

– А я?

– Я как бы должна сделать это одна.

Бэн щурится:

– А мне так не кажется.

– Это, конечно, очень мило с твоей стороны, но мне надо поговорить с ним с глазу на глаз.

– А мне что, в кустах прятаться? – такой вариант ему, видимо, не по душе.

– Брэдфорд очень осторожен. Если он заподозрит, что я не одна, то и разговаривать со мной не станет. – Не сказать, что я его не боюсь. Боюсь. Но я должна сделать это сама. – Жди здесь.

– Здесь? – Бэн словно ушам своим поверить не может.

– Здесь, – прошу я.

– То есть я чисто как водитель ехал, да?

– Ты же знаешь, что это не так.

– Тогда зачем я тут?

Потому что ты мне нужен. Это правда. И она почти такая же страшная, как и то, что ждет меня в том доме. Но Бэну я этого не говорю.

– Потому что к тебе это тоже имеет отношение.

Он дергается.

– Так в этом все дело? – голос у него резкий, злой, жесткий, как в тот день, когда он приходил за своей футболкой. – Если так, то и не жди, что я позволю тебе с ним встретиться. Мне смерти Мэг на совести хватит. Твоя до кучи не нужна.

– Он меня не убьет.

– С чего ты взяла? Мэг убил. Ты разве не это все время твердишь?

– Да, но не в этом смысле. Ножом он меня не пырнет или типа того.

– С чего ты взяла? Откуда у тебя уверенность, что он целый арсенал оружия там не держит? Может, эти гребаные самоубийства – просто второстепенный проект? Может, у него там на дворе дюжина трупов закопана, откуда тебе знать?

Брэдфорд Смит использует оружие другого типа, оставляя всю грязную работу тебе самому.

– Оттуда, – тихо говорю я.

– Знаешь что, Коди? Ни хрена ты не знаешь.

Я ни хрена не знаю? Вот смотрю я на Бэна и думаю: Да кто ты, блин, такой? И откуда ты взялся, я тоже знаю. Мы с тобой в одном дерьме погрязли, Бэн МакКаллистер. Я разозлилась. Но это хорошо. Лучше, чем бояться.

– Жди меня здесь, – повторяю я.

– Ни за что. Ты хочешь, как и твоя подруга, прямо в ловушку угодить? Я тебе запрещаю. Этот чувак опасен, и идти с ним разговаривать – идиотская затея. Мэг я не предупредил, но тебя предупреждаю. Вот в чем разница между мной и тобой: я учусь на ошибках.

– Бэн, о разнице между нами можно целую книгу написать. – Я не понимаю, почему от этих слов отдает такой фальшью, но в то же время так приятно на душе.

Бэн в последний раз смотрит на меня, качает головой и уходит.

Думать о том, что он меня бросил, времени нет, я, наверное, этого всю дорогу ждала. Остались только мы с Брэдфордом. Как и должно быть.

Он живет в блоке «J» совершенно безликого комплекса. Белая дверь. Рулонные занавески «Леволор». Что за ними – не видно. Его соседи сидят в патио и пьют пиво. Они на меня даже не смотрят, но мне спокойнее оттого, что они здесь.

Я звоню в дверь.

Открывает блондин с бородой. В шортах и рубашке с гавайским принтом, которая ему слишком велика. В руке у него большущий запотевший полный стакан, лед даже еще не растаял. Я пока не знаю, что чувствую: облегчение или разочарование. Это ведь точно не он. Скорее, какой-то Санта Клаус-неряха.

Но тут он начинает говорить.

– Я могу чем-то помочь? – И этот голос: мягкий, настороженный и знакомый.

Дар речи возвращается ко мне лишь через пару секунд.

– Я ищу Брэдфорда Смита.

На его лице мелькает какая-то мысль – он что-то заподозрил, планирует.

– По какому делу?

По какому делу? Я придумывала, что сказать, чтобы попасть в квартиру, но все заготовки как испарились. Ничего в голову не идет, кроме правды. Он с самого начала так на меня действовал, этот человек, которому я врала.

– По вашему.

Он щурится:

– Извините, а мы знакомы?

Сердце колотится сильно и быстро, не сомневаюсь, что он это видит и через блузку.

– Меня зовут Коди. – И добавляю после паузы: – Но вы меня, наверное, лучше знаете как Еще Раз.

Он молчит.

– Еще раз повторить?

– Нет, – спокойно отвечает он. – Я понял. Но ты зря пришла.

Он пытается закрыть дверь. А я думаю лишь об одном: Я попросила тебя помочь мне умереть, а ты у меня дверь перед лицом захлопываешь. И во мне вспыхивает злость. О, как она мне сейчас нужна.

Я просовываю в щель ногу.

– Нет, не зря. Я, помимо прочего, знаю девушку по имени Мэг Гарсиас. Тебе она, возможно, известна как Светлячок. Ты знал, что она на самом деле Мэг? И что ее лучшую подругу звали Коди? И что у нее еще есть мать? Отец? Брат? – Я вспоминаю текст, отрепетированный за весь этот долгий путь.

Я раскрыла карты и в некоторой степени жду, что он сейчас хлопнет дверью, но он, наоборот, выходит. Кто-то из соседей бросает в мусорный бак пустую бутылку, она со звоном разбивается. Брэдфорд смотрит на них, поджав губы. Затем открывает передо мной дверь.

– Наверное, тебе лучше войти.

Я на миг задумываюсь о Бэне, об арсенале оружия, о закопанных трупах. Но все равно захожу.

Обстановка тут спартанская и куда аккуратнее, чем в домах, которые я убираю, – даже после уборки. Ноги трясутся, если я сяду, он заметит, как дрожат коленки, но если не сяду, они могут подогнуться. Так что я просто облокачиваюсь на клетчатый диван.

– Ты ее знала? – переспрашивает он.

У него такое своеобразное выражение лица. Страшным совсем не кажется. Оно, скорее, полно желания. И тут я понимаю, что кровавых подробностей он не знает – но хочет услышать. Я молчу. Такого удовольствия я ему не доставлю.

– Значит, она это сделала, – продолжает Брэдфорд. Разумеется, это он теперь понял. По тому, что я появилась. Это удовольствие я ему все же доставила.

– Из-за тебя. Ты ее убил.

– Как я мог ее убить? Я ее даже ни разу не видел. И имени до сего дня не знал.

– Не своими руками, но ты это сделал… Подло, трусливо. Как ты там говорил? «Антоним смелости не трусость, а подчинение». – Я рисую кавычки пальцами. Это я тоже спланировала. – А я бы сказала, что антоним смелости – это ты!

Сама себе при этом я кажусь такой смелой. Вовсе не похожа на ту трусиху, какой на самом деле являюсь, ведь я едва держусь на своих ватных ножках.

У него кривится рот, будто он только что попробовал что-то не совсем свежее. Но потом Брэдфорд снова берет себя в руки и улыбается почти доброжелательно. У меня в ушах звучит пронзительный скулеж, пот выступает даже на тех частях тела, на которых его отродясь не бывало.

Брэдфорд смотрит на меня, гладя большим пальцем остальные. Ногти у него аккуратные, куда более ухоженные, чем мои, у меня они в жутком состоянии от постоянного мытья раковин и унитазов.

– Ты потеряла свою лучшую половину, – говорит он. – Ты так писала. Это была она. Мэг. Твоя «лучшая половина». И ты ищешь искупления, поскольку она приняла это решение без тебя.

Он все мои ходы просчитал. Как всегда. Даже когда мы на форуме переписывались, Брэдфорд видел меня насквозь. Мой глупый план «поймать» его мгновенно терпит крах, лишая меня последних сил, благодаря которым я стояла на ногах. Я плюхаюсь на диван.

– Мудак, – говорю я, потому что разработанный мной сценарий уже бесполезен.

Брэдфорд продолжает говорить почти что нежно.

– Хотя, может, ты и не имела в виду, что она твоя «лучшая» половина. Может, просто «вторая», – он делает глоток. – Иногда нам встречается такой человек, с которым у нас выходит полный симбиоз, как будто мы единое целое – с одними мыслями, одной судьбой.

Брэдфорд говорит так же, как на форуме, в рекламном стиле, и я не сразу понимаю, на что он намекает.

– Ты что, говоришь о том, что я хочу умереть, как и Мэг?

– Я лишь повторяю твои слова.

– Нет! Ты свои слова приписываешь мне. Ты хочешь, чтобы я умерла. Так же, как хотел, чтобы умерла Мэг.

– Как это я «хотел», чтобы Мэг умерла? – теперь он рисует кавычки в воздухе.

– Ну как: рассказал ей, как купить яд. Как написать прощальное письмо. Скрывать все от семьи. Как сообщить полиции. Стереть все письма, которые указывают на тебя. Отговорил принимать антидепрессанты. Сказал покончить с жизнью.

– Я ничего из этого не говорил.

– Все говорил! И мне говорил!

Брэдфорд пристально смотрит на меня:

– Коди. Коди, я не ошибся? Что конкретно я тебе говорил?

Я отчаянно пытаюсь восстановить в памяти подробности, но в голову ничего не идет, кроме всех тех идиотских цитат.

– Так, я вспоминаю… Планета без солнца. Это тоже ты была? – спрашивает он.

Да. Это была я.

Он садится, устраивается поудобней, словно собрался пересмотреть любимый фильм.

– Мне понравилась метафора. Хотели бы вы жить, если бы погасло солнце? Коди, а ты, вообще, знаешь, что будет, если солнца не станет?

– Нет, – пищу я. Словно мышка.

– За неделю температура воздуха на земле опустится ниже двадцати градусов мороза. Через год – до минус семидесяти. Океан скует лед. Ясное дело, расти ничего не будет. Скот передохнет. Люди, которые уцелеют в таком холоде, погибнут от голода. Планета без солнца, так ты себя называла, да? Она уже мертва. Даже если еще крутится.

Я – планета без солнца. Уже холодная и мертвая. Вот что он хочет сказать. Так что остается лишь формальность.

Но почему тогда в моем теле, словно электрический ток, пульсирует жар? Жар. Антоним холода. Антоним смерти.

Дверь щелкает. Входит мальчишка – с рюкзаком, прыщавый, хмурый. Первая мысль – что All_BS заманивает сюда людей и это очередная его жертва. Но я здесь, я его спасу. Еще не слишком поздно.

– Ты что тут делаешь? – спрашивает вдруг Брэдфорд.

– Мама говорит, что ты опять дни перепутал, – отвечает мальчишка. – Она в ярости. – Затем он замечает меня, и во взгляде появляется вопрос.

– Иди в свою комнату, сейчас поговорим, – резко говорит Брэдфорд.

– Можно за твой компьютер?

Брэдфорд коротко кивает. Мальчик уходит по коридору. Глядя ему вслед, я замечаю, как здесь уныло. По центру деревянный стол со стопкой салфеток. На стенах какие-то принты из серии ширпотреба. Старенький книжный шкаф, в котором не философские фолианты, а барахло в мягкой обложке из супермаркета, как у Триши в лаундже. А боком справочник «Известные цитаты Баретта» с кучей липких закладок. Вот откуда он их черпает?

Когда раздается приветственный звук компьютера, у меня словно включается мозг.

Паршивая квартирка, дерьмовая работа, мрачный городишко. Жизнь Брэдфорда во многом похожа на мою. Но каждую ночь он запускает комп и принимается играть в Бога.

– Тебе пора уходить, – говорит он. От его спокойного и едкого тона не осталось и следа. Голос снова ледяной, как тогда, по телефону, когда кто-то к нему вошел.

Кричит его сын – которому лет тринадцать-четырнадцать, не намного младше меня, – просит сэндвич.

Брэдфорд натянуто обещает, что сейчас сделает с индейкой и швейцарским сыром.

– Тебе пора уходить, – повторяет он, глядя на меня.

– А если бы кто-то сделал с ним то же самое, что ты сделал с Мэг? – спрашиваю я. И на миг воображаю себе это. Его собственный сын съел сэндвич с индейкой и умер. И Брэдфорд горюет так же, как Гарсиасы.

Он встает, и я понимаю, что он вообразил себе такой же сценарий. Он подходит ко мне, вены на шее налились кровью, мне должно быть страшно. Но я не боюсь.

Я же не хочу, чтобы его сын умер. Этим ничего не исправишь. Будет просто еще один мертвый подросток. И именно эта мысль почему-то придает мне сил, чтобы встать, пройти мимо него и выйти за дверь.

Я держу себя в руках, пока шагаю по коридору, по посыпанной гравием дорожке, мимо пьющих соседей, которые к этому времени включили классический рок. Все нормально, пока я снова не поворачиваюсь к дому и не смотрю на его квартиру, воображая, что человек, из-за которого умерла Мэг, – это чудовище и отец – готовит своему сыну сэндвич.

Всхлип поднимается из самой глубины, словно он гноился там несколько дней, а может, даже недель, месяцев или даже гораздо дольше. И я уже не могу сдерживаться, но и не могу сделать это, когда он рядом. Вот что по-настоящему опасно.

И я бросаюсь бежать.

Я несусь по пыльным улицам, взбивая песок, который летит мне в нос. Кто-то движется мне навстречу. Поначалу я принимаю его за мираж, я за последнее время столько на них насмотрелась. Но только он не пропадает по мере приближения. Наоборот, увидев, что я в слезах, он тоже бросается бежать.

– Что случилось? – повторяет он снова и снова, и его глаза горят не просто беспокойством, а страхом. – Он что-то тебе сделал?

Если бы я даже могла говорить, я не знаю, что сказать. Он чудовище и в то же время человек. Он ее убил, и в то же время она сама себя убила. Я отыскала Брэдфорда, но ничего не нашла. От песка, пыли, соплей и горя я не могу дышать. Бэн все спрашивает, сделал ли он мне что-нибудь, я хочу его успокоить, что нет, он меня не обидел, не тронул, ничего такого. В итоге у меня вырывается сбивчивое:

– У него есть сын.

Я пытаюсь объяснить. Сын-подросток. Которого он защищает и любит, хотя Мэг уговорил покончить с собой и меня пытался. Но слова не идут. Но Бэн был вчера со мной в Траки. Может, поэтому он и так понимает. А может, дело в том, что мы с ним всегда друг друга понимали.

– Вот херня, – говорит он и раскрывает руки для объятия, словно для него это привычное дело. А я так же на автомате иду ему навстречу, словно привыкла к тому, что меня обнимают. Его руки смыкаются вокруг меня, а я плачу. По Мэг, которая покинула меня навсегда. По Гарсиасам, которых, видимо, в моей жизни теперь тоже больше не будет. По отцу, которого у меня никогда не было, и по матери, которая есть. По Упоротому Ричарду и той семье, в которой он вырос. По Бэну и той семье, которой ему не досталось. И по себе самой.

38

Через какое-то время я успокаиваюсь, и мы идем по дорожке вдоль реки. Уже вечер, но катера и водные мотоциклы еще гоняют вовсю. Могучая Колорадо кажется не столько одной из главных рек страны, сколько заасфальтированным акведуком. Как и все остальное в этой поездке, она не такая, как я надеялась. Говорю Бэну, что мне просто не верится, что это и есть великая Колорадо.

– Идем со мной, – и я следую за ним по лодочному трапу к воде. – У меня раньше над кроватью висела большая карта. – Он опускается на колени возле воды. – Колорадо начинается в Скалистых, потом разрезает Большой каньон, а потом течет аж до Мексиканского залива. Здесь она, может, и не особое впечатление производит, – он зачерпывает воду руками, – но если взять эту воду, то в ней есть частицы Скалистых гор и Большого каньона.

Бэн поворачивается ко мне, я подставляю ладони, он раскрывает свои руки, и речная вода, побывавшая в неизведанных местах и знающая столько всяких несказанных историй, перетекает от него ко мне.

– Ты всегда знаешь, что сказать, чтобы стало лучше, – говорю я очень тихо, и мне кажется, что мои слова не были слышны за ревом моторов.

Но нет, он услышал.

– В первую нашу встречу тебе так не показалось.

Нет. Он ошибается. Хотя я этого Бэна МакКаллистера и ненавидела, в нем всегда было что-то такое, от чего все становилось лучше. Может, за это я его и ненавидела. Потому что лучше быть не должно. Как минимум с ним.

– Извини, – говорю я.

Он берет меня за запястья, и я тоже хватаюсь за него еще мокрыми от этой таинственной реки руками.

Я его не отпускаю, Бэн тоже, так что между нами остается прослойка речной воды до самого мотеля, где, войдя в наш раскаленный номер, мы начинаем целоваться. Поцелуй этот такой же жадный, как и тот, несколько месяцев назад у него дома, но в то же время другой. Словно мы открываем себя друг другу. Мы целуемся. Моя блузка падает на пол. Его рубашка тоже. Так приятно чувствовать его кожу своей. И мне хочется большего. Я стягиваю с него джинсы. Расстегиваю юбку.

Бэн перестает целовать меня.

– Ты уверена? – спрашивает он. Его глаза снова поменяли цвет на чернильно-синий, как у новорожденного.

Уверена.

Сплетясь конечностями, мы добираемся до кровати. Он теплый, напряженный, но в то же время сдержанный.

– Презерватив есть? – спрашиваю я.

Наклонившись, Бэн достает из бумажника блестящую упаковку.

– Ты уверена? – повторяет он.

Я тяну его к себе.

Когда все происходит, я начинаю плакать.

– Остановиться? – спрашивает Бэн.

Нет, этого я не хочу. Хотя оказывается больно – больнее, чем я ожидала, – но плачу я не из-за боли. Я плачу от избытка чувств.

39

Затем Бэн засыпает, так и не разжав объятий. В номере градусов тридцать – несчастный кашляющий кондиционер в окне не справляется с безжалостной жарой пустыни, – да и сам Бэн горячий, как печка. Но я лежу, не шевелясь, хотя мне жарко, и я вся вспотела. Я не хочу двигаться, и в итоге засыпаю. За ночь я просыпаюсь множество раз, и руки Бэна каждый раз неизменно сомкнуты вокруг меня.

Только когда я просыпаюсь утром, это уже не так, и мне холодно, даже несмотря на то, что номер за ночь не остыл, наоборот, снова начал нагреваться. Я сажусь. Бэна и след простыл, а его вещи аккуратно сложены в углу.

Я иду в душ. Между ног болит, я же только что лишилась девственности. Мэг очень нравилось, что я, такая крутая и сексапильная, еще девочка. Но теперь уже нет. Если бы она не ушла, я бы ей рассказала.

В душе ледяной холод, хотя тоже не из-за температуры воды. А потому, что до меня вдруг доходит, что я не смогла бы рассказать. Ведь я сделала это с ним. С Бэном. А она с ним была первая. Пусть и всего один раз.

Я ее трахнул. Так он сказал.

Но со мной все иначе. Мы первым делом стали друзьями.

Тут я резко вспоминаю и остальной разговор. Мы дружили до того, как все покатилось к чертям. И еще позднее: А после того, как трахнешь друга, все портится.

Нет. У нас все по-другому.

– Я другая, – говорю я вслух. И чуть не начинаю смеяться. Сколько еще девчонок Бэна МакКаллистера убеждали себя в этом в душе на следующее утро?

У меня перед глазами мелькают лица: отец; ненависть к нему на лице той девчонки; яростный вид Брэдфорда, когда я сказала ему о сыне, разнообразные оттенки отвращения на лице Бэна, которые, несомненно, отражались и в моих глазах.

Вспоминается одно из первых его писем, которое я прочитала. То, с которого все это началось.

Отстань от меня.

Через картонные стены слышно, как открывается и закрывается дверь. Я выключаю воду, мне становится неловко, что я пришла в ванную, оставив всю одежду в комнате. Я заворачиваюсь во все полотенца, какие только могу найти, и на цыпочках иду к своему рюкзаку.

– Привет, – говорит Бэн. Краем глаза я вижу, что и он на меня не смотрит.

– Привет, – отвечаю я, сосредоточив взгляд на куче своей одежды.

Он начинает что-то говорить, но я перебиваю.

– Погоди. Дай оденусь.

– А, хорошо.

Вернувшись в ванную, я надеваю шорты, уже слишком грязные даже для меня, футболку, и вытираюсь до конца, стараясь не думать о том, как Бэн на меня не смотрел.

Вдохнув поглубже, я открываю дверь. Он готовит какой-то напиток. Так и не поднимая глаз, он начинает говорить очень быстро.

– Я вознамерился отыскать холодный кофе. По всей видимости, «Старбаксы» тут есть, но только в казино, а играть мне не хотелось. А в других местах холодный не подают, даже в настоящей кофейне. В итоге я купил типа свежий горячий кофе и лед, думаю, должно получиться.

Он трещит со скоростью полтора километра в минуту – о холодном кофе с какими-то такими кофейными подробностями, которые я раньше только от Элис слышала. И все еще не смотрит на меня.

– Смешал пополам с молоком, – продолжает он. – Холодный я почему-то больше с ним люблю. Так как будто похоже на мороженое.

Да прекрати ты о кофе говорить! – хочу крикнуть я. Но вместо этого молча киваю.

– Хочешь пойти подкрепиться перед дорогой, или лучше держаться друг от друга на расстоянии?

Вчера Бэн сказал, что разница между нами в том, что он учится на ошибках. И он прав. А я дура.

– Я за расстояние, – отвечаю я.

Его взгляд на миг перескакивает на меня, а затем так же быстро убегает, словно я ответила правильно.

– Отлично. Как хочешь.

Я хочу быть с тобой. Хочу снова лечь в кровать и чтобы он меня держал. Но я знаю, что так не бывает. Когда переспишь с барменом, бесплатной выпивке конец. Этому меня Триша научила. И Мэг. И сам Бэн. Ведь он сам рассказал мне, каков он.

– Мне, вообще-то, домой надо, – говорю я.

– Так мы туда и направляемся, – он складывает майку.

– Прямо сейчас.

Он смотрит на покрывало застеленной кровати, которой мы вчера почти не воспользовались.

– Заправиться надо, и, возможно, масло поменять, – голос у него снова стал жестким, даже слышатся рычащие нотки. – Если ты так спешишь, можешь заняться этим, пока я вещи собираю.

– Хороший план, – соглашаюсь я. Уют его объятий теперь так далеко. – В машине тогда встретимся?

Бэн бросает мне ключи, я ловлю, он будто хочет что-то сказать, но молчит, так что я собираю свое барахлишко и выхожу. Я заливаю в тачку бензин, тут звонит телефон, и я лезу за ним. Бэн. Как это глупо. Мы оба такие дураки.

– Коди! Где ты, черт тебя дери? Ты должна была вернуться два дня назад.

Это не он. А Триша. Когда я слышу ее голос, горло как-то сжимается.

– Что случилось? – спрашивает она.

– Мама? – говорю я.

– Коди, где ты? – в ее голосе слышится страх. Я раньше никогда не называла ее мамой.

– Я хочу домой.

– С тобой что-то случилось?

– Нет, но я хочу домой. Сейчас же.

– Ты где?

– В Лафлине.

– Блин, и где это?

– В Неваде. Пожалуйста… Я хочу домой, – я едва держусь.

– Ладно, милая, не плачь. Я что-нибудь придумаю. Лафлин, Невада. Коди, держись. Я разберусь. Телефон не выключай.

Представления не имею, как Триша с этим разберется. Она такая же нищая, как и я. Компом пользоваться не умеет и, скорее всего, даже не знает, где находится Невада, уж не говоря про сам Лафлин. Но мне почему-то все равно лучше.

Когда я возвращаюсь, Бэн стоит у номера снаружи. Я достаю солнечные очки, чтобы прикрыть свои красные глаза. Затем открываю багажник, и он грузит туда вещи.

– Я сяду за руль, – говорю я.

Вероятно, это не лучшая идея. Меня потряхивает, но хотя бы будет, на чем сконцентрироваться.

– Хорошо, – бормочет Бэн.

– Если захочешь есть или пить, скажи, – деловым тоном добавляю я.

Он лишь кивает.

Когда мы садимся, он пытается наладить музыку, но переходник от айпода окончательно сдох, так что остается только радио, а там одно говно. Наконец он находит песню «Мое сладкое дитя» «Guns N’Roses». Раньше она мне нравилась, но сейчас от нее словно дыра в животе растет.

– Моя мама ее любила, – говорит Бэн.

Я киваю.

– Коди, послушай, – звучит это точно так же, как и тогда из уст Гарсиасов.

Ответить я не успеваю, потому что у меня звонит телефон. Я тяну к нему руку, и он падает на пол. Тачка виляет.

– Осторожнее! – кричит Бэн.

– Возьми телефон! – тоже кричу я.

Бэн лезет за ним.

– Да, – говорит он, потом поворачивается ко мне. – Это твоя мама.

– Триша, – говорю я в трубку.

– Нельзя разговаривать на ходу, – ругается Бэн.

Я недовольно смотрю на него, но зажимаю телефон между ухом и плечом.

– Ты где? – Триша не спрашивает, с кем я и почему еще не в Такоме, как обещала. О мелочах она никогда не беспокоилась.

– Не знаю. Километрах в тридцати от Лафлина. На шоссе 95.

– Лас-Вегас уже проехала?

– Нет. До него еще километров шестьдесят.

Она облегченно вздыхает.

– Хорошо. Оттуда будет прямой рейс до Спокана в час тридцать. Успеешь?

– Наверное.

Триша что-то говорит, на фоне слышно множество голосов.

– Ладно, тогда мы берем тебе на него билет. Если опоздаешь, то потом будет еще один рейс, но с пересадкой в Портленде. – Я слушаю, как будто она из какого-то турбюро и как будто это для меня дело привычное, хотя на самом деле я еще ни разу не летала на самолете.

– Когда сядешь, позвони, чтобы я знала, когда тебя встречать. Как я поняла, в зону посадки теперь не пускают, так что буду ждать там, где багаж выдают.

– Хорошо, – говорю я. Как будто все понимаю.

– Данные о рейсе пришлю тебе эсэмэской, – добавляет она, и я в кои-то веки благодарю Рэймонда за то, что научил ее пользоваться этой функцией.

– После обеда увидимся. Я заберу тебя домой.

– Спасибо, – говорю я.

– Ну, а для чего тебе мама?

Повесив трубку, я смотрю на Бэна, а он недоуменно на меня, хотя, как я понимаю, он слышал весь диалог.

– Что происходит?

– Я доеду до Вегаса, а оттуда полечу на самолете.

– Почему?

– Так будет проще, и ты быстрее доберешься. – На самом деле маршрут до Сиэтла проходит через восточный Вашингтон, где я живу, и теперь ему полторы тысячи километров придется сидеть за рулем одному. Но я все равно облегчу ему поездку, это точно.

Следующий час мы молчим. В аэропорт попадаем в районе полудня. Я подъезжаю к зоне отправлений, там тачки припаркованы в два ряда. За спиной гудят, суетятся, словно ковбои, которые гонят скот. Я забираю вещи, Бэн выходит из машины и наблюдает за мной.

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит облокотившись на тачку. Я понимаю, что надо что-то сказать. Поблагодарить. И отпустить. Может, отпустить и будет благодарностью. Но он успевает первый.

– Коди, что ты делаешь?

И мне больно. Очень больно. Но это неправильно. Во многих отношениях. Так что я повторяю то же, что и говорила столько месяцев назад, хотя беззлобно.

– Счастливой тебе жизни, – и захлопываю за собой дверь.

40

Триша встречает меня, как и обещала, и ведет к машине. Как только я пристегиваю ремень, она приказывает:

– Рассказывай.

Я, как ни странно, переживаю не за часть про Бэна. Сказать ей, что я уехала в Неваду с чуваком, который лишил меня девственности, выходит легко. Она, конечно, не в восторге, но уверившись, что мы как следует предохранялись и что беременность не наступит, Триша на эту тему успокаивается.

– Но что ты делала в Лафлине? – спрашивает она.

А это рассказывать страшно. И не по той причине, которую я придумала сама для себя – что она разболтает всему городу, хотя и такое возможно.

Триша ходила со мной почти на все службы по Мэг. В том соблазнительном черном платье, и в подобающие моменты включала ранимый взгляд. Но о смерти подруги мы, считай, не говорили. О том, что она приняла решение умереть. Тот разговор несколько недель назад в моей комнате был единственным. Я понимала, что она не хочет об этом ни разговаривать, ни просто слушать. Хотя Триша и говорила, что мы с Мэг разные, по-моему, она беспокоится, что это может оказаться не так.

Когда я наконец рассказываю ей о форуме и Брэдфорде, она как будто не особо удивлена.

– Миссис Бэнкс сказала, что ты как-то очень увлеклась компьютером.

– Миссис Бэнкс? Когда это ты с ней разговаривала?

– А как ты думаешь, кто помог мне купить тебе билет?

Значит, Триша уже говорила обо мне с кем-то. Но это не вызывает неприятных чувств. Совершенно. Наоборот, как будто у меня есть союзники.

– Кстати, как прошел первый полет? – интересуется Триша.

Я всю дорогу смотрела на выгоревший пейзаж, на дорогу, по которой мы с Бэном приехали, стараясь не думать о том, как он добирается обратно один.

– Отлично.

Мы выезжаем на I-90, и я начинаю рассказывать о Брэдфорде. Как сыграла роль приманки. Я говорю, что он был очень убедителен, словно устроил эхо-камеру у меня в голове. В общем, все, кроме того, что мы заезжали в Траки. Не знаю почему. Может, жалею ее, хотя не уверена. Я за последнее время много потеряла, а отец… нельзя же потерять то, чего никогда не было.

Я все жду, когда Триша разозлится, но вместо этого, когда я пересказываю кое-что из того, что говорил мне Брэдфорд, она пугается.

– И ты поехала с ним разговаривать? – спрашивает она.

Я киваю.

– Ужас, как я… – и она смолкает. – Я рада, что все обошлось.

– Я тоже, – соглашаюсь я. – Прости. Это было глупо.

– Да уж, – она гладит меня по щеке. – Но и смело.

Я выдавливаю улыбку:

– Возможно.

Триша жмет на газ и переезжает в более скоростной ряд.

– Надо сказать Гарсиасам. Ты же это понимаешь, да? – говорит она через какое-то время.

Мрак и вина сгущаются так же быстро, как и зимние сумерки.

– Это разобьет им сердце.

– У них сердца уже разбиты, – отвечает Триша. – Но, может, так мы сможем вылечить твое, на данный момент всем и этого хватит.

Когда мы добираемся до города, Триша проезжает мимо нашего дома, и, хотя я до жути устала и готова развалиться на миллион кусочков, я все же не мешаю ей везти меня туда, куда она хочет.

– Мне надо на работу, – говорит она, останавливаясь перед их домом. – Потом увидимся.

– Спасибо, – говорю я. Перегнувшись через рычаг переключения передач, я обнимаю ее. Беру папку с материалами о Мэг, Брэдфорде и «Последнем решении» и шагаю к двери.

Открывает Скотти.

– Привет, Рантмайер, – мягко говорю я.

– Привет, Коди, – он как будто смущен, а может, рад, что его снова так назвали. – Это Коди! – кричит он остальным.

Выходит Сью, вытирая руки о фартук.

– Коди! Ты наконец-то пришла к нам на ужин. Тебе положить?

– Может, чуть позже. Мне надо с вами кое о чем поговорить.

Вид у нее становится испуганный.

– Проходи, – говорит она и зовет: – Джо! Коди пришла. Скотти, иди поиграй наверху.

Скотти смотрит на меня выразительно, я пожимаю плечами.

Джо и Сью заходят в затемненную гостиную с красивым деревянным столом, за которым мы раньше собирались на семейные ужины. Теперь он завален бумагами и другими вещами, говорящими о том, что он больше не используется.

– Коди, что случилось? – спрашивает Джо.

– Я должна вам кое-что рассказать о Мэг. О ее смерти.

Они оба кивают и берутся за руки.

– Я понимаю, что она покончила с собой. Я этого не отрицаю. Но вам следует знать, что Мэг вступила в группу… – начинаю я. – Которая называлась группой поддержки для желающих свести счеты с жизнью, и, думаю, они ее подтолкнули.

Я смотрю на Гарсиасов в ожидании увидеть страх, но на их лицах читается лишь доброта и ожидание – что я скажу что-то еще. И тут до меня доходит: это уже не новости.

– Вы это знаете?

– Знаем, – тихо говорит Сью. – Из полицейского отчета.

– Да?

Сью кивает:

– Они сказали, что это объясняло, как она приобрела яд. Те, кто попадает в эти группы, часто именно так и делают.

– «Последнее решение», – Джо почти плюется. – Нацисты так называли Холокост. И Мэг это знала. Не верится просто, что она оказалась в группе с таким названием.

– Джо, – Сью кладет ладонь на его руку.

– Значит, полицейские и файлы нашли? И о Брэдфорде знают? – я ничего не понимаю. Он о ее смерти как будто не слышал.

Теперь и Сью с Джо перестали что-либо понимать.

– Какие файлы?

– На ноутбуке Мэг. В мусорной корзине.

– Об этом я ничего не знаю, – отвечает Сью. – Нам сказали, что поняли о связи Мэг с этой группировкой по ее поисковым запросам в Интернете.

– Кто такой Брэдфорд? – спрашивает Джо.

– Брэдфорд Смит.

Они смотрят непонимающе.

– Он с форума. Вы же вроде бы говорили, что в полиции об этом знают.

– Нам сказали, что она попала в лапы к этим психам, охотникам на людей вроде Мэг, которые оказались в трудном положении, и подталкивают их к самоубийству, – отвечает Джо.

– А о Брэдфорде вы не слышали? – Гарсиасы качают головами. – О Брэдфорде Смите? Он на форуме был известен как All_BS. – Все равно не узнают. – Это он помог Мэг, то есть подтолкнул ее. Типа был ее наставником по смерти. Он ее уговаривал и давал всякие советы.

Сью кивает:

– Да, эти группы так действуют.

– Но это была не группа, а он.

– Коди, а ты об этом откуда знаешь? – интересуется Джо.

Я начинаю объяснять все с начала. Зашифрованный файл, который вывел меня на форум «Последнего решения», где я нашла Светлячка и All_BS.

– Я неделями там сидела, пыталась его выкурить. Не сразу, но получилось, и потом я, видимо, заставила его поверить в то, что я такая же, как Мэг, я перехитрила его, и он связался со мной по телефону. Он был осторожен, звонил со скайпа на планшете, но я вычислила откуда, а там смогла и вычислить, где он работает и живет.

Гарсиасы с изумлением смотрят на меня.

– Все сама? – спрашивает Сью.

– Не совсем. По технической части мне помогал Гарри Канг, бывший сосед Мэг, а еще один человек отвез меня к Брэдфорду в Лафлин…

– Ты к нему поехала? – перебивает меня Джо.

– Я это и пытаюсь сказать. Только что вернулась.

– Коди! – восклицает Сью таким же тоном, каким она ругала нас с Мэг, когда мы засиживались допоздна или гоняли на машине слишком быстро. – Это было очень опасно.

Теперь они смотрят на меня словно взволнованные родители. И, хотя я по этому так скучала, я все же не рада. Я не хочу быть их ребенком. Я хочу быть их ангелом мести!

– Вы разве не понимаете! Это он виноват! Если бы не он, Мэг была бы жива.

– Он советовал ей покончить с собой? – спрашивает Джо. – Он помог ей это сделать?

– Да! И мне тоже пытался «помочь». Вот, смотрите.

Я открываю папку и показываю распечатки. Но, перечитывая все то, что Брэдфорд писал мне и Мэг, я вижу лишь сборник цитат. Ссылки на другие страницы. Выглядит не слишком убедительно. Он не говорил Мэг выпить яд. Не покупал его для нее. Мне тоже конкретно ничего не рекомендовал, кроме того чая от простуды. Ни разу не написал: «Убей себя».

«Я ничего этого не говорил», – снова звучат в голове его слова. Брэдфорд чуть не с издевкой спросил меня, что конкретно он советовал. Я помню, как мне до жути хотелось, чтобы он поинтересовался, какой способ я выбрала, а он этого так и не сделал.

Но это ничего не меняет. Все равно Брэдфорд должен понести наказание.

– Это он, – настойчиво повторяю я. – Без него бы Мэг не покончила с собой. Он виноват.

Джо и Сью переглядываются, потом смотрят на меня. И Сью рассказывает ровно то, что мне уже за несколько недель до этого сказала Дерево, только я тогда не услышала. И сколько вообще я это игнорировала?

– Коди, у Мэг была депрессия, – говорит Сью. – Первый клинический приступ случился в десятом классе. И еще один – в прошлом году.

Десятый класс, когда она год в постели провела.

– Мононуклеоз?

Сью кивает, а потом качает головой:

– Дело было не в этом.

– Почему? Почему она мне не рассказала?

Сью хлопает себя по груди:

– Я столько с этим боролось, не только с самой депрессией, но и с тем, что в нашем маленьком городке это клеймо, я не хотела, чтобы его навесили на Мэг в пятнадцать лет. – Она умолкает. – Говоря откровенно, я не хотела, чтобы мою дочь клеймили за болезнь, которую она унаследовала от меня. Так что мы предпочли молчать.

Джо опустил глаза:

– Нам на тот момент ничего лучше в голову не пришло.

– Разумеется, Мэг тогда начала принимать антидепрессанты, – продолжает Сью. – Ей стало легче. Настолько, что после выпускного она решила перестать их пить. Мы пытались отговорить ее от этого. Я с этой болезнью знакома, она не из тех, что придет и уйдет навсегда.

Да, у Сью бывали перепады настроения. И согласно им менялся запах в доме. Депрессия. Вот, значит, она какая?

– Мы поняли, что все пошло не так, как только она туда уехала, – говорит Джо. – Мэг постоянно спала, не ходила на занятия.

– Мы старались ей помочь, хотели, чтобы она снова пошла к врачу, – добавляет Сью, – думали о том, чтобы она пропустила семестр. Мы на эту тему разговаривали – точнее, скорее ссорились – все зимние каникулы.

– Поэтому тебя с собой не пригласили, – объясняет Джо.

Зимние каникулы. Родственники меня с ума сводят.

– Мы решили, что, если она не примет меры, мы форсируем свое решение. Если потребуется, привезем ее домой, даже если это будет означать, что она лишится стипендии. Но к Новому году Мэг как будто стало лучше. А оказалось, что не стало. Она просто решила уйти.

– Я не знала, – говорю я.

– Никто не знал, – Сью начинает плакать.

Мэг была моей лучшей подругой. Если бы я оказалась рядом – на зимних каникулах или во время учебы, – я бы поняла. Что ей плохо, что у нее депрессия. Все могло бы быть иначе. Она могла бы быть здесь.

– Я не знала, – на этот раз это вырывается пронзительным воем. И сосуд моего горя лопается, словно аневризма, забрызгивая все вокруг.

Глядя, как я истекаю кровью, Джо и Сью вроде бы наконец понимают.

Джо берет меня за руку, а Сью говорит те слова, о которых я так мечтала:

– Дорогая, нет, нет. Ты тут ни при чем. Ты не виновата.

– Я собиралась переехать в Сиэтл, – говорю я между всхлипами. – Мы хотели поселиться вместе, нам было бы хорошо, но… – Как закончить, я не знаю. У меня не было денег. Я испугалась. Я застряла здесь. И она уехала. А я осталась.

– Нет! – говорит Джо. – Не в этом дело. Ты бесконечно много для нее значила. Здесь ты была для нее каменной стеной.

– В этом-то как раз и дело. Разве вы не понимаете? – реву я. – Мэг уехала, а я разозлилась. Главным образом на себя, но досталось ей. Я ее не поддержала. Если бы я была рядом, она бы со мной поговорила, а не с ним.

– Нет, Коди, – говорит Сью. – Не поговорила бы.

Уверенность в голосе Сью сокрушает меня. Не поговорила бы. Мэг все скрыла бы, как и всегда.

Джо кашляет, он так сдерживает слезы.

– Коди, я понимаю, почему ты к этому типу поехала. Ведь, если виноват Брэдфорд, выходит, что Мэг убил кто-то другой. А не она сама. Тогда, вероятно, можно было бы горевать просто с разбитым сердцем, без примесей.

Я поднимаю глаза на него. Боже. Как я по ней скучаю. Но и так злюсь. И, если я ее простить не могу, как я прощу себя?

– Если бы не эта болезнь, Мэг не попала бы к этому человеку на мушку, – говорит Сью, с мольбой глядя на Джо. – Он бы не смог получить над ней власть. Вот посмотри на Коди. Она ходила на этот форум, завязала с ним разговор. Мы же читали, – она поворачивается ко мне. – Но ты еще здесь.

Нет! Они не понимают. Он проникает в мысли, играя в свои игры, бьет в больные места. Он и меня бы мог довести.

Но потом я смотрю вокруг. Я сижу за столом, за которым я столько раз за эти годы ела. А Мэг не стало. Последние несколько месяцев были настоящим адом. Но Сью права. Я все еще здесь.

Папка открыта, бумаги рассыпаны. Я столько ради них проделала – полезла за Брэдфордом в кроличью нору! Я считала, что это было демонстрацией его силы. Хотя, возможно, – проверкой моей.

Я все еще здесь.

Я убираю распечатки в папку и протягиваю ее Джо.

– Мне, наверное, надо с этим заканчивать, – говорю я. – Поступайте как считаете нужным.

Джо забирает папку.

– Мы завтра первым же делом отвезем это в полицию.

За этим следует молчание.

– Да, Коди, – говорит потом Сью, но в этот раз такое начало не пугает меня, как раньше. – Спасибо тебе, – заканчивает она.

Затем они с Джо встают, крепко меня обнимают, и мы все плачем. Мы стоим так довольно долго.

– Коди, ты просто кожа да кости, – нарушает молчание Сью, – пожалуйста, позволь мне тебя накормить.

Я откидываюсь на спинку стула. Я не голодна, но соглашаюсь. Сью идет на кухню. А Джо остается со мной.

– Зря ты нам сразу не сказала, – говорит он, постукивая по папке.

– Зря вы мне сразу не сказали, – отвечаю я.

Он кивает.

– И Скотти тоже лучше рассказать. Он знает. То есть без подробностей, но подозревает, что Мэг кто-то «помог». Это он мне подкинул эту идею.

Джо удивленно гладит подбородок.

– Дети все замечают. Как ни стараешься их защитить, – он вздыхает. – Мы начали общаться с родственниками других самоубийц. Открыто. Кроме этого как будто ничего не помогает. – Джо крепко сжимает мою руку, даже след от его обручального кольца остается. – Я поговорю со Скотти, – обещает он.

Возвращается Сью и ставит передо мной полную тарелку. В ней что-то тушеное.

Я пробую кусочек.

– Сама приготовила, – говорит она. А потом улыбается. Может, это и самая слабая улыбка из всех, что я видела, но она есть.

Я продолжаю есть. Оказывается, я все же голодная.

41

Засыпаю я в девять часов, даже не раздевшись, а утром встаю в пять и вижу, что Триша спит за кухонным столом. Я легонько касаюсь ее запястья.

– Ты только что пришла? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами, взгляд у нее затуманенный.

– Ты меня ждала?

Она снова пожимает плечами.

– Типа того.

– Иди спи. Уже все в порядке.

– Да? – она зевает. – Как прошел разговор с Джо и Сью?

– Хорошо. Я тебе потом расскажу, когда ты хоть наполовину будешь в сознании.

– Наполовину в сознании, – повторяет она. А потом серьезнеет. – Но с тобой-то все в порядке?

Я киваю.

– В порядке, – я уже давно так говорю, но сейчас понимаю, что это правда.

– Через несколько часов позавтракаем. Пойдем в забегаловку? – спрашивает она.

– Годный план.

Триша плетется в кровать. Я разбираю рюкзак, складывая грязные вещи в кучу. Сегодня придется идти в прачечную, или, может, в следующий раз спрошу миссис Чендлер, можно ли постирать у нее. Люди были довольно щедры со мной, когда я просила о помощи. Я ставлю кофе и, пока он варится, выхожу на крыльцо.

Занимается рассвет. Холмы порозовели от утреннего солнечного румянца, хотя на земле еще лежит тонкое одеяльце тумана. В такое время на улице почти никого нет, ни одной тачки, лишь грузовичок газетчика.

Вдалеке слышится звук мотора, он как-то знакомо тикает, но это не «Эксплорер» Гарсиасов, а древняя «Камри» Триши стоит перед домом. Когда машина проносится в сторону следующего квартала, я изумленно всматриваюсь. Нет. Этого не может быть.

Затем она разворачивается и медленно возвращается, словно заблудилась. Я встаю и иду к дороге. Тачка резко останавливается. И стоит посреди дороги, мотор работает на холостом ходу, а затем она снова разворачивается и едет на мою улицу, останавливаясь у тротуара, где я стою.

Выглядит он дерьмово. Щетина, небритая со вчера, и хрен знает сколько бессонных фиолетовых месяцев под глазами. Может, это ухудшение произошло за время поездки, а я не заметила раньше, потому что оно было постепенным, но вышедший сейчас из машины Бэн совершенно не похож на красивого дерзкого мальчика, которого я несколько месяцев назад наблюдала на сцене.

– Ты что тут делаешь? – спрашиваю я.

– А ты как думаешь? – и голос у него настолько несчастный, что мне конец. – Счастливо живу?

– Но как ты тут оказался? Ехать же почти сутки, – я подсчитываю, сколько времени прошло с того момента, как мы вчера расстались в Вегасе: чуть больше семнадцати часов.

– Сутки – это с остановками.

Тогда ясно. Если сутки сидеть за рулем, можно за день состариться на год.

– А как ты узнал, где меня искать?

Бэн трет глаза руками.

– Мэг говорила мне, где живет. Городок у вас маленький. – И после паузы добавляет: – Коди, я всегда знал, где тебя искать.

– А.

Он на вид такой измотанный. Мне хочется взять его домой, уложить на свою кровать, накрыть одеялом и коснуться рукой век, прежде чем он заснет.

– Почему ты так убежала?

Я не знаю, что на это сказать. Я испытала счастье. Потом страх. Слишком много всего. Я кладу руки на сердце, надеясь, что будет понятно.

Какое-то время мы просто стоим.

– Я была у родителей Мэг, – наконец говорю я. – Рассказала им о Брэдфорде. Оказывается, в полиции им уже сказали, что она спуталась с «Последним решением».

Слипающиеся глаза Бэна распахиваются от удивления.

– Еще они мне рассказали, что у Мэг была депрессия. Что у нее случился страшный приступ в десятом классе, а я и не поняла, хотя была рядом, хотя я ее лучшая подруга. А когда она переехала в Такому, начался еще один. До того как вы познакомились, – я смотрю на Бэна. Кажется, что у него и сами глаза в синяках, а не только кожа под ними. – Так что, видимо, ты не виноват. И я, – я пытаюсь произнести это небрежно, но голос срывается.

– Я никогда не считал, что это твоя вина, – мягко говорит Бэн. – Но что и не моя, понял.

– Но ты говорил, что ее смерть на твоей совести.

– Да. И это навсегда. Но я не думаю, что достаточно много для нее значил, чтобы стать причиной такого решения. К тому же… – он смолкает.

– Что?

– Я все думаю, что, если бы я был виноват, в моей жизни не появилась бы ты.

Глаза мои наполняются слезами.

– Коди, я в тебя влюбился. Я понимаю, что все сложно, блин, и адски запутано. Смерть Мэг – это трагедия, совершенно ужасная потеря, но я не хочу терять тебя из-за того, что мы встретились при таких идиотских обстоятельствах.

Теперь плачу я.

– Сраный Бэн МакКаллистер. Я ни из-за кого еще столько не ревела, сколько из-за тебя, – говорю я. Но делаю шаг к нему.

– Я и сам прошлой ночью немного поплакал, – он тоже делает шаг ко мне.

– Уж не сомневаюсь. Полторы тысячи километров в пути без айпода.

– Ага. Музыки не хватало, – еще шаг. – Но мне не стоило тебя отпускать. Надо было вчера что-то сказать, но мне тоже было трудно, к тому же ты меня напугала, Коди. Ты меня очень пугаешь.

– Это потому, что ты городской гаденыш. Такие всегда боятся.

– Мне уже говорили.

– Ну, ты тоже меня пугаешь, – признаюсь я.

И открываю перед ним объятия. И, как это и бывает, когда я позволяю себе приблизиться к Бэну МакКаллистеру, мои чувства при этом – антоним страха.

Мы стоим обнявшись, а вокруг просыпается утро. Он убирает прядь волос с моих глаз, целует в висок.

– Я сейчас очень хрупкая, – предупреждаю я. – Все как-то сразу.

Бэн кивает. Он чувствует то же самое.

– Так что все может оказаться непросто. Сложно, блин, и адски запутано, как ты и сказал.

– Знаю, – говорит он, – придется это как-то перетерпеть, ковбойка.

– Перетерпеть, – повторяю я и кладу голову ему на плечо. Все его тело ходит ходуном.

– Зайдешь? – спрашиваю я. – Поспишь?

Он качает головой:

– Может, попозже.

Солнце встало, утренняя дымка сгорела. Я беру его за руку.

– Идем.

– Куда?

– Погуляем. Покажу тут тебе все. В парке есть безумный ракетный корабль, с которого видно очень далеко.

Наши пальцы переплетаются, и мы отправляемся в путь. К моему прошлому. И к моему будущему.

Эпилог

Через год после того, как умерла Мэг, мы ее похоронили.

И решили провести еще одну службу. Без свечей, без «Благодати», даже без официального богослужения. Зато на ней будет Мэг. Сью с Джо ее кремировали, и теперь мы развеем ее прах в тех местах, которые она любила. Им удалось договориться с католическим кладбищем об установке могилы, ведь самого тела там не будет.

И сегодня часть ее мы оставим на холмах нашего парка. Соберутся местные друзья Мэг, несколько человек из Сиэтла и, разумеется, друзья из Каскейдс.

Элис вчера вечером забрала меня из общаги и привезла сюда, а Триша так радовалась, словно меня не было два года, а не два месяца. С тех пор как я уехала в колледж, она мне практически каждый день пишет эсэмэски. (Рэймонд уже в прошлом, но наследие его живо.) Тем не менее она как будто все равно рада, что я это сделала – дерзнула и подала документы, чтобы меня все же взяли в Вашингтонский университет в середине семестра (точнее, я умоляла).

– Стипендия мне никакая не светит, грантов, вероятно, много тоже не дадут, придется брать кредит, – сказала я ей.

– Нам обеим придется платить по кредитам, – ответила Триша. – Но в жизни это далеко не самое страшное.

Элис очень суетится, выбирая, что надеть, сожалея, что не взяла ничего черного, сколько бы я ее ни уверяла, что это не такая служба. Мы все уже достаточно в черном походили. Даже Триша отхватила на распродаже новое платье – бирюзовое.

– А ты в чем идешь? – спрашивает у меня Элис.

– В джинсах, наверное.

– Нельзя так!

– Почему?

Ответить ей на это нечего.

– А когда остальные приедут?

– Ричард – уже вчера вечером. Бэн сегодня рано утром выехал. Мы с ним в парке встречаемся. Сказал, что с ним едет Гарри.

– Я его теперь не вижу. Получил стипендию от Майкрософт и больше в кампусе не появляется.

– Я в курсе, мы с ним на прошлой неделе разговаривали. – Гарри позвонил и рассказал, что форум «Последнего решения» после всяких проверок закрылся. Это единственный конкретный результат, которого я добилась. Полицейские допросили Брэдфорда Смита, даже компьютер изымали. Мне нравится воображать, как он негодовал и трясся от страха, когда к нему пришли полицейские и ушли, забрав все его файлы. Он наверняка понял, что за всем этим стою я, планета без солнца, на которой все же остался какой-то свет.

Но обвинений против него не выдвинули. Брэдфорд был слишком осторожен и никаких законов не нарушил. Он говорил словами других людей, давал ссылки на анонимные сайты. Против него свидетельств не хватило.

Я ходила на форум до того, как он закрылся, искала All_BS, но не нашла. Может, он сменил имя или перешел в другое место, но я почему-то так не думаю. Предпочитаю верить, что я хотя бы на время заставила его умолкнуть.

Джо и Сью нашли адвокатов, которые сказали, что собранной мной информации может оказаться достаточно для гражданского иска. Они сейчас обсуждают перспективы, но Сью говорит, что у нее нет сил на борьбу. Мэг это не вернет, а на данный момент нам нужнее не месть, а прощение. Я в последнее время много думала о той проповеди Джерри. Возможно, Сью права. Хотя прощать нам надо не Брэдфорда Смита.

К моей двери подходит Триша, разнаряженная в новое платье, в котором она сейчас замерзнет, и в туфлях на каблуках, которые на нашем маршруте скоро будут в грязи. Но выглядит она красиво. Триша смотрит на Элис, на меня, на фото Мэг на стене – то, где мы с ней еще дети на родео.

– Давай, пора уже, – говорит она.

Мы пробираемся по тропам парка к небольшой поляне. Вдалеке слышится лай Самсона. Потом из-за угла выходят Джо и Сью с родственниками других самоубийц, с которыми они познакомились в группе. Сиэтлские музыканты настраивают инструменты. Скотти играет в сокс с Ричардом и Гарри. Шэрон Девон и другие знакомые Мэг со школы разговаривают с миссис Бэнкс и ее мужем. Алексис с ее женихом Райеном, который вернулся из Афганистана, держат за руки свою девочку, Фелисити. К собственному удивлению, я вижу Тэмми Хентхофф – она стоит одна. Поймав мой взгляд, кивает.

Бэн отошел в сторонку и смотрит вниз. Я понимаю, что на «ракету». Потом мы одновременно поворачиваемся и встречаемся взглядом. Не знаю, как так получается, что одними глазами можно так много сказать. Короче, все сложно, блин, и адски запутано. Может, просто это сущность любви.

«Готова?» – одними губами спрашивает он.

Я киваю. Готова. Скоро соберутся музыканты и сыграют песню «Bishop Allen» о светлячках и прощении, я произнесу речь в память подруги, и мы пустим немного ее праха по ветру. А потом спустимся на кладбище, пройдя мимо «ракеты», и на ее могиле будет написано:

Меган Луиза Гарсиас

Я БЫЛА ЗДЕСЬ

От автора

Когда-то давно я написала статью на тему самоубийства, для которой брала интервью у друзей и родственников девушек, покончивших с собой. Тогда я «познакомилась» со Сьюзи Гонсалес, хотя не по-настоящему, поскольку она умерла за несколько лет до этого. Слушая, как о ней говорили друзья и родные, я забывала, что пишу о самоубийстве. Все они рисовали портрет умной, творческой, харизматичной и нестандартной девятнадцатилетней девушки – я, возможно, могла бы взять интервью и у нее самой, когда она опубликовала бы свой первый роман, выпустила первый альбом или сняла крутой независимый фильм. По фактам – то есть по рассказам людей, с которыми я беседовала, – мне не показалось, что такой человек может покончить с собой.

За исключением одного нюанса: как и все другие молодые женщины, о которых я писала ту статью, Сьюзи страдала депрессиями. Когда ее только начали посещать суицидальные мысли, она обратилась за помощью в университетский медицинский центр, но потом доверилась группе «поддержки» для самоубийц, где ее желанию покончить с собой аплодировали и поддержали советами, как именно это лучше сделать.

Мысли о Сьюзи не покидали меня – о том, что я могла бы написать о ней статью, если бы она выпустила книгу, сколотила группу, сняла кино, – если бы она лечилась от болезни, причинявшей ей такую боль, что облегчить ее казалось возможным только через смерть.

И более десяти лет спустя Сьюзи вдохновила меня придумать Мэг. А с ней появилась и Коди, героиня книги «Я тут была». Коди – молодая девушка, тяжело переживающая утрату лучшей подруги, полная горя, печали, злости и сожаления, а также вопросов, на которые никто никогда не даст ответа. Коди и Мэг – вымышленные персонажи, но я все равно не могу не думать: если бы Мэг знала, как ее смерть скажется на лучшей подруге и на семье, она бы все равно это сделала? Или из глубин своей депрессии она даже не могла задумываться о том, какая после этого будет рябь на воде?

Как показывают неоднократные исследования Американского фонда по предотвращению самоубийств, подавляющее большинство людей, которые решили свести счеты с жизнью – 90 с лишним процентов, – на момент смерти страдали от какого-либо душевного заболевания. Самое распространенное из них – депрессия, хотя в группе риска также находятся люди с биполярным расстройством и с химическими зависимостями. Но зачастую на момент смерти самоубийцы не имели диагноза либо не проходили соответствующее лечение.

Обратите внимание, что я называю это болезнью. Такой же, как воспаление легких. Особенность психических заболеваний в том, что все «у тебя в голове». Хотя на самом деле это не так. Исследования показали, что есть связь между риском покончить с собой и переменами в биохимии мозга, в частности, речь идет о таких нейромедиаторах, как серотонин. Подобное физиологическое состояние вызывает психическую (и физиологическую) реакцию не менее болезненную, чем воспаление легких, и без лечения при острых приступах это может привести к летальному исходу.

К счастью, такие болезни лечатся, обычно это подразумевает прием препаратов, стабилизирующих настроение, а также психотерапию. Отказ от лечения депрессии или другого подобного расстройства равносилен отказу принимать антибиотики и следовать постельному режиму при пневмонии. А с чем сравнить то, что сделали Сьюзи и Мэг? Это все равно что вылезти в Интернет, где тебе посоветуют бегать под дождем с воспалением легких и выкуривать по пачке сигарет в день. Стоит ли последовать такой рекомендации?

Не у всех, кто страдает депрессией, проявляются суицидальные наклонности. Даже у большинства – нет. И не каждый, кому приходили мысли о смерти, покончит с жизнью. Я думаю, что прав Ричард, сказавший, что такое «со всеми бывает». По-моему, каждый иногда переживает настолько паршивые дни или даже недели, что задумывается о том, что лучше бы ему вообще не рождаться. Но это не то же самое, что думать о самоубийстве, составлять план и пытаться его осуществить. (Список признаков суицидальных наклонностей и факторов риска можно найти здесь: http://www.afsp.org/understanding-suicide/suicide-warning-signs).

Со мной, как и с Коди и Ричардом, такое бывало. Трудные дни. Но всерьез мысль о самоубийстве я не рассматривала. Хотя не сказать, чтобы я не знала, что это такое. Давно близкий мне человек делал попытку. Ему помогли, после чего он жил долго и счастливо. Если рассматривать самоубийство как в фильме про закрывающиеся двери различных возможностей, то в случае со Сьюзи и Мэг я вижу пизраки их непрожитых жизней, а в других случаях вижу оборотную сторону: счастливую, наполненную жизнь, которой человек в какой-то момент мог лишиться.

Жизнь может быть трудной и прекрасной, запутанной, но, будем надеяться, она окажется долгой. Если получится так, вы убедитесь в ее непредсказуемости и в том, что бывают черные полосы, но они со временем отступают – иногда для этого требуется большая поддержка, – но туннель становится шире, и в него снова проникают лучи солнца. Когда оказываешься во тьме, может показаться, что это навсегда. Что теперь до конца идти только на ощупь. В одиночестве. Но это не так. Есть люди, которые готовы помочь вам обрести свет. Вот как их найти.

Когда вам больно и нужна помощь, первый шаг – кому-то об этом рассказать: родителям, братьям, сестрам, тетям, дядям. Найдите взрослого человека, которому вы можете довериться: священника, школьного психолога, врача, медсестру, друга семьи. Это первый шаг, но не последний. Просто доверить кому-то свое горе недостаточно. Но тот, кому вы расскажете, поможет вам найти профессиональную помощь и поддержку.

Если ответственного взрослого человека найти не удается или вы не знаете, что еще сделать для себя или для кого-то, кого вы любите, можно воспользоваться телефоном горячей линии.

На сайте Американского фонда по предотвращению самоубийств представлена разнообразная информация от факторов риска и предвестников до важных ресурсов для родственников покончивших с собой, в том числе и как найти группу поддержки.

Огромную долю самоубийц среди подростков составляют лица нетрадиционной сексуальной ориентации. Для сексуальных меньшинств, лесбиянок, геев, бисексуалов и трансгендеров, которые думают о том, чтобы свести счеты с жизнью, создан Проект Тревора (http://www.thetrevorproject.org/).

Узнать подробнее о Сьюзи Гонсалес можно на сайте http://www.suzyslaw.com.

Благодарности

Это такое место в книге, где писатель обычно благодарит всех, кто помогал в работе. Но благодарность бывает разная – можно сказать спасибо, а можно признать чей-то вклад в дело. В этот раз я попробую придерживаться истинного смысла этого слова и выразить признательность тем, благодаря кому книга «Я тут была» появилась на свет.

Я выражаю признательность Майклу Баррету, чьи советы, поддержка, чистосердечие и дружба сделали меня смелой – и продолжают заставлять меня мечтать стать еще смелее.

Я выражаю признательность всей молодежной группе издательства «Пингвин». Это наша пятая книга и седьмой год совместной работы. К этому моменту наши отношения уже скорее напоминают супружество, правда, с многоженством (да и мужей тоже несколько): Эрин Бергер, Айлин Крайт, Джен Лойа, Элиз Маршалл, Дженет Паскаль, Эмили Ромеро, Лейла Сейлз, Кейтлин Северини, Алекс Ульетт, Дон Вайсберг и напоследок не самый последний по весу мой издатель, редактор и друг – чудесный Кен Райт.

Я выражаю признательность Тамаре Гленни, Марджори Инголл, Стефани Перкинс и Мэгги Стифватер за чтение черновиков в трудные моменты и за мудрые, продуманные и развернутые отзывы.

Я выражаю признательность своим друзьям-писателям из женского бруклинского сообщества «Brooklyn Lady Writer™», с которыми работаю, пью (в основном кофе), строю планы и мечтаю: Либбе Брэй, И. Локхарт и Робину Вассерману. Снимаю шляпу перед Сэнди Лондоном, хотя он и не женщина, и Рейнбоу Роуэлл, Нова Рен Сума и Маргарет Штол, хотя они и не из Бруклина.

Я выражаю признательность своим друзьям из Бруклина, которые не пишут книги, но поддерживают меня по жизни: Энн Мэри, Брайену и Мэри Кларк, Кэти Кляйн, Изабель Кирьякоу, а также Кэмерону и Джеки Уилсон.

Я выражаю признательность Джонатану Стьюеру, который помог мне создать иллюзию, будто я хоть сколько-то разбираюсь в компьютерной терминологии.

Я выражаю признательность Джастину Райсу, Кристиану Раддеру и Корин Такер, во-первых, за то, что дарили мне вдохновение своей музыкой, а также за щедрость.

Я выражаю признательность Лорен Абрамо, Дэб Шапиро и Дане Спектор за то, что донесли мой труд до более широкой аудитории.

Я выражаю признательность Тори Хиллу, сказочному ночному эльфу, благодаря которому делаются дела.

Я выражаю признательность всему сообществу работающих с литературой для подростков – писателям, библиотекарям, продавцам. Цитируя великого Лорде: «Мы в одной команде».

Я выражаю признательность Майку и Мэри Гонсалесам за их благосклонность и щедрость.

Я выражаю признательность Сьюзи Гонсалес, искре, из которой зародилась эта книга. Я бы предпочла узнать ее саму, а не персонажа, которого придумала, взяв ее за основу. Родители Сьюзи говорили, что при жизни она всегда старалась помочь другим. Может, ее смерть тоже кому-то поможет.

Я выражаю признательность всем, кто сталкивался с депрессией, другими аффективными расстройствами или психическими заболеваниями и с темой суицида и нашел выход из своей ситуации, или, лучше того, вышел из нее победителем.

Я выражаю признательность всем, кто сталкивался с депрессией, другими аффективными расстройствами или психическими заболеваниями и с темой суицида и не придумал, как с этим справиться, и уступил ей.

Я выражаю признательность Американскому фонду по предотвращению самоубийств (http://www.afsp.org) за то, что склоняют весы в пользу жизни, что помогают нам лучше понять это сложное явление.

Я выражаю признательность своим родителям, братьям, приобретенным родственникам, племянницам и племяннику за их разнообразнейшую поддержку.

Я выражаю признательность Уилле и Дэнбель за их свирепость и любовь.

Я выражаю признательность Нику за то, что он рядом.

Примечания

1

Корин Лиза Такер (р. 1972) – американская певица, гитаристка и актриса.

2

«Супер 8» – американский фантастический фильм режиссера Дж. Дж. Абрамса и продюсера Стивена Спилберга.

3

Жаклин Джилл Коллинз (р. 1937) – британская писательница.

4

Роман английской писательницы Шарлотты Бронте 1847 г.

5

Роман английской писательницы Джейн Остин 1813 г.

6

Роман Джейн Остин 1817 г.

7

Роман английской писательницы Эмили Бронте 1847 г.

8

Милан Кундера (р. 1929) – современный чешский писатель-прозаик.

9

Кит Джон Мун (1946–1978) – британский барабанщик, наибольшую известность получивший как участник рок-группы «The Who».

10

Американская гранж-группа, сформировавшаяся в 1988 году в Сиэтле.

11

Джоан Элизабет Осборн (р. 1962) – североамериканская певица и автор песен.

12

Джебран Халиль Джебран (1883–1931) – ливанский и американский философ, художник, поэт и писатель.

13

Джон Генри Бонэм (1948–1980) – британский барабанщик, член группы «Led Zeppelin».

14

Джими Хендрикс (1942–1970) – американский гитарист-виртуоз, певец и композитор.

15

Райлэнд Питер Кудер (р. 1947) – американский гитарист, певец, композитор и продюсер.

16

Имеется в виду «Баффи – истребительница вампиров» – американский молодежный телесериал (1997–2003 гг.) с Сарой Мишель Геллар в главной роли о судьбе американской девушки, обладающей сверхчеловеческими силами. Снят по мотивам одноименного полнометражного фильма 1992 г.

17

Игра называется французским словом solitaire, т. е. «одинокий».

18

Суфьян Стивенс – современный американский автор-исполнитель песен и музыкант.

19

Имеется в виду песня американского певца и гитариста Теда Ньюджента.

20

Слова из песни «Паинька» английского рок-певца Адама Анта (р. 1954).

21

«Ежедневное шоу» – американская сатирическая телевизионная программа.

22

Карел Чапек (1890–1938) – один из самых известных чешских писателей XX века, прозаик и драматург, фантаст.

23

Богумил Грабал (1914–1997) – знаменитый чешский писатель-прозаик и поэт, номинант Нобелевской премии 1994 года и обладатель «Оскара» за сценарий к фильму 1967 года «Поезда под пристальным наблюдением».

24

Франц Кафка (1883–1924) – один из выдающихся немецкоязычных писателей XX века, бо́льшая часть работ которого была опубликована посмертно.

25

Лао-Цзы – китайский философ VI–V веков до н. э., считается автором трактата «Дао дэ Цзин», легшим в основу даосизма.

26

Эпиктет (50–138) – древнегреческий философ.

27

«О дивный новый мир» – антиутопический сатирический роман английского писателя Олдоса Хаксли (1932 г).

28

Джеймс Артур Болдуин (1924–1987) – американский романист, публицист, драматург, активный борец за права человека.

29

До этого цитировались слова из пьесы У. Шекспира «Макбет». Более того, это не первая цитата из Шекспира в диалоге.

30

«Семейка Брейди» – американский комедийный телесериал, который транслировался с 1969 по 1974 год, о многодетном овдовевшем отце, который женится на вдове с тремя детьми.

31

Героиня расшифровывает ник как «All – Boll Shit» – все чушь, болтовня (англ.).

32

«Весь этот джаз» – полубиографический музыкальный фильм американского режиссера и хореографа Боба Фосса.

33

Цитата из «Божественной комедии» Данте.

34

Мартин Лютер Кинг (1929–1968) – известный афроамериканский баптистский проповедник, яркий оратор, лидер Движения за гражданские права чернокожих в США.

35

Вирджиния Вулф (1882–1941) – британская писательница, литературный критик, ведущая фигура модернистской литературы первой половины XX века. Покончила жизнь самоубийством.

36

Джордж Смит Паттон (1885–1945) – один из главных генералов американского штаба, действующего в период Второй мировой войны.

37

Джерри Гарсия (1942–1995) – американский музыкант, гитарист, вокалист группы «Grateful Dead», основоположник психоделического рока на западном побережье США.

38

«Семейство молчания» (фр.).

39

Некоммерческая благотворительная организация, представленная в США и Великобритании, которая ведет работу, направленную на усиление расовой и социальной сплоченности.

Content

Гейл Форман
Я была здесь

Примечания