Живой Есенин. Антология

Сост. П.Фокин

© Ройзман М., 1973

© Фокин П., состав, предисловие, комментарии, 2005

© Оформление.

ЗАО ТИД «Амфора», 2005

Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «Амфора» осуществляет юридическая компания «Усков и Партнеры»

Сергей Есенин под перекрестным огнем воспоминаний

Товарищ Есенина, почти его ровесник, Рюрик Ивнев свою первую книгу стихов назвал пафосно – «Самосожжение». Было это в далеком 1913 году.

Он умер в 1981-м, не дожив недели до своего 90-летия.

Ядовитый Вадим Шершеневич писал о нем (в середине 1930-х!): «Рюрик ни холоден, ни тепел. Рюрик зябок».

Есенина представить девяностолетним невозможно. Даже шестидесятилетним.

И дело не только в стереотипе восприятия есенинского образа. Вечно молодого… Просто так, как он жил, долго жить нельзя.

Всего за десять лет – с 1915-го по 1925-й, где мировая война, революция, разруха, голод, гражданская война, —

им написаны сотни гениальных стихов;

издано более десятка книг;

проведено бессчетное количество поэтических вечеров и встреч;

исхожены-изъезжены десятки тысяч верст: Константиново Рязанской губернии, Москва, Петербург, Вологда, Соловецкие острова, Харьков, Ростов-на-Дону, Новочеркасск, Таганрог, Кисловодск, Пятигорск, Баку, Тифлис, Самара, Ташкент, Самарканд, Кенигсберг, Берлин, Дюссельдорф, Остенде, Париж, Венеция, Нью-Йорк, Чикаго, Бостон, Луисвилль, Канзас-Сити, Мемфис, Детройт, Балтимор, Филадельфия, Кливленд;

три зарегистрированных брака: с Зинаидой Райх (1917– 1921); с Айседорой Дункан (1922–1923); с С. А. Толстой (1925);

два гражданских брака: с А. Изрядновой (1913–1914); с Г. Бениславской (1923–1924);

четверо детей: Юрий (1915, от А. Изрядновой); Татьяна и Константин (1918 и 1920, оба – от З. Райх); Александр (1924, от Н. Вольпин);

непрерывная цепь друзей, знакомых, поклонников.

И – вечная борьба за первенство. Подлинно – самосожжение!

Да и характер – не подарок. Честолюбие непомерное. Животный эгоизм. Азартность, цинизм, жестокость. И вместе с тем – жажда любви, совестливость, щедрость. Ум живой и подвижный.

Неприкаянная душа.

Благодатная почва для сплетен, пересудов, анекдотов.

Заманчивый персонаж для романов, пьес, кинофильмов.

Миф о Сергее Есенине стал складываться еще при его жизни. Он и сам постарался для этого. Анатолий Мариенгоф вспоминал, как Есенин наставлял его в искусстве пиара: «Трудно тебе будет, Толя, в лаковых ботинках и с пробором волосок к волоску. Как можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брюках из-под утюга! Кто этому поверит? Вот смотри – Белый. И волос уже седой, и лысина величиною с вольфовского однотомного Пушкина, а перед кухаркой своей, что исподники ему стирает, и то вдохновенным ходит. А еще очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят… Знаешь, и сапог-то я никогда в жизни таких рыжих не носил, и поддевки такой задрипанной, в какой перед ними (петербургскими знаменитостями. – П. Ф.) предстал. Говорил им, что еду бочки в Ригу катать. Жрать, мол, нечего. А в Петербург на денек, на два, пока партия моя грузчиков подберется. А какие там бочки – за мировой славой в Санкт-Петербург приехал, за бронзовым монументом…»

Так в образе простачка-самородка и взошел на Парнас Серебряного века. И после, когда пленил своими голубыми глазами питерский салон и богему, не уставал играть, выдумывать себе роли. Вот он – крестьянский сын, лирическое «я» русского народа, в венке из васильков и со снопиком ржи в руках… А вот – русский денди, лидер имажинизма, в цилиндре и дорогом пальто… Вот – пьяный хулиган, певец Москвы кабацкой… Новый романтик – в пушкинской пелерине и с тростью… Муж Айседоры Дункан… Родственник Льва Толстого… Успешный нэпман, «хозяин» книжной лавки и поэтического кафе, сорящий деньгами направо и налево… Лишний человек, скиталец… Певец страны советской…

Первые мемуары о Есенине стали появляться в печати чуть ли не на следующий день после его смерти. Литератор Иван Евдокимов в день похорон Есенина записал в дневнике: «Вчера видел его в Доме печати в гробу. Лицо его было отвратительно. Это обаятельное лицо, вызывавшее к себе любовь, стало отвратительным. Смотреть было дико и больно. Довольно долго я смотрел на него, присмотрелся, оно стало приятнее, но, но – все же оно было ужасно. И вот уже несколько дней живешь под этим гипнозом – „Есенин, Есенин, Есенин“. Пишут в газетах (мало пишут, заняты все съездом РКП). Пытаюсь объяснить смерть – почему этот земной счастливец, первый поэт нашей гигантской страны, общий любимец, красивый, прекрасный, заласканный женской и мужской любовью, с поднимающеюся все выше и выше славой, вдруг так внезапно кончает свою жизнь? Ведь было же внешне вполне земное счастье! Вскрытие дало нормальный мозг. Кончил с собой, будучи трезвым. И всего-навсего прожил 31 год. Пытаются объяснить смерть – и не могут, и пишут жалкие слова. Тысячи друзей, а на поверку оказывается – ни один человек не знал его. И он унес какую-то тайну… Милый, очаровательный поэт! Могучее лирическое дарование! В России больше не осталось равного. Пока не стерлись в памяти все кусочки воспоминаний о нем, надо в ближайшее время записать».

Трагический финал есенинской жизни, за которой наблюдала вся Россия, вызвал колоссальный интерес к его личности. И, как следствие, небывалый спрос на литературу о нем. Создавалась она, как видно со слов Евдокимова – инициатора первого сборника воспоминаний о Есенине, по горячим следам, часто без проверки фактов и уточнения дат, со слов и по слухам. Под напором эмоций и неостывших впечатлений. При всей ценности этих свидетельств, они порой лишь отдаляют читателя от истинного образа поэта. Как писал сам Есенин, «лицом к лицу лица не увидать. // Большое видится на расстоянии».

Любовь к розыгрышу, театральность поведения, многоликость Есенина сыграли с ним злую шутку. Многие мемуаристы знали и видели лишь одну-две маски поэта, редко кому удавалось застать его «вне образа», да и тогда не всякому было доступно проникнуть в эту потаенную душу. Лирический герой часто помогал заполнить лакуны, но ведь и лирический герой Есенина – многолик. Подлинное лицо поэта – во всей полноте его поэтического мира, богатого, сложного, драматичного, исполненного психологизма и динамики. Тут нужен труд немалый. А вот анекдотец о великом человеке всегда рассказать приятно, и ведь – не соврать при этом! А то и соврать. И такое бывало.

Болезненно и остро реагировали на подобные «воспоминания» те, кто знал Есенина близко в течение многих лет. Первым на них откликнулся Анатолий Мариенгоф (1897–1962), написавший книгу с программным названием – «Роман без вранья». Она вышла в Ленинграде в издательстве «Прибой» (1927).

Мариенгоф в течение нескольких лет был закадычным другом Есенина, вместе они верховодили в «Ордене имажинистов», будоражили обывателя неуместными в нищие 1920-е годы цилиндрами, принимали деятельное участие в работе литературного кафе «Стойло Пегаса», были в буквальном смысле слова неразлучны: жили в одной квартире, делили скудные обеды, а случалось – в ледяные ночи первых пореволюционных зим – и спали в одной кровати. Мариенгоф тяжело переживал смерть друга. Незадолго до того они разошлись с ним в искусстве и в жизни. (Есенин женился на Айседоре Дункан и уехал за границу, публично порвав с имажинизмом. Мариенгоф связал свою жизнь с актрисой театра Таирова Анной Никритиной.) Такой разрыв всегда очень труден, а неожиданная смерть усугубляет вину и страдания того, кто остался жить. «Роман без вранья» стал для Мариенгофа средством одолеть душевную боль. Эстетически преображая все зигзаги и вывихи дружеских отношений с Есениным, он создал полнокровную картину той действительности, в которой суждено было прорастать поэтическому слову. Знаменитые ахматовские строки – «Когда б вы знали, из какого сора // Растут стихи, не ведая стыда» – вполне могли бы послужить эпиграфом к «Роману без вранья».

Имя Ивана Грузинова (1893–1942) сегодня известно только узкому кругу специалистов, а в начале 1920-х годов он входил в пятерку лидеров «Ордена имажинистов». Книгочей, вдумчивый и строгий, он с неподдельной серьезностью относился к проблеме обновленного поэтического слова, его видели в роли главного теоретика имажинизма. Тихий, спокойный, мягкий, он был верным другом и надежным товарищем. С Есениным они подолгу обсуждали новые стихи, вели теоретические споры. Как никто другой знал Грузинов литературные пристрастия и предпочтения Есенина, его поэтическое мировоззрение. Два мемуарных очерка Грузинова, созданных им в 1926–1927 годах, напоминают альбомы любительских фотографий, отснятых на профессиональную камеру. Нарочитая фрагментарность как бы вырванных из дневника страниц рисует образ поэта резкими штрихами, остро и нервно; она чутко передает напряжение есенинской души в 1920-е годы, его отчаянный поиск своего пути, творческую неутомимость и готовность к риску. Несмотря на небольшой объем, воспоминания Грузинова содержат исключительно много информации – очевидца и участника.

Группа имажинистов, которую возглавляли Есенин и Мариенгоф, включала в себя поэтов разного поэтического масштаба и опыта, в то же время каждый из них претендовал на эстетическую самостоятельность и новаторство. Объединял их пафос жизнеутверждения и социального оптимизма. Все были молоды и честолюбивы, в революции видели свою будущность, искали в ней оправдание собственных творческих поисков, энергично осваивали культурное пространство новой России. Одним из самых энергичных участников группы был Матвей Ройзман (1896–1973), получивший образование в Коммерческом училище и потому отряженный сотоварищами на ведение организационно-хозяйственных вопросов. Ройзман знал жизнь имажинистов с «самой интимной» стороны – со стороны денег. Конечно, и он был поэтом – остро чувствовал красоту поэтического слова, терзался муками творчества, испытывал восторг вдохновения. Но навыками бухучета не брезговал. В итоге у него собрался уникальный архив, а сам он стал обладателем совершенно эксклюзивной информации. Когда, спустя сорок лет, Ройзман принялся за воспоминания, он постарался написать их с максимальной достоверностью, опираясь на документы и перепроверяя каждый факт. Ройзман учел опыт Мариенгофа и свой текст назвал более осторожно – «Все, что помню о Есенине». Его книга, может быть, не столь выразительна и образна, но по-своему красочна и эмоциональна, богата многочисленными деталями и характерными эпизодами, словами и репликами Есенина, восстановленными по дневниковым записям. Ройзман, как и Мариенгоф, влюблен в Есенина и поэтому дорожит каждой чертой его личности, стараясь донести ее до потомков без прикрас и искажения. Хотя взгляд снизу вверх порой все же дает о себе знать. Но и этот взгляд – объективная неизбежность.

«Большое видится на расстоянии…»

Прошло уже восемьдесят лет после смерти Есенина. Его место в пантеоне русской словесности прочно и незыблемо, как бронзовый памятник на Тверском бульваре. Написаны сотни исследований о его жизни и творчестве. Опубликованы многие документы. Музеи бережно хранят мемориальные вещи и фотографии. И все-таки образ поэта продолжает манить своей тайной.

Кадры случайной кинохроники запечатлели несколько мгновений «живого» Есенина. Мы вглядываемся в них, ловя ускользающую тень.

Сквозь хрип воскового валика звучит голос. Неожиданно густого и тревожащего тембра. Этот голос не дает покоя, спутывает все картины и образы, смущает воображение.

И чтобы как-то с этим примириться, мы снова берем в руки книги тех, кто был с поэтом рядом. На очной ставке с памятью, сравнивая и сопоставляя свидетельства очевидцев, ищем правду о Сергее Есенине.

С опасением и надеждой.

Павел Фокин

Анатолий Мариенгоф

Роман без вранья

1

В Пензе у меня был приятель: чудак-человек. Поразил он меня с первого взгляда бряцающими (как доспехи, как сталь) целлулоидовыми манжетами из-под серой гимназической куртки, пенсне в черной оправе на широком шнуре и длинными поэтическими волосами, свисающими как жирные черные сосульки на блистательный целлулоидовый воротничок.

Тогда я переводился в Пензенскую частную гимназию из Нижегородского дворянского института.

Нравы у нас в институте были строгие – о длинных поэтических волосах и мечтать не приходилось. Не сходишь, бывало, недельку-другую к парикмахеру, и уж ловит тебя в коридоре или на мраморной розовой лестнице инспектор. Смешной был инспектор – чех. Говорил он (произнося мягкое «л» как твердое, а твердое мягко) в таких случаях всегда одно и то же:

– Древние греки носилы длынные вольосы дла красоты, скифы – чтобы устрашать своих врагов, а ты дла чего, малчик, носишь длынные вольосы?

Трудно было в нашем институте растить в себе склонность к поэзии и быть баловнем муз.

Увидев Женю Литвинова – целлулоидовые его манжеты и поэтическую шевелюру, сразу я понял, что суждено в Пензенской частной гимназии пышно расцвесть моему стихотворному дару.

У Жени Литвинова тоже была страсть к литературе – замечательная страсть, на свой особый манер. Стихов он не писал, рассказов также, книг читал мало, зато выписывал из Москвы почти все журналы – толстые и тонкие, альманахи и сборнички, поэзию и прозу, питая особую склонность к «Скорпиону», «Мусагету» и прочим такого же сорта самым деликатным и модным тогда в столице издательствам. Все, что получалось из Москвы, расставлялось им по полкам в неразрезанном виде. Я захаживал к нему, брал книги, разрезал, прочитывал – и за это относился он ко мне с большой благодарностью и дружбой.

Жене Литвинову и суждено было познакомить меня с поэтом Сергеем Есениным.

Случилось это летом тысяча девятьсот восемнадцатого года, то есть года через четыре после моего появления в Пензе. Я успел окончить гимназию, побывать на германском фронте и вернуться в Пензу в сортире вагона первого класса. Четверо суток провел бодрствуя на стульчаке и тем возбуждая зависть в товарищах моих по вагону, подобно мне бежавших с поля славы.

Женя Литвинов, увлеченный политикой (так же, как в свое время литературой), выписывал чуть ли не все газеты, выходящие в Москве и Петрограде.

Почти одновременно появились в левоэсеровском «Знамени труда» – «Скифы», «Двенадцать» и есенинские «Преображение» с «Инонией».

У Есенина тогда «лаяли облака», «ревела златозубая высь», богородица ходила с хворостиной, «скликая в рай телят», и, как со своей рязанской коровой, он обращался с богом, предлагая ему «отелиться».

Радуясь его стиху, силе слова и буйствующему крестьянскому разуму, я всячески силился представить себе поэта Сергея Есенина.

И в моем мозгу непременно возникал образ мужика лет под тридцать пять, роста в сажень, с бородой как поднос из красной меди.

Месяца через три я встретился с Есениным в Москве…

Хочется еще разок, напоследок, помянуть Женю Литвинова.

В двадцатом году мельком я увидел его на Кузнецком.

Он только что приехал в Москву и привез с собой из Пензы три дюжины столовых серебряных ложек.

В этих ложках сосредоточился весь остаток его немалого когда-то достояния. Был он купеческий сынок – каменный дом их в два этажа стоял на Сенной площади, и всякого добра в нем вдоволь.

Приехал Женя Литвинов в Москву за славой. На каком поприще должна была прийти к нему слава, он так хорошенько и не знал. Казалось ему (по мне судя и еще по одному своему гимназическому товарищу, Молабуху, разъезжавшему в качестве инспектора Наркомпути в отдельном салон-вагоне), что на пензяков в Москве слава валится прямо с неба.

Ежедневно, ожидая славы, Женя Литвинов продавал одну столовую ложку. Последний раз я встретил его в конце месяца со дня злосчастного приезда в Москву. У него осталось шесть серебряных ложек, а слава все не приходила. Он прожил в столице еще четыре дня. На последние две ложки купил обратный билет в Пензу.

С тех пор я больше его не встречал. Милая моя Пенза! Милые мои пензюки!

2

Первые недели я жил в Москве у своего двоюродного брата Бориса (по-семейному Боб) во 2-м Доме Советов (гост. «Метрополь») и был преисполнен необычайной гордости.

Еще бы: при входе на панели матрос с винтовкой, за столиком в вестибюле выдает пропуска красногвардеец с браунингом, отбирают пропуска два красноармейца с пулеметными лентами через плечо. Красноармейцы похожи на буров, а гостиница первого разряда на таинственный Трансвааль. Должен сознаться, что я даже был несколько огорчен, когда чай в номер внесло мирное существо в белом кружевном фартучке.

Часов в двенадцать ночи, когда я уже собирался натянуть одеяло на голову, в номер вбежал маленький легкий человек с светлыми глазами, светлыми волосами и бородкой, похожей на уголок холщовой скатерти.

Его глаза так весело прыгали, что я невольно подумал: не играл ли он перед тем, как войти сюда, на дворе в бабки, бил чугункой без промаха, обобрал дочиста своих приятелей и явился с карманами, оттопыренными от козен и медяков, что ставили «под кон»? Одним словом, он мне очень понравился.

Бегая по номеру, легкий человек тот наткнулся на стопку книг. На обложке верхнего экземпляра жирным шрифтом было тиснуто: «ИСХОД» и изображен некто звероподобный (не то на двух, не то на четырех ногах), уносящий голубыми лапищами в призрачную даль бахчисарайскую розу, величиной с кочан красной капусты.

В задание художника входило отразить мировую войну, февральскую революцию и октябрьский переворот.

Мой незнакомец открыл книжку и прочел вслух:

Милая,

Нежности ты моей

Побудь сегодня козлом отпущения.

Трехстишие называлось поэмой, и смысл, вложенный в него, должен был превосходить правдивостью и художественной силой все образы любви, созданные мировой литературой до сего времени. Так, по крайней мере, полагал автор.

Каково же было мое возмущение, когда наш незнакомец залился самым непристойнейшим в мире смехом, сразу обнаружив в себе человека, ничего не смыслящего в изящных искусствах.

И в довершение, держась за животики, он воскликнул:

– Это замечательно… Я еще никогда в жизни не читал подобной ерунды!..

Тогда Боб, ткнув пальцем в мою сторону, произнес:

– А вот и автор.

Незнакомец дружески протянул мне руку.

Когда минут через десять он вышел из комнаты, унося на память с собой первый имажинистский альманах, появившийся на свет в Пензе, я, дрожа от гнева, спросил Бориса:

– Кто этот ….?

– Бухарин! – ответил Боб, намазывая вывезенное мною из Пензы сливочное масло на кусочек черного хлеба.

В тот вечер решилась моя судьба. Через два дня я уже сидел за большим письменным столом ответственного литературного секретаря издательства ВЦИК, что помещалось на углу Тверской и Моховой.

Стоял теплый августовский день. Мой стол в издательстве помещался у окна. По улице ровными каменными рядами шли латыши. Казалось, что шинели их сшиты не из серого солдатского сукна, а из стали. Впереди несли стяг, на котором было написано:

МЫ ТРЕБУЕМ МАССОВОГО ТЕРРОРА

Меня кто-то легонько тронул за плечо:

– Скажите, товарищ, могу я пройти к заведующему издательством Константину Степановичу Еремееву?

Передо мной стоял паренек в светлой синей поддевке. Под синей поддевкой белая шелковая рубашка. Волосы волнистые, желтые, с золотым отблеском. Большой завиток как будто небрежно (но очень нарочно) падал на лоб. Завиток придавал ему схожесть с молоденьким хорошеньким парикмахером из провинции. И только голубые глаза (не очень большие и не очень красивые) делали лицо умнее – и завитка, и синей поддевочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шелковой рубашки.

– Скажите товарищу Еремееву, что его спрашивает Сергей Есенин.

3

В Москве я поселился (с гимназическим моим товарищем Молабухом) на Петровке, в квартире одного инженера.

Пустил он нас из боязни уплотнения, из страха за свою золоченую мебель с протертым плюшем, за массивные бронзовые канделябры и портреты предков (так называли мы родителей инженера, развешанных по стенам в тяжелых рамах).

Надежд инженера мы не оправдали. На другой же день по переезде стащили со стен засиженных мухами предков, навалили их целую гору и вынесли в кухню.

Бабушка инженера, после такой большевистской операции, заподозрила в нас тайных агентов правительства и стала на целые часы прилипать старческим своим ухом к нашей замочной скважине.

Тогда-то и порешили мы сократить остаток дней ее бренной жизни.

Способ, изобретенный нами, поразил бы своей утонченностью прозорливый ум основателя иезуитского ордена.

Развалившись на плюшевом диванчике, что спинкой примыкал к замочной скважине, равнодушным голосом заводили мы разговор такого, приблизительно, содержания:

– А как ты думаешь, Миша, бабушкины бронзовые канделяберы пуда по два вытянут?

– Разумеется, вытянут.

– А не знаешь ли ты, какого они века?

– Восемнадцатого, говорила бабушка.

– И будто бы работы знаменитейшего итальянского мастера?

– Флорентийца.

– Я так соображаю, что, если их приволочь на Сухаревку, пудов пять пшеничной муки отвалят.

– Отвалят.

– Так вот пусть уж до воскресенья постоят, а там и потащим.

– Потащим.

За стеной в этот момент что-то плюхалось, жалобно стонало и шаркало в безнадежности туфлями.

А в понедельник заново заводили мы разговор о «канделяберах», сокращая ничтожный остаток бренной бабушкиной жизни.

Вскоре раздобыли себе и сообщников на это гнусное дело.

Стали бывать у нас на Петровке Вадим Шершеневич и Рюрик Ивнев. Завелись толки о новой поэтической школе образа.

Несколько раз я перекинулся в нашем издательстве о том мыслями и с Сергеем Есениным.

Наконец было условлено о встрече для сговора и, если не разбредемся в чувствовании и понимании словесного искусства, для выработки манифеста.

Последним, опоздав на час с лишним, явился Есенин. Вошел он запыхавшись, платком с голубой каемочкой вытирая со лба пот. Стал рассказывать, как бегал он вместо Петровки по Дмитровке, разыскивая дом с нашим номером. А на Дмитровке вместо дома с таким номером был пустырь; он бегал вокруг пустыря, злился и думал, что все это подстроено нарочно, чтобы его обойти, без него выработать манифест и над ним же потом посмеяться.

У Есенина всегда была болезненная мнительность. Он высасывал из пальца своих врагов; каверзы, которые против него будто бы замышляли; и сплетни, будто бы про него распространяемые.

Мужика в себе он любил и нес гордо. Но при мнительности всегда ему чудилась барская снисходительная улыбочка и какие-то в тоне слов неуловимые ударения.

Все это, разумеется, было сплошной ерундой, и щетинился он понапрасну.

До поздней ночи пили мы чай с сахарином, говорили об «изобретательном» образе, о месте его в поэзии, о возрождении большого словесного искусства «Песни песней», «Калевалы» и «Слова о полку Игореве».

У Есенина уже была своя классификация образов. Статические он называл заставками, динамические, движущиеся – корабельными, ставя вторые несравненно выше первых; говорил об орнаменте нашего алфавита, о символике образной в быту, о коньке на крыше крестьянского дома, увозящем, как телегу, избу в небо, об узоре на тканях, о зерне образа в загадках, пословицах и сегодняшней частушке.

Формальная школа для Есенина была необходима. Да и не только для него одного. При нашем бедственном состоянии умов поучиться никогда не мешает.

Один умный писатель на вопрос «что такое культура?» – рассказал следующий нравоучительный анекдот.

В Англию приехал богатейший американец. Ездил по стране и ничему не удивлялся. Покупательная возможность доллара делала его скептиком. И только один раз, пораженный необыкновенным газоном в родовом парке английского аристократа, спросил у садовника, как ему добиться у себя на родине такого газона.

– Ничего нет проще, – отвечает садовник, – вспашите, засейте, а когда взойдет, два раза в неделю стригите машинкой и два раза в день поливайте. Если так станете делать, через триста лет у вас будет такой газон.

Всей русской литературе один век с хвостиком. Прозой пишем хорошо, когда переводим с французского.

Не ворчать надо, когда писатель учится форме, а радоваться.

Перед тем как разбрестись по домам, Есенин читал стихи. Оттого ли, что кричал он, ввергая в звон подвески на наших «канделяберах», а себя величал то курицей, снесшейся золотым словесным яйцом, то пророком Сергеем; от слов ли, крепких и грубых, но за стеной, где почивала бабушка, что-то всхлипнуло, простонало и в безнадежности зашаркало шлепанцами по направлению к ватерклозету.

4

Каждый день, часов около двух, приходил Есенин ко мне в издательство и, садясь около, клал на стол, заваленный рукописями, желтый тюречок с солеными огурцами.

Из тюречка на стол бежали струйки рассола.

В зубах хрустело огуречное зеленое мясо, и сочился соленый сок, расползаясь фиолетовыми пятнами по рукописным страничкам.

Есенин поучал:

– Так, с бухты-барахты, не след идти в русскую литературу. Искусную надо вести игру и тончайшую политику.

И тыкал в меня пальцем:

– Трудно тебе будет, Толя, в лаковых ботиночках и с проборчиком волосок к волоску. Как можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брючках из-под утюга! Кто этому поверит? Вот смотри – Белый. И волос уже седой, и лысина величиной с вольфовского однотомного Пушкина, а перед кухаркой своей, что исподники ему стирает, и то вдохновенным ходит. А еще очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят… Каждому надо доставить свое удовольствие. Знаешь, как я на Парнас восходил?..

И Есенин весело, по-мальчишески захохотал.

– Тут, брат, дело надо было вести хитро. Пусть, думаю, каждый считает: я его в русскую литературу ввел. Им приятно, а мне наплевать. Городецкий ввел? Ввел. Клюев ввел? Ввел. Сологуб с Чеботаревской ввели? Ввели. Одним словом: и Мережковский с Гиппиусихой, и Блок, и Рюрик Ивнев… к нему я, правда, первому из поэтов подошел – скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я еще стишка в двенадцать строчек прочесть, а он уже тоненьким таким голосочком: «Ах, как замечательно! Ах, как гениально! Ах…» и, ухватив меня под ручку, поволок от знаменитости к знаменитости, «ахи» свои расточая. Сам же я – скромного, можно сказать, скромнее. От каждой похвалы краснею как девушка и в глаза никому от робости не гляжу. Потеха!

Есенин улыбнулся. Посмотрел на свой шнурованный американский ботинок (к тому времени успел он навсегда расстаться с поддевкой, с рубашкой, вышитой, как полотенце, с голенищами в гармошку) и по-хорошему чистосердечно (а не с деланой чистосердечностью, на которую тоже был великий мастер) сказал:

– Знаешь, и сапог-то я никогда в жизни таких рыжих не носил, и поддевки такой задрипанной, в какой перед ними предстал. Говорил им, что еду бочки в Ригу катать. Жрать, мол, нечего. А в Петербург на денек, на два, пока партия моя грузчиков подберется. А какие там бочки – за мировой славой в Санкт-Петербург приехал, за бронзовым монументом… Вот и Клюев тоже так. Он маляром прикинулся. К Городецкому с черного хода пришел на кухню: «Не надо ли чего покрасить?..» И давай кухарке стихи читать. А уж известно: кухарка у поэта. Сейчас к барину: «Так-де и так». Явился барин. Зовет в комнаты – Клюев не идет: «Где уж нам в горницу: и креслица-то барину перепачкаю, и пол вощеный наслежу». Барин предлагает садиться. Клюев мнется: «Уж мы постоим». Так, стоя перед барином в кухне, стихи и читал…

Есенин помолчал. Глаза из синих обернулись в серые, злые. Покраснели веки, будто кто простегнул по их краям алую ниточку:

– Ну а потом таскали меня недели три по салонам – похабные частушки распевать под тальянку. Для виду спервоначалу стишки попросят. Прочту два-три – в кулак прячут позевотину, а вот похабщину хоть всю ночь зажаривай… Ух, уж и ненавижу я всех этих Сологубов с Гиппиусихами!

Опять в синие обернулись его глаза. Хрупнул в зубах огурец. Зеленая капелька рассола упала на рукопись. Смахнув с листа рукавом огуречную слезу, потеплевшим голосом он добавил:

– Из всех петербуржцев только люблю Разумника Васильевича да Сережу Городецкого – даром что Нимфа его (так прозывали в Петербурге жену Городецкого) самовар заставляла меня ставить и в мелочную лавочку за нитками посылала.

5

На Тверской, неподалеку от Газетного, актеры форегеровского театрика «Московский балаган» соорудили столовку.

Собственно, если говорить не по-сегодняшнему, а на языке и милыми наивными понятиями девятнадцатого года, то назвать следовало бы тот кривобоконький полутемный коридорчик, заставленный трехногими столиками (из допотопной пивнушки, что процветала некогда у Коровьего вала), не пренебрежительно столовкой, а рестораном самого что ни на есть первого разряда.

До этого прародителя нэповских заведений питались мы с Есениным в одном подвальчике, достойном описания.

Рыжий повар в сиянии торчком торчащих волос (похож на святого со старой новгородской иконы); красного кирпича плита величиной в ампировскую двуспальную кровать; кухонные некрашеные столы, деревянные ложки и… тарелки из дворцовых сервизов с двуглавыми золотыми орлами.

Рыжий повар всякую неудобоваримую дрянь превращает в необыкновеннейшие пловы, бефы и антрекоты.

Фантасмагория неправдоподобнейшая.

Ели и плакали: от чада, дыма и вони.

Есенин сказал:

– Сил моих больше нет. Вся фантасмагория переселилась ко мне в живот.

Тогда решили перекочевать из гофманского подвальчика в столовку форегеровского «Московского балагана».

Ходили туда вплоть до весны, пили коричневую бурдохлыстину на сахарине и ели нежное мясо жеребят.

На Есенине коротенькая меховая кофтенка и высокие, очень смешные черные боты – хлюпает ими и шаркает. В ноги посмотришь – человек почтенного возраста. Ничто так не старит, как наша российская калоша. Влез в калошу – и будто прибавил в весе и характертом стал положителен.

В ресторанчике на каждого простого смертного по полдюжине знаменитых писателей.

Разговоры вертятся вокруг стихотворного образа, вокруг имажинизма. В газете «Советская страна» только что появился манифест, подписанный Есениным, Шершеневичем, Рюриком Ивневым, художником Георгием Якуловым и мной.

Австрийский министр иностранных дел Оттокар Чернин передает в своих остроумных мемуарах разговор с Иоффе в Брест-Литовске во время мирных переговоров.

« – В случае, если революция в России будет сопровождаться успехом, – говорил дипломат императора Карла, – то Европа сама не замедлит присоединиться к ее образу мыслей. Но пока уместен самый большой скептицизм, и поэтому я категорически запрещаю всякое вмешательство во внутренние дела нашей страны.

Господин Иоффе, – пишет далее Чернин, – посмотрел на меня удивленно своими мягкими глазами, а потом произнес дружественным и почти просящим тоном:

– Я все же надеюсь, что нам удастся устроить и у вас революцию».

Вот и Есенин смотрел мягко и говорил почти умоляюще.

После одной из бесед об имажинизме, когда Пимен Карпов шипел, как серная спичка, зажженная о подошву, а Петр Орешин не пожалел ни «родителей», ни «душу», ни «бога», Есенин, молча отшагав квартал по Тверской, сказал:

– Жизнь у них была дошлая… Петька в гробах спал… Пимен лет десять зависть свою жрал… Ну, и стали как псы, которым хвосты рубят, чтобы за ляжки кусали…

В комнате у нас стоял свежий морозный воздух. Есенин освирепел:

– А талантишка-то на пятачок сопливый… ты попомни, Анатолий, как шавки за мной пойдут… подтявкивать будут…

В ту же зиму прислал Есенину письмо и Николай Клюев.

Письмо сладкоречивое, на патоке и елее. Но в патоке клюевской был яд, не пименовскому чета, и желчь не орешинская.

Есенин читал и перечитывал письмо. К вечеру знал его назубок от буквы до буквы. Желтел, молчал, супил брови и в гармошку собирал кожу на лбу.

Потом дня три писал ответ туго и вдумчиво, как стихотворение. Вытачивал фразу, вертя ее разными сторонами и на всякий манер, словно тифлисский духанщик над огнем деревянные палочки с кусочками молодого барашка. Выволакивал из темных уголков памяти то самое, от чего должен был так же пожелтеть Миколушка, как пожелтел сейчас «Миколушкин сокол ясный».

Есенин собирался вести за собой русскую поэзию, а тут наставляющие и попечительствующие словеса Клюева.

Долго еще, по привычке, критика подливала масла в огонь, величая Есенина «меньшим клюевским братом». А Есенин уже твердо стоял в литературе на своих собственных ногах, говорил своим голосом и носил свою есенинскую «рубашку» (так любил называть он стихотворную форму).

После одной – подобного сорта – рецензии Есенин побежал в типографию рассыпать набор своего старого стихотворения с такими двумя строками:

Апостол нежный Клюев

Нас на руках носил.

Но было уже поздно. Машина выбрасывала последние листы.

6

Еще об есенинском обхождении с человеком.

Было у нас, у имажинистов, в годы военного коммунизма свое издательство, книжная лавочка и «Стойло Пегаса».

Из-за всего этого бегали немало по разным учреждениям, по наркомам, в Московский Совет.

Об издательстве, лавочке и «Стойле» поподробнее расскажу ниже – как-никак, а связано с ними немало наших дней, мыслей, смеха и огорчений.

А сейчас хочется добавить еще несколько черточек, пятнышек несколько. Не пятнающих, но и не льстивых. Только холодная, чужая рука предпочтет белила и румяна остальным краскам.

Обхождение – слово-то какое хорошее.

Есенин всегда любил слово нутром выворачивать наружу, к первоначальному его смыслу.

В многовековом хождении затрепались слова. На одних своими языками вылизали мы прекраснейшие метафорические фигуры, на других – звуковой образ, на третьих – мысль, тонкую и насмешливую.

Может быть, от настороженного прислушивания к нутру всякого слова и пришел Есенин к тому, что надобно человека обхаживать.

В те годы заведующим Центропечати был чудесный человек, Борис Федорович Малкин. До революции он редактировал в Пензе оппозиционную газетку «Чернозем». Помнится, очень меня обласкал, когда я, будучи гимназистом, притащил к нему тетрадочку своих стихов.

На Центропечати зиждилось все благополучие нашего издательства. Борис Федорович был главным покупателем, оптовым.

Сидим как-то у него в кабинете. Есенин в руках мнет заказ – требовалась на заказе подпись заведующего. А тогда уже были мы Малкину со своими книгами что колики под ребро. Одного слова «имажинист» пугались, а не только что наших книг.

Глядит Малкин на нас нежными и грустными своими глазами (у Бориса Федоровича я не видел других глаз) и, увлекаясь, что-то рассказывает про свои центропечатские дела. Есенин поддакивает и восторгается. Чем дальше, тем больше. И наконец, весьма хитро, в совершеннейший придя восторг от административного гения Малкина, восклицает:

– А знаешь, Борис Федорович, ведь тебя за это, я так полагаю, медалью пожалуют!

От такого есенинского слова (уж очень оно смешное и теплое) и без того добрейший Малкин добреет еще больше.

Глядишь – и подписан заказ на новое полугодие.

Есенин же, сообразив немедля наивное обаяние изобретенной им только что медали, уже припрятал ее в памяти на подходящие случаи жизни. А так как случаев подобных, благодаря многочисленным нашим предприятиям, представлялось немало, то и раздача есенинских медалей шла бойко.

Как-то недельки через четыре после того, выйдя из кабинета Малкина, я сказал сердито Есенину:

– Сделай милость, Сережа, брось ты, пожалуйста, свою медаль. Ведь за какой-то месяц ты Борису Федоровичу третью штуку жалуешь.

Есенин сдвинул бровь:

– Оставь! Оставь! Не учи.

К слову: лицо его очень красили темные брови – напоминали они птицу, разрубленную пополам – в ту и другую сторону по крылу. Когда, сердясь, сдвигал брови – срасталась широко разрубленная темная птица…

А когда в Московском Совете надобно было нам получить разрешение на книжную лавку, Есенин с Каменевым говорил на олонецко-клюевский манер, округляя «о» и по-мужицки на «ты»:

– Будь милОстив, Отец РоднОй, Лев БОрисОвич, ты уж это сделай.

7

К отцу, к матери, к сестрам (обретавшимся тогда в селе Константинове Рязанской губернии) относился Есенин с отдышкой от самого живота, как от тяжелой клади.

Денег в деревню посылал мало, скупо, и всегда при этом злясь и ворча. Никогда по своему почину, а только – после настойчивых писем, жалоб и уговоров.

Иногда из деревни приезжал отец. Робко говорил про нужду, про недороды, про плохую картошку, сгнившее сено. Крутил реденькую конопляную бороденку и вытирал грязной тряпицей слезящиеся красные глаза. Есенин слушал речи отца недоверчиво, напоминал про дождливое лето и жаркие солнечные дни во время сенокоса; о картошке, которая почему-то у всех уродилась, кроме его отца; об урожае Рязанской губернии не ахти плохом. Чем больше вспоминал, тем больше сердился:

– Знать вы там ничего не желаете, а я вам что мошна: сдохну – поплачете о мошне, а не по мне.

Вытаскивал из-под подушки книгу и в сердцах вслух читал о барышнике, которому локомотивом отрезало ногу. Несут того в приемный покой, кровь льет – страшное дело, а он все просит, чтобы ногу его отыскали, и все беспокоится, как бы в сапоге, на отрезанной ноге, не пропали спрятанные двадцать рублей.

– Все вы там такие…

Отец вытирал грязной тряпицей слезящиеся красные глаза, щипал на подбородке реденькую размохрявленную рогожку и молчал.

Под конец Есенин давал денег и поскорей выпроваживал старика из Москвы.

После отъезда начинал советоваться, как быть с сестрами – брать в Москву учиться или нет. Склонялся к тому, чтобы сейчас погодить, а может быть, и насовсем оставить в деревне. Пытался в этом добросовестно убедить себя. Выдумывал доводы, в которые сам же не верил. Разводил философию по гамсуновскому «Пану» о счастии на природе и с землей, о том, что мало-де радости трепать юбки по панелям и делать аборты.

– Пусть уж лучше хлев чистят да детей рожают.

Сам же бесконечно любил и город, и городскую жизнь, и городскую панель, исшарканную и заплеванную. За четыре года, которые мы прожили вместе, всего один раз он выбрался в свое Константиново. Собирался прожить там недельки полторы, а прискакал через три дня обратно, отплевываясь, отбрыкиваясь и рассказывая, смеясь, как на другой же день поутру не знал, куда там себя девать от зеленой тоски.

Сестер же своих не хотел везти в город, чтобы, став «барышнями», они не обобычнили его фигуры. Для цилиндра, смокинга и черной крылатки (о которых тогда уже он мечтал) каким превосходным контрастом должен был послужить зипун и цветистый ситцевый платок на сестрах, корявая соха отца и материн подойник.

8

В памяти – один пожар в Нижнем. Горели дома по съезду. Съезд крутой. Глядишь – и как это не скувыркнутся домишки. Под глиняной пяткой съезда, в вонючем грязном овраге – Балчуг: ларьки, лавчонки, магазинчики со всякой рухлядью. Большие страсти и копеечная торговля.

Когда вспыхнул съезд, а ветер, вздымая клубами красную пыль, понес ее к Балчугу, огромная черная толпа, глазеющая на пожар, дрогнула. Несколько поодаль стоял человек почти на голову выше ровной черной стены из людей. Серая шляпа, серый светлый костюм с красной искоркой, желтые перчатки и желтые лаковые ботинки делали его похожим на иностранца. Но глаза, рот и бритые, мягко округляющиеся скулы были нашими, нижегородскими. Тут уже не проведешь никаким аглицким материалом, никакой искоркой на костюме, никакими перчатками – пусть даже самыми желтыми в мире.

Стоял он, как монумент из серого чугуна. И на пожар-то глядел по-монументовски – сверху вниз. Потом снял шляпу и заложил руки за спину. Смотрю: совсем как чугунный Пушкин на Тверском бульваре.

Вдруг: кто-то шепотом произнес его имя. Оно обежало толпу. И тот, кто соперничал с чугуном, стал соперничать с пламенем.

Люди отворачивались от пожара, заглядывали бесцеремоннейшим образом ему в глаза, тыкали пальцем в его сторону и перешептывались.

Несколькими часами позже я встретил мой монумент на Большой Покровке – главной нижегородской улице. Несколько кварталов прошел я по другой стороне, не спуская с него глаз. А потом месяца три подряд писал штук по пять стихотворений в сутки, чтобы только приблизить срок прекрасной славы и не лопнуть от нетерпения, ожидая дня, когда и в мою сторону станут тыкать бесцеремонным пальцем.

Прошло много лет.

Держась за руки, мы бежали с Есениным по Кузнецкому мосту.

Вдруг я увидел его. Он стоял около автомобиля. Опять очень хороший костюм, очень мягкая шляпа и какие-то необычайные перчатки. Опять похожий на иностранца… с нижегородскими глазами и бритыми, мягко округляющимися, нашими русапетскими скулами.

Я подумал: «Хорошо, что монументы не старятся!»

Так же обгоняющие тыкали в его сторону пальцами, заглядывали под шляпу и шуршали языками:

– Шаляпин.

Я почувствовал, как задрожала от волнения рука Есенина. Расширились зрачки. На желтоватых, матовых его щеках от волнения выступил румянец. Он выдавил из себя задыхающимся (от ревности, от зависти, от восторга) голосом:

– Вот так слава!

И тогда, на Кузнецком мосту, я понял, что этой глупой, этой замечательной, этой страшной славе Есенин принесет свою жизнь.

Было и такое.

Несколько месяцев спустя мы катались на автомобиле – Есенин, скульптор Сергей Коненков, я.

Коненков предложил заехать за молодыми Шаляпиными (Федор Иванович тогда уже был за границей). Есенин обрадовался предложению.

Заехали. Есенин усадил на автомобиле рядом с собой некрасивую веснушчатую девочку. Всю дорогу говорил ей ласковые слова и смотрел нежно.

Вечером (вернулись мы усталые и измученные – часов пять летали по ужасным подмосковным дорогам) Есенин сел ко мне на кровать, обнял за шею и прошептал на ухо:

– Слушай, Толя, а ведь как бы здорово получилось: Есенин и Шаляпина… А?.. Жениться, что ли?..

9

Случилось, что весной девятнадцатого года я и Есенин остались без комнаты. Ночевали по приятелям, по приятельницам, в неописуемом номере гостиницы «Европа», в вагоне Молабуха, в люксе у Георгия Устинова – словом, где, на чем и как попало.

Как-то разбрелись на ночь. Есенин поехал к Кусикову на Арбат, а я примостился на диванчике в кабинете правления знаменитого когда-то и единственного в своем роде кафе поэтов.

На Тверской, ниже немного Камергерского, помещалась эта «колыбель славы».

А кормилицей, выняньчившей и выходившей немалую семью скандальных и знаменитых впоследствии поэтов, был толсторожий (ростом с газетный киоск) сибирский шулер и буфетчик Афанасий Степанович Нестеренко.

Когда с эстрады кафе профессор Петр Семенович Коган читал двухчасовые доклады о революционной поэзии, убаюкивая бледнолицых барышень в белых из марли фартучках, вихрастых широкоглазых красноармейцев и грустных их дам с обезлюдевшей к этому часу Тверской; когда соловели даже веселые забористые надписи на стенах кафе и подвешенный к потолку рыжий дырявый сапог Василия Каменского, – тогда сам Афанасий Степанович Нестеренко подходил к нам и, положив свою львиную лапу на плечо, спрашивал:

– Как вы думаете, товарищ поэт, кто у нас сегодня докладчик?

Мы испуганно глядели в глаза краснорожему нашему господину и произносили чуть слышно:

– Петр Семенович Коган.

Афанасий Степанович после такого неуместного ответа громыхал:

– Не господин Каган-с, а Афанасий Степанович Нестеренко сегодня докладчик, да-с. Из собственного кармана, извольте почувствовать-с, докладывает.

В такие дни нам не полагалось бесплатного ужина.

Но вернемся же к приключению.

Оставшись ночевать в союзе, я условился с Есениным, что поутру он завернет за мной, а там вместе на подмосковную дачу к одному приятелю.

Солнце разбудило меня раньше. Весна стояла чудесная.

Я протер глаза и протянул руку к стулу за часами. Часов не оказалось. Стал шарить под диваном, под стулом, в изголовье…

– Сперли!

Погрустнел.

Вспомнил, что в бумажнике у меня было денег обедов на пять, на шесть – сумма изрядная.

Забеспокоился. Бумажника тоже не оказалось.

– Вот сволочи!

Захотел встать – исчезли ботинки…

Вздумал натянуть брюки – увы, натягивать было нечего.

Так через промежутки – минуты по три – я обнаруживал одну за другой пропажи: часы… бумажник… ботинки… брюки… пиджак… носки… панталоны… галстук…

Самое смешное было в такой постепенности обнаруживаний, в чередовании изумлений.

Если бы не Есенин, так и сидеть мне до четырех часов дня в чем мать родила в пустом, запертом на тяжелый замок кафе (сообщения наши с миром поддерживались через окошко).

Куда пойдешь без штанов? Кому скажешь?

Через полчаса явился Есенин. Увидя в окне мою растерянную физиономию и услыша грустную повесть, сел он прямо на панель и стал хохотать до боли в животе, до кашля, до слез.

Потом притащил из «Европы» свою серенькую пиджачную пару. Есенин мне до плеча, есенинские брюки выше щиколоток. И франтоватый же я имел в них вид!

А когда мы сидели в вагоне подмосковного поезда, в окно влетел горящий уголек из паровоза и прожег у меня на есенинских брюках дырку, величиной с двугривенный.

Есенин перестал смеяться и, отсадив меня от окна, прикрыл газетой пиджак свой на мне. Потом стал ругать Антанту, из-за которой приходится черт знает чем топить паровозы; меня за то, что сплю, как чурбан, который можно вынести, а он не услышит; приятеля, уговорившего нас, идиотов, на кой-то черт тащиться к нему на дачу.

А из дырки – вершка на три повыше колена – выглядывал розовый кусочек тела. Я сказал:

– Хорошо, Сережа, что ты не принес мне и подштанников, а то бы и их прожег.

10

Сидел я как-то в нашем кафе и будто зачарованный следил за носом Вячеслава Павловича Полонского, который украшал в эту минуту эстраду, напоминая собой розовый флажок на праздничной гирлянде.

Замечательный нос у Вячеслава Павловича Полонского! Нет ему подобного во всей Москве!

Под стеклом на столике в членской комнате СОПО хранилась карикатура художника Мака: нарисован был угол дома, из-за угла нос и подпись: «За пять минут до появления Полонского».

Я подумал: «А ведь даже и мейерхольдовский нос короче без малого на полвершка. Несправедливо расточает природа свои дары».

В эту самую минуту я получил толчок под ребро и вышел из оцепенения.

Рядом стоял Есенин. Скосив вниз куда-то глаза, он произнес:

– Познакомься, Толя, мой первейший друг – Моисей.

Потом чуть слышно мне на ухо:

– Меценат.

О меценатах читывал я во французских романах, в собрании старинных анекдотов о жизни и выдумках российских чудаков, слышал от одного обветшалого человека про «Черный лебедь» Рябушинского, про журнал «Золотое руно», издававшийся по его прихоти на необыкновеннейшей бумаге, с прокладочками из тончайшей папиросной, печатавшийся золотым шрифтом и на нескольких языках разом. Хотя для «Золотого руна» было слишком много и одного языка, так как не было у него читателей, кроме самих поэтов, удостоенных золотых букв.

Но чтобы жи-во-го ме-це-на-та, да еще в дни военного коммунизма, да в красной Москве, да вдобавок такого, который на третью минуту нашего знакомства открутил у меня жилетную пуговицу – нет! о таком меценате не приходилось мне грезить ни во сне, ни наяву.

Был он пухленький, кругленький и румяненький, как молодая картошка, поджаренная на сливочном масле. На голове нежный цыплячий пух. Их фамилия всяческие имела заводы под Москвой, под Саратовом, под Нижним и во всех этих городах домищи, дома и домики. Ростом же был он так мал, что стоило бы мне подняться слегка на цыпочки, а ему чуть подогнуть коленки, и прошел бы он промеж моих ног, как под триумфальной аркой. Позднее, чтоб не смешить людей, никогда не ходили мы с ним по улице рядом – всегда ставили Есенина посредине.

Еще примечательнее была его речь: шипящие звуки он произносил как свистящие, свистящие как шипящие, горловые как носовые, носовые как горловые; краткие удлинял, долгие укорачивал, а что касается до ударений, то здесь – не было никаких границ его изобретательности и фантазии.

И при всем этом обожал латинских классиков, новейшую поэзию и певца «Фелицы» – Державина.

Сидя спиной на кресле (никогда я не видел, чтобы сидел он тем местом, которое для сиденья предназначено природой), любил говорить:

– Кохроли были не так глупы, когда окхружали себя поэтами… Сехрежа, пхрочти «Бехрезку»…

Устав мотаться без комнаты, мы с Есениным перебрались к нему в квартиру.

После номера в «Европе», инквизиторского дивана в союзе, ночевок у приятелей на составленных и расползающихся под тобою во время сладкого сна стульях, у приятельниц, к которым были холодны сердцем, – мягкие меценатовские волосяные матрацы, простыни тонкого полотна и пуховые одеяла примирили нас со многими иными неудобствами, вытекающими из его нежной к нам дружбы.

Помимо любви к поэзии, он страдал еще от преувеличения своих коммерческих талантов, всерьез считая себя несравненным комбинатором и дельцом самой новейшей формации.

Есенин – искуснейший виртуоз по игре на слабых человеческих струнках – поставил себе твердую цель раздобыть у него денег на имажинистское издательство.

Начались уговоры – долгие, настойчивые, соблазнительные; Есенин рисовал перед ним сытинскую славу, память в истории литературы как о новом Смирдине и… трехсотпроцентную прибыль на вложенный капитал.

В результате – в конце второй недели уговариваний – мы получили двенадцать тысяч керенскими.

В тот достопамятный день у нашего капиталиста обедал старый человек в золотых очках. Не так давно он еще был «самым богатым евреем в России». Теперь же не комбинировал, не продавал своих домов, реквизированных советской властью, и не помещал денег в верные дела с трехсотпроцентной прибылью.

«Наш друг», покровительственно похлопывая его по коленке, говорил:

– В отставку вам, Израиль Израильевич! Что же делать, если уже нет коммерческой фантазии…

И тут же рассказал, как вот он – новейшей формации человек – сейчас проделал комбинацию с таким коммерчески безнадежным материалом, как два поэта:

– Почему не заработать двадцать четыре тысячи на двенадцать… Как говорит русская пословица: у пташечки не болит живот, если она даже помаленьку клюет…

Умный старый еврей поблескивал золотыми очками, поглаживал седую бороду и мягко улыбался.

Месяца через три вышла первая книжка нашего издательства.

Мы тогда жили с Есениным в Богословском бахрушинском доме, в собственной комнате.

Неожиданно на пороге появился меценат.

Есенин встретил его с распростертыми объятиями и поднес совсем свежую, вкусно попахивающую типографской краской книжку с трогательной надписью.

Тот поблагодарил, расцеловал авторов и попросил тридцать шесть тысяч.

Есенин обещал через несколько дней лично занести ему на квартиру.

Недельки через три у нас вышел сборничек.

И снова на пороге комнаты мы увидели мецената.

Ему немедленно вручили вторую книгу с еще более трогательной надписью.

На сей раз он соглашался простить нам двенадцать тысяч и заработать всего каких-нибудь сто процентов.

Есенин крепко пожал ему руку и поблагодарил за широту и великодушие.

Перед Рождеством была третья встреча. Он поймал нас на улице. Мы шли зеленые, злые – третьи сутки питались мукой, разведенной в холодной воде и слегка подсахаренной. Клейстер замазывал глотку, ложился комом в желудке, а голод не утолял.

Крепко держа обоих нас за пуговицы, он говорил:

– Ребята, я уже решил – мне не надо ваших прибылей. Возьмите себе ваши двадцать четыре, а я возьму себе свои двенадцать… что?.. по рукам?..

И мы ударили своими холодными ладонями по его теплой.

О последней встрече не хочется и вспоминать…

Стоял теплый мартовский день. Болтая ногами, мы тряслись на ломовой телеге, переправляя из типографии в Центропечать пять тысяч экземпляров новенькой книги.

Вдруг вынырнул он.

Разговор был очень короткий. Есенин, нехотя, слез с книжных кип. Я последовал его примеру. Телега свернула за угол и вместо Центропечати поехала в Камергерский переулок топить стихами его замечательную мраморную ванну.

У меня неприятно щекотало в правой ноздре. Я старался уверить себя, что мне очень хочется чихнуть – было бы малодушно подумать другое. На прощанье круглый человечек с цыплячьим пухом на голове мне напомнил:

– А ведь я, Анатолий, знал твоего папу и маму – они были очень, очень порядочные люди.

Я взглянул на Есенина. Когда телега с нашими книгами скрылась из виду, с его ресниц упала слеза, тяжелая и крупная, как первая дождевая капля.

Вчера я перелистывал Чехова. В очаровательном «Крыжовнике» наткнулся на купца, который перед смертью приказал подать себе тарелку меда и съел все свои деньги и выигрышные билеты вместе с медом, чтобы никому не досталось.

11

Над Большим театром четыре коня взвились на дыбы. Рвут вожжи и мускулы на своих ногах. И все без толку.

Есенин посмотрел вверх:

– А ведь мы с тобой вроде этих глупых лошадей. Русская литература будет потяжельше Большого театра.

И он в третий раз стал перечитывать статейку в журнальчике.

Статейка последними словами поносила Есенина. Где полагается, стояла подпись: «Олег Леонидов».

Я взял из рук Есенина журнальчик, свернул его в трубочку и положил в карман.

– О Пушкине и Баратынском тоже писали, что они – прыщи на коже вдовствующей российской литературы…

Есенин ловил ухом и прятал в памяти каждое слово, сказанное о его стихах. Худое и лестное. Ради десяти строк, напечатанных о нем в захудалой какой-нибудь газетенке, мог лететь из одного конца Москвы в другой. Пишущих или говорящих о нем плохо как о поэте считал своими смертельными врагами.

В одном футуристическом журнале в тысяча девятьсот восемнадцатом году некий Георгий Гаер разнес Есенина.

Статья была порядка принципиального: урбанистические начала столкнулись с крестьянскими.

Футуристические позиции тех времен требовали разноса.

Годика через два Есенин ненароком обнаружил под Георгием Гаером – Вадима Шершеневича.

И жестким стал к Шершеневичу, как сухарь. Я отдувался. Извел словесного масла великое множество – пока сухарь пообмяк с верхушки.

А по существу так до конца своих дней и не простил он от полного сердца Шершеневичу его статейки.

Рыча произносил:

– Георгий Гаер.

12

Стояли около «Метрополя» и ели яблоки. На извозчике мимо с чемоданами – художник Дид-Ладо.

– Куда, Дид?

– В Петербург.

Бросились к нему через площадь бегом во весь дух.

На лету вскочили.

– Как едешь-то?

– В пульмановском вагоне, братцы, в отдельном купу красного бархата.

– С кем?

– С комиссаром. Страшеннейшим! Пистолетами и кинжалищами увешан, как рождественская елка хлопушками. А башка, братцы, что обритая свекла.

По паспорту Диду было за пятьдесят, по сердцу восемнадцать. Англичане хорошо говорят: костюму столько времени, на сколько он выглядит.

Дид с нами расписывал Страстной монастырь, переименовывал улицы, вешал на шею чугунному Пушкину плакат: «Я с имажинистами».

В СОПО читал доклады по мордографии, карандашом доказывал сходство всех имажинистов с лошадьми: Есенин – вятка, Шершеневич – орловский, я – гунтер.

Глаз у Дида был верный.

Есенина в домашнем быту так и звали мы – Вяткой.

– Дид, возьми нас с собой.

– Без шапок-то?..

Летом мы ходили без шапок.

– А на кой они черт!?

Если самому восемнадцать, то чего возражать?

– Деньжонки-то есть?..

– Не в Америку едем.

– Валяй, садись.

Поехали к Николаевскому вокзалу.

На платформе около своего отдельного пульмановского вагона стоял комиссар.

Глаза у комиссара круглые и холодные, как серебряные рубли. Голова тоже круглая, без единого волоска, ярко-красного цвета.

Я шепнул Диду на ухо:

– Эх, не возьмет нас «свекла»!

А Есенин уже ощупывал его пистолетину, вел разговор о преимуществе кольта над прямодушным наганом, восхищался сталью кавказской шашки и малиновым звоном шпор.

Один кинорежиссер ставил картину из еврейской жизни. В последней части в сцене погрома должен был на «крупном плане» плакать горькими слезами малыш лет двух. Режиссер нашел очаровательного мальчугана с золотыми кудряшками. Началась съемка. Вспыхнули юпитеры. Почти всегда дети, пугаясь сильного света, шипения, черного глаза аппарата и чужих дядей, начинают плакать. А этому хоть бы что – мордашка веселая и смеется во все горлышко. Пробовали и то и се – малыш ни в какую. У оператора опустились руки. Тогда мать неунывающего малыша научила режиссера:

– Вы, товарищ, скажите ему: «Мойшенька, сними башмачки!» Очень он этого не любит и всегда плачет.

Режиссер сказал и – павильон огласился пронзительным писком. Ручьем полились горькие слезы. Оператор завертел ручку аппарата.

Вот и Есенин, подобно той матери, замечательно знал для каждого секрет «мойшенькиных башмачков»: чем расположить к себе, повернуть сердце, вынуть душу.

Отсюда его огромное обаяние.

Обычно – любят за любовь. Есенин никого не любил, и все любили Есенина.

Конечно, комиссар взял нас в свой вагон, конечно, мы поехали в Петербург, спали на красном бархате и пили кавказское вино хозяина вагона.

В Петербурге весь первый день бегали по издательствам. Во «Всемирной литературе» Есенин познакомил меня с Блоком. Блок понравился своею обыкновенностью. Он был бы очень хорош в советском департаменте над синей канцелярской бумагой, над маленькими нечаянными радостями дня, над большими входящими и исходящими книгами.

В этом много чистоты и большая человеческая правда.

На второй день в Петербурге пошел дождь.

Мой пробор блестел, как крышка рояля. Есенинская золотая голова побурела, а кудри свисали жалкими писарскими запятыми. Он был огорчен до последней степени.

Бегали из магазина в магазин, умоляя продать нам без ордера шляпу.

В магазине, по счету десятом, краснощекий немец за кассой сказал:

– Без ордера могу отпустить вам только цилиндры.

Мы, невероятно обрадованные, благодарно жали немцу пухлую руку.

А через пять минут на Невском призрачные петербуржане вылупляли на нас глаза, ирисники гоготали вслед, а пораженный милиционер потребовал:

– Документы!

Вот правдивая история появления на свет легендарных и единственных в революции цилиндров, прославленных молвой и воспетых поэтами.

13

К осени стали жить в бахрушинском доме. Пустил нас к себе на квартиру Карп Карпович Коротков – поэт, мало известный читателю, но пользующийся громкой славой у нашего брата.

Карп Карпович был сыном богатых мануфактурщиков, но еще до революции от родительского дома отошел и пристрастился к прекрасным искусствам.

Выпустил он за короткий срок книг тридцать, книги прославились беспримерным отсутствием на них покупателя и своими восточными ударениями в русских словах.

Тем не менее расходились книги Короткова довольно быстро благодаря той неописуемой энергии, с какой раздавал их со своими автографами Карп Карпович!

Один веселый человек пообещал даже два фунта малороссийского сала оригиналу, у которого бы оказалась книга Карпа Карповича без дарственной надписи.

Риск был немалый.

В девятнадцатом году не только ради сала, но и за желтую пшенку кормили собой вшей по неделе и больше в ледяных вагонах.

И все же пришлось веселому человеку самому съесть свое сало.

Комната у нас была большая, хорошая.

14

Силы такой не найти, которая б вытрясла из россиян губительную склонность к искусствам – ни тифозная вошь, ни уездные кисельные грязи по щиколотку, ни бессортирье, ни война, ни революция, ни пустое брюхо, ни протертые на локтях рукавишки.

Можно сказать, тонкие натуры.

Возвращаюсь поздней ночью от приятеля. В небе висит туча вроде дачного железного рукомойника с испорченным краном – льет проклятый дождь без передыха, без роздыха.

Тротуары Тверской черные, лоснящиеся – совсем как мой цилиндр.

Собираюсь свернуть в Козицкий переулок. Вдруг с противоположной стороны слышу:

– Иностранец, стой!

Смутил простаков цилиндр и делосовское широкое пальто.

Человек пять отделилось от стены.

Жду.

– Гражданин иностранец, ваше удостоверение личности!

Ковылял по водомоинам расковыренной мостовой на чалой клячонке извозец. Глянул в нашу сторону – и ну нахлыстывать своего буцефала. А тот, не будь дурак, – стриканул карьером. У кафе «Лира», что на углу Гнездниковского, в рыжем кожухе подремывал сторож. Смотрю – шмыг он в переулочек и – будьте здоровы.

Ни живой души. Ни бездомного пса. Ни тусклого фонаря.

Спрашиваю:

– По какому, товарищи, праву вы требуете у меня документ? Ваш мандат?

– Мандат?..

И парень в студенческой фуражке с лицом бледным и помятым, как невзбитая после ночи подушка, помахал перед моим носом пистолетиной:

– Вот вам, гражданин, и мандат!

– Так, может быть, не удостоверение личности, а пальто!

– Слава тебе, господи… догадался…

И, слегка помогая разоблачаться, парень с помятой физиономией стал сзади меня, как швейцар в хорошей гостинице.

Я пробовал шутить. Но было не очень весело. Пальто только что сшил. Хороший фасон и добротный английский драп.

Помятая физиономия смотрела на меня меланхолически.

И когда с полной безнадежностью я уже вылезал из рукавов, на выручку мне пришла та самая, не имеющая пределов, любовь россиян к искусству.

Один из теплой компании, пристально вглядевшись в мое лицо, спросил:

– А как, гражданин, будет ваша фамилия?

– Мариенгоф…

– Анатолий Мариенгоф?..

Приятно пораженный обширностью своей славы, я повторил с гордостью:

– Анатолий Мариенгоф!

– Автор «Магдалины»?

В этот счастливый и волшебнейший момент моей жизни я не только готов был отдать им делосовское пальто, но и добровольно приложить брюки, лаковые ботинки, шелковые носки и носовой платок.

Пусть дождь! Пусть не совсем принято возвращаться домой в подштанниках! Пусть нарушено равновесие нашего бюджета! Пусть! Тысяча раз пусть! – но зато какая лакомая и обильная жратва для честолюбия – этого прожорливого Фальстафа, которого мы носим в своей душе!

Должен ли я говорить, что ночные знакомцы не тронули моего пальто, что главарь, обнаруживший во мне «Мариенгофа», рассыпался в извинениях, что они любезно проводили меня до дому, что, прощаясь, я крепко жал им руки и приглашал в «Стойло Пегаса» послушать мои новые вещи.

А спустя два дня еще одно подтверждение тонкости расейских натур.

Есенин зашел к сапожнику. Надо было положить новые подметки и каблуки.

Сапожник сказал божескую цену. Есенин, не торгуясь, оставляет адрес, куда доставить: «Богословский, 3, 46 – Есенину».

Сапожник всплескивает руками:

– Есенину!

И в восторженном порыве сбавляет цену наполовину.

А вот из истории – правда, ситуация несколько иная, но тоже весьма примечательная.

1917 год. В Гатчине генерал Краснов, командующий войсками Керенского, заключает бесславное для себя соглашение с большевистскими отрядами.

Входят: адъютант Керенского и Лев Давидович Троцкий. Вслед за ними казачонок с винтовкой. Казачонок уцепился за рукав Троцкого и не выпускает его.

Троцкий обращается к Краснову:

– Генерал, прикажите казаку отстать от нас.

Краснов делает вид, что не знает Троцкого в лицо.

– А вы кто такой?

– Я – Троцкий.

Казачонок вытягивается перед Красновым:

– Ваше превосходительство, я поставлен стеречь господина офицера (адъютанта Керенского), вдруг приходит этот еврейчик и говорит: «Я – Троцкий, идите за мной». Я часовой. Я за ними. Я его не отпущу без разводящего.

– Ах, как глупо! – бросает Троцкий и уходит, хлопнув дверью.

А генерал Краснов обращается к столпившимся офицерам с фразой, достойной бессмертия. Он говорит:

– Какая великолепная сцена для моего будущего романа!

Россияне! Россияне!

Тут безвозвратный закат генеральского солнца. Поражение под Петербургом. Судьбы России. А он, командующий армией (правда, в две роты и девять казачьих сотен, но все же решающей: быть или не быть), толкует о сцене для романа? А? Как вам это понравится?

15

В те дни человек оказался крепче лошади. Лошади падали на улицах, дохли и усеивали своими мертвыми тушами мостовые. Человек находил силу донести себя до конюшни, и, если ничего не оставалось больше, как протянуть ноги, он делал это за каменной стеной и под железной крышей.

Мы с Есениным шли по Мясницкой. Число лошадиных трупов, сосчитанных ошалевшим глазом, раза в три превышало число кварталов от нашего Богословского до Красных ворот.

Против почтамта лежали две раздувшиеся туши. Черная туша без хвоста и белая с оскаленными зубами. На белой сидели две вороны и доклевывали глазной студень в пустых орбитах. Курносый ирисник в коричневом котелке на белобрысой маленькой головенке швырнул в них камнем. Вороны отмахнулись черным крылом и отругнулись карканьем.

Вторую тушу глодала собака. Протрусивший мимо на хлябеньких санках извозчик вытянул ее кнутом. Из дыры, над которой некогда был хвост, она вытащила длинную и узкую, как отточенный карандаш, морду. Глаза у пса были недовольные, а белая морда окровавлена до ушей. Словно в красной полумаске. Пес стал вкусно облизываться.

Всю обратную дорогу мы прошли молча. Падал снег.

Войдя в свою комнату, не отряхнув, бросили шубы на стулья. В комнате было ниже нуля. Снег на шубах не таял.

Рыжеволосая девушка принесла нам маленькую электрическую грелку. Девушка любила стихи и кого-то из нас.

В неустанном беге за славой и за тормошливостью дней мы так и не удосужились узнать кого. Вспоминая об этом после, оба жалели – у девушки были большие голубые глаза и волосы цвета сентябрьского кленового листа.

Грелка немало принесла радости.

Когда садились за стихи, запирали комнату, дважды повернув ключ в замке, и с видом преступников ставили на стол грелку. Радовались, что в чернильнице у нас не замерзли чернила и писать можно было без перчаток.

Часа в два ночи за грелкой приходил Арсений Авраамов. Он доканчивал книгу «Воплощение» (о нас), а у него в доме Нерензея в комнате тоже мерзли чернила и тоже не таял на калошах снег. К тому же у Арсения не было перчаток. Он говорил, что пальцы без грелки становились вроде сосулек: попробуй согнуть – и сломятся.

Электрическими грелками строго-настрого было запрещено пользоваться, и мы совершали преступление против революции.

Все это я рассказал для того, чтобы вы внимательнее перечли есенинские «Кобыльи корабли» – замечательную поэму о «рваных животах кобыл с черными парусами воронов; о солнце, стынущем, как лужа, которую напрудил мерин; о скачущей по полям стуже и о собаках, сосущих голодным ртом край зари».

Много с тех пор утекло воды. В бахрушинском доме работает центральное отопление, в доме Нерензея – газовые плиты и ванны, нагревающиеся в несколько минут, а Есенин на другой день после смерти догнал славу.

16

Перемытарствовав немалую толику часов в приемной Московского Совета, наконец получили мы от Льва Борисовича Каменева разрешение на книжную лавку.

Две писательские лавки уже существовали. В Леонтьевском переулке торговали Осоргин, Борис Зайцев, поэт Владислав Ходасевич, профессор Бердяев и еще кто-то из старого «союза писателей».

Фирма была солидная, хозяева в шевелюрах и с собственным местом на полочке истории российской изящной словесности.

Провинциальные интеллигенты с чеховскими бородками выходили из лавчонки со слезой умиления – точь-в-точь как стародревние салопницы от чудотворной Иверской.

В Камергерском переулке за прилавком стояли Шершеневич и Кусиков.

Шершеневич все делает профессионально – стихи, театр, фельетоны; профессионально играет в теннис, в покер, влюбляется, острит, управляет канцелярией и – говорит (но ка-а-ак говорит).

Торговал он тоже профессионально. Посетителей своего магазина делил на «покупателей» и «покапателей».

А вот содержатель буфета в «Стойле Пегаса» Анатолий Дмитриевич Силин разбивал без всякой иронии посетителей кафе на «несерьезных» и «серьезных». Относя к «несерьезным» всю пишущую, изображающую и представляющую братию (словом, «пустых», на языке шпаны), а сухаревцев, охотнорядцев, смоленскорынцев, отъявленных казнокрадов и неприщученных налетчиков с их веселыми подругами – к «серьезным».

Получив от Каменева разрешение на магазин, стали мы с Есениным рыскать по городу в поисках за помещением и за компаньонами.

В кармане у нас была вошь на аркане. Для открытия книжной лавки кроме нее требовался еще такой пустяк, как деньги и книги.

Помещение на Никитской взяли с бою.

У нас был ордер. У одного старикашки из консерватории (помещение в консерваторском доме) – ключи.

В МУНИ нас предупредили:

– Раздобудете ключи – магазин ваш, не раздобудете – судом для вас отбирать их не будем… а старикашка, имейте в виду, злостный и с каким-то мандатиком от Анатолия Васильевича.

Принялись дежурить злостного старикашку у дверей магазина. На четвертые сутки, тряся седенькими космами, вставил он ключ в замок.

Тычет меня Есенин в бок:

– Заговаривай со старикашкой.

– Загова-а-а-ривать?.. – И глаза у меня полезли на лоб: – Боюсь вихрастых!.. Да и о чем я с ним буду заговаривать?

– Хоть о грыже у кобеля, растяпа!

Второй толчок под бок был убедительнее первого, и я не замедлил снять шляпу перед седенькими космочками, отбившими у меня только что дар речи и мысли.

– Извините меня, сделайте милость… но видите ли… обязали бы очень, если бы… о Шуберте или, допустим, о Шопене соблаговолили в двух-трех словах…

В круглых стеклах, что вскинули на меня удивленные космочки, я прочел глубокую и сердечную к себе жаль: «такой-де молодой, и скажи-ка, пожалуйста!»

– Извольте понять, еще интересуюсь давно контрапунктом и… и…

Есенин одобрительно и повелительно кивал головой.

– …и… бемолями.

Бухнул.

Ключ в замке торчал только то короткое мгновение, в которое космочки сочувственно протянули мне свою руку (помню и обкусанную коротышку ноготь, что голеньким торчал из пуховой, привязанной на тесемочку, как у малых ребятишек, варежки).

Вдруг злостный старикашка пронзительно завизжал, захлопотал по панели резиновым набалдашником палки, ухватил Есенина за полу шубы, в кармане которой мягко позванивал о костяную пуговицу долго мечтаемый ключ.

Есенин сурово отвел от своей полы его руку в беспомощно-ребятишьей варежке, остановил лопотанье набалдашника взглядом председателя ревтрибунала, произносящего «высшую меру», и, вытащив без всякой торопливости из бумажника ордер, ткнул в нос старикашке фиолетовой печатью.

Есенин после уверял, что у злостных космочек никаких не стояло в глазах жемчужинок и никаким носом не думали космочки шмыгать.

А по-моему, все-таки шмыгали.

В тот жестокосердый день можно считать, что спустили мы на воду утлое суденышко нашего благополучия.

За компаньонами дело не стало.

17

В самую суету со спуском «утлого суденышка» нагрянули к нам на Богословский гости.

Из Орла приехала жена Есенина – Зинаида Николаевна Райх. Привезла с собою дочку – надо же было показать отцу.

Танюшке тогда года еще не минуло. А из Пензы заявился друг наш закадычный, Михаил Молабух.

Зинаида Николаевна, Танюшка, няня ее, Молабух и нас двое – шесть душ в четырех стенах!

А вдобавок – Танюшка, как в старых писали книжках, «живая была живулечка, не сходила с живого стулечка» – с няниных колен к Зинаиде Николаевне, от нее к Молабуху, от того ко мне. Только отцовского «живого стулечка» ни в какую она не признавала. И на хитрость пускались, и на лесть, и на подкуп, и на строгость – все попусту.

Есенин не на шутку сердился и не в шутку же считал все это «кознями Райх».

А у Зинаиды Николаевны и без того стояла в горле горошиной слеза от обиды на Таньку, не восчувствовавшую отца.

И рядышком примостилось смешное. Вторым по счету словом молабуховским (не успели еще вытащить из ремней подушки с одеялом, а из мешка мясных и мучных благ) было:

– А знаете ли, Сережа и Толя, почем в Пензе соль?

– Почем?

– Семь тысяч.

– Неужто!?

– Тебе говорю.

Часа через два пошли обедать. В Газетном у Надежды Робертовны Адельгейм имелся магазинчик старинных вещей. В первой комнате стояла трехногая карельская береза, шифоньерка красного дерева и пыльная витрина. Под тусклым стеклом на вытертом бархате: табакерочка, две-три камеи и фарфоровые чашечки семидесятых годов (которая треснута, которая с отбитой ручкой, которая без блюдца). А во второй, задней комнате очаровательная Надежда Робертовна кормила нас обедами.

За кофе Молабух спросил:

– А знаете ли, ребята, почем в Пензе соль?

– Почем?

– Девять тысяч.

– Ого!

– Вот тебе и «ого».

Вечером Танюшкина няня соорудила нам самовар. Ставила самовар забором. Теперь – дело прошлое – могу признаться: во дворе нашего дома здоровеннейшие тополя без всякого резона были обнесены изгородью. Мы с Есениным, лежа как-то в кровати и свернувшись от холода в клубок, порешили:

– Нечего изгороди стоять без толку вокруг тополей! Не такое ныне время.

И начали самовар ставить забором. Если бы не помогли соседи, хватило бы нам забора на всю революцию.

В вечер, о котором повествую, мы пиршествовали пензенской телятиной, московскими эклерами, орловским сахаром и белым хлебом.

Посолив телятину, Молабух раздумчиво задал нам вопрос:

– А вот почем, смекаете, соль в Пензе?

– Ну, а почем?

– Одиннадцать тысяч.

Есенин посмотрел на него смеющимися глазами и как ни в чем не бывало обронил:

– Н-да… за один только сегодняшний день на четыре тысячи подорожала…

И мы залились весельем.

У Молабуха тревожно полезли вверх скулы:

– Как так?

– Очень просто: утром семь, за кофе у Адельгейм девять, а сейчас к одиннадцати подскочила.

И залились заново.

С тех пор стали прозывать Молабуха Почем-Соль.

Парень он был чудесный, только рассеянности невозможной и памяти скоротечной. Рассказывая об автомобиле, бывшем в его распоряжении на германском фронте, всякий раз называл новую марку и другое имя шофера. За обедом вместо водки по ошибке наливал в рюмку из стоящего рядом графина воду. Залихватски опрокинув рюмку, крякал и с причмоком закусывал селедкой.

Скажешь ему:

– Мишук, чего крякаешь?

– Что?

– Чего, спрашиваю, крякаешь?

– Хороша-а!

– То-то хороша-а… отварная небось… водичка-то.

Тогда он невообразимо серчал; подолгу отплевывался и с горя вконец напивался до белых риз.

А раз в вагоне – ехали мы из Севастополя в Симферополь – выпил вместо вина залпом полный стакан красных чернил. На последнем глотке расчухал. Напугался до того, что, переодевшись в чистые исподники и рубаху, лег на койку в благостном сосредоточии отдавать богу душу. Души не отдал, а животом промучился.

18

Нежно обняв за плечи и купая свой голубой глаз в моих зрачках, Есенин спросил:

– Любишь ли ты меня, Анатолий? Друг ты мне взаправдашний или не друг?

– Чего болтаешь!

– А вот чего… не могу я с Зинаидой жить… вот тебе слово, не могу… говорил ей – понимать не хочет… не уйдет, и все… ни за что не уйдет… вбила себе в голову: «Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу»… Скажи ты ей, Толя (уж так прошу, как просить больше нельзя!), что есть у меня другая женщина…

– Что ты, Сережа!..

– Эх, мило́й, из петли меня вынуть не хочешь… петля мне – ее любовь… Толюк, родной, я пойду похожу… по бульварам, к Москве-реке… а ты скажи – она непременно спросит, – что я у женщины… с весны, мол, путаюсь и влюблен накрепко… а таить того не велел… Дай тебя поцелую…

Зинаида Николаевна на другой день уехала в Орел.

19

В Риме во дворце Поли княгиня Зинаида Волконская устроила для русской колонии литературный вечер. Гоголь по рукописи читал «Ревизора». Народу было много. Но, к ужасу Волконской, после первого действия половина публики покинула зал. Гоголь прочел второй акт и – в зале стало еще просторнее. Та же история повторилась с третьим. Автор мемуаров заключает, что «только обворожающей убедительности княгини удалось задержать небольшой круг самых близких и сплотить их вокруг угрюмого чтеца».

Человеческая тупость бессмертна.

Явились к нам в книжную лавку два студента: шапки из собачьего меха, а из-под шуб синие воротники. Гляжу на носы – юридические. Так и есть: в обращении непринужденность и в словах препротивнейшая легкость.

– Желательно бы повидать поэтов Есенина и Мариенгофа.

У меня сыздетства беспричинная ненависть к студенческой фуражке: «Gaudeamus» ввергало в бешенство. В старших классах гимназии, считая студентов тупее армейского штабс-капитана, мечтал высшее получить за границей.

И разве не справедливо течение судеб русского студенчества, заполнившего в годы войны школы прапорщиков и юнкерские училища и ставшего доподлинными юнкерами и прапорщиками? В дни Керенского на полях Галиции они подставляли собственный лоб под немецкую пулю ради воодушевления не желающих воевать солдат. (Я нежно люблю анекдот про еврея, который, попав на позиции, спросил первым словом: «А где здесь плен?»)

В октябре за стенами военных училищ отстреливались до последнего патрона и последней пулеметной ленты. А в решительный час пошли в «Ледяной поход», сменив при Корнилове текинцев, с которыми тот бежал из Быховской тюрьмы и которых, в пути через Десну и Новгород-Северск к станицам, генералу приходилось уговаривать следующим образом: «Расстреляйте сначала меня, а потом сдавайтесь большевикам. Я предпочту быть расстрелянным вами…»

Синие воротники рылись в имажинистских изданиях, а мы с Есениным шептались в углу.

– К ним?.. В клуб?.. Выступать?.. Ну их к чертям, не пойду.

– Брось, Анатолий, пойдем… неловко… А потом, все-таки приятно – студенты.

На Бронной, во втором этаже, длинный узкий зал с желтыми стеклами и низким потолком. Человек к человеку – как книга к книге на полке, когда соображаешь: либо втиснешь еще одну, либо не втиснешь. Воротников синих! Воротников!.. И как это на третий год революции локотков на тужурочках не протерли.

На эстраду вышел Есенин. Улыбнулся, сузил веки и, по своей всегдашней манере, выставил вперед завораживающую руку. Она жила у него одной жизнью со стихом, как некий ритмический маятник с жизнью часового механизма.

Начал:

Дождик мокрыми метлами чистит…

Что-то хихикнуло в конце зала.

Ивняковый помет на лугах…

Перефыркнулось от стены к стене и вновь хихикнуло в глубине.

Плюйся, ветер, охапками листьев…

Как серебряные пятачки, пересыпались смешки по первым рядам и тяжелыми целковыми упали в последних.

Кто-то свистнул.

Я люблю, когда синие чащи,

Как с тяжелой походкой волы,

Животами листвой храпящими

По коленкам марают…

Слово «стволы» произнести не удалось. Весь этот ящик, набитый синими воротниками и золотыми пуговицами, – орал, вопил, свистел и громыхал ногами об пол.

Есенин по-детски улыбнулся. Недоумевающе обвел вокруг распахнувшимися веками. Несколько секунд постоял молча и, переступив с ноги на ногу, стал отходить за рояль.

Я впервые видел Есенина растерявшимся на эстраде. Видимо, уж очень неожидан был для него такой прием у студентов.

У нас были боевые крещения. На свист Политехнического зала он вкладывал два пальца в рот и отвечал таким пронзительным свистом, от которого смолкала тысячеголовая, беснующаяся орава.

Есенин обернул ко мне белое лицо:

– Толя, что это?

– Ничего, Сережа. Студенты.

А когда вышли на Бронную, к нам подбежала девушка. По ее пухленьким щечкам и по розовенькой вздернутой пуговичке, что сидела чуть ниже бровей, текли в три ручья слезы. Красные губошлепочки всхлипывали.

– Я там была… я… я… видела… товарищ Есенин… товарищ Мариенгоф… вы… вы… вы…

Девушке казалось, что прямо с Бронной мы отправимся к Москве-реке искать удобную прорубь. Есенин взял ее за руки:

– Хорошая, расчудесная девушка, мы идем в кафе… слышите, в кафе… Тверская, восемнадцать… пить кофе и кушать эклеры.

– Правда?

– Правда.

– Честное слово?

– Честное слово…

Эту девушку я увидел на литературной панихиде по Сергее Есенине. Встретившись с ней глазами, припомнил трогательное наше знакомство и рассказал о нем чужому, холодному залу.

Знаешь ли ты, расчудесная девушка, что Есенин ласково прозвал тебя «мордоворотиком», что любили мы тебя и помнили во все годы?

20

– Пропадает малый… Смотреть не могу – пла-а-а-а-кать хочется. Ведь люблю ж я его, стервеца… понимаешь ты, всеми печенками своими люблю…

– Да кто пропадает, Сережа? О чем говоришь?..

– О Мишуке тебе говорю. Почем-Соль наша пропадает… пла-а-а-кать хочется…

И Есенин стал пространно рассуждать о гибели нашего друга. А и вправду, без толку текла его жизнь. Волновался не своим волнением, радовался не своей радостью.

– Дрыхнет, сукин кот, до двенадцати… прохлаждается, пока мы тут стих точим… гонит за нами, без чутья, как барбос за лисой: по типографиям, в лавку книжную, за чужой славой… ведь на же тебе – на Страстном монастыре тоже намалевал: Михаил Молабух… – Есенин сокрушенно вздохнул: – И ни в какую – разэнтакий – служить не хочет. Звезды своей не понимает. Спрашиваю я его вчера: «Ведь ездил же ты, Почем-Соль, в отдельном своем вагоне на мягкой рессоре – значит, может тебе Советская Россия идти на пользу». А он мне: ни бе ни ме… пла-а-а-акать хочется.

И, чтобы спасти Почем-Соль, Есенин предложил выделить его из нашего кармана.

Суровая была мера.

Больше всего в жизни любил Почем-Соль хорошее общество и хорошо покушать. То и другое – во всей Москве – можно было обрести лишь за круглым столом очаровательнейшей Надежды Робертовны Адельгейм.

Как-то с карандашиком в руках, прикинув скромную цену обеда, мы с Есениным порядком распечалились – вышло, что за один присест каждый из нас отправлял в свой желудок по двести пятьдесят экземпляров брошюрки стихов в сорок восемь страничек. Даже для взрослого слона это было бы не чересчур мало.

Часть, выделенная на обед Почем-Соли, равнялась ста экземплярам. Приятное общество Надежды Робертовны было для него безвозвратно потеряно…

В пять, отправляясь обедать, добегали мы вместе до угла Газетного. Тут пути расходились. Каждый раз прощание было трагическим. У нашего друга, словно костяные мячики, прыгали скулы. Глядя с отчаянием на есенинскую калошу, он чуть слышно молил:

– Добавь, Сережа! Уж вот как хочется вместе… последний разок – свиную котлетку у Надежды Робертовны…

– Нет!

– Нет?

– Нет!

Вслед за желтыми мячиками скул у Почем-Соли начинали прыгать верхняя губа (красный мячик) и зрачки (черные мячики).

Ах, Почем-Соль!

Во время отступления из-под Риги со своим «Банным отрядом» Земского союза он поспал ночь на мокрой земле под навесом телеги. С тех пор прыгают в лице эти мячики, путаются в голове имена шоферов, марки автомобилей, а в непогоду и в ростепель ноют кости.

Милый Почем-Соль, давай же вместе ненавидеть войну и обожать персонаж из анекдота. Ты знаешь, о чем я говорю. Мы же вместе с тобой задыхались от хохота.

Я не умею рассказывать (у нашего приятеля получалось намного смешнее), но зато я очень живо себе представляю:

– Крутил в аптеке пилюли и продавал клистиры. Война. Привезли под Двинск и посадили в окоп. Сидит не солоно хлебавши. Бац! – разрыв. Бац! – другой! Бац! – третий. В воронке: мясо, камень, кость, тряпки, кровь и свинец. Вскакивает и, размахивая руками, орет немцам: «Сумасшедшие, что вы делаете!? Здесь же люди сидят!»

Но тебе, милый Почем-Соль, не до анекдотов. Тебе хочется плакать, а не смеяться.

Мы, хамы, идем к Надежде Робертовне есть отбивные на косточке, а тебя («тоже друзья!») посылаем из жадности («объешь нас») глотать всякую пакость («у самих небось животы болели от той дряни») в подвальчик.

Почем-Соль говорит почти беззвучно – одними губами, глазами, сердцем:

– Сережа, Сереженька, последний разок…

У Есенина расплеснулись руки:

– Н-н-н-е-т.

Тогда зеленая в бекеше спина Почем-Соли ныряла в ворота и быстро, быстро бежала к подвальчику, в котором рыжий с нимбом повар разводил фантасмагорию.

А мы сворачивали за угол.

– Пусть его… пусть (и Есенин чесал затылок)… пропадет ведь парень… пла-а-а-акать хочется…

За круглым столом очаровательная Надежда Робертовна, как обычно, вела весьма тонкий (для «хозяйки гостиницы») разговор об искусстве, угощала необыкновенными слоеными пирожками и такими свиными отбивными, от которых Почем-Соль чувствовал бы себя счастливейшим из смертных.

Я вернул свою тарелку Надежде Робертовне.

Она удивилась:

– Анатолий Борисович, вы больны?

Половина котлеты осталась нетронутой (прошу помнить, что дело происходило в 1919 году).

– Нет… ничего…

Жорж Якулов даже оборвал тираду о своих «Скачках», вскинул на меня пушистые ресницы и, сочувственно переведя глаз (похожий на косточку от чернослива, только что вынутую изо рта) с моей тарелки на мой нос, сказал:

– Тебе… гхе, гхе… Анатолий, надо – либо… гхе, гхе… в постель лечь… либо водки выпить…

Есенин потрепал его по плечу:

– Съедим, Жорж, по второй?

– Можно, Сережа… гхе, гхе… можно… вот я и говорю… когда они – сопляки – еще цветочки в вазочках рисовали, Серов, простояв час перед моими «Скачками», гхе, гхе, заявил…

– Я знаю, Жорж.

– Ну, так вот, милый мой, я уж тебе раз пятьдесят… гхе, гхе… говорил и еще… гхе, гхе… сто скажу… милый мой… милый мой… извольте знать, милостивые государи… гхе, гхе… что все эти французы… гхе, гхе… Пикассо ваш, Матисс… и режиссеры там разные… гхе… гхе… Таиров – с площадочками своими… гхе, гхе… «Саломеи» всякие с «Фамирами»… гхе, гхе… гениальнейший Мейерхольд, милый мой, – все это мои «Скачки», милый мой… «Скачки», да-с! Весь «Бубновый валет», милый мой…

У меня защемило сердце.

Ах, Почем-Соль! Вот в эту трагическую минуту, когда голова твоя, как факел, пылает гневом на нас; когда весь мир для тебя окрашен в черный цвет вероломства, себялюбия и скаредности; когда навек померкло в твоих глазах сияние нежного и прекрасного слова «дружба», обратившегося в сальный огарок, чадящий изменами и хладнодушием, – в эту минуту тот, которого ты называл своим другом, уплетает вторую свиную котлету и ведет столь необыкновенные, столь неожиданные и столь зернистые (как любила говорить одна моя приятельница) разговоры о прекрасном…

Прошло дней десять. Мы с Есениным стояли на платформе Казанского вокзала, серой мешками, мешочниками и грустью. Почем-Соль уезжал в Туркестан в отдельном вагоне (на мягкой рессоре) в сопровождении пома и секретаря в шишаке с красной звездой величиной с ладонь Ивана Поддубного.

Обняв Молабуха и крепко целуя в губы, я сказал:

– Дурында, благодари Сергуна за то, что на рельсу тебя поставил…

Они целовались долго и смачно, сдабривая поцелуй теплым матерным словом и кряком, каким только крякают мясники, опуская топор в кровавую бычью тушу.

21

Тайна электрической грелки была раскрыта. Мы с Есениным несколько дней ходили подавленные. Часами обсуждали, какие кары обрушит революционная законность на наши головы. По ночам снилась Лубянка, следователь с ястребиными глазами, черная стальная решетка. Когда комендант дома амнистировал наше преступление, мы устроили пиршество. Знакомые пожимали руки, возлюбленные плакали от радости, друзья обнимали, поздравляли с неожиданным исходом. На радостях пили чай из самовара, вскипевшего на Николае-угоднике: не было у нас угля, не было лучины – пришлось нащипать старую иконку, что смирнехонько висела в уголке комнаты. Один из всех Почем-Соль отказался пить божественный чай. Отодвинув соблазнительно дымящийся стакан, сидел хмурый, сердито пояснив, что дедушка у него был верующий, что дедушку он очень почитает и что за такой чай годика три тому назад погнали б нас по Владимирке.

Есенин в шутливом серьезе продолжал:

Не меня ль по ветряному свею,

По тому ль песку,

Поведут с веревкою на шее

Полюбить тоску…

А зима свирепела с каждой неделей.

После неудачи с электрической грелкой мы решили пожертвовать и письменным столом мореного дуба, превосходным книжным шкафом с полными собраниями сочинений Карпа Карповича и завидным простором нашего ледяного кабинета ради махонькой ванной комнаты.

Ванну мы закрыли матрацем – ложе; умывальник досками – письменный стол; колонку для согревания воды топили книгами.

Тепло от колонки вдохновляло на лирику.

Через несколько дней после переселения в ванную Есенин прочел мне:

Молча ухает звездная звонница,

Что ни лист, то свеча заре,

Никого не впущу я в горницу,

Никому не открою дверь.

Действительно: приходилось зубами и тяжелым замком отстаивать открытую нами «ванну обетованную». Вся квартира, с завистью глядя на наше теплое беспечное существование, устраивала собрания и выносила резолюции, требующие: установления очереди на житье под благосклонной эгидой колонки и на немедленное выселение нас, захвативших без соответствующего ордера общественную площадь.

Мы были неумолимы и твердокаменны.

После Нового года у меня завелась подруга. Есенин смотрел на это дело бранчливо; супил брови, когда исчезал я под вечер. Приходил Кусиков и подливал масла в огонь, намекая на измену в привязанности и дружбе, уверяя, что начинается так всегда – со склонности легкой, а кончается… и напевал своим приятным, маленьким и, будто, сердечным голосом:

Обидно, досадно,

До слез, до мученья…

Есенин хорошо знал Кусикова, знал, что он вроде того чеховского мужика, который, встретив крестьянина, везущего бревно, говорил тому: «А ведь бревно-то из сухостоя, трухлявое»; рыбаку, сидящему с удочкой: «В такую погоду не будет клевать»; мужиков в засуху уверял, что «дождей не будет до самых морозов», а когда шли дожди, что «теперь все погибнет в поле»…

И все-таки Есенина нервило и дергало кусиковское «Обидно, досадно…»

Как-то я не ночевал дома. Вернулся в свою «ванну обетованную» часов в десять утра; Есенин спал. На умывальнике стояла пустая бутылка и стакан. Понюхал – ударило в нос сивухой.

Растолкал Есенина. Он поднял на меня тяжелые, красные веки.

– Что это, Сережа?.. Один водку пил?..

– Да. Пил. И каждый день буду… ежели по ночам шляться станешь… с кем хочешь там хороводься, а чтобы ночевать дома…

Это было его правило: на легкую любовь он был падок, но хоть в четыре или в пять утра, а являлся спать домой.

Мы смеялись:

– Бежит Вятка в свое стойло.

Основное в Есенине: страх одиночества.

А последние дни в «Англетере». Он бежал из своего номера, сидел один в вестибюле до жидкого зимнего рассвета, стучал поздней ночью в дверь устиновской комнаты, умоляя впустить его.

22

Но до конца зимы все-таки крепости своей не отстояли. Пришлось отступить из ванны обратно – в ледяные просторы нашей комнаты.

Стали спать с Есениным вдвоем на одной кровати. Наваливали на себя гору одеял и шуб. По четным дням я, а по нечетным Есенин первым корчился на ледяной простыне, согревая ее дыханием и теплотой тела.

Одна поэтесса просила Есенина помочь устроиться ей на службу. У нее были розовые щеки, круглые бедра и пышные плечи.

Есенин предложил поэтессе жалованье советской машинистки, с тем чтобы она приходила к нам в час ночи, раздевалась, ложилась под одеяло и, согрев постель («пятнадцатиминутная работа!»), вылезала из нее, облекалась в свои одежды и уходила домой.

Дал слово, что во время всей церемонии будем сидеть к ней спинами и носами уткнувшись в рукописи.

Три дня, в точности соблюдая условия, мы ложились в теплую постель.

На четвертый день поэтесса ушла от нас, заявив, что не намерена дольше продолжать своей службы. Когда она говорила, голос ее прерывался, захлебывался от возмущения, а гнев расширил зрачки до такой степени, что глаза из небесно-голубых стали черными, как пуговицы на лаковых ботинках.

Мы недоумевали:

– В чем дело? Наши спины и наши носы свято блюли условия…

– Именно!.. Но я не нанималась греть простыни у святых…

– А!..

Но было уже поздно: перед моим лбом так громыхнула входная дверь, что все шесть винтов английского замка вылезли из своих нор.

23

В есенинском хулиганстве прежде всего повинна критика, а затем читатель и толпа, набивавшая залы литературных вечеров, литературных кафе и клубов.

Еще до всероссийского эпатажа имажинистов, во времена «Инонии» и «Преображения», печать бросила в него этим словом, потом прицепилась к нему, как к кличке, и стала повторять и вдалбливать с удивительной методичностью.

Критика надоумила Есенина создать свою хулиганскую биографию, пронести себя хулиганом в поэзии и в жизни.

Я помню критическую заметку, послужившую толчком для написания стихотворения «Дождик мокрыми метлами чистит», в котором он, впервые в стихотворной форме, воскликнул:

Плюйся, ветер, охапками листьев,

Я такой же, как ты, хулиган.

Есенин читал эту вещь с огромным успехом. Когда выходил на эстраду, толпа орала:

– «Хулигана»!

Тогда совершенно трезво и холодно – умом он решил, что это его дорога, его «рубашка».

Есенин вязал в один веник поэтические свои прутья и прутья быта.

Он говорил:

– Такая метла здоровше.

И расчищал ею путь к славе.

Я не знаю, что чаще Есенин претворял: жизнь в стихи или стихи в жизнь.

Маска для него становилась лицом и лицо маской.

Вскоре появилась поэма «Исповедь хулигана», за нею книга того же названия и вслед, через некоторые промежутки, «Москва кабацкая», «Любовь хулигана» и т. д., и т. д. во всевозможных вариациях и на бесчисленное число ладов.

Так Петр сделал Иисуса – Христом.

В окрестностях Кесарии Филипповой Иисус спросил учеников:

– За кого почитают меня люди?

Они заговорили о слухах, распространявшихся в галилейской стране: одни считали его воскресшим Иоанном Крестителем, другие Илией, третьи Иеремией или иным из воскресших пророков.

Тогда Иисус задал ученикам вопрос:

– А вы за кого меня почитаете?

Петр ответил:

– Ты Христос.

И Иисус впервые не отверг этого наименования.

Убежденность простодушных учеников, на которых не раз сетовал Иисус за их малую просвещенность, утвердила Иисуса в решении пронести себя как Христа.

Когда Есенин как-то грубо в сердцах оттолкнул прижавшуюся к нему Изадору Дункан, она восторженно воскликнула:

– Ruska lubow!

Есенин, хитро пожевав бровями свои серые глазные яблоки, сразу хорошо понял, в чем была для той лакомость его чувства.

Невероятнейшая чепуха, что искусство облагораживает душу.

Сыно– и женоубийца Ирод – правитель Иудеи и ученик по эллинской литературе Николая Дамаскина – одна из самых жестокосердных фигур, которые только знает человечество. Однако архитектурные памятники Библоса, Баритоса, Триполиса, Птолемаиды, Дамаска и даже Афин и Спарты служили свидетелями его любви к красоте. Он украшал языческие храмы скульптурой. Выстроенные при Ироде Аскалонские фонтаны и бани и Антиохийские портики, шедшие вдоль всей главной улицы, – приводили в восхищение. Ему обязан Иерусалим театром и гипподромом. Он вызвал неудовольствие Рима тем, что сделал Иудею спутником императорского солнца.

Ни в одних есенинских стихах не было столько лирического тепла, грусти и боли, как в тех, которые он писал в последние годы, полные черной жутью беспробудности, полного сердечного распада и ожесточенности.

Как-то, не дочитав стихотворения, он схватил со стола тяжелую пивную кружку и опустил ее на голову Ивана Приблудного – своего верного Лепорелло. Повод был настолько мал, что даже не остался в памяти. Обливающегося кровью, с рассеченной головой Приблудного увезли в больницу. У кого-то вырвалось:

– А вдруг умрет?

Не поморщив носа, Есенин сказал, помнится, что-то вроде того:

– Меньше будет одной собакой!

24

Собственно говоря, зазря выдавали нам дивиденд наши компаньоны по книжной лавке.

Давид Самойлович Айзенштадт – голова, сердце и золотые руки «предприятия» – рассерженно обращался к Есенину:

– Уж лучше, Сергей Александрович, совсем не заниматься с покупателем, чем так заниматься, как вы или Анатолий Борисович…

– Простите, Давид Самойлович, душа взбурлила.

А дело заключалось в следующем: зайдет в лавку человек, спросит:

– Есть у вас Маяковского «Облако в штанах»?

Тогда отходил Есенин шага на два назад, узил в щелочки глаза, обмерял спросившего, как аршином, щелочками своими сначала от головы до ног, потом от уха к уху, и, выдержав презрительнейшую паузу (от которой начинал топтаться на месте приемом таким огорошенный покупатель), отвечал своей жертве ледяным голосом:

– А не прикажете ли, милостивый государь, отпустить вам… Надсона… роскошное имеется у нас издание, в парчовом переплете и с золотым обрезом?

Покупатель обижался:

– Почему ж, товарищ, Надсона?

– А потому, что я так соображаю: одна дрянь!.. От замены этого этим ни прибыли, ни убытку в достоинствах поэтических… переплетец же у господина Надсона несравненно лучше.

Налившись румянцем, как анисовое яблоко, выкатывался покупатель из лавки.

Удовлетворенный Есенин, повернувшись носом к книжным полкам и спиной к прилавку, вытаскивал из ряда поаппетитнее книгу, нежно постукивал двумя пальцами по корешку, ласково, как коня по крутой шее, трепал ладонью по переплету и отворачивал последнюю страницу:

– Триста двадцать.

Долго потом шевелил губой, что-то в уме прикидывая, и, расплывшись наконец в улыбку, объявлял, лучась счастливыми глазами:

– Если, значит, всю мою лирику в одну такую собрать, пожалуй что на триста двадцать потяну.

– Что!

– Ну, на сто шестьдесят.

В цифрах Есенин был на прыжки горазд и легко уступчив. Говоря как-то о своих сердечных победах, махнул:

– А ведь у меня, Анатолий, за всю жизнь женщин тысячи три было.

– Вятка, не бреши.

– Ну, триста.

– Ого!

– Ну, тридцать.

– Вот это дело.

Вторым нашим компаньоном по лавке был Александр Мелентьевич Кожебаткин – человек, карандашом нарисованный остро отточенным и своего цвета.

В декадентские годы работал он в издательстве «Мусагет», потом завел собственную «Альциону», коллекционировал поэтов пушкинской поры и вразрез всем библиографам мира зачастую читал не только заглавный лист книги и любил не одну лишь старенькую виньеточку, сладковатый вековой запах книжной пыли, дату и сентябрьскую желтизну бумаги, но и самого старого автора.

Мелентьич приходил в лавку, вытаскивал из лысого портфельчика бутылку красного вина и, оставив Досю (Давида Самойловича) разрываться с покупателями, распивал с нами вино в задней комнатке.

После второго стакана цитирует какую-нибудь строку из Пушкина, Дельвига или Баратынского:

– Откуда сие, господа поэты?

Есенин глубокомысленно погружается в догадку:

– Из Кусикова!..

Мелентьич удовлетворен. Остаток вина разлит по стаканам.

Он произносит торжественно:

– Мы лени-и-вы и не любопы-ы-ытны!

Житейская мудрость Кожебаткина была проста:

– Дело не уйдет, а хорошая беседа за бутылкой вина может не повториться.

Еще при существовании лавки стали уходить картины и редкие гравюры со стен квартиры Александра Мелентьевича. Вскоре начали редеть книги на полках.

Случилось, что я не был у него около года. Когда зашел, сердце у меня в груди поджало хвост и заскулило: покойник в доме то же, что пустой книжный шкаф в доме человека, который живет жизнью книги.

Теперь у Кожебаткина дышится легче: описанные судебным исполнителем и проданные с торгов шкафы вынесены из квартиры.

Когда мрачная процессия с гробом короля испанского подходит к каменному Эскуриалу и маршал стучит в ворота, монах спрашивает:

– Кто там?

– Тот, кто был королем Испании, – отвечает голос из похоронного шествия.

Тяжелые ворота открываются перед «говорившим» мертвым телом.

Монах в Эскуриале обязан верить собственному голосу короля. Этикет.

Когда Александру Мелентьевичу звонят из типографии с просьбой немедленно приехать и подписать «к печати» срочное издание, а Жорж Якулов предлагает распить бутылочку, милый романтический «этикет» обязывает Кожебаткина верить своей житейской мудрости, что «не уйдет дело», и свернуть в грузинский кабачок.

А назавтра удвоенный типографский счет за простой машины.

25

В раннюю весну мы перебрались из Богословского в маленькую квартирку Семена Федоровича Быстрова в Георгиевском переулке у Патриарших прудов. Быстров тоже работал в нашей лавке.

Началось беспечальное житье.

Крохотные комнатушки с низкими потолками, крохотные оконца, крохотная кухонька с огромной русской печью, дешевенькие, словно из деревенского ситца, обои, пузатый комодик, классики в издании «Приложения к „Ниве“» в нивских цветистых переплетах – какая прелесть!

Будто моя Пенза. Будто есенинская Рязань.

Милый и заботливый Семен Федорович, чтобы жить нам как у Христа за пазухой, раздобыл (ах, шутник!) – горняшку.

Красотке в феврале стукнуло девяносто три года.

– Барышня она, – сообщил нам из осторожности, – предупредить просила…

– Хорошо. Хорошо. Будем, Семен Федорович, к девичью ее стыду без упрека.

– Вот! вот!

Звали мы барышню нашу бабушкой-горняшкой, а она нас: одного – «черным», другого – «белым».

Семен Федоровичу на нас жаловалась:

– Опять ноне привел белый…

– Да кого привел, бабушка?

– Тьфу! сказать стыдно.

– Должно, знакомую свою, бабушка.

– Тьфу! Тьфу!.. к одинокому мужчине, бессовестная. Хоть бы меня, барышню, постыдилась.

Или:

– Уважь, батюшка, скажи ты черному, чтобы муку не сыпал.

– Какую муку, бабушка? (Знал, что разговор идет про пудру.)

– Смотреть тошно: муку все на нос сыплет. И пол мне весь мукой испакостил. Метешь! Метешь!

Всякий раз, возвращаясь домой, мы с волнением нажимали пуговку звонка: а вдруг да и некому будет открыть двери – лежит наша бабушка-барышня бездыханным телом.

Глядь, нет, шлепает же ведь кожаной пяткой, кряхтит, ключ поворачивая. И отляжет камешек от сердца до следующего дня.

Как-то здорово нас обчистили. Из передней шубы вынесли и даже из комнаты, в которой спали, костюмы.

Грусть и досада обуяла такая, что прямо страсть. Нешуточное дело было в те годы выправить себе костюм и шубу.

Лежим в кроватях чернее тучи.

Вдруг бабушкино кряхтенье на пороге.

Смотрит она на нас лицом трагическим:

– У меня сало-о-оп украли.

А Есенин в голос ей:

– Слышишь, Толька, из сундука приданое бабушкино выкрали.

И, перевернувшись на животы, уткнувшись носами в подушки, стали кататься мы в непристойнейшем – для таких сугубо злокозненных обстоятельств – смехе.

Хозяйственность Семена Федоровича, наивность квартирки, тишина Георгиевского переулка и романтичность нашей домоуправительницы располагали к работе.

Помногу сидели мы за стихами, принялись оба за теорию имажинизма.

Не знаю, куда девалась неоконченная есенинская рукопись. Мой «Буян-Остров» был издан Кожебаткиным к осени.

Работа над теорией завела нас в фантастические дебри филологии.

Доморощенную развели науку – обнажая и обнаруживая диковинные, подчас основные, образные корни и стволы в слове.

Бывало, только продерешь со сна глаза, а Есенин кричит:

– Анатолий, крыса!

Отвечаешь заспанным голосом:

– Грызть.

– А ну, производи от зерна.

– Озеро, зрак.

– А вот тоже хорош образ в корню: рука – ручей, река – речь…

– Крыло – крыльцо…

– Око – окно…

Однажды, хитро прихромнув бровью, спросил:

– Валяй, производи от сора. – И, не дав пораскинуть мозгами, проторжествовал: – Сортир.

– Эх, Вятка, да ведь sortir[1]-то слово французское…

Очень был обижен на меня за такой оборот дела.

Весь вечер дулся.

Казалось нам, что, доказав образный рост языка в его младенчестве, раз навсегда сделаем мы бесспорной нашу теорию.

Поэзия – что деревенское одеяло, сшитое из множества пестроцветных лоскутов.

А мы прицепились к одному и знать больше ничего не желали.

Так один сельский поп прилепился со всем пылом своего разума к иоду. Несокрушимую возымел веру в целительность и всеврачующую его благодать.

Однажды матушка, стирая пыль со шкафчика, сронила большую боржомную бутыль с иодом.

Словно расплавленная медь разлилась по полу.

Батюшка заголосил:

– Ах, господи Иисусе! ах, господи Иисусе! несчастие-то какое, господи Иисусе!

И живым манером, скинув порты и задрав рясу, сел пышными своими ягодицами в лужу иода, приговаривая при этом:

– И чтоб добро такое, господи Иисусе, не пропадало!

Матушку тоже приглашал.

– Садись и ты, Марфа Петровна, органами благодать впитывать!

Смех смехом, а правота правотой.

Стою на Окуловой горе в Пушкине. На закорках у меня двухгодовалый пострел мой – Кирилка. Смотрим оба на пламенно-красное заходящее солнце.

Кирилл протягивает ручонку в закат и говорит, сияя:

– Мяять (мяч).

Еще посмотрел и, покачав головенкой, переменил решение:

– Саал (шар).

И наконец, ухватив меня пребольно за нос, очень уверенный в своей догадке, произнес решительно:

– Неть. Неть – тисы (часы).

Каковы образы. Какова наглядность – нам в подтверждение – о словесных формированиях.

26

У Семена Федоровича где-то в Тамбовской губернии были ребятишки. Сообразил он их перевезти в Москву и по этому случаю начал поприсматривать нам другую комнату.

Сказал, что в том же Георгиевском хотели уплотниться князья В.

Семена Федоровича князь предупредил:

– Жидов и большевиков не пущу.

На другой день отправились на осмотр «тихой пристани».

Князю за шестьдесят, княгине под шестьдесят – оба маленькие, седенькие, чистенькие. И комнатка с ними схожая. Сразу она и мне, и Есенину приглянулась. Одно удивило, что всяческих столиков в комнатенке понаставлено штук пятнадцать: круглые, овальные, ломберные, чайные, черного дерева, красного дерева, из березы карельской, из ореха какого-то особого, с перламутровой инкрустацией, с мозаикой деревянной – одним словом, и не перечислить всех сортов. Есенин скромненько так спросил:

– Нельзя ли столиков пяточек вынести из комнаты?

Князь и княгиня обиделись. Оба сердито замотали головами и затуркали ножками.

Пришлось согласиться на столики. Стали прощаться. Князь, протянув руку, спрашивает:

– Значит, вы будете жить?

А Есенину послышалось вместо «жить» – «жид». Говорит испуганно:

– Что вы, князь, я не жид… я не жид…

Князь и княгиня переглянулись. Глазки их метнули недоверчивые огоньки.

Сердито захлопнулась за нами дверь.

Утром, за чаем, Семен Федорович передал князев ответ, гласящий, что «рыжий» (Есенин) беспременно уж жид и большевик, а насчет «высокого» они тоже не вполне уверены – во всяком случае, в дом свой ни за какие деньги жить не пустят.

Есенин чуть блюдечко от удивления не проглотил.

27

В весеннюю ростепель собрались в Харьков. Всякий столичанин тогда втайне мечтал о белом украинском хлебе, сале, сахаре, о том, чтобы хоть недельку-другую поработало брюхо, как в осень мельница.

Старая моя нянька так говорила о Москве:

– Уж и жизнь! Уж и жизнь! В рот не бери и на двор не ходи.

Весь последний месяц Есенин счастливо играл в карты. К поездке поднасобирались деньги.

Сначала садились за стол оба – я проигрывал, он выигрывал.

На заре вытрясем бумажники: один с деньжищами, другой пустой.

Подсчитаем – все так на так.

Есенин сказал:

– Анатолий, сиди дома. Не игра получается, а одно баловство. Только ночи попусту теряем.

Стал ходить один.

Играл свирепо.

Сорвет ли чей банк, удачно ли промечет – никогда своих денег на столе не держит. По всем растычет карманам: и в брючные, и в жилеточные, и в пиджачные.

Если карта переменится – кармана три вывернет, скажет:

– Я пустой.

Последние его ставки идут на мелок.

Придет домой, растолкает меня и станет из остальных уцелевших карманов на одеяло выпотрашивать хрусткие бумажки…

– Вот, смекай, как играть надо!

Накануне отъезда у нас в Георгиевском Шварц читал свое «Евангелие от Иуды».

Шварц – любопытнейший человек. Больших знаний, тонкой культуры, своеобразной мысли. Блестящий приват-доцент Московского университета с вдохновенным цинизмом проповедовал апологию мещанства. В герани, канарейке и граммофоне видел счастливую будущность человечества.

Когда вкусовые потребности одних возрастут до понимания необходимости розовенького цветочка на своем подоконнике, а изощренность других опростится до щелканья желтой птички, наступит золотой век.

На эстраде всегда Шварц был увлекателен, едок и острословен.

Как несправедливо, что маленькая черная фигурка, с абсолютной круглой бледной головой и постоянным в глазу моноклем на широком шнуре, ушла, не оставив после себя следа.

Походил он на палку черного дерева с шаром из слоновой кости вместо ручки.

Шварц двенадцать лет писал «Евангелие от Иуды».

Впервые его прочесть решил у нас – тогда самых молодых, самых «левых», самых бесцеремонных к литературным богам и божкам.

Объяснял:

– Мне нос важен. Чтобы разнюхали: с тухлятинкой или без тухлятинки. А на сей предмет у этих носы самые подходящие.

На чтение позвали мы Кожебаткина и еще двух-трех наших друзей.

«Евангелие» Шварцу не удалось.

Видимо, он ожидал, что три его печатных листика, на которых положено было двенадцать лет работы, поразят по крайней мере громом «Войны и мира».

Шварц кончил читать и в необычайном волнении выплюнул из глаза монокль.

Есенин дружески положил ему руку на колено:

– А знаете, Шварц, ерунда-а-а!.. Такой вы смелый человек, а перед Иисусом словно институтка с книксочками и приседаньицами. Помните, как у апостола сказано: «Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам»? Вот бы и валяли. Образ-то какой можно было закатить. А то развел патоку… да еще «от Иуды».

И, безнадежно махнув рукой, Есенин нежно заулыбался.

Этой же ночью Шварц отравился.

Узнали мы о его смерти утром.

В Харьков отходил поезд в четыре. Хотелось бежать из Москвы, заткнув кулаками уши и придушив мозг.

На вокзале нас ждали. В теплушке весело потрескивала железная печка. В соседнем вагоне ехали красноармейцы.

Еще с Москвы стали они горланить песни и балагурить. Один, голубоглазый, с добрыми широкими скулами, ноздрями, расставленными как рогатка, и мягким пухлым ртом, чудесно играл на гармошке.

На какой-то станции я замешкался с кипятком. Поезд тронулся. На ходу вскочил в вагон к красноармейцам.

Не доезжая Тулы, поезд крепко пошел.

Вдали по насыпи бежала большая белая собака, весело виляя хвостом.

Голубоглазый отложил гармонь и, вскинув винтовку, неожиданно выстрелил.

Собака, только что весело вилявшая хвостом, ткнулась носом в землю, мелькнула в воздухе белыми лапами и свалилась с насыпи в ров.

Довольный выстрелом, красноармеец повернул ко мне свое мягкое, широкоскулое лицо с пухлым ртом, расползшимся в добродушную улыбку:

– Во как ее…

И еще одна подобная же улыбка как заноза застряла у меня в памяти.

Во дворе у нас жил водопроводчик. Жена его умерла от тифа. Остался на руках неудачливый (вроде как бы юродивенький) мальчонка лет пяти.

Водопроводчик все ходил по разным учреждениям, по детским домам пристраивать мальчика.

Я при встречах интересовался:

– Ну как, пристроили Володюху?

– Обещали, Анатолий Борисович, в ближайшем будущем.

В следующий раз сообщал:

– Просили наведаться через недельку.

Или:

– Сказали, чтоб маненько повременил.

И все в том же духе.

Случилось, что встретил я водопроводчика с другим ответом:

– Пристроил, Анатолий Борисович, пристроил моего Володюху.

И с тою же улыбкой – в ласковости своей хорошо мне знакомой – рассказал, каким образом пристроил: взял на Ярославском вокзале билет, сел с Володюхой в поезд, а в Сергиеве, когда мальчонка заснул, тихонько вышел из вагона и сел в поезд, идущий в Москву.

А Володюха поехал дальше.

28

Идем по Харькову – Есенин в меховой куртке, я в пальто тяжелого английского драпа, а по Сумской молодые люди щеголяют в одних пиджачках.

В руках у Есенина записочка с адресом Льва Осиповича Повицкого – большого его приятеля.

В восемнадцатом году Повицкий жил в Туле у брата на пивоваренном заводе. Есенин с Сергеем Клычковым гостили у них изрядное время.

Часто потом вспоминали они об этом гощенье, и всегда радостно.

А Повицкому Есенин писал дурашливые письма с такими стихами Крученыха:

Утомилась, долго бегая,

Моя вороха пеленок,

Слышит, кто-то, как цыпленок,

Тонко, жалобно пищит:

пить, пить.

Прислонивши локоток,

Видит: в небе без порток

Скачет, пляшет мил дружок.

У Повицкого рассчитывали найти в Харькове кровать и угол.

Спрашиваем у встречных:

– Как пройти?

Чистильщик сапог кому-то на хромовом носке ботинка наяривает полоской бархата сногсшибательный глянец.

– Пойду, Анатолий, узнаю у щеголя дорогу.

– Поди.

– Скажите, пожалуйста, товарищ…

Товарищ на голос оборачивается и, оставив чистильщика с повисшей недоуменно в воздухе полоской бархата, бросается с раскрытыми объятиями к Есенину:

– Сережа!

– А мы тебя, разэнтакий, ищем. Познакомьтесь: Мариенгоф – Повицкий.

Повицкий подхватил нас под руки и потащил к своим друзьям, обещая гостеприимство и любовь. Сам он тоже у кого-то ютился.

Миновали уличку, скосили два-три переулка.

– Ну, ты, Лев Осипович, ступай вперед и вопроси. Обрадуются – кличь нас, а если не очень, повернем оглобли.

Не прошло и минуты, как навстречу нам выпорхнуло с писком и визгом штук шесть девиц. Повицкий был доволен.

– Что я говорил? А?

Из огромной столовой вытащили обеденный стол и, вместо него, двухспальный волосяной матрац поставили на пол.

Было похоже, что знают они нас каждого лет по десять, что давным-давно ожидали приезда, что матрац для того только и припасен, а столовая для этого именно предназначена.

Есть же ведь на свете теплые люди!

От Москвы до Харькова ехали суток восемь; по ночам в очередь топили печь; когда спали, под кость на бедре подкладывали ладонь, чтобы было помягче.

Девицы стали укладывать нас «почивать» в девятом часу, а мы и для приличия не попротивились. Словно в подкованный тяжелый солдатский сапог усталость обула веки.

Как уснули на правом боку, так и проснулись на нем (ни разу за ночь не повернувшись) – в первом часу дня.

Все шесть девиц ходили на цыпочках.

В темный занавес горячей ладонью уперлось весеннее солнце.

Есенин лежал ко мне затылком. Я стал мохрявить его волосы.

– Чего роешься?

– Эх, Вятка, плохо твое дело. На макушке плешинка в серебряный пятачок.

– Что ты?..

И стал ловить серебряный пятачок двумя зеркалами, одно наводя на другое.

Любили мы в ту крепкую и тугую юность потолковать о неподходящих вещах – выдумывали январский иней в волосах, несуществующие серебряные пятачки, осеннюю прохладу в густой горячей крови.

Есенин отложил зеркала и потянулся к карандашу.

Сердцу, как и языку, приятна нежная, хрупкая горечь.

Прямо в кровати, с маху, почти набело (что случалось редко и было не в его тогдашних правилах) написал трогательное лирическое стихотворение.

Через час за завтраком он уже читал благоговейно внимавшим девицам:

По-осеннему кычет сова

Над раздольем дорожной рани.

Облетает моя голова,

Куст волос золотистый вянет.

Полевое степное «ку-гу»,

Здравствуй, мать голубая осина!

Скоро месяц, купаясь в снегу,

Сядет в редкие кудри сына.

Скоро мне без листвы холодеть,

Звоном звезд насыпая уши.

Без меня будут юноши петь,

Не меня будут старцы слушать.

29

В Харькове жил Велемир Хлебников. Решили его проведать.

Очень большая квадратная комната. В углу железная кровать без матраца и тюфячка, в другом углу табурет. На табурете обгрызки кожи, дратва, старая оторванная подметка, сапожная игла и шило.

Хлебников сидит на полу и копошится в каких-то ржавых, без шляпок, гвоздиках. На правой руке у него щиблета.

Он встал нам навстречу и протянул руку с щиблетой.

Я, улыбаясь, пожал старую дырявую подошву. Хлебников даже не заметил.

Есенин спросил:

– Это что у вас, Велемир Викторович, сапог вместо перчатки?

Хлебников сконфузился и покраснел ушами – узкими, длинными, похожими на спущенные рога.

– Вот… сам сапоги тачаю… садитесь…

Сели на кровать.

– Вот…

И он обвел большими, серыми и чистыми, как у святых на иконах Дионисия Глушицкого, глазами пустынный квадрат, оклеенный желтыми выцветшими обоями.

– …комната вот… прекрасная… только не люблю вот… мебели много… лишняя она… мешает.

Я подумал, что Хлебников шутит.

А он говорил строго, тормоша волосы, низко, под машинку остриженные после тифа.

Голова у Хлебникова как стакан простого стекла, просвечивающий зеленым.

– …и спать бы… вот можно на полу… а табурет нужен… заместо стола я на подоконнике… пишу… керосина у меня нет… вот и учусь в темноте… писать… всю ночь сегодня… поэму…

И показал лист бумаги, исчерченный каракулями, сидящими друг на друге, сцепившимися и переплетшимися.

Невозможно было прочесть ни одного слова.

– Вы что же, разбираете это?

– Нет… думал вот, строк сто написал… а когда вот рассвело… вот и…

Глаза стали горькими:

– Поэму… жаль вот… ну, ничего… я, знаете, вот научусь в темноте… непременно в темноте…

На Хлебникове длинный черный сюртук с шелковыми лацканами и парусиновые брюки, стянутые ниже колен обмотками.

Подкладка пальто служит тюфяком и простыней одновременно.

Хлебников смотрит на мою голову – разделенную ровным, блестящим, как перламутр, пробором и выутюженную жесткой щеткой.

– Мариенгоф, мне нравится вот, знаете, ваша прическа… я вот тоже такую себе сделаю…

Есенин говорит:

– Велемир Викторович, вы ведь Председатель Земного шара. Мы хотим в Городском харьковском театре всенародно и торжественным церемониалом упрочить ваше избрание.

Хлебников благодарно жмет нам руки.

Неделю спустя перед тысячеглазым залом совершается ритуал.

Хлебников, в холщовой рясе, босой и со скрещенными на груди руками, выслушивает читаемые Есениным и мной акафисты, посвящающие его в Председатели.

После каждого четверостишия, как условлено, он произносит:

– Верую.

Говорит «верую» так тихо, что еле слышим мы. Есенин толкает его в бок:

– Велемир, говорите громче. Публика ни черта не слышит.

Хлебников поднимает на него недоумевающие глаза, как бы спрашивая: «Но при чем же здесь публика?»

И еще тише, одним движением рта, повторяет:

– Верую.

В заключение как символ Земного шара надеваем ему на палец кольцо, взятое на минуточку у четвертого участника вечера – Бориса Глубоковского.

Опускается занавес.

Глубоковский подходит к Хлебникову:

– Велемир, снимай кольцо.

Хлебников смотрит на него испуганно и прячет руку за спину.

Глубоковский сердится:

– Брось дурака ломать, отдавай кольцо!

Есенин надрывается от смеха.

У Хлебникова белеют губы:

– Это… это… Шар… символ Земного шара… А я – вот… меня… Есенин и Мариенгоф в Председатели…

Глубоковский, теряя терпение, грубо стаскивает кольцо с пальца. Председатель Земного шара, уткнувшись в пыльную театральную кулису, плачет светлыми и большими, как у лошади, слезами.

Перед отъездом в Москву отпечатали мы в Харькове сборничек «Харчевня зорь».

Есенин поместил в нем «Кобыльи корабли», я – «Встречу», Хлебников – поэму и небольшое стихотворение:

Голгофа

Мариенгофа.

Город

Распорот.

Воскресение

Есенина.

Господи, отелись,

В шубе из лис.

30

В пасхальную ночь на харьковском бульваре, вымощенном человеческой толпой, читали стихи.

Есенин своего «Пантократора».

В колокольный звон вклинивал высоким, рассекающим уши голосом:

Не молиться тебе, а лаяться

Научил ты меня, господь.

Толпа в шлемах, кепках и картузах, подобно огромной черной ручище, сжималась в кулак.

А слова падали, как медные пятаки на асфальт.

И за эти седины кудрявые,

За копейки с златых осин,

Я кричу тебе: «К черту старое»,

Непокорный разбойный сын.

Когда Есенин кончил, шлемы, кепки и картузы подняли его на руки и стали бросать вверх. В пасхальную ночь. В колокольный звон.

Хорошая проверка для стихов. А у Гоголя была еще лучше.

Старый большевик Михаил Яковлевич Вайнштейн рассказал мне следующий случай.

В Петропавловской крепости его соседом по камере был максималист. Над максималистом шли последние дни суда, и тюрьма ожидала смертного приговора. Воздух становился твердым, словно камень, а мысли в голове ворочались тупо и тяжело, как жирные свиньи.

И вдруг: из соседней комнаты, от максималиста, через толстую петропавловскую стену – широкий, раскатистый во всю грудь – смех. Такой, что идет от пупа.

Смех перед виселицей пострашнее рыданий.

Вайнштейн поднял тревогу: казалось, безумие опередило смерть.

Пришел надзиратель, заглянул в камеру к максималисту, развел руками, недоуменно покачал головой и сообщил:

– Читает.

Тогда Вайнштейн стуками оторвал соседа от книги и спросил:

– В чем дело?

Сосед ответил:

– Читаю Гоголя. «Ночь под Рождество». Про кузнеца Вакулу. Сил моих нет, до чего смешно…

31

Из всей литературы наименее по душе была нам – литература военного комиссариата.

Сначала читали внимательно и точно все мобилизационные приказы. Читали и расстраивались. Чувствовали непрочность наших освободительных бумажек. Впоследствии нашли способ более душеспокойный – не читать ни одного. Только быстрее пробегали мимо свежерасклеенных.

Зажмурили глаза, а вести стали ползти через уши.

С перепугу Есенин побежал к комиссару цирков – Нине Сергеевне Рукавишниковой.

Циркачи были освобождены от обязанности и чести с винтовкой в руках защищать республику.

Рукавишникова предложила Есенину выезжать верхом на коне на арену и читать какую-то стихотворную ерунду, сопровождающую пантомиму.

Три дня Есенин гарцевал на коне, а я с приятельницами из ложи бенуара встречал и провожал его громовыми овациями.

Четвертое выступление было менее удачным.

У цирковой клячи защекотало в ноздре, и она так мотнула головой, что Есенин, попривыкнувший к ее спокойному нраву, от неожиданности вылетел из седла и, описав в воздухе головокружительное сальто-мортале, растянулся на земле.

– Уж лучше сложу голову в честном бою, – сказал он Нине Сергеевне.

С обоюдного согласия полугодовой контракт был разорван.

Днем позже приехал из Туркестана Почем-Соль. Вечером распили бутылку кишмишевки у одного из друзей. Разошлись поздней ночью.

На улице догорланивали о «странностях любви».

Есенин вывез из Харькова нежное чувство к восемнадцатилетней девушке с библейскими глазами.

Девушка любила поэзию. На выпряженной таратайке, стоящей среди маленького круглого двора, просиживали они от раннего вечера до зари. Девушка глядела на луну, а Есенин в ее библейские глаза.

Толковали о преимуществах неполной рифмы перед точкой, о неприличии пользоваться глагольной, о барабанности составной и приятности усеченной.

Есенину невозможно нравилось, что девушка с библейскими глазами вместо «рифмы» – произносила «рыфма».

Он стал даже ласково называть ее:

– Рыфмочка.

Горланя на всю улицу, Есенин требовал от меня подтверждения перед Почем-Солью сходства Рыфмочки с возлюбленной царя Соломона, прекрасной и неповторимой Суламифью.

Я, зля его, говорил, что Рыфмочка прекрасна, как всякая еврейская девушка, только что окончившая в Виннице гимназию и собирающаяся на зубоврачебные курсы в Харьков.

Он восхвалял ее библейские глаза, а я – будущее ее искусство долбить зубы бормашиной.

В самом разгаре спора неожиданно раздался пронзительный свисток, и на освещенном углу появились фигуры милиционеров.

Из груди Есенина вырвалось как придыхание:

– Облава!

Только вчера он вернул Рукавишниковой спасительное цирковое удостоверение.

Раздумывать долго не приходилось.

– Бежим?

– Бежим!

Пятки засверкали. Позади дребезжали свистки и плюхались тяжелые сапоги.

Почем-Соль сделал вслед за нами прыжков двадцать. У него заломило в спине, в колене, слетела с головы шапка, а из раскрывшегося портфеля, как из голубятни, вылетели бумаги.

Схватившись за голову, он сел на мостовую.

Срезая угол, мы видели, как его пленили и повели милиционеры.

А между нами и погоней расстояние неизменно росло.

У Гранатного переулка Есенин нырнул в черные чужие ворота, а я побежал дальше. Редкие ночные прохожие шарахались в стороны.

Есенин после рассказывал, как милиционеры обыскивали двор, в котором он притаился, как он слышал приказ стрелять, если обнаружат, и как он вставил палец меж десен, чтобы не стучали зубы.

С час просидели мы на кроватях, дожидаясь Почем-Соли.

А он явился только в десятом часу утра. Бедняга провел ночь в милиции. Не помогли и мандаты с грозными подписями и печатями.

Ругал нас последними словами:

– Чего, олухи, побежали?.. Вшей из-за вас, чертей, понабрался. Ночь не спал. Проститутку пьяную в чувство приводил. Бумажник уперли…

– А мы ничего себе – спали… на мягкой постели…

– Вот тебе, Почем-Соль, и мандат… и еще грозишь: «имею право ареста до тридцати суток», а самого… в каталажку… пф-ф…

– Вовсе не «пф-ф»!.. А спрашивали: «Кто был с вами?», говорю: «Поэты Есенин и Мариенгоф».

– Зачем сказал?

– А что же, мне всю жизнь из-за вас, дьяволов, в каталажке сидеть?

– Ну?

– Ну, потом: «Почему побежали?» – «Потому, – отвечаю, – идиоты». Хорошо еще, что дежурный попался толковый: «Известное дело, – говорит, – имажинисты», и отпустил, не составив протокола.

Почем-Соль вез нам из Туркестана кишмиш, урюк, рис и разновсякого варенья целые жбаны.

А под Тулой заградительный продовольственный отряд, несмотря на имеющиеся разрешения, все отобрал.

«Заградилка» та и ее начальник из гусарских вахмистров – рыжий, веснушчатый, с носом, торчащим, как шпора, – славились на всю Россию своей лютостью.

32

В середине лета Почем-Соль получил командировку на Кавказ.

– И мы с тобой.

– Собирай чемоданы.

Отдельный маленький белый вагон туркестанских дорог. У нас двухместное мягкое купе. Во всем вагоне четыре человека и проводник.

Секретарем у Почем-Соли мой однокашник по Нижегородскому дворянскому институту – Василий Гастев. Малый такой, что на ходу подметки режет.

Гастев в полной походной форме, вплоть до полевого бинокля. Какие-то невероятные нашивки у него на обшлаге. Почем-Соль железнодорожный свой чин приравнивает чуть ли не к командующему армией, а Гастев – скромно к командиру полка. Когда является он к дежурному по станции и, нервно постукивая ногтем о желтую кобуру нагана, требует прицепки нашего вагона «вне всякой очереди», у дежурного трясутся поджилки.

– Слушаюсь: с первым отходящим.

С таким секретарем совершаем путь до Ростова молниеносно. Это означает, что вместо полагающихся по тому времени пятнадцати-двадцати дней мы выскакиваем из вагона на ростовском вокзале на пятые сутки.

Одновременно Гастев и… администратор наших лекций.

Мы с Есениным читаем в Ростове, в Таганроге. В Новочеркасске, после громовой статьи местной газеты, за несколько часов до начала – лекция запрещается.

На этот раз не спасает ни желтая гастевская кобура, ни карта местности на полевой сумке, ни цейссовский бинокль.

Газета сообщила неправдоподобнейшую историю имажинизма, «рокамболические» наши биографии – и под конец ехидно намекнула о таинственном отдельном вагоне, в котором разъезжают молодые люди, и о боевом администраторе, украшенном ромбами и красной звездой.

С Почем-Солью после такой статьи стало скверно.

Отдав распоряжение «отбыть с первым отходящим», он, переодевшись в чистые исподники и рубаху, лег в своем купе – умирать.

Мы пробовали успокаивать, давали клятвенные обещания, что впредь никаких лекций читать не будем, но безуспешно. Он был сосредоточенно-молчалив и смотрел в пространство взглядом блуждающим и просветленным, словно врата царствия небесного уже разверзлись перед ним.

А на ночь принял касторки.

Поезд шел по Кубанской степи.

К пустому пузырьку от касторки Есенин привязал веревку и, раскачивая ею, как кадилом, совершал отпевание над холодеющим в суеверном страхе Почем-Солью. Действие возвышенных слов службы и тягучая грусть напева были бы для него губительны, если бы, к счастью, вслед за этим очень быстро не наступил черед действию касторки.

Волей-неволей Почем-Соли пришлось встать на ноги.

Тогда Есенин придумывал новую пытку. Зная любовь Почем-Соли к «покушать» и невозможность сего в данный момент, он приходил в купе к нему с полной тарелкой нарезанных кружочками помидоров, лука, огурцов и крутых яиц (блюдо, горячо обожаемое нашим другом) и, усевшись против, начинал, причмокивая, причавкивая и прищелкивая языком, отправлять в рот ложку за ложкой.

Почем-Соль обращался к Есенину молящим голосом:

– Сереженька, уйди, пожалуйста.

Причмокивания и прищелкивания становились яростней и язвительней.

– Сережа, ты знаешь, как я люблю помидоры… у меня даже сердце начинает болеть…

Но Есенин был неумолим.

Тогда Почем-Соль ложился, закрывал глаза и наваливал подушку на уши.

Есенин наклонялся над подушкой, приподнимал уголок и продолжал чавкать еще громогласней и нестерпимей.

Почем-Соль срывался с места. Есенин преследовал его с тарелкой. Почем-Соль хватал первый попавшийся предмет под руку и запускал им в своего истязателя. Тот увертывался.

Тогда жертва кричала грозно и повелительно:

– Гастев, наган!

– А я уже все съел.

И Есенин показывал пустую тарелку.

Мы лежали в своем купе. Есенин, уткнувшись во флоберовскую «Мадам Бовари». Некоторые страницы, особенно его восторгавшие, читал вслух.

В хвосте поезда вдруг весело загалдели. От вагона к вагону – пошел галдеж по всему составу.

Мы высунулись из окна.

По степи, вперегонки с нашим поездом, лупил обалдевший от страха перед паровозом рыжий тоненький жеребенок.

Зрелище было трогательное. Надрываясь от крика, размахивая штанами и крутя кудластой своей золотой головой, Есенин подбадривал и подгонял скакуна. Железный и живой конь бежали вровень версты две. Потом четвероногий стал отставать, и мы потеряли его из вида.

Есенин ходил сам не свой.

После Кисловодска он написал в Харьков письмо девушке, к которой относился нежно.

Оно не безынтересно.

Привожу:

Милая, милая Женя. Ради бога, не подумайте, что мне что-нибудь от вас нужно, я сам не знаю, почему это я стал вам учащенно напоминать о себе. Конечно, разные бывают болезни, но все они проходят. Думаю, что пройдет и эта. Сегодня утром мы из Кисловодска выехали в Баку, и, глядя из окна вагона на эти кавказские пейзажи, внутри сделалось как-то тесно и неловко. Я здесь второй раз, в этих местах, и абсолютно не понимаю, чем поразили они тех, которые создали в нас образы Терека, Дарьяла и всех прочих. Признаться, в Рязанской губ. я Кавказом был больше богат, чем здесь. Сейчас у меня зародилась мысль о вредности путешествий для меня. Я не знаю, что было бы со мной, если б случайно мне пришлось объездить весь земной шар. Конечно, если не пистолет юнкера Шмидта, то, во всяком случае, что-нибудь разрушающее чувство земного диапазона. Уж до того на этой планете тесно и скучно. Конечно, есть прыжки для живого, вроде перехода от коня к поезду, но все это только ускорение или выпукление. По намекам это известно все гораздо раньше и богаче. Трогает меня в этом только грусть за уходящее, милое, родное, звериное и незыблемая сила мертвого, механического.

Вот вам наглядный случай из этого. Ехали мы из Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно и что же видим: за паровозом, что есть силы, скачет маленький жеребенок, так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его. Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод – для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень многое. Конь стальной победил коня живого, и этот маленький жеребенок был для меня наглядным, дорогим, вымирающим образом деревни и ликом Махно. Она и он в революции вашей страшно походят на этого жеребенка тягательством живой силы с железной…

Простите, милая, еще раз за то, что беспокою вас. Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого. Ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены без славы и без мечтаний. Тесно в нем живому, тесно строящему мост из-под ног грядущих поколений. Конечно, кому откроется, тот увидит тогда эти покрытые уже плесенью мосты, но всегда ведь бывает жаль, что если выстроен дом, а в нем не живут, челнок выдолблен, а в нем не плавают.

А в прогоне от Минеральных до Баку Есениным написана лучшая из его поэм – «Сорокоуст». Жеребенок, пустившийся в тягу с нашим поездом, запечатлен в образе, полном значимости и лирики, глубоко волнующей.

В Дербенте наш проводник, набирая воду в колодце, упустил ведро.

Есенин и его использовал в обращении к железному гостю в «Сорокоусте»:

Жаль, что в детстве тебя не пришлось

Утопить, как ведро, в колодце.

В Петровском порту стоял целый состав малярийных больных. Нам пришлось видеть припадки поистине ужасные. Люди прыгали на своих досках, как резиновые мячи, скрежетали зубами, обливались потом, то ледяным, то дымящимся, как кипяток.

В «Сорокоусте»:

Се изб деревенчатый живот

Трясет стальная лихорадка.

33

Забыл рассказать.

Случайно на платформе ростовского вокзала я столкнулся с Зинаидой Николаевной Райх. Она ехала в Кисловодск.

Зимой Зинаида Николаевна родила мальчика. У Есенина спросила по телефону:

– Как назвать?

Есенин думал, думал – выбирая нелитературное имя – и сказал:

– Константином.

После крещенья спохватился:

– Черт побери, а ведь Бальмонта Константином зовут.

На сына посмотреть не поехал.

Заметив на ростовской платформе меня, разговаривающего с Райх, Есенин описал полукруг на каблуках и, вскочив на рельсу, пошел в обратную сторону, ловя равновесие плавающими в воздухе руками.

Зинаида Николаевна попросила:

– Скажите Сереже, что я еду с Костей. Он его не видал. Пусть зайдет, взглянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.

Я направился к Есенину. Передал просьбу. Сначала он заупрямился:

– Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.

– Пойди – скоро второй звонок. Сын же ведь.

Вошел в купе, сдвинул брови. Зинаида Николаевна развязала ленточки кружевного конвертика. Маленькое розовое существо барахтало ножками…

– Фу! Черный!.. Есенины черные не бывают…

– Сережа!

Райх отвернулась к стеклу. Плечи вздрогнули.

– Ну, Анатолий, поднимайся.

И Есенин легкой, танцующей походкой вышел в коридор международного вагона.

34

На обратном пути в Пятигорске мы узнали о неладах в Москве: будто, согласно какому-то распоряжению, прикрыты – и наша книжная лавка, и «Стойло Пегаса», и книги не вышли, об издании которых договорились с Кожебаткиным на компанейских началах.

У меня тропическая лихорадка – лежу пластом. Есенин уезжает в Москву один, с красноармейским эшелоном.

Еще месяц я мотаюсь по Кавказу. Наш вагон прыгает, словно блоха, между Минеральными – Петровским портом – Баку.

Наконец – восвояси. Мы в хвосте скорого на Москву. Белыми простынями застлана земля, а горы – как подушки в сверкающих полотняных наволоках.

В Москве случайно, на улице, встречаю первым Шершеневича. Я еду с вокзала. Из-под чемоданов, корзин, мешков торчит моя голова в летней светлой шляпе.

Останавливаю извозчика. Шершеневич вскакивает на подножку:

– Знаешь, арестован Сережа. Попал в какую-то облаву. Третий день. А магазин ваш и «Стойло» открыты, книги вышли…

Так с чемоданом, корзинами и мешками, вместо дома, несусь в Центропечать к Борису Федоровичу Малкину – всегдашнему нашему защитнику, палочке-выручалочке.

– Что же это такое?.. Как же это так?.. Борис Федорович, а?.. Сережа арестован!

Борис Федорович снимает телефонную трубку.

А вечером Есенин дома. На физию серой тенью легла смешная чумазость. Щеки, губы, подбородок – в рыжей, милой, жесткой щетине. В голубых глазах – сквозь радость встречи – глубокая ссадина, точащая обидой.

За чаем поет бандитскую:

В жизни живем мы только раз,

Когда отмычки есть у нас.

Думать не годится,

В жизни что случится,

Эх, в жизни живем мы только раз.

35

Опять перебрались в Богословский. В том же бахрушинском доме, но в другой квартире.

У нас три комнаты, экономка (Эмилия) в кружевном накрахмаленном фартучке и борзый пес (Ирма).

Кормит нас Эмилия рябчиками, глухарями, пломбирами, фруктовыми муссами, золотыми ромовыми бабами.

Оба мы необыкновенно увлечены образцовым порядком, хозяйственностью, сытым благополучием.

На брюках выутюжена складочка; воротнички, платочки, рубахи поразительной белоснежности.

Есенин мечтает:

– Подожди, Анатолий, и типография своя будет, и автомобиль ржать у подъезда.

Три дня подряд у нас обедает один крестьянский поэт.

На четвертый Есенин заявляет:

– Не к нам он ходит, а ради мяса нашего, да рябчики жрать.

Эмилия получает распоряжение приготовить на обед картошку.

– Вот посмотрю я, как он часто после картошки будет ходить.

Словно в руку Есенину, после картофельного обеда недели две крестьянский стихотворец не показывает носа.

По вечерам частенько бываем на Пресне, у Сергея Тимофеевича Коненкова. Маленький, ветхий, белый домик – в нем мастерская и кухонка. В кухонке живет Коненков. В ней же Григорий Александрович (коненковский дворник, коненковская нянька и верный друг) поучает нас мудрости. У Григория Александровича лоб Сократа.

Коненков тычет пальцем:

– Ты его слушай да в коробок свой прячь – мудро он говорит: кто ты есть? А есть ты человек. А человек есть – чело века. Понял?

И, взяв гармошку, Коненков затягивает есенинское яблочко:

Эх, яблочко

Цвету звонкого,

Пьем мы водочку

Да у Коненкова.

Один Новый год встречали в Доме печати.

Есенина упросили спеть его литературные частушки. Василий Каменский взялся подыгрывать на тальянке.

Каменский уселся в кресле на эстраде, Есенин – у него на коленях. Начали:

Я сидела на песке

У моста высокого,

Нету лучше из стихов

Александра Блокова.

Ходит Брюсов по Тверской

Не мышой, а крысиной.

Дядя, дядя я большой,

Скоро буду с лысиной.

Ах, сыпь! Ах, жарь!

Маяковский бездарь.

Рожа краской питана,

Обокрал Уитмана.

Ох, батюшки, ох-ох-ох,

Есть поэт Мариенгоф.

Много кушал, много пил,

Без подштанников ходил.

Сделала свистулечку

Из ореха грецкого,

Нету яре и звончей

Песен Городецкого.

И, хитро глянув на Каменского, прижавшись коварнейшим образом к его груди, запел во весь голос припасенную под конец частушку:

Квас сухарный, квас янтарный,

Бочка старо-новая,

У Васятки, у Каменского,

Голова дубовая.

Туго набитый живот зала затрясся от хохота. В руках растерявшегося Каменского поперхнулась гармошка.

36

Зашел к нам на Никитскую в лавку человек – предлагает недорого шапку седого бобра. Надвинул Есенин шапку на свою золотую пену и пошел к зеркалу. Долго делал ямку посреди, слегка бекренил, выбивал из-под меха золотую прядь и распушал ее. Важно пузыря губы, смотрел на себя в стекло, пока сквозь важность не глянула на него из стекла улыбка, говорящая: «И до чего же это я хорош в бобре!»

Потом попримерил я.

Со страхом глядел Есенин на блеск и на черное масло моих расширяющихся зрачков.

– Знаешь, Анатолий, к тебе не тово… Не очень…

– А ты в ней, Сережа, гриба вроде… Березовика… Не идет…

– Ну?..

И оба глубоко и с грустью вздохнули. Человек, принесший шапку, переминался с ноги на ногу. Я сказал:

– Наплевать, что не к лицу… зато тепло будет… я бы взял.

Есенин погладил бобра по серебряным иглам.

– И мне бы тепло было! – произнес он мечтательно.

Кожебаткин посоветовал:

– А вы бы, господа, жребий метнули.

И рассмеялся ноздрями, из которых торчал волос, густой и черный, как на кисточках для акварели. Мы с Есениным невозможно обрадовались.

– Завязывай, Мелентьич, на платке узел.

Кожебаткин вытащил из кармана платок.

Есенин от волнения хлопал себя ладонями по бокам, как курица крыльями.

– Н-ну!..

И Кожебаткин протянул кулак, из которого торчали два загадочных ушка.

Есенин впился в них глазами, морщил и тер лоб, шевелил губами, что-то прикидывал и соображал. Наконец уверенно ухватился за тот, что был поморщинистей и погорбатей.

Покупатели, что были в лавке, и продавец шапки сомкнули вокруг нас кольцо.

Узел и бобровую шапку вытащил я.

С того случая жребьеметание прочно внедрилось в нашу жизнь.

Двадцать первый год балует нас двумя комнатами: одна похуже, повыцвестей обоями, постарей мебелью, другая – с министерским письменным столом, английскими креслами и аршинным бордюром в коричневых хризантемах.

Передо мной два есенинских кулака – в одном зажата бумажка.

Пустая рука – пустая судьба.

В непрекословной послушности року доходили до того, что перед дверью уборной (когда обоим приспичивало одновременно) ломали спичку. Счастливец, вытащивший серную головку, торжественно вступал в тронный зал.

37

Генерал Иванов, получив от царя приказ прибыть с георгиевцами для усмирения февральского Петербурга, прежде всего вспомнил о своих добрых знакомых в столице и попросил адъютанта купить в Могилеве сотенку яичек из-под курочки и с полпудика сливочного маслица.

Пустячное дело! Пройдет по торцам Невского молодецким маршем георгиевский батальон, под охи и ахи медных труб – и конец всем революциям.

А там – генерал отдаст яички добрым знакомым, погреет у камелька старые ноги в красных лампасах, побрюзжит, поскрипит, потешится новым орденом, царской благодарностью, и – обратно на фронт.

Но яички так и не пришли по назначению.

Март.

Любовью гимназистки влюбилась Россия в Александра Федоровича Керенского.

Ах, эта гимназическая любовь!

Ах, непостоянное гимназическое сердечко!..

Прошли медовые весенние месяцы.

Июнь.

Галицийские поля зацвели кровью.

Заворочался недовольный фронт.

Август.

Корнилов поднимает с фронта туземный корпус. Осетинские и Дагестанские полки. Генералы Крымов и Краснов принимают командование. Князь Гагарин с черкесами и ингушами на подступах к Петербургу.

Но телеграммы Керенского разбивают боевых генералов.

Начало октября. Генералу Краснову сотник Карташов делает доклад.

Входит Керенский. Протягивает руку офицеру. Тот вытягивается, стоит смирно и не дает своей руки. Побледневший Керенский говорит:

– Поручик, я подал вам руку.

– Виноват, господин верховный главнокомандующий, я не могу подать вам руки, я – корниловец, – отвечает сотник.

Керенский не вполне угодил господам офицерам.

А рабочим и солдатам?

Еще меньше.

Они своевременно об этом его уведомили. Правда, не столь церемонно, как сотник Карташов.

Одну неправдоподобь сменяет другая – более величественная.

Девятнадцатый и двадцатые годы.

Гражданская война.

В Одесском Совете депутатов Муравьев говорит:

– …в одни сутки мы восстановили разрушенный Радой сорокасаженный мост и ворвались в Киев. Я приказал артиллерии бить по самым большим дворцам, по десятиэтажному дому Грушевского. Дом сгорел дотла. Я зажег город. Бил по дворцам, по церквам, по попам, по монахам. Двадцать пятого января оборонческая дума просила перемирия. В ответ я велел бить химическими удушливыми газами… Говоря по прямому проводу с Владимиром Ильичем, я сказал ему, что хочу идти с революционными войсками завоевать весь мир…

Шекспировский монолог.

Литературу всегда уговаривают, чтобы она хоть одним глазом, а поглядывала на жизнь. Вот мы и поглядывали.

Однажды имажинистам показалось, что в искусстве поднимает голову формальная реакция.

«Верховный совет» имажинистов (Есенин, Эрдман, Шершеневич, Кусиков и я) на тайном заседании решил объявить «всеобщую мобилизацию» в защиту левых форм.

В маленькой тайной типографии мы отпечатали «приказ». Ночью вышли на улицы клеить его на заборах, стенах, столбах Москвы – рядом с приказами военного комиссариата в дни наиболее решительных боев с белыми армиями.

Кухарки ранним утром разнесли страшную новость о «всеобщей» по квартирам. Перепуганный москвич толпами стоял перед «приказом». Одни вообще ничего не понимали, другие читали только заглавие – хватались за головы и бежали как оглашенные. «Приказ» предлагал такого-то числа и дня всем! всем! всем! собраться на Театральной площади со знаменами и лозунгами, требующими защиты левого искусства. Далее – шествие к Московскому Совету, речи и предъявления «пунктов».

Около полудня к нам на Никитскую в книжную лавку прибежали Шершеневич и Кусиков.

Глаза у них были вытаращены и лица белы. Кусиков, медленно ворочая одеревеневшим языком, спросил:

– Вы… еще… т-торгуете?..

Есенин забеспокоился:

– А вы?..

– Нас… уже!..

– Что уже?..

– Запечатали… за мобилизацию… и…

Кусиков холодными пальцами вынул из кармана и протянул нам узенькую повестку.

Есенин прочел грозный штамп.

– Толя, пойдем… погуляем…

И потянулся к шляпе.

В этот момент перед зеркальным стеклом магазина остановился черный крытый автомобиль. Из него выскочило два человека в кожаных куртках.

Есенин отложил шляпу. Спасительное «погулять» слишком поздно пришло ему в голову. Люди в черной коже вошли в магазин. А через несколько минут Есенин, Шершеневич, Кусиков и я были в МЧК.

Следователь, силясь проглотить смешок, вел допрос.

Есенин говорил:

– Отец родной, я же с большевиками… я же с Октябрьской революцией… читал мое:

Мать моя родина,

Я большевик.

– А он (и тыкал в меня пальцем) про вас писал… красный террор воспел:

В этой черепов груде

Наша красная месть…

Шершеневич мягко касался есенинского плеча:

– Подожди, Сережа, подожди… товарищ следователь, к сожалению, в последние месяцы от русской литературы пошел запашок буниновщины и мережковщины…

– Отец родной, это он верно говорит… завоняла… смердеть начала…

Из-под «вечного» золотого следовательского пера ползли суровые и сердитые буквы, а палец, которым чесал он свою макушку, ероша на ней белобрысенький пух, был непростительно для такого учреждения добродушен и несерьезен.

– Подпишитесь здесь.

Мы молча поставили свои имена.

И через час – на радостях угощали Шершеневича и Кусикова у себя, на Богословском, молодым кахетинским.

Есенин напевал:

Bсе, что было,

Чем сердце ныло…

А назавтра, согласно данному следователю обязательству, явились на Театральную площадь отменять мобилизацию.

Черноволосые девушки не хотели расходиться, требуя «стихов», курчавые юноши – «речей».

Мы таинственно разводили руками. Отряд в десять всадников конной милиции преисполнил нас гордостью.

Есенин шепнул мне на ухо:

– Мы вроде Марата… против него тоже, когда он про министра Неккера написал, двенадцать тысяч конницы выставили.

38

Почем-Соль уезжал в Крым. Дела наши сложились так, что одному необходимо было остаться в Москве. Тянем жребий. На мою долю выпадает поездка. Уславливаемся, что следующая отлучка за Есениным.

Возвращаюсь через месяц. Есенин читает первую главу «Пугачева».

Ох, как устал и как болит нога,

Ржет дорога в жуткое пространство.

С первых строк чувствую в слове кровь и мясо. Вдавив в землю ступни и пятки – крепко стоит стих.

Я привез первое действие «Заговора дураков».

Отправляемся распить бутылочку за возвращение и за начало драматических поэм. С нами Почем-Соль.

На Никитском бульваре в красном каменном доме на седьмом этаже у Зои Петровны Шатовой найдешь не только что николаевскую «белую головку», «перцовки» и «зубровки» Петра Смирнова, но и старое бургундское, и черный английский ром.

Легко взбегаем нескончаемую лестницу. Звоним условленные три звонка. Отворяется дверь. Смотрю, Есенин пятится.

– Пожалуйста!.. пожалуйста!.. входите… входите… и вы… и вы… А теперь попрошу вас документы!.. – очень вежливо говорит человек при нагане.

Везет нам последнее время на эти проклятые встречи.

В коридоре сидят с винтовками красноармейцы.

Агенты производят обыск.

– Я поэт Есенин!

– Я поэт Мариенгоф!

– Очень приятно.

– Разрешите уйти…

– К сожалению…

Делать нечего – остаемся.

– А пообедать разрешите?

– Сделайте милость. Здесь и выпивочка найдется… Не правда ли, Зоя Петровна?..

Зоя Петровна пытается растянуть губы в угодливую улыбку. А растягиваются они в жалкую испуганную гримасу.

Почем-Соль дергает скулами, теребит бородавочку и разворачивает один за другим мандаты, каждый величиной с полотняную наволочку.

На креслах, на диване, на стульях шатовские посетители, лишенные аппетита и разговорчивости.

В час ночи на двух грузовых автомобилях мы компанией человек в шестьдесят отправляемся на Лубянку.

Есенин деловито и строго нагрузил себя, меня и Почем– Соль подушками Зои Петровны, одеялами, головками сыра, гусями, курами, свиными корейками и телячьей ножкой.

В предварилке та же деловитость и распорядительность. Наши нары, устланные бархатистыми одеялами, имеют уютный вид.

Неожиданно исчезает одна подушка.

Есенин кричит на всю камеру:

– Если через десять минут подушка не будет на моей наре, потребую общего обыска… слышите… вы… граждане… черт вас возьми!

И подушка возвращается таинственным образом.

Ордер на наше освобождение был подписан на третий день.

39

Есенин уехал с Почем-Солью в Бухару. Штат нашего друга пополнился еще одним комическим персонажем – инженером Лёвой.

Лёва на коротеньких кривых ножках, покрыт большой головой с плешью, розовой, как пятка у девушки. Глаза у него грустные, и весь он грустный, как аптечная склянка.

Лёва любит поговорить об острых, жирных и сдобных яствах, а у самого катар желудка и ест одни каши, которые сам же варит на маленьком собственном примусе в чистенькой собственной медной кастрюльке.

От Минска и до Читы, от Батума и до Самарканда нет такого местечка, в котором бы у Лёвы не нашлось родственника.

Этим он и завоевал сердце Почем-Соли.

Есенин говорит:

– Хороший человек! С ним не пропадешь – на колу у турка встретит троюродную тетю.

Перед отъездом Почем-Соль поставил Лёве условие:

– Хочешь в моем штате состоять и в Туркестан ехать – купи себе инженерскую фуражку. Без бархатного околыша какой дурак поверит, что ты политехникум окончил?

Лёва скуп до наивности, и такая трата ввергает его в пропасть уныния.

Есенин уговаривает Почем-Соль:

– Все равно никто не поверит…

Лёва бурчит:

– Пгистал ко мне с фугажкой, как лавговый лист к заднице…

Есенин поправляет:

– Не лавровый, Лёва, а банный – березовый…

– Безгазлично… Я ему, дугаку, говогю… Тут фугашка пагшивая, а там тги пуда муки за эти деньги купишь…

Почем-Соль сердится:

– Ничего вы не понимаете! Мне для красоты инженер нужен. Чтоб из окошка вагона выглядывал…

– Так ты инженерскую фуражку на проводника и надень.

У Почем-Соли скулы бьют чечетку.

Лёва безнадежно машет рукой:

– Чегт с тобой… пойду завтга на Сухагевку…

Денег наскребли Есенину на поездку маловато. Советуемся с Лёвой – как бы увеличить капитал.

Лёва потихоньку от Почем-Соли сообщает, что в Бухаре золотые десятирублевки дороже в три раза.

Есенин дает ему денег:

– Купи мне.

На другой день вместо десятирублевок Лёва приносит кучу обручальных колец.

Начинаем хохотать.

Кольца все несуразные, огромные – хоть салфетку продевай.

Лёва резонно успокаивает:

– Не жениться же ты, Сегежка, собигаешься, а пгодавать… говогю, загаботаешь – и загаботаешь…

Возвратясь, смешно мне рассказывал Есенин, как бегал Лёва, высунув язык, с этими кольцами по Ташкенту, шнырял по базарам и лавчонкам и как пришлось в конце концов спустить их, понеся потери. Целую неделю Лёва был мрачен и, будто колдуя, под нос себе шептал холодными губами:

– Убитки!.. какие убитки…

С дороги я получил от Есенина письмо:

Милый Толя, привет тебе и целование.

Сейчас сижу в вагоне и ровно третий день смотрю из окна на проклятую Самару и не пойму никак – действительно ли я ощущаю все это или читаю «Мертвые души» с «Ревизором». Почем-Соль пьян и уверяет своего знакомого, что он написал «Юрия Милославского», что все политические тузы – его приятели, что у него все «курьеры, курьеры, курьеры». Лёва сидит хмурый и спрашивает меня чуть ли не по пяти раз в день о том: «съел ли бы я сейчас тарелку борща малороссийского». Мне вспоминается сейчас твоя кислая морда, когда ты говорил о селедках. Если хочешь представить меня, то съешь кусочек и посмотри на себя в зеркало.

Еду я, конечно, ничего, не без настроения все-таки, даже рад, что плюнул на эту проклятую Москву. Я сейчас собираю себя и гляжу внутрь. Последнее происшествие меня-таки сильно ошеломило. Больше, конечно, так пить я уже не буду, а сегодня, например, даже совсем отказался, чтоб посмотреть на пьяного Почем-Соль. Боже мой, какая это гадость, а я, вероятно, еще хуже бывал.

Климат здесь почему-то в этот год холоднее, чем у нас. Кой-где даже есть еще снег. Так что голым я пока не хожу и сплю, покрываясь шубой. Провизии здесь, конечно, до того «много», что я невольно спрашиваю в свою очередь Лёву: «А ты, Лёва, съел бы колбасу?» Вот так сутки, другие, третьи, четвертые, пятые, шестые едем-едем, а оглянешься в окно – как заколдованное место проклятая Самара.

Вагон, конечно, хороший, но все-таки жаль, что это не ровное стоячее место. Бурливой голове трудно думается в такой тряске. За поездом у нас опять бежала лошадь (не жеребенок), но я теперь говорю: «Природа, ты подражаешь Есенину».

Итак, мой друг, часто вспоминаю тебя, нашу милую Эмилию и опять, опять возвращаемся к тому же: «Как ты думаешь, Лёва, а что теперь кушает Анатолий?»

В общем, поездка очень славная. Я и всегда говорил себе, что проехаться не мешает, особенно в такое время, когда масло в Москве 16–17, а здесь 25–30.

Это, во-первых, экономно, а во-вторых, но, во-вторых, Ваня (слышу, Лёва за стеной посылает Почем-Соль к священной матери), это на второе у нас полагается.

Итак, ты видишь – все это довольно весело и занимательно, так что мне без труда приходится ставить точку, чтоб поскорей отделаться от письма. О, я недаром говорил себе, что с Почем-Солью ездить очень весело.

Твой Сергун.

Привет Коненкову, Сереже и Дав. Самойл.

P. S. Прошло еще четыре дня с тех пор, как я написал тебе письмо, а мы еще в Самаре. Сегодня с тоски, то есть с радости, вышел на платформу, подхожу к стенной газете и зрю, как самарское Лито кроет имажинистов. Я даже не думал, что мы здесь в такой моде.

40

В дни отсутствия Есенина я познакомился в шершеневичской книжной лавочке с актрисой Камерного театра – Анной Никритиной (в будущем моей женой).

Как-то в мягкую апрельскую ночь мы сидели у Каменного моста. Купол Храма Христа плыл по темной воде Москвы-реки, как огромная золотая лодка. Тараща глазищами и шипя шинами, проносились по мосту редкие автомобили. Волны били свое холодное стеклянное тело о камень.

Хотелось говорить о необычном и необычными словами.

Я поднял камень и бросил в реку, в отражение купола храма.

Золотая лодка брызнула искрами, сверкающей щепой и черными щелями.

– Смотрите!

По реке вновь плыло твердое и ровное золото. А о булыжнике, рассекшем его, не было памяти и следа.

Я говорил о дружбе, сравнивая ее с тенью собора в реке, и о женщинах, которые у нас были, подобных камню.

Потом завязал узел на платке, окунул конец в воду, мокрым затянул еще и, подавая Никритиной, сказал:

– Теперь попробуйте… развяжите…

Она подняла на меня глаза.

– Зачем?

– Будто каменным стал узел… вот и дружба наша с Есениным такая же…

И заговорил о годах радостей общих и печалей, надежд и разуверений. Она улыбнулась:

– В рифму и ямбом у вас, пожалуй, лучше получится.

И мне самому стало немножко смешно и неловко от слов, расхаживающих по-индючьи важно.

Мы разошлись с Есениным несколькими годами позже. Но теперь я знаю, что это случилось не в двадцать четвертом году, после возвращения его из-за границы, а гораздо раньше. Может быть, даже в лавочке Шершеневича, когда впервые я увидел Никритину. А может быть, в ту ночь, когда мне захотелось говорить о дружбе необычными словами.

41

Задымились серебряной пылью мостовые. По нашему Богословскому ходит ветхий седенький дворник, похожий на коненковского деревянного «старенького старичка». Будто не ноги передвигает он, а толстые, березовые, низко подрубленные пни. В руках у дворника маленькая зеленая леечка. Из нее он поливает дымящиеся пылью булыжники. Двигается медленно, медленно склоняет узкую шею лейки, а та, нехотя, фыркает на горячий камень светлыми малюсенькими брызгами.

Когда-то «старенький старичок» был садовником и поливал из зеленой леечки нежные розовые левкои.

Тогда нужен был он, его леечка и цветы, пахнущие хорошим французским мылом.

А булыжники, которые он поливает, начинают дымиться наново раньше, чем он дойдет до конца своей мостовой, длиной в десяток сажен.

Я с Никритиной возвращался с бегов.

Как по клавишам рояля, били по камню подковы рысака. Никритина еще ни разу не была у нас в доме. Я долго уговаривал, просил, соблазнял необыкновенным кулинарным искусством Эмилии.

А когда она согласилась, одним легким духом взбежал три этажа и вонзил палец в звонок. Вонзив же, забыл вытащить. Обалдевший звонок горланил так же громко, как мое сердце.

Когда распахнулась дверь и на меня глянули удивленные, перепуганные и любопытные глаза Эмилии, я мгновенно изобрел от них прикрытие и прозрачную ложь:

– Умираю от голода! есть! есть! е…

В коридоре мешки с мукой, кишмишем, рисом и урюком.

Влетел в комнату. Чемоданы, корзины, мешки.

– Сергей Александрович приехали… вас побежали искать…

Я по-ребячьи запрыгал, по-ребячьи захлопал в ладоши, по-ребячьи уцепил Никритину за ладони.

А из них по капелькам вытекала теплота.

В окно било солнце, не по-весеннему жаркое.

– Я пойду…

И она высвободила из моих пальцев две маленькие враждебные льдинки.

Я проводил ее до дому. Прощаясь, ловил взгляд и не мог поймать – попадались стиснутые брови и ресницы, волочащиеся по щекам, как мохры старомодной длинной юбки.

Есенина нашел в «Стойле Пегаса».

И почему-то, обнимая его, я тоже прятал глаза.

Вечером Почем-Соль сетовал:

– Не поеду, вот тебе слово, в жизни больше не поеду с Сергеем… Весь вагон забил мукой и кишмишем. По ночам, прохвост, погрузки устраивал… я, можно сказать, гроза там… центральная власть, уполномоченный, а он кишмишников в вагон с базара таскает. Я им по два пуда с Левой разрешил, а они, мерзавцы, по шесть наперли…

Есенин нагибается к моему уху:

– По двенадцати!..

– Перед поэтишками тамошними мэтром ходит… деньгами швыряется, а из вагона уполномоченного гомельскую лавчонку устроил… с урючниками до седьмого пота торгуется… И какая же, можно сказать, я после этого – гроза… уполномоченный…

– Скажи, пожалуйста, «урюк, мука, кишмиш»!.. А то, что я в твоем вагоне четвертую и пятую главу «Пугачева» написал, это что?.. Я тебя, сукина сына, обессмерчиваю, в вечность ввожу… а он – «урюк! урюк!»…

При слове «вечность» замирали слова на губах Почем-Соли, и сам он начинал светиться ласково, тепло, умиротворенно, как в глухом слякотном пензенском переулке окошечко под кисейным ламбрекенчиком, озаренное керосиновой лампой с абажуром из розового стекла, похожим на выкрахмаленную нижнюю юбку провинциальной франтихи.

42

Когда Никритина уезжала в Киев, из какой-то ласковой и теплой стесненности и смешной неудоби я не решился проводить ее на вокзал.

Она жила в Газетном переулке. Путь к Брянскому шел по Никитской мимо нашей книжной лавки.

Поезд уходил часа в три. Боясь опоздать, с половины одиннадцатого я стал собираться в магазин. Обычно никогда не приходили мы раньше двух. А в лето «Пугачева» и «Заговора» заглядывали на часок после обеда и то не каждый день.

Есенин удивился:

– Одурел… в такую рань…

– Сегодня день бойкий…

Уставившись на меня, ехидно спрашивал:

– Торговать, значит?.. Ну, иди, иди, поторгуй.

И сам отправился со мной для проверки.

А как заявились, уселся я у окна и заерзал глазами по стеклу.

Когда заходил покупатель, Есенин тыкал меня локтем в бок:

– Торгуй!.. торгуй…

Я смотрел на него жалостливо.

А он:

– Достаньте, Анатолий Борисович, с верхней полки Шеллера-Михайлова.

Проклятый писателишко написал назло мне томов пятьдесят. Я скалил зубы и на покупателя, и на Есенина. А на зловредное обращение ко мне на «вы» и «с именем-отчеством» отвечал с дрожью в голосе:

– Товарищ Есенин.

И вот: когда стоял на лесенке, балансируя кипою ростом в полтора аршина, увидел в окошко, сквозь серебряный кипень пыли, извозчика и в ногах у него знакомую мне корзиночку.

Трудно балансировать в таком положении. А на извозчичьем сиденье беленькая гамлетка, кофточка из батиста с галстучком и коричневая юбочка. Будто не актриса эстетствующего в Гофмане, Клоделе и Уайльде театра, а гимназисточка класса шестого ехала на каникулы в тихий Миргород.

Тут уж не от меня, а от судьбы – месть за то, что был Есенин неумолим и каменносердечен.

Вся полуторааршинная горка Шеллера-Михайлова низверглась вниз, тарабаря по есенинскому затылку жесткими «нивскими» переплетами.

Я же пробкой от сельтерской вылетел из магазина, навсегда обнажив сердце для каверзнейших стрел и ядовитейших шпилек.

43

На лето остались в Москве. Есенин работал над «Пугачевым», я – над «Заговором дураков». Чтоб моркотно не было, от безалабери, до обеда закрыли наши двери и для друзей, и для есенинских подруг. У входа даже соответствующую вывесили записку.

А на тех, для кого записка наша была не указом, спускали Эмилию.

Она хоть за ляжки и не хватала, но цербером была знаменитым.

Материал для своих исторических поэм я черпал из двух-трех старых книжонок, Есенин – из академического Пушкина.

Кроме «Истории Пугачевского бунта» и «Капитанской дочки», так почти ничего Есенин и не прочел, а когда начинала грызть совесть, успокаивал себя тем, что Покровский все равно лучше Пушкина не напишет. Меня же частенько уговаривал приналечь на «Ледяной дом».

Я люблю есенинского «Пугачева». Есенин умудрился написать с чудесной наивностью лирического искусства суровые характеры и отнюдь не лирическую тему.

Поэма Есенина вроде тех старинных православных иконок, на которых образописцы изображали бога отдыхающим после сотворения мира на полатях под лоскутным одеялом.

А на полу рисовали снятые валенки. Сам же бог – рыжебородый новгородский мужик с желтыми мозолистыми пятками.

Петр I предавал такие иконы сожжению как противные вере. Римские папы и кардиналы лучше его чувствовали искусство. На иконах в соборах Италии – святые щеголяют модами эпохи Возрождения.

Свои поэмы по главам мы читали друзьям. Как-то собрались у нас: Коненков, Мейерхольд, Густав Шпет, Якулов. После чтения Мейерхольд стал говорить о постановке «Пугачева» и «Заговора» у себя в театре.

– А вот художником пригласим Сергея Тимофеевича, – обратился Мейерхольд к Коненкову, – он нам здоровеннейших этаких деревянных болванов вытешет.

У Коненкова вкось пошли глаза:

– Кого?

– Я говорю, Сергей Тимофеевич, вы нам болванов деревянных…

– Болванов?

И Коненков так стукнул о стол стаканом, что во все стороны брызнуло стекло мельчайшими брызгами.

– Статуи… из дерева… Сергей Тимофеевич…

– Для балагана вашего.

Коненков встал:

– Ну, прости, Серега… прости, Анатолий… я пойду… пойду от «болванов» подальше…

Обиделся он смертельно.

А Мейерхольд ничего не понимал: чем разобидел, отчего заварилась такая безладица.

Есенин говорил:

– Все оттого, Всеволод, что ты его не почуял… «Болваны»!.. Разве возможно!.. Ты вот бабу так нежно по брюху не гладишь, как он своих деревянных «мужичков болотных» и «стареньких старичков»… в мастерской у себя никогда не разденет их при чужом глазе… Заперемшись, холстяные чехлы снимает, как с невесты батистовую рубашечку в первую ночь… А ты – «болваны»… разве возможно!..

Есенин нравоучил, а Якулов утешал Мейерхольда на свой якуловский неподражаемый манер:

– Он… гхе-гхе… Азия, Всеволод, Азия… вот греческую королеву лепил… в смокинге из Афин приехал… из бородищи своей эспаньолку выкроил… ну, думаю, – европейский художник… а он… гхе-гхе… пришел раз ко мне, ну… там шампанское было, фрукты, красивые женщины… гхе-гхе… он говорит: двинем ко мне, на Пресню, здесь, гхе-гхе, скучно… чем, думаю, после архипелага греческого подивит… а он в кухню к себе привез… водки две бутылки… гхе-гхе… огурцов соленых, лук головками… а сам на печь и… гхе-гхе… за гармошку… щиблеты снял, а потом… гхе-гхе… пойте, говорит: «Как мы просо сеяли, сеяли»… можно сказать, красивые женщины… гхе-гхе… жилет белый… художник европейский… гхе-гхе… Азия, Всеволод, Азия…

44

Больше всего в жизни Есенин боялся сифилиса. Выскочит, бывало, на носу у него прыщик величиной с хлебную крошку, и уж ходит он от зеркала к зеркалу суров и мрачен.

На дню спросит раз пятьдесят:

– Люэс, может, а?.. а?..

Однажды отправился даже в Румянцевку вычитывать признаки страшной хворобы.

После того стало еще хуже – чуть что:

– Венчик Венеры!

Когда вернулись они с Почем-Солью из Туркестана, у Есенина от беспрерывного жеванья урюка стали слегка кровоточить десны.

Перед каждым встречным и поперечным он задирал губу:

– Вот кровь идет… а?.. не первая стадия?.. а?..

Как-то Кусиков устроил вечеринку. Есенин сидел рядом с Мейерхольдом.

Мейерхольд ему говорил:

– Знаешь, Сережа, я ведь в твою жену влюблен… в Зинаиду Николаевну… Если поженимся, сердиться на меня не будешь?..

Есенин шутливо кланялся Мейерхольду в ноги:

– Возьми ее, сделай милость… По гроб тебе благодарен буду.

А когда встали из-за стола, задрал перед Мейерхольдом губу:

– Вот… десна… тово…

Мейерхольд произнес многозначительно:

– Да-а…

И Есенин вылинял с лица, как ситец от июльского солнца.

Потом он отвел в сторону Почем-Соль и трагическим шепотом сообщил ему на ухо:

– У меня сифилис… Всеволод сказал… а мы с тобой из одного стакана пили… значит…

У Почем-Соли подкосились ноги.

Есенин подвел его к дивану, усадил и налил в стакан воды:

– Пей!

Почем-Соль выпил. Но скулы продолжали прыгать.

Есенин спросил:

– Может, побрызгать?

И побрызгал.

Почем-Соль глядел в ничто невидящими глазами.

Есенин сел рядом с ним на диван и, будто деревянный шарик из чашечки бильбоке, выронил с плеч голову на руки.

Так просидели они минут десять. Потом поднялись и, волоча ступни по паркету, вышли в прихожую.

Мы с Кусиковым догнали их у выходной двери.

– Куда вы?

– Мы домой… у нас сифилис…

И ушли.

В шесть часов утра Есенин расталкивал Почем-Соль:

– Вставай… К врачу едем…

Почем-Соль мгновенно проснулся, сел на кровать и стал в одну штанину подштанников всовывать обе ноги.

Я пробовал шутить:

– Мишук, у тебя уже начался паралич мозга!

Но, когда он взъерошил на меня глаза, я горько пожалел о своей шутке.

Зрачки его в ужасе расползались, как чернильные капли, упавшие на промокашку.

Бедняга поверил.

Есенин с деланым спокойствием ледяными пальцами завязывал галстук.

Потом Почем-Соль, забыв одеть галифе, стал прямо на подштанники натягивать сапоги.

Я положил ему руку на плечо:

– Хотя ты теперь, Миша, и «полный генерал», но все-таки сенаторской формы тебе еще не полагается!

Есенин, не повернувшись, сказал, дрогнув плечами:

– А ты все остришь!.. даже когда пахнет пулей браунинга… – И с сокрушенной горестью: – Это – друг… друг…

Половина седьмого они обрывали звонок у тяжелой дубовой двери с медной, начищенной кирпичом дощечкой.

От горничной, не успевшей еще телесную рыхлость, заревые сны и плотоядь упрятать за крахмальный фартучек, шел теплый пар, как от утренней болотной речки. В щель через цепочку она буркнула что-то о раннем часе и старых костях профессора, которым нужен покой.

Есенин бил кулаками в дверь до тех пор, пока не услышал в ответ кашель, сипы и охи из дальней комнаты.

Старые кости поднялись с постели, чтобы прописать одному – зубной эликсир и мягкую зубную щетку, а другому:

– Бром, батенька мой, бром…

Прощаясь, профессор кряхтел:

– Сорок пять лет практикую, батенька мой, но такого, чтоб двери ломали… нет, батеньки мои… и добро бы с делом пришли… а то… большевики, что ли?.. то-то! то-то!.. Ну, будьте здоровы, батеньки мои…

45

Эрмитаж. На скамьях ситцевая веселая толпа. На эстраде заграничные эксцентрики – синьор Везувио и дон Мадридо. У синьора нос вологодской репкой, у дона – полтавской дулей.

Дон Мадридо ходит колесом по цветистому русскому ковру. Синьор ловит его за шароварину.

– Фи, куды пошель?

– Ми, синьор, до дому…

А в эрмитажном парке пахнет крепким белым грибом. Как-то около забора Есенин нашел две землянички.

Я давно не был в Ленинграде. Так же ли, как и в те чудесные годы, меж торцов Невского вихрявится милая нелепая травка.

Синьора Везувио и дона Мадридо сменила знаменитая русская балерина. Мы смотрим на молодые упругие икры. Носок – подобно копью – вонзен в дощатый пьедестал. А щеки мешочками, и под глазами пятидесятилетняя одутловатость. Но об этом знает зеркало в уборной, а не ситцевые взволнованные ряды.

Чудесная штука искусство.

Из гнусавого равнодушного рояля человек с усталыми темными веками выколачивает «Лебединое озеро».

К нам подошел Жорж Якулов. На нем фиолетовый френч из старых драпри. Он бьет по желтым крагам тоненькой тросточкой. Шикарный человек. С этой же тросточкой в белых перчатках водил свою роту в атаку на немцев. А потом на оранжевых ленточках звенел Георгиевскими крестами.

Смотрит Якулов на нас, загадочно прищуря одну маслину. Другая щедро полита провансальским маслом.

– А хотите, с Изадорой Дункан познакомлю?

Есенин даже привскочил со скамьи:

– Где она… где?..

– Здесь… гхе-гхе… замечательная женщина…

Есенин ухватил Якулова за рукав:

– Веди!

И понеслись от Зеркального зала к Зимнему, от Зимнего в Летний, от Летнего к оперетте, от оперетты обратно в парк шаркать глазами по скамьям.

Изадоры Дункан не было.

– Черт дери… гхе-гхе… нет… ушла… черт дери.

– Здесь, Жорж, здесь.

И снова от Зеркального к Зимнему, от Зимнего к оперетте, в Летний, в парк.

– Жорж, милый, здесь, здесь.

Я говорю:

– Ты бы, Сережа, ноздрей след понюхал.

– И понюхаю. А ты пиши в Киев цидульки два раза в день и помалкивай в тряпочку.

Пришлось помалкивать.

Изадоры Дункан не было. Есенин мрачнел и досадовал.

Теперь чудится что-то роковое в той необъяснимой и огромной жажде встречи с женщиной, которую он никогда не видел в лицо и которой суждено было сыграть в его жизни столь крупную, столь печальную и, скажу более, столь губительную роль.

Спешу оговориться: губительность Дункан для Есенина ни в какой степени не умаляет фигуры этой замечательной женщины, большого человека и гениальной актрисы.

46

Почем-Соль влюбился. Бреет голову, меняет пестрые туркестанские тюбетейки, начищает сапоги американским кремом и пудрит нос. Из бухарского белого шелка сшил полдюжины рубашек.

Собственно, я виновник этого несчастья. Ведь знал, что Почем-Соль любит хорошие вещи.

А та, с которой я его познакомил, именно хорошая Вещь. Ею приятно обставить квартиру.

У нашего друга нет квартиры, но зато есть вагон. Из-за вагона он обзавелся Лёвой в «инженерской» фуражке.

Очень страшно, если он возьмет Вещь в жены, чтобы украсить свое купе.

Я ему от сердца говорю:

– Уж лучше я тебе подарю ковер!

А он сердится.

По вечерам мы с Есениным беспокоимся за его судьбу. Есенин, как в прошлые дни, говорит:

– Пропадает парень… пла-а-а-кать хочется!

47

Вернулась Никритина.

Холодные осенние вечера. Луна похожа на желток крутого яйца.

С одиннадцати часов вечера я сижу на скамеечке Тверского бульвара, против Камерного, и жду. В театр мне войти нельзя. Я – друг Мейерхольда и враг Таирова. Как это давно было. Теперь, при встрече с Мейерхольдом, еле касаюсь шляпы, а с Таировым даже немного больше, чем добрые знакомые.

Иногда репетиции затягивались до часу, до двух, до трех ночи.

Когда возвращаюсь домой, Есенин и Почем-Соль надо мной издеваются. Обещают подарить теплый цилиндр с наушниками. Меня прозвали Брамбиллом (в Камерном был спектакль «Принцесса Брамбилла»). А Никритину – обезьянкой, мартышкой, мартыном, мартышоном.

Есенин придумывает частушки.

Я считаю Никритину замечательной, а он поет:

Ах, мартышечка-душа

Собой не больно хороша.

А когда она бывает у нас, ту же частушку Есенин поет на другой манер:

Ах, мартышечка-душа

Собою очень хороша.

По ночам через стену слышу беспокойный шепот. Это Почем-Соль с Есениным тревожатся о моей судьбе.

48

Якулов устроил пирушку у себя в студии.

В первом часу ночи приехала Дункан.

Красный, мягкими складками льющийся хитон; красные, с отблеском меди, волосы; большое тело, ступающее легко и мягко.

Она обвела комнату глазами, похожими на блюдца из синего фаянса, и остановила их на Есенине.

Маленький, нежный рот ему улыбнулся.

Изадора легла на диван, а Есенин у ее ног.

Она окунула руку в его кудри и сказала:

– Solotaia golova!

Было неожиданно, что она, знающая не больше десятка русских слов, знала именно эти два.

Потом поцеловала его в губы.

И вторично ее рот, маленький и красный, как ранка от пули, приятно изломал русские буквы:

– Anguel!

Поцеловала еще раз и сказала:

– Tschort!

В четвертом часу утра Изадора Дункан и Есенин уехали.

Почем-Соль подсел ко мне и стал с последним отчаянием набрасывать план спасения Вятки.

– Увезу его…

– Не поедет…

– В Персию…

– Разве что в Персию…

От Якулова ушли на заре. По пустынной улице шагали с грустными сердцами.

49

На другой день мы отправились к Дункан.

Пречистенка. Балашовский особняк. Тяжелые мраморные лестницы, комнаты в «стилях»: ампировские – похожи на залы московских ресторанов, излюбленных купечеством; мавританские – на сандуновские бани. В зимнем саду – дохлые кактусы и унылые пальмы. Кактусы и пальмы так же несчастны и грустны, как звери в железных клетках Зоологического парка.

Мебель грузная, в золоте. Парча, штоф, бархат.

В комнате Изадоры Дункан на креслах, диванах, столах – французские легкие ткани, венецианские платки, русский пестрый ситец.

Из сундуков вытащено все, чем можно прикрыть бесстыдство, дурной вкус, дурную роскошь.

Изадора нежно улыбнулась и, собирая морщинки на носу, говорит:

– C’est Balachoff… ploho chambre…[2] ploho… Isadora fichu[3] chéle… achetra[4] mnogo, mnogo ruska chéle…

На полу волосяные тюфячки, подушки, матрацы, покрытые коврами и мехом.

Люстры затянуты красным шелком. Изадора не любит белого электричества. Ей больше пятидесяти лет.

На столике, перед кроватью, большой портрет Гордона Крега.

Есенин берет его и пристально рассматривает. Потом будто выпивает свои сухие, слегка потрескавшие губы.

– Твой муж?

– Qu’est-ce que c’est mouje?

– Mari… époux…[5]

– Oui, mari… bil… Kreg ploho mouje, ploho mari… Kreg pichet, pichet, travaillait[6], travaillait… ploho mouje… Kreg génie[7].

Есенин тычет себя пальцем в грудь.

– И я гений!.. Есенин гений… гений!.. я… Есенин – гений, а Крег – дрянь!

И, скроив презрительную гримасу, он сует портрет Крега под кипу нот и старых журналов.

– Адьо!

Изадора в восторге:

– Adieu.

И делает мягкий прощальный жест.

– А теперь, Изадора (и Есенин пригибает бровь), танцуй… понимаешь, Изадора?.. Нам танцуй!

Он чувствует себя Иродом, требующим танец у Саломеи.

– Tansoui? Bon![8]

Дункан надевает есенинские кепи и пиджак. Музыка чувственная, незнакомая, беспокоящая.

Апаш – Изадора Дункан. Женщина – шарф.

Страшный и прекрасный танец.

Узкое и розовое тело шарфа извивается в ее руках. Она ломает ему хребет, беспокойными пальцами сдавливает горло. Беспощадно и трагически свисает круглая шелковая голова ткани.

Дункан кончила танец, распластав на ковре судорожно вытянувшийся труп своего призрачного партнера.

Есенин впоследствии стал ее господином, ее повелителем. Она, как собака, целовала руку, которую он заносил для удара, и глаза, в которых чаще, чем любовь, горела ненависть к ней.

И все-таки он был только – партнером, похожим на тот кусок розовой материи – безвольный и трагический.

Она танцевала.

Она вела танец.

50

А нам приятель Саша Сахаров, завзятый частушечник, уже горланил:

Толя ходит неумыт,

А Сережа чистенький —

Потому Сережа спит

С Дуней на Пречистенке.

Нехорошая кутерьма захлестнула дни.

Розовый полусумрак. С мягких больших плеч Изадоры стекают легкие складки красноватого шелка.

Есенин сует Почем-Соли четвертаковый детский музыкальный ящичек.

– Крути, Мишук, а я буду кренделя выделывать.

Почем-Соль крутит проволочную ручку. Ящик скрипит «Барыню».

Ба-а-а-а-рыня, барыня-а!

Сударыня барыня-а!

Скинув лаковые башмаки, босыми ногами на пушистых французских коврах Есенин «выделывает кренделя».

Дункан смотрит на него влюбленными синими фаянсовыми блюдцами.

– C’est la Russie… éa c’est la Russie…[9]

Ходуном ходят на столе стаканы, расплескивая теплое шампанское.

Вертуном крутятся есенинские желтые пятки.

– Mitschatelno!

Есенин останавливается. На побледневшем лбу крупные, холодные капли. Глаза тоже как холодные, крупные, почти бесцветные злые капли.

– Изадора, сигарет!

Дункан подает Есенину папиросу.

– Шампань!

И она идет за шампанским.

Есенин выпивает залпом стакан и тут же наливает до краев второй.

Дункан завязывает вокруг его шеи свои нежные и слишком мягкие руки.

На синие фаянсовые блюдца будто проливается чай, разбавленный молоком. Она шепчет:

– Essenin krepkii!.. oschegne krepkii.

Таких ночей стало семь в неделю и тридцать в месяц.

Как-то я попросил у Изадоры Дункан воды.

– Qu’est-ce que c’est «vodi»?

– L’eau[10].

– L’eau?

Изадора забыла, что вода тоже может утолять жажду.

Шампань, коньяк, водка.

В начале зимы Почем-Соль должен был уехать на Кавказ. Стали обдумывать, как вытащить из Москвы Есенина. Соблазняли и соблазнили Персией.

На го́ре Есенин опоздал к поезду.

Почем-Соль пожертвовал Лёвой в «инженерской» фуражке.

После третьего звонка беднягу высадили из вагона с тем, чтобы, захватив Есенина, догонял вместе с ним вагон в Ростове.

Выбрались они дней через семь.

Из Ростова я получил открытку:

Милый Толя. Черт бы тебя побрал за то, что ты меня вляпал во всю эту историю.

Во-первых, я в Ростове сижу у Нины и ругаюсь на чем свет стоит.

Вагон ваш, конечно, улетел. Лёва достал купе, но в таких купе ездить – все равно что у турок на колу висеть, да притом я совершенно разуверился во всех ваших возможностях. Это все за счет твоей молодости и его глупости. В четверг еду в Тифлис и буду рад, если встречусь с Мишей, тогда конец всем этим мукам.

Ростов – дрянь невероятная, грязь, слякоть и этот «Сегежа», который торгуется со всеми из-за двух копеек. С ним всюду со стыда сгоришь. Привет Изадоре, Ирме и Илье Ильичу. Я думаю, что у них воздух проветрился теперь и они, вероятно, уже забыли нас. Ну, да с глаз долой и из сердца вон. Плакать, конечно, не будем.

И дурак же ты, рыжий!

Да и я не умен, что послушался.

Проклятая Персия.

Сергей.

А на другой день после получения этого письма заявился обратно в Москву и Есенин самолично.

51

В маленький белый вагон туркестанских дорог вошла Вещь.

У Вещи нос искусной формы, мягкие золотистые волосы, хорошо нарисованы яркой масляной краской губы и прозрачной голубой акварелью глаза – недружелюбные, как нежилая, нетопленая комната.

Одновременно с большой Вещью в вагончике поселилось множество маленьких вещей: голубенькие скатерочки, плюшевые коврики, ламбрекенчики, серебряные ложки, вазочки, пепельницы, флакончики.

Когда Почем-Соль начинал шумно вздыхать, у большой Вещи на носу собирались сердитые складочки.

– Пожалуйста, осторожней! Ты разобьешь мое баккара́.

В таких случаях я не мог удержаться, чтобы не съязвить:

– А пузыречки вовсе не баккара́, а Брока́ра.

Вещь собирала губы в мундштучок.

– Конечно, Анатолий Борисович, если вы никогда в жизни не видели хорошего стекла и фарфора, вы можете так говорить. Вот у вас с Есениным на кроватях даже простыни бумажные, а у нас в доме кухарка, Анатолий Борисович, на таких спать постыдилась бы…

И Вещь, продев в иголочное ушко красную нитку, сосредоточенно начинала вышивать на хрустящем голландском полотне витиеватенькую монограмму, переплетая в ней начальные буквы имени Почем-Соли и своего.

В белом вагончике с каждым днем все меньше становилось нашего воздуха.

Вещи выдыхали свой – упрямый, въедливый и пахучий, как земляничное мыло.

У Почем-Соли стали округляться щеки, а мягонький набалдашничек на носу розоветь и чиновно салиться.

52

Есенин почти перебрался на Пречистенку.

Изадора Дункан подарила ему золотые часы. Ей казалось, что с часами он перестанет постоянно куда-то торопиться; не будет бежать от ампировских кресел, боясь опоздать на какие-то загадочные встречи и неведомые дела.

У Сергея Тимофеевича Коненкова все человечество разделялось на людей с часами и людей без часов.

Определяя кого-нибудь, он обычно буркал:

– Этот… с часами.

И мы уже знали, что если речь шла о художнике, то рассуждать дальше о его талантах было бы незадачливо.

И вот, по странной игре судьбы, у самого что ни на есть племенного «человека без часов» появились в кармане золотые, с двумя крышками и чуть ли не от Буре.

Мало того – он при всяком новом человеке стремился непременно раза два вытянуть их из кармана и, щелкнув тяжелой золотой крышкой, полюбопытствовать на время.

В остальном часы не сыграли предназначенной им роли.

Есенин так же продолжал бежать от мягких балашовских кресел на неведомые дела и загадочные, несуществующие встречи.

Иногда он прибегал на Богословский с маленьким сверточком.

В такие дни лицо его было решительно и серьезно. Звучали каменные слова:

– Окончательно… так ей и сказал: «Изадора, адьо!»

В маленьком сверточке Есенин приносил две-три рубашки, пару кальсон и носки.

На Богословский возвращалось его имущество.

Мы улыбались.

В книжной лавке я сообщал Кожебаткину:

– Сегодня Есенин опять сказал Изадоре:

Адьо! Адьо!

Давай мое белье.

Часа через два после появления Есенина с Пречистенки прибывал швейцар с письмом. Есенин писал лаконический и непреклонный ответ. Еще через час нажимал пуговку нашего звонка секретарь Дункан – Илья Ильич Шнейдер.

Наконец, к вечеру, являлась сама Изадора.

У нее по-детски припухали губы, и на голубых фаянсовых блюдцах сверкали соленые капельки.

Она опускалась на пол около стула, на котором сидел Есенин, обнимала его ногу и рассыпала по его коленям красную медь своих волос:

– Anguel.

Есенин грубо отталкивал ее сапогом.

– Пойди ты к… – и хлестал заборной бранью.

Тогда Изадора еще нежнее и еще нежнее произносила:

– Serguei Alexandrovitsch, lublu tibia.

Кончалось всегда одним и тем же.

Эмилия снова собирала сверточек с движимым имуществом.

53

Летом я встречался с Никритиной раз в сутки. После ее возвращения из Киева – два раза. Потом – три. И все-таки казалось, что мало.

Тогда она «на совсем» осталась в маленькой богословской комнатке.

Случилось все очень просто: как-то я удержал ее вечером и упросил не уходить на следующее утро.

Я сказал:

– Все равно вам придется через час торопиться ко мне на свидание… Нет никакого расчета.

Никритина согласилась.

А через два дня она перенесла на Богословский крохотный тюлевый лифчичек с розовенькими ленточками.

Больше вещей не было.

54

Весна. В раскрытое окно лезет солнце и какая-то незатейливая, подглуповатенькая радость.

Я затягиваю ремень на непомерно разбухшем чемодане. Сколько ни пыхчу, как ни упираюсь коленом в его желтый фибровый живот – толку мало.

Усаживаю Никритину на чемодан.

– Постарайся набраться весу.

Она, легонькая, как перышко, наедается воздухом и смехом.

– Рразз!

Раздувшиеся щеки лопаются, ремень вырывается у меня из рук, и разъяренная крышка подбрасывает «вес» кверху.

Входят Есенин и Дункан.

Есенин в шелковом белом кашне, в светлых перчатках и с букетиком весенних цветов.

Он держит под руку Изадору важно и церемонно.

Изадора в клетчатом английском костюме, в маленькой шляпочке, улыбающаяся и помолодевшая.

Есенин передает букетик Никритиной.

Наш поезд на Кавказ отходит через час. Есенинский аэроплан отлетает в Кенигсберг через три дня.

– А я тебе, дура-ягодка, стихотворение написал.

– И я тебе, Вяточка.

Есенин читает, вкладывая в теплые и грустные слова теплый и грустный голос:

Прощание с Мариенгофом

Есть в дружбе счастье оголтелое

И судорога буйных чувств —

Огонь растапливает тело,

Как стеариновую свечу.

Возлюбленный мой, дай мне руки —

Я по-иному не привык, —

Хочу омыть их в час разлуки

Я желтой пеной головы.

Ах Толя, Толя, ты ли, ты ли,

В который миг, в который раз —

Опять, как молоко, застыли

Круги недвижущихся глаз.

Прощай, прощай! В пожарах лунных

Дождусь ли радостного дня?

Среди прославленных и юных

Ты был всех лучше для меня.

В такой-то срок, в таком-то годе

Мы встретимся, быть может, вновь..

Мне страшно – ведь душа проходит,

Как молодость и как любовь.

Другой в тебе меня заглушит.

Не потому ли – в лад речам

Мои рыдающие уши,

Как весла, плещут по плечам?

Прощай, прощай! В пожарах лунных

Не зреть мне радостного дня,

Но все ж средь трепетных и юных

Ты был всех лучше для меня.

Мое «Прощание с Есениным» заканчивалось следующими строками:

А вдруг —

При возвращении

В руке рука захолодеет

И оборвется встречный поцелуй.

55

А вот что писал Есенин из далеких краев:

Остенде. Июль, 9, 1922.

Милый мой Толик. Я думал, что ты где-нибудь обретаешься в краях злополучных лихорадок и дынь нашего чудеснейшего путешествия 1920 года, и вдруг из письма Ильи Ильича узнал, что ты в Москве. Милой мой, самый близкий, родной и хороший. Так хочется мне отсюда, из этой кошмарной Европы, обратно в Россию, к прежнему молодому нашему хулиганству и всему нашему задору. Здесь такая тоска, такая бездарнейшая северянинщина жизни.

Сейчас сижу в Остенде. Паршивейшее Гель-Голландское море и свиные тупые морды европейцев. От изобилия вин в сих краях я бросил пить и тяну только сельтер.

Там, из Москвы, нам казалось, что Европа – это самый обширнейший район распространения наших идей и поэзии, а отсюда я вижу: боже мой, до чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет такой страны еще и быть не может.

Со стороны внешних впечатлений после нашей разлуки здесь все прибрано и выглажено под утюг. На первых порах твоему взору это понравилось бы, а потом, думаю, и ты стал бы хлопать себя по колену и скулить, как собака. Сплошное кладбище. Все эти люди, которые снуют быстрее ящериц, не люди – а могильные черви, дома их – гроба, а материк – склеп. Кто здесь жил – тот давно умер, и помним его только мы. Ибо черви помнить не могут.

Из всего, что я здесь намерен сделать, – это издать переводы двух книжек по 32 страницы двух несчастных авторов, о которых здесь знают весьма немного, и то в литературных кругах. Издам на английском и французском.

В Берлине я наделал, конечно, много скандала и переполоха. Мой цилиндр и сшитое берлинским портным манто привели всех в бешенство. Все думают, что я приехал на деньги большевиков как чекист – или как агитатор. Мне все это весело и забавно. Том свой продал Гржебину. От твоих книг шарахаются. «Хорошую книгу стихов» удалось продать только как сборник новых стихов твоих и моих. Ну, да черт с ними, ибо все они здесь прогнили за 5 лет эмиграции. Живущий в склепе пахнет мертвечиной. Если ты хочешь сюда пробраться, то потормоши Илью Ильича, я ему пишу об этом особо. Только после всего, что я здесь видел, мне не очень хочется, чтобы ты покинул Россию. Наше литературное поле другим сторожам доверять нельзя. Во всяком случае, конечно, езжай, если хочется, но скажу откровенно: если я не удеру отсюда через месяц, то это будет большое чудо. Тогда, значит, во мне есть дьявольская выдержка характера, которую отрицает во мне Коган.

Вспоминаю сейчас о Туркестане. Как все это было прекрасно, боже мой! Я люблю себя сейчас даже пьяного со всеми своими скандалами:

В Самарканд не поеду-у я,

Т-там живет – да любовь моя…

Толя милый, приветы. Приветы.

Твой Сергун.

Дура моя ягодка.

Дюжину писем я изволил отправить вашей сволочности, и ваша сволочность – ни гу-гу.

Итак, начинаю.

Знаете ли вы, милостивый государь, Европу? Нет. Вы не знаете Европы. Боже мой, какое впечатление, как бьется сердце… О, нет, вы не знаете Европы.

Во-первых, боже мой, такая гадость, однообразие, такая духовная нищета, что блевать хочется. Сердце бьется, бьется самой отчаяннейшей ненавистью, так и чешется, но, к горю моему, один ненавистный мне в этом случае, но прекрасный поэт Эрдман сказал, что почесать его нечем. Почему нечем? Я готов просунуть для этой цели в горло сапожную щетку, но рот мой мал и горло мое узко. Да, прав он, этот проклятый Эрдман, передай ему за это тысячу поцелуев.

Да, мой друг рыжий, да. Я писал Сашке, писал Златому – и вы «ни тебе, ни матери».

Теперь я понял, понял все я —

Ах, уж не мальчик я давно, —

Среди исканий, без покоя

Любить поэту не дано.

Это сказал В. Ш., по-английски он зовется В. Шекспир.

О, я узнал теперь, что вы за канальи, и в следующий раз вам, как в месть, напишу обязательно по-английски – чтобы вы ничего не поняли.

Ну так вот – единственно из-за того, что вы мне противны, за то, что вы не помните меня, я с особым злорадством перевел ваши скандальные поэмы на англ. и франц. яз. и выпускаю их в Париже и Лондоне.

В сентябре все это вам пришлю, как только выйдут книги.

Адрес мой (для того, чтобы ты не писал).

Сергей Есенин.

И Сахарову из Дюссельдорфа:

Родные мои. Хорошие…

Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет, здесь жрут, и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде Господин доллар, а на искусство начихать, самое высшее – мюзик-холл. Я даже книг не захотел издавать здесь, несмотря на дешевизну бумаги и переводов. Никому здесь это не нужно.

Если рынок книжной Европы, а критик – Львов-Рогачевский, то глупо же писать стихи им в угоду и по их вкусу.

Здесь все выглажено, вылизано и причесано так же почти, как голова Мариенгофа. Птички сидят, где им позволено. Ну куда же нам с такой непристойной поэзией? Это, знаете ли, невежливо так же, как коммунизм. Порой мне хочется послать все это к черту и навострить лыжи обратно.

Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь сдали за ненадобностью в аренду под смердяковщину.

Конечно, кой-где нас знают, кой-где есть стихи, переведенные мои и Толькины, но на кой все это, когда их никто не читает?

Сейчас у меня на столе английский журнал со стихами Анатолия, который мне даже и посылать ему не хочется. Очень хорошее издание, а на обложке пометка: в колич. 500 экземпляров. Это здесь самый большой тираж.

Развейтесь, кони! Неси, мой ямщик! Матушка, пожалей своего бедного сына! А знаете? У Алжирского Бея под самым носом шишка! Передай все это Клычкову и Ване Старцеву, когда они будут матюгаться, душе моей легче станет.

Твой Сергун.

Гоголевская приписка:

Ни числа ни месяца…

Если б был……большой…..

То лучше б было на…….повеситься.

56

Мой друг, бывший артист Камерного театра, а теперь театра Макса Рейнхардта, Владимир Соколов ставил в Берлине на немецком языке с крупными немецкими актерами «Идиота» по Достоевскому.

Это было осенью 1925 года.

Я сидел в Пшор-Броу на Курфюрстендаме за полулитровой кружкой мюнхенского пива. Ждал Соколова. Со мной немецкий социал-демократ. Губы у него серые и тонкие, как веревочка. Говорит:

– Русские в Берлине любят рассказывать про нас, немцев, анекдот. Вы слыхали, наверное. В каком-то городе революционное восстание. Берут вокзал. Мечутся по залам. Подбегает русский; кричит: «Почему не выходите на линию? не занимаете платформу?» Немцы отвечают: «Касса закрыта… не выдают перронных билетов».

Я рассмеялся и подумал: небось о нас такой анекдотец не сложится.

Мой сосед полагает, что «перронные билеты» – залог того, что немцы раньше других и самым коротким и спокойным путем придут к социализму.

Вошел Соколов. Хмурый, сердитый.

Бурчит:

– Знаешь, кажется, брошу все… Не могу… Все это как назло… читаю, видишь ли, им первый акт «Идиота». Помнишь, где Рогожин рассказывает князю Мышкину, как валялся он пьяный ночью на улице в Пскове и – собаки его объели… Только прочел – смех… Спрашиваю: «В чем дело?..» Актеры как-то неловко между собой переглядываются… Потом один и говорит: «Здесь, Неrr Sokolow, плохо переведено. Неправдоподобно… Достоевский так написать не мог…» – «Да что написать-то не мог?..» – «А вот насчет того, что собаки обкусали… Это совсем невозможно… Публика смеяться будет…» – «Чего же смеяться-то?» А сам злиться начинаю. «Да как же, – говорит, – собаки обкусать могут, если они в намордниках?» И ничего, понимаешь ты, им возражать не стал – только руками развел. Так и пришлось это место вычеркнуть…

Когда я думаю о Есенине на Западе, мне всегда приходят в голову и первый анекдотец, и соколовский случай.

Есенин почувствовал себя, свой внутренний мир и свои стихи неправдоподобными и обреченными на вымарку, как та собака без намордника, которая укусила Рогожина.

Уже в кубанских степях Есенина слегка напугала железная лошадка.

Какой же она оказалась несчастной и жалкой в сравнении с тем железным конем, которого довелось ему увидеть скачущим по другой половине земного шара.

В 1924 году я был в Париже. Как-то целый день пробродил с Кусиковым по Версальскому парку и Трианону. Устали чудесной усталостью.

Ужинали в полумиле от Версаля в маленьком ресторанчике. За разговором я сказал Кусикову:

– Знаешь, Сандро, однажды очень я рассердился, прочитав у какого-то француза в романе, что «два парижских вивера и две кокотки за одну ночь расходуют больше остроумия и грации, чем англичане, французы, русские, американцы за целый год». А теперь…

И, не договорив, выпил большой стакан холодного белого вина за Версаль, за французов, за романский гений.

Кусиков улыбнулся:

– А я тебе, Анатолий, кажется, еще не рассказывал, как мы сюда в прошлом году с Есениным съездили… неделю я его уламывал… уломал… двинулись… добрались до этого самого ресторанчика… тут Есенин заявил, что проголодался… сели завтракать, Есенин стал пить, злиться, злиться и пить… до ночи… а ночью уехали обратно в Париж, не взглянув на Версаль; наутро, трезвым, он радовался своей хитрости и увертке… так проехал Сергей по всей Европе и Америке, будто слепой, ничего не желая знать и видеть.

Я припомнил фразу из давнишнего есенинского письма о гибельности для него путешествий. «Я не знаю, – писал он, – что было бы со мной, если б „случайно“ мне пришлось объездить весь земной шар. Конечно, если не пистолет юнкера Шмидта, то, во всяком случае, что-нибудь разрушающее чувство земного диапазона».

В одном из лесковских романов приживалка князей Протозановых, Ольга Федотовна (вскоре после похода Александра на Париж, в котором участвовал и ее князь), попадает за границу. Вернувшийся в Россию посольский дьячок про Ольгу Федотовну рассказывал:

– У нее это с Рейна началось… Как увидит развалины, сейчас вся возрадуется и пристает ко всем: «Смотрите, батюшка, смотрите. Это все наш князь развалил», и сама от умиления плачет.

И, продолжая свою теорию разрушения всех европейских зданий, завела в Париже войну с французской прислугой, доказывая всем, что недостроенный в то время Собор Парижской Богоматери отнюдь не недостроен, но что и его князь «развалил».

А когда княгиня приняла сторону обиженных французов, Ольга Федотовна заявила, что та «рода своего не уважает».

Пришло время признаться, что российский патриотизм, которым болели мы в годы военного коммунизма, имел большое сходство с идейным богатством Ольги Федотовны.

Не чуждо нам было и гениальное мракобесие Василия Васильевича Розанова, уверяющего, что счастливую и великую родину любить не великая вещь и что любить мы ее должны, когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна. Именно, именно, когда наша «мать» пьяна, лжет и вся запуталась в грехе… Но и это еще не последнее: когда она наконец умрет и, «обглоданная евреями», будет являть одни кости – тот будет «русский», кто будет плакать около этого остова, никому не нужного и всеми плюнутого…

Есенин был достаточно умен, чтобы, попав в Европу, осознать всю старомодность, ветхую дырявость, проношенность таких убеждений, – и недостаточно тверд, решителен, чтобы отказаться от них, чтобы найти новый внутренний мир.

57

На лето уехали с Никритиной к Черному морю пожариться на солнышке. В августе деньги кончились. А тут еще как нарочно, как назло востроглазый, коричневый, будто вылепленный из глины, голопятый и голопузый купец кричит раз по пять в день:

У меня у Яшки

У маленькой корзине

Ал ейнц у Берлине,

У магазине.

К счастью: не у каждого купца столько соблазнов.

Две копейки фунт вишня.

И пятикопеечные дыни, о которых чернокосая синьора возвещала следующей серенадой:

Дини! Дини!

Си тицих ейших

Просто дим идет! —

делали картину нашей жизни не столь мрачной.

Мы пополняли пустоту желудков щедротами юга и писали в Москву друзьям, чтобы те потолкались в какой-нибудь мягкосердечной редакции за авансиком для меня, и родичам – чтобы поскребли у себя в карманах на предмет краткосрочного займа.

Хотя, по совести говоря, плоховато я верил и в редакторское широкодушие, и в родственные карманы.

Впрочем, и родичей-то у меня (кроме сестры) почти что нет на белом свете. Самые кровные узы, если, скажем, бабушки наши на одном солнышке чулочки сушили. Так, кажется, говаривали старые хорошие писатели.

Вдруг: телеграфный перевод на сто рублей. И сразу вся кислятина из души выпарилась. Решили даже еще недельку поболакаться в море.

За обедом ломали головы: от кого бы такая благодать?

А вечером почтальон догадку вручил нам под расписку.

Телеграмма: «Приехал Приезжай Есенин».

Ошалев, заскакал я и захлопал в ладоши.

Из желтого кожаного несессерчика бросил в меня стыдящий взгляд шестинедельный Кирилл: «Такой, мол, дядя здоровый и козлом прыгаешь!»

Усовестясь, я помахал пальцем перед его розовенькой, с двумя дырочками горошинкой:

– Ну, брат-Кирилл, в Москву едем… Из невозможных америк друг мой единственный вернулся… Понимаешь?

Розовенькая горошина сморщилась и чихнула.

– Значит, правда!

Наутро Кирилл сменил квартиру – кожаный несессерчик на деревянное корытце – и в скором поезде поехал в Москву.

58

– Вот и я.

– Вяточка!..

Ах, какой европеец! Какой чудесный, какой замечательный европеец! Смотрите-ка: из кармашка мягкого серого пиджака торчит даже блестящий хвостик вечного пера.

И, кажется, еще легче стала походка в важных белых туфлях, и еще золотистей волосы из-под полей такой красивой и добротной (цвета кофе на молоке) шляпы.

Только вот глаза… не пойму… странно – не его глаза.

– Мразь!

– А?

– Европа – мразь.

– Мразь?

– А в Чикаго до надземной дороги встань на цыпочки и пальцем достанешь!.. Ерунда!..

И презрительно приподнялся на белых носках своих важных туфель.

– …в Венеции архитектура ничего себе… только воня-я-ет! – И сморщил нос пресмешным образом. – А в Нью-Йорке мне больше всего понравилась обезьяна у одного банкира… Стерва, в шелковой пижаме ходит, сигары курит и к горничной пристает… а в Париже… сижу это в кабаке… подходит гарсон… говорит: «Вы вот, Есенин, здесь кушать изволите, а мы, гвардейские офицеры, с салфеткой под мышкой…» – «Вы, – спрашиваю, – лакеями?..» – «Да! лакеями!..» – «Тогда извольте, говорю, подать мне шампань и не разговаривать!..» Вот!.. ну, твои стихи перевел… свою книгу на французском выпустил… только зря все это… никому там поэзия не нужна… А с Изадорой – адьо!..

– «Давай мне мое белье»?

– Нет, адьо безвозвратно… безвозвратно… я русский… а она… не… могу… знаешь, когда границу переехал – плакал… землю целовал… как рязанская баба… стихи прочесть?..

Прочел всю «Москву кабацкую» и «Черного человека».

Я сказал:

– «Москва кабацкая» – прекрасно. Такой лирической силы и такого трагизма у тебя еще в стихах не было… умудрился форму цыганского романса возвысить до большого, очень большого искусства. А «Черный человек» плохо… совсем плохо… никуда не годится.

– А Горький плакал… я ему «Черного человека» читал… слезами плакал…

– Не знаю…

Есенин не вытаскивал для печати и не читал «Черного человека» вплоть до последних дней. Насколько мне помнится, поправки внес не очень значительные.

Вечером были в каком-то богемном кабаке на Никитской – не то «Бродячая собака», не то «Странствующий энтузиаст».

Есенин опьянел после первого стакана вина. Тяжело и мрачно скандалил: кого-то ударил, матерщинил, бил посуду, ронял столы, рвал и расшвыривал червонцы. Смотрел на меня мутными невидящими глазами и не узнавал. Одно слово доходило до его сознания: Кирилка.

Никритина говорила:

– Сережа, Кирилка вас испугается… не надо пить… он маленький… к нему нельзя прийти таким…

И Есенин на минутку тишал.

То же магическое слово увело его из кабака.

На извозчике на полпути к дому Есенин уронил мне на плечо голову, как не свою, как ненужную, как холодный костяной шар.

А в комнату на Богословском, при помощи чужого, незнакомого человека, я внес тяжелое, ломкое, непослушное тело. Из-под упавших мертвенно-землистых век сверкали закатившиеся белки. На губах слюна. Будто только что жадно и неряшливо ел пирожное и перепачкал рот сладким, липким кремом. А щеки и лоб совершенно белые. Как лист ватмана.

Вот день – первой встречи. Утро и ночь. Я вспомнил поэму о «Черном человеке». Стало страшно. Может быть, не попусту плакал над ней Горький.

59

На другой день Есенин перевез на Богословский свои американские шкафы-чемоданы. Крепкие, желтые, стянутые обручами; с полочками, ящичками и вешалочками внутри. Негры при разгрузках и погрузках с ними не очень церемонятся – швыряют на цемент и асфальт чуть ли не со второго этажа.

В чемоданах – дюжина пиджаков, шелковое белье, смокинг, цилиндр, шляпы, фрачная накидка.

У Есенина страх – кажется ему, что его всякий или обкрадывает, или хочет обокрасть.

Несколько раз на дню проверяет чемоданные запоры. Когда уходит, таинственно шепчет мне на ухо:

– Стереги, Толя!.. в комнату – ни-ни! никого!.. знаю я их – с гвоздем в кармане ходят…

На поэтах, приятелях и знакомых мерещатся ему свои носки, галстуки. При встрече обнюхивает – не его ли духами пахнет.

Это не дурь и не скупость.

Я помню первую ночь, пену на губах, похожую на сладкий крем, чужие глаза на близком, милом лице и то – как рвал он и расшвыривал червонцы.

Раньше бывало по-иначему.

Как-то Мейерхольд с Райх были у нас на блинах. Пили с блинами водку. Есенин больше других. Под конец стал шуметь и швырять со звоном на пол посуду. Я тихонько шепнул ему на ухо:

– Брось, Сережа, посуды у нас кот наплакал, а ты еще кокаешь.

Он тайком от Мейерхольда хитро подмигнул мне, успокоительно повел головой и пальцем указал на валяющуюся на полу неразбитую тарелку.

Дело обстояло просто. На столе среди фарфорового сервизишки была одна эмалированная тарелка. Ее-то он и швырял об пол, производя звон и треск; затем ловко и незаметно поднимал, ставил на стол и швырял заново.

Или еще.

Наш беленький туркестанский вагон стоял в тупике ростовского вокзала. Есенин во хмелю вернулся из города. Стал буянить. Проводник высунулся из окна вагона и заявил:

– Товарищ Молабух не приказал вас, Сергей Александрович, в энтом виде в вагон пущать!

– Меня?.. не пускать?..

– Не приказано-с, Сергей Александрович!

– Пусти лучше!

– Не приказано.

– Скажи своему «енералу» в подбрючниках: ежели не пустит – разнесу его хижину!

– Не приказано.

Тогда Есенин, крякая, стал высаживать в вагоне стекла.

Дребезжа, падали стекла на шпалы. Почем-Соль стоял в купе, бледный, в нижней рубахе и подштанниках, с прыгающей свечой в руке.

А Есенин не унимался.

Прошло после разгрома вагона три дня. Почем-Соль ни под каким видом не желал мириться с Есениным. На все уговоры отвечал:

– Что ты мне говоришь: «пьян! пьян! не в себе!..» Нет, брат, очень в себе… Он всегда в себе… небось когда по стеклу дубасил, так кулак-то свой в рукав спрятал… чтоб не порезаться, боже упаси… а ты: «пьян! не в себе!..» Все стекла выставил – и ни одной на пальце царапины… хитро, брат… а ты… «пьян… не в себе»…

В этом был Есенин.

Если бы в день первой встречи в «Бродячей собаке» он показывал червонцы и рвал белую бумагу, я бы знал, что не так страшны и упавшие веки, и похожая на крем пена на губах, и безучастное ломкое тело.

60

Предугаданная грусть наших «Прощаний» стала явственна и правдонастояща.

Сначала разбрелись литературные пути.

Есенин еще печатался в имажинистской «Гостинице для путешествующих в прекрасном», но поглядывал уже в сторону «мужиковствующих». Подолгу сидел он с Орешиным, Клычковым, Ширяевцем в подвальной комнатке «Стойла Пегаса».

Ссорились, кричали, пили.

Есенин желал вожаковать. В затеваемом журнале «Россияне» требовал:

«Диктатуры!»

Орешин злостно и мрачно показывал ему шиш.

Клычков скалил глаза и ненавидел многопудовым завистливым чувством.

Есенин уехал в Петербург и привез оттуда Николая Клюева. Клюев раскрывал пастырские объятия перед меньшими своими братьями по слову, троекратно лобызал в губы, называл Есенина Сереженькой и даже меня ласково гладил по колену, приговаривая:

– Олень! олень!

Вздыхал об олонецкой избе и до закрытия, до четвертого часа ночи, каждодневно сидел в «Стойле Пегаса», среди визжащих фокстроты скрипок и красногубой, пустосердечной и площадноречивой толпы, отрыгивающей винным духом, пудрой «Леда» и мутными тверско-бульварными страстишками.

Мне нравился Клюев. И то, что он пришел путями господними в «Стойло Пегаса», и то, что он творил крестное знамение над жидким моссельпромовским пивом и вобельным хвостиком, и то, что он ради мистического ряжения и великой фальши, которую зовем мы искусством, одел терновый венец и встал с протянутой ладонью среди нищих на соборной паперти, с сердцем циничным и кощунственным, холодным к любви и вере.

Есенин к Клюеву был ласков и льстив. Рассказывал о «Россиянах», обмозговывал, как из «старшо́го брата» вытесать подпорочку для своей «диктатуры», как «Миколаем» смирить Клычкова с Орешиным.

А Клюев вздыхал:

– Вот, Сереженька, в лапоточки скоро обуюсь… последние щиблетишки, Сереженька, развалились!

Есенин заказал для Клюева шевровые сапоги.

А вечером в «Стойле» допытывал:

– Ну, как же насчет «Россиян», Николай?

– А я кумекаю – ты, Сереженька, голова… тебе красный угол.

– Ты скажи им – Сереге-то Клычкову и Петру, – что, мол, Есенина диктатура.

– Скажу, Сереженька, скажу…

Сапоги делались целую неделю.

Клюев корил Есенина:

– Чего Изадору-то бросил… хорошая баба… богатая… вот бы мне ее… плюшевую бы шляпу купил с ямкою и сюртук, Сереженька, из поповского сукна себе справил…

– Справим, Николай, справим! Только бы вот «Россияне»…

А когда шевровые сапоги были готовы, Клюев увязал их в котомочку и в ту же ночь, втихомолку, не простившись ни с кем, уехал из Москвы.

61

Вслед за литературными путями разбежалась у нас с Есениным дорога дружбы и сердца.

Я только что приехал из Парижа. Сидел в кафе. Слушал унылое вытье толстой контрабасной струны. Никого народу. У барышни в белом фартучке – флюс. А вторая барышня в белом фартучке даже не потрудилась намазать губы. Черт знает что такое!

На улице непогодь, мокрядь, желтый, жидкий блеск фонарей.

Я подумал, что хорошо бы эту осеннюю тоску расхлестать веселыми монпарнасскими песенками. Неожиданно вошел Есенин. Барышня с флюсом и барышня с ненакрашенными губами испуганно трепыхнулись и повели плечиками. Глаз у Есенина мутный, рыхлый, как кусочек сахара, полежавший в чашке горячего кофе. Одет неряшливо. Шляпа пятнистая, помятая; несвежий воротничок и съехавший набок галстук. Золотистая пена волос размылилась и посерела. Стала походить на грязноватую, как после стирки, воду в корыте.

Есенин, не здороваясь, подошел к столику, за которым я сидел. Заложил руки в карманы и, не произнося ни слова, уперся в меня недобрым мутным взглядом.

Мы не виделись несколько месяцев. Когда я уезжал из России, не довелось проститься. Но и ссоры никакой не было. Только отношения похолодали.

Я продолжал мешать ложечкой в стакане и тоже молча смотрел ему в глаза.

Кто-то из маленьких петербургских поэтов вертелся около. Подошла какая-то женщина и стала тянуть Есенина за рукав.

– Иди к энтой матери… видишь, с Мариенго-о-о-фом встретился…

От Есенина пахнуло едким, ослизшим перегаром:

– Ну?

Он тяжело опустил руки на столик, нагнулся, придвинул почти вплотную ко мне свое лицо и, отстукивая каждый слог, сказал:

– А я тебя съем!

Есенинское «съем» надлежало понимать в литературном смысле.

– Ты не Серый Волк, а я не Красная Шапочка. Авось не съешь.

Я выдавил из себя улыбку, поднял стакан и глотнул горячего кофе.

– Нет… съем!

И Есенин сжал ладонь в кулак.

Петербургский поэтик, щупленький, черненький, с носом, похожим на восклицательный знак, и незнакомая женщина стали испуганным шепотом упрашивать Есенина и в чем-то уговаривать меня.

Есенин выпрямился, снова заложил пальцы в карманы, повернулся ко мне спиной и неровной пошатывающейся походкой направился к выходу.

Поэтик и женщина держали его под руки. Перед дверью, словно на винте, повернул голову и снял шляпу:

– Ад-дьо-о!

И скрипнул челюстями.

– А все-таки… съем!

Поэтик распахнул дверь.

Вот наша ссора. Первая за шесть лет. Через месяц мы встретились на улице и, не поклонившись, развели глаза.

62

Весной я снова уехал с Никритиной за границу и опять вернулся в Москву в непролазь и мглу позднего октября. В один из первых дней по приезде побывали у Качаловых. В малюпатенькой их квартирке в Камергерском пили приветливое хозяйское вино.

Василий Иванович читал стихи – Блока, Есенина. Из угла поблескивал черной короткой шерстью и большими умными глазищами качаловский доберман-пинчер.

Василий Иванович положил руку на его породистую точеную морду.

– Джим… Джим… Хорош?

– Хорош!..

– Есениным воспет!

И Качалов прочел стихотворение, посвященное Джиму.

А я после спросил:

– Что Есенин?.. хорошо или худо?..

Вражда набросала в душу всякого мусора и грязи. Будто носили мы в себе помойные ведра.

Но время и ведра вывернуло, и мокрой тряпкой подтерло. Одно слово – чистуха, чистоплоха.

– Будто не больно хорошо…

И Василий Иванович рассказал теплыми словами о том, что приметил за редкие встречи, что понаслышал через молву и от людей, к Есенину близких и сторонних.

– А где же сейчас Сережа?.. Глупо и гадко все у нас получилось… не из-за чего и ни к чему…

До позднего часа просидели в малюпатенькой комнатке за приветливым хозяйским вином.

Прощаясь, я сказал:

– Вот только узнаю, в каких обретается Есенин палестинах, и пойду мириться.

И в эту же ночь на Богословском несколько часов кряду сидел Есенин, ожидая нашего возвращения. Он колдыхал Кирилкину кроватку, мурлыкал детскую песенку и с засыпающей тещей толковал о жизни, о вечности, о поэзии, дружбе и любви.

Он ушел, не дождавшись.

Велел передать:

– Скажите, что был… обнять, мол, и с миром…

Я не спал остаток ночи. От непрошеных слез намокла наволочка.

На другой день с утра – бегал по городу и спрашивал подходящих людей о есенинском пристанище.

Подходящие люди разводили руками.

А под вечер, когда глотал (чтобы только глотать) холодный суп, раздался звонок, который узнал я с мига, даром что не слышал его с полутысячу, если не более, дней.

Пришел Есенин.

63

Прошло около недели.

Я суматошился в погоне за рублем. Засуматошенным вернулся домой.

Никритина открыла дверь:

– У нас Сережа…

И встревоженно добавила:

– Принес вино… пьет…

Когда в последнее время говорили: «Есенин пьет», слова звучали как стук костыля.

Я вошел в комнату.

Еще желтая муть из бутылок не перелилась в его глаза.

Мы крепко поцеловались.

– Тут Мартышон меня обижает…

Есенин хитро прихромнул губой:

– Выпить со мной не хочет… за мир наш с тобой… любовь нашу…

И налил в стаканчик непенящегося шампанского.

– Подожди, Сергун… сначала полопаем… Мартышка нас щами угостит с черной кашей…

– Ешь…

Есенин сдвинул брови.

– А я мало теперь ем… почти ничего не ем…

И залпом выпил стаканчик.

– Весной умру… Брось, брось, пугаться-то… говорю умру, значит – умру…

Опять захитрили губы:

– У меня… горловая чахотка… значит, каюк!

Я стал говорить об Италии, о том, что вместе закатимся весной к теплой Адриатике, поваляемся на горячем песке, поглотаем не эту дрянь (и убрал под стол бутылку), а чудесное, палящее, расплавленное золото д’аннунциевского солнца.

– Нет, умру.

«Умру» произносил твердо, решенно, с завидным спокойствием.

Хотелось реветь, ругаться последними словами, корябать ногтями холодное, скользкое дерево на ручках кресла.

Жидкая соль разъедала глаза.

Никритина что-то очень долго искала на полу, боясь поднять голову.

Потом Есенин читал стихи об отлетевшей юности и о гробовой дрожи, которую обещал он принять как новую ласку.

64

– К кому?

– К Есенину.

Дежурный врач выписывает мне пропуск.

Поднимаюсь по молчаливой, выстланной коврами лестнице. Большая комната. Стены окрашены мягкой, теплой краской. С потолка светится синенький глазок электрической лампочки.

Есенин сидит на кровати, обхватив колени.

– Сережа, какое у тебя хорошее лицо… волосы даже снова запушились.

Очень давно я не видел у Есенина таких ясных глаз, спокойных рук, бровей и рта. Даже пооблетела серая пыль с век.

Я вспомнил последнюю встречу.

Есенин до последней капли выпил бутылку шампанского. Желтая муть перелилась к нему в глаза. У меня в комнате, на стене, украинский ковер с большими красными и желтыми цветами. Есенин остановил на них взгляд. Зловеще ползли секунды и еще зловещей расползались есенинские зрачки, пожирая радужную оболочку. Узенькие кольца белков налились кровью. А черные дыры зрачков – страшным, голым безумием.

Есенин привстал с кресла, скомкал салфетку и, подавая ее мне, прохрипел на ухо:

– Вытри им носы!

– Сережа, это ковер… ковер… а это цветы…

Черные дыры сверкнули ненавистью:

– А!.. трусишь!..

Он схватил пустую бутылку и заскрипел челюстями:

– Размозжу… в кровь… носы… в кровь… размозжу…

Я взял салфетку и стал водить ею по ковру – вытирая красные и желтые рожи, сморкая бредовые носы.

Есенин хрипел.

У меня холодело сердце.

Многое утонет в памяти. Такое – никогда.

И вот: синенький глазок в потолке. Узкая кровать с серым одеяльцем. Теплые стены. И почти спокойные руки, брови, рот.

Есенин говорит:

– Мне очень здесь хорошо… только немного раздражает, что день и ночь горит синенькая лампочка… знаешь, заворачиваюсь по уши в одеяло… лезу головой под подушку… и еще – не позволяют закрывать дверь… все боятся, что покончу самоубийством.

По коридору прошла очень красивая девушка. Голубые, большие глаза и необычайные волосы, золотые, как мед.

– Здесь все хотят умереть… эта Офелия вешалась на своих волосах.

Потом Есенин повел в приемный зал. Показывал цепи и кандалы, в которые некогда заковывали больных; рисунки, вышивки и крашеную скульптуру из воска и хлебного мякиша.

– Смотри, картина Врубеля… он тоже был здесь…

Есенин улыбнулся:

– Только ты не думай – это не сумасшедший дом… сумасшедший дом у нас по соседству.

Он подвел к окну:

– Вон то здание!

Сквозь белую снежную листву декабрьского парка весело смотрели освещенные стекла гостеприимного помещичьего дома.

65

Платон изгнал Гомера за непристойность из своей идеальной республики.

Я не Гомер.

У нас республика Советов, а не идеальная.

Можно мне сказать гадость. Совсем маленькую и не очень скабрезную. О том, как надо просить у жизни счастья.

Так вот, счастья надо просить так, как одесский беспризорный милостыню:

– Гражданка, дайте пятачок. А не то плюну вам в физиономию – у меня сифилис.

66

В тюремной приемной женщина узнала о смерти мужа. Она зарыдала. Тогда к ней подошел часовой и сказал:

– Гражданка, огорчаться ступай за ворота.

67

31 декабря 1925 года на Ваганьковском кладбище, в Москве, вырос маленький есенинский холмик.

68

Мне вспомнилось другое 31 декабря. В Политехническом музее «Встреча Нового года с имажинистами». Мы с Есениным – молодые, веселые. Дразним вечернюю Тверскую блестящими цилиндрами. Поскрипывают саночки. Морозной пылью серебрятся наши бобровые воротники.

Есенин заводит с извозчиком литературный разговор:

– А скажи, дяденька, кого ты знаешь из поэтов?

– Пушкина.

– Это, дяденька, мертвый. А вот кого ты из живых знаешь?

– Из живых нема́, барин. Мы живых не знаем. Мы только чугунных.

1926

Иван Грузинов

Есенин

В первый раз я увидел Сергея Есенина в 1918 году. В Политехническом музее был какой-то литературный вечер. Я был в публике. В антракте, взглянув нечаянно влево, я заметил странного молодого человека. Он мгновенно привлек мое внимание своей внешностью: бросились в глаза костюм и волосы. Одет он был в коротенькую русскую поддевку нараспашку. Длинная белая рубаха, почти такой же длины, как и поддевка. Поясок. Сияли длинные курчавые волосы, светлые, как золотистый лен. Стоял в дверях и кому-то улыбался.

Антракт кончился. Публика засуетилась, занимая места. В конце вечера артист Оленин читал стихи Есенина. Прочитав стихи, артист сошел в публику. Невольно следил за артистом. Он подбежал к русоволосому человеку, одетому в русскую поддевку, и пожал ему руку. Это был Есенин. Вскоре познакомились.

1920 г. Зимнее утро. Я в книжном магазине «Озарь», на Б. Никитской, у приятеля книгопродавца. Является Есенин. Вызывает меня и книгопродавца из магазина. Стоим в дверях. Есенин спрашивает книгопродавца, знает ли тот о предстоящей дуэли двух поэтов: Мандельштама и Шершеневича. Тот отвечает, что знает; знает, что упомянутые поэты поссорились в Камерном театре, ссора перешла в драку – отсюда дуэль. Есенин хочет принять участие в дуэли, хочет быть секундантом со стороны одного из поссорившихся поэтов. Правда, секундант у этого поэта уже есть, но он плох – он почему-то медлит, почему-то оттягивает дуэль. Есенин просит книгопродавца достать оружие, и как можно скорее; хорошо, если бы удалось достать оружие для обоих противников. Есенин хочет испытать храбрость дуэлянтов. Он уверен, что они трусы. Оба – трусы. Как только узнают, что дуэль неминуема – наверное, разбегутся.

Есенин оживлен. Говорит тихо и таинственно. С видом заговорщика. Беззвучно смеется. Смеется так, что глаз не видно. Вместо глаз узкие щелки. Рот полуоткрыт, под глазами детские морщинки.

Искать оружия никто, конечно, и не подумал. Дуэль не состоялась. Один из дуэлянтов спешно выехал из Москвы. Другой, по-видимому, был рад, что его противник сбежал раньше, чем увидел поле сражения.

1920 г. Весна. Георгиевский пер., д. 7, квартира С. Ф. Быстрова. Желтоватое тихое утро. Низенькая комнатка с маленькими окошками. Обстановка простенькая: стол, кровать, диван, в углу старый книжный шкафик. Есенин сидит за столом против окошка. Делает макет «Трерядницы». Наклеивает вырезки с напечатанными стихами в тетрадку, мелким почерком переписывает новые стихи на восьмушки писчей бумаги: каждая буковка отдельно. Буквы у него всегда отдельно одна от другой, но так как макет этот для типографии, то буквы еще дальше отстоят друг от друга, каждая буква живет своей собственной жизнью – не буквы, а букашки. Работает размеренно. Сосредоточен и молчалив. Озабочен работой.

Напоминает сельского учителя, занятого исправлением детских тетрадок. Отдельные неприклеенные листики дает мне:

– Прочти, и если что заметишь, скажи!

Читаю поэму «Пантократор». Предлагаю переделать строку:

Полярный круг на сбрую.

Спорим. Он не соглашается. Защищает строчку.

В стихотворении «О, боже, боже, эта глубь» предлагаю исправить строку:

В твой в синих рощах скит.

Ему нравится эта строка. Он решает оставить ее неприкосновенной.

Читаю «Кобыльи корабли», обращаю внимание Есенина на предпоследнюю строфу:

В сад зари лишь одна стезя,

Сгложет рощи октябрьский ветр.

Все познать, ничего не взять

В мир великий пришел поэт.

Спрашиваю:

– Куда следует отнести определение «великий» – к слову «мир» или к слову «поэт»?

Ничего не отвечает. Молча берет листик чистой бумаги, пересаживается на диван и, покачивая головою вправо и влево, исправляет строфу.

– Так лучше, – говорит через минуту и читает последнюю строчку строфы:

Пришел в этот мир поэт.

Утро. Вдвоем. Есенин читает драматический отрывок. Действующие лица: Иван IV, митрополит Филипп, монахи и, кажется, опричники. Диалоги Ивана IV и Филиппа. Зарисовка фигур Ивана IV и Филиппа близка к характеристике, сделанной Карамзиным в его «Истории государства Российского». Иван IV и Филипп, если мне не изменяет память, говорят пятистопным ямбом. Два других действующих лица, кажется монахи, в диалогах описывают тихую лунную ночь. Их речи полны тончайшего лиризма: Есенин из «Радуницы» и «Голубени» изъясняется из них обоих. В дальнейшем, приблизительно через год, Есенин в «Пугачеве» точно так же описывает устами своих героев бурную дождливую ночь. Не знаю, сохранился ли этот драматический опыт Есенина.

1921 г. Весна. Богословский пер., д. 3.

Есенин расстроен. Усталый, пожелтевший, растрепанный. Ходит по комнате взад и вперед. Переходит из одной комнаты в другую. Наконец садится за стол в углу комнаты:

– У меня была настоящая любовь. К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Все рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю ее. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю.

Есенин в стихах никогда не лгал. Рассказывает он об умершей канарейке – значит, вспомнил умершую канарейку, рассказывает о гаданье у попугая – значит, это гаданье действительно было, рассказывает о жеребенке, обгоняющем поезд, – значит случай с милым и смешным дуралеем был…

Всякая черточка, маленькая черточка в его стихах, если стихи касаются его собственной жизни, верна. Сам поэт неоднократно указывает на это обстоятельство, на автобиографический характер его стихов.

1921 г. Лето. Богословский пер., д. 3.

Есенин, энергично жестикулируя:

– Кто о чем, а я о корове. Знаешь ли, я оседлал корову. Я еду на корове. Я решил, что Россию следует показать через корову. Лошадь для нас не так характерна. Взгляни на карту – каждая страна представлена по-своему: там осел, там верблюд, там слон… А у нас что? Корова! Без коровы нет России.

1921 г. Есенин только что вернулся из Ташкента. По-видимому, по дороге в Ташкент он хотел ознакомиться с местом действия героя его будущей поэмы «Пугачев». Вскоре после его приезда имажинисты задумали, как это бывало неоднократно, очередной литературный трюк. Глубокой ночью мы расклеили множество прокламаций по улицам Москвы.

Имажинисты всех стран, соединяйтесь!

ВСЕОБЩАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ

ПОЭТОВ, ЖИВОПИСЦЕВ, АКТЕРОВ, КОМПОЗИТОРОВ, РЕЖИССЕРОВ И ДРУЗЕЙ ДЕЙСТВУЮЩЕГО ИСКУССТВА

№ 1

На воскресенье 12 июня с. г. назначается демонстрация искателей и зачинателей нового искусства.

Место сбора: Театральная площадь (сквер), время: 9 час. вечера.

Маршрут: Тверская, памятник А. С. Пушкина.

ПРОГРАММА

Парад сил, речи, оркестр, стихи и летучая выставка картин. Явка обязательна для всех друзей и сторонников действующего искусства:

1) имажинистов

2) футуристов

3) и других групп.

ПРИЧИНА МОБИЛИЗАЦИИ:

война, объявленная действующему искусству.

Кто не с нами, тот против нас!

Вождь действующего искусства: Центральный Комитет Ордена Имажинистов.

Под прокламацией подписи поэтов, художников, композиторов: Сергей Есенин, Георгий Якулов, Иван Грузинов, Павлов, Анатолий Мариенгоф и др.

Прокламация была расклеена нами без разрешения. На другой день нас вызвали на допрос в соответствующее учреждение. Между прочим Есенин сказал, что прокламацию напечатал он в Ташкенте и оттуда привез в Москву. Затем неожиданно для всех нас стал просить разрешения устроить похороны одного из поэтов. Похороны одного из нас. Похороны его, Есенина. Можно? Ему ответили, что нельзя, что нужно удостоверение от врача в том, что данный человек действительно умер. Есенин не унимался: а если в гроб положат корову или куклу и со всеми знаками похоронных почестей, приличествующих умершему поэту, пронесут гроб по улицам Москвы? Можно? Ему ответили, что и этого нельзя сделать: нужно иметь надлежащее разрешение на устройство подобной процессии. Есенин возразил:

– Ведь устраивают же крестные ходы?

Снова разъясняют: на устройство крестного хода полагается иметь разрешение.

1923 г. Есенин в Италии занимался гимнастикой, упал с трапеции, получил сильные ушибы, лечился несколько недель. В Париже, в кафе видел русских белогвардейцев, видел в одном кафе бывших высокопоставленных военных, они прислуживали ему в качестве официантов. Стал он читать при них революционные стихи, обозлились, напали на него. Хотели бить. Едва-едва убежал.

– До революции я был вашим рабом, – сказал Есенин белогвардейцам, – я служил вам. Я чистил вам сапоги. Теперь вы послужите мне.

Есенин рассказывает:

– Искусство в Америке никому не нужно. Настоящее искусство. Там можно умереть душой и любовью к искусству. Там нужна Иза Кремер и ей подобные. Душа, которую у нас в России на пуды меряют, там не нужна. Душа в Америке – это неприятно, как расстегнутые брюки.

– Видел ли ты Пикассо? Анатоля Франса?

– Видел какого-то лысого. Кажется, Анри де Ренье… …Как только мы приехали в Париж, я стал просить Изадору купить мне корову. Я решил верхом на корове прокатиться по улицам Парижа. Вот был бы смех! Вот было бы публики! Но пока я собирался это сделать, какой-то негр опередил меня. Всех удивил: прокатился на корове по улицам Парижа. Вот неудача! Плакать можно, Ваня!

Есенин буквально с какой-то нежностью любил коров. Это отражается в его лирике.

1923 г. Осень. Час ночи. Кафе поэтов, Тверская, 18. В комнате президиума Союза Поэтов, в самом отдаленном углу кафе человек 12: поэты и их друзья. Сымпровизировано экстренно чествование возвратившегося из-за границы Есенина в интимной обстановке. Как всегда, часам к 3 ночи начинает разгораться «кафейный» скандал. Вокруг закипают пьяные страсти.

Вдруг я чувствую, что меня кто-то дергает за рукав – Есенин.

Идем по Тверской. Есенин в пушкинском испанском плаще, в цилиндре. Играет в Пушкина. Немного смешон. Но в данную минуту он забыл об игре. Непрерывно разговариваем. Вполголоса: о славе, о Пушкине. Ночь на переломе. Хорошо, что есть городской предутренний час тишины. Хорошо, что улицы пустынны. Козицкий переулок. Есенину прямо. Мне направо. На углу останавливаемся. На прощанье целуем друг у друга руки: играем в Пушкина и Баратынского.

1923 г. Вечер. За столиком в «Кафе поэтов» Есенин читает – «Дорогая, сядем рядом».

Я спрашиваю:

– Откуда начало этого стихотворения? Из частушки или из Калевалы?

– Что такое Калевала?

– Калевала? Финский народный эпос.

– Не знаю. Не читал.

– Да неужели? Притворяешься?

С минуту Есенин разговаривает о каких-то пустяках и затем, улыбаясь, читает наизусть всю первую руну из Калевалы.

В другой раз, когда речь зашла об образности русской народной поэзии, Есенин наизусть прочел большой отрывок из былины, по его мнению, самый образный. Память у Есенина была исключительная. Он помнил все свои стихи и поэмы, мог прочесть наизусть любую свою вещь когда угодно, в любое время дня и ночи. Нужно при этом иметь в виду, что стихотворные вещи его составят больше четырех томов, если собрать все написанное им.

Память на человеческие лица у Есенина была прекрасная. Вместе с тем он замечал и запоминал каждое сказанное ему слово, замечал еле уловимое движение, в особенности, если оно было направлено по его адресу. В «дружеской попойке», если при этом были мало известные ему люди, он подозрительно следил, как относятся к нему окружающие.

По-видимому, не обращал никакого внимания на отношение к нему друзей и знакомых, по-видимому, пропускал мимо ушей все, что о нем говорил тот или другой человек, по-видимому, все прощал. Но это только до поры до времени. Изучив человека, припомнив все сделанное и сказанное, резко менял отношение. Навсегда. Вместе с тем прощал все обиды, материальные ущербы, оскорбления, дурные поступки, все что угодно, если знал, что данный человек в глубине души хорошо к нему относится.

1924 г. Лето. Угол Тверской и Триумфальной-Садовой. Пивная. Тусклый день. Два-три посетителя. На полу окурки, сырые опилки. Искусственные пальмы. На столиках бумажные цветы. Половые в серых рубахах. Подпоясаны кожаными ремнями. У каждого на левой руке грязноватая салфетка. Половые заспанные – в этой пивной торговля до 2 часов ночи. Ночью на эстраде артисты, хор цыган. Здесь выступает лучшая цыганская танцовщица – Маруся Артамонова.

Никому нет никакого дела до поэзии. И как-то странно, что только мы, чудаки или одержимые, спорим об искусстве, о стихах. Сидим втроем за парой пива, в углу, у окна: Есенин, А. М. Сахаров, я. Есенин читает новую поэму «Гуляй-Поле». Тема поэмы: Россия в гражданскую войну. Есенин читает долго, поэма была почти вся сделана, оставалось обработать некоторые детали. Есенин утверждал, что через несколько дней поэма будет готова полностью.

По прочтении поэмы, обращаясь ко мне, с детским задором:

– Что мне литература?.. Я учусь слову в кабаках и ночных чайных. Везде. На улицах. В толпе.

Показывая на Сахарова:

– Вот этот человек сделал для меня много. Очень много. Он прекрасно знает русский язык.

Снова обращаясь ко мне:

– Я ломаю себя. Давай мне любую теорию. Я напишу стихи по любой теории. Я ломаю себя.

Он стоял в позе оратора и, по своему обыкновению, энергично размахивал руками.

1924 г. Лето. Полдень. Нас четверо. Шестой этаж дома № 3 по Газетному переулку. Есенин вернулся из деревни. Спокойный, неторопливый, уравновешенный. Чуть-чуть дебелый. Читает «Возвращение на родину». Я был в плохом настроении: жара, не имею возможности выбраться из города. И тем не менее меня взволновали его стихи.

– Часто тебя волнуют мои стихи? – спросил Есенин.

– Нет. Давно не испытывал волнения. Меня волнуют в этом стихотворении воскресающие пушкинские ритмы. Явное подражание, а хорошо. Странная судьба у поэтов: Пушкин написал «Вновь я посетил» после Баратынского… Пушкина помнят все, Баратынского помнят немногие…

После чтения стихов идем втроем по Газетному переулку на Тверскую.

– Снятие креста с колокольни… Были такие случаи в истории. Это пройдет, – замечает наш спутник.

– А может быть, и не пройдет. Бывают исключительные переломы в истории. Наша эпоха, может быть, исключительная. Был Перун. И нет Перуна, – отвечаю я.

Есенин идет, понурив голову. Молчит. В эту минуту он напоминает себя из «Москвы кабацкой»:

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак.

1924 г. Есенин, я и молодой поэт Чекрыгин в пивной на углу Тверской и Садовой. Мы ожидали одного из близких друзей. Тяготила скука и жара. Поэт Чекрыгин был странный человек. Поэт Чекрыгин был фантастическая фигура. Худенький, бледный, задавленный, пришибленный. Чем? Жизнью? Дурной наследственностью? В грош не ставил поэт Чекрыгин свою жизнь. Он мог предложить воспользоваться его жизнью кому угодно, как один из героев Достоевского. Поэт Чекрыгин был бездомный человек, ночевал где придется. Он вызывал к себе неодолимую жалость. Трудно было его не жалеть. Он всегда как-то неожиданно подходил к нам. Ловил нас на улицах, появлялся внезапно. Трудно было скрыться от него. Стихи он писал нелепые, невероятные, фантастические. Так перепутывал начала и концы, что невозможно было разобраться в них. Весьма вероятно, что поэт Чекрыгин был сумасшедший человек. Во всяком случае, у него были навязчивые идеи. Между прочим, у поэта Чекрыгина была следующая навязчивая идея: он проповедывал самоубийство. Есенин, по-видимому, уже знал об этом. В этот день Есенин был какой-то тихий и флегматичный. Поэт Чекрыгин говорил о творчестве Есенина. Упрекал его. Утверждал, что Есенин весь земной, здешний, что круг его идей исчерпывается видимым, мелким и преходящим. А между тем он мог бы быть другим, имеет все данные, чтобы быть другим, и тогда он, поэт Чекрыгин, считал бы его большим русским поэтом. Поэт Чекрыгин говорил резко, как фанатик. В его хриплом и придушенном голосе было что-то изнуряющее. Есенин мягко защищался, отмахиваясь как от надоедливой мухи: ничего нет, кроме этого золотого дня; люблю жизнь, которая дана мне; знаю только то, что вижу; верю только в эту жизнь.

Трудно было понять, смотрит ли Есенин на поэта Чекрыгина снисходительно или искренно возражает ему. Чекрыгин не унимался. Снова и снова нападал на Есенина. Мне стало как-то не по себе.

– Перестаньте, – сказал я, – попробуйте написать такие стихи, какие пишет Есенин, тогда и разговаривайте. Есенин прекрасный поэт, пусть он сам выбирает свой путь.

Осень 1924 года. Вечер. Со мною поэт X. Идем по Тверской. Вдруг я замечаю, что с нами идет кто-то третий. Оглядываюсь: поэт Чекрыгин. Из сумрака переулка вынырнул он неслышными шагами. Идем по направлению к Советской площади. Видим – едет мимо нас на извозчике молодой человек. На вид интеллигентный рабочий, в кепке и черном пиджаке. Молодой человек соскакивает с извозчика и подбегает к нам.

– Ба! Да это Есенин! Да как же это так? Почему же мы его не узнали?

Очень просто: волосы, сверх обыкновения, коротко подстрижены, костюм необычный, наверное чужой. Он только что с вокзала, приехал из деревни, прямо мальчик: тоненький, обветренный. Совершенно мальчишеский вид и разговаривает как-то по-другому. Чуть-чуть навеселе. Расцеловались.

Жил в деревне, ловил рыбу. С места в карьер начал рассказывать о своей деревенской жизни. Размахивает руками, говорит громко, на всю улицу. Сразу видно, что все приключения деревенской жизни украшает и преувеличивает.

Ходил ловить рыбу, с сестрой. Сестра у него такая, какой в мире нет. Леща поймал на удочку. Такого леща, что с берега никак нельзя вытащить. Лезет в воду сестра. Полез в воду сам. «Тяну леща к себе, а он тянет к себе…» Брат у него. Сила! Такого силача нигде нет. Не говори ему поперек. Убьет. Рассказ повторяется снова и снова. Брат, сестра, лещ. Сестра, лещ, брат. Лещ, сестра, брат.

Зашли в погребок «Мышиная нора» на Кузнецком. Низкая комната. Есенин читает новые стихи, написанные в деревне: «Отговорила роща золотая».

Читал как всегда.

После стихов разговор перешел на мелочи повседневной жизни, о которых трудно вспомнить. Поэт X. предлагает ехать к нему. Позвали извозчика. Чекрыгин не хотел отставать от нас. Квартира X. Около 2 часов ночи. Увидев револьвер в руках у Есенина, поэт Чекрыгин патетически воскликнул:

– Дайте мне револьвер, и я здесь же при вас покончу с собой!

Кто-то из нас возражает:

– Во-первых, нам не нужны наглядные доказательства вашей теории, а во-вторых – неприлично впутывать ваших знакомых в такую нелепую историю.

Снова:

– Дайте мне револьвер, я выйду к подъезду дома и сделаю то, что мне нужно. Или я пойду в определенное место любой улицы, которую вы мне укажете, и, придя туда, тотчас же выполню обещанное.

– Сядьте и успокойтесь! Все равно по номеру револьвера узнают его владельца. Сядьте.

Проходит некоторое время; поэт Чекрыгин на минуту удаляется из комнаты, Есенин вынимает патроны из револьвера и разряженный револьвер кладет в карман. Есенин по возвращении Чекрыгина нарочно затевает незначительный разговор, чтобы замаскировать свое намеренье. Через несколько минут поэт Чекрыгин опять начинает просить револьвер. Играя, Есенин отказывает ему. Поэт Чекрыгин подходит к Есенину и умоляет дать ему револьвер.

– Н-на!

Поэт Чекрыгин берет револьвер, отходит к двери, останавливается у косяка и при гробовом молчании пять раз подряд с полным спокойствием спускает курок, приставив к виску дуло револьвера. Потом он смертельно бледнеет, делает три шага вправо и молча падает в кресло. Минут пять он остается без движения. Встает и начинает продолжать прерванный разговор. Казалось, что случившееся было для него привычным делом.

Весной 1925 года Крученых предложил издательству «Современная Россия», в котором я работал, книгу, направленную против Есенина. Заглавие книги было следующее: «Почему любят Есенина». «Современная Россия» отказалась печатать книгу Крученых, так как Есенин был сотрудником издательства – две книги Есенина вышли в «Современной России», к тому же доводы критика были неосновательны.

Летом, придя в издательство, Крученых встретил там одного из друзей Есенина – А. М. Сахарова. Узнав о книге Крученых, Сахаров стал доказывать, что выступление злостного критика не повредит Есенину; напротив, прибавит поэту лишнюю крупицу славы. Сахаров обещал переговорить по этому поводу с Есениным. Через некоторое время выяснилось, что Есенин ничего не имеет против выступления недоброжелательного критика, ничего не имеет против, если книга Крученых выйдет в «Современной России».

Разговоры о книге Крученых тянулись до осени. «Современная Россия», несмотря на согласие Есенина, считала книгу Крученых негодной.

В ноябре Крученых зашел в «Современную Россию», встретил там Есенина и спросил, как он относится к факту напечатания книги, направленной против него. Есенин сказал, что он не имеет никакого морального права вмешиваться в личное дело Крученых; критика, разумеется, свободна; это настолько очевидно, что не стоит и разговаривать.

Есенин и я направляемся ко мне на квартиру. Крученых следует за нами. Является Александровский. Есенин в хорошем настроении. Достает бутылку портвейна. Начинает подшучивать над Крученых:

– Крученых перекрутил, перевернул литературу.

– Напишите это и подпишитесь! – засуетился Крученых. Стал оглядываться по сторонам, ища бумаги, обшарил карманы, полез в портфель и быстро вынул необходимые канцелярские принадлежности. Услужливо положил бумагу на книгу, чтобы удобнее было писать.

Крученых во что бы то ни стало хотел получить письменное согласие на печатание книги, направленной против Есенина.

Есенин начал возмущаться:

– При чем тут согласие, что за вздор? При чем тут подписка? Что это – подписка о невыезде, что ли?

Крученых продолжал просить. Есенин, саркастически ухмыляясь, написал под диктовку Крученых эту фразу.

Есенин не спеша налил портвейн. Выразительно обнес Крученых. Подчеркнул этот жест. Крученых подставил рюмку.

Есенин, негодуя, крикнул:

– Таких дураков нам не надо!

Назревало недоразумение. Буря вот-вот должна была разразиться. Крученых учел обстановку. Спешно собрал свои канцелярские принадлежности и юркнул в дверь.

1925 г. Осень. Ноябрь. Встречаю Есенина в Столешниковом переулке:

– Вечно ты шатаешься, Сергей! Когда же ты пишешь?

– Всегда.

Цитирую:

Осужден я на каторге чувств…

Вертеть жернова поэм, —

заканчивает Есенин, цитируя себя.

1925 г. Осень. Я купил два старинных кресла ампир. Огромные, как троны. Из красного дерева, с золото-зеленым бархатом, с бронзовыми крылатыми сфинксами и амурами. Есенин, приходя ко мне, обычно садился в одно из этих кресел за маленьким восьмиугольным столиком, против меня. Раздевался он редко. Иногда снимал только шапку. В последнее время я привык видеть его в шубе с бобровым воротником, в бобровой шапке.

В таком наряде, широко и выразительно размахивающий руками при разговоре, этот замечательный человек был похож на молодого древнерусского боярина, вернее – на великолепного разбойничьего атамана. Темной осенней ночью в дремучем лесу снял он с боярина шубу и бобровую шапку.

В такой одежде на золото-зеленом фоне сияла его когда-то светло-золотая, а теперь тускнеющая испепеленная голова. Глядя на него, сидящего в огромном кресле, освещенного зеленым и золотым, я иногда вспоминал его «Москву кабацкую» – стихи, относящиеся к нему самому, к его внешности:

Тех волос золотое сено

Превращается в серый цвет.

Запрокинулась и отяжелела

Золотая моя голова.

1925 год. Осень. Ранним вечером в моей комнате собрались поэты, издатели и одна московская поэтесса. Человек шесть. Все пришли случайно. Явился Есенин. Он был каким-то вялым. Молча сидел в кресле. Вид у него был усталый, измученный. Казалось, он только что пережил неприятные минуты.

Есенин был недоволен поэтессой: она почему-то ему не нравилась. Начал по адресу поэтессы говорить колкости.

– Не обижай ее, Сережа! Она – Есенин в юбке, – сказал я.

Есенин замолчал и оставил поэтессу в покое.

Приятели пробыли у меня недолго. Каждый куда-то спешил. Быстро начали расходиться. Я сидел на некотором расстоянии от Есенина. Вдруг он встал, приблизился ко мне и в полудремоте склонился ко мне на колени. Около получаса Есенин оставался неподвижным. Я собирался уложить его в постель. Был полумрак и тишина. Я вспомнил строчки из «Персидских мотивов»:

Я давно в судьбе ищу покоя…

На коленях дай мне отдохнуть.

Меня охватила такая жалость к этому несчастному человеку, что я едва сдерживал слезы. Есенин неожиданно встал. Я пошел его проводить. У подъезда показался поэт А. Он предложил свои услуги доехать с Есениным до его квартиры на Остоженку. Крикнули извозчика. Поехали. Я посмотрел вслед уезжающим и с грустью подумал: доедут ли?

1925 г. Ноябрь. В полдень приходит ко мне Есенин. Есенин возбужден. В шубе с бобровым воротником и в бобровой шапке. Непрерывно говорил. Был оживлен чрезвычайно.

– Знаешь ли ты, упрямый. Я ломаю себя. Когда истощаются средства, то, знаешь ли, как можно писать стихи? Дай бумаги!

Разрезали бумагу на мелкие квадратики. Начали играть в примитивную стихомашину.

– Глагол – пустяк, глагол подразумевается, глагол будет найден после. Пиши существительные, я буду писать прилагательные, – заметил Есенин.

Стали наугад соединять его прилагательные с моими существительными. Игра была неудачной. Я намеренно, в шутку, подбирал существительные, ничего не имеющие общего с есенинским поэтическим словарем. Я действовал, как человек, бросающий под вертящийся мельничный жернов вместо зерен булыжник.

Насколько мне известно, Есенин прибегал иногда к способу писания стихов посредством примитивной стихомашины. У него была небольшая сумка, куда он складывал слова, написанные на отдельных бумажках, он тряс эту сумку, чтобы смешать бумажки, затем вынимал несколько бумажек. Комбинация из слов, полученных таким путем, давала первый толчок к работе над стихом.

Этим способом писания стихов поэт хотел расширить рамки необходимого, хотел убежать из тюрьмы своего мозга, хотел многое предоставить стечению обстоятельств, игре случая. Этот способ писания стихов напоминает игру в счастье, гаданье по билетикам, которые вынимает сидящий в клетке уличный попугай.

Разумеется, к искусственному способу писания стихов Есенин относился несерьезно; это была только забава, и притом на короткий срок. Припоминаю, что лет пять назад я несколько раз говорил с Есениным об устройстве стихомашины. В то же время я изложил Валерию Брюсову свой проект стихомашины. Я предлагал устраивать вечера стихомашины для публики. Валерий Брюсов заметил, что мой проект напоминает «великое искусство» Луллия. Известно, что Раймунд Луллий (1234–1315) изобрел систему «великого искусства», состоящую в логико-механическом методе расположения понятий по определенным местам и определенным способом, для того, чтобы таким путем, т. е. путем различной перестановки и сочетания понятий, находить чисто умозрительным способом все, что можно сказать о предмете. Между прочим, Джордано Бруно увлекался «искусством» Луллия.

После неудачной игры в стихомашину Есенин прочел новое стихотворение. Оно было строгое, безукоризненное. Зная, что в последнее время Есенина часто пилили за неудачные стихи, я заметил, что напрасно его враги и друзья в кавычках нападают на него, позволяют себе упрекать его в упадке сил, позволяют делать намеки на то, что будто бы он исписался; последнее стихотворение показывает, что он движется вперед, – это пушкинские стихи.

Есенин заговорил о форме стиха: о концовых созвучиях.

– Стихия и Россия нельзя рифмовать. А между тем наши предшественники, например Блок, почти все время так рифмовали. Сочетание разнородных согласных их не коробило, у них не так тонок слух, их удовлетворяли одинаково звучащие гласные. У нас концовые созвучия должны быть иные, согласные должны быть или одинаковы, или близки друг к другу по звучанию. Вот у меня: проси я – Россия.

Дальше Есенин предложил обсудить следующий вопрос.

Какую из рифмуемых строчек следует ставить первой – короткую ли с окончанием на гласный или удлиненную согласными звуками?

Я дал примеры: тренькать – деревенька, голубым – на дыбы, скорее – канареек, перестать – уста, Руси – колесить.

Есенин утверждал, что строчку с кратким окончанием следует ставить второй, так, по его мнению, лучше звучит. Я не совсем соглашался с Есениным: такая расстановка рифмуемых строк, может быть, в большинстве случаев звучит лучше, но бывает и обратно; по-видимому, здесь нужно учитывать другие элементы стиха. В доказательство своего мнения я привел примеры из народных песен и отрывки из современных поэтов, а также отрывки из стихов Есенина.

Есенин прервал спор:

– Я тебя разыграю.

Это означало, что Есенин начинает игру в «хохотушку». Странная игра в «хохотушку» возникла во время военного коммунизма. Полуголодные поэты собирались в комнате одного из своих товарищей, уславливались: можно говорить в глаза друг другу что угодно – правду и ложь, насмешливое, злое, отвратительное, грубое, – никто не имеет права обижаться. Число приглашаемых на «хохотушку» определялось заранее, человек 5–6. Подбор участников был строгий. Иногда заранее намечалась и жертва: будем изводить такого-то. Кто-нибудь из участников доставал чаю. Настоящий китайский чай в голодное время был редкостью, поэтому он действовал как хорошее возбуждающее средство, как легкий опьяняющий напиток. Женщин на «хохотушку» не приглашали: при них игра становилась невозможной. Пригласили однажды поэтессу, игру пришлось прекратить. Игра в «хохотушку» – это своеобразный «Пир во время чумы».

Есенин в «хохотушках» участвовал редко. В характере этого великого лирика отсутствовала саркастическая соль. У него не было ни одного едкого сатирического стихотворения. Юмористические стихи его, написанные по случаю, всегда пресны.

Есенин начал игру. Он нападал. Я защищался, намеренно давая ему козыри в руки, чтобы подогреть игру. Я не принял брошенного вызова: я знал, что Есенин болен, и не хотел играть на нервах больного человека. Под конец игра приняла вид насмешливой литературной беседы. Говорили быстро, перебивая друг друга, одновременно.

Есенин понял, что я намеренно не принимаю вызова, не затрагиваю его больные места. Это тронуло его. Он встал, привлек меня к себе. Обнялись и крепко поцеловались. Он собрался уходить. Я провожал его. Он снова в коридоре квартиры продолжал игру. Я защищался. Вышли на площадку лестницы. Снова обнялись и расцеловались.

1925 г. В Доме печати был вечер современной поэзии. Меня просили пригласить на вечер Есенина. Я пригласил и потом жалел, что сделал это: я убедился, что читать ему было чрезвычайно трудно. Поэтов на вечере было много – в программе и сверх программы. Есенину долго пришлось ждать очереди в соседней комнатке. Его выступление отложили к концу. Опасались, что публика, выслушав Есенина в начале вечера, не захочет слушать других поэтов и разойдется. Есенин читал новые, тогда еще не опубликованные стихи из цикла «Персидские мотивы» и ряд других стихотворений. Голос у него был хриплый. Читал он с большим напряжением. Градом с него лил пот. Начал читать – «Синий туман. Снеговое раздолье». Вдруг остановился – никак не мог прочесть заключительные восемь строк этого вещего стихотворения:

Bсе успокоились, все там будем,

Как в этой жизни радей, ни радей.

Вот почему так тянусь я к людям,

Вот почему так люблю людей,

Вот отчего я чуть-чуть не заплакал,

И, улыбаясь, душой погас.

Эту избу на крыльце с собакой

Словно я вижу в последний раз.

Его охватило волнение. Он не мог произнести ни слова. Его душили слезы. Прервал чтение. Через несколько мгновений овладел собой. С трудом дочитал до конца последние строки.

Это публичное выступление Есенина было последним в его жизни. Есенин прощался с эстрадой.

1925 г. Ноябрь. В кресле, против меня, Есенин.

Есенин возбужден. Глаза сверкают. Его возбуждение невольно передается и мне. Действует как гипноз. Мною овладевает нервное веселье. Вскинув правую руку, как деревенский оратор:

– Напиши обо мне некролог.

– Некролог?

– Некролог. Я скроюсь. Преданные мне люди устроят мои похороны. В газетах и журналах появятся статьи. Потом я явлюсь. Я скроюсь на неделю, на две, чтобы журналы успели напечатать обо мне статьи. А потом я явлюсь.

Вскрикивает:

– Посмотрим, как они напишут обо мне! Увидим, кто друг, кто враг!

1925 г. Декабрь. За день до отъезда в Ленинград Есенин несколько раз приходил в издательство «Современная Россия», но никого не заставал. Вслед за Есениным приходил врач Андерсон, работающий в психиатрической клинике, из которой Есенин только что выписался. Врач почему-то разыскивал его, оставил номер телефона и просил передать Есенину, чтобы тот непременно ему позвонил.

Вечером того же дня Сахаров и я при входе в клуб Союза писателей встретили Есенина. Он был вместе с Клычковым. Клычков быстро ушел. Есенин был пьян. Губы у него почему-то были ярко-красного цвета, как будто от порезов или укусов. Сахарова и меня он, против обыкновения, встретил неприветливо.

Стал упрекать Сахарова:

– Ты мне не друг. Ты не посетил меня в клинике.

– От меня скрывали адрес. Мне дали понять, чтобы я не являлся к тебе. Я обиделся. Что ж мне – драться с ними?

Затем, обратившись ко мне, Есенин стал и по моему адресу направлять те же упреки. Я молчал. Я не хотел защищаться. Потом улеглось. Он заговорил о своей сестре. Высказал удовольствие, что выдает ее замуж.

Я и один из моих спутников взяли Есенина под руки, повели в соседнюю пустую комнату и уложили на диван. Просил, чтобы его не оставляли здесь и проводили домой. Это ему было обещано, и он успокоился.

Из соседней комнаты несколько раз он кричал:

– Вина! Вина!

Затем умолк.

Немного погодя я вошел в комнату, где лежал Есенин, чтобы узнать, как он себя чувствует. В комнате было полутемно. На диване пусто. Отыскивая Есенина, я прошел по всем комнатам клуба. Было пусто. Снова вернулся к дивану, на который мы его уложили, – и увидел Есенина, едва не наткнувшись на него. Он лежал навзничь, на ковре, между столом и диваном.

С. Есенин разговаривает о литературе и искусстве

1

1919 г.

Есенин неподражаемо читал свои стихи: в кругу близких, в клубах, в кафе, на бульварах.

Но насколько хорошо Есенин читал стихи, настолько же плохо он говорил с эстрады. Есенин не был оратором. Говоря в общественных местах, перед посторонней публикой, он долго подыскивал нужные обороты речи, бесконечно тянул неопределенные междометия, иногда неожиданно, с силой выбрасывал отдельные слова, отдельные короткие фразы.

Он интенсивно размахивал руками, стараясь помочь себе жестами. Не найдя нужного ему слова, нужного оборота речи, он часто заменял их жестикуляцией и мимикой.

И, несмотря на трудности, с какими сопряжено было для него публичное выступление, он неоднократно выступал с речами: об искусстве, о своих стихах. Он учился ораторскому искусству так же, как учатся плавать: смело бросал себя, как в омут, в толпу.

Но говорить перед большой аудиторией связно и плавно ему удавалось редко.

Аудитория почти всегда добродушно относилась к Есенину, выступавшему с речами.

Однажды он в кафе «Домино» пытался произнести речь о литературе. Он долго тянул что-то невнятное. Слушатели не выдержали, начали подсмеиваться над оратором.

Послышались возгласы:

– Поэт-то ты, Есенин, хороший, а говорить не умеешь! Брось! Лучше читай стихи!

Есенин не докончил речи, виновато махнул рукой и сошел с эстрады.

– Я не оратор. Это правда. Я не оратор, – оправдывался он, подойдя ко мне.

2

Есенин читает В. Розанова. Читает запоем. Отзывается о Розанове восторженно. Хвалит его как стилиста. Удивляется приемам его работы. Розанов в это время для него как поветрие, как корь. Особенно нравились ему «Опавшие листья».

Стоим под аркой в кафе «Домино», под аркой, разделявшей «Домино» на два зала. Есенин упоминает об одной из книг Розанова.

Я спрашиваю его:

– А ты был, Сергей, знаком с Розановым?

– В Петербурге, когда я юношей приехал туда, я познакомился с Розановым. Розанову нравились мои стихи. Однажды Розанов, встретив меня, приласкал; как мальчика, погладил по голове и сказал: пиши, пиши! Хорошие стихи пишешь!

3

Георгиевский пер., д. 7, квартира Быстрова.

Есенин увлекается Меем. Помню книжку Мея, в красной обложке, издание Маркса. Он выбирает лучшие, по его мнению, стихи Мея, читает мне. Утверждает, что у Мея чрезвычайно образный язык. Утверждает, что Мей имажинист.

По-видимому, увлечение Меем было у него непродолжительно. В дальнейшем он не возвращается к Мею, ни разу не упоминал о нем.

4

«Домино».

Комната правления союза поэтов. Зимние сумерки. Густой табачный дым. Комната правления по соседству с кухней. Из кухни веет теплынью, доносятся запахи яств. Время военного коммунизма: пища и тепло приятны несказанно.

Беседуем с Есениным о литературе.

– Знаешь ли, – между прочим сказал Есенин, – я очень люблю Гебеля. Гебель оказал на меня большое влияние. Знаешь? Немецкий народный поэт…

– У немцев есть три поэта с очень похожими фамилиями, но с различными именами: Фридрих Геббель, Эмануэль Гейбель и, наконец, Иоганн Гебель – автор «Овсяного киселя».

– Вот. Этот самый Гебель, автор «Овсяного киселя», и оказал на меня влияние.

5

Есенин любил конкретно выражать свои мысли, любил наглядность в объяснении. Любил подкреплять свои мысли сравнениями.

Так, выворачивая перчатку и показывая ее собеседнику, он иногда произносил такую фразу:

– Я выворачиваю мир, как перчатку.

6

1920 г.

Ночь. Шатаемся по улицам Москвы. С нами два-три знакомых поэта. Переходим Страстную площадь.

– Я не буду литератором. Я не хочу быть литератором. Я буду только поэтом.

Есенин утверждал это спустя четыре года после выхода в свет его повести «Яр», напечатанной в «Северных записках» в 1916 году. Он никогда не говорил о своей повести, скрывал свое авторство. По-видимому, повесть его не удовлетворяла: в прозе он чувствовал себя слабым, слабее, чем в стихах. В дальнейшем он обратился исключительно к стихотворной форме: лирика, поэма, драма, повесть в стихах.

В том же году, после выхода в свет «Ключей Марии», в кафе «Домино» он спрашивает: хорошо ли написана им теория искусства? Нравятся ли мне «Ключи Марии»?

Почему-то не было времени разбираться в его теории искусства по существу, и я ответил, что книжку следовало бы разделить на маленькие главы.

7

«Домино». Хлопают двери. Шныряют официанты. Поэтессы. Актеры. Актрисы. Люди неопределенных занятий. Поэты шляются целыми оравами.

У открытой двери в комнату правления союза поэтов – Есенин и Осип Мандельштам. Ощетинившийся Есенин, стоя вполоборота к Мандельштаму:

– Вы плохой поэт! Вы плохо владеете формой! У вас глагольные рифмы!

Мандельштам возражает. Пыжится. Красный от возмущения и негодования.

8

Осень. «Домино».

В кафе «Домино» два больших зала: в одном зале эстрада и столики для публики, в другом только столики. Эти столики для поэтов. В первый год существования кафе залы разделялись огромным занавесом. Обычно во время исполнения программы невыступающие поэты смотрели на эстраду, занимая проход между двумя залами.

В глубине, за вторым залом, комната правления союза поэтов.

Есенин только что вернулся в Москву из поездки на Кавказ. У него новая поэма «Сорокоуст». Сидим с ним за столиком во втором зале кафе. Вдруг он прерывает разговор:

– Помолчим несколько минут, я подумаю, я приготовлю речь.

Чтобы дать ему возможность приготовиться к выступлению, я ушел в комнату правления союза поэтов. Явился Валерий Брюсов.

Через две-три минуты Есенин на эстраде.

Обычный литературный вечер. Человек сто посетителей: поэты и тайнопишущие. В ту эпоху, в кафейный период литературы, каждый день неукоснительно поэты и тайнопишущие посещали «Домино» или «Стойло Пегаса». Они-то и составляли неизменный контингент слушателей стихов. Другая публика приходила в кафе позже: ради скандалов.

На этом вечере была своя поэтическая аудитория. Слушатели сидели скромно. Большинство из них жило впроголодь: расположились на стульях, расставленных рядами и за пустыми столиками.

Есенин нервно ходил по подмосткам эстрады. Жаловался, горячился, распекал, ругался: он первый, он самый лучший поэт в России, кто-то ему мешает, кто-то его не признает. Затем громко читал «Сорокоуст». Так громко, что проходящие по Тверской могли слышать его поэму.

По-видимому, он ожидал протестов со стороны слушателей, недовольных возгласов, воплей негодования. Ничего подобного не случилось: присутствующие спокойно выслушали его бурную речь и не менее бурную поэму.

Во время выступления Есенина я все время находился во втором зале кафе. После выступления он пришел туда же. Он чувствовал себя неловко: ожидал борьбы и вдруг… никто не протестует.

– Рожаете, Сергей Александрович? – улыбаясь, спрашивает Валерий Брюсов.

Улыбка у Брюсова напряженная: старается с официального тона перейти на искренний и ласковый тон.

– Да, – отвечает Есенин невнятно.

– Рожайте, рожайте! – ласково продолжает Брюсов.

В этой ласковости Брюсова чувствовалось одобрение и поощрение мэтра по отношению к молодому поэту.

В этой ласковости Брюсова была какая-то неестественность. Брюсов для Есенина был всегда посторонним. Они были чужды друг другу, между ними никогда не было близости. «Сорокоуст» был первым произведением, которое Брюсов хорошо встретил.

Об отношении Есенина к Брюсову можно судить по одной есенинской частушке:

Скачет Брюсов по Тверской

Не мышой, а крысиной,

Дядя, дядя! я большой,

Скоро буду с лысиной.

9

На улицах Москвы желтые, из oбepточной бумаги, афиши:

БОЛЬШОЙ ЗАЛ КОНСЕРВАТОРИИ

(Б. Никитская)

в четверг, 4-го ноября с. г.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ «СУД НАД ИМАЖИНИСТАМИ».

Литературный обвинитель Валерий Брюсов.

Подсудимые имажинисты И. Грузинов, С. Есенин, А. Кусиков, А. Мариенгоф, В. Шершеневич.

Гражданский истец И. А. Аксенов

Свидетели со стороны обвинения Адалис, С. Буданцев, Т. Левит.

Свидетели со стороны защиты И. Эрдман, Ф. Жиц.

12 судей из публики.

Начало в 7 1/2 час. вечера.

Билеты продаются – Зал Консерватории, ежедневно от 11 до 5 час.

Театральная касса РТО (Петровка, 5), а в день лекции при входе в зал.

Суд над имажинистами – это один из самых веселых литературных вечеров.

Валерий Брюсов обвинял имажинистов как лиц, составивших тайное сообщество с целью ниспровержения существующего литературного строя в России.

Группа молодых поэтов, именующих себя имажинистами, по мнению Брюсова, произвела на существующий литературный строй покушение с негодными средствами, взяв за основу логического творчества образ, по преимуществу метафору. Метафора же является частью целого: это только одна фигура или тропа из нескольких десятков фигур словесного искусства, давно известных литературам цивилизованного человечества.

Главный пункт юмористического обвинения был сформулирован Брюсовым так: имажинисты своей теорией ввели в заблуждение многих начинающих поэтов и соблазнили некоторых маститых литераторов.

Один из свидетелей со стороны обвинения доказывал, что В. Шершеневич подражает В. Маяковскому, и, чтобы убедить в этом слушателей, цитировал параллельно Маяковского и Шершеневича.

Есенин в последнем слове подсудимого нападал на существующие литературные группировки – символистов, футуристов и в особенности на центрифугу, к которой причисляли в то время С. Боброва, Б. Пастернака и Аксенова. Последний был на литературном суде в качестве гражданского истца и выглядел в своей роли старшим милиционером.

Есенин, с широким жестом обращаясь в сторону Аксенова:

– Кто судит нас? кто? Что сделал в литературе гражданский истец, этот тип, утонувший в бороде?

Выходка Есенина понравилась публике. Публика смеялась и аплодировала.

10

Через несколько дней после «суда над имажинистами» ими был устроен в Политехническом музее «суд над русской литературой».

Представителем от подсудимой русской литературы являлся Валерий Брюсов.

Есенин играл роль литературного обвинителя. Он приготовил обвинительную речь и читал ее по бумажке звонким высоким тенором.

По прочтении речи стал критиковать ближайших литературных врагов-футуристов.

На этот раз он, сверх ожидания, говорил удачно и быстро овладел аудиторией.

– Маяковский безграмотен! – начал Есенин.

При этом, как почти всегда, звук «г» он произносил по-рязански. «Яговал», как говорят о таком произношении московские мужики.

И от этого «ягования» подчеркивание безграмотности Маяковского приобретало невероятную четкость и выразительность. Оно вламывалось в уши слушателей, это резкое з г р.

Затем он обратился к словотворчеству Велемира Хлебникова.

Доказывал, что словотворчество Хлебникова не имеет ничего общего с историей развития русского языка, что словотворчество Хлебникова произвольно и хаотично, что оно не только не намечает нового пути для русской поэзии, а, наоборот, уничтожает возможность движения вперед. Впрочем, смягчающим вину обстоятельством был признан для Хлебникова тот факт, что он перешел в группу имажинистов: Хлебников в Харькове всенародно был помазан миром имажинизма.

11

Вечер. Идем по Тверской. Советская площадь. Есенин критикует Маяковского, высказывает о Маяковском крайне отрицательное мнение.

Я:

– Неужели ты не заметил ни одной хорошей строчки у Маяковского? Ведь даже у Тредьяковского находят прекрасные строки?

Есенин:

– Мне нравятся строки о глазах газет. «Ах, закройте, закройте глаза газет!»

И он вспоминает отрывки из двух стихотворений Маяковского о войне: «Мама и убитый немцами вечер» и «Война объявлена».

Читает несколько строк с особой, свойственной ему нежностью и грустью.

Неоднократно Есенин утверждал, что Маяковский весь вышел из Уитмана.

Мне приходилось слышать от Есенина следующую частушку о Маяковском:

О, сыпь! ой, жарь!

Маяковский бездарь.

Рожа краской питана,

Обокрал Уитмана.

Отрицательное отношение к Маяковскому осталось у Есенина на всю жизнь.

В сборнике «Страна советская», изданном в 1925 году, он пишет о рекламных стихах Маяковского:

Мне мил стихов российский жар.

Есть Маяковский, есть и кроме,

Но он, их главный штабс-маляр,

Поет о пробках в Моссельпроме.

12

1921 г.

Мы несколько раз посетили с Есениным музеи новой европейской живописи: бывш. собрания Щукина и Морозова.

Больше всего его занимал Пикассо.

Есенин достал откуда-то книгу о Пикассо на немецком языке, со множеством репродукций с работ Пикассо.

13

Ничевоки выступают в кафе «Домино».

Есенин и я присутствуем при их выступлении. Ничевоки предлагают нам высказаться об их стихах и теории.

С эстрады мы не хотим рассуждать о ничевоках. Ничевоки обступают нас во втором зале «Домино», и поневоле приходится высказываться.

Сначала теоретизирую я. Затем Есенин. Он развивает следующую мысль:

В поэзии нужно поступать так же, как поступает наш народ, создавая пословицы и поговорки.

Образ дня него, как и для народа, конкретен.

Образ для него, как и для народа, утилитарен; утилитарен в особом, лучшем смысле этого слова. Образ для него – это гать, которую он прокладывает через болото. Без этой гати – нет пути через болото.

При этом Есенин становится в позу идущего человека, показывая руками на лежащую перед ним гать.

14

После первого чтения «Пугачева» в «Стойле Пегаса» присутствующим режиссерам, артистам и публике Есенин излагал свою точку зрения на театральное искусство.

Сначала, как почти всегда в таких случаях, речь его была путаной и бессвязной, затем он овладел собой и более или менее отчетливо сформулировал свои теоретические положения.

Он сказал, что расходится во взглядах на искусство со своими друзьями-имажинистами: некоторые из его друзей считают, что в стихах образы должны быть нагромождены беспорядочной толпой. Такое беспорядочное нагромождение образов его не yстраивает, толпе образов он предпочитает органический образ.

Точно так же он расходится со своими друзьями-имажинистами во взглядах на театральное искусство: в то время как имажинисты главную роль в театре отводят действию, в ущерб слову, он полагает, что слову должна быть отведена в театре главная роль.

Он не желает унижать словесное искусство в угоду искусству театральному. Ему, как поэту, работающему преимущественно над словом, неприятна подчиненная роль слова в театре.

Вот почему его новая пьеса, в том виде, как она есть, является произведением лирическим.

И если режиссеры считают «Пугачева» не совсем сценичным, то автор заявляет, что переделывать его не намерен: пусть театр, если он желает ставить «Пугачева», перестроится так, чтобы его пьеса могла увидеть сцену в том виде, как она есть.

15

1922 г.

Есенин в кафе «Домино» познакомил меня с Айседорой Дункан. Мы разместились втроем за столиком. Пили кофе. Разглядывали надписи, рисунки и портреты поэтов, находящиеся под стеклянной крышкой столика. Показывали Дункан роспись на стенах «Домино».

Разговор не клеился. Была какая-то неловкость. Эта неловкость происходила, вероятно, потому, что Дункан не знала русского языка, а Есенин не говорил ни на одном из европейских языков.

Вскоре начали беседу о стихах. И время от времени обращались к Айседоре Дункан, чтобы чем-нибудь показать внимание к ней: по десять раз предлагали то кофе, то пирожное.

В руках у Есенина был немецкий иллюстрированный журнал. Готовясь поехать в Германию, он знакомился с новейшей немецкой литературой.

Он предложил мне просмотреть журнал, и мы вместе стали его перелистывать. Это был орган немецких дадаистов.

Есенин, глядя на рисунки дадаистов и читая их изречения и стихи:

– Ерунда! Такая же ерунда, как наш Крученых. Они отстали. Это у нас было давно.

Я возразил:

– У нас и теперь есть поэтические группы, близкие к немецким дадаистам: фуисты, беспредметники, ничевоки. Ближе всех к немецким дадаистам, пожалуй, ничевоки.

Уходя из «Домино», Есенин попросил меня дать ему только что вышедшую книжку стихов известной беспредметницы, сказав, что «Серафические подвески» у него уже есть.

В творчестве Есенина наступил перерыв. Он выискивал, прислушивался, весь насторожившись. Он остановился, готовясь сделать новый прыжок.

За границей прыжок этот был им сделан: появилась «Москва кабацкая».

Для «Москвы кабацкой» он взял некоторые элементы у левых эротических поэтов того времени, разбавил эти чрезмерно терпкие элементы Александром Блоком, вульгаризировал цыганским романсом.

Благодаря качествам, которые Есенин придал с помощью Блока и цыганского романса изысканной и малопонятной левой поэзии того времени, она стала общедоступней и общеприемлемей.

16

Перед отъездом за границу Есенин спрашивает А. М. Сахарова:

– Что мне делать, если Мережковский или Зинаида Гиппиус встретятся со мной? Что мне делать, если Мережковский подаст мне руку?

– А ты руки ему не подавай! – отвечает Сахаров.

– Я не подам руки Мережковскому, – соглашается Есенин, – я не только не подам ему руки, но я могу сделать и более решительный жест… Мы остались здесь. В трудные для родины минуты мы оставались здесь. А он со стороны, он издали смеет поучать нас!

17

1923 г.

По возвращении из-за границы Есенин перевез свое небольшое имущество в Богословский переулок, в комнату, где он обитал раньше.

Здесь он в первый раз читал своим друзьям «Москву кабацкую».

Комната долгое время оставалась неприбранной: в беспорядке были разбросаны его американские чемоданы, дорожные ремни, принадлежности туалета, части костюма.

На окне бритва и книги: «Антология новейшей русской поэзии» на английском языке и Илья Эренбург – «Гибель Европы».

Есенин по адресу Эренбурга:

– Пустой. Нулевой. Лучше не читать.

18

Вечером мы у памятника Пушкина. Берем извозчика, покупаем пару бутылок вина и направляемся к Зоологическому саду, в студию Коненкова.

Чтобы ошеломить Коненкова буйством и пьяным видом, Есенин, подходя к садику коненковского дома, заломил кепку, растрепал волосы, взял под мышку бутылки с вином. И, шатаясь и еле выговаривая приветствия, с шумом ввалился в переднюю.

После вскриков удивления и объятий, после чтения «Москвы кабацкой» Коненков повел нас в мастерскую.

Сергей хвалил работы Коненкова, но похвалы эти были холодны.

Вдруг он бросается к скульптору, чтобы поцеловать ему руки.

– Это гениально! Это гениально! – восклицает он, показывая на портрет жены скульптора.

Как почти всегда, он и на этот раз не мог обойтись без игры, аффектации, жеста.

Но работа Коненкова, столь восторженно отмеченная Есениным, была, пожалуй, самой лучшей из всех его вещей, находившихся в мастерской.

19

«Стойло Пегаса».

Сергей показывает правую руку: на руке что-то вроде черной перчатки – чернила.

– В один присест написал статью об Америке, для «Известий». Это только первая часть. Напишу еще ряд статей.

Ряда статей он, как известно, не написал. Больше не упоминал об этих статьях.

20

Есенин передавал мне, что, будучи в Италии, он посетил Максима Горького.

Читал ему «Черного человека».

Поэма произвела на Горького большое впечатление. Горький прослезился.

21

Осень.

У Есенина наступает временный перерыв в творчестве.

Он хочет заняться редактированием и переделкой старой литературы для широких читательских масс.

Встретив меня в «Стойле Пегаса», сообщает:

– Я начинаю работать над Решетниковым. Подготовляю Решетникова для государственного издательства.

22

Осень.

Ранним утром я встречаю Есенина на Тверской: он несет целую охапку книг – издания Круга. Так и несет, как охапку дров. На груди. Обеими руками.

Без перчаток. Холодно.

Вечером того же дня в «Стойле Пегаса» он говорит мне:

– Я занимаюсь просмотром новейшей литературы. Нужно быть в курсе современной литературы. Хочу организовать журнал. Буду издавать журнал. Буду работать, как Некрасов.

23

1924 г.

Летний день. Нас четверо. Идем к одному видному советскому работнику. Хлопотать о деле.

Жарко. Есенин не пропускает ни одного киоска с водами. У каждого киоска он предлагает нам выпить квасу.

Я нападаю на него:

– У тебя, Сергей, столько раз повторяется слово «знаменитый», что в собрании сочинений оно будет на каждой странице. У Игоря Северянина лучше: тот раза два или три написал, что он гений, и перестал. А знаешь, у кого ты заимствовал слово «знаменитый»? Ты заимствовал его, конечно бессознательно, из учебника церковной истории протоиерея Смирнова. Протоиерей Смирнов любит это словечко!

Дальше я привожу из Есенина целый ворох церковно-славянских слов.

Он долго молчит. Наконец не выдерживает, начинает защищаться.

В ожидании приема у советского работника продолжаем прерванный разговор.

– Раньше я все о мирах пел, – заметил Есенин, – все у меня было в мировом масштабе. Теперь я пою и буду петь о мелочах.

24

Лето. Пивная близ памятника Гоголю.

Есенин, обращаясь к начинающему поэту, рассказывает, как Александр Блок учил его писать лирические стихи:

– Иногда важно, чтобы молодому поэту более опытный поэт показал, как нужно писать стихи. Вот меня, например, учил писать лирические стихи Блок, когда я с ним познакомился в Петербурге и читал ему свои ранние стихи.

– Лирическое стихотворение не должно быть чересчур длинным, – говорил мне Блок.

Идеальная мера лирического стихотворения 20 строк.

Если стихотворение начинающего поэта будет очень длинным, длиннее 20 строк, оно безусловно потеряет лирическую напряженность, оно станет бледным и водянистым.

Учись быть кратким!

В стихотворении, имеющем от 3 до 5 четверостиший, можно все сказать, что чувствуешь, можно выразить определенную настроенность, можно развить ту или иную мысль.

Это на первых порах. Потом, через год, через два, когда окрепнешь, когда научишься писать стихотворения в 20 строк, – тогда уже можешь испытать свои силы, можешь начинать писать более длинные лирические вещи.

Помни: идеальная мера лирического стихотворения – 20 строк.

25

Есенин редко бывал в театре. И не потому, чтобы он отрицал театральное искусство, а потому, что он был слишком лирик. А еще и потому, что почти все вечера он проводил в кабаках.

В кино он бывал чаще, чем в театре, и опять-таки не потому, что искусство кино он любил больше театрального искусства, а потому, что в кино пойти проще и удобнее.

Из заграничных писем Есенина, из бесед с ним об искусстве Европы и Америки ясно, что современное эстрадное искусство и мюзик-холлы он ненавидел. Он был глубоко убежден, что мюзик-холлы и Изы Кремер – вырождение и гибель искусства. По его мнению, подобное искусство – это только средство зарабатывать деньги.

В теоретических спорах о театральном искусстве театр Мейерхольда предпочитал он Камерному. Он мечтал у Мейерхольда поставить одну из своих пьес. По традиции же, по жизненным привычкам Есенин тяготел к Московскому Художественному театру.

Изредка, но торжественно, совершив предварительно обряд омовения головы, направлялся он в Художественный театр, и, конечно, не на Чехова, которого он терпеть не мог, а на какую-либо из обстановочных и декоративных пьес, например на Феодора Иоанновича.

26

Ни о ком из русских и иностранных писателей Есенин не отзывался с таким презрением, как об Антоне Чехове. К Чехову он относился как к одному из своих злейших личных врагов. Он выискивал все самое отвратительное и язвительное, чтобы бросить в Чехова.

Откуда у Есенина такая ненависть к Чехову?

Очень может быть, что он ненавидел Чехова за повесть «Мужики», ненавидел Чехова, как типичного представителя русской интеллигенции.

27

Брюсовский пер., д. 2а, кв. 26.

Вечер. Есенин на кушетке, в цветном персидском халате, в туфлях. Берет с подоконника «Голубые пески» Всеволода Иванова. Перелистывает. Бросает на стол. Снова, не читая, перелистывает и с аффектацией восклицает:

– Гениально! Гениальный писатель!

И звук «г» у него, как почти всегда, по-рязански.

28

Иван Рукавишников выступает в «Стойле Пегаса» со «Степаном Разиным».

Есенин стоит близ эстрады и внимательно слушает сказ Ивана Рукавишникова, написанный так называемым напевным стихом.

В перерывах и после чтения «Степана Разина» он повторяет:

– Хорошо! Очень хорошо! Талантливая вещь!

29

«Стойло Пегаса». Я прочел книгу Александра Востокова «Опыт о русском стихосложении», изданную в 1817 году. Встретив Есенина, я делился с ним прочитанным, восторгался редкой книгой.

Книга была редкой не только по содержанию, но и по внешнему виду: на ней был в качестве книжного знака фамильный герб одного из видных декабристов.

Я привел Есенину мнение Пушкина о Востокове: «Много говорили о настоящем русском стихе. А. X. Востоков определил его с большою ученостью и сметливостью».

Я сообщил ему, что первого русского стихотворца звали тоже Сергеем: Сергей Кубасов, сочинитель Хронографа, по свидетельству Александра Востокова, первый в России написал в XVI веке русские рифмованные стихи.

Темами нашей беседы в дальнейшем, естественно, были: формы стиха, эволюция русского стиха.

Между прочим Есенин сказал:

– Я давно обратил внимание на переносы в стихе. Я учился и учусь стиху на конкретном стихотворном материале. Переносы предложения из одной строки в другую в первый раз я заметил у Лермонтова. Я всегда избегал в своих стихах переносов и разносок. Я люблю естественное течение стиха. Я люблю совпадение фразы и строки.

Я ответил, что в стихах Есенина в самом деле мало переносов и разносок, в особенности если иметь в виду его песенную лирику; в этом отношении он походит на наших русских песнетворцев и сказочников: по мнению Востокова, переносы и разноски заимствованы нашей искусственной книжной поэзией от греков и римлян.

В одной из моих тетрадок сохранилась выдержка из книги Востокова, относящейся к нашему разговору. Привожу ее полностью:

«Свойственные греческой и римской поэзии, а с них и в новейшую нашу поэзию вошедшие разноски слов (inversions) и переносы из одного стиха в другой (enjambements) в русских стихах совсем непозволительны: у русского песнетворца или сказочника в каждом стихе полный смысл речи заключается и расположение слов ничем не отличается от простого разговорного».

30

1925 г.

Лето.

По возвращении с Кавказа Есенин сообщал о романе, который он будто бы начал писать. Но, по-видимому, это было только предположением. К прозе он не вернулся.

Намерение его осталось невыполненным.

31

Лето.

Я с Есениным у одного из наших общих знакомых. Он мечтает отпраздновать свою свадьбу: намечает – кого пригласить из друзей, где устроить свадебный пир.

Бывает так: привяжется какой-нибудь мотив песни или стихотворный отрывок, повторяешь его целый день. К Есенину на этот раз привязался Демьян Бедный:

Как родная меня мать

Провожала.

Тут и вся моя родня

Набежала.

Он пел песню Демьяна Бедного, кое-кто из присутствующих подтягивал.

– Вот видите! Как-никак, а Демьяна Бедного поют. И в деревне поют. Сам слышал! – заметил Есенин.

– Не завидуй, Сергей, Демьяном станешь! – ответил ему кто-то из присутствующих.

32

Классической музыкой Есенин мало интересовался. По крайней мере, я лично за все время нашей многолетней дружбы (с 1918 г.) ни разу не видал его в опере или концерте.

Он плясал русскую, играл на гармонике, пел народные песни и частушки. Песен и частушек знал он большое количество. Некоторые частушки, распеваемые им, были плодом его творчества. Есенинские частушки большею частью сложены на случай, на злобу дня или направлены по адресу его знакомых: эти частушки его, как и многие народные частушки, имеют юмористический характер.

В период 1918–1920 годов, в самый пышный расцвет богемной поэтической жизни Москвы, Есенин на литературных вечерах в кафе «Домино» и в «Стойле Пегаса» любил распевать частушки.

С каждым годом он становился угрюмей. Гармонь забросил давно. Перестал плясать. Все реже и реже пел частушки и песни.

Однажды, летом 1921 года, я направился в Богословский переулок, чтобы послушать только что написанного «Пугачева».

Лишь только я вошел в парадное дома № 3, как до меня стали доноситься какие-то протяжные завывания. Я недоумевал: откуда эти странные звуки?

Вхожу в переднюю. Дверь, ведущая в комнату, расположенную по левую сторону, открыта. Есенин и Орешин сидят в углу за столом и тянут какую-то старинную песню.

Они были неподвижны. Лица их посинели от напряжения. Так поют степные мужики и казаки.

Я не хотел мешать певцам, мне жаль было прерывать песню, и, можете себе представить, сколько времени мне пришлось бы стоять в передней?

Песня была неокончена: Сергей заметил меня и потянул в комнату.

Один глаз у него был подбит: синяк и ссадина.

– Это я об косяк, это я об косяк, – повторял он, усаживая меня за стол.

Осенью 1925 года я собирался устроить вечер народной песни. По моим предположениям, на вечере должны были петь поэты из народа и мои деревенские друзья.

Я пригласил Есенина на этот вечер народной песни. Он изъявил согласие принять участие на вечере, но сделал это с полным равнодушием. Я заметил его безразличное отношение к песням и спросил:

– Ты, кажется, разлюбил народные песни?

– Теперь я о них не думаю. Со мной было так: увлекался песнями периодически; отхожу от песни и снова прихожу к ней.

33

Всем известно литературное «супружество» Клюева и Есенина. На нем останавливаться не буду.

Уже с 1918 года Есенин начинает отходить от Клюева.

Причины расхождения с Клюевым излагаются в «Ключах Марии».

«Для Клюева, – пишет автор «Ключей Марии», – все сплошь стало идиллией гладко причесанных английских гравюр, где виноград стилизуется под курчавый порядок воинственных всадников». «Сердце его не разгадало тайны наполняющих его образов…», «он повеял на нас безжизненным кружевным ветром деревенского Обри Бердслея…», «художник пошел не по тому лугу. Он погнался за яркостью красок и „изрони женьчужну душу из храбра тела, через злато ожерелие“».

Те же мысли мы находим у Есенина в стихотворении, посвященном Клюеву: «Теперь любовь моя не та».

Однако в последнее время у него были попытки примирения с Клюевым, попытки совместной работы.

Так, в 1923 году, когда обозначился уход Есенина из группы имажинистов, он прежде всего обратился к Клюеву и хотел восстановить с ним литературную дружбу.

– Я еду в Питер, – таинственным шепотом сообщает мне Сергей, – я привезу Клюева. Он будет у нас главный, он будет председателем Ассоциации Вольнодумцев. Ведь это он учредил Ассоциацию Вольнодумцев!

Клюева он действительно привез в Москву.

Устроил с ним несколько совместных выступлений. Но прочных литературных взаимоотношений с Клюевым не наладилось. Стало ясно: между ними нет больше точек соприкосновения.

В это же время у Есенина наступил едва ли не самый бурный период его московской кабацкой жизни. Есенин побил рекорд буйства.

Кафейные скандалы, один грандиознее другого, следовали непрерывно, а вслед за скандалами следовали и ночевки в отделениях милиции. Кончилось санаторием.

Клюева он бросил на произвол судьбы.

– Сереженька-то наш, Сереженька-то наш совсем спился, совсем спился, – сокрушенно причитая, жаловался мне Клюев.

И уехал обратно в Петроград.

Со стороны Есенина это была последняя попытка совместной литературной работы с Клюевым. Личными друзьями они остались: Есенин, приезжая в Ленинград, считал своим долгом посетить Клюева.

К последним стихам Клюева Есенин относился отрицательно.

Осенью 1925 года Есенин, будучи у меня, прочел «Гитарную» Клюева, напечатанную в ленинградской «Красной газете».

– Плохо! Никуда! – вскричал он и бросил газету под ноги.

34

Осень. Есенин и С. А. Толстая у меня.

Даю ему новый карандаш.

– Люблю мягкие карандаши, – восклицает он, – этим карандашом я напишу строк тысячу!

Мысль о создании журнала до самой смерти не покидает Есенина. На клочке бумаги он набрасывает проект первого номера журнала:

1. Статью.

2. Статью.

3. Конч. о живописи.

Репродукции.

Ес.

Нас.

Груз.

Рецензии.

– Я непременно напишу статью для журнала. Непременно. Я знаю твою линию в искусстве. Мы не совпадем. Я напишу иначе. Твоя статья будет дополнять мою, и обратно, – мечтает Есенин и просит достать ему взаймы червонец. Дня два или три назад он получил гонорар в Госиздате, сегодня уже ни копейки нет.

Для первого номера журнала предполагалось собрать следующий материал: статья Д. Кончаловского о современной живописи; репродукции с картин П. Кончаловского, А. Куприна, В. Новожилова; стихи Есенина, Грузинова, Наседкина.

Проект журнала составлялся спешно. В ближайшее время решили собраться еще раз, чтобы составить подробный план журнала и приступить к работе по его изданию. <…>

1926, июнь

Матвей Ройзман

Все, что помню о Есенине

Воспоминания о замечательных людях… время от времени порождают в нас дух размышления. Они возникают перед нами, как заветы всех поколений…

Гёте

1

Московское коммерческое училище. Первые опусы. Совет Леонида Андреева

Московское коммерческое училище на Остоженке (ныне Метростроевская) находилось в громоздком красного цвета здании, подпираемом массивными колоннами. Теперь в том же мало изменившемся помещении расположился Институт иностранных языков. На его внешней стене по-прежнему прикреплена мемориальная доска, напоминающая о том, что здесь в двадцатых годах девятнадцатого века учился Иван Александрович Гончаров.

Будущий великий романист не кончил полного курса Коммерческого училища, ушел и, подготовившись, поступил в Московский университет. Об училище он писал своему брату Н. А. Гончарову:

«…Мне тяжело вспоминать о нем, и, если б пришлось вспоминать, то надо бы было помянуть лихом… Он (директор. – М. Р.) хлопотал, чтобы было тихо в классах, чтобы не шумели, чтобы не читали чего-нибудь лишнего, не принадлежавшего к классам, а не хватало его ума на то, чтобы оценить и прогнать бездарных и бестолковых учителей… Нет, мимо это милое училище!»[11]

Прошло семьдесят пять лет с того дня, как И. А. Гончаров покинул училище, а в нем мало что изменилось. Воспитатели за малейшую провинность клали учеников младших классов себе на колени вниз животом и пускали в ход линейку. Старшеклассников поучали, поставив спиной к стене и постукивая по лбу увесистым ключом от дверей класса. Размножались фискалы, процветали доносы. Начальство искореняло крамолу. Все это прикрывалось опекуншей императрицей Марией Федоровной, которой на старости лет иноземные искусники сделали косметическую операцию лица. Огромный портрет этой «неувядаемой» красавицы в аляповатой золоченой раме висел на видном месте в актовом зале. А вокруг по стенам – одетые в военную форму разных веков самодержцы.

Особенный трепет вызывал попечитель училища гофмейстер императорского двора князь Жедринский, напоминавший в своем сплошь вызолоченном мундире начищенный до блеска медный самовар.

Он не одобрил выпущенный старшими классами рукописный журнал «Рассвет». В нем были помещены мои первые стишки. Были у меня и другие, и я дал их почитать учителю русской словесности Хитрову.

Дней через пять статский советник П. И. Хитров отдал мне стихи. Под стихотворением «Зимняя ночь» аккуратно было выведено: «Основная тема: поэзия природы; частная мысль: зимний пейзаж; идея, как вывод: зимой хорошо: путь чистый, но мрачный». И таким образом были разобраны все стихи, впрочем, иногда попадались замечания: «Верно подмечено», «Очень удачно передано»; «Неудачна форма»; «Не верен тон» и т. д., и т. п.

Что было делать? В те далекие годы начинающий литератор не мог нигде получить помощи. К профессиональным поэтам было трудно попасть, посылать в редакцию журналов стихи – бесполезно; печатались ответы на последней странице, петитом, в «Почтовом ящике» в таком изящном стиле: «Ваши стихи сданы в корзину», «Глупостей мы не печатаем», «А знаете ли вы, что за такие стихи в порядочном доме морду бьют?»

По окончании Коммерческого училища я стал готовиться к поступлению в Московский университет и сдал экстерном латинский язык. Одновременно репетировал отстающих учеников и принимал участие в деятельности «Общества бывших воспитанников Московского коммерческого училища». Именно там на заседании (это было в 1915 году, во время первой мировой войны) я увидел высокого сутулого старика в черном сюртуке с копной седых, зачесанных назад волос. Мне сказали, что это известный критик Сергей Глаголь (доктор С. С. Голоушев), который много лет назад тоже учился в Московском коммерческом училище.

После заседания меня представили Сергею Глаголю. Потом я зашел к нему домой (он жил в одном из переулков Остоженки) и занес ему три моих рассказа. Помню, говорили мы о том происшествии, которое случилось в нашем училище в 1912 году (год реакции). Кто-то донес инспектору, что у ученика 6-го класса Гудкова в парте лежат прокламации. Ученика посадили, инспектору дали орден.

– Вот, видите, Вольтер прав, – сказал Глаголь. – «Доносы процветают там, где их поощряют».

Я объяснил, что за Гудкова отомстили: в актовом зале из портрета Николая II вырезали в середине квадрат, и сквозь него была видна желтая стена.

– Это я знаю, – подхватил Сергей Сергеевич, посмеиваясь. – В училище загорелся сыр-бор!..

После этой встречи Глаголь известил меня открыткой о том, что один из рассказов «Предсказание» ему понравился, и он покажет его Леониду Андрееву, который вскоре приедет из Петербурга.

Кто в те годы не читал андреевские: «Рассказ о семи повешенных», «Жили-были», «Бездна» или роман «Сашка Жегулев»? Кто не видел пьес «Дни нашей жизни», «Анфиса», «Екатерина Ивановна»? А потрясший зрителей в Художественном театре «Анатэма»?

Я больше всего любил рассказ Леонида Андреева «Баргамот и Гараська». В детстве я жил с родителями на Солянке, в М. Ивановском переулке, в двух шагах от Хитрова рынка. На перекрестке этой улицы и переулка стоял городовой, внешне напоминавший Баргамота, все жители и хитрованцы величали его по имени-отчеству, и, конечно, он принимал дары от содержателей ночлежек, притонов, домовладельцев, чьи здания были на его участке. Был на Хитровке и «пушкарь – промышленная голова» Гараська, только звали его «Колька-пьяный». Горе было любому человеку, если обижал Кольку: он узнавал силу пудовых кулаков Баргамота…

Вскоре я предстал перед знаменитым писателем. Резкие черты лица, горбатый нос, открывающие большой лоб черные крылья волос, острая черная борода, огромные, вспыхивающие черными огнями глаза заставляли надолго запомнить Леонида Николаевича. Одет он был в черную вельветовую куртку с отложным воротником, из-под которого спускался на грудь небрежно повязанный галстук. Писатель поднялся из-за стола и, пожимая мне руку, заглянул в глаза. Потом стал шагать по комнате, а я испытывал нервную дрожь ученика, протягивающего на экзамене руку за билетом.

– Какие вещи Герберта Уэллса вы читали? – спросил меня Андреев, остановившись.

– «Борьбу миров», «Машину времени».

– А «Преступление лорда Артура Савиля»?

– Не читал!

– Поэтому вы и не знаете, что ваш рассказ «Предсказание» похож на этот «Этюд о долге» Уэллса, – и Леонид Николаевич рассказал содержание.

Конечно, мой рассказ по исполнению ни в какое сравнение не шел с «Этюдом о долге», который я вскоре прочитал.

– Вам нужно больше читать, – продолжал Леонид Андреев. – Для чего? Для того, чтобы не повторить то, что уже написано! И не писать так, как это делали до вас! Найдите свою тему, свой стиль, свой язык! Вы где учитесь?

– Собираюсь поступить на юридический.

– Ни один факультет не дает такое познание жизни, как юридический. Я учился и работал судебным репортером. Какие сюжеты! Какие характеры! Фейерверк страстей!

Несколько минут он вспоминал, как тот или иной судебный процесс наталкивал его на золотые темы.

– Не спешите публиковать ваши рассказы, – продолжал Леонид Николаевич. – В литературе очень важны первые шаги. А то шагнут, а авторов не замечают.

Хотя все это говорилось мне гораздо мягче, чем я передаю, но я сидел, чувствуя, что земля разверзлась подо мной, а я лечу в пропасть. У меня только нашлось силы робко задать мучительный вопрос:

– Выйдет у меня что-нибудь?

– Я не профессиональный хиромант! – проговорил Андреев и улыбнулся. – Прежде чем стать хорошим писателем, надо быть отличным читателем! – сказал он на прощание.

2

Февральская революция. Меценат Михаил Юрьевич. Критик Ю. И. Айхенвальд

Для меня революция началась с того момента, когда в аудиторию Московского университета во время очередной яркой лекции профессора Озерова вошел староста нашего юридического факультета и сообщил, что Николай II отрекся от престола. Сейчас мы, по примеру петроградских студентов, должны разделиться на «пятерки», препровождать царских «блюстителей порядка» в тюрьмы, из которых уже выпускают политических узников. После этих слов старосты загромыхало такое «ура», что в окнах задребезжали стекла.

Мы начали выбирать руководителей «пятерок» и называть фамилии студентов, которые должны войти в каждую из них. Вдруг слева, в проходе, раздался шум, крик, и мы увидели нашего тыкволицего, с десятком царских медалей на бугристой груди «педеля», у которого вырывали записную книжку. Оказывается, он, украдкой, в уголке, записывал фамилии руководителей и участников «пятерок», чтобы по привычке осведомить охранку. Студенты вырвали у него записную книжку, вытащили его из аудитории и спустили с лестницы.

До глубокой ночи «пятерки» патрулировали по городу. Так же шагали с красными повязками на рукавах студенты других высших учебных заведений, рабочие московских заводов, горожане-добровольцы. Многие из них вели обезоруженных городовых, околоточных, приставов, жандармов, филеров – сыскных агентов охранки. Наша «пятерка» остановила автомобиль, в нем ехал помощник московского градоначальника Андрианова подполковник Заккит. Мы вывели его из машины, обыскали, взяли оружие и препроводили за решетку.

Я патрулировал в «пятерке» с одним студентом, и мы разговорились. Я сказал, что пишу стихи и рассказы. Он объяснил, что его отец, присяжный поверенный, большой любитель литературы, меценат, и зовут его Михаил Юрьевич, как Лермонтова, а моего спутника Федором Михайловичем, как Достоевского. В доме отца бывают некоторые литераторы, в частности Ю. И. Айхенвальд, и, если я хочу, он, Федор Михайлович, может достать записку, адресованную этому критику. Я не отказался, и вскоре у меня в руках была визитная карточка Михаила Юрьевича, где он просил Айхенвальда принять меня.

Имя Айхенвальда мелькало в газетах и журналах. Его «Силуэты русских писателей» и «Этюды западных писателей» были расхвалены рецензентами.

Критик жил в доме № 32 по Новинскому бульвару (ныне улица Чайковского). Кстати, этот дом принадлежал «московскому златоусту» Ф. Н. Плевако.

Я даю впустившей меня в квартиру горничной визитную карточку присяжного поверенного. Горничная плывет по длинному коридору, исчезает за дверью, вновь появляется и пропускает меня в кабинет Айхенвальда. Подходя к столу, за которым он сидит, я кланяюсь и, по его приглашению, опускаюсь в мягкое кресло. Присматриваюсь к критику: он очень сутул, близорукие глаза за толстыми стеклами очков чуточку выпуклы, короткие согнутые в локтях руки похожи на культяпки. Держа мою тетрадь со стихами, он говорит западающим неровным голосом, и у меня по спине пробегают мурашки.

Сущность поэта (это слово Айхенвальд произносит с благоговением) нельзя объяснить. Он – поэт, он – неповторим! И поэтому одинок!

Критик тихонько раскачивается вперед и назад, его руки-коротышки описывают маленькие круги, и кажется, что он совершает магические заклинания.

Поэт, продолжает Айхенвальд, живет на земле, но, помимо своего желания, отделен от людей, от всего мира. Он создан потусторонними силами. Он, поэт, живое доказательство того, что настоящая реальность не материя, а дух! На поэта не влияет ни эпоха, ни страна, ни общество. Критик привстает на цыпочки, черты его бледного лица заостряются, его ручки поднимаются над головой. Поэт, глухим, словно потусторонним голосом добавляет он, не кто иной, как наместник бога на земле…

(Вот что значит визитная карточка Михаила Юрьевича!)

Айхенвальд замолчал, глубоко вдвинулся в кресло, сидит, не шевелясь, только губы его продолжают что-то шептать. Я настолько озадачен, что боюсь перевести дыхание. До сих пор я знал, что наместник бога – римский папа, а тут еще и поэт! А ведь таких наместников немало! Понятно, что все это не касается автора тех стихов, которые лежат перед критиком на столе. У меня одно желание: подняться с кресла, взять свою тетрадку стихов и неслышными шагами, именно неслышными, покинуть кабинет. Но через минуту Айхенвальд спокойным сухим тоном объяснил, что стихи прочтет и через две недели пришлет ответ господину присяжному поверенному, к кому мне и следует обратиться…

Через две недели я зашел в контору к Михаилу Юрьевичу. Он так же был похож на Лермонтова, как швабра на хризантему. Айхенвальд прислал мою тетрадку стихов со своими пометками. Полностью его удовлетворило единственное стихотворение «Голубое»:

На шум в переднюю вбежала,

Зажмурила глаза, – вся в солнце, в голубом,

С раскрытой книжкою журнала, —

Увидела меня и убежала в дом…

3

Москва в октябре 1917 года. Кафе футуристов. Маяковский, Каменский. Вертинский без грима. Футурист жизни

Москвичи с утра до вечера выступали на митингах сперва возле памятника Пушкину, потом на Скобелевской (теперь Советской) площади, вблизи скачущего на коне «белого генерала». Какие фигуры появлялись на возведенных деревянных помостах! Старые генералы от инфантерии, или, как их окрестил народ, генералы от дизентерии, призывающие, как и Керенский, к войне до победного конца. Подозрительные личности в синих с большими окулярами очках, рассказывающие «святую правду» о том, что большевики и Ленин – немецкие шпионы, которых Германия отправила в Россию в запломбированном вагоне. Ударницы женского батальона – дебелые особы в военной форме, с трудом поднимающиеся на помостки. Они призывали отдать свою жизнь за «спасителя России» Керенского. Выходили люди в штатском, уверяющие, что спасение России – в учредительном собрании, и призывающие голосовать за список № 1 – кадетов (партию народной свободы), № 2 – народных социалистов, № 3 – эсеров, № 4 – меньшевиков и ни в коем случае за № 5 – большевиков.

Эта агитация за списки перекинулась и в Московский университет: студенты разъезжали по Москве и Московской губернии, агитируя народ опускать бюллетени за ту или иную партию. Агитация не всегда соответствовала идейным убеждениям некоторых студентов, а зависела от тех материальных средств, которыми их снабжала одна из партий. Такие студенты агитировали в разных местах за две, за три противоположные партии. Это же проделывали студенты и других высших учебных заведений, стремясь заработать на хлеб насущный. Какое – после таких агитаций! – получилось бы учредительное собрание, предлагаю судить читателю.

Октябрьским днем в университете разнеслась весть о том, что Временное правительство арестовано, а Керенского, переодетого в костюм сестры милосердия, американцы вывезли из Петрограда. Вся власть перешла к Совету рабочих и солдатских депутатов. Эта весть разделила преподавателей и студентов на два лагеря: белоподкладочники и реакционно настроенные профессора стали совещаться в одной аудитории; остальные – их было меньшинство – в другой.

Через несколько дней в Москве началась битва красногвардейцев с юнкерами, которые засели в домах, стреляли из окон и устраивали засады за каждым углом. Красногвардейцы яростно и ловко выбивали их оттуда. Кровопролитные бои произошли у Никитских ворот, на Театральной (Свердлова) площади, особенно у гостиницы «Метрополь» и кинотеатра «Модерн». Рев пушек гулко прокатился по Москве, от грохота в окнах, балконных дверях дребезжали стекла, внезапно вылетали из рам и со звоном рассыпа́лись на тротуарах.

Юнкера переоделись в солдатские шинели, повязали красные повязки на правые рукава и этим провокационным способом проникли за стены Кремля, а к ним устремились сторонники Временного правительства из городской думы. Казалось, теперь Кремль нельзя взять никакой силой. На это и рассчитывал командующий Московским военным округом правый эсер полковник Рябцев.

Но красногвардейцы выкатили пушки под стены Кремля, ударили по юнкерам и белогвардейцам. Те стали искать путь к отступлению…

В центре Москва была изранена: стекла в окнах домов выбиты, заложены подушками, перинами, забиты фанерой; с фасадов осыпалась штукатурка, отбиты карнизы; водосточные трубы смяты, сорваны; вывески прострелены, отверстия, пробитые пулями, светятся; тротуары и мостовая усыпаны стеклом, кусками кирпича, железа; афишные тумбы сломаны, выдернуты, ветер треплет обрывки бумаги. У Никитских ворот сгорели два дома – жильцы роются на пожарище. На Тверском бульваре повалены деревья.

Я шагаю по Б. Дмитровке (ныне Пушкинская), прохожу мимо Охотного ряда. Здесь в магазинах и палатках мордастые, краснорукие торговцы продавали – дешевле, чем в других местах, – мясо, кур, потроха, квашеную капусту, огурцы. Здесь висела кричащая вывеска торговца рыбой: «Сам ловил, сам солил, сам продаю». Теперь тут пусто, только шагает мальчишка с большим пузатым стеклянным кувшином на голове, где, мерно покачиваясь, плещется подкрашенная розовой краской вода, продаваемая стаканами.

На старом здании университета разбиты снарядом часы, погнутые стрелки показывают одиннадцать минут седьмого.

В аудитории № 1 происходила сходка студентов-юристов, которая окончилась избранием старостата. Я вошел в число старост, и на меня возложили обязанность заведовать социальным обеспечением студентов, что отнимало немало времени. В тот день я столкнулся в коридоре с сыном Михаила Юрьевича – Федором Михайловичем. Он сказал мне, что группа студентов, пишущих стихи, собирается сегодня вечером в кафе футуристов.

Это кафе помещалось на Тверской, в Настасьинском переулке, в доме № 52/1. В переулке разбитые газовые фонари не горели, но в темноте сверкал оригинальный фонарь, выхватывающий из мрака черную дверь, где карминовыми буквами было написано название кафе, пронзенное зигзагообразной стрелой.

Мы миновали фанерную переднюю, раздвинули тяжелые шторы и вошли в комнату с низким потолком. Пол был усыпан опилками, стояли грубой работы столы, струганые деревянные скамьи. На черной стене был нарисован огромный багровый слон с поднятым хоботом, бюсты женщин, судя по объему и росту, великанш; головы, глаза и крупы лошадей. Все это пересекали линии всех цветов радуги и сногсшибательные надписи, вроде: «Доите изнуренных жаб». Или над женской уборной: «Голубицы, оправляйте ваши перышки».

На эстраде кафе футуристов сперва выступал Давид Бурлюк, по-прежнему уверяя, что ему нравится «беременный мужчина». Потом вышел Василий Каменский и с буйной удалью прочел отрывок из отличной поэмы «Стенька Разин – сердце народное»:

Сарынь на кичку,

Ядреный лапоть

Пошел шататься по берегам.

Потом Д. Бурлюк объявил, что в числе гостей находится Александр Вертинский, и попросил его что-нибудь спеть. Молодой артист выступал в кафе «Трехлистник» (Петровские линии). Там он выходил в белом костюме Пьеро с покрытым белилами лицом, ярко подведенными глазами, резко изогнутыми черными бровями. Приоткрыв черный шелковый занавес, он скрещивал пальцы рук, подпирал ими подбородок и исполнял заунывные баюкающие сентиментальные песенки. Здесь же, в кафе, на эстраду вышел белесый, безбровый среднего роста человек и запел, слегка грассируя:

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль…

Вслед за Вертинским балерина оперы Зимина танцевала испанский танец, постукивая кастаньетами. Похожий на поэта артист спел песню про красавицу Кэт.

Я вышел в переднюю, чтобы взять из кармана моей бекеши коробку папирос, и увидел анархиста, снимающего с себя доху, котиковое дамское манто и другую верхнюю одежду. Остался он в куртке, опоясанной ремнем, на котором висели три кобуры с револьверами и гранаты. Особняк анархистов был неподалеку на М. Дмитровке (ныне улица Чехова), там где помещался Дом купеческого собрания, а теперь театр имени Ленинского комсомола.

В эту минуту пришел В. В. Маяковский, он перекинулся несколькими словами с Бурлюком, потом вышел на эстраду, блестяще прочитал «Оду» и фрагменты из своей поэмы «Человек». Был объявлен небольшой перерыв, после чего Владимир Владимирович объявил выступление поэта Сергея Спасского. Затем предложил выходить на эстраду молодежи. Он устремил взгляд на нас, студентов. Федор Михайлович вызвался первым, прочитал поэму о красивой Анне, которая предпочла его другому.

Маяковский продолжал вызывать молодых поэтов, и они выступали один за другим. Доброжелательное отношение Владимира Владимировича к молодежи я наблюдал и спустя десять лет, когда в доме Герцена был организован первый местком писателей. Меня выбрали секретарем кассы взаимопомощи. Маяковский сказал мне, что молодой поэт имярек подал в нашу кассу заявление, прося безвозвратную, превышающую обычную норму ссуду. Я объяснил, что касса вообще неохотно дает безвозвратные ссуды и заранее сказать, как решится дело, нельзя. Владимир Владимирович пришел на заседание кассы взаимопомощи, рассказал, в каком тяжелом положении находится молодой поэт, и правление постановило выдать безвозвратную ссуду.

Мы, студенты, собирались уходить из кафе футуристов. Как вдруг Д. Бурлюк, лорнируя посетителей, объявил, что сейчас выступит футурист жизни, первый русский йог Владимир Гольцшмидт.

Hа эстраду вышел атлетического сложения человек, напоминающий участников чемпионата французской борьбы, который недавно проходил в цирке Р. Труцци. На футуристе жизни была желтая шелковая рубашка, напоминающая давнишнюю желтую кофту Маяковского. Ворот рубашки с глубоким вырезом открывал бычью шею, короткие рукава обнажали бицепсы. На лице футуриста жизни, на шее, на волосах лежали слои пудры бронзового цвета, что делало его похожим на индуса, йога.

Атлет развернул широкие плечи, вдохнул с шумом воздух, раздувая мощную грудь, и стал говорить о том, что каждому человеку нужно беречь свое здоровье и закаляться. Для этого носить летом и зимой легкую одежду, при любом морозе не надевать шапки, пальто или шубы. Он требовал, чтобы завтра утром каждый, кто слушает его, выбросил бы свои шапки, шляпы, шарфы, кашне, башлыки, сорочки, кальсоны, воротнички, особенно крахмальные, и т. д., и т. п. В доказательство своей «программы жизни» он тут же продемонстрировал свое отлично поставленное дыхание, поднятие тяжестей, сгибание некоторых железных предметов.

После этого первый русский йог потребовал внимательно слушать его и записывать. (Я и записал.) Он советовал всем, кто хочет приобрести хорошую осанку и форму, два раза в день применять древний способ йогов: «Уттапа-курм-асана».

– Вы принимаете позу петуха, – говорил футурист жизни, показывая, как это надо делать, – и, держась обеими руками за затылок, спокойно лежите минут десять, вытянувшись, как черепаха. Особенно для мужчин, – продолжал он, – рекомендую еще один древний способ йогов, благодаря которому вы приобретете могучую волю и духовную силу. Протяните кверху ноги, согните колени и старательно прикройте лодыжки руками, втяните шею в себя и ровно семь минут созерцайте кончик вашего носа…

В заключение футуристу жизни на огромном блюде принесли большую печеную картофелину, он положил ее целиком в рот, съел. Потом взял обеими руками блюдо, отвел его от себя подальше и с силой ударил им по своей голове. Голова первого русского йога осталась целой, а блюдо разлетелось на куски…

Этот же футурист жизни зимой 1918 года привез на сквер Театральной площади (ныне площадь Свердлова) на санках несмонтированную гипсовую полуфигуру. Он сказал сторожу, что должен водрузить ее посредине занесенной снегом клумбы. Засыпавший от недоедания на ходу и привыкший ко всяким неожиданностям сторож только махнул рукой. Гольцшмидт вооружился лопатой, очистил вершину клумбы от снега, уровнял ее и водрузил подставку. Взяв торс, поставил его на стержни подставки. Потом принес голову, укрепил ее на шарнирах и встал рядом с бюстом. Конечно, собралась толпа.

– Товарищи москвичи! Перед вами временный памятник гениальному футуристу жизни Владимиру Гольцшмидту, – проговорил ловец славы Владимир Гольцшмидт. – Его друзья – четыре слона футуризма: Бурлюк, Хлебников, Маяковский, Каменский. Футурист жизни был первым русским йогом и звал всех к солнечной жизни. В память этого гения двадцатого века я прочту его стихи.

Владимир Гольцшмидт стал читать свое единственное стихотворение, где все, начиная от слов и кончая ритмом, было заимствовано у Василия Каменского, но восхваляло его, Владимира Гольцшмидта. Те, кто не знал его в лицо, аплодировал; а кто знал – стоял в недоумении. Футурист жизни взял лопату, положил на санки, быстро повез их за собой, заставляя расступиться толпу. Тогда кто-то крикнул ему вдогонку:

– Вы же и есть Владимир Гольцшмидт!

Сразу поднялся крик, шум. Привели сторожа, который было проснулся, но сейчас же снова задремал. Чья-то палка опустилась на голову гипсового гения. Потом другая. Через минуту на клумбе лежала груда черепков…

4

Штаб Интернациональной Красной Армии. В Кремле у Я. М. Свердлова. Выступление Есенина перед студентами. Книжные лавки. Первый разговор с Есениным

Воинскими делами студентов Московского университета ведал один из членов объединенного старостата всех факультетов. Весной 1918 года он сказал мне, что военному комиссариату очень нужны переводчики с иностранных языков. Я пошел к командиру, который занимался мобилизацией студентов, и объяснил, что владею немецким языком, хуже английским. Меня направили в комиссию по созданию Интернациональной Красной Армии. Я поехал туда на трамвае.

По улицам шли москвичи, у многих были кожаные или брезентовые портфели. Казалось, люди спешат на службу. Но саботаж старых служащих отнюдь не прекратился – в учреждениях не могли набрать и трети положенного штата. Дело было совсем в другом. В те дни еще были в ходу керенки: зеленые – двадцатирублевого и коричневые – сорокарублевого достоинства. После Октябрьской революции они стали с невероятной быстротой падать в цене. Керенками платили не поштучно, а полистно. Нести эти листы в руках было невозможно. Вот и приспосабливали для них кто что мог. Я увидел, как девочка, купив у торговки маковники, вынула лист керенок, и та отрезала себе от него нужную сумму ножницами.

Комиссия разбирала заявления военнопленных, желающих служить в Интернациональной Красной Армии. Я помогал им составлять анкеты, сдавать нужные документы и т. п. По вечерам я готовился к экзаменам, весной сдал их.

В июле комиссия была переименована в штаб Интернациональной Красной Армии, и председатель стал именоваться военным комиссаром. Он перебрался с частью сотрудников в вагон, который передвигался по железной дороге в те города, где принималось пополнение в армию или отправлялись маршевые роты на фронты. Во время такой поездки (это было в августе 1918 года в Орле) военный комиссар сказал мне, что порученец, отправленный им в Москву с секретными пакетами, убит, а пакеты украдены.

– Ты в своей студенческой форме выглядишь как мальчишка и не обратишь на себя внимание, – объяснил комиссар. – Вот эти секретные пакеты ты доставишь в Москву по назначению.

Я возил зашитые нашей машинисткой за подкладку моей тужурки секретные пакеты в Наркомат по военным и морским делам, а также лично председателю ВЦИК Я. М. Свердлову.

Однажды поздней осенью, шагая по московскому вокзалу, я увидел, что на прилавке продают газеты и пятый номер журнала «Свободный час». Я полистал его и едва не задохся от радости: там было помещено мое стихотворение «На дворе». Это была моя первая напечатанная вещь. На все лежащие в кармане деньги я купил четыре номера «Свободного часа» и, аккуратно согнув трубочкой, глубоко засунул в карман шинели.

Я попал под дождь и пришел в приемную Свердлова вечером, когда там уже никого не было. В промокшей студенческой шинели я предстал перед Яковом Михайловичем и поздоровался с ним. Он предложил мне снять шинель и, кивнув головой на подоконник, сказал, что там, в чайнике, кипяток, а на тарелке булочки.

Перед тем как снять шинель, я осторожно вынул из кармана журналы и положил их на край письменного стола. Яков Михайлович взял один из них и стал просматривать. Он прочитал мое стихотворение.

– Вам помогали в редакции? – спросил он, сняв пенсне в черепашьей оправе, и оно повисло на тоненькой цепочке, прикрепленной к дужке, заложенной за ухо.

– Нет, Яков Михайлович. Я принес восемь стихотворений, два отобрали.

– Это же старая лирика. А была революция. Идут жестокие бои… – Он закурил свою трубку.

– Трудно сразу, Яков Михайлович!

– Вы читали стихи Есенина?

– У меня есть его «Голубень»!

– Он талантливый поэт, но пишет о старой Руси. Старинный быт, обычаи, религия. Все это навсегда отомрет. Если Есенин это не поймет, он похоронит свой талант. А из него может выйти толк!

Эти слова соратника великого Ленина о талантливом поэте Есенине я запомнил надолго.

Во время разговора я успел выпороть из подкладки тужурки пакет и передал его Якову Михайловичу. Прочитав донесения нашero штаба, Свердлов сказал, что пришлет ответ по телеграфу и, прощаясь, пожал мне руку…

В 1919 году я был на втором курсе юридического факультета. Приходилось много заниматься, сдавать зачеты, вести общественную работу. И я был доволен, когда по ходатайству объединенного старостата меня командировали в культкомиссию Главного Воздушного Флота. Там нужно было работать через день, иногда вечером, и я стал осваивать те предметы, которые запустил на факультете.

Однажды я обедал в студенческой столовке на Б. Бронной, когда туда вошел студент-медик, впоследствии известный конферансье Михаил Гаркави. Тогда – даже не верится! – он был стройный, красивый, с густыми, расчесанными на пробор волосами. Обычно он проводил концерты и литературные вечера для студентов. Он объявил, что был в Политехническом музее на митинге – выставке стихов и картин имажинистов. Гаркави пригласил Сергея Есенина почитать стихи. Тот согласился, но с условием, что приедет вместе с Мариенгофом. Старостаты факультетов должны выбрать своих представителей для организации вечера и для распределения билетов. Я, как член старостата, должен был принять участие в этой работе.

В шесть часов вечера в субботу организаторы устроили крепкий заслон, чтобы не пропускать «зайцев» с улицы. К семи часам аудитория была переполнена, и опоздавшие, даже имеющие на руках билеты, не могли попасть на вечер.

Имажинисты пришли в цилиндрах, – студенты встретили их аплодисментами. Первым читал свои стихи Мариенгоф, но я не мог его послушать, потому что вынужден был дежурить старшим внизу. К концу этого выступления ко мне подошла молодая женщина и подала записку: Мариенгоф просил пропустить на вечер подательницу сего Элен Шеришевскую. Я воспользовался случаем, пошел ее провожать наверх и открыл дверь в аудиторию в тот момент, когда Гаркави объявил, что Сергей Есенин в заключение прочтет свое первое стихотворение о революции «Товарищ»[12]. Был поэт в отлично сшитом сером костюме, который как бы подчеркивал его цвета пшеницы буйные волосы и похожие на огромные незабудки глаза. Он читал просто, спокойно, и голос его был звучен и чист – без единой царапающей нотки:

Жил Мартин, и никто о нем не ведал.

Грустно стучали дни, словно дождь по железу.

И только иногда за скудным обедом

Учил его отец распевать марсельезу.

Правая рука Есенина, изогнутая ладонью к нему, в ритм стихам, поднималась и опускалась, будто нежно поглаживая склонившуюся к нему на плечо голову мальчика Мартина. (Мемуаристы пишут, что поэт, читая свои стихи, размахивал руками. Никогда этого не было.) И вдруг голос Есенина зазвенел о революции, о павшем в бою отце Мартина, о мольбе мальчика-сироты к Иисусу – помочь там, «где бьется русский люд». И уже слова налились невыносимой мукой, кровью:

Но вдруг огни сверкнули…

Залаял медный груз.

И пал, сраженный пулей,

Младенец Иисус.

И опять голос поэта затихает, правая рука движется медленней, – в словах хватающая за душу скорбь.

Ползает Мартин по полу:

Соколы вы мои, соколы,

В плену вы,

В плену!..

(Тогда я еще не знал, что «Товарищ» написан после того, как Есенин присутствовал на похоронах борцов за революцию в Петрограде на Марсовом поле весной 1917 года.)

То, что творилось в тот вечер девятнадцатого года в аудитории Московского университета, – незабываемо! Студенты оглушительно хлопали в ладоши, топали ногами, орали: «Есенин, еще!..» Поэт надел свою шубу, вынул шарф, намотал на шею, а я подал ему цилиндр. Михаил Гаркави помог одеться Мариенгофу, и мы стали прокладывать дорогу к дверям.

На площадке группа студентов подхватила Есенина на руки и стала его качать. Он взлетал вверх, держа на груди обеими руками цилиндр. Но когда его поставили на ноги, другие студенты хотели повторить с ним то же самое.

– Валяйте Мариенгофа! – сказал он.

Едва тот взлетел вверх, также держа цилиндр на груди, Сергей, увидев на рукаве моей студенческой шинели красную повязку, подошел ко мне и тихо сказал:

– Уведите меня отсюда!

Он сложил цилиндр черной лепешкой, взял его под мышку, поднял воротник пальто. Я повел поэта не к тому выходу, где толпились студенты, а в другую сторону, в коридор. Здание я знал хорошо, вывел Есенина к другим дверям с выходом на Большую Никитскую (улица Герцена) и уговорил сторожа выпустить нас.

Неподалеку на улице стоял извозчик, поэт подрядил его за пачку керенок. Пожимая мне руку, он спросил, на каком факультете я учусь и как моя фамилия. Я ответил ему, он поблагодарил меня и сел в сани.

В ту минуту мне и в голову не пришло, что Есенин сыграет роль в моей литературной судьбе…

В 1918 году Московский Совет разрешил литераторам открывать на артельных началах книжные лавки. Это объяснялось тяжелым материальным положением писателей из-за отсутствия бумаги, а также их желанием быть поближе к книге и стремлением принести культурную пользу народу. В лавке писателей работали Б. Грифцов, Б. Зайцев, М. Осоргин, А. Яковлев, В. Ходасевич; в «Содружестве писателей» – Ю. Айхенвальд, В. Лидин, философ Г. Шпет; у деятелей искусств – Ю. Балтрушайтис, П. Коган, Н. Нолле, Я. Рыкачев и другие.

В лавке Всероссийского союза поэтов – В. Шершеневич, А. Кусиков; в «Артели художников слова» – С. Есенин, А. Мариенгоф, букинист Д. С. Айзенштадт, бывший директор издательства «Альциона» А. М. Кожебаткин.

Весной 1919 года на Б. Никитской открылась книжная лавка «Дворца искусств», который был организован Наркомпросом и объединял деятелей литературы и искусства с целью улучшения их труда и быта. За прилавком книжной лавки стояли действительные члены «Дворца»: Дир Туманный (Н. Н. Панов), журналист Н. Ф. Барановский-Лаврский и автор этих строк. Неподалеку находилась лавка, где работал Есенин.

Во всех этих лавках было много старинных книг, классиков, иностранных авторов. Некоторые москвичи продавали книги потому, что приходилось покупать продукты по спекулятивным ценам; другие оттого, что их квартиры уплотняли и библиотеку негде было поместить; третьи потому, что собирались уехать за границу и старались сбыть все свое имущество, в том числе книги.

Тяжелым, порой неразрешимым вопросом для лавок были дрова: каждое полено стоило дорого, а доставка на санях или на грузовике еще дороже. Заведующий «Дворцом искусств» старый поэт и прозаик Иван Рукавишников сказал нам, что «Содружество писателей» обходится без печки, а мы помоложе их, нам сам бог велел следовать их примеру, иначе в первые же месяцы вылетим в трубу. И мы, работники книжной лавки, надевая все, что защищало от мороза, мерзли и спасались только тем, что сменяли друг друга каждые два часа.

В начале апреля 1919 года, в морозный день, когда окна нашей лавки покрылись слоем льда, а покупатели, забегая к нам, чтобы посмотреть книги, а заодно, разумеется, погреться, шарахались обратно на улицу, – в этот памятный день одна за другой две темно-красные двери в тамбуре нашего входа распахнулись, и на порог шагнул Есенин. Он был в серой шубе, в отороченной соболем черной плюшевой шапке.

– Ба! – воскликнул он, увидев меня. – Знакомые все лица! – и заметил, что у меня идет пар изо рта. – Что ж вы, черти, не топите?

– Рукавишников сказал, что и так обойдемся!

– Вы бы его оттаскали за бороду!

Я засмеялся, а поэт продолжал:

– Обошел все до одной лавки, ищу мой «Голубень», нигде нет!

– У нас тоже нет, Сергей Александрович!

– До зарезу нужно!

Я объяснил Есенину, что у меня дома есть «Голубень» и я могу ему дать.

– Вот друг! – сказал он, улыбнувшись. – А когда?

Я ответил, что с минуты на минуту меня должны сменить, а живу рядом: за углом в доме три по Газетному переулку (улица Огарева).

Он стал ждать, шутливо допытываться, кто в нашей лавке отморозил нос? Потом пообещал при случае осрамить весь проклятый род Рукавишникова[13]. В это время пришел Н. Ф. Барановский-Лаврский, содрал сосульки со своей черной бородки, снял безоправное пенсне, протер носовым платком и водрузил на нос. Я познакомил его с поэтом.

– Есть расчет мерзнуть в этом погребе? – спросил Есенин.

– Да ведь мы недавно, – ответил Барановский. – Еще не подсчитали…

Есенин и я прошагали по переулку и вошли во двор дома № 3, где я жил с моими родителями. Мы поднялись на шестой этаж, дверь открыла мать, увидела поэта, о котором я ей рассказывал, и растерялась. Но он, поздоровавшись, ласково заговорил с ней…

Войдя в мою комнату, он с удивлением взглянул на окно: оно было из ромбиков толстого матового стекла, с небольшой на пружинах железной створкой вместо форточки. Окно выходило во двор другого домовладельца, а по царским законам чужим светом и воздухом нельзя было пользоваться.

– До чего доехали, – сказал поэт, – солнце поделили!

Я открыл заслонку трубы, положил в железную «пчелку» несколько распиленных чурбаков, зажег березовую кору и сунул ее под них. Огонь рыжим языком лизнул дерево, затрепетал, и с гудом, треском стали гореть полешки.

Есенин подошел к стене, где была прибита маленькая вешалка, снял шубу, шапку, повесил их, а шарф бросил на кушетку. Потом приблизился к зеркалу, которое висело в уголке, и, смотрясь в него, стал расчесывать волосы. Невольно он увидел сбоку большую, в красной полированной раме фотографию выпускников 1914 года и учителей Московского коммерческого училища.

– Кто это наверху в кружке? – спросил он.

– Это наш попечитель гофмейстер двора князь Жедринский.

– Знаю я этих царских сатрапов. Морда лощеная, душонка прыщавая. Насмотрелся я на них, когда в Царском Селе за ранеными ходил. Там и царских дочерей видел.

– Я царя видел.

– Где?

– В девятьсот четырнадцатом на Красной площади.

– Как же это случилось?

Я объяснил, что старшеклассников всех школ стали готовить к параду на Красной площади. В училище нас муштровал полковник, ему помогал поручик и лихой барабанщик. Под барабанный бой мы маршировали по актовому залу, потом появлялся царь, которого изображал полковник, и говорил: «Здорово, молодцы!» Маршируя, мы отвечали: «Здравия желаем, ваше императорское величество!» Полковник выходил из себя, когда кто-нибудь из нас запаздывал с этим приветствием и голоса звучали вразнобой. В этих случаях «царь», ударяя правым кулаком о ладонь левой руки, орал: «Отвечаете, будто бьете молотом по наковальне!» И заставлял без конца повторять то же самое.

Летом мы маршировали на училищном широком дворе. Любопытные толпились у ворот, и дядьки с трудом отгоняли их. Однажды, когда припекало июньское солнце, нас повели на Красную площадь: впереди, в треугольной шляпе, синем мундире, с куцей шпажонкой на левом боку, шагал директор. Вслед за ним в таком же парадном наряде шел инспектор, потом поручик, а по левую руку от него – барабанщик. Казалось, два Наполеона ведут за собой испытанную гвардию в бой.

На площади было огромное количество старшеклассников других московских школ. Все мы млели от жары, во рту пересыхало. Дядьки обносили нас ведрами воды с размешанным в ней красным вином, мы жадно пили. Наконец всех выстроили в шеренги, длиною почти во всю ширину площади. Наши классы, как их именовали, нормальные и параллельные, встали в два ряда. На правом краю первого вытянулись самые высокие, тупые верзилы, просидевшие в классах три лишних года и только благодаря щедрым «дарам» своих отцов не выгнанные из училища. Например, сын «короля махорки» Заусайлов, имеющий жену, ребенка и приезжающий в училище на рысаках серой масти. Таких, как Заусайлов, было по пять-шесть человек в каждом выпускном восьмом классе.

Но вот наконец прозвучала команда: «Церемониальным маршем шагом марш. Равнение направо!» Вытянув руки по швам, мы двинулись вперед. Справа выехал на белом коне Николай II, на нем был белый китель, погоны полковника, он пригладил пальцами правый свисающий рыжий ус и воскликнул: «Здорово, мальчики!»

Это Заусайлов и подобные ему – мальчики! Конечно, нас разбирал смех. Я сообразил: если засмеюсь, то выгонят из училища с волчьим паспортом. Я до крови закусил язык, но отвечать уже не мог, а только молча, при общем крике, открывал и закрывал рот.

Есенин засмеялся:

– Лихо!..

В это время мать принесла подносик с двумя стаканами чая и пирожками из пеклеванной муки с урюком. Отвечая на вопрос поэта, я стал рассказывать об учителях, о преподавателе русской словесности – первом человеке, прочитавшем мои стихи.

– Что же он тебе сказал? – спросил Есенин, принимаясь за чай.

Я объяснил, как было дело.

– Знаток! – покачал головой Есенин.

– Хитров вел нас до седьмого класса, а потом…

– Хитров, говоришь?

– Да, Павел Иванович Хитров.

– У меня учителем тоже был Хитров. Евгений Михайлович. По совести помогал!

Он допил чай, отодвинул от себя стакан и спросил, кому я еще показывал стихи. Я ему все рассказал, и он поинтересовался, какое стихотворение отметил Айхенвальд. Я достал отпечатанное на машинке «Голубое» и дал Есенину. Прочитав, он заявил, что все это молодо-зелено и теперь надо писать по-другому. Я вспомнил, что мне советовал Свердлов, и, кстати, пересказал, что Яков Михайлович говорил о нем, поэте.

– Да попробуй сбрось с себя Клюева! Он пророс в меня, как сорняк в землю. Раз прополешь, два, а он нет-нет да в каком-нибудь стихе и проглянет!

Есенин походил по комнате, сказал, что хочет посмотреть мои напечатанные в «Свободном часе» стихи. Прочитав, пожал плечами: ему пришлись по вкусу только две последние строчки одного стихотворения:

И вдруг, сверкнув, как золотистый локон,

С небес летит искрящая звезда!

– Хочешь писать стихи, – сказал Есенин, – надевай свою рубашку! (Это означало: наполни своим оригинальным содержанием строки.) И вырабатывай свою походку! (Т. е. собственный стиль.)

– Сергей Александрович! – произнес я обескураженный. – Не выходит у меня!

– Мало работаешь! Напишешь – разорви. Напиши еще раз. Десять, двадцать раз перепишешь – получится! И читай хороших поэтов. Только не Надсона.

Я достал из шкафа «Голубень» и подал ему. Это было издание «Скифов» 1918 года. Он взял, спрятал в карман и заявил, что не скоро, но вернет книжку. Подойдя к кушетке, он взял свой шарф и, шагнув к зеркалу, стал одеваться…

5

Всероссийский союз поэтов. Охранная грамота. «Ассоциация вольнодумцев» Есенина

Все этo происходило в ту осеннюю пору 1919 года, когда Союз поэтов решил приспособить свое помещение под клуб. Союз находился в бывшем кафе «Домино» на Тверской улице (ныне Горького), дом № 18, напротив улицы Белинского (бывший Шереметьевский переулок). После Октябрьской революции владелец кафе «Домино» эмигрировал за границу, и беспризорное помещение отдали Союзу поэтов.

Переделка под клуб состояла в небольшой перестройке вестибюля и украшении росписью стен первого зала, отделенного от второго аркой. Занимался этим молодой задорный художник Юрий Анненков, стилизуя все под гротеск, лубок, а иногда отступая от того и другого. Например, на стене, слева от арки, была повешена пустая, найденная в сарае бывшего владельца «Домино» птичья клетка. Далее произошло невероятное: первый председатель союза Василий Каменский приобрел за продукты новые брюки, надел их, а старые оставил в кафе. В честь него эти черные с заплатами на заду штаны приколотили гвоздями рядом с клеткой. На кухне валялась плетеная корзина из-под сотни яиц, кто-то оторвал крышку и дал Анненкову. Он прибил эту крышку на брюки Василия Васильевича наискосок. Под этим «шедевром» белыми буквами были выведены строки:

Будем помнить Стеньку,

Мы от Стеньки, Стеньки кость.

И, пока горяч кистень, куй,

Чтоб звенела молодость!!!

Далее вдоль стены шли гротесковые рисунки, иллюстрирующие дву– и четверостишия поэтов А. Блока, Андрея Белого, В. Брюсова, имажинистов. Под красной лодкой были крупно выведены строки Есенина:

Веслами отрубленных рук

Вы гребетесь в страну грядущего.

В клубе была доступная для всех членов союза эстрада. Редкий литературный вечер обходился без выступления начинающих или старых поэтов. Это было для них очень важно: бумага в стране была на исходе, во время гражданской войны многие типографии разрушены. Общение с читателями достигалось путем устного слова, главным образом с эстрады кафе. Отсюда и определение: «Кафейный период поэзии».

Кроме того, вступив в члены союза, каждый получал охранную грамоту, которая говорила сама за себя. Она была напечатана на бумаге с копией бланка Народного комиссариата просвещения от 23 января 1919 г. за № 422, с указанием адреса: Москва, Остоженка, угол Крымского проезда, 53.

«Всем советским организациям.

Ввиду того, что Всероссийский Союз поэтов и функционирующая при нем эстрада-столовая преследует исключительно культурно-просветительные цели и является организацией, в которую входят членами все видные современные русские поэты, настоящим предлагаю всем лицам и учреждениям оказывать Союзу всяческое содействие, а в случае каких-либо репрессивных мер, как-то: реквизиция, закрытие, арест – прошу в каждом отдельном случае предупреждать Комиссариат Народного Просвещения и меня лично».

Под этим стояла подпись народного комиссара по просвещению А. Луначарского, круглая печать комиссариата.

Вверху охранной грамоты справа от руки проставлялась фамилия члена Всероссийского союза поэтов, внизу – подпись председателя союза, секретаря, и все это скреплялось круглой печатью союза.

Каждая выдаваемая охранная грамота была заверена нотариальным отделом 2-го Центрального городского района Москвы за подписью народного нотариуса, секретаря и скреплена печатью отдела.

Этой охранной грамотой Анатолий Васильевич спас ряд крупных поэтов от всяких напастей эпохи военного коммунизма, сохранил их жилища и очень ценные, собираемые десятилетиями библиотеки.

Конечно, влекли поэтов в союз и прозаические трудные вопросы того времени: днем в столовой давали удешевленные, правда неважные обеды, а нуждающимся – бесплатные. В канцелярии союза поэты могли получать продовольственные и промтоварные карточки.

Присматриваясь к членам союза и прислушиваясь к их читаемым с эстрады стихам, я решил попытать счастья. Я взял с собой номера журнала «Свободный час» с моими напечатанными опусами, шесть стихотворений, на основании которых я был принят в члены «Дворца искусств», помеченный Ю. Айхенвальдом стишок и стихотворение «Странники», которое похвалили в литературно-художественной «Среде» (председательствовал Ю. А. Бунин). Я отправился в союз к дежурному члену президиума Василию Каменскому и сказал, что хочу вступить в союз, да побаиваюсь. Он засмеялся и ответил, что ничего не может сказать, пока не прочтет мои стихи. Я вынул из кармана мой поэтический багаж и подал ему. Он прочитал, сказал, что поддержит мою кандидатуру, предложил написать заявление и заполнить анкету.

Спустя неделю я пошел в Союз поэтов, чтобы узнать, рассмотрели ли мое заявление. Я открыл дверь президиума, за столом сидел Есенин, а перед ним лежала какая-то напечатанная на машинке бумага.

– Заходи! Заходи! – воскликнул он.

Я поздоровался и объяснил зачем пришел. Он – в то время член правления союза – сказал, что в союз я принят, и добавил:

– Ты что же это, плохие стихи показал, а хорошее скрыл.

– А какое хорошее?

– «Странники»!

Это стихотворение я написал в конце 1916 года и много раз переписывал, внося в него поправки, которые мне предлагали во время обсуждения на заседании «Среды».

Шли по столице три странника.

Двое слепцов истомились в пути.

«Выйдем до месяца ль раннего?»

«Слышь-ка, Ванятка, цигарку скрути!»

Курят за будкою серою,

Ваня стучится за хлебом в подъезд.

Двери в передней с портьерою, —

Выглянул мальчик и яблоко ест.

Сам же наряжен в солдатское.

Нищему алый кусок отломал.

Ваня погоны с опаскою

Тронул: «Спасибо. Ты, вишь, енерал!»

Снова молитвами заняты

Странники в ширях российских дорог.

Только нерадостен Ваня-то,

Стал, как те двое, нахмурен и строг.

– Я задумал учредить литературное общество, – сказал Есенин, – и хочу привлечь тебя. – Он дал мне напечатанную бумагу. – Читай!

Это был устав «Ассоциации вольнодумцев в Москве». Там было сказано: «Ассоциация» ставит целью «духовно-экономическое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе мировой революции и ведущих самое широкое распространение творческой революционной мысли и революционного искусства человечества путем устного и печатного слова». Действительными членами «Ассоциации» могли быть мыслители, художники, как-то: поэты, беллетристы, композиторы, режиссеры театра, живописцы и скульпторы…

Далее в уставе – очень характерном для того времени – приводился обычный для такого рода организаций порядок созыва общего собрания, выбора Союза «Ассоциации», который позднее стал именоваться правлением, а также поступление средств «Ассоциации», складывающихся из доходов от лекций, концертов, митингов, изданий книг и журналов, работы столовой и т. п.

Под уставом стояли несколько подписей: Д. И. Марьянов, Я. Г. Блюмкин, Мариенгоф, А. Сахаров, Ив. Старцев, В. Шершеневич. Впоследствии устав еще подписали М. Герасимов, А. Силин, Колобов, Марк Криницкий.

– Прочитал и подписывай! – заявил Есенин.

– Сергей Александрович! – заколебался я. – Я же только-только начинаю!

– Подписывай! – Он наклонился и, понизив голос, добавил: – Вопрос идет об издательстве, журнале, литературном кафе…

На уставе сбоку стояла подпись Шершеневича: «В. Шерш.». Я взял карандаш и тоже подписался пятью буквами.

– Это еще что такое? – сказал Есенин сердито.

– Я подписался, как Шершеневич.

– Раньше будь таким, как Шершеневич, а потом также подписывайся.

Он стер мою подпись резинкой, и я вывел фамилию полностью.

24 октября 1919 года под этим уставом стояло:

«Подобные общества в Советской России в утверждении не нуждаются. Во всяком случае целям Ассоциации я сочувствую и отдельную печать разрешаю иметь.

Народный комиссар по просвещению:

А. Луначарский».

6

У памятника Пушкину. Беспризорный. Открытие «Стойла Пегаса». Хитрая «птица». Рассказы о монахах

Никогда в Москве не было столько попрошаек, сколько в 1920 году. Нашествие четырнадцати держав, разгул белых, зеленых, разных атаманов гнали мирных людей со всех краев Советской страны. Сыпной тиф, холера, paзpyxa, голод увеличивали и без того огромное число беженцев, которые не смогли вывезти не только свое имущество, но даже не успели захватить ценные вещи или деньги. С черного и парадного ходов московских домов поднимались несчастные люди с маленькими, иногда с грудными детьми на руках и просили милостыню, обноски, кусочек хлеба. В воротах Третьяковского проезда сидел богатырского сложения, с пышной седой бородой древний старик в полушубке, на его шее висела дощечка, где крупными черными буквами было выведено: «Герой Севастопольской обороны». В Газетном переулке, в дерюге, в черных очках, стоял скелетообразный человек с белой лентой на груди. «Я – слепой поэт» – гласила надпись. В центре города на Театральной площади, на Кузнецком мосту внезапно за хорошо одетым прохожим увязывался пожилой однорукий субъект в черном костюме, котелке и шел сбоку, говоря одну и ту же вызубренную наизусть фразу: «Артист, доктор, инженер, адвокат, профессор, учитель, председатель, художник»… Наконец, «попав в точку» и получив подаяние, он с теми же словами бросался к следующей облюбованной жертве. Этот нищий стал как бы живой деталью города, и Лев Никулин вывел его в написанной совместно с В. Ардовым комедии «Тараконовщина» (Театр сатиры). Еще попадались на улице китайчата с маленьким барабаном; они жонглировали острыми ножами и заунывно тянули песню, ударяя в барабаны черенками. Но больше всего привлекали внимание беспризорные ребята.

Однажды, проходя по Страстному бульвару, я увидел, как Есенин слушает песенку беспризорного, которому можно было дать на вид и пятнадцать лет, и девять – так было измазано сажей его лицо. В ватнике с чужого плеча, внизу словно обгрызенном собаками, разодранном на спине, с торчащими белыми клочьями ваты, а кой-где просвечивающим голым посиневшим телом, – беспризорный, аккомпанируя себе деревянными ложками, пел простуженным голосом:

Позабыт, позаброшен.

С молодых юных лет

Я остался сиротою,

Счастья-доли мне нет!

Сергей не сводил глаз с несчастного мальчика, а многие узнали Есенина и смотрели на него. Лицо поэта было сурово, брови нахмурены. А беспризорный продолжал:

Эх, умру я, умру я,

Похоронят меня,

И никто не узнает,

Где могилка моя.

Откинув полу своего ватника, приподняв левую, в запекшихся ссадинах ногу, он стал на коленке глухо выбивать деревянными ложками дробь. Есенин полез в боковой карман пальто за носовым платком, вынул его, а вместе с ним вытащил кожаную перчатку, она упала на мокрый песок. Он вытер платком губы, провел им по лбу. Кто-то поднял перчатку, подал ему, Сергей молча взял ее, положил в карман.

И никто на могилку

На мою не придет,

Только ранней весною

Соловей пропоет.

Спрятав ложки в глубокую прореху ватника, беспризорный с протянутой рукой стал обходить слушателей. Некоторые давали деньги, вынимали из сумочек кусочек обмылка, горсть пшена, щепотку соли, и все это исчезло под ватником беспризорного, очевидно в подвешенном мешочке. Есенин вынул пачку керенок и сунул в руку мальчишке. Тот поглядел на бумажки, потом на Сергея:

– Спасибо, дяденька! Еще спеть?

– Не надо.

Я шел с рюкзаком за спиной, где лежал паек, полученный в Главном Воздушном Флоте, и вспомнил, что там есть довесок от ржаной буханки. Я снял рюкзак, поставил на покрытую снегом скамейку, раскрыл и дал этот кусок беспризорному. Он схватил его обеими руками, стал рвать зубами большие мягкие куски и, почти не жуя, глотать их.

Я завязал рюкзак, вскинул за спину и подошел к Есенину. Мы поздоровались и зашагали по бульвару молча. Когда дошли до памятника Пушкину, он остановился, посмотрел на фигуру поэта, тяжело вздохнул. Вдруг с яростью произнес:

– Ненавижу войну до дьявола! – И так заскрежетал зубами, что у меня мороз пробежал по спине.

Мы пошли дальше, Сергей оглянулся, еще раз вскинув глаза на памятник. Это движение я наблюдал постоянно, когда случалось вместе с ним проходить мимо Пушкина. Как-то, зимней ночью 1923 года, мы возвращались по Тверскому бульвару из Дома печати. Готовясь ступить на панель Страстной (ныне Пушкинской) площади, он также оглянулся и воскликнул:

– Смотри, Александр – белесый!

Я посмотрел на памятник и увидел, что освещенный четырехгранными фонарями темно-бронзовый Пушкин и впрямь кажется отлитым из гипса. Есенин стал, пятясь, отходить на панель, на мостовую, то же самое сделал и я. Светлый Пушкин на глазах уходил, как бы исчезая в тумане. Возможно, это имело какое-то влияние на посвященное Александру Сергеевичу стихотворение, которое Сергей прочитал 6 июля 1924 года на митинге в день стодвадцатипятилетия со дня рождения великого поэта, стоя на ступенях памятника:

Блондинистый, почти белесый,

В легендах ставший, как туман,

О, Александр! Ты был повеса,

Как я сегодня хулиган…

Когда мы стали спускаться вниз по Тверской, Есенин сказал, что завтра открытие кафе «Стойло Пегаса», и пригласил меня в три часа прийти на обед. Будут все имажинисты и члены «Ассоциации вольнодумцев».

«Стойло Пегаса» находилось на Тверской улице, дом № 37 (приблизительно там, где теперь на улице Горького кафе «Мороженое», дом № 17). Раньше в этом же помещении было кафе «Бом», которое посещали главным образом литераторы, артисты, художники. Кафе принадлежало одному из популярных музыкальных клоунов-эксцентриков «Бим-Бом» (Радунский-Станевский). Говорили, что это кафе подарила Бому (Станевскому), после Октябрьской революции уехавшему в Польшу, его богатая поклонница Сиротинина, и оно было оборудовано по последнему слову техники и стиля того времени. Когда оно перешло к имажинистам, там не нужно было ничего ремонтировать и ничего приобретать из мебели и кухонной утвари.

Для того чтобы придать «Стойлу» эффектный вид, известный художник-имажинист Георгий Якулов нарисовал на вывеске скачущего «Пегаса» и вывел название буквами, которые как бы летели за ним. Он же с помощью своих учеников выкрасил стены кафе в ультрамариновый цвет, а на них яркими желтыми красками набросал портреты его соратников-имажинистов и цитаты из написанных ими стихов. Между двух зеркал было намечено контурами лицо Есенина с золотистым пухом волос, а под ним выведено:

Срежет мудрый садовник – осень

Головы моей желтый лист[14].

Слева от зеркала были изображены нагие женщины с глазом в середине живота, а под этим рисунком шли есенинские строки:

Посмотрите: у женщин третий

Вылупляется глаз из пупа[15].

Справа от другого зеркала глядел человек в цилиндре, в котором можно было признать Мариенгофа, ударяющего кулаком в желтый круг. Этот рисунок поясняли его стихи:

В солнце кулаком бац,

А вы там, – каждый собачьей шерсти блоха,

Ползаете, собираете осколки

Разбитой клизмы[16].

В углу можно было разглядеть, пожалуй, наиболее удачный портрет Шершеневича и намеченный пунктиром забор, где было написано:

И похабную надпись заборную

Обращаю в священный псалом[17].

Через год наверху стены, над эстрадой, крупными белыми буквами были выведены стихи Есенина:

Плюйся, ветер, охапками листьев,

Я такой же, как ты, хулиган![18]

Я пришел в «Стойло» немного раньше назначенного часа и увидел Георгия Якулова, принимающего работы своих учеников.

Георгий Богданович в 1919 году расписывал стены кафе «Питтореск», вскоре переименованного в «Красный петух», что, впрочем, не помешало этому учреждению прогореть. В этом кафе выступали поэты, артисты, художники, и там Есенин познакомился с Якуловым. Георгий Богданович был очень талантливый художник левого направления: в 1925 году на Парижской выставке декоративных работ Якулов получил почетный диплом за памятник 26 бакинским комиссарам и Гран-при за декорации к «Жирофле-Жирофля» (Камерный театр).

Якулов был в ярко-красном плюшевом фраке (постоянно он одевался в штатский костюм с брюками-галифе, вправленными в желтые краги, чем напоминал наездника). Поздоровавшись со мной, он, продолжая давать указания своим расписывающим стены «Стойла» ученикам, с места в карьер стал бранить пожарную охрану, запретившую повесить под потолком фонари и транспарант.

Вскоре в «Стойло» стали собираться приглашенные поэты, художники, писатели. Со многими из них я познакомился в клубе Союза поэтов, с остальными – здесь. Есенин был необычайно жизнерадостен, подсаживался то к одному, то к другому. Потом первый поднял бокал шампанского за членов «Ассоциации вольнодумцев», говорил о ее культурной роли, призывая всех завоевать первые позиции в искусстве. После него, по обыкновению, с блеском выступил Шершеневич, предлагая тост за образоносцев, за образ. И скаламбурил: «Поэзия без образа – безобразие».

Наконец Есенин заявил, что он просит «приступить к скромной трапезе». Официантки (в отличие от клуба Союза поэтов, где работали только официанты, в «Стойле» был исключительно женский персонал) начали обносить гостей закусками. Многие стали просить Сергея почитать стихи. Читал он с поразительной теплотой, словно выкладывая все, что наболело на душе. Особенно потрясло стихотворение:

Душа грустит о небесах,

Она нездешних нив жилица…[19]

20 февраля 1920 года состоялось первое заседание «Ассоциации вольнодумцев». Есенин единогласно был выбран председателем, я – секретарем, и мы исполняли эти обязанности до последнего дня существования организации. На этом заседании постановили издавать два журнала: один – тонкий, ведать которым будет Мариенгоф; другой – толстый, редактировать который станет Есенин. Вопрос о типографии для журналов, о бумаге, о гонорарах для сотрудников решили обсудить на ближайшем заседании. Тут же были утверждены членами «Ассоциации», по предложению Есенина, скульптор С. Т. Коненков, режиссер В. Э. Мейерхольд; по предложению Мариенгофа – режиссер А. Таиров; Шершеневич пытался провести в члены «Ассоциации» артиста Камерного театра О., читавшего стихи имажинистов, но его кандидатуру отклонили…

«Ассоциация вольнодумцев в Москве» поквартально отчитывалась перед культотделом Московского Совета и перед Мосфинотделом. Под маркой «Ассоциации» в столице и в провинциальных городах проводились литературные вечера, главным образом, поэтов, а также лекции (В. Шершеневич, Марк Криницкий и др.). В 1920–1921 годах «Ассоциация» устроила несколько вечеров в пользу комиссии помощи голодающим.

Не надо забывать, что в те годы не было ни издательств художественной литературы, ни Литфонда, ни касс взаимопомощи литературных организаций, ни столовой для литераторов.

В 1920 году тяжело было созывать членов правления: некоторые жили далеко, им трудно было добираться до «Стойла»; у других не работал телефон; третьи уезжали куда-нибудь в хлебные места или болели. А тут еще неожиданно свалились на меня хлопоты.

Я пришел днем в «Стойло», Есенин сидел за столиком и обедал. Возле столика стоял пустой стул, тарелка с остатками пищи и лежала шляпа. Я стал говорить с Сергеем о дальнейших планах «Ассоциации», но в это время появился взволнованный Мариенгоф:

– Сережа! Птичка говорит, что Мосфинотдел отчет не принял, и денег нет! Сует мне бухгалтерские книги, а я в них ни черта не понимаю!

Есенин поглядел на меня:

– Ты учился в Коммерческом. Может, разберешься?

Я ответил, что бухгалтерию изучал и теоретически, и практически. Но ведь дело не только в бухгалтерских книгах, а в оправдательных документах. Сергей и Анатолий сказали, что пойдут со мной и помогут мне. Официантка позвала Птичку, и вскоре он, поднявшись снизу по лестнице, появился перед нами.

Птичке – Анатолию Дмитриевичу Силину – было около сорока лет. Он был среднего роста, бледный, с узкими, запавшими глазками, с острым, похожим на клюв носом. Двигался быстро, мелкими шажками, казалось, подпрыгивал на ходу; его согнутые в локтях руки были подняты, кисти опущены и при движении болтались, напоминая крылышки. Во всем его облике действительно было что-то птичье, и прозвать его точнее, чем это сделал Есенин, вряд ли кто-нибудь сумел.

Знакомясь со мной, Силин улыбнулся:

– Нас часто навещает фин, – говорил он о финансовом инспекторе. – Это, знаете, фигура на нашем фоне заметная! К каждому документику придирается. Но, пожалуйста, пожалуйста! Секретарю нашей «Ассоциации» я все тайны открою!

Есенин, Мариенгоф и я спустились по лестнице вниз в помещавшуюся рядом с кухней контору. Сплин снял с полки бухгалтерские книги и скоросшиватель с документами. Я спросил, кто ведет в «Стойле» бухгалтерию. Птичка объяснил, что сюда каждый вечер приходит бухгалтер-старичок и работает часа два-три.

– Он в итальянской, или, как ее именуют, двойной, бухгалтерии собаку съел, – заявил Силин. – Извольте видеть, все книги налицо: главная, мемориальная, кассовая…

Когда я учился в старших классах Московского коммерческого училища, мы, ученики, выезжали на предприятия с нашим преподавателем Рейнсоном, который написал не один учебник бухгалтерии и коммерческой корреспонденции. В торговых фирмах, на фабриках мы знакомились с ведением бухгалтерских книг и уж что-что, а отлично знали, что любая цифра может быть проверена с помощью оправдательных документов. Я взял счеты, пощелкал костяшками, проверяя дебет и кредит, а потом стал просматривать оправдательные документы. Конечно, они у Силина были, но, во-первых, не все, а во-вторых, написаны не по той форме, как полагалось. Когда я об этом сказал Птичке, он смиренным тоном пояснил:

– Видите ли, мы вынуждены закупать некоторые продукты у частных лиц, а они не всегда дают расписки, а если дают, то как бог на душу положит.

Стало понятно, почему Мосфинотдел не принял квартальный отчет о работе «Стойла». Это я и сказал Птичке.

Я чувствую, что в этом месте некоторые читатели пожмут плечами и подумают: для чего нужно рассказывать о Силине. В том-то и дело, что разговор пойдет о нем…

Есенин не только среди своих друзей, знакомых, но часто во всеуслышание, среди посторонних, называл себя хозяином «Стойла Пегаса», этим самым оставляя Силина в тени. И в то же время всячески подчеркивал, что он, Сергей, богатый человек. Психологически это можно объяснить: совсем недавно, как сам говорил, он жил очень скудно. Но именно эти заявления Сергея о собственном достатке и его подчеркнутая манера при случае вынимать пачку крупных денег из кармана пиджака привлекли к нему нахлебников, любителей выпивки за чужой счет, которые к тому же норовили взять у него взаймы без отдачи.

Молва о том, что Есенин хозяин «Стойла» – а некоторые еще добавляли: и книжной лавки на Б. Никитской (улица Герцена), – настолько упрочилась за Сергеем, что даже некоторые члены «Ассоциации» об этом писали и пишут. Например, И. И. Старцев, одно время заведовавший программой в «Стойле», вспоминая о своей работе, сетует на то, что Есенин «начинал торговаться о плате за выступление, требуя обычно втридорога против остальных участников. Когда я пытался ему доказать, что по существу он не может брать деньги за выступление, являясь хозяином кафе, он неизменно мне говорил одну и ту же фразу:

– Мы себе цену знаем! Дураков нет!»[20]

То же самое Старцев писал и сорок с лишним лет назад[21]. А чем были вызваны слова Сергея? Силин ежемесячно отчислял в кассу «Ассоциации» одну и ту же определенную сумму, не принимая в расчет свою прибыль. Есенин же знал, что на его выступления собираются во много раз больше слушателей, чем на литературные вечера других, и понятно, что Птичка кладет солидную сумму себе в карман. А ведь Сергей, окруженный «друзьями», желающими поживиться за его счет, заботился не только о себе: он посылал деньги в село Константиново – родителям и сестрам, давал приличную сумму на содержание своих детей от З. Н. Райх – Кости и Тани, а также А. Изрядновой для его сына Юрия…

Легенда о том, что Есенин был хозяином «Стойла», настолько прочно засела в головах литераторов, что даже в его пятитомном собрании сочинений напечатано черным по белому: «Имеется в виду артистическое кафе „Стойло Пегаса“, совладельцем которого был Есенин»[22].

Какая чепуха! В двадцатые годы существовал целый ряд литературных и артистических кафе. Однако никто из работников искусства и литературы не был ни их владельцем, ни совладельцем…

Однако вернемся к тому эпизоду, о котором я рассказывал.

В контору прибежала официантка Нина и сказала, что Вадим Шершеневич просит Есенина и Мариенгофа подняться наверх. Я было собрался уйти вместе с ними, но Силин попросил меня остаться. Он плотно закрыл дверь, сел напротив меня и заявил:

– Давайте начистоту! Сергей Александрович недоволен, что я опаздываю отчислять в кассу «Ассоциации» причитающуюся сумму. Но вы поймите, кафе работает до часу ночи, вернее, до без четверти час, иначе нарвешься на штраф. Завтраки идут плохо, обеды чуть лучше, но прибыль начинается после одиннадцати – половины двенадцатого, когда съезжаются серьезные гости после театра, цирка или кинематографа. Скажите, может оправдать себя кафе, если оно работает по-настоящему только полтора-два часа в день?

– Что же вы хотите?

– Я давно об этом твержу. Кафе Союза поэтов работает до двух часов ночи. Почему мы не можем выхлопотать это право?

– Хорошо. Я поставлю этот вопрос! Но если «Стойло» будет работать до двух…

– Даю вам любую гарантию, что отчисления будут вноситься вовремя.

– Письменную гарантию?

– Ну, зачем же так? Все же основано на личном доверии…

Я поднялся наверх и увидел, что за столиком сидят Есенин, Мариенгоф и Шершеневич. Вадим лицом и фигурой напоминал боксера, даже уши были слегка приплюснуты. Он действительно хорошо боксировал, и мне приходилось видеть, как раза два он это доказывал на деле, заступаясь за Сергея после его выступления с «Сорокоустом» (в первой озорной редакции). Вообще же между Есениным и Шершеневичем была дружба, основанная на взаимном уважении, хотя в поэзии они стояли на разных полюсах.

Я кратко объяснил трем командорам, как мы называли между собой Есенина, Шершеневича, Мариенгофа, о чем говорил с Птичкой. Анатолий сказал, что надо все-таки придумать что-нибудь, чтобы Силин делал взносы в обусловленные сроки.

В это время в кафе появился журналист Борис Глубоковский, Мариенгоф и Шершеневич пошли к нему, а я остался с Есениным за столиком. К нам подсели командир с двумя шпалами в петлицах и еще один военный в черной кожанке. Видно, они были хорошо знакомы с Сергеем. Поздоровавшись, он предложил им пообедать, а когда они отказались, велел официантке принести гостям бутылку красного вина и записать на его счет.

– Сергей Александрович, – сказал военный в черной тужурке, – нам надо потолковать, а тут кругом публика!

– Проводи их вниз, – обратился Есенин ко мне. – А я сию минуту приду, – и он пошел к Шершеневичу и Мариенгофу.

Я повел красного командира и военного по лестнице вниз, в ближайшую свободную комнату. Вскоре официантка Лена принесла туда бутылку красного вина и на тарелке домашнее печенье.

Когда пришел Сергей, я хотел уйти, но он взял меня за руку, усадил и сказал:

– Тебе пора знать изнанку жизни!

– Вот именно! – подхватил красный командир. – Изнанку жизни!

Он повел рассказ о том, как на фронтах гражданской войны белогвардейцы пытают наших красноармейцев, вырезая на их груди красные звезды, а на ногах красные лампасы. Военный в черной кожанке с большим гневом описал, как монашенки какого-то монастыря прятали у себя оружие, а когда пришла белая армия, передали им все, что хранили.

Здесь я должен напомнить читателю, что тогдашний патриарх Тихон (до пострижения в монашество Василий Белавин), избранный на поместном соборе в 1917 году, всеми силами способствовал контрреволюции. После декрета об отделении церкви от государства выпускал послания, призывая не повиноваться советской власти, хулил коммунистов, грозил предать анафеме всех помогающих новому правительству. Патриарх оказался участником «заговора послов», объединил вокруг себя контрреволюционеров, помогая белогвардейцам и интервентам. Естественно, что многие церкви и монастыри следовали заветам своего высокого пастыря.

– Я ненавижу все духовенство, начиная с патриарха Тихона, – заявил Есенин, чуточку пригнувшись к столику. – А этих сытых дармоедок в черных рясах повыгонял бы вон голыми на мороз!

– Готов подписаться под вашими словами, – поддержал его военный в кожанке.

– А пока, значит, братия работает на белых, – произнес Сергей с гневом, и в его глазах сверкнули синие молнии.

Кто не знал хорошо Есенина или был не наблюдателен, тот, как писал в стихах сам поэт, считал, что он – синеглазый. Но на самом деле в спокойном состоянии глаза Сергея были голубые; когда он начинал сердиться или переживал какую-нибудь беду, неудачу, глаза становились синими и по мере негодования доходили до темной синевы.

Я снова поднялся со стула, чтобы уйти, но Есенин удержал меня за рукав:

– Посиди!

И рассказал, что в семнадцатом году, кажется в Петрограде, шел митинг. Вышел дядя – здоровый, с черной бородой, шапка по уши. И давай крыть: Ленин, большевики – немецкие шпионы, продадут, нехристи, Россию.

– Слушаю, слушаю, – продолжал Сергей, – слова знакомые! Говорю приятелю – он рядом стоял, – поп это! А тот сказал моряку. Влезли мы втроем на подмостки, сорвали котелок – черная грива! Стянули тулуп – монах!..

С марта семнадцатого года во многих газетах писали о «волках старого строя». Это были приставы, околоточные надзиратели, городовые, попы, муллы, раввины. Потом, после Октябрьской революции, «волками старого строя» стали и белые генералы, и офицеры, и духовенство – белое и черное, а также фабриканты, помещики, домовладельцы. Послы иностранных держав с помощью опекавших их разведок организовывали в России заговоры против Советской власти. Монахи и монахини с их монастырями служили тайной опорой контрреволюционеров всех мастей.

– Вот, Сергей Александрович, – сказал военный в кожанке, – большая к вам просьба. Напишите о монастырях, монахах и монашках и нажмите на Страстной монастырь!

Oн рассказал, что этот монастырь на виду, туда со всех сторон России ежедневно стекается огромное количество богомольцев и богомолок, многие там же ночуют. Всех их усердно начиняют контрреволюционной пропагандой, и они разносят ее повсюду – вплоть до самых отдаленных глухих углов. Этот монастырь пустил слух, что белая армия вот-вот возьмет Петроград.

– Мы ничего поделать не можем, – продолжал военный в кожанке, – церкви, монастыри, верующие находятся под крепкой охраной нашего закона. Нельзя ли, Сергей Александрович, написать правду об этом осином гнезде, чтобы народ, особенно верующие, узнали, что представляют из себя эти ханжи-монашки. Может быть, осмеять их в поэме?

Есенин ответил, что сейчас у него совсем другие поэтические замыслы, но он подумает, посоветуется с друзьями. Вообще же он считал, что писать поэму против Страстного монастыря, а потом печатать, распространять – долгое дело! Гораздо лучше ударить по монастырю хлесткой эпиграммой. Пусть эти черные жабы попрыгают, как ошпаренные…

– Ну, спасибо, Сергей Александрович, – сказал военный в кожанке и пожал руку Есенину.

То же самое сделал красный командир. Они выпили по бокалу красного вина, распрощались, Сергей пошел их провожать.

Административным отделом Московского Совета руководил большой любитель музыки и поэзии – Левитин.

Я поехал с бумагой «Ассоциации» к нему, и Левитин, расспросив о новых стихах имажинистов, выдал разрешение на работу кафе до двух часов ночи, но временное, до конца года. Это было нам на руку: мы могли на деле убедиться, как будет Силин выполнять свои обязанности.

Забегая вперед, объясню, что в 1920 году Силин аккуратно вносил оговоренную сумму в кассу «Ассоциации». В 1921 году мы добились, что буфетчицей стала Е. О. Гартман, а Птичка ответственным за документацию, за своевременные взносы во все государственные учреждения и т. п. И все же случалось, что поступления в «Ассоциацию» запаздывали. И тогда Есенин писал мне дружеские деловые записки.

«Милый Мотя!

Нам нужны были деньги. Мы забрали твой миллиард триста, а ты получи завтра. На журнале сочтемся.

С. Есенин».

Под этим стояло обведенное кружком: «Крепко». Иногда Сергей писал: «Целую» – и обводил это слово кружком…

7

«Орден имажинистов». Левое и правое крыло. Есенин нацеливает группу на Страстной монастырь. План группы. Роспись Страстного. Выходка «левого крыла»

В апреле 1920 года на заседании «Ордена имажинистов» я прочитал несколько моих стихотворений, с которыми посоветовал выступить Есенин, и меня приняли в группу. Она состояла из восьми поэтов и образовала правое крыло имажинистов, куда входили Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Александр Кусиков, Иван Грузинов и автор этих строк; и левое крыло, включавшее в себя Вадима Шершеневича, Анатолия Мариенгофа, Николая Эрдмана, его брата декоратора Бориса, а также художника Георгия Якулова.

Я предвижу, что у читателя возникнет вопрос: ведь правыми обычно называют консерваторов, левыми – демократов, революционеров. В «Ордене» было совсем не так. Для того чтобы в этом разобраться, необходимо дать характеристику имажинистам.

У Вадима Шершеневича было семь сборников стихов. В одном из первых[23] он заявлял: «„Пляска“ принадлежит к периоду, когда творчество Блока оказывало подавляющее влияние на мое творчество… „Эдмонд и Дженни“. Эти четыре стихотворения написаны на слова Пушкина „А Эдмонд не покинет Дженни даже в небесах“; „Верлиока“ – вольное переложение народной сказки; „Мысли как пчелы“ напоминает превосходную строку А. Апухтина: „Мысли, как черные мухи“; „Отвергнутый“ – невольное подражание А. Апухтину…»

(Все это я привожу умышленно для того, чтобы читателю был ясен инцидент, впоследствии разыгравшийся между Шершеневичем и Маяковским.)

В следующих книгах[24], в числе объявленных трудов Шершеневича можно прочесть: «Манифесты итальянского футуризма», перевод; Маринетти, «Битва в Триполи»; «Маринетти футурист – Мафарка». В конце одной из своих книг[25] Шершеневич объявляет, что стихи, помеченные звездочкой, печатались, помимо других журналов, в «Первом журнале русских футуристов», «Дохлой луне», т. е. в изданиях российских футуристов. Пребывал в футуристах Шершеневич недолго; наладив издание «Мезонина поэзии», он становится эгофутуристом…

Рюрик Ивнев (М. А. Ковалев) помимо четырех сборников стихов выпустил первый роман[26]. Ивнев тоже печатался в футуристических сборниках «Глашатай», «Очарованный странник». Потом, примкнув к эгофутуристам, стал сотрудником журнала «Мезонин поэзии». И все-таки в его стихах мало чисто футуристических приемов. Его стихи охотно печатали журналы «Огонек», «Журнал для всех», «Вершины» и т. п. Два его стихотворения поместила большевистская «Звезда».

Александр Кусиков имел четыре сборника стихов: «Зеркало Аллаха», «Сумерки», «Поэма поэм», «В никуда». Он напечатался в сборниках совместно с К. Бальмонтом, В. Шершеневичем.

Анатолий Мариенгоф выпустил две книжечки стихов: «Магдалина» и «Кондитерская солнц». Выступил в совместном сборнике с Есениным и Шершеневичем «Плавильня слов», а также с Есениным и Хлебниковым в «Харчевне зорь». Уже в этом сборнике (поэма «Встреча») он надевает маску шута – искателя правды, которую потом перенесет в свои пьесы.

И. Грузинов имел сборник стихов «Бубны боли», выпущенный в 1915 году. В нем были стихи, испытывающие влияние разных поэтов, в том числе и футуристов, особенно их принцип звукового подражания.

Таким образом, вступившие в «Орден имажинистов» пять поэтов так или иначе уже шагнули в литературу. Николай Эрдман нигде еще не печатал своих стихов. Наши сборники и «Гостиница для путешествующих в прекрасном» были для него первыми шагами в поэзию. Собственно, в таком же положении был и я, если не считать стихов, напечатанных в «Свободном часе». Знал ли обо всем этом Есенин, уже печатавшийся и побывавший в разных литературных кружках? Не только знал, но не упускал случая познакомиться и со старыми, и с новыми стихами членов «Ордена».

Так разделились имажинисты на правое крыло, во главе с Есениным, которое решило учиться у классиков, но внося в стихи метафору, как средство для яркого изображения, и на левое – во главе с Шершеневичем и Мариенгофом, которое – что греха таить! – все еще увлекалось стилем раннего Маяковского, итальянскими футуристами и английскими имажинистами.

Декларация имажинистов, одновременно опубликованная в московской газете «Советская страна» и воронежском журнале «Сирена», лила воду на мельницу левого крыла. Почему так получилось? Она была составлена и напечатана на машинке Шершеневичем, подвергалась обсуждениям, спорам, но – увы! Все это делалось второпях – спешили ее напечатать. А когда поместили на страницах газеты и журнала, она снова вызвала возражения у Есенина. Против нападок на футуристов он не протестовал, но, естественно, не мог согласиться с такими строками декларации:

«Тема, содержание – это слепая кишка искусства…»

«Всякое содержание в художественном произведении так же глупо и бессмысленно, как наклейка из газет на картины».

«Мы с категорической радостью заранее принимаем все упреки в том, что наше искусство головное, надуманное, с потом работы… Мы гордимся тем, что наша голова не подчинена капризному мальчишке – сердцу…»

Декларация была подписана Есениным, но на первых же заседаниях «Ордена» он, выступая, начал осуждать эти положения, а мы – правое крыло – стали его поддерживать. И он – этого никто не может отрицать – стал на деле, то есть своими стихами доказывать несостоятельность некоторых утверждений декларации…

Однако противоположные взгляды на поэзию, содержание, образ не мешали долгое время всем нам жить дружно, хотя и яростно спорить друг с другом. Конечно, лидер правых Есенин, к нашему торжеству, всегда одерживал верх своими стихами. У левых же был искрометный оратор Шершеневич, укладывающий своим красноречием любого оппонента на лопатки. Впрочем, он признавал, что Сергей идет впереди, защищал его в своих выступлениях, а на заседаниях «Ордена имажинистов» или правления «Ассоциации» поддерживал.

Я пришел поздно в «Стойло». Вадим Шершеневич заканчивал выступление, а после него на эстраду вышел Александр Кусиков, которого мы звали Сандро. Он был в коричневом, почти по колени френче, такого же цвета рейтузах, черных лакированных сапожках со шпорами, малиновым звоном которых любил хвастаться. Худощавый, остролицый, черноглазый, со спутанными волосами, он презрительно улыбался, и это придавало ему вид человека, снизошедшего до выступления в «кафе свободных дум», как он окрестил «Стойло». И в жизни и в стихах он называл себя черкесом, но на самом деле был армянином из Армавира Кусикяном. Непонятно, почему он пренебрегал своей высококультурной нацией? Еще непонятней, почему, читая стихи, он перебирал в руках крупные янтарные четки?

Шершеневич, проработавший с ним в книжной лавке добрых четыре года и напечатавший с ним не один совместный сборник стихов, рассказывал:

– Сандро хорошо знал арабских поэтов. Знал быт, нравы черкесов. Его отец часто рассказывал, как черкесы на конях похищают в аулах девушек. Только не думаю, чтоб отец Сандро похитил свою жену: такая и без умыкания вышла бы за него замуж! Красавец!

Кусиков читал свою поэму причащения «Коевангелиеран», что в расшифровке означало: «Коран и Евангелие». Но, несмотря на мусульманский фольклор, не только ритм, но и слова напоминали стихи Есенина:

Я родился в базу коровьем

Под сентябрьское ржание коня[27].

Сандро закончил чтение под жидковатые аплодисменты, это его не устраивало, и он громко объявил, что сейчас артистка Клара Милич пропоет его популярный романс «Обидно, досадно».

В одно мгновение в его руках очутилась гитара, и очень эффектная Клара Милич (псевдоним) запела:

Обидно, досадно

До слез и до мученья,

Что в жизни так поздно

Мы встретились с тобой…

Есенин сказал мне, чтоб я до двенадцати часов никуда не уходил.

– Пойдем всей группой, – пояснил он.

Ровно в двенадцать он, Вадим, Сандро, я и пришедшие Мариенгоф, братья Эрдманы, Г. Якулов оделись в гардеробной и вышли на улицу. Шел легкий снежок, ложась соболиным мехом на шапку, воротник, плечи. Тускло горели чудом уцелевшие после двух революций фонари у памятника Пушкину, под ними посиневшие беспризорные, дрожа от холода, выкрикивали: «„Ира“ рассыпная! Кому „Иру“?» Перейдя на другую сторону Тверской, мы дошли до угла и повернули направо – к Страстному монастырю (туда, где ныне находится кинотеатр «Россия»). В тусклом свете выплыл огороженный низкой стеной, с голубыми башенками, с наглухо закрытыми воротами женский монастырь. Мы прошли мимо него, повернули назад и стали прохаживаться по тротуару. Конечно, мы были удивлены этой странной ночной, возглавляемой Есениным прогулкой. Но спустя несколько минут он обратил наше внимание на ворота монастыря: перед ними стояли две женщины и двое одетых в штатское мужчин. Один из них постучал в железные ворота, что-то сказал, дверца раскрылась, и все четверо вошли в тихую обитель. До часу ночи мы видели, что то же самое проделали несколько мужчин, из них некоторые в военной форме, с тяжелыми свертками…

В двадцатых числах апреля в «Стойле Пегаса» состоялось заседание «Ордена имажинистов». Не пришел Рюрик Ивнев, который год назад выбыл из «Ордена», а теперь снова вступил в него. Шершеневич по этому поводу сострил:

– Рюрик Ивнев – блуждающая почка имажинизма!

Рюрик об этой остроте узнал и, когда в 1922 году выпускал книгу «Четыре выстрела», написал в адрес Шершеневича:

«Из твоих глаз глядят восковые зрачки куклы».

С тех пор Вадим никогда не задевал Рюрика.

Грузинов объяснил, что Ивнев исполняет обязанности председателя Всероссийского союза поэтов и, возможно, к концу заседания появится.

Иван Грузинов был чуть ниже среднего роста, грузный, с покатыми плечами, с широким крестьянским лицом и тщательно расчесанным пробором на голове. Ходил он всегда в коричневой гимнастерке с двумя кармашками на груди – в левом находились вороненой стали открытые часы и свешивалась короткая цепочка. Грузинов чаще, чем полагается, любил вынимать часы и говорить с точностью до одной секунды время. Он писал стихи о русской деревне, образы у него были пластичные, часто прибегал к белым стихам, иногда впадал в натурализм (например, поэма «Роды»). По крестьянской тематике он был близок Есенину, но нет-нет да критиковал строки Сергея, хотя это не мешало ему быть в плену есенинских строк:

О, если б прорасти глазами,

Как эти листья, в глубину[28].

А у Грузинова:

Мои ли протекут глаза

Ручьев лесною голубизной?[29]

Вообще-то имажинисты считали, что Иван умеет разбираться в стихах, прочили его в критики, теоретики имажинизма. И в конце концов он и пошел по этому пути.

– Шесть минут пятого! – заявил Грузинов. – Зрители уже два раза похлопали и начинают топать ногами. Время!

Есенин предложил мне вести протокол. Я взял лист бумаги.

Сперва говорили о сборниках стихов, кто в компании с кем будет печататься, а затем слово взял Есенин. Сложилось мнение, что Сергей выступает неважно, однако это относится к его речам в публичных аудиториях, и то не ко всем. На наших заседаниях он говорил очень толково и, главное, добивался, чтоб его предложение было не только принято, но и выполнено. На этот раз Есенин спросил, кто из нас знаком с жизнью духовенства. Кусиков рассказал о том, как живут муллы. Грузинов описал, что вытворяют с крестьянками деревенские попы; я вспомнил, как жил с родителями на Солянке, в Малом Ивановском переулке, где был женский Ивановский монастырь, и как монашки отдавали своих новорожденных младенцев в находящийся на той же улице воспитательный дом. Шершеневич сказал, что ему приходилось наезжать в подмосковную дачную местность Салтыковку: там, в глубине леса, находился мужской монастырь. Ни девушки, ни женщины ни днем, ни ночью не ходили по этому лесу.

– Если бы у нас был свой Боккаччо, он написал бы «Монахерон»! – скаламбурил Шершеневич.

Мы засмеялись. Когда все, кто желал, высказали свое мнение, Есенин объяснил, что разврат в монастырях – не новость. Но дело в том, что теперь монастыри – мужские и женские – помогают контрреволюции. Он привел примеры. В заключение Сергей сказал, что ему наплевать на пижонов, которые, закупив на Сухаревке, а то и в «Стойле» продукты и вина, лезут к монашкам. Он, Есенин, считает нужным ударить по Страстному монастырю, чтоб прекратить антисоветские выпады. После этого он подробно изложил, как, по его мнению, надо действовать.

– Мог же Бурлюк своими скверными картинами украшать улицы Москвы? – закончил он. – А мы откроем людям глаза!

– Монастыри скоро закроют! – воскликнул Кусиков.

– Сандро уже написал декрет! – вставил фразу Мариенгоф.

До этой минуты молчавший Якулов спросил:

– Постановили. А кто художник?

– Дид-Ладо! – объявил Шершеневич решительно и пояснил, как быстро и здорово этот художник, кроме шаржей, рисует плакаты для клуба Союза поэтов.

Есенин и Мариенгоф давно знали Дид-Ладо и поддерживали предложение Вадима. Зная Георгия Якулова, который, наверное, хотел поработать вместе со своими учениками, Сергей добавил, что для такого дела больше всего подходит плакатист, который будет работать один.

После этого обсудили, кто пойдет на площадь, что будет делать, и назначили день и час выполнения замысла.

Когда шли вдвоем из «Стойла» по Тверской, Грузинов изрек многозначительно:

– Начало литературного трюка неплохое! А вот какой будет у нас за это конец – бабушка на воде вилами писала!

И пожевал губами…

Ярость против черного духовенства давно бушевала в сердце Есенина. Однажды он пришел в «Стойло» взволнованный и рассказал о том, как красноармейцы попросили в каком-то мужском монастыре приюта для своих раненых и обмороженных товарищей. Монахи приняли их, потом выдали белогвардейцам да еще сами принимали участие в умерщвлении наших воинов.

– Вот они, новые Иуды! – воскликнул Есенин.

Известно, что в своих стихах Сергей писал о том, что сам пережил, перестрадал. Думается, что этот рассказанный ему случай, подкрепленный теми сведениями, которые он впоследствии почерпнул из газет о монахах Ново-Афонского монастыря, и послужил основой для его стихотворения «Русь бесприютная»:

Ирония судьбы!

Мы все отропщены.

Над старым твердо

Вставлен крепкий кол.

Но все ж у нас

Монашеские общины

С «аминем» ставят

Каждый протокол.

И говорят,

Забыв во днях опасных:

«Уж как мы их…

Не в пух, а прямо в прах…

Пятнадцать штук я сам

Зарезал красных,

Да столько ж каждый,

Всякий наш монах»[30].

Есенин пишет: «зарезал». А ведь это делали не в открытой битве, а в застенках…

В конце мая 1920 года после полуночи с черного хода «Стойла Пегаса» спустилась группа: впереди шагали Шершеневич, Есенин, Мариенгоф, за ним приглашенный для «прикрытия» Григорий Колобов – ответственный работник Всероссийской эвакуационной комиссии и НКПС, обладающий длиннющим мандатом, где даже было сказано, что он «имеет право ареста». Рядом с ним – Николай Эрдман. Следом шел в своей черной крылатке художник Дид-Ладо, держа в руках несколько толстых кистей. За ним Грузинов, Кусиков и я несли раскладную стремянку и ведро с краской. На Страстной площади мы увидели одинокую мерцающую лампадку перед божницей монастыря.

Шершеневич подошел к милиционеру, показал ему удостоверение и сказал, что художникам поручено написать на стене монастыря антирелигиозные лозунги. Милиционер при тусклом свете фонаря поглядел на удостоверение и махнул рукой. Еще в первую и вторую годовщины Октября художники разрисовывали и Страстной монастырь, и деревянные ларьки Охотного ряда, и некоторые стены домов. Писали на них и лозунги: «Нетрудящийся да не ест!» или «Религия – опиум для народа!..»

Пока Вадим разговаривал с милиционером, Дид-Ладо, стоя на стремянке перед заранее намеченным местом стены монастыря, быстро выводил огромные белые буквы сатирического, злого четверостишия, написанного Сергеем. Все остальные участники похода встали полукругом возле стремянки, чтобы никто не мог подойти и прочитать, что пишут. Однако буквы были настолько крупные, что некоторые подогреваемые любопытством прохожие старались протиснуться сквозь наши ряды и прочесть надпись. Тогда Кусиков подошел к милиционеру и сказал, что могут толкнуть стремянку и художник полетит на тротуар, расшибет голову или сломает ногу. Не сходя с поста, милиционер стал кричать назойливым москвичам:

– Проходите, граждане, не задерживайтесь!

Когда Дид-Ладо выводил под четверостишием имя и фамилию автора, раздался крик на бульваре: в то время ночью случались и грабежи и драки. Милиционер побежал на выручку, а Дид-Ладо слез со стремянки, вытер кисть и хотел подхватить ведро. В это время Колобов схватил другую кисть, окунул ее в ведро с краской и сбоку четверостишия вывел: «Мих. Молабух». Некоторые говорили, что его так прозвали; другие – что он под таким псевдонимом напечатал где-то в провинциальной газете свои стихи.

Через несколько минут вся группа вошла с черного хода в «Стойло». Дид-Ладо уже поглощал один стакан кофе за другим, когда кто-то из официанток сказал, что пошел сильный дождь. Есенин заволновался: не смоет ли со стены надпись? Дид-Ладо ответил: пусть поливают из брандспойта, все будет цело!

Рано утром я пошел на Страстную площадь, чтобы посмотреть, уцелела ли надпись. Вся площадь была запружена народом, на темно-розовой стене монастыря ярко горели белые крупные буквы четверостишия:

Вот они толстые ляжки

Этой похабной стены.

Здесь по ночам монашки

Снимали с Христа штаны.

Сергей Есенин.

Ни у кого из москвичей и сомнений не было, что эти строки сочинены Есениным. К тому времени его «Инония» была не только много раз напечатана, но и прочитана им с неизменным успехом в различных аудиториях. А в поэме были такие строки:

Ныне же бури воловьим голосом

Я кричу, сняв с Христа штаны…[31]

Эти три последних слова Сергей и положил в основу своего хлесткого четверостишия.

Милиционеры уговаривали горожан разойтись и оттесняли их от монашек, которые, намылив мочалки, пытались смыть строки. Некоторые в толпе ругали Есенина, но большинство записывали четверостишие Сергея и кричали монашкам, что на Страстном монастыре давно пора повесить красный фонарь. Кой-кто из милиционеров улыбался и говорил монашкам, чтобы они поскорее покончили с надписью. Кто-то притащил колун, монашки стали им сдирать буквы – темно-розовая краска сходила со стены, а белая буква словно въелась в кирпич…

Как-то я спросил Дид-Ладо, что он подмешал в белила. Он засмеялся и сказал:

– Это секрет изобретателя!

Между тем толпа на площади, в конце Тверского бульвара, вокруг памятника Пушкину настолько разрослась, что преградила путь всякому движению. Приехали конные милиционеры, и только после этого народ стал расходиться.

Конечно, имажинисты думали, что четыре строчки на стене Страстного монастыря даром не пройдут. Священнослужители с амвонов поносили святотатца отрока Сергея Есенина, вокруг Страстного монастыря был совершен крестный ход, но никого из нас никуда не вызывали.

Разумеется, о четверостишии Сергея узнали не только москвичи – весть об этом облетела многие города. Сам же Сергей чувствовал себя преотлично и, поблескивая глазами, говорил:

– Погодите! Дойдет до Клюева – разозлится.

Весной 1925 года Есенин выступал в клубе поэтов, где присутствовали только члены союза. Он читал свои новые вещи: «Персидские мотивы», «Анну Снегину» и имел ошеломляющий успех. Ему задавали много вопросов. Одна из поэтесс, прижимая руки к груди, сказала:

– Сергей Александрович! Вы же – классик. Зачем же писали страшное четверостишие на стене монастыря?

Есенин с улыбкой ответил:

– Год-то какой был. Монастыри ударились в контрреволюцию. Конечно, я озорничал. Зато Страстный монастырь притих…

Мне пришлось уехать из Москвы, о чем расскажу в следующей главе, а когда вернулся, Дид-Ладо сообщил о том, что он по просьбе Шершеневича и Мариенгофа написал картонный плакатик: «Я с имажинистами» – и ухитрился повесить его на шею памятника Пушкину. Узнав об этом, Сергей рассердился и велел его сейчас же сорвать. Это и была первая черная кошка, которая пробежала между Есениным и левым крылом имажинистов.

Когда я договаривался с Вадимом о художнике для обложки нашего совместного сборника «Красный алкоголь», он подтвердил всю историю с этим плакатиком. Только сказал, что его сорвал кто-то из проходящих по Tвepcкомy бульвару.

В конце двадцатых годов в Страстном монастыре был открыт антирелигиозный музей. Перед входом, где раньше находилась божница, висели две иконы: на одной из них был изображен неведомый святой, а под ним был плакат: «На этой иконе нарисован купец Грязнов – ростовщик и развратник». На второй иконе красовалась пышная неизвестная святая, а под ней плакат пояснял: «Вы видите на этой иконе крепостницу и развратницу императрицу Екатерину Вторую, над ней справа в облаках – не лики ангелов, а лица ее многочисленных любовников».

Только подумать, что к этим иконам верующие люди прикладывались, молились на них!

Я вспоминаю: как-то ехал с Есениным на извозчике на Садово-Триумфальную к Якулову, затянувшему работу над рисунками для журнала «Гостиница для путешествующих в прекрасном». Когда сани поравнялись со Страстным монастырем, Сергей посмотрел на памятную стену и спросил:

– Как думаешь, не забудут, что я бросил бомбу в этот монастырь?

Увы! Не только забыли о «бомбе», но и о самом Есенине не вспоминали в течение тридцати лет после его смерти. Ни один критик, историк литературы, литературовед, литератор (не исключаю из этого числа самого себя!) на страницах нашей печати не забили тревогу о том, что мы непростительно предаем забвению неповторимое наследство великого советского поэта!

8

Клуб Чрезвычайного отряда. «Песня о собаке». Шефы М. И. Калинин и В. Д. Бонч-Бруевич. Демьян Бедный. Концерт

Я упоминал о том, что работал в культурно-просветительной комиссии Главного Воздушного Флота. Она помещалась в Петровском парке напротив бывшего особняка Манташева, где находился Главвоздухфлот. Во главе комиссии стоял литератор С. М. Богомазов, работали театральная секция, кружок по ликвидации безграмотности, литкружок и литчасть при театральной секции. Я научился говорить вступительное слово перед спектаклем или концертом, рассказывать в литкружке о творчестве писателя или поэта, организовывать тематические концерты и т. п. Эту работу я совмещал с занятиями на факультете общественных наук (бывший юридический) в Московском университете.

Меня вызвал член объединенного старостата факультетов, ведающий нашими воинскими делами, и сказал, что мне дают серьезное поручение.

На следующей неделе я вошел в здание ВЧК, в кабинет комиссара Чрезвычайного комиссариата по охране центрального правительства Советской республики. Комиссар, или, как его именовали, чрезвычайный комиссар, был среднего роста, коренастый, узкоглазый, в военной гимнастерке и брюках навыпуск защитного цвета. Он напомнил о покушении на В. И. Ленина, убийствах М. С. Урицкого, В. Володарского, о раскрытии петроградской контрреволюционной организации «Национальный центр» и т. п. Вот почему при Чрезвычайном комиссариате был организован отряд особого назначения для охраны нашего правительства в Кремле.

На лето 1920 года члены правительства и Центрального Комитета РКП(б) собирались переехать со своими семьями в Тарасовку, где и должен был работать отряд. Отряду был необходим отличный клуб: концерты и спектакли будут посещать не только бойцы и командиры, но и члены правительства. Мне предлагалось, что называется, на ходу включиться в организацию этого клуба.

Becной я поселился в Тарасовке и наблюдал за ремонтом клуба. Собственно, это был дачный театр с открытой сценой и местами для зрителей. Я обратил внимание чрезвычайного комиссара на то, чтобы была как следует отремонтирована крыша сцены и во время дождя не протекала, иначе придется отвечать за промоченные декорации и бутафорию.

Однажды комиссар сказал, чтобы я после обеда зашел к группе перебравшихся в Тарасовку бойцов и что-нибудь почитал им. Я доложил об этом командиру отряда и заявил, что прочту конникам рассказ Куприна «Изумруд». Но он объяснил, что среди бойцов много охотников и лучше бы я достал книгу о собаках.

Придя в отряд, я прочел бойцам «Историю щенка Чинка» Э. Томпсона-Сэтона, она им понравилась. После чтения обещал подойти комиссар и выступить с сообщением о боях с интервентами, но опоздал. Бойцы попросили, чтоб я прочел еще что-нибудь. Я вынул свой блокнот, где была записана «Песня о собаке» Есенина. Я уже слышал раза два, как он ее читал, и выполнил их просьбу. Последнюю строфу я знал наизусть:

И глухо воя от подачки,

Когда бросят ей камень и смех,

Покатились глаза собачьи

Золотыми звездами в снег[32].

Я смотрел на бойцов, уже побывавших на фронтах гражданской войны, – многие были ранены, контужены, оперированы, – они вытирали глаза, сморкались, кашляли. А потом забросали меня вопросами о Есенине…

Многих бойцов после медицинского переосвидетельствования не пустили на фронт. Одни остались в Чрезвычайном отряде, другие вступили в конную милицию. Некоторые из ниx заходили ко мне в Москве и были довольны, когда я им давал сборники со стихами Есенина. Кстати, эти знакомства отчасти помогли мне в сороковых годах вплотную взяться за милицейскую тематику. (Повесть и сценарий «Дело № 306», «Волк» и др.)

Над клубом Чрезвычайного отряда шефствовали председатель ВЦИК М. И. Калинин и управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич. Они узнали о моем выступлении перед бойцами. Зайдя в клуб, чтобы посмотреть на ремонт, спросили о Есенине. Они были осведомлены об его четверостишии на стене Страстного монастыря.

– Грубовато! – заявил Владимир Дмитриевич, поглаживая свою каштановую бороду. – Убеждать верующих надо потоньше.

– Да они сами знают, что вытворяли монашки в монастыре! – ответил я.

– Многие знали, – согласился Бонч-Бруевич. – Но жертвовали деньги на монастыри, и монастыри процветали. Нет! Нет, надо поубедительней!

Михаил Иванович поправил очки на носу, а за стеклами сверкнули лукавые глаза.

– И похладнокровней, – добавил он. – Похладнокровней! Зачем было лезть на стену?

В мае я шел по Тарасовке мимо станции, где в ожидании пригородного поезда на скамейках сидели несколько человек. Женщина в ситцевом платочке, выцветшем платье, порыжелых сапогах украдкой торговала великими ценностями того времени: пачками махорки и кусками газеты для «козьих ножек». По платформе неуверенной походкой брел парень в неподпоясанной рубашке c повешенной на плечо гармошкой, которая до отказа распустила узорные мехи; позади шагала плечистая баба и ругала его за то, что он опять «нажрался ханжи». На другой стороне платформы брел дородный босой старик с окладистой бородой, с длинными волосами, в холщовой пропотелой рубахе, в широких портах. Он нес на груди небольшой иконостас и собирал деньги на построение храма божьего. В сшитом из зеленой драпировки с белыми цветами платье, в красной косыночке, бойкая остроносая девчонка, обмакнув кисть в ведерко с клейстером, помазала деревянный щит и наклеила на него сегодняшнюю «Правду». Там черными жирными буквами было напечатано о боях с белополяками.

Я перешел рельсы, двинулся по дорожке вдоль полотна железной дороги. Только свернул на просеку, как мимо меня сломя голову промчался мальчишка лет семи-восьми, а за ним бежал длинноногий кондуктор, держа в руке веревку, на которой обычно сушат белье.

– Стой, Мишка! Все равно выдеру!

С другой стороны просеки наперерез кондуктору бросился высокий человек, и я сперва не узнал Демьяна Бедного. Он перепрыгнул кювет, вырос перед кондуктором и вырвал из его рук веревку. Тот закричал, что этот мальчишка – его сын – опрокинул и разбил настольную лампу, куда была налита бутылка керосина, и он, отец, хочет его наказать.

– Бить ребенка такой веревкой? – спросил Ефим Алексеевич с гневом.

– Вам что за дело? – заорал кондуктор. – Кто вы такой?

В эту секунду я уже добежал до места перепалки и, переводя дыхание, заявил:

– Это – Демьян Бедный!

Кондуктор понизил тон, говоря, что теперь он с семьей остался без света, а его пачки стеариновых свечей хватит ненадолго. Ефим Алексеевич сказал, что пришлет ему настольную лампу и бутылку керосина, но предупредил: если кондуктор будет бить сына, то прочтет о себе в газете.

Познакомился я с Демьяном Бедным в прошлом году в книжной лавке «Дворца искусств», куда заходили многие писатели и поэты. Ефим Алексеевич, страстный библиофил, покупал редкие старинные книги, и я по его просьбе звонил ему по телефону, когда в лавку поступало то, что его интересовало. Бывал я у него на квартире в Кремле, и он показывал мне уникальные книги своей великолепной библиотеки. Заглядывал я к нему и на Рождественку. В 1932 году по радио много раз передавали мою радиокомедию «Король пианистов», положительно оцененную рецензентами. В следующем году Демьян Бедный писал для радио пьесу «Утиль-богатырь», и я ему консультировал. Наши отношения были дружелюбными, и Ефим Алексеевич иногда рассказывал о своей горькой жизни.

Вот и сейчас, когда мы идем на дачу Наркомпрода, которая высоко стоит на берегу Клязьмы, он говорит, что не может видеть, как бьют детей: его в детстве били родители. Потом я понял, что в заступничестве за мальчика еще сыграла роль отцовская любовь, которую Демьян Бедный испытывал к своему единственному долгожданному сынишке Дмитрию.

На даче Наркомпрода Ефим Алексеевич пошел к своим знакомым и просил подождать его. Я увидел сидящего на террасе наркома Цюрупу. День стоял жаркий. Александр Дмитриевич был в белой русской рубашке с расстегнутым воротником, читал газету. Я поднялся на террасу, представился ему, он протянул мне руку. Это был высокий широкоплечий мужчина с открытым спокойным лицом, серыми глазами, седоватыми, зачесанными назад легкими волосами. У него была добрая, приоткрывающая зубы улыбка, мягкий голос и сильные руки.

Я объяснил, что приглашаю для участия в концерте клуба артистов, за это им будет выдан небольшой паек. Артистка О. Л. Гзовская заявила, что тоскует по сыру, и просила положить хотя бы кило в паек.

Цюрупа улыбнулся и пообещал прислать сыр. Он спросил, не работаю ли я в какой-нибудь области искусства. Я ответил, что состою в группе поэтов-имажинистов. Александр Дмитриевич сказал, что Зинаида Николаевна Райх работает в секретариате Крупской и как-то заходила к нему по делу вместе с Есениным. Поэт читал ему, Цюрупе, свои произведения.

– У Есенина в стихах своя тема, – заявил нарком. – Добротные слова. Музыка. Стихи похожи на песни. Я только посоветовал Есенину – пусть глубоко дышит сегодняшним днем, и это сразу почувствуется в его стихах…

Мы возвращались вместе с Демьяном. Он объяснил, что живет недалеко от Тарасовки, в «Удельном лесу», в двухэтажной даче: внизу Демьян, жена, две дочери и сынишка. Наверху – Дзержинские с сыном Ясеком и няней.

Я заявил, что мне предстоит разговор с Феликсом Эдмундовичем по поводу утверждения программы концерта. Демьян Бедный сказал, чтоб я поторопился: на днях Дзержинский уезжает на Украину.

Я должен сделать небольшое отступление и поблагодарить жену Ф. Э. Дзержинского Софью Сигизмундовну, ее невестку Любовь Федоровну, дочь В. Д. Бонч-Бруевича Елену Владимировну, сына А. Д. Цюрупы – Всеволода Александровича, дочь Демьяна Людмилу Ефимовну и сотрудника милиции того района, где в то время находилась Тарасовка, – А. А. Богомолова. Их письменные и устные ответы помогли мне восстановить в памяти некоторые эпизоды и подробности тех далеких дней…

Утром чрезвычайный комиссар поехал со мной к Феликсу Эдмундовичу. И вот я в его кабинете. Вижу близко перед собой его большой лоб с залысинами, умные глаза, над ними густые черные брови; выбритые до синевы щеки, усы, бородку. Одет он в защитного цвета гимнастерку, с накладными карманами на груди, которая стянута черным широким ремнем.

Он спрашивает меня о Всероссийском союзе поэтов, об имажинистах и о Есенине. Я отвечаю все, что знаю.

Во время этой беседы чувствую его доброе отношение к Сергею. Это можно было наблюдать и позднее. В 1925 году Есенину необходим был санаторий. Знаменательно, что, узнав об этом 25 октября того же года, именно Феликс Эдмундович отдал распоряжение тов. Герсону позаботиться о поэте[33].

Я подал Дзержинскому намеченный для показа красноармейцам список пьес, и он прочел его. Потом назвал две-три пьесы, которых в списке не было. И посоветовал мне в первую очередь организовать выступление какого-нибудь авторитетного деятеля со словом о В. И. Ленине. Я назвал кандидатуру Петра Семеновича Когана, будущего президента ГАХН, который в тот год тоже жил с семьей в Тарасовке.

Показал Дзержинскому первую программу концерта, он одобрил ее. Тогда я сказал о пайках для артистов. Вернув мне программу, Дзержинский поднялся с места. Я встал.

– Вы разбираетесь в хозяйственных делах? – спросил он.

– Не особенно! – признался я.

– Пришлю человека, который будет выдавать пайки!

Возвращаясь в Тарасовку, я думал о чем угодно, но только не о том, что Феликс Эдмундович спас меня от беды. Это я понял после двух-трех концертов: что стоило каптенармусу удержать из артистических пайков по полфунту? Кто бы из актеров стал проверять? Но если бы это открылось, ответил бы не только виновник, но и я, заведующий клубом. Присланный же Дзержинским человек был воплощением честности и аккуратности.

Начало успеху концерта положила В. В. Барсова, которая была в ударе и бисировала шесть раз. И. М. Москвин перед выступлением заявил, что у него пошаливает горло, он прочтет только один рассказ. Но бисировал в третий раз и, раскланиваясь под аплодисменты, показывал на горло. М. М. Блюменталь-Тамарина и Б. С. Борисов сыграли сценку из пьесы Я. Гордина «За океаном». Артистов не отпускали до тех пор, пока не иссяк их репертуар. Казалось, конца не будет выступлению Гзовской – Гайдарова. Однако Борисов, в заключение концерта спевший «Птичий бал» и песни Беранже, особенно «Старый фрак», имел феноменальный успех.

Когда я поднес Гзовской завернутую в газету присланную Цюрупой головку сыра, она в нетерпении разорвала бумагу, понюхала его и зажмурила глаза.

– Боже! – проговорила она, вдохнув запах вторично. – О боже! Я, кажется, мало выступала!..

9

«Мужиковствующие». Есенин рассуждает о «Моцарте и Сальери». «Университеты» Есенина. Надежда Плевицкая. О графе Амори

Комиссар Чрезвычайного отряда отпустил меня по делам клyбa на три дня в Москву. Естественно, я хотел повидаться с Есениным и рассказать ему обо всем, что произошло в Тарасовке и было связано с его именем.

В первый же день я поспешил в Богословский переулок (ныне улица Москвина), но мне сказали, что он ушел с Мариенгофом в «Стойло». Действительно, я застал их за обедом. (Кстати, на столе стояла только бутылка лимонной воды.) Я подсел к их столику, мне также подали «дежурный» обед (такие обеды полагались работающим в «Стойле» членам «Ассоциации»). Я стал рассказывать, как читал «Песню о собаке» бойцам отряда, потом начал говорить о приходе на строительную площадку клуба М. И. Калинина и В. Д. Бонч-Бруевича. Смотрю, Сергей сделал большие глаза, и я невольно посмотрел туда, куда он взглянул. В «Стойло» входили друзья Есенина: П. Орешин, С. Клычков, А. Ганин. В это время Мариенгоф пошел к буфетной стойке за новой бутылкой лимонной воды.

– Завтра в час дня приходи в наш магазин, – тихо проговорил Сергей и стал, улыбаясь, пожимать руки пришедшим поэтам.

Поэты Ганин, Клычков, Орешин принадлежали к так называемым новокрестьянским поэтам, некоторые из них одно время выступали вместе с Есениным, были с ним в приятельских отношениях. По совести, теперь все они, как их назвал Маяковский, «мужиковствующие», завидовали Сергею: и тому, что он пишет прекрасные стихи, и что его слава все растет и растет, и что он живет безбедно. Их довольно частые посещения «Стойла» имели несколько причин: во-первых, они пытались доказать Есенину, что ему не по пути с имажинистами, и предлагали организовать новую поэтическую группу с крестьянским уклоном, во главе которой он встал бы сам. Это абсолютно не входило в намерение Сергея: он понимал, что перерос крестьянскую тематику и выходит на дорогу большой поэзии; во-вторых, эти три поэта всегда приносили водку и приглашали Есенина выпить с ними: «Наше вино, твоя закуска!» Сергей, по существу добрый, отзывчивый человек, не мог отказать им.

От встреч с «мужиковствующими» его пытался отговорить Мариенгоф. Как-то Шершеневич, Грузинов и я говорили на ту же тему с «мужиковствующими», но они заявили, что мы боимся ухода Есенина из «Ордена имажинистов», и продолжали свое. Им было известно, в каких истинно дружеских отношениях состояли в ту пору (1920 год) Сергей и Мариенгоф, и они сочинили такое двустишие:

Есенин последний поэт деревни.

Мариенгоф первый московский дэнди.

Действительно, высокий красивый Анатолий любил хорошо одеваться, и в тот двадцатый год, например, шил костюм, шубу у дорогого, лучшего портного Москвы Деллоса, уговорив то же самое сделать Сергея. Они одевались в костюмы, шубы, пальто одного цвета материи и покроя.

У «мужиковствующих» неприязнь к Мариенгофу росла не по дням, а по часам. Как-то Дид-Ладо нарисовал карикатуры на Есенина, изобразив его лошадкой из Вятки, Шершеневича – орловским рысаком, Мариенгофа – породистым конем – гунтером. С этой поры «мужиковствующие» спрашивали:

– Ну, как поживает ваш Анатолий Гунтер?

Конечно, в то время никто из имажинистов не предполагал, какой подлый подвох последует с их стороны по отношению к Сергею. А пока что, по настоянию Есенина, вышло несколько сборников, где с участием его и Мариенгофа были напечатаны стихи «мужиковствующих»[34].

Я выкроил время так, что ровно в час дня вошел в книжную лавку артели художников слова на Б. Никитской, дом № 15. Есенин разговаривал с Мариенгофом, который показывал ему какую-то книгу.

– Иди в салон, – сказал Сергей, – я сейчас!

«Черт! – подумал я. – Он не хочет, чтобы даже Анатолий слышал!»

Я поднялся на второй этаж, где был салон – место приема поэтов, писателей, работников искусства, приходящих в книжную лавку, чтобы поговорить, поспорить по поводу купленной книги или еще по какой-либо причине.

Когда Есенин пришел в салон, признаюсь, я без обиняков спросил его, почему он делает тайну из того, что говорят о нем члены правительства и ЦК партии.

– Садись! – предложил он. И задал мне вопрос: – Ты в Союзе поэтов бываешь?

– Бываю. Верней, бывал. Сейчас редко захожу.

– Как относятся к тебе молодые поэты?

– Да по-разному. Дир Туманный – хорошо. Рюрик все допытывается, как я попал в имажинисты. Я говорю: прочитали стихи – приняли.

– Допытывается? Наверно, метит к нам?

– А он это не скрывает!

– Ладно! Буду выступать, скажу о ничевоках. Попляшут. Только напомни!

И, выступая в клубе поэтов, сказал улыбаясь:

– Меня спрашивают о ничевоках. Что я могу сказать? – И закончил под аплодисменты: – Ничего и есть ничего!..

Есенин положил руки в карманы брюк и стал медленно шагать по салону. Я молчал.

– Ты Пушкина знаешь? – вдруг спросил он, останавливаясь передо мной.

– Как будто! Читал о нем Белинского, Писарева. Недавно Айхенвальда!

– «Моцарта и Сальери» читал?

– Да!

– Триста с чем-то строк. А мысли такие, что перевесят сочинения другого философа. Помнишь, что говорит Сальери? – Сергей, подчеркивая нужные места, великолепно прочел вслух:

Нет! Не могу противиться я боле

Судьбе моей: я избран, чтоб его

Остановить, – не то мы все погибли,

Мы все, жрецы, служители музыки,

Не я один с моей глухою славой…

Что пользы, если Моцарт будет жив

И новой высоты еще достигнет?

Есенин прочитал монолог до конца, походил по салону, посмотрел на меня и повторил: «Не то мы все погибли, мы все, жрецы, служители музыки». – И добавил: – Видишь, один гений Моцарт губит все посредственности!

– За них Сальери мстит Моцарту ядом, – подхватил я.

Сергей улыбнулся и покачал головой.

– Я хотел встретиться с Леонидом Андреевым – не удалось! А ты разговаривал с ним, и он советовал тебе больше читать.

– Я и читаю. Но ведь что получается: учусь в университете, служу, пишу стихи, теперь вот работаю в «Ассоциации» и немного в Союзе поэтов. Времени-то не хватает!

– Это Пушкин написал, что Сальери отравил Моцарта. На самом деле это легенда. Да и для чего Сальери так поступать? Он был придворным капельмейстером, купался в золоте. А сильных покровителей у него было до дьявола! Этот человек пакостил Моцарту, как только мог. – Есенин поднялся со стула, оперся руками о стол. – Oт Сальери ничего не осталось, а от Моцарта…

Он подошел к одному из окон салона, где на подоконниках лежали навалом книги, покопался в них, вынул толстую, в переплете, и подал мне. Это был краткий энциклопедический словарь Павленкова.

– Если денег нет, потом отдашь! – заявил он. – Теперь рассказывай!

Когда я закончил, он задал несколько вопросов, потом мы спустились вниз, он подошел к лестнице, стоящей возле полок, передвинул ее и полез на самый верх. Там он достал стоящие за томами несколько своих книжек, надписал их и попросил передать по назначению. (Просьбу я выполнил. Бывшему на Юго-Западном фронте Ф. Э. Дзержинскому оставил книги на его даче.)

Провожая меня из книжной лавки и отпирая дверь, Есенин взял меня за плечо и задержал:

– Зависть легко переходит в ненависть, – тихо проговорил он. – Самый близкий друг становится яростным врагом и готов тебя сожрать с кишками…

Думаю, что читатели, хоть немного знакомые с биографией Есенина, вместе со мной скажут, что его слова оказались пророческими…

Когда к обеду я вернулся домой, в моей комнате сидел Грузинов. Имажинисты часто переступали через порог моей комнаты. Ларчик открывался просто: не только устав «Ассоциации вольнодумцев», но бланки, штамп, печать хранились у меня. («Орден имажинистов» не был юридическим лицом и не имел своей печати.) В двадцатые годы то и дело требовались всяческие справки, удостоверения, заверенные копии документов. В моей «канцелярии» с пишущей машинкой это делалось с предельной скоростью.

Грузинов пришел за справкой для домового комитета. Разговаривая с ним, я подивился, как это Есенин наизусть прочел Пушкина. Говорили, он знает только «Слово о полку Игореве» да священные книги! Иван усмехнулся:

– Ты думал, он мужичок-простачок? Нет, брат, он себе на уме. Хитра-ай!

И объяснил, что Сергей может прочесть не только Пушкина, но и Лермонтова, Баратынского, Фета…

– Да чего там!.. – продолжал с увлечением Иван. – Он прозу знает: лермонтовскую «Тамань», вещи Гоголя. И знаком с новыми стихами Блока, Маяковского, Пастернака, Мандельштама. Хитра-ай! – повторил Грузинов.

– Погоди! Старое он читал раньше. А когда успел новое?

– Ты у него сам спроси!

Мне не пришлось спрашивать Сергея. Вскоре я встретил его на Б. Никитской, идет – веселый.

– Ты чего это, Сережа?

Есенин рассказал, что члены артели художников слова настаивали на том, чтоб он ежедневно дежурил по несколько часов за прилавком. Сергею это было не по душе и, выбрав какую-нибудь интересную книгу, он влезал по лестнице наверх, усаживался на широкой перекладине и читал. Но было известно, что многие покупатели и покупательницы заходят в лавку не только с целью купить что-нибудь, но еще и поглазеть на Есенина, взять у него автограф, а иногда попросить прочесть их вирши и сказать свое мнение. Если поэт сидел где-то под потолком, то снаружи в окно никто его не видел и в лавку не заходил. Или появлялся для того, чтобы справиться, когда торгует Есенин. Члены артели насели на него, и он нет-нет да становился за прилавок и отпускал книги.

– Понимаешь, – рассказывал он, – стало мне невмоготу. Утром хорошую книгу купим, к вечеру обязательно продадим, а прочитать ее вот как надо, – и он приложил правую руку ребром ладони к горлу. – Думал я, как избавиться от такой напасти, и удумал. – В глазах Сергея заблестели голубые огоньки. – Пришла широкая дама в хивинках. Нет ли у вас романов Боборыкина? – Да как вам не совестно читать Боборыкина, говорю. У него же одна вода и та мутная! Она на дыбы! Как это так? У Боборыкина чудный роман «Китай-город»! Может быть, «Китай-город» ничего, а остальные – дрянь! Кстати, «Китай-города» у нас нет! Она повернулась, ушла и хлопнула дверью.

Есенин заразительно смеется.

– И набросились же на меня! На полках-то три комплекта сочинений Боборыкина гниют!.. Скандал!

Теперь у Есенина глаза – голубые сияющие звезды.

– Как-то зашел покупатель, – продолжает он, – и спросил, нет ли стихов Бальмонта? Я сочувственно спрашиваю: – Как вы дошли до такого тяжелого состояния?

– А что? – удивился покупатель.

– Бальмонт – это же Иза Кремер в штанах. И в нос нараспев: «В моем саду мерцают розы»…

Рассказывая об этом, Сергей от удовольствия зажмурился и, прижав ладонь к правой щеке, продолжал:

– Мать честная, что делалось! Этот дядя сорвал с носа очки и спрашивает: «На каком основании?» Я отвечаю: «Пишите Бальмонту слезницу!..» Кожебаткин уговаривает дядю, Айзенштадт меня! Вечером мне говорят: «Сергей Александрович! Эдак мы покупателей отучим! Лучше уже залезайте-ка на лестницу!.. Мы вас будем показывать, как достопримечательность Москвы!»

– Конечно, это Кожебаткин сморозил?

– Он! – отвечает Есенин и с мальчишеским задором спрашивает: – Лихо я?

– Лихо, Сережа!

– Вот тебе и перекуем мечи на орала! – и он большим пальцем правой руки отправляет свою отороченную соболем черноплюшевую шапку на затылок.

Я должен сделать пояснение, иначе у читателя может создаться неправильное представление о том, что Есенин вообще отрицательно относился к эстрадным певицам, как к Изе Кремер, в свое время популярной, но распевающей сентиментальные легкомысленные песенки.

Как-то Сергей говорил, что любит народные песни Надежды Плевицкой (Дежки Винниковой) – он во время первой мировой войны не только слушал ее в Петрограде, но и заходил к ней домой вместе с Клюевым и читал ей свои стихи. Об этом пишет и артистка во второй части своих автобиографических воспоминаний[35].

– У Плевицкой хороши были песни курской деревни, где она родилась, – объяснял Есенин. – Она и выступала в платье курской крестьянки. Я помню се «Лучинушку», «Лебедушку». Это наши песни, русские!

Теперь из воспоминаний Н. В. Плевицкой известно, что, кроме Есенина, ее песнями восхищался Л. В. Собинов, который даже выступал с ней в дуэте «Ванька-Танька». Высоко ценил ее талант Ф. И. Шаляпин, разучивший с ней песню «Помню, я еще молодушкой была». К. С. Станиславский учил ее, как нужно «настраивать» себя, если нет настроения петь. С. В. Рахманинову так понравилась песня Плевицкой «Белолица», что он написал к ней аккомпанемент. Курскую же хороводную «Румяницы, беляницы вы мои», записанную с голоса певицы, Рахманинов обработал и включил в цикл «Три русские песни» для хора и оркестра, оп. 41 (1926)…[36]

Конечно, не надо забывать, что Есенин любил и цыганские песни – старинные, таборные. Об этом рассказывал мне приятель Сергея А. М. Сахаров. Слушал эти песни Есенин и в Москве, и в Баку. Да и сам Сергей в одном стихотворении рассказывает о приключившемся с ним случае во время его пребывания у цыган:

Коль гореть, так уж гореть сгорая,

И недаром в липовую цветь

Вынул я кольцо у попугая —

Знак того, что вместе нам сгореть.

То кольцо надела мне цыганка.

Сняв с руки, я дал его тебе,

И теперь, когда грустит шарманка,

Не могу не думать, не робеть.

Действительно, попугай у гадалки-цыганки вынул Сергею обручальное кольцо. Это было накануне женитьбы Есенина на С. А. Толстой, и он подарил это дешевенькое колечко своей невесте, которая и носила его. Однако следует обратить внимание на последнюю строфу этого стихотворения, в которой поэт сомневается – не отдаст ли нареченная это кольцо кому-нибудь другому:

Ну и что ж! Пройдет и эта рана.

Только горько видеть жизни край.

В первый paз такого хулигана

Обманул проклятый попугай[37].

Разве из этих строк не следует, что дальновидный Есенин еще до женитьбы чувствовал непрочность брака с С. А. Толстой? Так и было впоследствии, о чем расскажу потом.

И следует еще раз напомнить, что в юности Сергей обожал песни своей матери Татьяны Федоровны, своих сестер, особенно младшей Шуры. Он и сам, когда у него собирались гости или находясь в гостях, не упускал случая спеть хором любимые им песни: «Прощай, жизнь, радость моя» или «Нам пора расстаться, мы различны оба»[38].

Я шел от Пречистенских (Кропоткинских) ворот к Никитским. На бульварах голые деревья стояли по колено в снегу, по мостовой плелись на санях редкие извозчики, покрикивая и постегивая своих отощавших лошадей, а ближе к тротуару москвичи-счастливцы везли на саночках только что выданные учрежденческие пайки. Окна в верхних этажах домов кой-где были забиты фанерой, внизу на стенах клеили манифесты, приказы и экстренные выпуски газет, в воротах, еще обитых досками, продавали полученную по карточкам махорку и газету для цигарок. Напялив на себя две кофты, две юбки, шубу, надев валенки и повязав голову платками, расторопная тетка торговала у Арбатских ворот пшенной кашей: поставила кастрюлю на жаровню, села на низкий стульчик и юбками прикрыла свое торговое заведение.

От Никитских ворот я пошел мимо кинотеатра «Унион» (ныне Кинотеатр повторного фильма) и нагнал Есенина. Он увидел в моих руках стопку книг, журналов, брошюр и спросил:

– Что несешь?

– Я случайно встретился с графом Амори.

– С графом Амори? – удивился он. – Зайдем к нам!

Разговор происходил неподалеку от книжной лавки «Артели художников слова», и мы вошли туда. Есенин сказал, что сейчас я расскажу о графе Амори. Кожебаткин, в выутюженном, но повидавшем виды костюме, в белой манишке и воротничке, в коричневом галстуке, потер худые руки и пустил первую стрелу иронии:

– Ах, великий писатель земли русской еще изволит здравствовать!

Айзенштадт, сняв очки, склонив голову и приблизив какую-то старинную книгу почти к левому уху, рассматривал одним глазом пожелтевшие страницы. Он тоже был в чистеньком старом костюме, в шерстяном жилете и уцелевшем от довоенных времен черном галстуке бабочкой.

– Нет, эту книгу не возьмем, – сказал Давид Самойлович женщине и ответил Есенину: – Иду, иду!

Я не был подготовлен к тому, чтобы рассказывать о графе Амори. Да и знал о нем немного. В дореволюционное время граф выпускал продолжение романов: «Ключи счастья» Вербицкой, «Яма» Куприна, «Похождения мадам X» и т. п.

Я начал свой рассказ с того, что был в общежитии Революционного Военного совета у Пречистенских ворот.

– Заходил к старому другу? – спросил Кожебаткин ехидно.

– Заходил по делу устного сборника, – ответил я, – который веду в клубе Реввоенсовета.

Потом, продолжал я, пошел в буфет общежития, а у меня под мышкой были первые сборники, изданные имажинистами, и рукописные книжечки. Когда я завтракал, ко мне подошел напоминающий провинциального актера мужчина: среднего роста, с брюшком, рыжий, с невыразительным лицом и хитрыми серыми глазками. Глядя на мои сборники и книжечки, он спросил, не пишу ли я стихи. Услыхав утвердительный ответ, мужчина отступил на шаг, отвесил церемонный поклон и представился:

– Продолжатель сенсационных романов – граф Амори.

– Ах, сукин сын! – воскликнул Есенин так непосредственно и весело, что мы захохотали.

А я, чтобы не растекаться по древу, сказал, что граф повел меня в свой «кабинет», заставленный кастрюлями и бутылками, и дал мне «Желтый журнал», который выпускал после Февральской революции.

Есенин взял один номер и прочел вслух: «Ему, Бульвару, его Разнузданности, Безстыдству улицы, где все честнее и ярче, чем в тусклых салонах, мои искренние пожелания, мои мысли и слова»…

– Почти манифест! – проговорил Айзенштадт.

Мариенгоф листал другой номер «Желтого журнала».

– Это не так плохо для графа, – сказал он и прочитал нам: – «Когда мне говорят: вор! плагиатор! я вспоминаю глупую рожу рогатого мужа, который слишком поздно узнал об измене жены».

– Циник! – произнес с возмущением Айзенштадт. – Наглый циник!

– В философской школе циников был Диоген… – начал было Мариенгоф.

– Днем с фонарем искал человека! – подхватил Кожебаткин.

– Диоген был против частной собственности! – перебил его Есенин. – Жил в глиняной бочке! А вы, Александр Мелентьевич, в плохо натопленной комнате не желаете почивать!

Сергей взял из моей пачки брошюрку «Тайны русского двора» («Любовница императора»), которую граф Амори издавал в Харькове выпусками с продолжением, пробежал глазами несколько строк и засмеялся:

– Вот разберите, что к чему? – предложил он. – «Зина встречается с Распутиным и, благодаря демонической силе, которую ученый мир определил как „половой гипноз“, приобретает ужасное влияние на молодую девушку».

Мы засмеялись.

– Ты не знаешь, – спросил Сергей, – как настоящая фамилия графа?

– Пузырьков!

– Их сиятельство граф Пузырьков! – подхватил Кожебаткин.

Я рассказал, что видел написанный маслом портрет графа Амори в золотой раме: граф в красных цилиндре и пальто, с большой рыжей бородой.

Айзенштадт взял из моей пачки написанный красками от руки плакатик: «Дешевые, вкусные обеды в столовой, напротив храма Христа спасителя, дом 2. Граф Амори!»

– Конец продолжателя сенсационных романов! – проговорил Давид Самойлович.

Вдруг Есенин спросил, какой знаменитый писатель выпустил первый том романа, а второй, подложный, издал прохвост вроде графа Амори. Все молчали. Айзенштадт сказал, что кто-то издал продолжение романа Ариосто «Неистовый Роланд». Но это не было ответом на вопрос Сергея, и, наконец, он после большой паузы объяснил:

– Второй, подложный, том «Дон Кихота» Сервантеса выпустил некто под псевдонимом Авельянеды. После этого вышел второй том «Дон Кихота» Сервантеса…

И он стал с присущей ему горячностью поносить грабителей идей и сюжетов, которые из-за своей алчности и бедности ума крадут, да еще уверяют, что в мире нет ничего нового!..

– Вижу, Сергей Александрович, – заявил Айзенштадт, – вы не зря забираетесь по лестнице под потолок!

– Сергей Александрович хочет, чтоб его кругозор был возможно выше! – поддержал его Кожебаткин.

Оба сказали правду: для Есенина книжная лавка «Художников слова» была одним из его университетов. Через мои руки в очень скромной лавке «Дворца искусств» проходило немало замечательные книг. Во много раз больше поступало их на полки «Художников слова», и, разумеется, Сергей не пропускал их мимо.

Когда я уходил, увидел, что он, взяв с полки какую-то книгу в серой обложке, собирается лезть наверх. Я заглянул на обложку: это были «Персидские лирики», вышедшие в издании Собашниковых в 1916 году. Эту даже по тем временам редкую книгу я видел у Есенина и дома в Богословском переулке. Он сказал мне:

– Советую почитать. Да как следует. И запиши, что понравится.

Я проштудировал переводы с персидского академика Ф. Е. Корша, после его смерти отредактированные профессором А. Е. Крамским и дополненные переводами И. П. Умова. Я вернул книгу Есенину, он, как потом говорила Галя Бениславская, не раз читал ее и знал почти наизусть. Была эта книга у него под рукой, когда он жил в конце 1924 года на Кавказе. Невольно возникает вопрос: неужели там, только пользуясь этой книгой, ни разу не побывав в Персии, Есенин смог написать свои «Персидские мотивы»?

В переводах Корша и Умова персидские поэты названы так: Саадий, Омар Хайям, Абу-Сеид-Ибн-Абиль-Хейр Хорасанский. Однако в своих стихах Есенин пишет их имена правильно: Саади, Xaям, а город – Хороссан. Более того, у нас долгое время имя героини «Тысяча одной ночи» писалось: Шехерезада. Есенин правильно называет ее: Шахразада. Достаточно сравнить те книги прозы и поэзии, а также рукописные, которые все же вышли в двадцатые годы, чтобы понять, как много знал Сергей и как глубоко знал то, о чем писал. Следовательно, немало он прочитал и других переводов с персидского, арабского, немало говорил со знатоками Персии, прежде чем создать свой лирический шедевр: «Персидские мотивы».

Пора пресечь вздорные утверждения о том, что Есенин писал по наитию. Впрочем, не надо скрывать и правду: в таких утверждениях есть доля вины его самого. Сергей любил разыгрывать других и сам любил, чтоб его разыгрывали. Особенно доставалось от него поклонникам и поклонницам. В книжную лавку артели повадилась ходить одна дама, одетая в яркую малинового цвета шубу с беличьим воротником, в красном капоре. Как-то она попросила у Есенина автограф, и он написал ей свою фамилию на титульном листе своего сборника.

– Сергей Александрович! – обратилась она к нему. – Скажите, как вы пишете стихи?

Есенин поглядел на нее внимательно, прикинул, что она из себя представляет, и ответил, словно век жил на Оке, растягивая слова и напирая на букву «о»:

– Пишу-то? Как бог на душу по-оложит.

– По скольку стихов в день?

– Один раз высидишь пару, другой – пяток!

– Поэмы тоже так?

– Поэмы? – переспросил Сергей и, войдя в игру, развел руками. – Позавчера проснулся. О-озноб. Голова пылает. Надел шапку, шубу, влез в валенки. Сел за стол. Писал-писал, рука онемела. Под конец положил голову на стол и заснул.

– А поэма?

– Это уж когда проснулся. Читаю, верно, поэма. Называется «Сорокоуст».

Я смотрю на Есенина: лицо серьезное, говорит без улыбки, без запиночки. Поклонница все принимает за чистую монету.

– Но вы до писания советуетесь? Что-то соображаете? – интересуется она.

– Советоваться? Соображать? Время-то где? Утром книги покупаю, днем, видите, продаю. Потом бежишь в типографию корректуру своей книжки править. Оттуда в «Стойло Пегаса». Только закусишь – выступление. Вот она – жисть!

Он тяжело вздыхает и с горечью машет рукой. У поклонницы сочувственное выражение на лице, она благодарит Есенина и, довольная, уходит. Сергей хохочет так, что у него выступают слезы на глазах. Мы, свидетели розыгрыша, вторим ему.

Теперь эта поклонница будет всем говорить, что Есенин посвятил ее в секреты своего творчества. Кой-чего прибавит, приукрасит, и выйдет, что он пишет стихи по внушению высшей силы. А скольким поклонникам и поклонницам Сергей рассказывал о себе байки?

На самом же деле достаточно взглянуть на его рукописи, на варианты произведений, чтоб убедиться, что это был трудолюбивый, взыскательный, профессиональный художник слова…

Однажды я зашел в ту же лавку, чтобы согласовать выступление имажинистов на олимпиаде Всероссийского союза поэтов. Сергей сидел в подсобной комнате и читал томик стихов. Не желая прерывать его чтение, я подождал, пока он поднял глаза от книги.

– Многие считают, что на меня влиял Клюев, – произнес он не то с упреком, не то с сожалением. – А сейчас читаю Гейне и чувствую – родная душа! Вот как Блок! Отчего это, не пойму? – И он пожал плечами.

На это тогда я не мог ответить. Сейчас, думаю, что роднила Есенина с Гейне романтика, а в целом – лирический герой Сергея, у которого было немало качеств от Дон Кихота. Да, лирический герой Есенина тех годов боролся с машинным городом во имя прошлой деревни. Сервантес с помощью своего Дон Кихота сбросил с себя тяготивший его мир прошлого. То же самое сделал Есенин с помощью своего лирического героя и начал воспевать рождающуюся на его глазах новую жизнь. Лирический герой Есенина, как и Дон Кихот, принадлежит к вечным образам человечества и будет жить до тех пор, пока земля вертится вокруг своей оси.

10

Валерий Брюсов во главе Союза поэтов. Взаимоотношения Есенина и Брюсова. Поэтические группы

Рюрик Ивнев после Василия Каменского был полтора года председателем Союза поэтов. В столовой клуба командовал буфетчик А. С. Нестеренко. Это был дядя – косая сажень в плечах.

Истопник того дома, где помещался клуб поэтов, в день именин своей жены пришел на квартиру к Нестеренко, прося продать нехватившей гостям водки. Нестеренко взял его за шиворот и выставил за дверь. Истопник выхватил револьвер и всадил в Нестеренко семь пуль. Буфетчик умер. Шеф-повар пытался наладить работу столовой поэтов, но это плохо получалось.

Ивнев сложил с себя полномочия председателя союза. Делегация поэтов ездила к Валерию Брюсову и предложила ему возглавить союз. Просмотрев список членов союза, расспросив о работе клуба, Брюсов согласился.

Есенин считал, что с приходом Валерия Яковлевича Союз поэтов приобретет более важное значение. Было постановлено ввести в правление Шершеневича, Грузинова и меня.

Валерий Яковлевич приехал в назначенный час, установил жесткий регламент и положил перед собой часы.

Брюсов потребовал не отдавать столовую клуба в аренду буфетчику, а подыскать заведующего, с которым заключить трудовое соглашение. Валерий Яковлевич, как и правление, не возражал против кооптации трех имажинистов: Вадим Шершеневич стал заместителем председателя союза, Грузинов вошел в издательскую комиссию, на меня возложили юридические и административные дела союза.

Я разыскал типовой трудовой договор. Он был в двух вариантах: в одном говорилось о тантьеме, то есть о дополнительном вознаграждении, выплачиваемом с чистой прибыли; в другом о тантьеме не упоминалось. На следующее заседание Брюсов приехал минут за сорок до начала, ознакомился с договорами, сказал мне, что заведующего столовой поэтов надо заинтересовать в ее доходах, и избрал трудовое соглашение, где говорилось о тантьеме. Такие договора прочно вошли в жизнь союза.

Во время моего разговора с Брюсовым в комнату президиума вошел Есенин. Он разыскивал Грузинова, который в тот день дежурил. Я познакомил Сергея с Валерием Яковлевичем, который предложил ему выпить чаю.

Всего разговора между поэтами я не слышал. Но к слову Сергей прочитал одно из лирических стихотворений Пушкина, а Брюсов припомнил первый и второй варианты. После этого поэты стали говорить об Александре Сергеевиче. Есенин, обладавший великолепной памятью и чуть ли не с юных лет отлично знавший Пушкина, был в восторге от Валерия Яковлевича – пушкиниста. С этого дня между поэтами возникло взаимное уважение и добрые отношения. Пора, наконец, сказать правду: никто так высоко не расценил поэтический дар Сергея после прочтения «Сорокоуста», как Брюсов. Кстати, частушки и грубые оценки творчества Валерия Яковлевича, приписываемые Есенину мемуаристами, являются плодом их фантазии. Об отношении Сергея к Брюсову можно судить по его статье, написанной после смерти Валерия Яковлевича.

«Много есть у него прекрасных стихов, на которых мы воспитывались, – заявляет Есенин. – Он в последнее время был вроде арбитра среди сражающихся течений в литературе»[39].

Весть о том, что буфетчик кафе поэтов Нестеренко убит, поползла по Москве, и как мы – члены правления – ни старались подыскать заведующего столовой, ничего не выходило. Что им тантьема, говорили люди, жизнь дороже! Это тянулось больше недели; надо было платить аренду за помещение, внести деньги за новый патент и т. п. В общем, клуб поэтов, столовая, кафе были под ударом.

Все это усугублялось еще и тем, что как раз в это время закрылись несколько кафе, в их числе столовая клуба «Наука и искусство», организованного молодыми учеными, артистами, студентами. В правлении работали впоследствии знаменитые Р. Симонов, М. Астангов, О. Абдулов и др. Они не только сами выступали, но привлекали и других актеров, например Алексея Денисовича Дикого. Несмотря на это и на то, что столовая находилась на самом бойком месте столицы (угол Кузнецкого и Петровки), она просуществовала не более полугода и закрылась, понеся убытки. Эти события волновали правление Союза поэтов и особенно его членов, которые вот-вот могли попасть в очень тяжелое положение…

Однажды Валерий Яковлевич объяснил, что знаком с моим отцом: оптовый мануфактурный магазин, где отец работал в царское время, помещался неподалеку от магазина, где дед Брюсова Кузьма Андреевич торговал пробкой. Отец заходил туда, познакомился с ним, а потом и с молодым Валерием Яковлевичем. Им приходилось встречаться на художественных выставках. Отец был любителем живописи, у нас в доме бывали художники Петровичев, Туржанский, Аладжалов и другие.

– Что сейчас делает ваш отец? – спросил Брюсов.

Я объяснил, что он поступил работать старшим товароведом в мануфактурный склад «Казанбурга» (в Шереметьевском переулке), но помещение капитально ремонтируется, а потом туда будут завозить товар.

– Пожалуйста, Матвей Давидович, – сказал Валерий Яковлевич, – передайте вашему отцу, что я прошу его зайти ко мне в Лито.

И он назначил день и час.

После разговора с Брюсовым отец сказал, что согласился до открытия склада «Казанбурга» поработать заведующим столовой Союза поэтов, тем более что ему полагается тантьема. Думаю, дело было не только в этом: отец потихоньку писал юмористические стихи, как он выражался, для семейного круга.

Через месяц аренда за помещение клуба была уплачена, патент выкуплен, все долги по заработной плате погашены. Однако не только тантьему, но и свою заработную плату отец получал с трудом. Его донимали поэты, которые обедали и ужинали в кредит, а потом забывали об этом. В конце концов все это кончилось очень курьезно: молодой поэт, член союза, должен был жениться, а у него не было хороших брюк. Он просил их у своих товарищей, у членов правления – только на время свадьбы. Никто не давал: в двадцатом году за хорошие брюки в деревне или на базаре можно было получить гору продуктов. Отец сжалился над женихом и дал ему брюки от своего нового костюма. Поэт отпраздновал свадьбу, но брюки не вернул. Напрасно на него нажимали члены правления союза, он отмалчивался. А вскоре вместе с молодой женой уехал в город, где жили ее родители.

Отец был совсем обескуражен. К тому времени открылся мануфактурный склад «Казанбурга», и отец ушел туда работать…

Заведовать столовой стал некто Пульфер, спокойный, аккуратный, педантичный немец. Когда у него просили что-нибудь в кредит, он важно отвечал:

– Это есть поэтический союз, но не дармодетский! (Надо было понимать: «дармоедский»…)

А как же чувствовал себя Валерий Яковлевич в пору своего пребывания на посту председателя Союза поэтов?

Конечно, многие старые поэты поругивали Брюсова за спиной и за то, что он работает с большевиками, и за то, что вступил в Коммунистическую партию, стал депутатом Московского Совета. Но молодые поэты встретили Валерия Яковлевича с восторгом. Сказался поэтический авторитет Брюсова, его удивительная вежливость, внимание, радушие. Молодежь вспоминала прославившую Валерия Яковлевича единственную строчку, напечатанную еще в конце прошлого века в III сборнике символистов:

О, закрой свои бледные ноги!

Вспоминали, что в 1915 году, когда в ходу была мистификация, редакция журнала «Мезонин поэзии» получила превосходные стихи за подписью «Нелли» и не только опубликовала их, но и в анонсе на следующий год объявила Нелли своей постоянной сотрудницей. Вадим Шершеневич, издававший этот журнал в С.-Петербурге, перечислял мне видных поэтов, которые читали и восторгались стихами «Нелли». А потом выяснилось, что «Нелли» – это Валерий Брюсов.

О самочувствии Валерия Яковлевича на посту председателя Союза поэтов лучше всего свидетельствует его стихотворение. Возникло оно по следующему поводу: на заседании правления союза Валерий Яковлевич предложил к вечеру импровизаций приготовить стихотворение о клубе поэтов, о кафе «Домино». Но на вечере ни члены правления, ни активисты союза не выступили со стихами. Брюсов вышел, сел за столик, где лежала бумага, ручка и стояла чернильница. Не отрывая пера от бумаги, он написал и прочел стихотворение: «Кафе „Домино“». Потом, уходя с эстрады, забыл его. Я взял стихи со столика, отнес Валерию Яковлевичу в комнату президиума и попросил разрешения переписать. Но он сказал, что дарит стихотворение мне. Под названием «Кафе „Домино“» он написал: «М. Д. Ройзману». Так оно и осталось у меня. Во время Отечественной войны, когда начали бомбить Москву, я спрятал весь свой литературный архив в шкаф, и его отнесли в подвал, который всегда был на замке, а ключи хранились в домовом комитете. В подвале архив пробыл всю войну. К сожалению, я не знал, что там сыро и водятся мыши. Мой архив пострадал, это коснулось и неопубликованного стихотворения Брюсова. Я обратился к брюсововеду Н. С. Ашукину с вопросом: нет ли этого стихотворения в архиве поэта? Благодаря помощи Н. С. Ашукина я восстановил весь текст.

Кафе «Домино»

М. Д. Ройзману

Не стратегом, не навархом,

Что воюют, люд губя, —

Лилипутным патриархом

Здесь я чувствую себя.

Авраамом длиннобрадым,

Что стада свои ведет

К водопою и к прохладам

На траве у мертвых вод…

Правда, часто стадо это

Склонно встретить пастуха

Не мычанием привета,

А булавками стиха.

Впрочем, разве эпиграмма,

Как ни остр ее конец,

Уязвляет Авраама?

Он мычащих всех отец, —

Пролетарской синей блузы,

Пиджаков и галифе,

Всех, кого приводят Музы

К папе Ройзману в кафе.

Брюсов заявил, что собирается гораздо шире пропагандировать поэзию разных направлений, как с эстрады нашего клуба, так и на открытых вечерах в Политехническом музее, в консерватории и т. д. Он сказал, что для организации вечеров у нас есть в правлении Ф. Е. Долидзе.

Федор Евсеевич еще в царское время возил по городам России выступавшего со своими рассказами А. И. Куприна. После этого он стал разъезжать по нашей стране с распевающим свои поэзы Игорем Северянином. Если этот поэт завоевал себе имя, то этим он обязан Ф. Е. Долидзе. Достаточно вспомнить организованное им нашумевшее избрание «короля» поэтов в 1918 году в Политехническом музее под председательством короля клоунов Владимира Дурова. Слушателям давали вместе с билетом специальный талончик, где можно было написать фамилию кандидата в «короли». В газетах писали, что у Игоря Северянина оказалось талончиков больше, чем было продано билетов. (Не потому ли Маяковский занял второе место?)

Нельзя было сомневаться в организаторских способностях Долидзе, и правление поддержало предложение Валерия Яковлевича. Первый же «Вечер современной поэзии» в Политехническом музее это доказал. Налицо был не только материальный успех, но и литературный. Председательствование и выступление Брюсова было безукоризненно. Кстати, на этом вечере впервые в открытой аудитории Есенин читал «Сорокоуст». В первой строфе была озорная строка, и слушатели встретили ее криками. Сергей сунул в рот три пальца – раздался оглушительный свист. Шершеневич своим мощным голосом закричал, покрывая шум и гул:

– Никто не будет выступать, пока вы не дадите Есенину прочитать его поэму!

Зрители продолжали неистовствовать. Тогда с места поднялся Валерий Яковлевич и стал ждать, когда все успокоятся. В этот момент он был похож на свой нарисованный Врубелем портрет: строгий черный сюртук, скрещенные на груди руки, спокойное монгольское лицо с обтянутыми белой кожей крупными скулами, черные волосы, пышные усы, борода и спокойные, чуть западающие глаза. Невероятная выдержка поэта восторжествовала: постепенно шум улегся, и наступила тишина. Брюсов опустил руки и громко сказал:

– Поверьте мне, Валерию Брюсову, что в стихах я разбираюсь. Читал поэму Есенина и заявляю, что таких произведений в стихотворной форме не появлялось в течение последних трех лет! Прослушайте «Сорокоуст» до конца и сами в этом убедитесь!

Сергею дали прочесть всю поэму. Те же люди, которые шикали, орали «долой!» – теперь аплодировали, кричали «браво», а с задних скамеек, где сидела молодежь, донеслось «ура».

Дня через три на заседании «Ордена имажинистов», в текущих делах, Мариенгоф спросил меня, почему я выступал под рубрикой «Вне групп», а не под рубрикой «Имажинисты». Я объяснил, что у всех имажинистов хорошие стихи и выступать мне в их компании – значит обречь себя на провал. И расчихвостили меня так, что я готов был сквозь землю провалиться! Мало того: Есенин сказал, что Долидзе задумал устроить суд над имажинистами, председательствовать будет Брюсов. Сейчас ищут литературных прокурора, истца, адвоката и т. п. На этом суде, даже если моей фамилии не будет на афише, я обязан присутствовать…

И черт меня дернул выступать вне групп! Да, я совсем забыл рассказать, что представляли из себя поэтические группы, которые возникали в Союзе поэтов и появлялись на афишах.

Каждая поэтическая группа подавала в правление Союза поэтов свою декларацию, список своих членов, их стихи. Но были такие группы, в которых участвовали известные поэты, и они обходились без регистрации: например, символисты Иван Новиков, И. Рукавишников; центрофугисты И. Аксенов, С. Бобров, К. Большаков, Б. Пастернак; неоромантики Н. Адуев, Арго, Л. Никулин; футуристы Н. Асеев, В. Каменский, А. Крученых.

Были группы, начавшие свою поэтическую жизнь в Союзе поэтов: конструктивисты И. Сельвинский, А. Чичерин, В. Инбер; «Московский парнас» – В. Ковалевский, В. Парнах, Я. Полонский, Б. Лапин; ничевоки – талантливый Сергей Садиков, написавший и читавший с эстрады союза свою хорошую поэму «Евангелие рук». Но и само название и многие строки поэмы были написаны не без влияния Есенина. В 1922 году Садиков в Петербурге попал под трамвай и погиб.

Главой ничевоков был Рюрик Рок. В первом сборнике ничевоков «Вам» он, как, впрочем, и его соратники, подобострастно обращался к имажинистам:

«О, великий поэт, гигант и титан, последний борец из бывшей армии славных Вадим Шершеневич, радуйся и передай твою радость своему другу, автору высокочтимой „Магдалины“ Мариенгофу, шепни на ухо Есенину» и т. п.

Казалось, Рок преклонялся перед Шершеневичем, но в выпущенной книжонке стихов он перепевает Есенина:

Не напрасны, не напрасны стихов этих клочья,

из безруких, безногих выжатая кровь:

истинно говорю Вам: узрите воочию

он придет. Он придет Ласковый Сердцевед.

Так говорят пророки,

так говорит Рок…

Идея ничевоков выражена в другом сборнике ничевоков: «Собачий ящик»:

…«Кризис в нас, в духе нашем. В поэтопроизведениях кризис этот разрешается истончением образа, метра, ритма, инструментовки, концовки… Ничевочество – это путь. Это путь, который в дальнейшем приведет к желанной цели: в ничего»…

Группа ничевоков просуществовала около трех лет, а исчезла буквально за тридцать минут. В начале 1923 года заседало правление Союза поэтов, вопросов было много. Около одиннадцати часов ночи представитель ничевоков Рюрик Рок спохватился, что запаздывает в гости, извинился и выбежал из комнаты.

Когда после заседания мы собрались расходиться, кто-то обратил внимание на туго набитый портфель, лежащий на подоконнике. Чей он? Никто на этот вопрос ответить не мог. Тогда председатель ревизионной комиссии открыл портфель и извлек оттуда хлебные, продуктовые, промтоварные карточки, ордера на готовую обувь, головные уборы, мужскую и женскую одежду. Все дело объяснили вторые штамп и печать союза (первые хранились под замком в ящике письменного стола в комнате президиума). Стало ясно: Рок заказал штамп и печать, подделал подпись председателя союза (в тот год им был И. А. Аксенов) и написал требования на всевозможные карточки и ордера. Он мог сбыть их на Сухаревке.

Председатель ревизионной комиссии позвонил по телефону в уголовный розыск, оттуда приехали оперативные работники, составили акт, захватили с собой портфель. Той же ночью Рюрик Рок был арестован, и группа ничевоков распалась.

Были еще экспрессионисты И. Соколов, Б. Земенков, Гурий Сидоров (Окский). Из них обращал на себя внимание И. Соколов: он боялся заразиться через рукопожатие сыпным тифом и ходил, даже в июле, в черных перчатках. Эти поэты выпустили брошюрку: «Воззвание экспрессионистов о созыве первого Всероссийского конгресса поэтов», после которого, по их мнению, должен быть собран интернациональный. Ни тот, ни другой не состоялись.

Вторая брошюрка принадлежала «мэтру» экспрессионистов И. Соколову: «Ренессанс XX века. Манифест. Великие революции в философии, науке, искусстве». Соколов возвещал:

«Десять лет футуристы опустошали плодородные нивы человеческой души и превращали ее в Сахару, в пустыню, ибо только в пустыне можно услыхать Бога… Теперь я, русский Маринетти, с синайских высот мысли возвещаю. Сегодня, сегодня наступил Европейский Ренессанс XX века!»

В своей следующей брошюрке «Бунт экспрессиониста» этот «русский Маринетти» на первых шести страничках «похоронил в братской могиле» буквально все поэтические течения, в том числе имажинизм. И вдруг через несколько месяцев выпустил брошюру об имажинизме[40]. В ней он не скрывает своего подобострастия перед имажинистами и в особенности перед Шершеневичем:

«Тот путь, какой прошла русская поэзия за 192 года от первой сатиры Кантемира[41] до наших дней, исчислен, взвешен и измерен: у Кантемира в первой его сатире „К уму своему“ 1,1 % троп, а у В. Шершеневича в отдельных местах: в „Быстри“ достигает процент троп до 60, а в некоторых стихах из „Автомобильей поступи“ – 75. Процент троп увеличивается с каждым новым большим поэтом»[42].

Я не понимал, почему произошла такая перемена во взглядах «русского Маринетти». И вдруг узнал, что Шершеневич собирается провести его в члены ордена, хотя Соколов заявления не подавал. Вот тогда Есенин и решил взять быка за рога.

В конце очередного заседания ордена Сергей вынул из кармана три брошюрки Соколова и сказал, что ему их дали сегодня в книжной лавке.

– До конца я эти стихотворения не прочитал, да это и не нужно. Меня, повидавшего всякие виды, удивило. Вот «Полное собрание сочинений Соколова», – продолжал Есенин, взяв тощую брошюрку в руки. – Напечатано: «Том первый». Значит, жди второго, а то, гляди, третьего. На титульном листе напечатано: «Не стихи». Это вранье: белые стихи! Но какие? Посмотрим. Открываю страницу, на которой стоит не цифра, а буква «Ж». Стихотворение «Ночь», – и Есенин прочитал вслух:

И плугом месяца вспахали небесный чернозем.

Борозды облаков засеяны пшеничными зернами звезд.

Все небо от оспы изрыто ямками.

Земля укутана медвежьей шкурой трав.

– Все натаскал из стихов Вадима, – продолжал Сергей. – Даже его любимый прием налицо: читай строчки сверху вниз, а можно снизу вверх…

– Ты, Сережа, кроешь Соколова, – сказал Шершеневич, – будто собираешься выкроить из него минимум «Бахчисарайский фонтан», максимум «Ниагарский водопад». Соколов – начинающий поэт!

– Начинающий? – переспросил Есенин. – У него две книжонки стихов и одна теоретическая!

– У него их шесть! – вставил фразу Грузинов.

– Шесть! – повторил Сергей. – Ничего себе начинающий!.. Хотя, если хотите, начинающий. Только не поэт. – Он стал листать одну из брошюр. – Вот я отчеркнул. У него сказано:

Взгляды, как солдаты, выпрыгнули…

А в «Имажинистике» он же сам цитирует Шершеневича. – Есенин раскрыл брошюру и прочитал:

Когда взгляд любовника прыгнет…

– Соколов – начинающий плагиатор, – продолжал Есенин. – Карманного вора поймают за руку, изобьют или посадят. А плагиатора выругают в печати, и все!

– Что же ты хочешь, Сережа? – спросил Мариенгоф.

– Закажи рецензию для «Гостиницы» на Соколова!

Мы проголосовали за предложение Есенина…[43]

Через неделю Соколов стал выступать на эстраде клуба Союза поэтов, обвиняя Есенина в том, что он заимствовал свое «стихотворчество» у Райнера Марии Рильке. Но этот поэт был под влиянием символистов, был постимпрессионистом, а потом примкнул к реакционно-аристократической группе модернистов. При чем тут поэзия Есенина?

Однажды, когда Сергей ужинал с поэтессой Надей Вольпин, Соколов снова начал повторять свою клевету. Поэты и посетители кричали ему: «Заткнись! Долой! Пошел вон!» Но, необоснованно платя Сергею той же монетой, Соколов заорал, что Есенин – плагиатор. Сергей быстро поднялся на эстраду и дал русскому Маринетти пощечину. Загрохотали рукоплескания…

Подтверждая этот эпизод, Н. Д. Вольпин пишет мне, что, провожая ее домой, Есенин говорил, что каждый на его месте поступил бы так же, и добавил: «Наверно, Рильке хороший поэт. Надо прочитать его стихи в переводе на русский…»

Было еще три-четыре человека, которые объявили себя фуистами. У них не хватило силенок на декларацию или манифест, но они выпускали книжонки с забористыми названиями: «А», «Мозговой ражжиж» (орфография авторов), «Мужчинам родить» и т. п.

Фуист на эстраде уже во второй строфе душераздирающе выкрикивал:

– Профессор, я хочу ребенка!

Профессор, помогите мне!

– Но вы – мужчина, как же так?

А я отважно и мятежно:

– Тем пламенней мечта!

Брюсов решительно высказался против фуистов: они больше не выступали на эстраде союза, их фамилии никогда не появлялись на афишах.

Так же обстояло дело и с «Орденом дерзо-поэтов». Они выпустили брошюрку, где были освещены их идея, решение, возвестие, постановления и т. п. Вот несколько параграфов из протокола «Учредительного совета»: главе ордена присваивается титул Дерзоарха; для направления всей совокупности творчества жизни и деятельности искусств учреждается Верховный Гениат ордена; для направления всей совокупности творческой жизни и деятельности знаний учреждается Верховный Гностиат ордена; первоверховному Совету ордена, с утверждения главы ордена, предоставляется право назначать посланников, послов и представителей ордена и т. д., и т. п.

В Петрограде появились со своим манифестом биокосмисты: «В повестку дня необходимо поставить вопросы реализации личного бессмертия, – заявляли они. – Мы беременны новым словом… Мы предчувствуем междометие встающего из гроба человека. Нас ждут миллионы междометий на Марсе и на других планетах. Мы думаем, что из-за биокосмических междометий… родится биокосмический язык, общий всей земле, всему космосу».

Помню, один приехавший в Москву биокосмист на пробу читал свои аляповатые стихи. Брюсов стоял под аркой второго зала вместе с молодыми поэтами и поэтессами. Все хохотали. Из-за столика поднялся военный с тремя шпалами в петлицах и обратился к Валерию Яковлевичу:

– Нельзя ли, товарищ Брюсов, предложить гражданину биокосмисту продолжить свое выступление во втором этаже, над нами?

Во втором этаже, как об этом свидетельствовала огромная вывеска, помещалась лечебница для душевнобольных…

11

Зойкина квартира. Г. Р. Колобов. «Святая троица»

Однажды в июле 1920 года я обедал в «Стойле Пегаса» с Есениным и Мариенгофом. Чувствуя, что у друзей хорошее настроение, я им сказал:

– Вы знаете, что по вечерам в клубе поэтов и в «Стойле» дежурят представители уголовного розыска. Так вот, сотрудники МУРа просили вас предупредить, чтобы вы не ходили по злачным местам.

– По каким злачным местам? – спросил Сергей.

– По разным столовкам, открытым на частных квартирах!

– Мы же ходим не одни! – воскликнул Мариенгоф. – Нас туда водит Гриша Колобов!

– У него такой мандатище, – поддержал Анатолия Есенин. – Закачаешься!

– Сережа, – возможно убедительней сказал я, – если попадете в облаву, никакой мандатище не спасет!..

Через несколько дней в разговоре со мной подруга Колобова красавица Лидия Эрн пожаловалась:

– Григорий Романович ужасно пьет. Ходит по разным притонам. Недавно потащил с собой Сергея Александровича и Анатолия Борисовича, и все попали в засаду.

Я не стал об этом спрашивать ни Есенина, ни Мариенгофа, а тем более Колобова. В «Романе без вранья» Анатолий пишет о том, как он, Сергей и Колобов пошли в подпольную столовку и что из этого вышло[44]. Упоминает об этом в одном из своих писем и Есенин[45].

В 1929 году, сидя в приемной у зубного врача, я стал перелистывать наваленные на столике журналы и напал на истерзанный «Огонек» того же года. В нем была помещена статья начальника отряда ВЧК Т. Самсонова: «Роман без вранья» + «3ойкина квартира». (Михаил Булгаков написал сатирическую пьесу «Зойкина квартира», 1926 г.).

Вот что пишет Т. Самсонов:

«У Никитских ворот, в большом красного кирпича доме, на седьмом этаже они (гости. – М. Р.) посещали квартиру небезызвестной по тому времени содержательницы популярного среди преступного мира, литературной богемы, спекулянтов, растратчиков и контрреволюционеров специального „салона“ для „интимных“ встреч – Зои Шатовой.

Квартиру Шатовой мог навестить не всякий. Она не для всех была открыта и доступна, а только для избранных. «Свои» попадали в «Зойкину квартиру» конспиративно: по рекомендации, по паролям и по условным звонкам. В салон Зои Шатовой писатель А. Мариенгоф ходил вдохновляться; некий Левка-инженер с другим проходимцем – «Почем соль» (прозвище Г. Р. Колобова. – М. Р.) привозили из Туркестана кишмиш, муку и урюк и распивали здесь «старое бургундское и черный английский ром».

ВЧК были посланы «люди при наганах» в квартиру Шатовой вовсе не из-за кишмишного «инженера Левки» и ему подобной мути… Враждебные Советской власти элементы собирались сюда как в свою штаб-квартиру, в свое информационное бюро, на свою черную биржу. Здесь производились спекулянтские сделки; купля и продажа золота и высокоценных и редких изделий.

«Когда Есенин, Почем соль и Анатолий Мариенгоф пришли к Шатовой, обыск уже заканчивался, – пишет Т. Самсонов. – Настроение их далеко не было таким забавным и потешным, как это изображает Мариенгоф в своем „Романе без вранья“. Оно и понятно. Кому охота встретиться в квартире Зойки Шатовой с представителями ВЧК!.. Более строптивым, насколько помнится, оказался Почем соль… Располагая длинными мандатами от правительственных учреждений, он размахивал ими перед моими глазами и шумно кричал, что он важная персона, что он никак не может позволить, чтоб его задержали „какие-то агенты ВЧК“. У меня произошел с ним такой любопытный разговор:

– …Я хочу посмотреть ваши полномочия.

– Пожалуйста!

Я протянул ему ордер за подписью того, кого уже нет, но от чьего имени трепетали капиталисты всего мира и все враги трудящихся.

– Ко мне это не относится, – заявил Почем кишмиш. – Я ответственный работник, меня задерживать никто не может, и всякий, кто это сделает, будет за это сурово отвечать.

– Буду ли я отвечать, потом посмотрим, а сейчас вы задержаны. Прошу дать мне ваши документы.

– Не дам!!! Вы что тут делаете? Зачем сюда попали?

– Зачем я сюда попал, это вполне ясно. Но вот зачем вы сюда попали, этого я никак в толк не возьму. А документы все-таки отдать придется.

– Послушайте, на сколько времени вы намерены меня задержать? – спросил он.

– А на сколько понадобится.

– То есть что вы этим хотите сказать?

– Я хочу сказать, что вы уйдете отсюда не раньше, чем это позволят обстоятельства.

– Меня внизу ждет правительственная машина. Вы должны мне разрешить отпустить ее в гараж.

– Не беспокойтесь, мы об этом заранее знали, – сказал я. – На вашей машине уже поехали наши товарищи в ВЧК с извещением о вашем задержании. Они, кстати, и машину поставят в гараж ВЧК, чтобы на ней не разъезжали те, кому она не предназначена…»

Почему я остановился на этом эпизоде? Мне хочется показать «друзей», которые, как Г. Колобов, сыграли зловещую роль в жизни Сергея.

12

Спор Есенина с Грузиновым. Есенин рассказывает о себе. «Гаврилиада» А. С. Пушкина. Сборник Госиздата

Есенин пришел ко мне с Грузиновым. Очевидно, по дороге они спорили, потому что как только сняли пальто, Сергей сказал Ивану:

– Да, поэзия наша грустна. Это наша болезнь. Только вот сам не знаю, кто я?

– Ты, безусловно, по цвету волос, по лицу, по глазам – настоящий финн!

– А ты?

– А я Грузинов, то есть грузин. Кровь у меня восточная…

– Кровь – это самое главное. Но не забывай и о пространстве земли, на которой живут люди.

– Пожалуй, это правда, – согласился Иван. – Пространство играет свою роль.

– Как же не играть? – пожал плечами Есенин. – Возьми еврейскую поэзию, песни, даже танцы. Во всем найдешь скорбь. Почему? Евреи рассеяны по всему лицу земного шара…

Как ни интересно было мне слушать дальнейший спор, я все же побежал на кухню к матери, прося приготовить чай и что-нибудь закусить. Мать сказала, что у нее готов обед и через четверть часа она попросит моих гостей в столовую.

Когда вернулся в мою комнату, на коленях у Сергея сидел наш серый с белыми пятнами кот Барс, очень своенравный и неохотно идущий на руки к чужим людям. Есенин почесывал его за ушами, под подбородком. Кот от наслаждения закрыл глаза и запел свою мурлыкающую песню. Грузинов ходил из угла в угол по комнате, вынимал из кармашка часы и посматривал на них, как будто читал лекцию и опасался не закончить ее вовремя. Он говорил:

– В «Сорокоусте» и слепому ясно, что ты восстаешь против машины в сельском хозяйстве.

Иван прочитал:

Никуда вам не скрыться от гибели,

Никуда не уйти от врага.

Вот он, вот он с железным брюхом

Тянет к глоткам равнин пятерню[46].

– Ты прямо предрекаешь нашу гибель от трактора, – закончил Грузинов.

У Есенина на губах заиграла лукавая улыбка, и он дипломатично ушел от спора, спросив:

– А знаешь, как эти же строки толкует Бе́рлин?

Павел Абрамович Берлин был связан с разными издательствами, а впоследствии сотрудничал в «Современной России».

Берлин запомнился мне в зимней Москве, заваленной снежными сугробами. Он был высокий, худой, со впалыми щеками, глаза его блестели от голода. Был он в длинной потертой шубе, с полинявшим воротником, держал туго набитый портфель и перекладывал его из одной руки в другую. В портфеле были рукописи и книги! Он любил ссылаться на талмуд, и Павла Абрамовича прозвали талмудистом…

Сергей рассказал, что Берлин говорил: враг, о котором Есенин пишет в «Сорокоусте», – Германия. Она выставит не одну «с железным брюхом» пушку «Берту». Тысячи их выставит. «Никуда вам не скрыться от гибели!»

– Здорово талмудист загнул! – засмеялся Иван.

– А что? – откликнулся Сергей. – Может быть, это будут и не пушки, а что-нибудь пострашней. С Германией не paз воевали, и эта война не последняя!

– Это же совсем другое дело! – не унимался Грузинов. – Ты же в «Сорокоусте» пишешь о «беде над полем».

– Поля бывают разные! Разве не может быть беды на поле брани? – слукавил Есенин.

Шагающий по комнате Грузинов опешил и остановился. Сергей залился хохотом.

В это время мать позвала нас обедать. Конечно, обед был только сносный: две нарезанные кусочками воблы, бутылка пива, мясной суп с рыжей лапшой; тушеное мясо с мороженой морковкой, урюком.

Мы ели молча. Когда Есенин стал жевать отрезанный кусочек мяса, он сказал, что это хорошая грудинка. Мать спросила, где он научился разбираться в мясе. Сергей ответил, что ему пришлось служить в конторе мясной лавки.

– И долго вы работали? – спросила мать.

– Нет. Жена хозяина была строптивая. Как войдет в лавку, все приказчики должны встать, повернуться к ней лицом и кланяться. А я в то время Гоголем зачитывался. Была у меня книга с картинками. Художник нарисовал сваху Феклу из «Женитьбы». Сваха – вылитая наша хозяйка. Я и показал картинку приказчикам. Хозяйка придет, они вскочат, стоят и смехом давятся. Один не выдержал и прыснул. Все и открылось!..

– Должно быть, вы были сорванцом? – сказала мать.

– Был и остался. Еще в детстве слыл первым драчуном на селе. Почти каждый день с ребятами дрался, домой приходил в синяках, а то и с расквашенным носом. Бабка меня бранила, а дед заступался. Один раз бабка ушла, а дед говорит, что сейчас покажет мне, как драться, – всех одолею!

Сергей рассказал, как его дед – Федор Андреевич Титов – сложил особым образом кулак, показал, как нужно размахнуться и хватить наотмашь по уху противника. Однако так, чтобы задеть и висок. Только бить точно, в определенное место. Он, внук, и кулак сложил, а дед поправил, и размахнулся, а дед правильно поставил его руку. И все шло хорошо. Но Сергей усомнился – сможет ли он с одного удара повалить мальчишку. Тогда дед легонько дал внуку по уху.

Очнулся он, внук, когда над ним, браня деда, хлопотала бабка…

– Постой, – прервал Есенина Грузинов. – Значит, ты того бродягу дедовским ударом?

– Какой он бродяга? – возразил Сергей. – Он же с финкой на меня полез.

Оказалось, что он и Иван возвращались ночью домой. За углом бандит потребовал, чтоб Есенин отдал ему свой бумажник, пригрозил ножом. Отвлекая внимание грабителя, Сергей полез в карман пиджака левой рукой, а правую сложил в кулак, как учил дед, и хватил бандюгу по уху и виску. Тот кувырнулся на тротуар и не поднялся…

Мать принесла бутылку хлебного кваса, который сама готовила, и, когда стали запивать обед, спросила у Есенина, давно ли он живет в Москве. Он ответил, что живет с 1912 года, а в 1915 ездил в Петроград пробивать дорогу своим стихам. Там редакции журналов стихи его приняли, познакомился он с Городецким, с Блоком, бывал в кружке молодых поэтов на квартире Ларисы Рейснер[47], его ввели в литературные салоны.

– Пришел я в салон Мережковских. Навстречу мне его жена, поэтесса Зинаида Гиппиус. Я пришел одетым по-деревенски, в валенках. А эта дама берет меня под руку, подводит к Мережковскому: познакомьтесь, говорит, мой муж Дмитрий Сергеевич! Я кланяюсь, пожимаю руку. Подводит меня Гиппиус к Философову: «Познакомьтесь, мой муж Дмитрий Владимирович!»

– Как же это так, – удивилась мать, – два мужа!

– Жила с обоими. Меня, деревенского, смутить хотела. Но я и в ус не дую! Подвела бы меня к третьему мужу, тоже не оторопел бы…

Сергей смеется, мы вслед за ним…

Когда обед кончился, мы, трое, пошли в мою комнату. Печка-буржуйка еле теплилась, я подбросил в нее напиленных чурбачков. Потом напечатал Грузинову справку в Карточное бюро. Он взял ее, посмотрел на свои карманные часы и сказал Есенину, что спешит: как бы бюро не закрылось, а ему надо сегодня же отдать справку. Попрощавшись, он ушел, а я напечатал удостоверение Сергею о том, что он является председателем «Ассоциации вольнодумцев» и имеет такие-то издательские, редакторские и другие права.

Положив удостоверение в карман, Есенин спросил, знает ли моя мать об его «Сорокоусте»? Я объяснил, что Анатолий давал мне на правку экземпляр первой корректуры сборника «Имажинисты». Мать увидела ее на столе и прочитала «Сорокоуст».

– Что она сказала? – спросил Сергей.

– Поэма ей понравилась, но она не поняла, зачем ты написал о мерине.

– А ты что?

– Я ответил, что многие писатели прибегают к разным приемам для того, чтобы их вещь была прочитана от корки до корки. Мать знает старую литературу, и я сослался на Эмиля Золя. С этой целью он в свои произведения вводил эротический сюжет!

– Эмиль Золя? – воскликнул Есенин. – Куда хватил! Все гораздо ближе. Ты «Гаврилиаду» читал?

– Да. С предисловием Брюсова.

– Какое издание?

– Второе!

– Это совсем не то!

Он подошел к его висящей на вешалке шубе, вынул из кармана завернутую в белую бумагу «Гаврилиаду». Это было первое издание «Альционы».

– Читай! – Сергей положил передо мной поэму, а сам сел на кушетку.

Я читал прелестные пушкинские строфы, в которых был заключен богоборческий остроумный сюжет, сопровождаемый озорными словами. Замечательная поэма, за которую Александр Сергеевич чуть не попал в царскую опалу, убивала веру и в бога, и Христа, и архангелов.

– Это Александр написал сто лет назад без малого! – сказал Есенин, пряча книгу в карман шубы. – Спасибо Брюсову, что он добился издания «Гаврилиады»! Заставлю Мариенгофа прочесть!

Сомнений нет, что Сергей это сделал: в скором времени Анатолий написал на библейскую тему фарс: «Вавилонский адвокат» (семь старцев и Сусанна[48]), поставленную в Камерном театре. В 1936 году, когда я работал редактором в сценарном отделе киностудии «Межрабпомфильм», дирекция поручила мне просмотреть и снять фривольные места в фильме «О странностях любви», поставленном Я. А. Протазановым по сценарию Мариенгофа того же названия. Анатолий мог прочесть эти слова только в «Гаврилиаде»:

Поговорим о странностях любви[49].

Над этой книгой воспоминаний я работал не один год, и цель была одна: снять с Есенина то, что несправедливо приписывали ему, не только из-за незнания некоторых фактов его жизни, но и по причине его натуры: он любил от одних все скрывать, другим описывать то, что случилось с ним, в мажорных тонах, третьим в минорных, четвертых разыгрывать. При этом он совершал это непринужденно, с большой достоверностью, что, как теперь понимаю, свидетельствовало о его незаурядном актерском даровании.

Однако были и другие привходящие причины, которые мешали мемуаристам – даже близко знающим Сергея – донести до читателей истину о великом поэте. Об одном случае я хочу рассказать.

И. Грузинов в своих воспоминаниях пишет:

«1924. Лето. Полдень. Нас четверо. Шестой этаж дома № 3 по Газетному переулку. Есенин вернулся из деревни. Спокойный, неторопливый, уравновешенный. Чуть-чуть дебелый. Читает „Возвращение на родину“. Я был в плохом настроении: жара, не имею возможности выбраться из города. И тем не менее взволновали его стихи[50].

– Часто тебя волнуют мои стихи? – спросил Есенин.

– Нет. Давно не испытывал волнения. Меня волнуют в этом стихотворении воскресающие пушкинские ритмы. Явное подражание, а хорошо. Странная судьба у поэтов. Пушкин написал „Вновь я посетил“ после Баратынского. Пушкина помнят все. Баратынского помнят немногие…»

Где же происходил этот разговор? Шестой этаж дома № 3 по Газетному переулку – это квартира № 30, где я жил вместе с родителями. Кто же эти четверо, о которых пишет Грузинов? Это – Есенин, Грузинов, я и моя мать, которую Сергей пригласил послушать его «Возвращение на родину».

Когда он прочитал стихотворение, а Грузинов сказал, что это явное подражание Пушкину, мать, вытирая слезы на глазах, возразила:

– Мы еще в школе учили: «Вновь я посетил тот уголок земли». Конечно, это стихотворение чудесное. Но у Сергея Александровича есть встреча с дедом, которого не узнал внук. Знаете, это сжимает сердце. Так критиковать нехорошо. – И она вышла из комнаты.

Повторяю, это происходило в 1924 году, у меня уже был полный шкаф книг. Я открыл дверцы, вынул том сочинений Евгения Баратынского, нашел его стихотворение «Родина»[51] и прочитал вслух:

Судьбой наложенные цепи

Упали с рук моих, и вновь

Я вижу вас, родные степи,

Моя начальная любовь.

Степного неба свод желанный,

Степного воздуха струи,

На вас я в неге бездыханной

Остановил глаза мои…

Я сказал, что стихотворение Баратынского написано мастером, но, с моей точки зрения, холодновато. Потом я не без эффекта прочел начало стихотворения Пушкина «Вновь я посетил…» Не без эффекта потому, что после выпускных экзаменов в училище состоялся торжественный вечер, и инспектор обязал меня выступить со стихами на русском, немецком, французском и английском языках. Русским стихотворением и было «Вновь я посетил», которое я разучивал с бывшим учеником Коммерческого училища, в то время артистом театра Незлобина.

– Конечно, у Пушкина гениальные стихи, – сказал я. – Но чем берет Сережа? Мать правильно заметила: неузнавание внуком деда. Как это у тебя, Сережа?

Есенин прочел:

– Но что старик с тобой?

Скажи мне,

Отчего ты так глядишь скорбяще?

– Добро, мой внук,

Добро, что не узнал ты деда…

– Ах, дедушка, ужели это ты?

И полилась печальная беседа

Слезами теплыми на пыльные цветы.

– Вот здесь настоящая трагедия, сильная трагедия, которая всем знакома и берет человека в плен. Этого нет ни у Баратынского, ни у Пушкина. – И я обратился к Грузинову: – Зря считаешь «Возвращение на родину» подражанием Пушкину. Тогда и «Пророк» Лермонтова подражание Пушкину. Влияние предыдущего поэта на последующего – это закон литературы. Но трагедия в «Возвращении на родину» делает стихотворение оригинальным, есенинским.

– Смотри-ка, – воскликнул Сергей, – как стал рассуждать!

– Ты забыл, Сережа, сам меня ругал за то, что мало читаю. Теперь прочел немало книг, завел толстую тетрадь, выписал отрывки.

Есенин улыбнулся. Подошел к книжному шкафу, вынул оттуда несколько томов переплетенного Лескова (приложение к журналу «Нива»).

– Дело! – воскликнул он. – Вот у кого надо учиться языку!

– Я и учусь! Выписываю фразы, слова…

Думаю, любой человек, прочитав запись Грузинова, а потом дополненную мною, увидит, какая разница между приводимыми фактами.

Дальше, как говорится, больше!

И. Старцев рассказывает, что «поэт Р., то есть я, был вовлечен в издательство „Ассоциации вольнодумцев“, точнее не в издательство, а в „Ассоциацию“»[52]. Потом, сообщает Старцев, поэт Р. «упрашивал выпустить совместно с ним (Есениным. – М. Р.) сборник стихов» и «Есенин взял у него аванс». Я отлично знал, что Сергей печатается только с Мариенгофом и никогда бы такого предложения не сделал; в те годы Сергей был так обеспечен, что никакого аванса не взял бы.

А что было в действительности? Поэт-художник Павел Радимов (поэт Р.), близкий по тематике Есенину, хотел издать совместно с ним книгу и сделать к ней рисунки. Вот этот поэт Р. и вел разговор с Сергеем, а он подозвал меня и спросил, как записано в последнем протоколе «Ордена»: кто с кем печатается? Я ответил: «Ты с Мариенгофом, Шершеневич со мной („Красный алкоголь“), Ивнев, Кусиков, Грузинов выпускают отдельные книги. Кроме того, мы подготавливаем общий сборник („Конский сад“)».

– Вот видишь, – сказал Есенин Радимову, – ничего не выйдет!

Дальше Старцев рисует Сергея двойственным человеком: якобы с поэтом Р. (Радимовым) он вступает в соглашение, а за глаза называет безнадежным…

В воспоминаниях В. Кириллова говорится о Сергее так: «Он скоро захмелел и потерял сознание. Я и поэт Р. отнесли его на руках в одну из комнат (Дома Герцена. – М. Р.) и уложили на диван». Верно, это было, только Есенин не терял сознание, а заснул за столом. И поэт Р. – это я![53]

Но это еще не все превращения, происходящие с поэтом Р. Оказывается, он сидел в Ленинградском зале Лассаля за столом на сцене, где выступал Сергей:

«Есенин явился на вечер настолько пьяным, что товарищи пришли в отчаяние. Налили стакан лимонада, прибавили большую дозу нашатырного спирта и вынесли стакан на стол. А тут, как на грех, захотел пить поэт Р., сидевший в президиуме рядом с Есениным. Поэт Р. выпил стакан, не учуяв нашатырный спирт. Налили второй стакан, но и его постигла такая же участь»[54].

Конечно, в Ленинградском зале Лассаля я не был. А кто же поэт Р.? Ричиотти Владимир!

Я могу еще процитировать, где кто-то фигурирует как поэт X. (икс), но не в этом дело.

Я спросил у Грузинова после заседания Союза поэтов, который к тому времени (1927 год) перебрался в Дом Герцена. Как же так, будучи в июне 1924 года у меня на квартире в Газетном переулке, он не упоминает ни обо мне, ни о моей матери; мы же слушали «Возвращение на родину». И потом, что это за глупая шарада: «поэт Р.», «поэт X.». Грузинов засмеялся и объяснил, что все это сделал редактор воспоминаний Евдокимов.

– А если он редактор, как же допустил, что Старцев вывел Сергея предпринимателем, рвачом, двуликим Янусом…

– Да ты что, не знаешь Ваньку Старцева? – удивился Грузинов. – Мастер заливать!

– Но ведь эта книга памяти Есенина. Памяти!

Грузинов только махнул рукой.

Писатель И. В. Евдокимов был техническим редактором литературно-художественного отдела Госиздата и взялся редактировать воспоминания о Есенине. Из тринадцати авторов добрая половина пишет о том, каким был Сергей в нетрезвом виде и как в конце концов дошел до умопомешательства (?!)[55].

А ведь в самом Госиздате произошел достопримечательный случай, о котором рассказывали работники издательства, а потом говорила вся литературная Москва.

Напоминаю читателю, что в двадцатых годах в советских учреждениях должности специалистов занимали бывшие царские чиновники, у которых, как тогда острили, отец был бюрократом, а мать волокитой. Особенно много таких служак сидели в финансовых отделах и бухгалтериях. Очень трудно было получать авторам гонорар по издательскому договору. Один пожилой литератор, услыхав в третий раз отказ, стал наступать на бухгалтера с увесистой палкой в руке. Бухгалтер счел благоразумным выйти из комнаты якобы по делу и совсем уйти из издательства. Тогда литератор пошел в кабинет к директору, а минуты через две глава издательства выскочил, охая и держась руками за спину и пониже спины, а за ним летел с поднятой палкой разъяренный литератор…

В 1924 году зимой, в платежный день, Есенин пришел в Госиздат получить выписанный гонорар. Ему сказали, что в кассе денег нет. Он стал объяснять бухгалтеру, что у его родителей в Константинове сгорела изба и ему пришлось построить новую. Сейчас надо окончательно расплатиться со строителями. Бухгалтер слушал поэта, уписывая за обе щеки картофельные пирожки с мясом, и только пожимал плечами. Есенин снял шубу, шапку, повесил на гвоздь и, выйдя на середину комнаты, сказал, что сейчас прочтет свои стихи. Дверь в смежную комнату, где сидели счетоводы, была открыта, и там услыхали слова Сергея. Все бросились в комнату бухгалтерии, а один счетовод выбежал в коридор и крикнул: «Есенин читает стихи!»

Весть об этом моментально облетела все отделы. Когда Есенин начал читать четвертое стихотворение, комната бухгалтерии и смежная с ней, и коридор были набиты не только служащими, но и посетителями Госиздата.

В это время заместитель директора позвонил по телефону в один из отделов – никто не отвечает; он в другой – не берут трубку; он в третий… Вызвал секретаршу, велел выяснить, в чем дело, а она сказала, что в бухгалтерии Есенин читает стихи, и попросила отпустить ее послушать поэта.

Разгневанное начальство позвонило по телефону в бухгалтерию, но, чтобы не мешать Сергею читать, кто-то вытащил штепсель из телефонной розетки и поставил аппарат на подоконник. Начальство бросилось в бухгалтерию. А люди уже стояли на лестнице и никак не могли протиснуться хотя бы в коридор. Однако начальство проложило себе путь до раскрытой двери бухгалтерии и только открыло рот, чтобы прекратить выступление Есенина, как на него зашикали, оттеснили в сторону.

Когда Сергей кончил читать стихотворение, начальство крикнуло бухгалтеру:

– Почему срываете работу издательства? Кто разрешил?

За бухгалтера ответил Сергей:

– Мне выписали деньги, а в кассе их нет. Вот я, чтобы в ожидании не скучать…

– Немедленно выплатить деньги! – гаркнуло начальство.

– Слушаюсь! – ответил, вытянувшись в струнку, бухгалтер-чиновник.

Сотрудники аплодировали Есенину, некоторые пожимали ему руку, просили прочесть стихи в их красном уголке.

– В следующий платежный день, если в кассе не будет денег, – сказал Сергей громко и строго, – буду читать стихи до позднего вечера…

Он получил в кассе деньги.

Разве этот эпизод не показывает во весь рост остроумного, благородного поэта и человека? А об этом в сборнике Госиздата не сказано ни слова!

Да там не найдешь ответа и на вопросы: как у Есенина возникала тема будущего стихотворения? Как он мучился, лелеял набежавшие строки? Как записывал стихи, как их читал, как строго относился к ним? Как учился в университете Шанявского? Как пополнял свое образование? Сколько и что читал, изучал? Какие альманахи, журналы собирался издавать и редактировать? Словом, о духовном росте Есенина, об идейном его пробуждении после поездки за границу, о создании ряда шедевров, которые вошли в мировую поэзию, – ни слова!

В предисловии к книге Евдокимов пишет: «Государственное издательство… издает также настоящий сборник воспоминаний, стремясь воссоздать образ поэта-человека!» Что ж, стремление превосходное! Но вопреки желанию редактора, возможно, и авторов, их коллективное творчество в сборнике Госиздата привело к созданию образа великого поэта-человека в карикатурном виде!

13

Суд над имажинистами. Суд имажинистов над литературой. Выступление Маяковского. Отповедь Есенина. Кто такой Блюмкин?

4 ноября 1920 года в Большом зале консерватории состоялся суд над имажинистами. Билеты были распроданы задолго до вечера, в гардеробной было столпотворение вавилонское, хотя большинство посетителей из-за холода не рисковали снять шубу. Там я услыхал, как краснощекий очкастый толстяк авторитетно говорил:

– Давно пора имажинистов судить! Ручаюсь, что приговор будет один: всем принудиловка!

Другой – в шубе с хивинковым воротником, с бородой-эспаньолкой – как будто поддержал толстяка:

– Закуют в кандалы и погонят по Владимировке! – И, переменив тон, сердито добавил: – Это же литературный суд! Литературный! При чем тут принудиловка? Надо понимать, что к чему!

В зале, хотя и слегка натопленном, все-таки было прохладно. Народ не только стоял вдоль стен, но и сидел на ступенях между скамьями.

Имажинисты пришли на суд в полном составе. На эстраде стоял длинный, покрытый зеленым сукном стол, а за ним сидели двенадцать судей, которые были выбраны из числа слушателей, а они в свою очередь из своей среды избрали председателя. Неподалеку от судей восседал литературный обвинитель – Валерий Брюсов, рядом с ним – гражданский истец Иван Аксенов; далее разместились свидетели обвинения и защиты.

Цитируя наизусть классиков поэзии и стихи имажинистов, Брюсов произнес обвинительную речь, окрасив ее изрядной долей иронии. Сущность речи сводилась к тому, что вот имажинисты пробились на передовые позиции советской поэзии, но это явление временное: или их оттуда вытеснят другие, или они… сами уйдут. Это покушение на крылатого Пегаса с негодными средствами.

Предъявляя иск имажинистам, И. А. Аксенов тоже иронизировал над стихами имажинистов, причем особенно досталось Шершеневичу и Кусикову. Но иногда ирония не удавалась Ивану Александровичу и, как бумеранг, возвращалась обратно… на его голову, что, естественно, вызывало смех над гражданским истцом.

Не повезло и Вадиму: свидетель обвинения Федор Жиц, вспоминая его стихи, стал доказывать, что Шершеневич подражает Маяковскому. Для доказательства он цитировал стихи обоих поэтов.

Федор Жиц недавно выпустил книжечку «Секунды», которая претендовала на философскую значимость. Но, по правде, многие мысли и изречения перекликались с сочинениями других философов. Сам Жиц был низкого роста, полненький, голова крупная, лицо розовое. О нем поэты говорили: «Катается, как Жиц в масле».

Защищая имажинистов и свои стихи, Шершеневич говорил остро, а когда дошел до свидетелей обвинения, то позволил себе резкий каламбур, заявив, что всем им нужно дать под жица коленом…

Хорошо выступил Есенин, очень умно иронизируя над речью обвинителя Брюсова. Сергей говорил, что не видит, кто мог бы занять позицию имажинистов: голыми руками их не возьмешь! А крылатый Пегас ими давно оседлан, и имажинисты держат его в своем «Стойле». Они никуда не уйдут и еще покажут, где раки зимуют. Свою речь Сергей завершил с блеском:

– А судьи кто? – воскликнул он, припомнив «Горе от ума». И, показав пальцем на Аксенова, у которого была большая рыжая борода, продолжал: – Кто этот гражданский истец? Есть ли у него хорошие стихи? – И громко добавил: – Ничего не сделал в поэзии этот тип, утонувший в своей рыжей бороде!

Это был разящий есенинский образ. Мало того, что все сидящие за судейским столом и находящиеся в зале консерватории громко хохотали. Мало того! В следующие дни в клуб Союза поэтов стали приходить посетители и просили показать им гражданского истца, утонувшего в своей рыжей бороде. Число любопытных увеличивалось с каждым днем. Аксенов, зампред Союза поэтов, ежевечерне бывавший в клубе, узнал об этом и сбрил бороду!

Суд над имажинистами закончился предложением одного из свидетелей защиты о том, чтоб имажинисты выступили со своим последним словом, то есть прочитали свои новые стихи. Все члены «Ордена имажинистов» читали стихотворения и имели успех. Объяснялось это тем, что в нашем «Ордене» был незыблемый закон Есенина: «Каждый поэт должен иметь свою рубашку». И у каждого из нас была своя тема, своя манера, может быть плохие, но мы отличались друг от друга. Тем более мы совсем были непохожи на ту массу поэтов, которая обычно представляла свои литературные группы на олимпиадах или вечерах Всероссийского союза поэтов. Конечно, наши выступления увенчал чтением своих поэм Есенин, которого долго не отпускали с эстрады. Это и определило приговор двенадцати судей: имажинисты были оправданы. В заключение четыре имажиниста – основные участники суда: Есенин, Шершеневич, Мариенгоф, Грузинов – встали плечом к плечу и, как это всегда делалось после выступления имажинистов, подняв вверх правые руки и поворачиваясь кругом, прочитали наш межпланетный марш:

Вы, что трубами слав не воспеты,

Чье имя не кружит толп бурун, —

Смотрите —

Четыре великих поэта

Играют в тарелки лун.

17 ноября того же года в Большом зале Политехнического музея был организован ответный вечер имажинистов: «Суд имажинистов над литературой». Не только аудитория была набита до отказа, но перед входом стояла толпа жаждущих попасть на вечер, и мы – весь «Орден имажинистов» – с помощью конной милиции с трудом пробились в здание.

Первым обвинителем русской литературы выступил Грузинов. Голос у него был тихий, а сам он спокойный, порой флегматичный, – недаром мы его прозвали Иваном Тишайшим. На этот раз он говорил с увлечением, громко, чеканно, обвиняя сперва символистов, потом акмеистов и особенно футуристов в том, что они пишут плохие стихи.

– Для доказательства я процитирую их вирши! – говорил он и, где только он их откопал, читал скверные строки наших литературных противников.

Уже встал со стула второй обвинитель – Вадим Шершеневич, когда в десятом ряду поднялась рука, и знакомый голос произнес:

– Маяковский просит слова!

Владимир Владимирович вышел на эстраду, положил руки на спинку стула и стал говорить, обращаясь к аудитории:

– На днях я слушал дело в народном суде, – заявил он. – Дети убили свою мать. Они, не стесняясь, заявили на суде, что мать была дрянной женщиной. Однако преступление намного серьезней, чем это может показаться на первый взгляд. Мать – это поэзия, а сыночки-убийцы – имажинисты![56]

Слушатели стали аплодировать Маяковскому. Шум не давал ему продолжать свое выступление. Напрасно председательствующий на суде Валерий Брюсов звонил в колокольчик – не помогало! Тогда поднялся с места Шершеневич и, покрывая все голоса, закричал во всю свою «луженую» глотку:

– Дайте говорить Маяковскому!

Слушатели замолкли, и оратор продолжал разносить имажинистов за то, что они пишут стихи, оторвавшись от жизни. Всем попало на орехи, но особенно досталось Кусикову, которого Маяковский обвинил в том, что он еще не постиг грамоты ученика второго класса. Как известно, поэт написал о Кусикове следующие строки:

На свете

много

вкусов

и вкусиков:

одним нравится

Маяковский,

другим —

Кусиков.

Потом выступил Шершеневич и начал громить футуристов, заявляя, что Маяковский валит с больной головы на здоровую. Это футуристы убили поэзию. Они же сбрасывали всех поэтов, которые были до них, с парохода современности. Маяковский с места крикнул Вадиму:

– Вы у меня украли штаны!

– Заявите в уголовный розыск! – ответил Шершеневич. – Нельзя, чтобы Маяковский ходил по Москве без штанов!

Не впервые вопрос шел о стихотворении Маяковского: «Кофта – фата», в котором он написал:

Я сошью себе черные штаны

Из бархата голоса моего[57].

Эти строки, где черные штаны были заменены полосатыми, попали в стихи Шершеневича.

Вадим выступил неплохо, и вдруг после него, блестящего оратора, Брюсов объявил Есенина. Мне трудно сосчитать, сколько раз я слышал выступление Сергея, но такого, как тот раз, никогда не было!

(Я должен оговориться: конечно, это была горячая полемика между Есениным и Маяковским. В беседах да и на заседании «Ордена» Сергей говорил, хорошо бы иметь такую «политическую хватку», какая у Маяковского. Однажды, придя в «Новый мир» на прием к редактору, я сидел в приемной и слышал, как в секретариате Маяковский громко хвалил стихи Есенина, а в заключение сказал: «Смотрите, Есенину ни слова о том, что я говорил». Именно эта взаимная положительная оценка и способствовала их дружелюбным встречам в 1924 году.)

Есенин стоял без шапки, в распахнутой шубе серого драпа, его глаза горели синим огнем, он говорил, покачиваясь из стороны в сторону, говорил зло, без запинки.

– У этого дяденьки – достань воробышка хорошо привешен язык, – охарактеризовал Сергей Маяковского. – Он ловко пролез сквозь угольное ушко Велемира Хлебникова и теперь готов всех утопить в поганой луже, не замечая, что сам сидит в ней. Его талантливый учитель Хлебников понял, что в России футуризму не пройти ни в какие ворота, и при всем честном народе, в Харькове, отрекся от футуризма. Этот председатель Земного шара торжественно вступил в «Орден имажинистов» и не только поместил свои стихи в сборнике «Харчевня зорь», но в нашем издательстве выпустил свою книгу «Ночь в окопе».

(Действительно, в «Харчевне зорь» были напечатаны три стихотворения Хлебникова, из них одно десятистрочное:

Москвы колымага.

С ней два имаго,

Голгофа

Мариенгофа.

Город

Распорот,

Воскресение

Есенина.

Господи, отелись

В шубе из лис![58])

– А ученик Хлебникова Маяковский все еще куражится, – продолжал Есенин. – Смотрите, мол, на меня, какая я поэтическая звезда, как рекламирую Моссельпром и прочую бакалею. А я без всяких прикрас говорю: сколько бы ни куражился Маяковский, близок час гибели его газетных стихов. Таков поэтический закон судьбы агитез!

– А каков закон судьбы ваших «кобылез»? – крикнул с места Маяковский.

– Моя кобыла рязанская, русская. А у вас облако в штанах! Это что русский образ? Это подражание не Хлебникову, не Уитмену, а западным модернистам…

Перепалка на суде шла бесконечная. Аудитория была довольна: как же, в один вечер слушают Брюсова, Есенина, Маяковского, имажинистов, которые в заключение литературного судебного процесса стали читать стихи. Сергей начал свой «Сорокоуст», но на четвертой озорной строке, как всегда, начался шум, выкрики: «Стыдно! Позор» и т. д. По знаку Шершеневича мы подняли Есенина и поставили его на кафедру. В нас кто-то бросил недоеденным пирожком. Однако Сергей читал «Сорокоуст», по обыкновению поднимая вверх ладонью к себе правую разжатую руку и как бы крепко схватив в строфе основное слово, намертво сжимал ее и опускал.

Когда выступающие на вечере, кроме имажинистов, стали расходиться, Рюрик Ивнев предложил всем немного отдохнуть. Мы расселись в примыкающей к эстраде комнате. Переволновавшись на вечере, я опустился в глубокое кресло, прислонился к спинке и закрыл глаза. Я слышал, как обсуждали выступление Маяковского и речь Есенина. Вдруг до меня донеслись четкие слова:

– Граждане имажинисты…

Я открыл глаза и увидел командира милиции с двумя шпалами в петлицах, который, вежливо отдавая приветствие, предлагал нам всем последовать зa ним в отделение.

Неожиданно из угла комнаты раздался внушительный бас:

– Я – Блюмкин! Доложите вашему начальнику, что я не считаю нужным приглашать имажинистов в отделение!

Командир удалился, а мы стали обсуждать создавшееся положение. Нас удивило: почему нужно идти имажинистам, а не всем участникам вечера? Но командир вскоре явился и, взяв под козырек, доложил Блюмкину, что такой-то товарищ оставляет все на его усмотрение.

Мы никуда не пошли, а отправились в «Стойло Пегаса». Но здесь я поневоле должен познакомить читателей с Блюмкиным.

Кто бы мог подумать, что Блюмкин был совсем не тем, за кого себя выдавал? Только недавно появилась обстоятельная статья, разоблачающая этого «террориста»[59].

Блюмкин во всех анкетах писал, что он – литературный работник. Вообще-то он очень недолго служил электромонтером. После Февральской революции ораторствовал на митингах, воспылав любовью к крестьянам. Потом вступил в партию левых эсеров. Никогда не державший в руках оружия, он становится руководителем разных боевых левоэсеровских отрядов. Именно левые эсеры добились, чтобы Блюмкина назначили начальником штаба 3-й армии Украинской республики, а в мае 1918 года его командируют в ВЧК. Ф. Э. Дзержинский и М. И. Лацис поняли, что Блюмкин – карьерист с авантюрным душком, и не давали ему серьезных заданий. Он с умыслом усердно вел единственное следствие по несущественному делу некоего Роберта Мирбаха.

6 июля 1918 года в Москве начался левоэсеровский мятеж. Блюмкин с Николаем Андреевым, таким же авантюристом, как и он, отправился в германское посольство с фальшивым мандатом и потребовал личного свидания с послом графом Вильгельмом Мирбахом. Блюмкин повел с ним разговор о деле Роберта Мирбаха, которого обвинял в шпионаже в пользу Германии. Посол через переводчика объяснил, что никакого отношения к этому немцу не имеет. У Блюмкина было задание левой эсерки Mарии Спиридоновой убить графа Мирбаха и этим сорвать мирный Брестский договор, заключенный между Советской Россией и Германией. Когда граф Мирбах поднялся с кресла, чтоб уйти, Блюмкин выхватил из портфеля револьвер и несколькими выстрелами убил германского посла.

Мятеж левых эсеров ликвидирован. Блюмкина приговорили к трем годам тюремного заключения с режимом принудительных работ. Но он с фальшивыми документами скрывался в разных местах. Однако, понимая, что в конце концов его арестуют, в апреле 1919 года явился с повинной в Украинскую ВЧК. Несмотря на то что Советское правительство в связи с убийством графа Мирбаха имело крупные неприятности, Блюмкин был амнистирован. Тогдашний наркомвоенмор взял Блюмкина на службу, а потом приблизил к себе.

В конце 1920 года я был переведен из клуба Чрезвычайного отряда по охране Центрального правительства на работу в клуб Революционного Совета республики. В этот клуб заходили сотрудники Реввоенсовета. Они говорили, что наркомвоенмор считает Блюмкина храбрым человеком, сорвиголовой.

Яков Блюмкин сразу привлекал внимание: среднего роста, широкоплечий, смуглолицый, с черной ассирийской бородой. Он носил коричневый костюм, белую рубашку с галстуком и ярко-рыжие штиблеты. Впервые я увидел его в клубе поэтов: какой-то посетитель решил навести глянец на свои ботинки и воспользовался для этого уголком конца плюшевой шторы, висящей под разделяющей кафе на два зала аркой. Блюмкин это увидел и направил на него револьвер:

– Я – Блюмкин! Сейчас же убирайся отсюда!

Побледнев, посетитель пошел к выходу, официант на ходу едва успел получить с него по счету. Я, дежурный по клубу, пригласил Блюмкина в комнату президиума и сказал, что такие инциденты отучат публику от посещения нашего кафе.

– Понимаете, Ройзман, я не выношу хамов. Но, ладно, согласен, пушки здесь вынимать не буду.

Конечно, в то время фамилию левого эсера Блюмкина, убийцы германского посла графа Мирбаха, все знали и побаивались его. Он часто бывал и в клубе поэтов, и в «Стойле Пегаса», иногда выступал, когда обсуждали стихи поэтов. Он благоволил к Есенину, но в конце концов Сергей раскусил его. Я слышал, как Есенин, разговаривая с Якуловым, сказал:

– Думаешь, не понимаю, кто чем дышит. Вон Блюмкин – левый эсер. А я печатался в «Скифах»[60]. Блюмкин думает, что мы родственники по партии. Зачем ты написал о Пугачеве, спрашивает. Есть более колоритная фигура. Борис Савинков! Материалу сколько угодно. Одним словом, садись и пиши поэму. Нашел дурака! Жалко, что я его воткнул в мою «Ассоциацию вольнодумцев». Да ведь в таком типе сразу не разберешься…

Сергей иногда молча, иногда, посмеиваясь, выслушивал, как Блюмкин критиковал его произведения за упадочные настроения.

Позднее, летом 1923 года, я встретил Есенина. Он был в светло-сером коверкотовом пальто, шляпу держал в руках.

– Куда, Сережа?

– Бегу в парикмахерскую мыть голову! – и объяснил, что идет на прием к наркомвоенмору.

Я знал, что в важных случаях Есенин прибегал к этому своеобразному обычаю. Разумеется, эту встречу организовал Блюмкин. О ней Сергей мало рассказывал. Дальнейших свиданий с наркомвоенмором не было…

А вот сейчас, после суда имажинистов над литературой, мы все отправляемся ужинать в «Стойло Пегаса». Идет с нами и Блюмкин. Вокруг нас движутся все имажинисты, наши поклонники и поклонницы. Блюмкин шагает, окруженный кольцом людей. Так же, в кругу молодых поэтов и поэтесс, уходил он из клуба поэтов и из «Стойла Пегаса». Как-то Есенин объяснил, что Яков очень боится покушения на него. А, идя по улице, в окружении людей, уверен, что его не тронут.

– Я – террорист в политике, – однажды сказал он Есенину, – а ты, друг, террорист в поэзии!

Сергей махнул рукой, но ничего не ответил. В общем, под видом защитника имажинистов, особенно Сергея, Блюмкин играл провокационную роль, но ничего не добился.

К сожалению, наши мемуаристы и литературоведы ничего об этом не пишут. А между прочим, прав поэт Василий Федоров, который заявил: «Слов нет, за таким поэтом, как Есенин, могли охотиться многие…»[61]

14

Желание Есенина написать о Ленине. Спектакль «Пугачев». Розыгрыш И. Н. Розанова

Как-то я сказал Есенину о том, что, бывая в Кремле, иногда встречал Ленина. Он повел меня вниз, в комнату (это происходило в «Стойле Пегаса»), и стал самым подробным образом расспрашивать о Владимире Ильиче. И как Ленин ходит, и какое у него лицо, и какие жесты, и как он смеется, и как смотрит на собеседника и т. д., и т. п. Но что мог ответить я, мало видевший его?

Сергей спросил, кто, по моему мнению, может как следует рассказать о Ленине. Я назвал В. Д. Бонч-Бруевича, который был связан с Владимиром Ильичем, когда тот еще жил за границей.

– Я должен, должен знать о Ленине все, что можно! – сказал Есенин. – До Бонч-Бруевича не доберешься, а меня обещали познакомить со стариком коммунистом, который много знает о Ленине…

По Кузнецкому мосту быстро шагал Айзенштадт – была зима 1920 года, на улице гололедица. Давид Самойлович плохо видел, попадал ногой на лед, скользил, поругивался.

– Что вы так спешите? – спросил я, пожимая ему руку.

– Иду смотреть библиотеку. Есть старинные книги о Пугачеве. Сергей Александрович просил купить их все, если можно.

Так я впервые узнал, что Есенин начал работать над «Пугачевым».

В следующем году он ездил в Самару, оренбургские степи, посещал те исторические места, где Емельян Пугачев собирал свою рать в поход против армии Екатерины II. Летом того же года Сергей читал первый вариант своего драматического произведения в Ташкенте, на квартире поэта и издательского работника В. Вольпина.

Вернувшись в Москву, Есенин продолжал работать над «Пугачевым». Он читал его в театре Мейерхольда труппе, полагая, что Всеволод Эмильевич поставит на сцене это произведение. Но Мейерхольд считал, что «Пугачев» сильное лирическое произведение, в котором отсутствует драматургическое действие, и от постановки отказался. Выступал Сергей с чтением «Пугачева» в Доме печати. Там некоторые литераторы, критикуя произведение, считали, что Пугачев и есть сам Есенин с его бунтарской темой и имажинистическими образами.

Был объявлен литературный вечер Сергея в «Стойле Пегаса» с чтением «Пугачева». Пускали в кафе только режиссеров и актеров московских театров, писателей, поэтов, журналистов. Есенин был в очень хорошем настроении: в этот день он получил контрольный экземпляр «Пугачева». Он положил эту книгу на стол, за которым восседал председательствующий Мариенгоф, и прочел свою вещь с такой силой, которая превосходила его обычные чтения. Я видел, как некоторые артистки, режиссеры подозрительно сморкались. Однако те же люди, выступая с оценкой «Пугачева», стали говорить о драматургической слабости произведения.

Все эти оценки задели меня за живое. Волнуясь, я сказал: если сейчас, в чтении автора, «Пугачев» вызывает на глазах слезы (здесь я назвал фамилии замеченных мной артисток и режиссеров), то что же будет делаться со зрителями, когда эта вещь пойдет в оформлении хорошего художника, в постановке опытного режиссера и в исполнении достойных артистов?

В конце вечера Есенин выступил с авторским словом. Он считал, что в «Пугачеве» первостепенное место отведено слову, и не хотел переделывать пьесу таким образом, чтобы в ней на первый план выступало действие. Он не скрывал, что «Пугачев» – пьеса лирическая: так должно ее рассматривать, так должно ее ставить на сцене…

В этот вечер Сергей подарил мне контрольный экземпляр «Пугачева» с надписью: «Матвею Ройзману с любовью. С. Есенин. 1921».

В 1922 году появилось немало положительных рецензий о «Пугачеве»: академика П. С. Когана, С. М. Городецкого, Н. Осинского (В. В. Оболенского) и других.

Шершеневич и Мариенгоф затеяли в «Театральной Москве» полемику о «Пугачеве»: Вадим доказывал, что произведение Есенина несценично, Мариенгоф возражал…

Увы! Потребовалось почти полстолетия, чтобы, наконец, первую постановку «Пугачева» осуществил заслуженный артист РСФСР Юрий Петрович Любимов в Московском театре драмы и комедии на Таганке. В этой постановке участвовали режиссер В. Раевский, художник Ю. Васильев, композитор Ю. Буцко.

Спектакль условен, начиная с оформления: сцена – плаха с врубленным в нее топором, помост, по которому скатываются после казни отрубленные головы или тела убитых. Три колокола на деревянных шестах с прикрепленными к языкам веревками, и каждый раз у колоколов разные звуки: горе, веселье, набат и т. д. Если плаха – символ крепостной Руси Екатерины II, то подвешенные и вздрагивающие на веревках – слева мундир вельможи, справа рваная одежда крепостного – символы пугачевского восстания.

А обнаженные по пояс повстанцы – разве это не говорит о том, что они – доведенные до отчаяния, закрепощенные белые рабы? А эти три мальчика с зажженными свечками в руках, поющие: «О, Русь!» – разве не сошли они со страниц Есенина?

Очень помогают спектаклю пантомимы. Особенно запоминается сцена, когда на глазах зрителей как бы строятся потемкинские деревни, и нищие, замордованные крепостные выходят с цветами встречать «матушку-царицу». А «матушка» известна тем, что подослала убийц к своему супругу Петру III, а потом, будучи на троне, по количеству своих любовников превзошла цариц и королев всех эпох и народов. Кстати, по количеству любовников, одариваемых ею поместьями с крепостными душами.

И вот против такой монархини восстает бедный донской казак-хлебопашец Емельян Пугачев. Он убежал с царской службы, был схвачен, посажен в тюрьму, как зверь, на цепь, но с помощью своего караульного освободился и скрылся в Польше. Он повидал, как страдает народ в разных краях Руси. Назвавшись именем убитого Петра III, в личину которого ему противно рядиться, он поднимает в поход яицких (уральских) бедных казаков, беглых крестьян. В ряды его войска устремляются крепостные рабочие на Урале, башкиры, татары, калмыки, киргизы – словом, так называемые «инородцы». Одаренный предводитель восстания, глава организованного им повстанческого штаба, Пугачев не только руководит боями, но и сам участвует в них, судит помещиков и взятых в плен врагов.

Испуганные Екатерина II и ее фавориты ищут пути, чтобы любой ценой избавиться от Пугачева – Петра III. Губернатор Рейнсдорп подговаривает острожника Хлопушу убить Емельяна, а за это обещает свободу и золото. И вот Хлопуша среди повстанцев:

Уж три ночи, три ночи пробиваясь сквозь тьму,

Я ищу его лагерь, и спросить мне некого.

Проведите ж, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека!

Есенин с такой потрясающей силой читал монолог Хлопуши, что любая аудитория устраивала ему овацию. Великолепно прозвучал этот монолог в Театре на Таганке, произнесенный артистом В. Высоцким. (Вообще Сергей тщательно выписал роль Хлопуши, как и Пугачева.) Долго и много говорили о том, что в «Пугачеве» нет драматургического сюжета. А разве это не сюжет: Хлопушу посылают убить Пугачева, а он становится его преданным соратником?

Заслуга первого постановщика на советской сцене «Пугачева» Юрия Любимова состоит в том, что он сумел так прочитать драматическую поэму, как назвал ее автор, что она прозвучала гимном революционной борьбе за попранное человеческое достоинство, за свободную жизнь.

И обидно, что этому заслуживающему поощрения спектаклю театральные критики и рецензенты уделили внимание в трех-четырех газетах, хотя эта постановка по-новому освещает творческий путь великого советского поэта Сергея Есенина, написавшего Пугачева, безусловно, под большим влиянием Октября.

Однако я покривил бы душой, если бы не написал о своих размышлениях со всей искренностью. Можно предположить, что Ю. П. Любимов пришел к условному театру без декораций, без грима вполне самостоятельно. Но мне, видевшему многие постановки В. Э. Мейерхольда, как не вспомнить введенные им сценические условности, созданную им школу. Точнее: меня сейчас волнует вопрос, почему Всеволод Эмильевич, высоко ценивший поэзию Есенина, любящий его самого, не поставил в двадцатых годах «Пугачева»? Что удержало великого режиссера? Есенин как-то сказал:

– Пугачева поставит Всеволод!

– А если нет? – задал ему вопрос кто-то из нас, имажинистов.

– Тогда никто не поставит.

Сергей надеялся на Всеволода Эмильевича. Но ведь и Мейерхольд знал, каким уважением он пользуется у Есенина. Разве не мог Всеволод Эмильевич довести «Пугачева» до репетиций, пригласить Сергея и наглядно доказать, чего в драматической поэме не хватает? Уверен, Есенин заполнил бы те пробелы в поэме, на которые ему указал бы Мейерхольд! Что же помешало? Ответ единственный: Есенин читал «Пугачева» труппе в сентябре 1921 года, в том же месяце познакомился с Айседорой Дункан, увлекся ею, а в мае следующего года уехал за границу…

В конце 1920 года у Никитских ворот я увидел Есенина: идет и посмеивается. Я остановился, спросил, чему он смеется.

– Ты куда?

– В лавку «Деятелей искусств». Говорят, там хорошие старинные книги.

– В лавку успеешь. Пойдем в «Стойло». Есть хочется.

Я пошел с Сергеем, и он рассказал, что сегодня был у Розанова и разыграл его. Я знал Ивана Никаноровича, он расспрашивал меня о Союзе поэтов, о некоторых молодых поэтах, об имажинистах, особенно о Есенине. Меня удивило неожиданное сообщение Сергея: Розанов был милейший человек, очень дружелюбно относился к начинающим поэтам, любил покупать книги старых неизвестных поэтов, чему я был свидетелем в лавке «Дворца искусств», и писал об открытых им прекрасных стихах неведомых авторов. Кстати, Есенин относился доброжелательно к И. Н. Розанову.

Сергей был приглашен к нему, старшая сестра Катя провожала его. Есенин сразу предупредил Ивана Никаноровича, что у него в таком-то часу очень важная встреча. Иван Никанорович начал задавать Есенину вопросы, записывать. Сергей стал раздражаться, злиться: он хотел ровно в назначенный час прийти к старику коммунисту, пообещавшему ему рассказать о Ленине. Увлекшись, Розанов продолжал задавать вопросы, и тогда Есенин, торопясь, начал отвечать то, что взбрело на ум.

– Что ж ты ему наговорил?

– Сказал, что мой дед был старообрядческим начетчиком. – Сергей смеется. – Наболтал о себе! Имажинистов прочесал. А потом критиковал Пушкина…

– Сережа! Пушкина?

– Слушай, мне ходьбы до старика верных полчаса, а остается по часам тридцать пять минут. А Розанов спрашивает о «Капитанской дочке», об «Истории Пугачевского бунта»…

– Ты же считаешь «Капитанскую дочку» шедевром.

– Считаю!

– А «Историю Пугачевского бунта» – мудрыми страницами об Емельяне.

– Считаю! А на этот раз я, как свое мнение, изложил Ивану Никаноровичу одну статью, которую где-то читал.

– Сережа!

– А ты что хотел? Чтоб я рассказывал, обдумывая, а старик ушел да еще обиделся на меня. Я и так опоздал на десять минут. Он мне кое-что рассказал и велел зайти на неделе. Разговор о Ленине дороже всякой писанины обо мне!

Некоторое время мы шли по Тверскому бульвару молча. Когда поравнялись с памятником Пушкину, Есенин остановился перед ним, посмотрел ему в лицо и, вздохнув, сказал, как живому:

– Не сердись, Александр!

Когда мы стали спускаться вниз по Тверской, Сергей заявил:

– Кате я велел помалкивать. Ну, а тебя…

– Разве ты можешь меня в чем-нибудь упрекнуть?

– Не могу. Потому и рассказал о Розанове.

– А кому я могу рассказать? Да если я пойду к самому Ивану Никаноровичу и скажу, что ты его разыграл, он же не поверит. Поклеп на Есенина.

Кстати, И. Н. Розанов в своих воспоминаниях[62] пишет: «Как эта автобиография (Есенина. – М. Р.), так и другие рассказы о себе… не вполне совпадают с теми сведениями, которые он сообщает в двух автобиографиях, написанных им лично позднее…»

– А вот когда Иван Никанорович напишет статью, – продолжал я, – те, кто знает твое отношение к Пушкину, не поверят.

– С превеликим аппетитом все скушают!

Я пишу об этом потому, чтобы высказанные Сергеем мысли о Пушкине не истолковали бы как двойственное отношение к великому поэту. Знаю, что критики и литературоведы, которые цитируют продуманные дельные воспоминания И. Н. Розанова, усомнятся в том, что я рассказываю. Поэтому привожу письмо заместителя главного редактора «Литературной России» Николая Васильевича Банникова, адресованное мне:

«Уважаемый Матвей Давидович!

Подтверждают, что Екатерина Александровна Есенина-Наседкина в беседе со мной летом 1965 года, когда я готовил с ней отрывок ее воспоминаний о поэте для публикации в еженедельнике „Литературная Россия“, говорила мне, что Сергей Александрович с большой неохотой пошел беседовать с И. Н. Розановым, что тот неоднократно зазывал его к себе и что в беседе с Розановым Есенин, от скуки и раздражения, нарочно наговорил ему о себе много неверного. По словам Екатерины Александровны, она сопровождала Есенина на квартиру Розанова.

Н. Банников.

31 августа, 1966 г.».

Есенин долго собирал материал о Владимире Ильиче. Он первый из советских поэтов сказал о Ленине проникновенно и просто:

Суровый гений! Он меня

Влечет не по своей фигуре.

Он не садился на коня

И не летел навстречу буре.

Сплеча голов он не рубил,

Не обращал в побег пехоту.

Одно в убийстве он любил —

Перепелиную охоту.

Сердечные стихи о Великом Человеке!

15

Вторичное избрание Брюсова в 1921 году. Реформы Союза поэтов. Сборники СОПО. К. Бальмонт. Первая артель поэтов. А. Коллонтай

Брюсов поставил на заседании правления вопрос о петроградском отделении союза, считая, что председателем его должен быть Александр Блок. В организации этого отделения помогла молодая поэтесса Надежда Павлович, и петроградские поэты объединились под началом Блока.

Валерий Яковлевич хотел помочь провинциальной молодежи, которая стремилась со своими стихами в Москву, чтобы проверить свое дарование. Он предложил организовать отделение Союза поэтов на местах. Они были открыты в Калуге, Ярославле, Нижнем Новгороде, Рязани, Курске, Одессе, Краснодаре (Кубанско-Черноморское) и т. д.

В 1921 году Валерий Яковлевич читал в Петрограде лекцию о современной литературе. Он просил, чтоб имажинисты послали своих представителей для участия в прениях. На заседании ордена были избраны Есенин и Грузинов. Иван рассказал об имажинизме, Сергей читал свои стихи и имел огромный успех.

В августе должно было переизбираться правление Союза поэтов. Имажинисты, особенно Есенин, решительно выдвигали Брюсова. Получить его согласие на баллотирование предложили мне.

Летом я отправился к Валерию Яковлевичу на Первую Мещанскую (ныне проспект Мира). Мне нужно было пересечь Сухаревку, в центре которой высилась с огромными часами башня, построенная Петром Первым и названная им в честь полковника Сухарева, который сохранил ему верность во время стрелецкого бунта. Я и до революции ходил с отцом на этот рынок с бесконечными палатками. Отец любил покупать какую-нибудь антикварную вещицу, а я – книги, которые и положили начало моей библиотеке.

На Сухаревке торговали кустарными платками, фуфайками, старой одеждой, платьем, дешевой посудой, фарфоровыми, медными, серебряными изделиями. Рынок кишел карманниками и «кукольниками», то есть ворами, продававшими, скажем, полдюжины крепко связанных веревкой шерстяных платков, тут же проверенных покупателем по качеству, количеству и т. п., но в последний момент подмененных «куклой»: сверху и снизу платки, внутри – лоскут. На рынке торговали поддельными старинными деньгами, картинами с фальшивыми подписями крупных художников, медными, идущими за золотые кольцами, часами, бриллиантовыми сережками, а на самом деле стеклянными, и т. д. Была тут и «обжорка», от которой несло вонью: залежалые обрезки требухи, бычьего сердца, подозрительной колбасы. Был и «развал» – на мостовой перед торговцами лежали разрозненные розетки, попорченные подвески, цветные свечки, иконки, по большей части с изображением Николая-угодника, чашка фабрики Попова с отбитой ручкой, детские поношенные галоши и т. п.

Революция изменила облик сухаревского рынка, во много раз увеличила его размер, выбросила на площадь доселе невиданных торговцев и торговок. Прежде всего – мешочников и мешочниц. Они привозили с юга такие продукты, которых раньше на Сухаревке не видели. В бочонках – мед, топленое масло, баранье сало; в бутылях – подсолнечное масло, водка (от чачи до самогона), вино (от белого до муската), пиво, брага, хлебный квас. Не отставали от мешочников подмосковные крестьянки, выкладывая перед собой куски свежего мяса, телятины, гусей, кур. В белом облачении стоял краснощекий молодец и, поправляя колпак, предлагал лежащие на доске пшеничные хлеба, куличи, баранки. А неподалеку двое здоровых дядей торговали папиросами поштучно, дешевым табаком и махоркой. Были на Сухаревке и люди, которых революция выкинула за борт: кокотки, содержанки, бонны и гувернантки из богатых домов, владельцы которых убежали за границу. Эти несчастные дамочки продавали свои старые туфли, корсеты, страусовые перья, поддельные ожерелья, меховые боа, вышитые платки, поношенные перчатки, а иногда – увы! – предлагали и себя.

Были на Сухаревке и перекупщики – спекулянты, маскирующиеся под бойцов-инвалидов гражданской войны, – в задрипанной шинелишке, с болтающимся позади хлястиком, в красноармейской фуражке без звезды, с костылем, а то и с двумя. У одного «инвалида» произвели обыск на квартире и три дня вывозили из погреба всевозможные продукты, а из подпола достали драгоценности, золото, платину. Бродили на Сухаревке и соглядатаи разных бандитских шаек, высматривая тех, кто выручил много денег, чтобы вечером их ограбить. (В то время уже работала оперативная группа МУРа по борьбе с бандитизмом.) А было чем поживиться у сухаревских торговцев и перекупщиков? Конечно! На этом многолюдном рынке на листы керенок попросту плевали. При расчете принимали царские золотые десятирублевки, изделия из золота, разную одежду и обувь. На Сухаревке шатались и консультанты – оценщики, которых прозвали «волчками»: они прогорели на черной бирже, где спекулянты вертелись в начале Ильинского сквера, вокруг часовни – памятника павшим воинам под Плевной. «Волчки» оценивали то, что дает покупатель, действуя в пользу торговцев и перекупщиков. Была на Сухаревке и «загадочная личность» – в темных очках, с поднятым воротником, в нахлобученной по уши кепке или шапке. Эта «личность», стоя на бойком месте, обращалась шепотом к сухаревскому покупателю: «Есть чистые бланки государственных учреждений. Есть все для белобилетников. Есть по всей форме помилование ВЦИКа. Могу вписать любую фамилию по вашему усмотрению. Цены без запроса». «Личность» подолгу не стояла на одном месте, а если кто-нибудь наседал на нее, – как из-под земли, под видом любопытных, вырастали дружки, привлекая зевак. Они начинали пререкаться с «нарушителем спокойствия» до тех пор, пока «личность» словно проваливалась сквозь землю. Когда оперативные работники МУРа арестовали «личность», она оказалась отсидевшим большой срок сообщником фальшивомонетчика. Теперь подделывать керенки было бессмысленно, и он очень искусно скопировал бланки государственных учреждений, круглые печати, подписи и с выгодой торговал…

Нет! Это была совсем другая Сухаревка. Любителям антикварных вещей, старинных картин, редкостных книг здесь было нечего делать!..

Я с трудом пробрался через рынок, обогнул Сухареву башню, вышел на Первую Мещанскую и вскоре вошел в квартиру Брюсова. Он приветливо встретил меня и повел в свой кабинет. Я обратил внимание на его правую руку, которая была в шерстяной перчатке с отрезанными пальцами (в квартире было холодно). Он указал мне на кресло, стоящее перед письменным столом, где лежал альбом и пачка марок. Он был открыт на странице, озаглавленной «Швейцария», – слева от нее во весь лист карандашом была нарисована карта этой страны. (Валерий Яковлевич начал собирать марки для своего племянника Коли, но так увлекся, что сам стал ярым филателистом.) Извинившись, он наклеивал марки на лист альбома и рассказывал о Швейцарии: о том, как возникло это государство, его кантоны, как эту страну заживо раздирали разные завоеватели и как боролся за свою свободу народ. Брюсов прочитал стихи разных поэтов о Вильгельме Телле и в заключение отрывок из Шиллера. Потом стал наклеивать французскую марку, рассказывать о Франции, о ее королях, о революции и ее вождях. После этого он прочитал стихи разных французских поэтов, и за каждым стихотворением следовал его, Брюсова, перевод. В общем, за какие-нибудь полчаса я совершил великолепное путешествие по многим странам и поблагодарил Валерия Яковлевича.

Признаться, с большим трудом приступил я к изложению цели моего визита, сказав, что имажинисты и молодые поэты снова хотят видеть его во главе правления Союза поэтов. Валерий Яковлевич из вдохновенного поэта, переводчика, гида, филателиста превратился в умного, дипломатичного организатора. Он вынул лист бумаги, написал фамилии старых членов правления и ревизионной комиссии Союза поэтов. Он спросил, кто, по моему мнению, достоин быть в правлении? Я сказал, что все мы, молодые, за исключением очень немногих, пишем посредственно и с этой точки зрения ему, Брюсову, карты в руки. Он подчеркнул фамилию члена правления Николая Захарова-Мэнского и спросил, что я скажу о нем.

Николай был главой группы поэтов «неоклассиков», ходил, наклонив голову на левый бок, говорил со всеми доброжелательно. За мягкий характер, добродушие его прозвали Захаровым-Женским. Но это прозвище держалось недолго: он «прославился» своими стихами, посвященными императрице Екатерине Второй. Под общий хохот слушателей он неизменно заканчивал свое стихотворение:

И кавалерственная дама

Роняла слезы на песок.

Захарова-Мэнского прозвали «кавалерственной дамой». Но это прозвище тоже просуществовало недолго: у главы «неоклассиков» была страсть пожертвований в пользу престарелых или больных поэтов (тогда не существовало ни Литфонда, ни касс взаимопомощи). Однажды, не впервые, он положил подписной лист перед Есениным, и Сергей пожертвовал по тем временам немалую сумму. Захаров-Мэнский стал рассыпаться в благодарности перед Есениным, а тот, улыбаясь, сказал:

– Ну, чего вы! Всем же известно, что вы наша сестра милосердия!

Вот это прозвище было припечатано к главе «неоклассиков». И я помню, как ведущий программу в клубе острый конферансье Р. Менделевич (журналист Р. Меч) объявил:

– Сейчас со своими стихами об известной кавалерственной даме выступит наша сестра милосердия!

Воображаете, читатель, как и сколько времени хохотали слушатели, среди которых было немало членов Союза поэтов.

Однако, к чести Захарова-Мэнского, он добросовестно работал в правлении союза, о чем я и сказал Валерию Яковлевичу. Он поставил перед фамилией «неоклассика» вопрос.

– Как ваше мнение о Федорове?

Василий Федоров, по специальности физик, писал стихи и перевел почти всего Эмиля Верхарна. Стихи его напечатали только в одном сборнике[63]. Относительно переводов Верхарна он частенько рассказывал анекдот: сдал он, Федоров, переводы в Госиздат, там прочитали, одобрили, но сказали, чтоб он пришел к главному редактору вместе с Эмилем Верхарном. (Это было сказано в 1920 году, Верхарн умер в 1916.)

О стихах Федорова талантливый сатирик Арго написал эпиграмму:

Вот поэт Федоров Василий,

Оригинальный, как его фамилия.

Федоров был казначеем Союза поэтов и работал преотлично, ежедневно проверяя выручку кафе-столовой, чтобы аккуратно выплачивать заведующему тантьему. Я опасался, что такого казначея вряд ли мы найдем. Брюсов обвел фамилию Федорова кружком.

Дойдя до председателя ревизионной комиссии М. Нетропова, Валерий Яковлевич лукаво посмотрел на меня. Что я мог сказать? Не знаю, как и когда Нетропова приняли в члены союза, да и в ревизионной комиссии он работал не особенно усердно и к тому же, по совести, не блистал умом. На него Арго написал такую эпиграмму:

Нетропов, тупо в свет смотря,

Родился шестого мартобря.

Обыкновенно в клубе союза новые стихи, эпиграммы, шаржи клали под стекло на столики. Эта эпиграмма имела успех, была многими переписана и надолго запомнилась. К нашему изумлению, Нетропов воспринял эпиграмму как свой успех. Брюсов вычеркнул фамилию Нетропова из списка.

Когда я уже одевался в передней, Валерий Яковлевич, улыбаясь в усы, спросил, читает ли Николай Хориков в клубе поэтов свои стихи?

Хориков считался представителем группы поэтов-акойтистов (от латинского слова «coitus», то есть в своих виршах протестовал против сожительства мужчины с женщиной). Высокий, широкоплечий, с крупным лицом, ярким румянцем во всю щеку, он выходил, неизменно одетый в затянутую красным поясом белую рубаху, из рукавов которой торчали огромные красные руки. С каменным лицом, певучим речитативом он замогильным голосом произносил свои стихи – все на одну тему:

Моя любимая погибнет тоже.

Могу ль от свадьбы уберечь?

И кто спастись поможет

Ее девической заре?..[64]

Однажды, стоя в клубе с молодыми поэтами под аркой второго зала и слушая выступление Хорикова, Брюсов спросил его:

– Допустим, ваша идея реализуется. Род человеческий перестанет размножаться. Кто же останется жить на земле?

Хориков смутился, покраснел, захлопал глазами и спустя немного робко ответил:

– Останутся поэты, звери, рыбы, пташки, букашки!

– Но они тоже будут размножаться, – не унимался Брюсов. – Вы противоречите собственной идее!

Хориков и вовсе оторопел, топтался на место, теребил кисточки красного пояса, а потом боком-боком стал спускаться с эстрады.

Я объяснил Валерию Яковлевичу, что Хориков болен, в клубе не появляется, а вопрос о его выступлениях можно решить на заседании правления…

Прощаясь со мной, Брюсов сказал, что подумает и пришлет мне письменный ответ. Вот его короткое письмо:

«Уважаемый Матвей Давидович!

В ответ на Ваш запрос, сообщаю Вам, что, вполне обдумав то положение, в котором ныне находится Вс. Союз Поэтов, я нахожу возможным подтвердить свое согласие – выставить свою кандидатуру в члены правления Союза, надеясь, что при удачном избрании других сочленов, нам удастся провести необходимые реформы в общих делах Союза.

Уважающий Вас

Валерий Брюсов.

26 мая 1921 г.»

На общем собрании Брюсов был избран в правление союза единогласно. Да это и понятно: в то время его книги «Наука о стихе» и «Опыты» стали настольными для поэтов. К тому же Валерий Яковлевич уже стоял во главе основанного им Высшего литературно-художественного института, где читал курс энциклопедии стиха, латинского языка, истории древнегреческой и римской литератур, вел семинары по всеобщей истории и стиху.

На первом же заседании нового правления Валерий Яковлевич предложил провести профессионализацию членов союза, то есть создать местком поэтов. Эту организацию предложили осуществить мне. К сожалению, я встретил сопротивление Губпроса, где считали поэтов лицами свободных профессий.

Когда на заседании «Ордена» я рассказал об этом, Есенин пожал плечами:

– Стихи надо писать каждый день, иначе поэта не получится. А если пишешь каждый день, ты – профессионал.

– Пишешь, но не печатаешься! – сказал я.

– С начинающими это не исключение, а правило! – ответил мне Шершеневич. – А в союзе очень много молодежи.

Имажинисты решили написать заявление в союз о желании вступить в местком поэтов и всем подписаться. Я составил заявление, его быстро перепечатали, и все стали подписываться. Есенин куда-то вышел. Когда все разошлись, я отправился наверх (заседание происходило в «Стойле»). Там Сергея не было, и я сел за столик пообедать. Когда Есенин появился, я дал ему заявление и мою автоматическую ручку.

– Ты, что же, хотел обойтись без моей подписи?

Отрицая, я покачал головой.

Сергей насупил брови, глаза его стали синеть, и он сурово сказал:

– Вот что, Мотя, запомни: имажинизм начинается с меня, – он поставил свою подпись под заявлением, – и кончится мной!

(Кстати, только в начале 1924 года при союзе был организован местком поэтов.)

Я не могу обойти молчанием тот факт, что не раз Сергей в спорах с левыми имажинистами и однажды, после выступления отвечая на вопрос, заявлял: еще никто на свете не обратил такое сугубое внимание на образ в поэзии, еще далеко было до декларации нашего ордена, когда он, Есенин, уже написал книгу «Ключи Марии». Там он впервые толкует о разных образах в русской поэзии и по праву считает себя первым русским имажинистом на земле.

Он терпеть не мог, когда друзья, или собутыльники, или прихлебатели, желая польстить ему, убеждали его, что никакой он не имажинист, а просто хороший поэт.

– Слушай, ты брось это, – отвечал он в таких случаях, явно серчая. – Революция поставила мне голос, а имажинизм, как я его понимаю, помогает творить чудеса с моими песнями!

Как-то, живя с Юрием Карловичем Олешей в Доме творчества «Переделкино», мы разговаривали с ним о метафорах. В одной из своих книг Юрий Карлович написал:

«Кто-то сказал, что от искусства для вечности остается только метафора. В этом плане мне приятно думать, что я делаю кое-что, что могло бы остаться для вечности»[65].

Я не встречал не только в нашей, но и в мировой поэзии метафору такой необыкновенной яркости и силы, которую создал Есенин:

Оттого-то в сентябрьскую склень

На сухой и холодный суглинок,

Головой размозжась о плетень,

Облилась кровью ягод рябина[66].

Верю, Сергей имел большее право, чем многие и многие поэты, сказать, что он немало оставил для вечности.

Второй период работы Брюсова во главе Союза поэтов ознаменовался не только олимпиадами, литературными судами, но и торжественными празднованиями юбилеев великих писателей и поэтов: осенью 1921 года вечер памяти Данте Алигьери (600 лет со дня смерти); в начале зимы – вечер, посвященный столетию со дня рождения Ф. М. Достоевского; зимой чествовали члена союза В. Гиляровского (50 лет литературной деятельности); Федора Сологуба (40 лет в литературе); торжественно прошел вечер В. Я. Брюсова в Большом театре (пятидесятилетие и 25 лет литературной деятельности)…

По почину Валерия Яковлевича стали выходить сборники стихов членов Союза поэтов: «Поэты наших дней», «Новые стихи», «Сборник Всероссийского союза поэтов» и т. д. В этих книжках наряду с начинающими поэтами печатались мастера: П. Антокольский, Н. Асеев, Анна Ахматова, Андрей Белый, Валерий Брюсов, М. Волошин, С. Городецкий, Спиридон Дрожжин, Сергей Есенин, Вячеслав Иванов, Вера Инбер, Рюрик Ивнев, В. Казин, В. Каменский, Н. Клюев, М. Кузмин, О. Мандельштам, В. Маяковский, Ю. Олеша, Б. Пастернак, Вс. Рождественский, И. Рукавишников, И. Сельвинский, Ф. Сологуб, Н. Тихонов, В. Хлебников, В. Ходасевич, Марина Цветаева, И. Эренбург. Во втором сборнике «Новые стихи» было напечатано неопубликованное стихотворение А. Фета, написанное им в альбом Данилевскому: «Я жертвы приносил обильные Прияпу».

В издательстве Союза поэтов вышла известная книга В. Гиляровского «Москва и москвичи»; Е. Ланна «Писательская судьба Максимилиана Волошина»; Д. Благого «Классовое самосознание Пушкина» и других.

Было решено выпустить тетрадочку с автографами поэтов. Составителями были Рюрик Ивнев и пишущий эти строки. Рюрик достал для «Автографов» коротенькое стихотворение А. В. Луначарского:

Счастливая земля! На крови поколений

Жизнь расцветет невинна и мудра,

Избудешь ты чиста, моя планета-гений,

Зеленая звезда с луной из серебра.

Благодаря тому, что Ивнев знал старых поэтов, удалось, кроме стихов В. Брюсова, достать автографы Андрея Белого, И. Рукавишникова, Ф. Сологуба, М. Цветаевой, И. Эренбурга и других.

Мне одному пришлось отправиться за автографом к К. Д. Бальмонту. Он жил в одном из переулков Арбата. Когда отворилась дверь в его квартиру, я увидел несколько девушек. Услыхав, зачем я пришел, девушки под руки ввели в комнату Константина Дмитриевича. Я ему представился, он мягко пожал мне руку. Одна из девушек принесла несколько портретов Бальмонта, он выбрал один из них и написал:

Через солнечные двери

В сердце вечного огня.

Потом вручил его мне. Я поблагодарил Константина Дмитриевича и, объяснив, какой автограф мне нужен, вынул из моего портфеля четыре красных вощеных листа, пузырек с черной тушью, словом все, что мне дали в литографии. Бальмонт засмеялся, сказал, что принцессы не поняли меня, подумал-подумал и сказал, чтоб я зашел через неделю: он напишет новое стихотворение. Я откланялся и пошел к двери. Две девушки пошли меня провожать, но поэт остановил их движением руки и зашагал, прихрамывая, в переднюю. Мы вышли на крыльцо, и Бальмонт, указывая рукой на небо, напевно спросил меня:

– Скажите, молодой поэт, это – конец?

Небо заволакивал взъерошенный черный дым, закрывая еще яркое осеннее солнце. Это горели пороховые погреба, как выяснилось, подожженные руками затаившихся в столице белогвардейцев. Я не совсем понял, о чем спрашивал поэт, и пожал плечами.

Только идя домой, я сообразил, что Бальмонт задавал вопрос: «Это конец большевикам?»

Дней через десять стало известно, что он по командировке Наркомпроса поехал за границу и там остался.

Автограф И. С. Рукавишникова почему-то не получился на литографском камне, и я был вынужден вторично отправиться к нему. После закрытия «Дворца искусств», он переехал в небольшую комнату в Столешниковом переулке. Комната была нетоплена, и он, в дохе, в остроконечной бархатной, отороченной мехом шапке, восседал в кресле с высокой спинкой, внешне чем-то напоминая Ивана Грозного. Он сколотил «Первую артель поэтов», куда вошли А. Белый, Ф. Сологуб и другие. На правах старосты Иван Сергеевич предложил мне вступить в артель. Я согласился, но сказал, что работать не смогу. Рукавишников попросил меня только найти помещение для книжной лавки первой артели. Он посоветовал сходить к А. М. Коллонтай и написал ей письмо, под которым поставили подписи все члены артели. Я знал, что Александра Михайловна Коллонтай была наркомом социального обеспечения, пишет статьи о раскрепощении женщины в социалистическом обществе.

Сидя в кабинете Коллонтай, я по мере разговора с ней понял, что имею дело с умной, доброжелательной женщиной. Она долго расспрашивала меня о деятельности Союза поэтов, о Брюсове. Узнав, что я состою в «Ордене имажинистов», заинтересовалась нашей работой, выступлениями и сказала, что любит стихи Есенина.

– Его стихотворения надо читать не один раз, а подряд три-четыре раза. Тогда почувствуешь аромат его поэзии…

Она спрашивает, что я пишу. Я отвечаю, что у меня есть рассказы и стихи. Она просит прочесть какое-нибудь стихотворение. Я читаю «Странники». Александра Михайловна дает строгую дельную оценку этому стихотворению, и я понимаю, что она умеет разбираться в поэзии. (Тогда еще не знал, что передо мной сидит не только участница революционного международного движения, не только наш будущий посол в Мексике, в Швеции, но и будущая писательница.)

Потом Коллонтай расспрашивает о членах артели, задавая мне самые неожиданные вопросы. Она берет ручку, обмакивает в чернила и пишет записку в МК РКП(б) секретарю тов. Зеленскому. Я говорю, что, возможно, обойдусь и без помощи МК, например схожу в Моссовет. Александра Михайловна пишет новую записку без адреса:

«Прошу товарищей оказать содействие в отыскании помещения для „Первой артели поэтов“, в лице тов. Ройзмана, так как артель эта преследует культурно-просветительные цели.

3 окт. 1921.

А. Коллонтай».

На Тверской улице, недалеко от почтамта, где теперь стоит дом № 9, пустовал магазин. Мне удалось получить на него ордер. Рукавишников пришел туда с некоторыми членами «Первой артели поэтов» и с каким-то молодым человеком, которого прочил в заведующие книжной лавкой. Потом я видел за окнами помещения штабели книг.

В конце зимы 1921 года в витрине этого магазина появились «Автографы» поэтов…

16

Есенин атакует левое крыло имажинистов. Выступление Рюрика Ивнева. Статья А. Луначарского. «Всеобщая мобилизация». Галя Бениславская. Переименование улиц

– Сережа хочет дать бой левому крылу, – сказал Грузинов. – Велел об этом передать тебе и Рюрику.

Шершеневич, владеющий иностранными языками, знал, что еще до первой мировой войны в английской и американской поэзии существовал «имажизм» (от фр. imаge – «образ»). Имажизм был реакцией на эпигонскую поэзию, культивировал субъективные впечатления и мало связанные между собой образы (метафоры). Стихи имажистов походили на тот или иной «каталог образов».

Многие тезисы имажизма можно обнаружить в брошюре В. Шершеневича «2 × 2 = 5». Он требовал, чтоб образ в стихах был самоцелью и поедал смысл. Мариенгоф в его «Буян-острове» заявлял, что содержание – только часть формы.

Есенин в «Ключах Марии» шел от национального искусства, прибегал в своих богоборческих поэмах к библейским образам. Это было средством яркой художественной выразительности. Об имажистах Есенин узнал весной 1921 года, когда ему попался в руки первый сборник «Стрелец» со статьей З. Венгеровой.

На заседании «Ордена» он заявил, что далек от желания ссориться, и, взяв в руки сборник Шершеневича «Лошадь, как лошадь», прочитал «Каталог образов»:

С цепи в который раз

Собака карандаша

И зубы букв со слюною чернил в ляжку бумаги.

– Что же это такое? – спросил Сергей. – Если класть бревно на бревно, как попало, избы не построишь. Если без разбора сажать образ на образ, стихотворения не получится.

Он считал, что почти все стихи сборника «Лошадь, как лошадь» – каталог образов. Каталог картинной галереи, объяснял Сергей, каталог мебели – это нужно. А кому нужен каталог образов? Получается заумный язык. Второе издание Крученых. Где мысль? Где Россия?

Он прошелся по «Буян-острову» Мариенгофа, спросив, как Анатолий мог писать о Чека, считая себя без роду без племени? Чека-то не на луне, а в Советской России[67].

И закончил довольно резко: такое положение вещей его не устраивает.

Есенин демонстративно вышел из комнаты. Председательствующий Ивнев объявил небольшой перерыв. Якулов закашлялся от папиросного дыма. Братья Эрдманы шептались в углу комнаты. Грузинов мне подмигнул. Прошло минут пять, Cepгeй не возвращался. Я пошел наверх искать его. Швейцар сказал, что Есенин ушел из «Стойла». Я вернулся и сообщил о том, что произошло.

– Сережа считает только себя поэтом, – заявил Мариенгоф, – остальные поэты для него не существуют!

Тихий благовоспитанный Ивнев взорвался. Он начал с Мариенгофа:

– «Зеленых облаков стоячие пруды», – процитировал он строчку из поэмы Анатолия «Слепые ноги» и воскликнул: «Умри, Мариенгоф, лучше ты не напишешь!»

Он стал говорить, что эта строка выражает поэтическое нутро Анатолия, что зря он писал о массовом терроре и получил прозвище «мясорубки». Настоящий Мариенгоф это – тихость, спокойствие, именно стоячий пруд. И очень ловко позолотил пилюлю, сказав, что у Анатолия свой стиль увядания.

Потом Рюрик перешел к Шершеневичу, говоря все так же тихо, вежливо. Сперва он высыпал ворох образов Вадима, которые, по словам Ивнева, тот собрал на городской площади, не очистив их от грязи и пыли. Затем процитировал две строчки Шершеневича:

На улицах Москвы, как в огромной рулетке,

Мое сердце лишь шарик в руках искусной судьбы.

И сказал жестко:

– Сердца нет! Человека нет! Поэта нет! – и добавил, разводя руками. – Я не встречал более чуждого мне человека!

(Через полгода Рюрик Ивнев в своих «Четырех выстрелах» написал в развернутом виде сильней, острей, злее кое-что из того, что говорил о Шершеневиче в «Стойле», и вдобавок назвал Вадима не человеком, а предметом.)

После Ивнева попросил слова Грузинов. Мариенгоф и Шершеневич поднялись с места и молча вышли из комнаты.

Поняв, что его выступление мало повлияло на левое крыло имажинистов, Есенин выступил в толстом журнале с известной статьей «Быт и искусство», одновременно там же напечатав свою «Песнь о хлебе»[68]. В статье он писал о самом главном:

«У собратьев моих нет чувства родины во всем широком смысле этого слова»…

Подействовала эта статья на Мариенгофа, Шершеневича да и вообще на имажинистов? Гораздо больше, чем покажется на первый взгляд. Откроем второй номер «Гостиницы для путешествующих в прекрасном» и прочтем строки из стихотворения Мариенгофа:

Мы были вольности и родине верны,

И только неверны подругам.

Да разве написал бы так раньше Анатолий? А последние его стихи? Привожу первую попавшуюся цитату:

Вот точно так

Утихла Русь,

Волнение народа опочило,

А лишь вчера

Стояли на юру[69].

Таких строк сколько угодно! В них и слова (Русь, опочило, на юру и т. п.) Есенина, и его тема, и даже его манера.

А Шершеневич? В третьем номере «Гостиницы» он печатает стихи «Июль и я»:

Татарский хан

Русь некогда схватил в охапку,

Гарцуя гривою знамен.

Но через век засосан был он топкой

Покорностью российских долин.

И ставленник судьбы, Наполеон,

Сохою войн вспахавший время оно, —

Ведь заморозили посев кремлевские буруны.

Из всех посеянных семян

Одно взошло: гранит святой Елены.

Или:

От русских песен унаследовавши грусть и

Печаль, которой родина больна,

Поэты, звонкую монету страсти

Истратить в жизни не вольны.

Вдумайтесь в эти строки! Сразу и не поверишь, что это писал автор «Каталога образов»…

Я уже упоминал, как подверглись влиянию Сергея Грузинов и Кусиков. Меньше всех испытали это влияние Рюрик Ивнев и Николай Эрдман. Хотя Николай в поэме «Автопортрет»[70] пытается применить есенинский озорной образ, а Рюрик в талантливой книге стихов[71], сохраняя свое поэтическое лицо, приходит к есенинской простоте, искренности, граничащей с исповедью, и даже, как Сергей, иногда в последней строфе повторяет первую.

А пишущий на разные темы с Есениным автор этой книги бессознательно заимствовал ритм стихотворения Есенина:

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда[72].

У меня:

Не тужи, не плачь о прошлых,

О пунцовых песнях сентября.

Скоро пышные пороши

Берега дорог осеребрят[73].

И в том же сборнике стихов появляется цикл моих стихов «Россия». Это ли не влияние Сергея?

Очень характерно, что в то время, как Есенин еще был за границей, на заседании «Ордена» Мариенгоф оглашает «Почти декларацию». Она составлена им с участием Шершеневича, в ней есть такие строки: «Пришло время либо уйти и не коптить небо, либо творить человека и эпоху». И далее: «В имажинизм вводится, как канон: психологизм и суровое логическое мышление». И еще: «Малый образ теряет федеративную свободу, входя в органическое подчинение главного образа». Конечно, эти строки льют воду на мельницу правого крыла, на статью Есенина «Быт и искусство», и мы единогласно утверждаем «Почти декларацию», которая появляется во втором номере «Гостиницы».

Да что имажинисты! В день шестидесятилетия Есенина один критик, выступая по радио, перечислил два десятка фамилий известных поэтов, которые обязаны своим рождением Сергею. А вот если бы внимательно изучить, начиная с 1919–1920 годов, все произведения известных и неизвестных поэтов, то их наберется не два десятка, а две сотни! Я пишу об этом уверенно, потому что до последнего дня существования Союза поэтов (1929 г.) работал в правлении и читал стихи начинающих и уже печатающихся поэтов в разных городах…

Мир был восстановлен между всеми имажинистами, когда в начале 1922 года вышел сборник «Конский сад. Вся банда», где были напечатаны стихи семи поэтов-имажинистов.

Внезапно над «Орденом» разразилась гроза. В первом номере журнала «Печать и революция» А. В. Луначарский напечатал статью «Свобода книги и революция», в которой резко отозвался об имажинистах. Почти в то же время он, обрушившись на сборник «Золотой кипяток», сложил с себя звание почетного председателя Всероссийского союза поэтов. (Союз не имел никакого отношения к «Золотому кипятку», который был выпущен издательством «Имажинисты».)

Трое командоров собрались в Богословском переулке и решили ответить Луначарскому. Есенин написал записку редактору журнала «Книга и революция» И. И. Ионову, с которым был в дружеских отношениях, и приложил письмо, адресованное Луначарскому. Но Ионов не очень-то охотно откликнулся на просьбу Сергея. Тогда было послано приблизительно такое же письмо редактору журнала «Печать и революция» В. П. Полонскому. Осторожный Вячеслав Павлович переслал письмо Анатолию Васильевичу и попросил, чтоб он ответил. Здесь тоже дело затянулось.

Все это рассказал мне Есенин, когда я зашел на квартиру в Богословский переулок. Лежал Сергей на ковре, сбоку от него находилась небольшая старая коробочка от лото, а перед ним валялись нарезанные из карточек картонные квадратики: на одной стороне – цифра, на другой – написанное рукой Есенина слово. Он сказал, что пытается механизировать процесс сочинения стихов и образов. Взял из кучи несколько квадратиков, прочитал:

– Вечер, свечи, – и произнес вслух:

Вдали розовый вечер

Зажег желтые свечи…

– Один мираж, а не поэзия! – воскликнул Cергей с огорчением.

Он собрал квадратики, положил их в коробочку, закрыл ее и, встав, положил на подоконник.

(Я упоминаю об этом потому, что, например, друг Есенина С. Клычков, напечатал статью о том, что Сергей «заготавливал карточки со словами для поисков случайных образных сочетаний»[74]. Другие же писали, что у Есенина были целые корзины с записками, на которых были занесены образы из его словаря. А на самом деле эта придуманная Сергеем игра ограничилась сотней квадратиков и продолжалась недели три, не больше.)

Когда я шел от Есенина, встретил по пути Шершеневича. Он, задумавшись, прошел мимо меня, и я окликнул его:

– Что с тобой, Дима?

– Со мной ничего, – ответил он, пожимая мне руку.

Но я видел по его лицу, что ему не по себе. Неужели он все еще переживает трагикомическую историю с его книгой «Лошадь, как лошадь»? Этот сборник стихов поступил для распространения в Цетропечать. Сотрудники прочитали название и решили, что книга посвящена лошадям, и отправили весь тираж в Наркомзем, в отдел коневодства.

Спустя неделю Вадим пришел в Центропечать получать деньги и, узнав о судьбе своего сборника стихов, бросился в Наркомзем. Начальник отдела коневодства угостил Шершеневича морковным чаем с монпансье и заявил, что он в восторге от стихов Вадима: они будут способствовать увеличению поголовья лошадей. Начальник сказал, что пишет по этому поводу докладную товарищу Буденному.

С большим трудом удалось вернуть книгу в Центропечать…

Я взял Вадима под руку, отвел в сторону и объяснил:

– Я вижу, Дима, что ты не в своей тарелке. Что произошло?

Вместо ответа он спросил:

– Не знаешь, чем закончилось дело Гольцшмидта?

Это случилось в жаркий июльский день прошлого года. Днем из одного подъезда на Петровке вышел в костюме Адама футурист жизни, первый русский йог Владимир Гольцшмидт, а вместе с ним две девушки в костюмах Евы. Девушки понесли, держа за древки, над головой шагающего футуриста жизни белое полотнище, на котором крупными черными буквами было намалевано: «Долой стыд!» Первый русский йог стал зычно говорить, что самое красивое на свете – это человеческое тело, и мы, скрывая его под одеждой, совершаем святотатство. Разумеется, толпа окружила голых проповедников и с каждой минутой росла. Вдруг откуда ни возьмись бойкая старушка закричала: «Ах вы, бесстыжие глаза!» – и стала довольно усердно обрабатывать одну из обнаженных девиц белым зонтиком. Та несла двумя руками древко и не могла защищаться. Обозлившись, первый русский йог вырвал зонтик из рук старушки и забросил в Дмитровский переулок. Старушка упала и завопила. Толпа стала угрожающе надвигаться на Гольцшмидта и его спутниц. В это время подоспели милиционеры и доставили всех троих в 50-е отделение милиции, которое тогда помещалось в Столешниковом переулке. На территории этого отделения находился клуб Союза поэтов, я был знаком с милицейскими работниками и прочитал протокол. Футурист жизни и его спутницы сперва находились в камере предварительного заключения, а потом, после суда, были высланы из Москвы с правом жительства повсюду, кроме шести столиц наших республик («минус шесть»). В провинции первый русский йог начал выступать в роли фокусника, гипнотизера и в заключение программы разбивал о свою голову разные предметы… Я сказал с усмешкой Вадиму, что, полагаю, «Орден» не собирается организовать манифестацию раздетых имажинистов.

– О, нет! – сказал он. – Иначе разбегутся не только двуногие, но и четвероногие! Сегодня вечером мы окончательно решим, что делать, и вынесем предложение на обсуждение…

Я шел и размышлял о том, что же задумали наши командоры? Шершеневич – человек смелый, волевой, опытный в литературных боях – вряд ли повел со мной такой разговор, если бы не затевалось что-нибудь из ряда вон выходящее.

К тому же не понравилось мне, как выглядел сам Вадим: щеки ввалились, веки красные, в углах губ – морщины. Неужели все это произошло оттого, что предстояло наше выступление с протестом?

Только спустя несколько месяцев, зайдя к нему домой по делу, я узнал, что произошла трагическая история: Вадим полюбил артистку необычайной красоты, обаяния, ума – Юлию Дижур. Она ответила ему взаимностью. Когда он познакомил меня с Дижур, я от души поздравил их, понимая, что они станут мужем и женой. Но вот Дижур повздорила с Вадимом, и он ушел от нее, заявив, что никогда не вернется: он хотел проучить ее. Она несколько раз звонила ему по телефону, он не поддавался ее уговорам, и она выстрелила из револьвера себе в сердце. Почти все стихи, как и последняя книга Вадима[75], посвящены памяти Юлии:

Как папиросой горящей, подушку лбом прожигая в ночи,

Сквозь зеленое днище похмелья

Сумасбродно и часто навзрыд лепечу

Неистовое имя Юлия.

Я встречался с Вадимом до начала Отечественной войны, и он всегда вспоминал о Юлии. Умер он в Барнауле в 1942 году от милиарного туберкулеза.

Сергей предложил мне собрать «Орден имажинистов» в ближайшие дни. В текущих делах заслушали заявление поэта Сергея Спасского, который просил принять его в «Орден». Стихи его читали, слышали выступления в клубе и проголосовали за него.

Мариенгоф прочитал то место статьи А. В. Луначарского, где нарком ругал имажинистов. Прочитал он и ответ командоров, адресованный в те два журнала, о которых уже говорил мне Сергей. Анатолий внес предложение выйти всем членам «Ордена» ночью на улицы и расклеить на стенах листовки следующего содержания:

Имажинисты всех стран, соединяйтесь!

ВСЕОБЩАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ ПОЭТОВ, ЖИВОПИСЦЕВ, АКТЕРОВ, КОМПОЗИТОРОВ, РЕЖИССЕРОВ И ДРУЗЕЙ ДЕЙСТВУЮЩЕГО ИСКУССТВА

№ 1

На воскресенье 12 июня (1921 г.) назначается демонстрация искателей и зачинателей нового искусства.

Место сбора: Театральная площадь (сквер), время 9 час. вечера.

Маршрут: Тверская, памятник А. Пушкину.[76]

Парад сил, речи, оркестр, стихи и летучая выставка картин. Явка обязательна для всех друзей и сторонников действующего искусства.

1) Имажинистов.

2) Футуристов.

3) И других групп.

ПРИЧИНА МОБИЛИЗАЦИИ:

война, объявленная действующему искусству.

Кто не с нами, тот против нас!

Вождь действующего искусства: Центральный комитет Ордена имажинистов.

Поэты: Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Александр Кусиков, Анатолий Мариенгоф, Сергей Спасский, Вадим Шершеневич, Николай Эрдман.

Художники: Георгий Якулов, Борис Эрдман.

Композиторы: Арсений Авраамов, Павлов.

Секретариат: поэты-имажинисты Иван Грузинов, Матвей Ройзман.

Выступая, Есенин сказал, что его еще никто не называл шарлатаном, как это сделал Луначарский. Если бы статью написал обычный критик, можно бы на нее начхать. Но написал народный комиссар по просвещению, человек, в руках которого вожжи от искусства. Это уж не статья, а законодательный акт!

– Административное распоряжение, – отозвался с места Шершеневич.

– Ну, административное распоряжение, – согласился Сергей. – Хрен редьки не слаще! Наш ответ Луначарскому не печатают. Как же! Нарком писал, и три к носу!

– Погоди, – сказал Грузинов, – ты же говорил, что будет листовка с письмом Луначарскому. Ее пошлют во все газеты, журналы, литературные организации.

– А там положат ее под сукно, – прервал его Мариенгоф, – и все останется по-прежнему…

– Тот, кому не нужно, прочитал бы! – воскликнул Шершеневич. – А тот, кому нужно, сделал бы вид, что это его не касается!

– Понапрасну, Ваня, ходишь! – вдруг запел Кусиков, обращаясь к Грузинову. – Понапрасну ножки бьешь!..

Теперь, когда я пишу об этом эпизоде, то думаю, что был прав Есенин. Так или иначе о письме имажинистов Луначарский узнал бы, а он был человек высокой культуры, ясного ума. Уверен, что он где-нибудь опубликовал бы помещенное на листовке письмо и написал бы свой ответ, что, кстати, он впоследствии и сделал. Есенин же – да простит Сережа! – уступив левому крылу, сделал ошибку, а она спустя немного времени повлекла за собой вторую…

Обсуждая листовку, Якулов сказал, что Ивнев находится в Грузии и не нужно ставить его фамилию. К тому же Рюрик недавно был секретарем Луначарского и вряд ли бы согласился участвовать в «параде сил». Фамилию Ивнева сняли. Я заявил, что в листовке зря призывают участвовать футуристов: Маяковский неоднократно заявлял, что футуризм кончился и футуристов не существует. Другие левые группы тоже не придут: ничевоки обозлены на то, что их не допустили влиться в «Орден», центрофугисты и конструктивисты принципиально не будут помогать имажинистам. Также экспрессионисты. Что же остается? Презентисты – два человека. Столько же фуистов. Но Мариенгоф сказал, что пойдут артисты и оркестр Камерного театра, а Есенин пообещал участие в параде труппы В. Э. Мейерхольда и его самого…

Мариенгофу поручили позвонить по телефону Сергею Спасскому, сказать, что он принят в «Орден» и что его фамилия стоит на листовке. У Анатолия был полон рот хлопот, и он забыл это сделать. Полагая, что Спасский обо всем предупрежден, я, встретив его в клубе поэтов, посоветовал ему выбрать себе кого-нибудь из имажинистов и клеить листовки с ним вместе. Узнав, в чем дело, Спасский позвонил в «Стойло», попросил Мариенгофа аннулировать его заявление и снять фамилию на листовке. Рассказывая об этом эпизоде[77], Спасский пишет о встрече с Маяковским, который, конечно, все узнал.

«Мы столкнулись с ним на Арбате, – вспоминает Спасский.

– Здравствуйте, имажинист Спасский.

Я почувствовал его недовольство. И все-таки он дал мне свой адрес…»

Мне пришлось первому сказать Есенину, что Спасский от нас ушел. Он ответил:

– Жалко! Лучше бы ушел Кусиков!

Ночью десятого июня 1921 года мы весело клеили в темной Москве листовки о «Всеобщей мобилизации». Нам помогала знакомая Есенина Аня Назарова и Галя Бениславская.

Галя сыграла большую благородную роль в жизни Сергея. Когда он знакомил меня с ней, сказал:

– Относись к ней лучше, чем ко мне!

– Хорошо, Сережа! Будет сделано!

Есенин, довольный, прищурил правый глаз, а Бениславская смутилась. Она была года на два моложе его, но выглядела девочкой, в которой, когда она с задором спорила или азартно смеялась, проглядывало что-то мальчишеское. Она была похожа на грузинку (ее мать – грузинка), отличалась своеобразной красотой, привлекательностью. Галя причесывала короткие волосы на прямой пробор, как юноша, носила скромное платье с длинными рукавами и, беседуя, любила засовывать в обшлага руки. В присутствии Сергея, которого очень любила, Галя расцветала, на щеках появлялся нежный румянец, движения становились легкими. Ее глаза, попадая в солнечные лучи, загорались, как два изумруда. Об этом знали. Шутя, говорили, что она из породы кошек. Галя не отвечала, застенчиво улыбаясь. Она ходила, переставляя ноги по прямой линии и поднимая колени чуточку выше, чем требовалось. Будто ехала на велосипеде, что первый заметил наблюдательный Есенин. Об этом тоже знали. Кое-кто за глаза называл ее есенинской велосипедисткой.

Бениславская была членом РКП(б), училась в Харьковском университете на факультете естественных наук, была начитанной, разбиралась и литературе, в поэзии. Когда белогвардейские армии пришли на Украину, перерезав дороги из Харькова, Галя решила перейти линию фронта и добраться до Советов. Наверно, в этом решении свою роль сыграли вести о том, что белогвардейцы зверски пытают коммунистов и расправляются с ними. С большими мытарствами, задержками она наконец достигает красноармейской части, где ее арестовывают, подозревая, что она белогвардейская шпионка, каких, кстати, в те времена было немало. Подруга Бениславской Яна Козловская, которая в двадцатых годах жила в Москве, говорила, что ее отец, старый большевик, принял в судьбе Гали большое участие: она была освобождена, уехала в Москву и поступила работать секретарем в ВЧК, а потом перешла на ту же должность в редакцию газеты «Беднота».

Эта двадцатитрехлетняя девушка за свою короткую жизнь перенесла столько, сколько другая женщина не переживет за весь свой век. Она в полном смысле слова любила Есенина больше своей жизни, восторгалась его стихами, но, когда считала нужным, искренно их критиковала, и Сергей прислушивался к ее мнению.

Конечно, женитьба Сергея на Айседоре Дункан, его отъезд за границу были тяжелым ударом для Гали. Живущая в холодной, «пайковой» столице одна, без родителей (отец покинул ее мать, а та вскоре умерла), без родных, она лечилась в клинике от своих нервных болезней. С трепетом ждала приезда Есенина. Я встречал ее иногда на улице, она всегда ходила с подругами, и первый ее вопрос был:

– Не знаете, когда вернется Сергей Александрович?

Именно Галя и Аня Назарова первыми расклеили свою сотню листовок и со смехом рассказывали, как ловко они это сделали: на улицах не горит ни одного фонаря, светит луна, а на небе облака – очень плохо видно. На намеченном месте фасада дома, забора, деревянных ворот Аня смоченной в клейстере кистью мазала и шла вперед. Галя подходила, прислоняла листовку к подготовленному месту, проводила по ней ребром ладони и тоже шагала вперед. Веселые девушки жалели, что никаких приключений не было, но считали, что им мало дали листовок, и предлагали расклеить еще сотню…

Вышедшие утром на улицы многие москвичи, не разобравшись, решили, что предстоит мобилизация поэтов, живописцев, актеров и т. д. У некоторых были отцы, сыновья, родные – люди этих профессий.

В одиннадцать часов утра все имажинисты, подписавшие «Всеобщую мобилизацию», были вызваны в МЧК, и нам объяснили, что подобная манифестация может привлечь нежелательных людишек, которые будут вести себя вызывающим образом по отношению к Советской власти. Наши командоры пытались возражать, но нам растолковали, что зарубежные корреспонденты только и ждут повода, чтобы поднять шумиху в своих газетах. Это верно! Имевший доступ к иностранной печати Шершеневич говорил, что там писали о том, что Петроград сдался белогвардейцам, Москва пала. Еще чаще появлялись сообщения о том, что Советская власть накануне разгрома, а то и ликвидирована. Нам посоветовали самим отменить демонстрацию. Это мы и сделали, явившись 12 июня в 9 часов вечера на Театральную площадь. Народу собралось много, некоторые кричали: «Есенин! Есенин!» Но мы молча ушли.

«Всеобщая мобилизация» вошла в литературу. Но как? Например, в собрании сочинений Есенина[78] этому документу предшествует цитата из «Почти декларации»: «Организовывали потешные мобилизации в защиту революционного искусства». Ничего себе «потешная мобилизация»!

Сперва десятки лет Есенина замалчивали, потом стали о нем писать мемуары, где из кожи вон лезли, чтобы показать только положительное. И Есенин в подобных записях выглядит белым барашком. А потом, скажем, на моих выступлениях, читатели справедливо задавали вопрос: почему Есенин в мемуарах изображается пай-мальчиком? Ведь это же противоречит его собственным стихам и поступкам! Вот я и решил написать правду о Есенине, где, кстати, факты подкрепляются документами. Неужели Есенина ожидает судьба многих великих поэтов: лет через сто-двести историки литературы, литературоведы начнут рыться в архивах, чтобы докопаться до истины. Надеюсь, что найдется у нас такая мужественная редакция, которая доведет эту истину до читателей раньше на один век или на два…

…В журнале «Печать и революция» было напечатано письмо трех командоров, в котором они предлагали наркому Луначарскому организовать публичную дискуссию с участием видных деятелей литературы, науки и философии. Тут же был помещен и ответ Анатолия Васильевича, который отказывался от публичной дискуссии, считая, что имажинисты «обратят ее еще в одну неприличную рекламу для своей группы».

Есенин стукнул кулаком по столу:

– То мы шарлатаны, то мы рекламисты. А кто за нас стихи пишет?

В общем, выступления командоров свелись к тому, что раз имажинистов упрекают в саморекламе, то они и должны ее организовать. Широкую! Шумную! На всю Москву!

Я должен напомнить, что это происходило в 1921 году, когда в искусстве и литературе шли ожесточенные дискуссии, споры, стычки и публика на них охотно шла. Так, например, объявленный в «Стойле» диспут о театре: «Мейерхольд – Таиров» привлек столько народа, что не только было забито все кафе, но огромная толпа встала около дверей и все время увеличивалась. Положение спас А. Я. Таиров, предложивший перенести диспут в свой Камерный театр, где словесное сражение продолжалось до двух часов ночи…

И что же предложили командоры нам, членам «Ордена»? Присвоить улицам столицы наши фамилии, например, на Садовой-Триумфальной, где живет Георгий Якулов, снять дощечку с наименованием улицы, а вместо нее прибить такую же: улица имажиниста Якулова.

Георгий Богданович, как его потом прозвали в театральных кругах, Жорж Великолепный, отказался от этой чести: его фамилию и так знают! Рюрик Ивнев все еще находился в своей резиденции – в Тифлисе, и его фамилию вычеркнули. Борис Эрдман заявил, что его не тянет переименовывать улицы, хотя его фамилией и собираются окрестить Тверскую. Грузинов тоже уклонился от саморекламы.

– Почему ты не хочешь иметь улицу с названием твоей фамилии? – спросил его Кусиков.

– Зачем мне третья улица? – ответил Грузинов. – Две же носят мою фамилию – Большая и Малая Грузинская.

Мы засмеялись. Есенин спросил Николая Эрдмана:

– А ты?

Коля недавно окончил реальное училище, выглядел мальчиком, наверно, впервые надел штатский костюм, но кепка у него была фасонистая, и носил он ее «а-ля черт подери». Он поднялся со стула и заявил:

– Я хочу иметь в Москве улицу моего имени!

Это было сказано с такой важностью, что мы опять засмеялись. Сергей посмотрел на меня.

– А ты?

Я ответил, что пойду вместе со всеми, но смешно вешать дощечку с моей фамилией, ее никто не знает.

Мы вышли вшестером на улицу, моросил осенний дождь, было темно. На Большой Дмитровке приставили легкую лестницу к стене дома, сорвали дощечку с наименованием улицы, и она стала именоваться улицей имажиниста Кусикова. На Петровке со здания Большого театра Мариенгоф снял дощечку и прибил другую: «Улица имажиниста Мариенгофа». Вскоре Кировская сделалась улицей имажиниста Н. Эрдмана, Кузнецкий мост Есенинским, а Б. Никитская – улицей имажиниста Шершеневича.

Кусиков нес дощечки в рюкзаке. Когда мы проходили через Советскую площадь (по пути на Б. Никитскую), Сандро остановился возле статуи Свободы, вынул из рюкзака дощечку размером побольше. Шершеневич осветил ее электрическим фонариком, и мы увидели: «Благодарная Россия – имажинистам». Далее были перечислены все, входящие в орден. Эту дощечку Кусиков предлагал особыми шурупами привинтить к подножию статуи Свободы. Есенин возразил: мы переименовываем улицы, а не памятники. Спор закончился в пользу Сергея.

На следующее утро Кусиков нанял на целый день извозчика и возил знакомых показывать улицу, которой было присвоено его имя. К шести часам вечера дощечка с его фамилией была сорвана. Та же участь постигла и другие дощечки. Есенина провисела дня три-четыре. Нас, имажинистов, никуда не вызывали, в газетах и журналах об этом выступлении не было ни слова, никто о нем не говорил и на литературных вечерах.

Для чего все это было затеяно? Почему во всем этом участвовал Есенин?

Я откладываю ручку в сторону, сижу, думаю, вспоминаю. В письме, адресованном в «Печать и революцию» 15 сентября 1921 года, было такое предложение А. В. Луначарскому: «Если его фраза не только фраза, – выслать нас за пределы Советской России». И под этим письмом, кроме подписей Мариенгофа и Шершеневича, стоит подпись Есенина первой. Как мог решиться Сергей, собственно, эмигрировать из России? Ведь в доброй три четверти своих стихов и поэм он воспевает родину. И еще как воспевает! Что же случилось с Сергеем? Неужели, скажут, озорство? Анархистская выходка?

Я и сам не мог ответить на этот вопрос, пока не прочитал оригинал письма А. В. Луначарскому, который хранился у Чагина. (Тогда Петр Иванович работал в «Советском писателе», а я в месткоме писателей при этом издательстве.) Все письмо было написано рукой Мариенгофа. (Три подписи под ним автографы.) Но абсолютно уверен, что в составлении этого письма принимал главное участие Шершеневич. Анатолий никогда бы не согласился покинуть Россию, что я знаю из многих разговоров с ним. И никогда бы он не вызвал такого оратора, каким был Анатолий Васильевич, на дискуссию об имажинизме, потому что сам обладал посредственным красноречием. Другое дело – Вадим: он, зная тактичность и порядочность Луначарского (более года как заместитель председателя Союза поэтов встречался с Анатолием Васильевичем), мог, бравируя, именно ради фразы, поставить вопрос о высылке имажинистов из России. Мог он и вызвать наркома на дискуссию, так как умел блестяще говорить. Кроме того, в письме говорится о привлечении к публичной дискуссии профессоров Шпета и Сакулина, а с ними лично был знаком только Шершеневич и бывал у них дома. (Кстати, Вадим организовал книгу Сакулина об имажинистах.)

Шершеневич сперва добился согласия Анатолия на подпись под письмом, а потом уже вместе они уговорили Есенина. (Любопытно, крупный художник и влиятельный член ордена Георгий Якулов и письма не подписал, и в переименовании улиц не участвовал.)

Вот каким образом левое крыло сперва побудило Сергея совершить первую ошибку («Всеобщую мобилизацию»), а потом и вторую.

Нужно ли это знать читателю? Обязательно! Иначе, прочитав письмо в редакцию журнала «Печать и революция», которое теперь в собрании сочинений Есенина распространено многомиллионным тиражом, никто не поймет, как и почему великий поэт поставил свою подпись под таким несуразным посланием и участвовал в еще более несуразной выходке.

Неприятно мне об этом писать, но шила в мешке не утаишь: да, Сережа, весной 1921 года ты крепко воевал с членами левого крыла, а осенью поддался им. А ведь за твое предложение было бы абсолютное большинство!..

Что же, Есенин так и подпал под влияние левого крыла? Спустя неделю-полторы сидели я и Грузинов в комнате президиума Союза поэтов, ужинали. Иван стал говорить, что литературные трюки, которые придумали наши командоры, ни к черту не годятся. Лучше бы опять что-нибудь написали, например, на стене Китай-города. И стал доказывать, что литературные трюки хороши тогда, когда их хвалят или ругают в печати. А так, вглухую, кому это нужно? Мы заспорили. В это время в комнату президиума вошел Есенин, я пригласил его поужинать, он снял шубу, шапку, повесил на вешалку и заказал официанту бифштекс по-деревенски и бутылку пива. Он спросил, о чем мы так горячо спорили, Грузинов объяснил. Сергей признался, что действительно выстрелы были сделаны вхолостую и он, Есенин, зря понадеялся на опытность Вадима.

– Игра не стоила свеч! – добавил Сергей. – Еще хорошо, что не послушались Кусикова. Нам бы здорово нагорело за памятник Свободы!

– Ну, с Кусикова взятки гладки! – сказал я. (Сандро в то время остался в Германии.)

– Не велика потеря! – воскликнул Есенин, принимаясь за бифштекс.

Он сказал, что теперь время наших разных манифестаций прошло и нужны стихи, хорошие стихи. К нашему изумлению, он стал критиковать произведения левого крыла, и опять от него досталось Шершеневичу. И слова Сергея не разошлись с делом.

Вскоре нас, имажинистов, пригласили выступить в университете филологи. Председательствовал Мариенгоф. Мы уже прочитали свои стихи, выступал Вадим, после него, как всегда, в заключение должен был выйти на кафедру Есенин. Шершеневич читал известные в те годы стихи:

Мы последние в нашей касте,

И жить нам недолгий срок.

Мы – коробейники счастья,

Кустари задушевных строк.

Ему аплодировали. Но дальше, как ни гремели его сделанные строчки, рифмы, ассонанся и консонанся, студенты плохо принимали его стихи. Вадим разозлился и стал читать первое, программное стихотворение из сборника «Лошадь, как лошадь»: «Принцип басни», где он сравнивает себя с запряженным в пролетку рысаком:

…И чу! Воробьев канитель в полет

Чириканьем в воздухе машется,

И клювами роют теплый помет,

Чтоб зернышки выбрать из кашицы.

Шершеневич посмотрел в упор на сидящих в первых рядах студентов и воскликнул:

Эй, люди! Двуногие воробьи,

Что несутся с чириканьем, с плачами,

Чтоб порыться в моих строках о любви,

Как глядеть мне на вас по-иначему?!

Я стою у подъезда грядущих веков,

Седока жду с отчаяньем нищего,

И трубою свой хвост задираю легко,

Чтоб покорно слетались на пищу вы!

Есенин подошел ко мне и тихо сказал:

– После таких стихов сблюешь! Сейчас выступишь ты…

– Я же выступал, Сережа!

– Я не могу. Прочти «Молнию», «Маляра» и «Песню портного».

– Но Мариенгоф объявит тебя!

Сергей подошел к Анатолию, что-то сказал ему, и тот назвал мою фамилию. Я прочитал «Молнию»:

Ты как молния шальная,

Просверкала в майский день,

И теперь я точно знаю,

Отчего звенит сирень…

Прочитал «Маляра»:

Маляр пришел замазать

И протереть окно, —

И стекла, как алмазы,

Зажглись одно в одно.

Он, фортку открывая,

Не рассчитал толчка:

Нога была от края

Всего на полвершка.

– Послушай, брат,

Довольно!

И так уж хорошо!

– Нет, ты спеши не больно —

Промолвил и сошел.

И он замазал щели,

Работая ножом,

Работал он и целил

В меня косым зрачком.

По рамам рыжей кистью

Прошелся раза два

И, подоконник чистя,

Мне подарил слова:

– Я вот бежал от белых

И зацепил за крюк,

А пуля просвистела:

Не спотыкнись, —

Каюк!

И он накинул куртку

И заломил картуз,

Тугую самокрутку

Легко поднес ко рту.

И чуть склонившись ниже,

Понес ведро белил —

Сей рыцарь кисти рыжей

Дымил и уходил.

После этого я прочитал «Песню (еврейского) портного»[79].

Согну привычно ноги

На тесаном катке, —

Моя игла не дрогнет

В приученной руке.

Есенин взошел на кафедру. Как всегда, у него был бурный успех. Когда мы вышли из ворот университета, трое командоров пошли вперед. До нас доносился их «разговор по душам»: очевидно, Вадим все понял! Подробности разговора я не знаю, только дня через два Сергей сказал:

– Ты понастойчивей созывай наших на заседание!

Но, как ни старайся, теперь правое крыло, с приездом Ивнева, состояло из четырех человек, а левое из пяти. Выручало только то, что часто кто-нибудь из братьев Эрдман не приходил на заседание…

17

Есенин пишет стихи, рассказывает о своих детях. Доклад Мейерхольда. Зинаида Райх вспоминает о своей любви. Письмо Константина Есенина. Стихи-свидетели

В конце осени 1921 года я пришел утром в «Стойло Пегаса», чтобы просмотреть квартальный финансовый отчет, который надо было срочно отправить в Мосфинотдел. В кафе посетителей не было. В углу за столиком сидел Есенин, писал, по его правую руку лежали скомканные листы бумаги: он переписывал начисто свое стихотворение, а это всегда было связано с переделкой. Я молча прошел мимо него – он и головы не поднял, – спустился вниз. Проверив отчет, сопроводительные документы, я подписался и поставил круглую печать «Ассоциации вольнодумцев», которую захватил с собой.

А на прошлой неделе днем я столкнулся с Сергеем в дверях «Стойла», он спросил, надолго ли я здесь застряну. Я объяснил, что только отдам удостоверение буфетчице, которое она просила, и уйду.

– Куда?

– На работу в клуб Реввоенсовета.

– Пойдем со мной бульварами. Третий день над строфой бьюсь, ни черта не выходит. Ты иди рядом, никого ко мне не подпускай!

– Почему ты не спустишься вниз в какую-нибудь комнату «Стойла»?

– Там полотеры, кругом баррикады мебели! А тут – завтраки!

– Хорошо, Сережа. Подожди минуту!

Я отдал бумагу буфетчице, и мы пошли по Тверскому бульвару. Есенин шел, опустив голову, никого и ничего не видя. Только взглянул на памятник Пушкину и, как обычно, улыбнулся. Он что-то шептал, потом бормотал, иногда резко взмахивал правой рукой, точно бросал негодное слово на землю. Навстречу нам шла знакомая поэтесса, она явно намеревалась подойти. Я пошел вперед, остановил ее и попросил не подходить к Есенину. Она так и замерла на месте с испугом. Сергей продолжал шагать, упорно глядя себе под ноги. Теперь он не взмахивал рукой, произносил строфу и вслушивался в нее. Его лицо стало светлеть, и, когда мы прошли мимо памятника Тимирязеву, ступив на Никитский (ныне Суворовский) бульвар, Сергей устремился к первой свободной скамейке. Он сел, стал шарить руками в карманах:

– Вот черт! Бумагу забыл!

Я подаю ему вчетверо сложенный лист писчей бумаги. Есенин опять лезет в карманы, чертыхается. Я понимаю, забыл карандаш, даю свой. Он ложится ничком на скамейку и пишет округлыми, отделенными друг от друга буквами четыре строки – одна под другой… Строфа. Читает ее, вздыхает, садится:

– Вышло! – И обращается ко мне: – Не интересуешься, что я написал?

– Ты не любишь читать в процессе работы!

– Это верно!

– И потом я запомнил твои слова: по одной строфе никогда не суди о целом стихотворении!

– Это тоже верно!..

Конечно, я не мог не запомнить строки, которые он несколько раз произносил вслух. Это стихотворение начинается так:

Сторона ли ты моя, сторона!

Работал Есенин над шестой строфой. Две первые строки остались такими, какими я их слышал:

Ну да что же? Ведь много прочих.

Не один я в миру живой![80]

Две последние строки Сергей потом снова переделал.

Об этом не стоило бы писать, если бы не нашлись мемуаристы, которые заявляют, что Есенин «почти импровизировал» свои стихи. Нет! Трижды нет! За каждой строкой его стихов кроется такое напряжение души, такой неуемный труд, такая беспощадная поэтическая самокритика, что диву даешься, как можно утверждать, Есенин легко сочинял стихи.

Правда, любил он рассказывать байки о том, как легко творить. Даже в поэме написал:

Ведь я мог дать

Не то, что дал,

Что мне давалось ради шутки[81].

А бывало в «Стойле» переписывает, переписывает стихотворение, сложит аккуратно бумагу и скажет:

– Ну, я понес стихи Воронскому![82] Приду к обеду!

Через минут десять-пятнадцать возвращается в «Стойло». В чем дело? Разонравилась одна строка, надо переписать!

Вот, Сережа, то, что ты называешь шуткой, была твоя жизнь. В конце 1925 года, когда почему-либо тебе не писалось, ты места себе не находил, и, может быть, эта шутка и сыграла свою страшную роль в твоей усиливающейся болезни и в том жестоком решении, которое ты принял в ленинградском «Англетере»…

В тот осенний день я снова поднялся наверх «Стойла», опять прошел было мимо пишущего Сергея, но на этот раз он окликнул меня. Я подошел к нему. Переписанное стихотворение лежало на столе, он сложил лист, сунул в карман, а скомканные бумажки бросил в большую пепельницу. Я увидел, как он осунулся, глаза потускнели. Я спросил, здоров ли он?

– Скучаю по моим детям! – ответил он, тяжело вздохнув.

(Он говорил о трехлетней Тане и полуторагодовалом Косте – его детях от Зинаиды Николаевны Райх. Мемуаристы писали о любви Есенина к лошадям, коровам, животным. Но ни в какое сравнение не идет это чувство с его любовью к детям вообще, а к своим в особенности!)

– А по Зинаиде Николаевне скучаешь?

– Дурень! Я же с ней встречаюсь!

(Я понял, что, навещая детей, он встречается с Райх.)

– Извини, Сережа! Не понимаю, почему ты расстался с Зинаидой Николаевной и с детьми?

В глазах его вспыхнули синие огоньки, он откинулся на спинку стула и объяснил, что Мариенгоф невзлюбил Зинаиду, а она его: он, Сергей, был между двух огней. Вспыхнула ссора, и Зинаида ушла от него.

Правильно ли говорил Есенин об отношении Мариенгофа к Зинаиде Райх? В своих неопубликованных воспоминаниях «Мой век, моя молодость, мои друзья и недруги»[83] Анатолий спустя чуть ли не полвека очень резко отзывается о Зинаиде Николаевне как о женщине и актрисе.

– Неужели, Сережа, дело только в отношениях Мариенгофа к Зинаиде Николаевне?

– Еще меня задирала «святая троица»[84].

– Они же не знали Зинаиды Николаевны?

– Говорили, как это я, знаменитый русский поэт, женат на инородке.

– Я слыхал, у Зинаиды Николаевны мать русская, а отец – Николай Андреевич Райх.

– А им не все равно! Эх, да что говорить. Жизнь назад не попятишь!.. – Он заметил, что в кафе вошли посетители и садятся за стол неподалеку от нас, и, нагнувшись, очень тихо закончил: – Я женюсь на такой артистке, что все рот разинут!

(Это было сказано за несколько месяцев до встречи с Айседорой Дункан.)

– Почему обязательно на артистке? – спросил я.

– Хочу, чтобы мой сын был знаменитей меня.

Второй разговор с Есениным на ту же тему состоялся позднее – в конце зимы 1923 года. Он уже побывал за границей, расстался с Айседорой Дункан и был под впечатлением общественного суда над 4 поэтами (А. Ганиным, С. Есениным, С. Клычковым, П. Орешиным), который разбирал дело о случае в московской пивной.

Как только я вошел в «Стойло», швейцар сказал, что Сергей Александрович сидит внизу и просил, если кто-нибудь из имажинистов придет, зайти к нему. Зная, что Есенин избегает одиночества, я спустился вниз.

Сидел он в распахнутой шубе, шапка лежала на кресле, перед ним стояла бутылка белого кислого вина. На этот раз беседа носила еще более откровенный характер, чем в первый раз. Есенин сказал, что не любит стихов Пастернака, Мандельштама, потому что они часто поют о соборах, о церквах. В поэте он, Сергей, ценит свою рубашку (свое лицо), а не взятую напрокат. В стихах важна своя походка, своя кровь (слово «кровь» повторил), быт.

– Вот ты не стесняешься, поешь о своем!

В этот момент официантка принесла мне завтрак. Есенин попросил то же самое дать ему. Она быстро выполнила его просьбу и вдобавок положила перед ним небольшую шоколадку в обертке.

– От тети Шуры!

Помощница повара Александра Яковлевна была влюблена в Сергея, в его стихи и всегда что-нибудь присылала ему сверх положенной порции. С обертки шоколадки глядел чудесный мальчишка. Есенин посмотрел на него:

– На Костю похож! – И, покачивая головой, добавил: – Понимаешь! Третьего дня встал передо мной, такой маленький, такой светлый, и говорит: «Я – Константин Есенин!..»

На его глазах выступили слезы, он смахнул их пальцами.

Все это я писал еще в 1926 году[85], но, по вполне понятным причинам, не упоминал разговора Есенина о Зинаиде Николаевне, которая в то время была женой В. Э. Мейерхольда.

Сергей стал говорить о своем детстве, о родителях, о сестрах. Затем о своем деде Федоре Андреевиче Титове, который читал ему библию, книгу пророков. Как он, Сергей, любил ее пафос, образы. Прочел по памяти отрывки из «Экклезиаста».

– Прекрасный язык философа, – сказал он, – и отрицание божьего промысла.

Есенин откинулся на спинку дивана, зажмурил глаза и с наслаждением прочитал великолепные места из «Песни песней».

– Какие образы! Какой ритм! Настоящая лирическая поэма! – заявил он, и я увидел прозрачно-голубой свет в его глазах.

Я объяснил, что толкователи считают «Песнь песней» драмой, составленной из народных песен.

– Из народных песен? – переспросил Сергей.

Я подтвердил. Он подумал и проронил:

– То-то она так за душу хватает!

Есенин посмотрел на стенные часы (шел первый час) и спросил:

– Разве ты теперь нигде не служишь?

Я ответил, что уже второй год заведую литературной студией клуба Реввоенсовета республики[86]. Теперь работа расширилась: не только выпускаю устный литературный сборник, составленный из произведений сотрудников, но они выступают и в других военных клубах. Организую вечера поэтов, писателей, режиссеров. Все охотно соглашаются: гонорар выдается небольшим продуктовым пайком. Я предложил Сергею почитать стихи в клубе Реввоенсовета и пообещал выдать ему пшеничной муки.

– Сейчас я целый вечер не выдержу! – признался он.

– Я могу для компании пригласить того, кого назовешь.

– Зинаида жаловалась: хочет испечь детям пироги, а муки трудно достать. Пригласил бы ты Всеволода! А меня потом.

– Во-первых, согласится ли Мейерхольд?

– Я поговорю с ним.

– Во-вторых, на вечер придут командиры, бойцы, служащие Реввоенсовета. Все должно быть понятно.

– Я попрошу его рассказать о театре Пушкина. Это у него получается здорово…

Он снова перешел на критику современных поэтов, увлекся и заявил:

– Оттого я доволен, что знаю: лучше всех пою!

Он позавтракал, хотел заказать бутылку вина. Я наотрез отказался пить.

В это время в дверь кабинета постучали, и на пороге возник участковый уполномоченный 50-го отделения милиции. Он отлично знал всех имажинистов, присутствовал на наших вечерах, диспутах и т. п. Участковый спросил о каких-то справках. Есенин хотел угостить его вином.

Уполномоченный стал отказываться, и мы уговорили Сергея идти домой.

Мы стали подниматься по лестнице. Вдруг Сергей сказал, что хочет разыграть буфетчицу. Он растрепал свои волосы, притворился пьяным, и я, поддерживая его под руку, повел наверх, а сзади шел участковый уполномоченный. Увидя буфетчицу за стойкой, Есенин рванулся от меня и хриплым голосом крикнул, что сейчас перебьет бутылки.

Е. О. Гартман (буфетчица) ахнула и нырнула за стойку. Мы засмеялись. Сергей спокойно подошел к зеркалу, расчесал волосы, надел шапку, застегнул шубу. Заметив, что буфетчица испуганно смотрит на него, он приподнял шапку и сказал по-английски:

– Гуд бай!

Буфетчица развела руками и засмеялась. Я попросил ее показать участковому справки, которые он требовал.

Конечно, об этом эпизоде можно бы и не рассказывать, но мне хочется восстановить истину о Сергее. Я уже писал о том, как он любил разыгрывать людей. Нередко делая это артистически, притворяясь хмельным. Вот почему рождались мифы о том, что он день и ночь бывает нетрезвым, что в таком виде выступает с чтением своих стихов, даже больше, пишет их.

В памяти сохранился такой случай. Есенин в распахнутой шубе, в заломленной на затылок шапке ввалился в «Стойло», занял место за отведенным для членов «Ассоциации» столиком. Он позвал официантку Нину, которая всегда его обслуживала и была в курсе дела. Она поставила ему на стол белый фарфоровый чайник, в которых обычно в те времена подавали водку, принесла нарезанную ломтиками селедку и порцию ржаного хлеба. Есенин налил себе стакан, залпом выпил, отломил корочку хлеба и стал жадно нюхать.

Любители скандалов не сводили глаз с поэта, который на их глазах пьянел. Трусливые посетители расплачивались и покидали кафе. А Сергей постепенно входил в свою роль, хотя в чайнике была содовая вода…

Меня позвали вниз: оказывается, там уже два часа работала комиссия во главе с представителем Моссовета. Пришли члены комиссии по той причине, что мы вовремя не прислали квартальный отчет. А он с приложением документов уже был составлен, я поставил на нем круглую печать «Ассоциации», подписался и просил это сделать Есенина. Он все забывал, а без его подписи отчет был недействителен.

Я сказал членам комиссии, что Сергей здесь, сейчас придет и подпишется. Они ответили, что ждут пять минут, иначе составят акт. Я быстро поднялся наверх, Есенин натуральным голосом захмелевшего человека требовал, чтоб ему подали уху из стерлядей. Официантка Нина, подыгрывая ему, ответила, что стерлядь кончилась!

– Наловите, я подожду! – сказал Сергей…

В это время я подошел к столику, сел и тихо объяснил Есенину, что происходит внизу. Если он сейчас не подпишет отчет, то составят акт, и на нас наложат немалый штраф. Продолжая игру, Сергей встал и, покачиваясь, пошел за мной, крикнув:

– Продолжение в следующем номере!

Он подписался под отчетом, а через две-три минуты так очаровал членов комиссии, что они просили его не волноваться: штрафа не будет. Он пригласил их поужинать, они отказались.

– Ладно! – сказал он. – Пойдемте! Я прочту новые стихи!

Что же могли подумать посетители «Стойла»? Те, которые ушли, были уверены, что Сергей пришел в кафе нетрезвым. Те, которые остались, могли подтвердить и это, и то, что он затеял перебранку с официанткой, и, главное, то, что он читал стихи, будучи во хмелю.

Знали ли подоплеку таких розыгрышей Есенина? Очень немногие. В частности, был в курсе дела поэт, впоследствии детский писатель Гурий Окский, который долгое время был моим помощником в клубе поэтов. Гурий правдиво описал, как, придя в клуб, Сергей опрокинул тарелку с соусом на голову нэпмана, отпускающего хамские реплики по адресу читающих стихи молодых поэтов. «…Заметьте, в тот вечер Сергей Есенин был трезв, – пишет Гурий, – абсолютно трезв, что, однако, не помешало возникнуть на другой день слухам о новом пьяном скандале, затеянном поэтом»[87].

Разумеется, можно спросить, почему Есенин любил разыгрывать других и не обижался, когда разыгрывали его. Но зачем спрашивать, когда, он сам честно ответил;

Оттого, что без этих чудачеств

Я прожить на земле не могу[88].

Да как он, по своей натуре веселый и общительный, мог без них прожить? Улыбнитесь, читатель, узнав об этих чудачествах великого поэта, стихи которого вас волнуют, радуют, печалят, вызывают восторг, любовь, слезы, гнев. Ведь недолго осталось до того дня, когда наши композиторы переложат многие его стихи на музыку, и эти песни будут сопровождать наших детей и внуков от первого до последнего вздоха…

Я встретился с Мейерхольдом, и он согласился выступить в клубе Реввоенсовета с докладом: «Манифест Пушкина». Перед вечером я заехал за ним на машине и повез в клуб. Собравшиеся в клубе уже ждали его выступления.

Я вел этот вечер, записывая желающих выступить, принимал из зала записки с вопросами. Естественно, успел только кое-что занести в блокнот о самом выступлении Мейерхольда. Несколько лет спустя я купил старый журнал и в его статье «Бенуа-режиссер»[89] нашел основу того, о чем говорил Всеволод Эмильевич:

«Манифест Пушкина – сплетение двух лейтмотивов: театр – условен и театр – народен… – писал Мейерхольд. – Насколько много, однако, Пушкин таил в себе уверенности, что театр доступен пониманию народа и что именно народ рано или поздно составит желанный партер, видно из отношения поэта к современному ему зрительному залу (блестящая характеристика дана в его „Замечаниях о русском театре“) и из тех вопросов, ответа на которые он искал у себя: „Где, у кого выучиться наречию, понятному народу? Какие суть страсти его народа, какие струны его сердца?“ («О драме», примеч. Мейерхольда. – М. Р.). „Я твердо уверен, – говорит Пушкин, – что нашему театру приличны народные законы драмы Шекспировой…“»

Рассказав о трагедиях Шекспира, Мейерхольд перешел к маленьким драмам Пушкина, а потом стал пояснять, как он вообще толкует драмы и комедии и как ставит их.

Прекрасный доклад Всеволода Эмильевича, сопровождаемый чтением отрывков из произведений Шекспира и Пушкина, был одобрен горячими аплодисментами. Ему было задано немало вопросов, и выступление Мейерхольда, на которое было отведено сорок-пятьдесят минут, затянулось на полтора часа.

Обратно я провожал его на машине. Он долго сидел молча, потом с глубокой грустью сказал:

– Все-таки как должно меня поймут лет через двести!

Он ошибся, великий режиссер! Его давно поняли, и у него многому учатся…

Когда автомобиль остановился у подъезда дома № 32 по Новинскому бульвару, Всеволод Эмильевич пошел в свою квартиру, шофер понес муку. Я поднялся вместе с ними, дверь открыла Зинаида Николаевна Райх. Я был знаком с ней, поздоровался, и она пригласила зайти к ним. Мейерхольд ушел к себе отдыхать.

Сперва она спросила, что я пишу, какая у меня работа в клубе Реввоенсовета. Потом поинтересовалась, бываю ли я в театре Мейерхольда и в какой пьесе ее видел. Тогда я смотрел Зинаиду Николаевну в ролях Стефки (пьеса А. Файко «Бубус»); Стеллы («Великодушный рогоносец» Кроммелинка). А впоследствии в ролях Варвары (пьеса Н. Эрдмана «Мандат»); Маргариты Готье («Дама с камелиями» А. Дюма-сына); Елены Гончаровой («Список благодеяний» Ю. Олеши); Анны Андреевны («Ревизор» Н. В. Гоголя); Софьи («Горе от ума» А. С. Грибоедова); Фосфорической женщины («Баня» В. Маяковского).

Она выделялась среди артисток театра. Впрочем, есть более авторитетный ценитель таланта Зинаиды Николаевны – В. В. Маяковский, и я сошлюсь на его слова, сказанные на диспуте о постановке «Ревизора».

«Зинаида Райх. Выдвинули ее на первое место. Почему? Жена. Нужно ставить вопрос не так, что потому-то выдвигают такую-то даму, что она его жена, а что он женился на ней потому, что она хорошая артистка»[90].

Здесь уместно привести слова о Зинаиде Николаевне наркома Александра Дмитриевича Цюрупы, которому в 1920 году летом я, заведующий клубом Чрезвычайного отряда по охране Центрального правительства республики, не раз заносил билеты на концерты. В один из моих приходов на дачу Наркомпрода Цюрупа поинтересовался, как поживают Есенин и Райх, которых он знал. Я сказал, что они разошлись. Александр Дмитриевич удивился:

– Зинаида Николаевна – привлекательная, умница, с огоньком. Думается, у нее есть склонность к искусству.

– К какому? – спросил я.

Александр Дмитриевич подумал, засмеялся:

– Наверно, она лучше меня знает!

Это было сказано за семь лет до выступления Маяковского по поводу таланта Зинаиды Николаевны.

Безусловная заслуга Всеволода Эмильевича состояла в том, что он сумел открыть в ней незаурядную актрису. Впрочем, экивоки на мужа-режиссера, который дает играть основные роли своей жене, долгое время господствовали в среде наших кинематографистов.

Разговаривая с Зинаидой Николаевной, я видел перед собой не только красивую, образованную, но и обаятельную женщину. Думаю, последнее качество сыграло немаловажную роль в том, что она имела успех на сцене.

В конце концов Зинаида Николаевна стала расспрашивать о Есенине.

– Раньше мы часто встречались с Сережей, – сказала она, – теперь гораздо реже!

(И опять я понял, что частые встречи происходили при посещении Сергеем его детей Тани и Кости.)

Зинаида Николаевна была удручена тем, что после возвращения из-за границы Есенин стал все больше и больше тосковать. Она сказала, что теперь их встречи частенько выливаются в разговор о том, чтобы Сергей не забывал, что у него двое детей. Она не затрагивала бы этого вопроса, но считает, что, во-первых, каждый отец должен заботиться о своих детях; во-вторых, у Всеволода Эмильевича от первой жены – Ольги Мундт – есть трое детей, и он их содержит…

Потом она вспомнила о знакомстве с Есениным в Петрограде летом 1917 года. Ей шел двадцать второй год, друг Есенина поэт Алексей Ганин пригласил поехать на свою родину – в Вологду – Зинаиду Николаевну и Сергея. (Этот разговор происходил в редакции газеты «Власть народа», где работала секретаршей Райх и куда зачастил Есенин.) И вот они втроем отправились в Вологду. Сергей и Зинаида Николаевна, красивые, обаятельные, темпераментные, ходили по городу за руку и, охваченные огнем любви, не могли оторваться друг от друга. В том, что у Есенина это была настоящая сильная любовь, читатель убедится на следующих страницах. А сейчас следует обратить внимание на дарственную надпись на своей фотографии, которую он подарил Зинаиде Николаевне:

За то, что девочкой неловкой

предстала ты мне

на пути моем.

Сергей.

В Вологде Есенин и Зинаида Николаевна зарегистрировались как муж и жена.

– Леша Ганин был моим поручителем в загсе и шафером на нашей свадьбе, – закончила Зинаида Николаевна.

В то время Сергей дезертировал из царской армии, потом не хотел служить «главноуговаривающему» Керенскому. Он приобрел паспорт на чужое имя и поехал с Зинаидой Николаевной в свадебное путешествие на север. Им пришлось побывать на Белом озере, пожить в Архангельске. Есенин опасался, что его могут здесь разыскать, и подался с Зинаидой Николаевной на Соловецкие острова.

В Петроград они вернулись незадолго до Октябрьской революции. Об этом Есенин писал:

Хотя коммунистом я не был

От самых младенческих лет, —

Но все же под северным небом

Винтовку держал за Совет[91].

У меня записано, что после того как Мейерхольд выступил в клубе Реввоенсовета, я рассказал об этом Сергею. Он заявил, что Зинаида Николаевна пригласила его на блины. И добавил, чтоб я помалкивал о том, что он рассказал о ней и о себе.

– Не хочу, чтоб это дошло до нее. Еще возомнит о себе!..

…Вот, собственно, и все, что я знал о взаимоотношениях Сергея и Зинаиды Николаевны. После смерти Есенина я встречался с ней и Мейерхольдом, но, естественно, нам тяжело было говорить о Сергее.

Есть ли мемуаристы, которые подтверждают, что Сергей любил по-настоящему только свою первую жену Зинаиду Николаевну? Да! Вот что пишет о Есенине его друг с 1918 года, коммунист-литератор Георгий Устинов:

«Любил ли он кого? Я думаю, любил только первую жену. Он очень хорошо говорил о Дункан, о некоторых других… но у него не было постоянной любви, кроме той, которая при этом была мучительной, потому что он не мог сойтись снова, и от него ушли»…[92]

По той же причине, что и я, Г. Устинов в 1926 году не называет фамилию первой жены Есенина…

Летом 1939 года до меня дошла весть, что Мейерхольд арестован, потом погиб и был реабилитирован посмертно.

Позднее прошел слух об убийстве Зинаиды Николаевны. Якобы вечером пришли навестить ее два молодых человека, которые раньше бывали у Мейерхольда. Зинаида Николаевна пригласила их выпить чаю, закусить. Когда молодые люди собрались уходить, они вдруг накинулись на хозяйку, бросили в кресло, привязали к нему накрепко. Они приставили нож острием к ее сердцу и потребовали, чтоб она сказала, где лежат золотые запонки и портсигар Мейерхольда.

И вот, чтобы проверить эти факты, я встретился с сыном Сергея и Зинаиды Николаевны – Константином Есениным, который, по моим сведениям, жил на одной квартире с матерью около двадцати лет.

Я процитирую несколько строк о нем из книги заслуженного мастера спорта Андрея Старостина:

«А вот еще один постоянный посетитель, и не только посетитель, а строитель Центрального имени Ленина стадиона в Лужниках инженер Константин Сергеевич Есенин. Сын знаменитого поэта Константин Сергеевич не пишет стихов. Но о футболе говорит поэтически…

Его диаграммам и таблицам о делах футбольных может позавидовать кафедра института физкультуры. „Живая энциклопедия“ – зовут Константина Сергеевича друзья…

Константин Сергеевич очень занятый человек, много работает на стройках страны. Но если кто-нибудь из футболистов или тренеров страны хочет спросить о чем-нибудь у Есенина, посоветоваться, Константин Сергеевич всегда находит для этого время, говорит охотно, страстно, поэтично»[93].

Остается добавить, что и пишет Костя (так он разрешил мне называть себя) о футболе поэтично, и цифры ложатся в тексте, как рифмы в строфе.

(Не надо забывать, что и дочь Есенина от Зинаиды Райх Татьяна напечатала в первом номере журнала «Новый мир» за 1962 год хорошую повесть: «Женя – чудо XX века».)

Лицом Костя – вылитый отец: рот, нос, скулы, губы – все Сергея. Говорит он, волнуется, возмущается, смеется, жестикулирует точь-в-точь как отец. Не любит лишних слов, гордый, знающий себе цену, терпеть не может лжи. Более того, любит писать сокращенные слова – все, все, как отец!

Костя рассказал о матери, о ее встречах с отцом, Сергеем Есениным, в то время, как она была замужем за Мейерхольдом. Он сопровождал меня к старой подруге его матери – Зинаиде Вениаминовне Гейман.

Престарелая, любезная женщина рассказала, как в ее комнате бывали Сергей и Зинаида Николаевна. Гейман сказала, что Зинаида Николаевна говорила о Есенине: «Моя сказка, моя жизнь». Перед десятой годовщиной смерти Сергея, в 1935-м, Зинаида Николаевна подарила старой подруге свою фотографию. Я прочитал надпись: «Накануне печальной годовщины (1925–1935) мои печальные глаза – тебе, Зинуша, как воспоминание о самом главном и самом страшном в моей жизни – о Сергее. Твоя Зинаида, 1935, 13 дек.»

Мейерхольд горячо любил Зинаиду Николаевну и говорил ей: «Ты – моя жизнь, а моя жизнь – это ты!» Конечно, от его глаз не укрылись встречи Есенина с Зинаидой Николаевной. Впрочем, об этом, как и о других фактах, связанных с жизнью отца и матери, правдиво написал мне Костя Есенин:

«Уважаемый Матвей Давидович!

Отвечаю на Ваше письмо, на интересующие Вас вопросы в той степени, насколько могу ответить.

Мой отец – Сергей Александрович Есенин разошелся с моей матерью – Зинаидой Николаевной Райх после короткой ссоры, к которым были склонны эти оба темпераментных человека.

Совсем маленьким мальчишкой я видел их в столкновении по каким-то финансово-хозяйственным вопросам, и в моей памяти запечатлелась мизансцена, похожая на: „Вы помните, вы все, конечно, помните, как я стоял приблизившись к стене, взволнованно ходили вы по комнате и что-то резкое в лицо бросали мне“[94].

Безусловно, судя по рассказам матери и ее подруги – Зинаиды Вениаминовны Гейман, – сыграли роль и „друзья“ отца, из группы „мужиковствующих“, неприязненно относившихся к моей матери.

Она и сама относилась к ним с неприязнью, видя их тлетворное влияние на отца.

Видимо, сыграла во всем этом деле роль и нерусская фамилия матери – Райх, которую она получила от своего отца – моего деда. „Мужиковствующие“ настаивали на ее нерусском происхождении, в то время как мать у нее была русской, даже вышедшей из захудалого дворянского рода (Анна Ивановна Викторова). Отец матери – Николай Андреевич Райх – железнодорожник, выходец из Силезии. Национальная принадлежность его затерялась в метриках прошлого века.

Насколько мне известно, мать и Сергей Александрович переживали разрыв мучительно, и даже после того, как мать вышла замуж за Всеволода Эмильевича Мейерхольда, встречались неоднократно на квартире Зинаиды Вениаминовны Гейман. Всеволод Эмильевич, по словам З. В. Гейман, – а он был человеком наблюдательным, – узнал об этих встречах и имел серьезный разговор с Зинаидой Вениаминовной.

– Вы знаете, чем все это кончится? Сергей Александрович и 3инаида Николаевна снова сойдутся, и это будет новым несчастьем для нее.

Всеволод Эмильевич был арестован 20 июня 1939 года. Мне было уже 19 лет. Я отлично помню всю эту „эпопею“ в мельчайших подробностях.

Что касается смерти Зинаиды Николаевны, то хочу Вас, Матвей Давидович, уверить, что „молва“ многое нанесла на это довольно просто объяснимое убийство. Не буду Вам об этом писать. Скажу только, что следствие по этому делу велось очень бестолково и бессистемно, сомневаюсь и в том, что оно было добросовестным…

Я уехал из Москвы в Константинов, под Рязань, вечером 13 июля, а в ночь с 14 на 15 и случилась эта трагическая беда.

Ограбления не было, было одно убийство. Всякие „мифы“ о золотых портсигарах и запонках – действительно мифы.

У Мейерхольда никогда не было золотого портсигара, да если бы и был, он был бы конфискован при обыске, так как при арестах и обысках, как известно, все золотые вещи конфискуются.

Насколько мне известно из весьма солидных источников, по делу матери были осуждены три совершенно между собой не связанные бандитские группы.

Всякие разговоры о моем „неесенинском“ происхождении, конечно, мне давно были известны. Известна и реплика, приписанная Мариенгофом отцу: „Есенины черными не бывают“.

В то же время фотографию мою отец носил в своем бумажнике до последнего дня.

Желаю Вам

доброго здоровья и

постоянной бодрости

К. Есенин

2 декабря 1967 г.».

Всякие комментарии к этому письму Кости Есенина излишни. Однако он – и не без основания – дает понять, что стихотворение его отца «Письмо к женщине» посвящено его матери Зинаиде Николаевне.

А в этом стихотворении есть такие строки:

Любимая!

Я мучил вас.

У вас была тоска

В глазах усталых:

Что я пред вами напоказ

Себя растрачивал в скандалах.

И дальше:

Я стал не тем,

Кем был тогда,

Не мучил бы я вас,

Как это было раньше.

За знамя вольности

И светлого труда

Готов идти хоть до Ламанша.

И под конец Есенин перекликается с темой Онегина – Татьяны любимого им Пушкина:

Простите мне…

Я знаю: вы не та —

Живете вы

С серьезным умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Это стихотворение Есенин напечатал в газете «Заря Востока» в ноябре 1924 года спустя шесть лет после расставания с Зинаидой Николаевной. Он все еще помнит о ней. Но в одном он ошибается: она тоже не забыла о нем!

В том же году, на месяц позже, в той же газете Сергей опубликовал «Письмо от матери». Я слышал, как впервые он его читал. Когда дошел до цитируемых мной строк, он сделал паузу, побледнел, опустил голову (чего никогда не делал, читая свои стихи) и произнес их с таким надрывом, как будто у него сердце оборвалось:

Но ты детей

По свету растерял,

Свою жену

Легко отдал другому,

И без семьи, без дружбы,

Без причал

Ты с головой

Ушел в кабацкий омут.

Стихи Есенина – его исповедь. В стихотворении «Собаке Качалова», которое написано в марте 1925, он говорит:

Мой милый Джим, среди твоих гостей

Так много всяких и невсяких было,

Но та, что всех безмолвней и грустней,

Сюда случайно вдруг не заходила?

Она придет, даю тебе поруку.

И без меня, в ее уставясь взгляд,

Ты за меня лизни ей нежно руку

За все, в чем был и не был виноват[95].

Общеизвестно, что В. Э. Мейерхольд с Зинаидой Николаевной часто бывали в гостях у Василия Ивановича Качалова. Мариенгоф в своих воспоминаниях[96] правильно объясняет, что последние две строфы относятся к Зинаиде Николаевне.

Таким образом, в марте 1925 года, за несколько месяцев до своей смерти Сергей еще пишет о своей незабываемой утрате – о любви к Зинаиде Николаевне…

18

Айседора Дункан. Любовь к детям. Французский паспорт Дункан. Письмо Кусикова

В конце 1921 года Якулов сказал, что Айседора Дункан влюбилась с первого взгляда в Есенина, да и Сергей не остался к ней равнодушен.

Дункан приезжала в царскую Россию после японской войны, когда я учился в первом классе училища и, естественно, не мог видеть ее танцев. Но я вспомнил, что в одном из журналов[97] был помещен ее скульптурный портрет и даже фотография школы Айседоры Дункан, которой, разумеется, руководили ее последователи. Там же были фотографии под рубрикой «Ритм и пластика» других танцовщиц-босоножек. Пребывание Дункан в России оставило след.

Зачем же снова приехала в Россию Дункан? Она собиралась не только сама танцевать, но и организовать школу танцев для детей. Римский поэт-сатирик Ювенал писал: «Здоровый дух в здоровом теле». Высокоодаренная танцовщица утверждала: «В свободном теле свободный дух». Она предугадывала массовое развитие в нашей стране физической культуры, спорта и, в частности, художественной гимнастики.

Есенин рассказывал, что Изадора (так называл он Дункан) за границей заявляла, что она хочет ехать в Советскую Россию. Конечно, буржуазные газеты подняли вой, а про белогвардейские и говорить нечего. В те годы в западной печати укрепился миф о национализации в Советской России женщин. К примеру, в интервью американский сенатор Кинг говорил: «Самцы-большевики похищают, насилуют, растлевают женщин, сколько хотят». А о том, что в России – разруха, сыпной тиф, голод, людоедство, писали и в западных странах, и в США так залихватски, что там с минуты на минуту ждали «конца большевиков». Айседора Дункан, несмотря на все предостережения, все-таки приехала к нам. Это был подвиг большой артистки – революционерки в искусстве танца.

Есенин созвал нас, имажинистов, в «Стойле» поздно вечером. Он привез Дункан после ее выступления: она была одета в длинный красный хитон, а поверх него – в меховое манто. Это была величественная женщина со светло-бронзовыми волосами. Она напоминала только что сошедшую со сцены королеву. Сергей каждого из имажинистов представил Айседоре и сказал о нем несколько слов. Чтоб ей было понятно, Шершеневич переводил это на французский язык. (Она не говорила по-русски.) Потом Вадим рассказал ей об основах имажинизма. Есенин пригласил всех нас заходить к нему в особняк на Пречистенке.

В этот вечер в «Стойле» Сергей читал монолог Хлопуши из драматической поэмы «Пугачев». Как всегда, он имел огромный успех, и его не отпускали, пока он не выступил с лирическими стихами. Дункан горячо аплодировала ему и кричала:

– Браво, Езенин!

Как-то раз Сергей сердито спросил меня, почему я не прихожу на Пречистенку. Может быть, мне прислать особое приглашение? Но сам же Сергей сказал Грузинову, а он мне, что ему, Есенину, не стало житья от гостей, которые не дают работать.

Мне пришлось отправиться к Сергею за его подписью со срочным отчетом в Моссовет о выступлениях членов «Ассоциации». Дверь открыла горничная (камеристка) Жанна. С ее слов, произнесенных на смеси французско-русского языка, я понял, что Есенин работает, и, чтобы не беспокоить его, решил подождать, пока он сам не выйдет. На столике с золочеными ножками лежали иностранные журналы, я стал рассматривать рисунки и фотографии. За этим занятием и застал меня Сергей. Я пошел за ним в комнату, где почти все электрические люстры были обмотаны цветными шалями.

Сергей рассказывал об Айседоре с любовью, с восторгом передавал ее заботу о нем. Думается, Есенин своим горячим молодым чувством пробудил в Айседоре вторую молодость. Конечно, не обошлось в этих отношениях и без возникшего у Дункан материнского чувства по отношению к Сергею, который был намного моложе ее. Кстати, когда в разговоре зашел вопрос о ее возрасте, он ответил, что она старше его лет на десять. Я с умыслом упоминаю об этом, потому что в тот год Айседоре (если взглянуть хотя бы на ее фотографию) можно было дать намного меньше лет, чем было на самом деле. Я уже писал о том, как Есенин любил детей. В этом сказывалась тоска по своим детям – Косте и Тане. Скорбела и Дункан по своим детям: сыну Патрику и дочери Дердр, погибшим в автомобильной катастрофе. Она работала с детьми, а ведь делать это без любви к ним нельзя. И эта обоюдная любовь к детям сближала Сергея и Айседору. Конечно, их взаимному чувству способствовало и то, что они, по существу, как все великие люди, были одинокими да еще по натуре бунтарями. С умилением рассказывал мне Сергей, как Изадора обожает своих маленьких учениц и считает каждый свой урок праздником.

Я уже дал подписать Есенину принесенную мной бумагу, когда появилась Дункан. Она пришла после урока танцев, проведенного с детьми, взволнованная, радостная. Она говорила со мной по-немецки, иногда вставляя в фразу французские слова, и расспрашивала о том, что я делаю. Я откровенно рассказал о своей работе, она хотела охарактеризовать ее, но не могла подобрать нужных слов. Есенин помог, сказав обо мне, что я разрываюсь на десять частей. Я с грехом пополам перевел это, Дункан засмеялась и сказала, что русский язык замечательный.

Только один раз я видел, как танцевала освещенная светом разного цвета Дункан «Славянский марш», Шестую симфонию П. И. Чайковского и Интернационал. Я отнюдь не считаю себя знатоком хореографии, но сила выразительности жестов и мимики танцовщицы были потрясающи.

Чтобы читателю было ясней, я процитирую строки знаменитого французского скульптора Эмиля Антуана Бурделя[98]:

«Айседора – воплощение пропорции, подчиненной стихийному чувству: она смертна и бессмертна, и оба ее лика представляют закон божественного начала, который дано человеку постигнуть и слить со своей жизнью.

Музы, изваянные мной на фасаде театра[99], родились в моем сознании, пока я следил за пламенным танцем Айседоры – она была главным моим источником…

Вы ведь узнали Айседору Дункан на моем фризе рядом с задумчивым Аполлоном, чья лира вдохновила ее волшебный танец…

За что судьба обрушила свой удар на ее любящее материнское сердце, поразив двух детей, в которых она мечтала увидеть продолжателей своего искусства?

„Я танцую в душе“, – признавалась она; ее величие еще возрастет. Искусство – это вечная борьба. Айседора страдает за всех, гений несет ей трагедию, извечный удел поэтов».

Думаю, последние строки можно полностью отнести к великому поэту Сергею Есенину!

В начале мая 1922 года, после бракосочетания с Дункан, Есенин попросил собрать всех имажинистов в «Стойле», внизу, в самой большой комнате. Было много цветов, шампанского, говорили тосты. Шершеневич разразился речью на французском языке. Сергей заявил, что он уезжает со своей женой в заграничное турне. Его глаза сияли светло-голубым светом, он как бы упивался своим счастьем. Я вспомнил его слова о том, что он женится на такой артистке – все рот разинут, и будет иметь сына, который станет знаменитей, чем он. Но ведь «мужиковствующие» прямо в глаза ему говорили, что он женился на богатой старухе. Старухе! А он в ответ только улыбался.

Только в 1965 году, прочитав книжку И. Шнейдера[100], я понял, в чем дело. Случилось это перед тем, как Сергей отправился с Дункан в загс.

«Накануне Айседора смущенно подошла ко мне, – пишет Шнейдер, – держа в руках свой французский паспорт.

– Не можете ли вы тут немножко исправить? – еще более смущаясь, попросила она.

Я не понял. Тогда она коснулась пальцем цифры с годом своего рождения. Я рассмеялся – передо мной стояла Айседора, такая красивая, стройная, похудевшая и помолодевшая, намного лучше той Айседоры Дункан, которую я впервые, около года назад, увидел в квартире Гельцер.

Но она стояла передо мной, смущенно улыбаясь и закрывая пальцем цифру с годом своего рождения, выписанную черной тушью…

– Ну, тушь у меня есть… – сказал я, делая вид, что не замечаю ее смущения. – Но, по-моему, это вам и не нужно.

– Это для Езенин, – ответила она. – Мы с ним не чувствуем этих пятнадцати лет разницы, но она тут написана… и мы завтра дадим паспорта в чужие руки… Ему, может быть, будет неприятно… Паспорт же мне вскоре будет не нужен. Я получу другой.

Я исправил цифру».

С этим французским паспортом Дункан и регистрировалась в загсе, и получила визу в Германию, и подала ходатайство о визе для въезда во Францию[101]. Правильный год рождения Дункан 1878, Шнейдер поправил эту цифру на 1884, то есть омолодил Дункан на шесть лет, и по паспорту ей было всего тридцать восемь. (Она и выглядела не старше!) Влюбленный в Айседору Сергей торжествовал, понимая, что его мечта о сыне сбудется.

Конечно, можно возразить, что Есенин все-таки знал, сколько лет Айседоре. От кого он мог это узнать? Он был настолько тактичен, что никогда не задал бы подобного вопроса любимой женщине. (И какая женщина, особенно артистка, ответит на это правдиво, да еще влюбленному поэту, который на много лет моложе ее?) Понятно, что по той же причине у друзей и знакомых справок Сергей тоже не наводил. И зачем это нужно, когда есть официальный точный документ – паспорт?

Что же касается до богатства Дункан, о чем ходили слухи (у Айседоры золотой дворец в Париже стоимостью в восемь миллионов франков, у нее миллионы на текущем счету в заграничных банках и т. п.), то все это оказалось блефом. И сам Есенин пишет в одном из своих писем из-за границы:

«Изадора прекраснейшая женщина, но врет не хуже Ваньки (Старцева. – М. Р.). Все ее банки и замки, о которых она пела нам в России, – вздор. Сидим без копеечки, ждем, когда соберем на дорогу и обратно в Москву»[102].

Мариенгоф в своем «Романе без вранья» представил Есенина читателям как отчаянного славолюбца. Прошло несколько десятков лет, и в посмертных воспоминаниях Анатолия Сергей снова фигурирует как непревзойденный ловец славы.

«Есенин пленился не Айседорой Дункан, – пишет он, – а ее мировой славой. Он и женился на ее славе, а не на ней – отяжелевшей, но красивой женщине, с искусно окрашенными в темно-красный цвет волосами»[103].

Женился на Дункан, и не один раз, а два (второй раз за границей), и жил с ней, не любя ее. Ведь так выходит? Для чего же Есенин это сделал? Анатолий поясняет: «Ему было лестно ходить с этим „мировым именем“ по Петровке, появляться в кафе поэтов, на театральных премьераx и слышать за своей спиной шепот, в котором сочетались слова: „Дункан – Есенин… Есенин – Дункан“»[104].

После этих слов Мариенгофа, кто же Сергей? Он выглядит пустозвоном, хвальбушкой! А вот с этим любой человек, кто знал лично Есенина, ни за что не согласится. Сергей был обаятельным, умным человеком, хорошо знал жизнь, людей, литературу, отлично разбирался в литературной политике. Нет, или Есенин что-то скрыл от Анатолия относительно своего чувства к Дункан, или Мариенгоф что-то проглядел в этих отношениях.

Да и зачем в 1922 году Сергею нужно было тешить себя близостью к «мировому имени», поднимать свою славу с помощью чужой? Еще в 1920 году он писал, обращаясь к родителям:

О, если б вы понимали,

Что сын ваш в России

Самый лучший поэт![105]

Да, если беспристрастно к этому подойти, то так и было, так и есть!

Более того, в 1923 году Есенин заявлял:

Не искал я ни славы, ни покоя,

Я с тщетой этой славы знаком…[106]

Нет, дружище Толя, приписал ты Сергею не свойственную ему погоню за славой с помощью «мирового имени»!

Перед отъездом за границу Есенин дал телеграмму А. Кусикову (Сандро) в Берлин. Об этом мне сказал Мариенгоф.

– Зря Сережа связался с Кусиковым! – пробурчал он.

Кусиков писал мне из Парижа, зная, что, как член секретариата ордена, я должен ему ответить. Основная тема всех его писем:

«Все „друзья“ меня любят, все „уважают“ и все „ценят“, а на деле получается наоборот: два года я за границей и два года мои „российские друзья“ применяют все способы к тому, чтобы только как-нибудь затереть меня и заклевать. Четвертый журнал[107] выходит. Казалось бы, как это так – имажинизм без меня? Кто же больше меня во всех отношениях сделал для имажинизма? А в этих журналах только дух мой витает, а меня нет. Стыдно, господа хорошие!»

О Есенине Кусиков пишет (письмо помечено мартом 1924 года, то есть спустя полгода после приезда Сергея из-за границы):

«О Есенине не говорю только потому, что он слишком много говорит обо мне невероятного, небывалого и до ногтей предательски лживого. Проще говоря, этот озлобленный человек делает специфически-Есенинские штучки. Мне обо многом писали друзья – я же просил всех и прошу опять: ни одному слову этому человеку не верить…» (Всюду орфография Кусикова. – М. Р.)

Что писал из-за границы Сергей?

«О берлинских друзьях я мог бы сообщить очень замечательное (особенно о некоторых доносах во французскую полицию, чтобы я не попал в Париж)».

Какую же цель преследовал Сандро?

Вот что пишет Есенин:

«Ах, какое поганое время, когда Кусиков и тот стал грозить, что меня не впустят в Россию»[108].

Значит, Кусиков хотел, чтобы Сергей остался в эмиграции!

Весной 1925 года я получил снова письмо от Кусикова. Он писал:

«Если вздумаешь на месяц-другой прикатить в рыжий Париж, и если тебе нужно будет помочь визовыми затруднениями, напиши! (текст Кусикова. – М. Р.). Использую все мои знакомства и сделаю все что смогу!» (Подчеркнуто Кусиковым. – М. Р.).

Ясно, что у Кусикова были такие крупные связи, что он мог содействовать въезду в Париж. Стало быть, мог сделать и так, чтобы человека туда не пустили.

Есенин вернулся в Москву изнуренным, больным. Чем это объяснить?

Во-первых, его замучила тоска по родине. Правильно сказал Жорж Жак Дантон: «Родину нельзя унести с собой на подошве сапог».

Во-вторых, ему не понравилась Западная Европа. Сергей пишет из Остенде: «…Теперь отсюда я вижу, боже мой! До чего прекрасна и богата Россия… Кажется, нет еще такой страны и быть не может!»[109]

Из Парижа: «…О, нет, вы не знаете Европы!.. Во-первых, боже мой, такая гадость, однообразие, духовная нищета, что блевать хочется»…[110]

Об американцах: «Владычество доллара съело в них все стремления к каким-либо сложным вопросам»[111].

Но сама Америка с ее небоскребами, гигантскими пароходами и т. д. произвела на Сергея совсем неожиданное впечатление: он «стал ругать всех цепляющихся за Русь, как за грязь и вшивость». «С этого момента, – пишет он, – я разлюбил нищую Россию.

Милостивые государи!

С того дня я еще больше влюбился в коммунистическое строительство»…[112]

В-третьих, жадные до сенсаций репортеры газет брали интервью у Дункан, которая говорила на иностранных языках, а о Сергее писали, что он – «ее молодой муж Серж Есенин». А ведь он считал себя «первоклассным поэтом»[113], и это уязвляло его самолюбие. В то время он носил по образцу пушкинских широкодонный цилиндр и черную пелерину на белой подкладке.

В-четвертых, Сергей жалуется:

«Если бы Изадора не была сумасбродной и дала возможность мне где-нибудь присесть, я очень много заработал бы денег»[114], т. е. Есенин ездил в разные города на ее гастроли и не мог писать стихи. Если даже один день он не писал, это для него было хуже смерти.

Но Дункан не только заставляла Сергея сопровождать ее во время гастролей, она вообще не отпускала его ни на шаг от себя, в чем безусловно сказывалась ревность стареющей женщины к молодому мужу. Есенин даже пытался удрать от нее, что, между прочим, сделал вместе с Кусиковым, в первые же дни приезда в Берлин. Они скрылись в одном из частных семейных пансионов[115].

Айседора Дункан четыре дня объезжала все пансионы и поздно ночью ворвалась с хлыстом в руке туда, где был Есенин. Она перебила хлыстом всю посуду в буфете, все сервизы на полочках, все вазочки, все люстры. Она увела Есенина, который едва успел накинуть на свою пижаму пелерину и надеть цилиндр. Кусиков был оставлен хозяевами пансиона «в залог». На следующий день знаменитой танцовщице предъявили «страшный счет».

Естественно, для свободолюбивого Сергея это была нетерпимая жизнь, и, конечно, в те дни он воочию убедился, что его жена в семейной жизни настоящая собственница.

В-пятых, за границей он узнал, что Айседора Дункан – ирландка, родившаяся в Калифорнии, ей сорок четыре года, и о знаменитом сыне не может быть и речи. Однако это не мешало ему любить свою Изадору, о чем он так прекрасно написал в «Черном человеке».

Был он изящен,

К тому же поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую-то женщину

Сорока с лишним лет

Называл скверной девочкой

И своею милой…[116]

А в том, что Есенин любил женщину намного старше себя, ничего удивительного нет: мог же знаменитый поэт и прозаик Альфред де Мюссе любить Жорж Санд – Аврору Дюпен, и еще как любить! А она была старше его на двадцать лет.

Еще за границей Есенин решил уйти от Дункан. По приезде в Москву он уходил от нее со своими вещами в Богословский переулок и снова возвращался.

– Это – страсть к женщине, – сказал Шершеневич, – от которой не так легко освободиться!

Да, верно, страсть, усиленная привычкой к совместной жизни с Дункан за границей…

В эти дни, зная, что я связан с административным отделом Моссовета, мне звонила по телефону Галя Бениславская и просила выручить Сергея из отделения милиции. Он мучился, не мог, как раньше, всецело отдаваться творчеству, и это было самым тяжким несчастьем для него. А кто мог ему хотя бы немного помочь?

В эти черные для Есенина дни Галя стала его возлюбленной, чтобы, как говорится, клин вышибить клином. Об этом она уведомила телеграммой Дункан, которая, надо сказать правду, терзалась разрывом с Сергеем.

Однако он очень высоко ценил Бениславскую как преданного друга, но не любил ее как женщину, о чем не только говорил ей, а и написал об этом.

Галя продолжала самозабвенно любить Сергея, заботиться о нем и его литературных делах. Достаточно прочитать письма Есенина к ней, чтоб увидеть, сколько забот легло на ее плечи и как относился к ней Сергей.

«Галя милая! Я очень люблю Вас и очень дорожу Вами, – пишет он. – Дорожу Вами очень, поэтому не поймите отъезд мой как что-нибудь направленное в сторону друзей от безразличия. Галя милая! Повторяю Вам, что Вы очень и очень мне дороги. Да и сами Вы знаете, что без Вашего участия в моей судьбе было бы очень много плачевного… Привет Вам и любовь моя! Правда, это гораздо лучше и больше, чем чувствую к женщинам.

Вы мне в жизни настолько близки, что и выразить нельзя…»[117]

Живя на Кавказе, Сергей пишет Гале о своих литературных делах:

«Вы… моя последняя ставка и самая глубокая. Дорогая, делайте все так, как найдете сами. Я слишком ушел в себя и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу сегодня»[118].

И Галя делала все для Сергея: предлагала его новые стихи в редакции журналов, по его указанию составляла очередные сборники, получала по его доверенности деньги и т. п.

А мог бы это сделать кто-нибудь другой? Возможно. Но Есенин доверял только Гале, она оправдывала его надежды, и он ни к кому не обращался…

Это было хорошо для него, потому что в его поэзии наступил новый период, на который, как я уже упоминал, начались нападки. Его стихотворения подверглись жестокой критике, в частности А. Воронским, редактором «Красной Нови», опубликовавшим на страницах журнала много стихотворений Есенина. Впоследствии свою статью о Есенине Воронский перередактировал, и все равно она бездоказательна и несправедлива.

«„Стансы“ плохи и неубедительны, – пишет он. – Многие (не все) из его кавказских стихов посредственны и для Есенина совсем слабы. Грузинский климат для него, очевидно, был отнюдь не из благотворных. О Марксе и Ленине Есенину, пожалуй, писать рано…»[119]

Такая критика могла убить наповал любого поэта! К тому же в то время еще не было продуманных, написанных со знанием дела статей о Есенине. А, как видно из писем Бениславской, она почувствовала положительный сдвиг к советской действительности в поэзии Сергея и убедительно и настойчиво в своих письмах поддерживала его. Положа руку на сердце, надо сказать, что Галя Бениславская оказалась куда разборчивей, дальновидней и более политически чуткой, чем серьезный профессиональный критик Воронский. Более того, в одном из своих писем Галя пишет: «Стихотворение „Письмо к женщине“ – я с ума сошла от него. И до сих пор брежу им – до чего хорошо оно!» В этом «Письме» Есенин говорит о своем философском взгляде на жизнь: «Большое видится на расстояньи». Это подмечено очень верно. Например, у нас великого поэта Сергея Есенина разглядели спустя тридцать лет после его смерти. А простая девушка Галя Бениславская осознала величие Есенина и силу его стихов тотчас же после их написания.

Раньше и «Воспоминания о Сергее Есенине» Галины Бениславской[120], и ее «Письма»[121] выдавались ЦГАЛИ в читальный зал. Многие заказывали перепечатать и то и другое на машинке, и все это охотно выполнялось. Теперь же ни «Воспоминания», ни «Письма» не выдаются. На мой вопрос: «Почему?» – последовал ответ: «Там очень много интимного». Но ведь воспоминания о Сергее Есенине и Айседоре Дункан опубликованы разными авторами в сборниках и отдельными книгами, а там интимного хоть отбавляй! Воспоминания Галины Бениславской относятся к тому периоду творчества Есенина, когда он становится советским классиком. Как же можно скрывать такие документы от народа, который хочет знать всю правду о великом, любимом поэте?

Да и как это можно в нашем государстве скрыть? Уже В. Белоусов в своей трудоемкой литературной хронике «Сергей Есенин» (часть II) опубликовал ряд страниц, написанных Галей. Е. И. Наумов напечатал превосходный документальный очерк «К истории одной дружбы» (С. Есенин и Г. Бениславская)[122], где приведены многочисленные отрывки из «Воспоминаний» и «Писем». (Наумова можно упрекнуть только в том, что прототипом северянки из «Персидских мотивов» он называет Бениславскую. Разве, как пишет Есенин, она лицом похожа на Шаганэ Тальян? И отношения их к Сергею абсолютно разные. Потом, как можно назвать Галю северянкой?) Я знаю, что о Есенине будут написаны биографические повести и романы. Искренно советую авторам внимательно прочесть и «Воспоминания», и «Письма» Бениславской, и письма Сергея к ней. Перед вами встанет образ девушки, полный самоотречения, подвижничества, самопожертвования и трагической любви, достойной шекспировского пера.

Спустя немного после смерти Есенина я увидел Бениславскую за столиком в здании телеграфа. Перед ней лежал чистый бланк для телеграммы, она сидела задумавшись, с ручкой в руке. Я поздоровался с ней и увидел, что она похудела, даже постарела. Я спросил, не больна ли она?

– Нет, я здорова, – тихо ответила она. – Но я каждую минуту думаю, что Сергея Александровича уже нет!

В начале декабря 1926 года Галя Бениславская покончила с собой на могиле Есенина, выстрелив в себя из старого револьвера системы «бульдог», который дал несколько осечек. Она похоронена рядом с могилой Сергея…

Весной 1925 года Айседора Дункан сделала представителям желтой печати Германии и Франции «сенсационное» сообщение о своем бывшем муже: Есенин работает над поэмой о бандитах России и для ознакомления с их бытом и жизнью стал на Кавказе атаманом шайки разбойников.

Чего здесь больше: незнания советской жизни или, наоборот, знания американского образа жизни, связанного с бандами гангстеров во главе с их вожаками. Перед ними трепетали, понимая, что это жестокие убийцы, вроде тогдашнего «короля гангстеров» Аль-Капоне, в то же время пресмыкались, как перед крупными бизнесменами, помещая их портреты и статьи о них в газетах и журналах, сочиняя о них книги и кинофильмы.

Есенин узнал о заявлении Дункан в мае того же года из одного журнала[123] и в письме к Гале Бениславской отозвался об этом с большим юмором: «А еще то, – сообщал Сергей, – что будто бы я ей (Дункан. – М. Р.) пишу в письме, что „все пока идет хорошо“.

Ха-ха-ха!.. Вот письмо!..

А вы говорите, купаться?»[124].

Я пишу об этом ради истины, но, признаюсь, мне тяжело, потому что в голову невольно приходит мысль о трагическом конце Дункан, напоминающем страшную петлю Есенина.

Осенью 1927 года, обмотав шею длинным пурпурным шарфом с вытканными на нем солнечной птицей и лазоревыми цветами, она села в свой небольшой гоночный автомобиль и поехала. Закинутый за спину шарф сперва, трепеща, летел за ней, потом, при торможении, порхнул вниз, попал в колесо, намотался на него и с силой выдернул за шею Айседору Дункан из мчавшейся машины на мостовую, потащив ее, задушенную, за собой…

19

Вечер в Политехническом музее. Ученик Есенина. Августа Миклашевская. Что было после смерти Есенина. Перерегистрация «Ассоциации»

У некоторых критиков и литературоведов создалось убеждение, что своей статьей «Быт и искусство» Есенин начал разрыв с имажинистами. Те же литераторы утверждают, что, уезжая за границу, Сергей порвал с группой, сохранив личные отношения с отдельными участниками, а полный разрыв наступил вскоре после возвращения Есенина из путешествия. То же самое можно прочесть и в собрании сочинений Есенина[125]. То и другое противоречит заявлению самого Сергея.

«Наше литературное поле, – пишет он из-за границы Мариенгофу, – другим доверять нельзя».

«Стихи берегу только для твоей „Гостиницы“, – сообщает он тому же адресату[126].

«Мы! мы! мы всюду у самой рампы на авансцене», – продолжает он в том же письме[127].

Из этого вовсе не следует, что Есенин не вышел за рамки имажинизма. Нет! Он давно перерос не только имажинистов, но и многих, многих других поэтов! Его стихи можно было узнать не только по одной строчке, но и по одному свойственному его поэзии слову. Он на наших глазах стал великим поэтом, а мы – да и не только мы – многие редакторы журналов, критики этого не замечали.

По приезде в Москву Сергей не порывал с имажинистами. А «Москву кабацкую» долго не отдавал в «Гостиницу», потому что хотел одновременно с напечатанием ее в журнале выпустить отдельной книжкой. В Москве это не удалось. Как раз в это время из Ленинграда приехали на встречу с Есениным трио ленинградского «Ордена воинствующих имажинистов»: В. Ричиотти, Г. Шмерельсон, В. Эрлих. С ними была отправлена выправленная Есениным рукопись «Москвы кабацкой» заведующему Ленинградским отделением Госиздата И. И. Ионову. Вторая рукопись находилась у организаторов вечера Есенина в Ленинградском доме Лассаля.

Помню, когда отдавали рукопись, спросили, кто из трех ленинградцев будет следить за ее печатанием. Остановились на ответственном секретаре «Воинствующего ордена» Григории Шмерельсоне.

Он регулярно бывал в типографии, в кассу которой за печатание поэмы были внесены деньги, взятые из гонорара за выступление Сергея в Ленинградском зале Лассаля. Спустя некоторое время Григорий приехал в Москву, говорил о затеваемом «Воинствующим орденом» журнале и спросил, куда направить напечатанную трехтысячным тиражом «Москву кабацкую». Конечно, выступая в Ленинграде, Есенин побывал у Ионова, разговаривал с «воинствующими имажинистами», но участвовать в «Вольнодумце» не пригласил.

Некоторые авторы книг о Есенине пишут, что «Москва кабацкая» была одобрена наркомом просвещения А. В. Луначарским. Когда Сергей якобы просил ее издать, Анатолий Васильевич предложил ему официально порвать с группой имажинистов, на что Есенин согласился[128]. Во-первых, никогда Луначарский и Есенин не пошли бы на такую беспринципную сделку. Во-вторых, трехтысячный тираж «Москвы кабацкой» был доставлен в Москву 22 июля 1924 года, а 24-го сдан в магазин политкаторжан «Маяк» (Петровка, д. 12). Порвал же Есенин с имажинистами, и то не со всеми, 31 августа того же года, то есть книга издана раньше, чем Сергей ушел из «Ордена». В-третьих, если бы нарком одобрил «Москву кабацкую», то она вышла бы под маркой Госиздата, и не в Ленинграде, а в Москве. На книге же издательство не указано. В-четвертых, Есенин ушел из «Ордена имажинистов» совсем по другой причине, о чем читатель прочтет на следующих страницах.

…Есенин вернулся из-за границы, как говорится, к разбитому корыту: книжная лавка на Б. Никитской была уже ликвидирована. Долю Сергея, причитающуюся из отчислений «Стойла» его сестре Кате, выдавали нерегулярно; в кафе стали хромать дела. Птица же без стеснения говорил:

– Мне некогда следить за кафе. ТЭЖЭ нужно подсолнечное масло, и сейчас я ловлю полные цистерны. Поверьте слову порядочного человека: без меня ТЭЖЭ пропадет и закроется.

Первое же заседание «Ассоциации», на котором председательствовал Есенин, пришло к заключению: «Стойло» потеряло свое литературное лицо и превратилось в обычное кафе, каких в то время в Москве было немало. Словом, надо вернуться к прежней программе «Стойла», и вопрос встал о выступлении Сергея. Но он заявил, что сейчас не в состоянии выйти на эстраду. Единственный вечер, на который он согласился, это «Встреча Есенина в Политехническом музее 21 августа 1923 года».

Сперва Шершеневич, Мариенгоф, Ивнев произнесли краткие речи, поздравили Сергея с приездом, потом облобызали его. Разумеется, слушатели отлично понимали, что имажинисты раньше встретились с Есениным, возможно, поздравляли, целовались, и начало «Встречи» не могло не показаться нарочитым. После этого Сергей стал рассказывать о своем путешествии за границу. Он описывал комфортабельные гостиницы, заокеанские гиганты-пароходы, тяжелые чемоданы Айседоры Дункан. Он не подготовил план своего выступления, говорил обо всем серьезно, а, может быть, следовало над многим поиронизировать. Мне он рассказывал, посмеиваясь:

– Решил я один проехаться по Франции. Купил билет, сел на поезд, да не на тот. Он без остановок примчал меня к границе. Пришли пограничники, посмотрели мои документы и повели в комендатуру. Сидит там важный дядя, как гаркнет на меня, а я его по-русски обложил. Да никто ни черта не понимает, – переводчика нет! Думаю, могут посадить. – Он замотал головой. – Стал я себя тыкать в грудь пальцем и кричать:

– Муа Езенин! Муа мари Дункан![129]

Дядя сразу полез в шкаф за газетами и журналами. А там моих портретов и Изадоры – уйма! Нашел мою фотографию, сравнивает со мной. Стал хлопать меня по плечу, сигаретами угощать. Усадили меня на поезд, и я приехал к тому месту, откуда уехал. Конечно, Изадора уже мечется по знакомым, разыскивает меня.

Или Есенин, усмехаясь, вспоминал:

– У Изадоры огромный гардероб. Десять чемоданов. Выезжаем из гостиницы – считай их! Приехали на пристань – считай! Подняли на пароход – считай… Кто – я? Человек или счетчик?

А на вечере как раз серьезность выступления по этому поводу вызвала скуку, смешки, восклицания с места: «Хватит! Говорите дело!» Все сошло бы благополучно, если бы Есенин прочитал отрывки из своих писем, которые писал из-за границы, или куски задуманного «Железного Миргорода», о котором видный критик В. О. Перцов говорит, что этим очерком Сергей «в известной степени предвосхитил «Мое открытие Америки» Маяковского»[130]. А так, видя, что выступление не клеится, Есенин махнул рукой и сказал:

– Ладно! Я лучше прочту вам новые стихи!

Слушатели моментально оживились, и чтение отрывков из «Страны негодяев» пошло под аплодисменты. Когда же Сергей прочел «Москву кабацкую», его выступление превратилось в триумф. «Москва кабацкая» высоко поднялась над стихами поэтов-романтиков. Да, да! Та самая «Москва кабацкая», которую некоторые критики и рецензенты считали упадочной, богемной и из-за которой, собственно, и возникла приписываемая Есенину и ничего общего с ним не имеющая «есенинщина»…

Кстати, об «есенинщине» с исчерпывающей полнотой сказал Маяковский:

«Есенин не был мирной фигурой при жизни, и нам безразлично, даже приятно, что он не был таковым. Мы взяли его со всеми недостатками, как тип хулигана, который по классификации т. Луначарского мог быть использован для революции. Но то, что сейчас делают из Есенина, это нами самими выдуманное безобразие»[131].

Кроме того, многие критики считали, что «Москва кабацкая» возникла из впечатлений, вынесенных Сергеем из «Стойла Пегаса». Это неправда! В «Стойле» не было ни бандитов, ни спирта и т. п. «Москва кабацкая» – это прямое отражение кабаков и вертепов Европы, Америки, а может быть, и ночных чайных у Петровских ворот и на Каланчовке…

Осенью 1923 года Есенин появился в «Стойле» с восемнадцатилетним поэтом Иваном Приблудным (Яковом Овчаренко). Это был парень – косая сажень в плечах, с фигурой атлетического сложения, к тому же очень сильный. Происходил Приблудный из крестьян-бедняков с Украины, в гражданскую войну находился в Красной Армии, сражался под началом Г. И. Котовского. Теперь же учился в Литературном институте, во главе которого стоял В. Я. Брюсов. Есенин знал стихи Приблудного, его жизнь и объявил Ивана своим учеником. Многим было ведомо отзывчивое сердце Сергея, помню, как он относился к своей матери, сестрам, особенно к Шуре, к детям от З. Н. Райх, сыну от А. Изрядновой – Юрию. Но отношение Есенина к Приблудному было поразительное. Он покупал ему одежду, обувь, давал деньги на питание. Был такой случай: оба пришли обедать в «Стойло», и Приблудному не понравился шницель. Есенин повел его в какой-то ресторан…

Я знаю, как Сергей помогал своей критикой исправлять стихи некоторым поэтам, но то, что делал для Приблудного, – невероятно! Он подсказывал эпитеты, рифмы, строчки. Благодаря тому, что Иван писал на сельскую тематику, противопоставляя деревню городу, писал о своей умершей матери, его стихи были близки Есенину, и он другой раз дарил ученику лирические сюжеты, четверостишия и т. п. Казалось бы, молодой поэт должен быть благодарен своему учителю. А что вышло?

Как-то сидел я в «Стойле» со знакомой девушкой за столиком, а за соседним – Есенин и Приблудный. Они о чем-то оживленно разговаривали, но из-за шума ничего не было слышно. На эстраду вышел конферансье – начинать вечер, стало тихо, и явственно долетели слова Приблудного, обращенные к Сергею:

– Что, мой «Тополь на камне» хуже, чем ваши стихи?

Для того чтобы читателю было понятно, я приведу конец этого стихотворения:

…Снились мне пастбища, снились луга мне,

Этот же сон – на сон не похож…

– Тополь на севере! Тополь на камне!

Ты ли шумишь здесь и ты ли поешь?

В этих трущобах я рад тебя встретить,

Рад отдохнуть под зеленым крылом,

Мы ли теперь одиноки на свете!

Нам ли теперь вздыхать о былом!

Тесно тебе под железной крышей,

Жутко и мне у железных перил;

– Так запевай же! Ты ростом повыше,

Раньше расцвел и больше жил.

Я еще слаб, мне едва – восемнадцать,

Окрепну и песней поспорим с тобой,

Будем, как дома, шуметь, смеяться,

Мой стройный, кудрявый, хороший мой…

Эта ли встреча так дорога мне,

Шелест ли тронул так душу мою…

– Тополь на севере! Тополь на камне!

Ты ли шумишь и тебе ль пою!!!

Тот, кто читал стихи Есенина, без труда поймет, что все: тема, словарь, эпитеты, многие рифмы заимствованы у Сергея. Есть и другие, но я пишу только то, что сам слышал, или видел, или читал…

Между тем за соседним столиком Приблудный продолжал говорить:

– Годика через два, Сергей Александрович, дам вам фору в стихах и все равно обгоню вас…

Я увидел, как в глазах Есенина сверкнули синие молнии: каково это слышать великому поэту от начинающего, да еще пестуемого им самим? Я понял, что скандал неминуем, вскочил со стула, подошел к Приблудному и, наклонясь к нему так, чтобы закрыть от Сергея, сказал, что ему, Ивану, пришел конверт с деньгами, лежит в конторе. Надо его взять, пока не закрыли.

– С деньгами? – переспросил он, встал, пошел к лестнице и стал спускаться вниз.

Я пошел вслед за ним. Разумеется, контора была заперта. Я объяснил Приблудному, как возмутительно он вел себя, что ожидало его, и потребовал, чтоб он немедленно ушел из «Стойла».

– Я могу и сдачи дать! – процедил он сквозь зубы.

– Ты плохо знаешь Есенина. Ничего ты не успеешь сделать!

Я проводил Приблудного в гардеробную, он оделся и ушел. За столиком Сергея уже сидели его знакомые, и они оживленно разговаривали.

Я бы мог рассказать и о других фокусах Приблудного, но предпочитаю дать место письму Есенина, которое он написал Гале Бениславской из Ленинграда[132]:

«…Вчера Приблудный уехал в Москву… Но хамству его не было предела… Не простился, потому что получил деньги. При деньгах я узнал, что это за дрянной человек….Все это мне ужасно горько. Горько еще потому, что он треплет мое имя. Здесь он всем говорил, что я его выписал. Собирал у всех деньги на мою бедность и сшил себе костюм. Ха-ха-ха – с деньгами он устраиваться умеет… Он удрал. Удрал подло и низко… Сам я больше с ним незнаком и не здороваюсь. Не верьте ни одному его слову. Это низкий и продажный человек…

Прощайте, милая, и писать не могу. Горько, обидно, хоть плачь».

Не везло Есенину ни с друзьями, ни с женами, и даже с единственным учеником.

Я должен увести читателя на несколько лет вперед. Есенину не везло при жизни, но то, что обрушилось на него после смерти, ни в какое сравнение с этим не идет.

1) Не прошло и несколько месяцев после похорон Сергея, как заумный поэт А. Крученых, торговавший на углу Тверской и Столешникова (там, где теперь кафе «Отдых») своими бульварными сочинениями в стихах: «Разбойник Ванька-Каин и Сонька-маникюрщица», «Дунька-Рубиха» и др., стал одну за другой выносить свои книжонки собственного издания: «Гибель Есенина», «Черная тайна Есенина», «Лики Есенина от херувима до хулигана» и др. Это были самые низкопробные пасквили на великого поэта, к тому же совершенно бездарные. Целый ряд литераторов, в том числе рапповцы, выступили с резкой критикой этого глумления над Есениным. Маяковский назвал брошюрки Крученых дурно пахнущими книжонками, но заумник продолжал свою непристойную торговлю ими.

2) В то же время появилось размноженное на пишущей машинке «Послание Демьяну Бедному», подписанное фамилией Есенина. Об этом я узнал от Ефима Алексеевича, который положил передо мною на стол это «Послание». В нем Демьян поносился за то, что выступил со стихотворным фельетоном против Христа. Как мог Сергей, сам написавший не одну богоборческую поэму, выступить по этому поводу против Демьяна? Более того, у Сергея была общеизвестная богохульная строфа, которую он еще в 1918 году написал экспромтом, пытаясь применить ассонанс, а верней, как он сам уточнил, консонанс.

Нате, возьмите, лопайте

Души моей чернозем,

Бог придавил нас ж…й,

А мы ее солнцем зовем[133].

Сами же рифмированные вирши «Послания» ни по мастерству, ни по форме, ни по словарю не походили на стихи Есенина. Ефим Алексеевич это понимал, он хотел только подтверждения, которое и не заставило себя ждать. (Позднее старшая сестра Сергея Катя выступила в «Правде» с опровержением «Послания».) Благодаря настоянию Ефима Алексеевича автор фальшивки был обнаружен: им оказался графоман с контрреволюционным душком, некий Горбачев, который и был выслан из Москвы в Соловки.

3) Находящийся в эмиграции поэт-декадент В. Ходасевич в своих воспоминаниях[134] написал о Есенине, как о поэте, поднявшем свой голос против коммунизма и принявшем нэп, как отступление от революции.

Другой поэт-декадент, тоже эмигрант, Г. Адамович выпустил составленный им сборник стихов Есенина, куда включил не принадлежавшее Есенину стихотворение «Проститутка».

4) Третий поэт-эмигрант Г. Иванов выпустил сборник стихов Есенина и во вступительной статье написал: «За Есениным стоят миллионы таких же, как он, только безымянных „Есениных“ – его братья по духу, соучастники – жертвы революции… Променявшие бога на „диамат“, Россию на Интернационал и в конце концов очнувшиеся от угара у разбитого корыта революции».

Ненависть дышит в каждой строчке поэта-середняка Г. Иванова к великому поэту Есенину. Этот хулитель Сергея даже не скрывает своего злорадства: «В учебниках словесности ему (Есенину. – М. Р.) посвящают несколько строк, цель которых внушить советским школьникам, что Есенина не за что любить, да и незачем читать: он поэт второстепенный, „мелкобуржуазный, несозвучный эпохе“…[135]

5) Но всех разнузданней и подлей по адресу Есенина неслась брань мистика-декадента Д. Мережковского и его жены-ницшеанки З. Гиппиус: «Альфонс, пьяница, большевик»[136]. Эти супруги, эмигрировавшие в начале революции, питались крохами не только со стола врага Советской власти Бориса Савинкова, но и не брезговали подачками, получаемыми от главарей фашизма.

Вот что сказал о них И. А. Бунин Константину Симонову:

«Они с Мережковским служили немцам, но до этого они оба служили еще и итальянцам, успели побывать на содержании у Муссолини, и я это прекрасно знаю»[137].

6) Журналист Л. Сосновский, впоследствии оказавшийся троцкистом, выступил с резкой статьей, цитируя некоторые строки Есенина и называя творчество великого поэта «лирикой взбесившихся кобелей». Автор не первой циничной статьи против Есенина считает его идеологом и покровителем хулиганства[138].

С этого момента разгорается кампания против Сергея, именем которого без всякого основания названо упадническое настроение среди молодежи – «есенинщина». О «есенинщине» без зазрения совести пишут И. Гаркуш, Г. Бергман и др. Начинаются диспуты: «Есенин и есенинщина», выходят сборники: «Против упадничества, против есенинщины». Раздаются трезвые голоса: надо отделить Есенина от есенинщины (Маяковский В., Рождественский Вс., Ермилов В. и др.), но кампания продолжается.

7) В Ленинграде (1928 г.) появляется брошюра Вл. Покровского: «Диалог Есенина с Маяковским». Весь диалог написан суконным языком. Есенин появляется с того света, и между поэтами начинается взаимная перебранка:

«Маяковский. Что это вы, Есенин, даже, как говорится, за крышкой гроба не оставили своей мании всюду и ото всех видеть преследования. Я нападаю не на вас лично (простите, до вас лично мне и дела-то очень немного), а на то, что называется „есенинщиной“.

Есенин. Во имя Маяковского. Маяковщины.

Маяковский. Во имя второго! Маяковщина – это активный оптимизм.

Есенин. Не оптимизм, а оптимизинчик…»

Такой пошлятиной переполнена вся брошюрка, а их, судя по объявлению на обложке, Вл. Покровский выпустил немало. Он сам пишет: «Нисколько не сомневаюсь, что В. В. Маяковский (да и С. А. Есенин, если б жил) найдет в этом диалоге такие оттенки мысли или даже такие целые мысли, которые откажется признать своими».

Так чьи же это мысли, противоречащие истинным взаимоотношениям поэтов? Самого Вл. Покровского! Его сочинения мало в чем уступают пресловутым брошюркам Крученых.

8) Во время Отечественной войны из Ташкента в Тбилиси приезжает сын Есенина Василий, о существовании которого никто не подозревал. Он чем-то похож на деда Сергея, предъявляет в Союзе писателей паспорт на фамилию Есенина, читает стихи своего отца и собирает обильную дань. При ближайшем расследовании оказывается, что он подражает «детям лейтенанта Шмидта», о которых так ярко написали в своем романе «Двенадцать стульев» И. Ильф и Е. Петров. Неудачливого самозванца разоблачают и отправляют в северные края.

9) В конце пятидесятых годов в киевском общежитии студентов находят в роскошном синем переплете книгу, изданную Лениздатом: «Сергей Есенин. Стихи». Но, открыв ее, студенты видят не стихи, а антисоветскую стряпню. Идеологические диверсанты воспользовались популярным именем великого поэта, чтобы заставить студентов прочитать гнуснейшую клевету на Советскую власть и народ.

10) В шестидесятых годах разоблаченный шпион О. В. Пеньковский, оскверняя могилу Есенина, устроил в ней тайник и прятал там свои предательские документы…

11) В июле 1969 года на VI Международном кинофестивале в Москве был представлен прокатной английской фирмой «Рэнк» снятый по сценарию Мелвина-Брагга и Клайва Экстона талантливым английским режиссером Карелом Рейсом фильм «Изадора». Постановка фильма финансировалась американской фирмой «Юниверсал», продюсеры – французы, братья Аким и Робер Реймон. Отлично сыграла роль Айседоры Дункан Ванесса Редграйв. Очевидно, режиссер хотел показать экзотического русского человека, для чего с помощью нескольких мизансцен превратил нашего великого поэта Есенина в такого разухабистого пейзана-разбойника, что тот, кто лично знал Сергея, сказал бы, что это едкий шарж на него.

Судите, читатель, сами! В фильме Есенин появляется в красной рубашке, сапогах, шубе из медвежьего меха. Никогда он так за границей (да и на родине!) не одевался. Он сшил у модного берлинского портного серый костюм, визитку, пелерину пушкинских времен и заказал себе цилиндр той же эпохи. Все это после приезда Сергея на родину видел не только я, но и другие, например Августа Миклашевская[139].

Играющий Есенина артист Иван Тченко декламирует знаменитое стихотворение:

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,

Что стоишь нагнувшись под метелью белой?[140]

Однако он произносит это с варварским акцентом, и только по нескольким словам можно догадаться о том, что он читает.

А как ведет себя Есенин в английском фильме? Учительница преподает русский язык Айседоре, входит Сергей, преподавательница уходит, и он шлепает ее по заду. Но это только начало столь глубоко задуманного художественного образа великого поэта. Дальше еще хлеще: Есенин бросает на пол портреты первого мужа Айседоры – театрального режиссера Гордона Крэга, второго мужа – фабриканта швейных машин Зингера, и – о, чувство меры! – фотографии ее погибших детей и топчет их ногами! Это Сергей-то, который так любил детей и сам тосковал по своим Косте и Тане. Кто же поверит этому высосанному из пальца эпизоду?

Или еще один перл: пресс-конференция, Айседора отвечает на вопросы журналистов, Есенин выхватывает револьвер и стреляет поверх их голов в потолок, они в панике разбегаются. Не буду скрывать: одно время в Москве Сергей имел револьвер и носил его с собой. Но ни разу в жизни он не стрелял из него ни боевыми, ни холостыми патронами!

После предварительного просмотра фильма «Изадора» известный кинокритик Ростислав Юренев, член отборочной комиссии фильмов на фестиваль, сделал отвод кинокартине Карела Рейса. Председатель этой комиссии покойный Игорь Чекин и другие ее члены согласились с ним, и фильм на фестивале не демонстрировался, так как он оскорбил бы национальное чувство зрителей.

Я уверен, что в картине мог получиться подлинный живой Есенин, если бы его роль была поручена другому артисту и, конечно, если бы сценаристы и режиссер основательно изучили жизнь Сергея. А не руководствовались компилятивным сочинением Сюэлла Стоукса. В Англии есть превосходные знатоки биографии Есенина из первоисточников. И за примером недалеко ходить!

Вот что писал мне в 1966 году Гордон Маквей: «Я английский стажер (из Оксфордского университета), занимаюсь в Москве уже второй год жизнью и творчеством русского поэта Сергея Есенина (1895–1925). Я читал Ваши воспоминания с большим интересом, и для меня была бы великая честь встретиться с Вами, чтобы поговорить о Вашем знакомстве с великим русским поэтом…»

Даже вернувшись в Англию и сев за диссертацию о великом поэте, Маквей продолжал писать письма в Москву, наводя справки о различных подробностях биографии Есенина…

Если так поступает английский студент (теперь доктор филологических наук), то сценаристы и режиссер фильма «Изадора» должны были с большей тщательностью и глубиной изучить биографию Есенина. А теперь их фильм только пища для окололитературных сплетников и сплетниц, которые посеяли, да и до сих пор сеют, всякие небылицы о великом поэте.

Я спрашиваю английских работников литературы и кино, как бы они реагировали, если бы советские кинематографисты выпустили фильм, к примеру, о Перси Биши Шелли, изобразив его в таком омерзительном виде, как это сделано с Сергеем Есениным?

12) Много мемуаристов, литературоведов, а теперь и прозаиков с легкой руки Бориса Лавренева изображают Есенина «ситцевым мальчиком». Этот «мальчик» – выдумывают они биографию Сергея – покидает деревню, патриархальную Русь и попадает в индустриальный город. Там его окружают члены общества «Краса», возглавляемые акмеистом С. Городецким, потом ново-крестьянские поэты во главе со «смиренным Миколаем» Клюевым, затем лево-эсеровские «скифы», руководимые Р. И. Ивановым-Разумником, и, наконец – о, ужас! – снобы-имажинисты, доводящие его до страшной трагедии.

Я уверен, что по этой схеме сочинят не одну повесть, не один роман о Есенине. Но не пора ли пересмотреть эту схему? «Ситцевым мальчиком» Сергей не был даже в детстве в Константинове. Он был первым забиякой и драчуном. Таким он остался на всю жизнь. В любой литературной организации, в которой он участвовал, любил держать вожжи в своих руках, а если не удавалось – уходил.

Мне не хотелось об этом писать, но приходится: после заграничной поездки Есенин вернулся самым настоящим беспартийным большевиком. Оттого так круто изменилась тема его произведений, и сами они приблизились к классической простоте! Если бы в те годы его поддержали критики и редакторы, а не набросились на него, – еще немало бы шедевров он создал…

Вдруг Сергею улыбнулась судьба: летом 1923 года мы, имажинисты, собрались в самой большой комнате «Стойла», чтоб отпраздновать помолвку Есенина с артисткой Камерного театра Августой Миклашевской. Это была красивая женщина, обладающая замечательной фигурой, восхитительными руками. Я видел ее в разных спектаклях, но прославилась она, сыграв роль принцессы Брамбиллы в пьесе Э. Т. А. Гофмана того же названия.

В комнате, заполненной цветами, окруженная поднимаемыми в ее честь бокалами с шампанским, Августа, раскрасневшись, смотрела, влюбленная, на Сергея. А его глаза, как сапфиры, светились голубизной нежности и любви.

– Гутя, – обратился к Миклашевской Мариенгоф, – мы вручаем вам сердце Сергея. Берегите его как зеницу ока.

Шершеневич скаламбурил:

– Сережа! Твоя любовь к Августе пробудилась в августе! Пусть цветет твое августейшее чувство!

– Я предлагаю тост, – объявил Грузинов, – за подругу Сережи, красота которой достойна кисти Рафаэля!

Мы радовались, что Есенин наконец успокоится и начнет писать стихи, посвященные празднику своего сердца. И действительно, Сергей создал чудесный цикл стихов, посвященный А. Л. Миклашевской:

По-смешному я сердцем влип,

Я по-глупому мысли занял.

Твой иконный и строгий лик

По часовням висел в Рязанях!

В октябре 1923 года специальная комиссия проверяла общественные организации. В «Ассоциации» хранились копии отчетов в разные учреждения за три года, копии докладов о культурной деятельности ее членов, а также плакаты и афиши о литературных вечерах в «Стойле Пегаса», в Политехническом музее и других местах. Комиссия составила протокол, в котором работа «Ассоциации» признавалась удовлетворительной. Мне объяснили, что протокол будет передан в административный отдел Моссовета и должен быть утвержден ее начальником Цирулем. От этого зависело существование издательства «Имажинисты» и журнала «Гостиница».

Начальник АОМСа (а также московской милиции) Фриц Янович Цируль был высокий, широкоплечий латыш, с полным лицом, усами, бородкой и умными серыми глазами. Он был доброжелательно настроен к работникам науки и искусства.

Я позвонил ему по телефону и попросил разрешения зайти (для этого требовался пропуск). Цируль сказал, чтоб я пришел к нему с членами «Ассоциации» и привел Есенина.

Через три дня Есенин, Шершеневич, Мариенгоф, Грузинов, автор этой книги, Марк Криницкий, А. Сахаров отправились в АОМС. (Мы дожидались В. Э. Мейерхольда, но он позвонил и сказал, что чуточку запоздает.)

Фриц Янович усадил нас полукругом возле письменного стола и с характерным для него акцентом объяснил, что всегда хозяин дома обносит гостей чаркой вина. Он же, Цируль, хочет, чтобы гости обнесли его чаркой поэзии. И мы по очереди стали читать свои стихи. Есенин с большим подъемом прочитал отрывок из «Страны негодяев».

Цируль был взволнован.

– Какой вы молодец, – сказал он Сергею. – Какой большой молодец!

После этого Фриц Янович выдвинул ящик своего письменного стола, достал протокол обследования «Ассоциации» и сказал, что мы работаем хорошо. Он посоветовал нам выступать на заводах. Приехавший Мейерхольд пригласил Цируля побывать в своем театре. Фриц Янович сослался на то, что очень занят, но обещал в ближайшее же время посетить театр. Он сделал надпись наверху протокола и объяснил, в каком отделе получить справку о перерегистрации «Ассоциации»…

20

Ссора Есенина с Мариенгофом. «Мужиковствующие» действуют. Случай в пивной. Суд над 4 поэтами. Подозрительное окружение Есенина

В том же октябре 1923 года Сергей встретил Кожебаткина, пошел с ним в какое-то кафе. Александр Мелентьевич рассказал Есенину, почему не платили его долю по книжной лавке сестре Кате. Сергей завел в «Стойле» разговор на ту же тему с буфетчицей Е. О. Гартман. Он убедился, что книжная лавка ликвидирована, доходы в кафе «Стойло Пегаса» упали наполовину, работающие члены «Ассоциации» получали маленькие суммы. Но все зависело от Мариенгофа, которого сам Есенин, уезжая за границу, оставил своим заместителем.

Есенин вызвал Мариенгофа на откровенное объяснение по поводу расчетов с его сестрой Катей, и они так поссорились, что перестали разговаривать друг с другом.

А ведь какая дружба была! Вот уж правильно: водой не разольешь! Однако Анатолий не переносил, когда, даже в шутливом тоне, ему намекали, что Есенин талантливей его. В 1921 году 3 октября – в день рождения Сергея – нужно было что-нибудь ему подарить. Мариенгоф достал где-то хорошую трость и хотел выгравировать на ней надпись. Я сказал, к кому нужно обратиться.

– Не знаю, что лучше надписать Сереже? – спросил он.

И черт меня дернул сострить!

– А ты кратко и ясно, – посоветовал я. – «Великий великому».

После этого до дня рождения Есенина Анатолий со мной не разговаривал. В этот день я подарил Сергею галстук, который он хотел иметь: бабочкой, коричневый в белую полоску.

Мариенгоф пришел ко мне и сказал, что он и Есенин одеваются одинаково, а галстука бабочкой у него нет. Я открыл перед ним коробку оставшихся от царского времени галстуков, и он выбрал бабочку…

При жизни на Анатолия немало вешали собак, и я хочу ради справедливости сделать небольшое отступление.

В конце двадцатых годов Мариенгоф переехал с семьей в Ленинград, и мы встречались или когда я бывал там, или когда он появлялся в Москве. Я знал, что он дружит с известным драматургом Александром Кроном, человеком безукоризненной честности и человеколюбия. Мне пришлось работать с Александром в избирательной комиссии по выборам депутатов в Верховный Совет, я написал ему письмо, прося рассказать об Анатолии.

Привожу ответ автора пьес «Винтовка № 492116», «Глубокая разведка», «Второе дыхание» и др., а также соавтора комедии «Раскинулось море широко»:

«Дорогой Матвей!

Получил твое письмо. Я не знал Анатолия Мариенгофа в тот период, к которому относятся твои воспоминания. Мы познакомились и подружились в послевоенные годы. В моей памяти Мариенгоф остался человеком редкой доброты, щепетильно порядочным в отношениях с товарищами, влюбленным в литературу и, несмотря на то что к нему часто бывали несправедливы, очень скромным и незлобивым.

Вульгаризаторы немало потрудились над тем, чтоб опорочить А. Б. Мариенгофа еще при его жизни. Действительно, нет ничего проще и удобнее такого объяснения литературных фактов: Маяковский и Есенин были природными реалистами, в грех формализма (футуризма, имажинизма) их совратили нехорошие люди; злыми гениями Маяковского были Брик и Бурлюк, а Есенина портил щеголь и сноб Мариенгоф. При сколько-нибудь добросовестном анализе подлинных фактов лживость этой концепции становится очевидной для всякого непредубежденного человека. Столь же лжива болтовня, что Мариенгоф ведет свой род от немецких баронов. Даже если б это было так, я не вижу здесь ничего, что бросало бы тень на его литературную репутацию. Но достаточно прочитать воспоминания Мариенгофа, опубликованные в журнале «Октябрь», чтобы видеть, что по происхождению и воспитанию Мариенгоф был настоящим русским интеллигентом. Отец его, крещеный еврей, был известным в своем городе врачом.

Буду рад, если твоя будущая книга в какой-то мере поможет восстановить истинный облик Анатолия Мариенгофа, честного и одаренного русского литератора, многолетнего и близкого друга С. А. Есенина.

Твой Александр Крон

19 октября 1966 г. Ялта».

Теперь Сергей садился в «Стойле» за столик со «святой троицей», и у них шли таинственные совещания об организации литературной группы. Есенин хотел ею верховодить и для поддержки привез в Москву Николая Клюева. Было организовано несколько совместных выступлений Есенина и Клюева, но Сергею явно не по душе были стихи «олонецкого дьячка».

Клюев, в косоворотке, на которую был надет потертый пиджак, в стоптанных сапогах, со своим ликом не то отшельника, не то переодетого монаха, с зачесанными назад, жирно смазанными волосами, говорил елейным голосом, называя Сергея Сереженькой, но явно не хотел видеть его во главе новой группы. Да это и понятно: внешне они были как будто друзьями, а на самом деле литературными врагами.

Еще до первой мировой войны Клюев стоял во главе группы ново-крестьянских поэтов, куда входил Есенин, Орешин, Клычков, Ганин. Все они, в том числе и Сергей, в той или иной степени подпали под влияние «смиренного Миколая». А «смиренный» был близок к сектантам. Первые его книги носят характер духовных стихов, песнопений раскольников, апокрифов. Октябрьскую революцию Клюев встретил недружелюбно, восхваляя кондовую, избяную Русь, дедовскую веру, церковные обряды. Все это было после Октября ненавистно Есенину, выступившему со своими богоборческими поэмами. А Клюев, искушенный в литературном политиканстве и умеющий говорить между строк, посвятил Сергею стихотворение «Елушка-сестрица». Об этой «Елушке» как-то Есенин говорил в моем присутствии Ивневу:

– Клюев думает, он – умный, а вокруг него – дураки. А я его «Елочку» враз раскусил. Я бунтую против бога, значит, я – Борис Годунов. А он, Клюев, – жертва вечерняя, убитый мною царевич Дмитрий. Клюев-то здоровый мужик – зарезанный отрок! Великомученик! Терплю я его, потому что привык к нему. Иначе – плюнуть да растереть!

Особенно разошелся Клюев в своей брошюрке стихов «Четвертый Рим»[141]. Он взял эпиграфом известные строки Есенина:

А теперь хожу я в цилиндре

И в лаковых башмаках.

Но привел их неточно. Надо:

А теперь он ходит в цилиндре

И лакированных башмаках[142].

Зато Клюев, как говорится, склоняет и спрягает этот цилиндр и лакированные башмаки, начиная ими многие свои стихотворения:

Не хочу быть знаменитым поэтом

В цилиндре и лаковых башмаках…

Не хочу укрывать цилиндром

Лесного черта рога!

Не хочу быть «кобыльим» поэтом,

Влюбленным в стойло, где хмара и кал!

Анафема, Анафема вам,

Башмаки с безглазым цилиндром!

Можно еще цитировать подобные же клюевские стихи, но и так понятно, что две строчки Есенина породили цикл ругательных стихотворений. Знал ли об этом Сергей? Безусловно! Поэтому непонятно, почему, надеясь на Клюева, за свой счет доставил его в Москву. Клюев все больше отмалчивался, а про себя думал, что во главе новой литературной группы должен стоять он – Кит Напевов, как называет себя в «Четвертом Риме». Но ведь об этом думал и каждый из «мужиковствующих».

Клюев бесплатно столовался в «Стойле». Как-то Сергей предупредил меня:

– Если к тебе обратится зачем-нибудь Клюев, скажи, что я председатель «Ассоциации» и без меня ничего не делается. Тяжело мне о нем говорить, он мой учитель, но в стихах застрял на месте, в политике – на задах! И человек жадный! У него много стариннейших икон. Продай хоть одну, проживешь много лет. Ан нет! Упросил меня купить ему сапоги.

О стихах Клюева впоследствии Есенин напишет в свойственной ему манере озорного образа:

И Клюев, ладожский дьячок,

Его стихи, как телогрейка.

Но я их вслух вчера прочел —

И в клетке сдохла канарейка[143].

Клюев уехал с сапогами в Ленинград.

Обо всей этой истории узнал Блюмкин и сказал Есенину, что может представить его наркому по военным и морским делам, а тот пойдет ему навстречу в организации толстого журнала. Сергей, как я уже писал, помыл голову и отправился на прием, который состоялся в присутствии Блюмкина.

Есенин заявил, что крестьянским поэтам и писателям негде печататься: нет у них ни издательства, ни журнала. Нарком ответил, что этой беде можно помочь: пусть Сергей Александрович, по своему усмотрению, наметит список членов редакционной коллегии журнала, который разрешат. Ему, Есенину, будет выдана подотчетная сумма на расходы, он будет печатать в журнале произведения, которые ему придутся по душе. Разумеется, ответственность политическая и финансовая за журнал целиком ляжет на Сергея. Есенин подумал-подумал, поблагодарил наркома и отказался.

Когда вышли из кабинета, Блюмкин, не скрывая своей досады, спросил Есенина, почему тот не согласился командовать всей крестьянской литературой? Сергей ответил, что у него уже был опыт работы с Клычковым и Орешиным в «Трудовой артели художников слова»: однажды выяснилось, что артель осталась без гроша. А кто поручится, что это же не произойдет и с журналом? Он же, Есенин, не так силен в финансовых вопросах. А заработать себе на спину бубнового туза не собирается!..

В общем, дело с новой крестьянской группой разладилось. Но по-прежнему «святая троица» восседала вместе с Есениным. Очень многие перестали ходить в «Стойло Пегаса».

Если читатель подумает, что я пристрастен к «мужиковствующим», приведу несколько строк из воспоминаний Льва Повицкого, которому Есенин посвятил стихотворение:

Старинный друг,

Тебя я вижу вновь

Чрез долгую и хладную

Разлуку…[144]

Вот что пишет Повицкий, который встречался с Есениным после его приезда из-за границы: «Участились его скандальные выходки в ресторанах и пивных Москвы. Его снова окружили „друзья-приятели“ из „крестьянского“ лагеря, „мужиковствующие“»…[145]

Мы опасались, что «Стойло» закроют, и Шершеневич предложил создать правление «Ассоциации». Когда был поставлен вопрос о Клычкове, Орешине и Ганине, Есенин откровенно заявил, что он ничего сделать не может. Александр Яковлевич Таиров предложил запретить им вход в «Стойло» и вывесить соответствующее объявление. Оно было тут же составлено рисовыми буквами, и первым под ним подписался председатель «Ассоциации» С. Есенин.

В дверях «Стойла» ежедневно по очереди дежурили дюжие швейцары, они вывесили объявление на видном месте, дали прочесть «святой троице» и не пустили в «Стойло».

Через три дня Клычков, Орешин и Ганин перехватили Есенина по дороге в «Стойло» и повели в пивную. Там они не только угостили его захваченной с собой водкой, но еще смешали ее с пивом, то есть, как это называют, поднесли ему «ерша». Сергей, в отличие от своих собутыльников, моментально захмелел.

В пивную вошел с девушкой молодой человек в черной кожанке, как оказалось чекист. Они заняли столик неподалеку от четырех поэтов. «Святая троица» начала подлый разговор, всячески вызывая Есенина на активное действие против молодого человека. В конце концов плохо владеющий собой Сергей поддался на их провокационные выпады. А что же – «мужиковствующие»? Они вскочили с места и, не заплатив по счету, бросились к выходу. Официанты и швейцар преградили им путь. Через десять минут приехала машина и четырех поэтов увезли.

22 ноября 1923 года «Рабочая газета» напечатала заметку журналиста Л. С. Сосновского «Испорченный праздник», в которой он обвинял поэтов в антиобщественном поступке. Но ведь следователь МЧК мог не знать, каким иезуитским способом действовали друзья-«мужиковствующие». Я зашел к Мариенгофу на Богословский, рассказал, что и как произошло. Он обругал «святую троицу» и сказал, что позвонит по телефону председателю Центропечати Борису Федоровичу Малкину. В то время в одной квартире со мной, дверь в дверь, жил брат Бориса Федоровича – Матвей. Он и сказал мне, что Борис Федорович куда-то уехал на две недели. Когда я сообщил об этом Анатолию, он развел руками.

От него я сразу же пошел к Шершеневичу, он был болен бронхитом. Вадим посоветовал отправиться к следователю, который ведет дело о 4 поэтах.

Рюрика Ивнева в Москве не было. Жена Бориса Эрдмана сказала мне по телефону, что ее муж уехал в другой город оформлять спектакль, а Николай забрался в глушь и дорабатывает «Мандат». Георгия Якулова положили в больницу – подлечить легкие. Грузинова я встретил в столовой клуба поэтов. Выслушав меня, он ответил, что это дело непростое:

– Надо насушить сухарей, чтоб было что есть, – сказал он. – И припасти нюхательного табака. Обсыпаться им от бекасов…

На заседании правления Союза поэтов я рассказал о случае в пивной со всеми подробностями и предложил избрать товарищей для переговоров со следователем. К моему удивлению, раздались голоса, что Есенин давно не вносит членских взносов и его нужно считать выбывшим из союза.

Вдруг со своего места поднялся председатель И. А. Аксенов, на губах его выплыла улыбочка, и он почти саркастически провозгласил:

– Сейчас литературные организации сговариваются организовать совместное заседание и разобрать инцидент в пивной. Я понимаю, что Мотя Ройзман беспокоится о своем друге Сергее Есенине, чего не скажешь о других имажинистах. Но у нас в союзе он помимо всего является юрисконсультом. Сам бог возложил на него миссию заступничества за Есенина…

Я понял, что Аксенов не забыл острой фразы Сергея, из-за которой ему пришлось сбрить свою бороду. Все подняли руку за предложение Ивана Александровича. После заседания делопроизводитель союза Г. Дешкин написал мне мандат[146].

Мне пришлось говорить с начальником отдела, за которым числилось дело 4 поэтов. Я рассказал, как все произошло на самом деле в пивной. Он поинтересовался, откуда я все узнал. Я сослался на владельца пивной и официанта, обслуживающего четырех поэтов. Начальник просил ему позвонить по телефону на следующий день. Я это сделал, и он сообщил мне, что сегодня вечером Сергей будет на свободе.

Через два дня увидел Есенина в «Стойле». Он пожал мне руку и сказал, что я – настоящий друг. (Наверно, он узнал обо всем от Грузинова, который присутствовал на заседании правления союза.)

Через десять дней состоялось разбирательство дела 4 поэтов на товарищеском суде в Доме печати. Обвинителем выступил Л. Сосновский. Не знавший Есенина и обстоятельств происшествия, он сосредоточил основной огонь своей речи на Сергее. Резко обрушился на четырех поэтов председатель суда Демьян Бедный, порицая их не только за дебош в пивной, но, с его точки зрения, и за «их отвратительное поведение на суде». Впрочем, нотки сожаления звучали в его голосе, когда он говорил о том, что Есенин губит свой талант. Да и после смерти Сергея, выступая на страницах газеты, Демьян признавался: «Я знал Есенина, я за него страдал»…[147]

В защиту Есенина выступил А. Эфрос, А. Соболь, Вяч. Полонский, В. Львов-Рогачевский. Поэт М. Герасимов рассказал о работе Сергея в Пролеткульте. Рюрик Ивнев, подавший резкую реплику во время повторного выступления Л. Сосновского, был удален из зала, но ухитрился просидеть за прикрывающей дверь шторой до конца суда.

От имени Центрального бюро печати судьи вынесли четырем поэтам строгое общественное порицание.

Нужно ли рассказывать о случае в пивной? Необходимо! Об этом – каждый на свой лад – пишут не только мемуаристы, но и литературоведы, хорошо относящиеся к Есенину. Они добросовестно пересказывают содержание всех статей, имеющих отношение к этому случаю, и к «Делу о четырех поэтах», и к откликам на постановление общественного суда[148]. Мало кто из них знает подоплеку дела.

Сергей после всех переживаний был вынужден лечь в санаторий для нервнобольных на Большой Полянке, дом № 42. Я навестил его. Разговаривая о делах «Ассоциации», он впервые сказал, что хочет издавать и редактировать свой журнал «Вольнодумец».

Выйдя из санатория, Есенин приобщился в «Стойле» к компании А. Ганина, журналиста Б. Глубоковского, художника В. Чекрыгина, его брата – поэта Владимира Галанова, напечатавшего несколько стихотворений в иногородних сборниках. Но спустя неделю что-то оттолкнуло Сергея от этой компании, он стал садиться за отдельный столик.

Однажды брат художника Чекрыгина, в то время, как я обедал, подсел ко мне. Это был невзрачный бледный юноша в сильно потрепанной блузе, со свалявшимися белесыми волосами. Он попросил официантку принести ему первое блюдо, что она и выполнила. Смотря на меня серыми, покрасневшими от бессонницы глазами, он вдруг сказал:

– Вы относитесь ко мне враждебно.

– Я вас совсем не знаю, – ответил я. – Вы, как и ваш брат, художник?

– Нет! Я – поэт! Но должен вас предупредить: скоро я отдам за вас жизнь.

– За меня?

– Не только за вас, и за других.

– Я что-то не понимаю вас.

– Скоро все поймете…

Грузинов, знавший брата художника Чекрыгина, сказал, что он хочет покончить самоубийством ради какого-нибудь большого дела[149]. Когда я спросил Есенина, что за человек брат Чекрыгина, он ответил:

– А черт его знает! Будь от ихней шайки-лейки подальше!

Каково же было мое удивление, когда летом 1924 года я узнал, что не только брат Чекрыгина, но и вся компания, одно время сидевшая с Сергеем за столиком, арестована в связи с раскрытием заговора «Белого центра» и выслана в Соловки.

21

Донос Птички. В клинике Склифосовского. «Черный человек». Подарок Есенина

В двадцатых числах февраля 1924 года я получил повестку из МЧК, куда мне предлагали через два дня явиться к такому-то часу. Я ужинал в столовой клуба поэтов, когда туда пришел Сергей, и показал ему повестку.

– Ладно, доедай, пойдешь со мной!

Mы поднялись вверх по Тверской, свернули в Б. Гнездниковский переулок, подошли к дому № 10, поднялись на лифте и вошли в квартиру. Там было немало народу. Есенин взял меня за руку, подвел к очень яркой красивой женщине Анне Абрамовне Берзиной (Берзинь)[150] и, познакомив с ней, что-то шепнул ей. Она пригласила меня в соседнюю комнату, прочитала повестку, потом приоткрыла дверь и назвала кого-то по имени-отчеству. Вошел солидный мужчина в плотно облегавшем его фигуру сером костюме, под которым чувствовалась выправка военного. Он прочитал мою повестку и сказал, чтоб я обязательно пришел в МЧК к такому-то часу и предъявил в комендатуре повестку. Поблагодарив Берзину, я ушел.

В комендатуре МЧК мне выписали пропуск, и я прошел в указанную комнату. Это был скромный кабинет, за письменным столом сидел мужчина лет пятидесяти. Он молча показал мне глазами на стоявший возле стола стул, я сел. Он выдвинул ящик стола, вынул из него папку, а из нее – вчетверо сложенный лист. Развернув его, положил передо мной. Я прочитал первый в жизни донос на меня. Он был подписан Птичкой-Силиным. В ней говорилось о том, что такого-то числа и месяца поздно вечером в «Стойло» зашел представитель Мосфинотдела, а я угощал его вином и закуской.

Я объяснил, что, во-первых, за столиком сидели Есенин, Шершеневич и Грузинов. Мы действительно пили красное вино и закусывали сыром. Мы пригласили представителя Мосфинотдела за столик и угощали его из чувства гостеприимства, нам же абсолютно ничего не нужно от Мосфинотдела: вопрос о снижении налога «Ассоциации» решал не Мосфинотдел, а Моссовет.

Записав все, что я говорил, чекист спросил, чем я объясняю, что Силин донес на меня, а не на других. Я сказал, что ведаю юридическими и административными делами «Ассоциации», как и Союза поэтов. Силин должен следить за тем, чтоб в кассу «Ассоциации» вовремя вносили отчисления. Он этого не делает, именно мне приходится нажимать на него…

В «Стойле» я застал Есенина и Шершеневича. Втроем мы спустились вниз, в комнату, закрыли дверь. Я рассказал все, как было. Глаза Сергея заполыхали синим огнем.

– Ты ничего не говори Птичке. Мы сами с ним потолкуем!

О том, как Есенин разыграл Силина, я узнал от Вадима. Сергей привел полностью содержание доноса на меня. Когда побледневший Силин спросил, откуда все это известно Есенину, он ответил, что это большой секрет. Сев на своего конька, Сергей до того застращал Силина, что тот стал просить Есенина заступиться за него передо мной.

Ночью Есенин ехал на извозчике домой, ветром у него сдуло шляпу. Он остановил возницу, полез за ней в проем полуподвального этажа, разбил стекло и глубоко поранил правую руку. Его отвезли в Шереметьевскую больницу (сейчас Институт имени Склифосовского). Первое время к нему никого не пускали, а потом и я и А. А. Берзина отправились его навестить.

В больнице мы узнали, что рана Сергея неглубокая и опасение, что он не будет владеть рукой, отпало. Мы легко разыскали палату, где находился Есенин. Он лежал на кровати, покрытой серым одеялом. Правая забинтованная рука лежала под одеялом, здоровой левой он пожимал нам руки. Берзина положила на стоявший возле кровати стул привезенную завернутую в бумагу снедь, я – испеченный моей матерью торт.

Есенин осунулся, лицо приняло зеленоватый оттенок. Его все-таки мучила боль, он подергивался. Но глаза засияли радостным голубым светом.

Сергей стал подробно расспрашивать нас об интересующих его делах. В то время он мучился, не имея отдельной комнаты, и вопрос о жилище был для него самым насущным. Берзина сказала, что у него будет комната. Это успокоило его, и он стал говорить о работе над «Страной негодяев», где он собирался вывести атамана Махно[151]. Я спросил его, когда он напишет о Ленине. Он ответил уверенно и строго: пока образ вождя не согреется в сердце, писать не будет. Потом начал рассказывать о больных, которые помещались с ним в палате, давал им остроумные характеристики. Особенно иронизировал над одним пациентом, который лег в больницу на операцию, а врачи ожидали от него ответа: кем он хочет быть – мужчиной или женщиной?

Окончательно развеселившись, Есенин попросил позвать к себе беспризорного мальчика, который повредил себе ногу и передвигался на костылях. Он оказался приятелем Сергея, о чем можно было судить по их доверительному отношению друг к другу. По просьбе Есенина мальчик пел одну песню за другой. Эти песни были о горемычном житье-бытье сиротки, о подвигах бойцов, о наступлении Красной конницы Буденного и т. п. Мотив песен был похож на «Любила меня мать, обожала», «Маруся отравилась» и т. д. Зная репертуар мальчика, Сергей заказывал песни и, лежа, с сияющими глазами, подпевал ему.

Берзина спросила Сергея, работал ли он над стихами. Он ответил утвердительно, подвинулся повыше на подушки и стал читать небольшое стихотворение «Папиросники». Я уже писал, какое тяжелое впечатление произвела на него встреча с беспризорным на Тверском бульваре, но, разумеется, он и раньше наблюдал жизнь этих несчастных детей, обездоленных войной.

Улицы печальные,

Сугробы да мороз.

Сорванцы отчаянные

С лотками папирос[152].

Очевидно, мальчик, бывая в палате у Сергея, рассказывал ему о своих мытарствах по белу свету, потому что в стихотворении были такие подробности, которые человек со стороны не узнает.

Беспризорный мальчик был потрясен. Ведь это песня о его несчастной доле. Чем больше он слушал, тем сильней всхлипывал.

– Ну, чего ты, Мишка? – сказал Есенин ласково, закончив чтение. – Три к носу, все пройдет.

– Сергей Александрович, – попросила Берзина, – прочтите еще что-нибудь!

Есенин подумал и объявил, что прочтет «Черного человека». Еще до ссоры Сергея с Анатолием было назначено заседание ордена. Я пришел в «Стойло» с опозданием и застал Есенина читающим конец «Черного человека». Слушающие его В. Шершеневич, А. Мариенгоф, И. Грузинов, Н. и Б. Эрдманы, Г. Якулов были восхищены поэмой. Я был рад, что теперь услышу всю поэму целиком.

В юности Сергей знал не только стихи и поэмы Пушкина наизусть, но и многие прозаические произведения. По форме «Пугачев» навеян маленькими трагедиями Александра Сергеевича. Эти же трагедии сыграли роль и в «Черном человеке», который гнался за Моцартом.

Мне день и ночь покоя не дает

Мой черный человек. За мною всюду,

Как тень, он гонится.

(А. С. Пушкин.

«Моцарт и Сальери»)

Сергей сел на кровати, положил правую забинтованную по локоть руку поверх одеяла, во время чтения «Черного человека» поднял ее левой, обхватил. Вероятно, потому, что не мог в такт, как обычно, поднимать и опускать забинтованную, раскачивался из стороны в сторону. Это напоминало то незабываемое место в пьесе М. Горького «На дне» (МХАТ), когда татарин, встав на колени и обняв левой рукой забинтованную правую, молится, раскачиваясь из стороны в сторону.

Поэма Есенина была длинней, чем ее окончательный вариант. В конце ее лирический герой как бы освобождался от галлюцинаций, приходил в себя. Последние строки Сергей прочитал почти шепотом.

Все – поза Есенина, его покачивание, баюкание забинтованной руки, проступающее на повязке в одном месте пятнышко крови, какое-то нечеловеческое чтение поэмы произвело душераздирающее впечатление. Беспризорник мальчик по-детски плакал, плакала, прижимая платок к глазам, Берзина. Я не мог унять слез, они текли по щекам.

Сергей, просветленный, казалось, выросший на наших глазах, господствующий над нами, смотрел поголубевшими глазами.

Когда мы прощались, он пожал мне левой рукой правую и сказал:

– Я здесь думал. Много я напутал. В «Вольнодумце» все исправлю…

Потом Есенина перевели в Кремлевскую больницу. Он вышел оттуда не скоро, позвонил мне по телефону и попросил зайти в дом № 29 на Тверской улице.

Я думал, что Сергей получил новую комнату и хочет показать ее мне. Я вошел в ворота дома № 29 (теперь на месте этого снесенного здания построено новое), вошел во второй подъезд справа, поднялся на третий этаж, позвонил в указанный мне номер квартиры.

(Я пишу об этом дне по записи.) Большая комната с высоким потолком, обжитая: хороший письменный стол, кресла, картины, ковер. В то время шли аресты спекулянтов, валютчиков, взяточников, распустивших крылья с начала нэпа. Если у этих людей не было семьи, после обыска комнату запечатывали и передавали в фонд жилищного отдела. К моему сожалению, я в тот день не успел спросить, получил ли Есенин эту комнату по ордеру или она принадлежит какому-нибудь знакомому, который временно отдал ее Сергею.

Он встретил меня ласково, усадил в кресло и показал на угол, где стояли запакованные чемоданы:

– Срочно еду в Константиново!

Я знал, что во время отъезда Есенина за границу дом его отца сгорел, семья осталась без своего угла. Сергей говорил, что сестры его Катя и Шура будут жить в Москве, а родителям надо построить свой домик. Об этом намерении сына говорил мне и его отец Александр Никитич, приезжавший в Москву после возвращения Есенина из-за границы. Как-то днем Сергей привел отца в «Стойло» и просил накормить его, снарядить в дорогу, за все он, Есенин, заплатит. Александра Никитича накормили, дали продуктов на дорогу, и он поехал на вокзал…

Вообще Сергей внимательно относился к своим родным. Он очень трогательно и строго воспитывал своих сестер: когда Катя жила в Москве, он категорически запретил ее пускать в наше литературное кафе и клуб поэтов. Когда в столицу приехала Шура, такое же распоряжение последовало и относительно ее.

…Признаться, я оглядывал комнату Есенина и недоумевал, зачем он меня позвал. Но, поговорив о том о сем, он повторил, что, лежа в больнице, о многом думал, естественно, о людях, которые его окружают. Многим что-то было нужно от него, Сергея.

– А ты ни разу…

Я перебил его, напомнив случай с повесткой из МЧК. Потом сказал о замечаниях по моим стихам, слышанным им во время общих выступлений и напечатанных в «Гостинице» и в наших сборниках. Наконец, я припомнил поразившую меня историю в 1921 году: Всероссийский союз поэтов организовал очередную олимпиаду, на афише в группе имажинистов пропустили мою фамилию. Есенин был в отъезде, и его фамилии тоже не было. Он вернулся в Москву раньше, чем хотел. Устроители олимпиады решили выпустить афишу-анонс о его выступлении. Он поглядел на основную афишу и сказал, что согласен выступить, если на афише будет стоять и моя фамилия…

– Для других я делал в десять раз больше, – ответил он.

Сергей поднялся из кресла, подошел к книжному шкафу, взял свой берлинский портрет и дал мне. На нем была дарственная надпись:

«Милому Моте с любовью и дружбой. С. Есенин. 21/III – 1924.»

Я знал, что он редко дарит свои фотографии с надписями.

– Повесь мой портрет между Андреем Белым и Блоком.

Я не мог сдержаться, поцеловал Сергея.

Портрет Блока я получил, когда он 14 мая 1920 года выступал в Москве во «Дворце искусств». После чтения стихов заведующий «Дворцом» И. С. Рукавишников пригласил поэта, как он выразился, «на чашку чая с молодыми поэтами», членами «Дворца». За чаем Александр Блок предложил нам почитать свои стихи, что мы и сделали. После этого многие поэты попросили Александра Александровича написать свой автограф на принесенных его книгах. Я не удосужился захватить с собой книгу Блока, попросил Рукавишникова дать мне какой-нибудь сборник поэта. Иван Сергеевич вышел из комнаты и вскоре вернулся с цветной репродукцией, воспроизведенной с портрета, нарисованного К. Сомовым. Александр Александрович сделал на ней надпись.

С Андреем Белым меня познакомил Рюрик Ивнев, когда мы брали у него стихотворение для «Автографов». После этого по просьбе Брюсова я неоднократно приглашал Бориса Николаевича на выступления в клубе поэтов, университете и т. д. После вечера мне приходилось его провожать домой, а по дороге он говорил о поэзии. Жил он в то время в хорошей комнате вместе с поэтом-переводчиком, музейным работником В. О. Нилендером, милейшим благодушным человеком.

Однажды, в начале зимы 1920 года, Борис Николаевич пришел днем в клуб поэтов пообедать и сказал, что ему хочется посмотреть поэтические сборники, вышедшие во время мировой войны и после революции. Очевидно, он полагал, что в нашем клубе есть библиотека, но у нас ее не было. В то время я покупал все книги поэтов, которые выходили в свет, и сказал, что могу их показать. Андрей Белый пошел ко мне.

Я выложил на стол пачку сборников, он стал просматривать их и давать некоторым свою оценку. Помню, от него досталось многим книгам, особенно «Салону поэтов»[153]. Когда ему попался на глаза сборник стихов Есенина, он зажал книгу между руками, поднял перед собой и сказал:

– Вот певец! Вот поэт! У него свой путь! Я жду от него многого! Он будет великим русским поэтом!

В лавке «Дворца» я купил для себя несколько портретов известных поэтов. Я показал их Борису Николаевичу.

Он взял свой портрет, воспроизведенный с рисунка художника Л. Бакста, и сделал трогательную надпись.

Вот между портретами Блока и Белого по желанию Сергея я повесил его портрет, и там он висит более полувека.

22

Двойник секретаря Моссовета. У Всеволода Иванова. «Вольнодумец» Есенина. Розыгрыш: Эмиль Кроткий – Есенин

Зимой 1924 года я шагал вверх по вздувшейся снежными сугробами Тверской. Бойкие бабенки в шерстяных платках и дамочки в облезших меховых куртках и шапках торговали горячими пирожками с урюком, конфетами, сделанными из кофейной гущи и сахарина, вездесущей пшенной сваренной на воде кашей – увы! – с маргарином.

Работали частные магазинчики – парфюмерные, галантерейные, и юркие представители нэпа – эти калифы на час! – выглядывали из дверей, не идет ли с портфелем грозный фининспектор. Наискосок от Московского Совета предприимчивый Щукин драл с горожан за свою «фасонную» обувь не три шкуры, а три червонца, что было куда невыносимей. В окнах магазинов, кафе, на афишных тумбах, как и в газетах, Яков Рацер в самодельных стихах расхваливал свой уголек, Функ – волшебную пасту для обуви, а Глик – химические снадобья против тараканов, клопов и мышей. Повсюду висел красный картонный круг ГУМа с зазывным объявлением: «Все для всех!» Покупатели приглашались на праздничный базар. Большие плакаты конторы «Кино-Москва» сообщали, что прибыло 100 000 метров разных новых картин. Ближайшие выпуски на экраны: «Любовница Развольского» с участием Мозжухина и Лысенко, «Карусель жизни» с участием Полы Негри, «Скорбь бесконечная» с участием В. Максимова, «Доктор Мабузо», 2 серии, «Человек без имени (6 000 000 долларов)», 6 серий.

«Мастфор» (мастерская Н. М. Фореггера, Арбат, 7) объявляла о премьере спектакля «Воровка детей». Петербургский эксцентрический театр (Фэкс) о «Женитьбе» Н. В. Гоголя с партерными акробатами, шансонетками, рупором в публику и гопаком…

На углу Брюсовского переулка я встретил Есенина, он был в своей знаменитой шубе с бобровым воротником, в шапке с черной плюшевой тульей, опоясанной полоской такого же меха с сединкой. Он уже хлопотал об издании журнала «Вольнодумец» и рассказал о своих хождениях по мукам. Я же сообщил ему о вчерашнем происшествии в клубе Союза поэтов.

Я, заведующий клубом, пришел туда днем, чтобы выдать нуждающимся поэтам талоны на бесплатные обеды и ужины, и заметил, что официанты носятся с нагруженными закуской подносами, и дирижирует ими наш метрдотель в черном смокинге, белом галстуке. Мне объясняли, что в столовой находится секретарь Московского Совета Музы́ка с компанией. Ему накрыли стол в комнате президиума, подают на тарелках праздничного сервиза, и готовит сам шеф-повap Иван Пантелеевич. Верно, в клуб поэтов заходили на выступления крупных мастеров или на злободневные диспуты некоторые члены правительства, но каждый раз об этом предупреждали по телефону.

Мне приходилось по делам Союза поэтов бывать в Моссовете с И. А. Аксеновым и по делам «Ордена имажинистов» с Шершеневичем, Есениным и Мариенгофом. Помню, как-то раз я при Есенине звонил по телефону Музы́ке, а он не отвечал. Сергей сказал:

– Молчит музы́ка боевая!

Я постучал в кабинет президиума и, раскрыв дверь, вошел. В кабинете действительно сидел Музы́ка. Я уже хотел поздороваться с ним, но он, поднявшись со стула, сказал рокочущим басом:

– Здесь занято!

По голосу я сразу понял, что это не Музы́ка. Но до чего же похож – просто двойник. Понятно, что его легко приняли за секретаря Моссовета, особенно те, которые не видели и не слышали настоящего Музы́ку. Я объяснил клиенту, что произошло. Он ответил, что ни сам себя, ни кто-либо из официантов не называл его Музы́кой. Он сказал свое имя, отчество, фамилию, заявил, что он – подрядчик, работает в Сибири по строительству и приехал за цементом, а главное, за гвоздями…

Все это я подробней, чем здесь, рассказал Есенину, а он, шагая рядом, то и дело искоса поглядывал на меня. Когда я закончил, Сергей спросил, не знаю ли я, на чем обычно ездит секретарь Моссовета. Я объяснил, что не раз видел его проезжающим мимо в высокой пролетке, в которую был запряжен серый рысак.

– Мать честная! – воскликнул Есенин. – В четверг я шел с Пильняком по Кузнецкому, видим, едет Музы́ка. На вороном!

– Портфель большой, светло-желтый?

– Да! Поставил его ребром на колени.

– Значит, сибиряк-подрядчик!

– Мы сняли шапки, а он, сукин сын, еще нам рукой помахал…

Когда мы подошли к Тверскому бульвару, Сергей предложил мне зайти с ним к живущему поблизости Всеволоду Иванову, но я объяснил, что иду на заседание в Дом Герцена.

– Рассказ «Дите» читал? – воскликнул Есенин и с явным удовольствием произнес: – «Тропы вы, тропы козьи! Пески вы, пески горькие!..»

Он сказал, что видел школьную доску, на которой Всеволод пишет свои вещи. В те годы многие писали на оберточной бумаге, на картоне, на завалявшихся обоях. А вместо обоев оклеивали комнаты обесцененными коричневыми и зелеными керенками; некоторые даже делали из этих денег обложки для своих сборников стихов. Но меня удивило, что у такого писателя, как Всеволод Иванов, нет хорошей бумаги для работы. Сергей с жаром объяснил, что крупно написанная строка зажимается между двумя бортами классной доски, как тисками, и, перенесенная на бумагу, до предела лапидарна…

Всеволод Иванов жил по левую сторону бульвара, напротив Дома Герцена, в полуподвальной трехкомнатной квартире, в окна которой редко заглядывало солнце. Если можно так назвать, его «кабинет» был оклеен светлыми, купленными по дорогой цене на Сухаревке обоями. Полуподвал, как и все подобные помещения, отличался сыростью, и она выступала сквозь обои противными пятнами. В комнате топилась печка, два стула были завалены рукописями, сесть было негде. Хозяин принес нам из соседней комнаты стулья и признался, что капитальный ремонт полуподвала, малярные работы, печи, дрова сожрали все деньги, и купить мебель, да еще по спекулятивным ценам, не на что.

Благодаря тому, что, по выражению Всеволода, чада и домочадцы отбыли добывать провизию, Есенину и мне удалось повесить наши шубы на кустарную невзрачную вешалку, но шапки мы взяли с собой и положили на подоконник в кабинете хозяина. Сергей представил меня Иванову как секретаря «Ассоциации вольнодумцев», и с первых же фраз я понял, что Есенин всерьез занимается привлечением сотрудников в журнал «Вольнодумец», а Всеволод будет одним из основных.

Когда мы уселись, Сергей предложил мне рассказать о встрече с двойником Музы́ки, что я и сделал. После этого Есенин напомнил Всеволоду, что в четверг, когда он и Борис Пильняк сняли шапки перед проезжающим мимо них двойником Музы́ки, они встретили на углу Кузнецкого моста его, Иванова. Сергей был уверен, что и Всеволод также обознался и поклонился мнимому секретарю Моссовета. Иванов это отрицал, уверял, что спешил в издательство и даже не смотрел по сторонам. Но Есенин, взяв карандаш, стал набрасывать чертеж Кузнецкого и высчитывать минуты проезда пролетки мимо Всеволода. Тот долго упорствовал, поглаживая свои маленькие бакенбарды и посматривая на Сергея добродушно. Однако Есенин не унимался, и Иванов признался: был такой грех, поклонился!

Батюшки мои! В какой восторг пришел Сергей! Как он заразительно смеялся! Но, кажется, Всеволод был в еще большем восторге и хохотал до тех пор, пока у него не выступили на глазах слезы.

– Это сюжет для злой комедии, – сказал Сергей и стал вслух сочинять, что может произойти от встреч писателей с Лже-Музы́кой. Иванов послушал-послушал и заявил, что все равно лучше «Ревизора» ничего не напишешь. Есенин согласился, но сказал, что еще до Гоголя были написаны вещи, в которых фигурировал ревизор. Он стал называть фамилии авторов, из них мне запомнился один из зачинателей русского авантюрного романа А. Ф. Вельтман.

Я стал было прощаться, сказав, что спешу на заседание в Дом Герцена. Всеволод спросил, что это за заседание. Я объяснил, что по постановлению Моссовета Дом Герцена освобожден от посторонних учреждений и лиц для размещения в нем литературных организаций. А вот Рауспирт третий год не могут выселить.

– А что вы думаете? – подхватил Иванов. – Придут наши представители в этот Рауспирт, поведут носом и спросят: «А закусить есть чем?»

Теперь мы трое хохотали во всю глотку, а потом я пояснил: освобожденную площадь Рауспирта (та, где теперь помещается Литературный институт) решено предоставить нуждающимся в жилище писателям.

– Зачем им нужны комнаты? – сказал Есенин. – Писатель должен жить необыкновенно! Лучше всего я пишу в номере гостиницы! – Тут он оглядел стены и спросил Иванова: – Где же твоя классная доска?

– Я оставил ее в Кривоколенном на память Воронскому!

– На чем же ты пишешь?

Иванов взял фанерную дощечку, опустился на низенький табурет, положил ее на колени.

– Так я написал «Бронепоезд»!

Сергею это очень понравилось, он сел на табурет, положил дощечку на колени:

– Ох, как хорошо! Ты, Всеволод, настоящий писатель! Ну, я отсюда никуда не пойду! – И обратился ко мне: – Мотя, будь добр, забеги к Косте. Пусть не ждет меня, а приходит сюда!

– Сережа! Если я опоздаю на заседание, мне попадет от правления Союза поэтов.

– Ты вали на мою голову! – Есенин посмотрел на меня светло-голубыми глазами и повторил: – Будь добр!

Он подошел к лежащему возле печки коврику, лег на него и, смотря на пляшущее рубиновое пламя, начал читать словно слегка простуженным, но согревающим сердце голосом:

Знаете ли вы,

Что по черви ныряет весть,

Как по гребням волн лодка с парусом низким,

По-звериному любит мужик наш на корточки сесть

И сосать эту весть, как коровьи большие сиськи…[154]

Выйдя из подъезда, я подрядил извозчика в два конца: к Константину Аристарховичу Большакову, а потом в Дом Герцена. Поэт жил в Малом Гнездниковском переулке, в двухэтажном красном доме, напротив здания, где ныне помещается Государственный комитет кинематографии.

Высокого роста, стройный, с красивым лицом, Константин слегка картавил, по своим манерам напоминал сошедшего со страниц английского романа денди.

Я застал Большакова одного, он лежал на исполинской кровати, где могли поместиться добрых пять человек, и читал книгу. Я сказал, куда его приглашает Есенин, и добавил, что могу подвезти на извозчике.

– Такую встречу нельзя пропустить! – проговорил он и стал поспешно собираться. – Вот только вооружусь! – пояснил он и, взяв из буфета бутылку мадеры, сунул ее в карман.

Потом надел шубу, шапку, пошел на кухню, где его жена Мария Григорьевна готовила обед, и сказал ей, что идет со мной на срочное заседание в Дом Герцена…

7 апреля 1924 года около десяти часов утра в нашей квартире раздался звонок, я отпер входную дверь – передо мной стояли Сергей Есенин и Всеволод Иванов. Они сняли пальто. Оба были в серых костюмах светлого тона, полны безудержного веселья и солнечного дыханья весны. У Есенина в глазах сверкали голубые огни, с лица не сходила знакомая всем улыбка и делала его, в золотой шапке волос, обворожительным юношей. Иванов, видимо, хотел казаться солидным, хмурил брови, поджимал губы, но Сергей толкнул его локтем в бок, и Всеволод, не выдержав, засмеялся и сразу стал добродушным, привлекательным. Еще идя по коридору, они, перебивая друг друга, восклицали: «Теперь будет читать как миленький». – «Надо бы туда же и директора!» – «Он – толстый, не влезет!» Усевшись в моей комнате в кресла, гости посвятили меня во вчерашнее их похождение.

Возвращаясь с именин, они проходили мимо Малого театра и увидели вывешенную при входе афишу с объявленным на две недели вперед репертуаром. Все это были старые русские и зарубежные драмы. Сергей и Всеволод возмутились: в театре не идет ни одна советская пьеса! Им часто жаловались драматурги на то, что театры не только не принимают советские вещи к постановке, но даже отказываются их читать. Есенин и Иванов решили поговорить по душам с заведующим литературной частью и прошли через артистический подъезд к нему в кабинет. Заведующий – благообразный, худощавый и спокойный человек, был удивлен и обрадован приходом известных писателей. Сперва беседа шла в мирном тоне, но, когда заведующий стал доказывать, что высокочтимые артисты не находят для себя в новых драматических произведениях выигрышных ролей, Всеволод любезно осведомился, читает ли он, заведующий, пьесы советских авторов. Тот закивал головой и даже слегка возмутился: что за вопрос! Тогда Есенин предложил своеобразную игру в фанты: заведующему будут названы пять советских пьес, если хотя бы одну он читал и расскажет содержание, – выигрыш на его стороне, если нет – победили они, писатели. Заведующий пересел с дивана на кресло, потер руки и согласился. Выяснилось, что ни одной из пяти пьес, которые ему назвали, он не читал. Только одна была известна ему – увы! – по названию.

– Признаетесь, что проиграли? – вежливо спросил Всеволод.

– Признаюсь! – вздохнул заведующий.

– А ну, взяли! – скомандовал Есенин.

В одно мгновение легковесный заведующий был аккуратно водворен под диван…

Рассказывая об этом, мои гости подошли к книжным шкафам. Всеволод полистал брошюру «Гудини – король цепей», потом вынул из книги Миллера «Моя система» собранные мной программы чемпионата французской борьбы в цирке Р. Труцци с портретами налитых мускулами участников. Иванов сказал, что был борцом в цирке, и назвал еще две-три свои профессии. Но позднее, я узнал, что до тех пор, пока он стал писателем, их было у него, пожалуй, больше, чем у Джека Лондона.

Покопавшись в сборниках стихов, Есенин извлек альманах 1915 года «На помощь жертвам войны: «Клич». Он нашел стихотворение Александра Ширяевца «Зимнее» и прочитал его вслух.

Там – далече, в снежном поле

Бубенцы звенят.

А у месяца соколий

Ясный взгляд…

Во серебряном бору

Дрогнет Леший на ветру,

Караулит бубенцы…

– Берегитесь, молодцы!

– Хорошие стихи, а напечатали в подборку, – произнес с досадой Есенин, захлопывая сборник. – Такого безобразия в «Вольнодумце» не будет!

Я спросил, дано ли разрешение на издание «Вольнодумца». Он ответил, что теперь это его меньше всего волнует. Он подбирает основных сотрудников журнала, для чего встречается с многими писателями и поэтами. По его планам, в «Вольнодумце» будут участвовать не связанные ни с какими группами литераторы. Они должны вольно думать!

Он хотел печатать в «Вольнодумце» прозу и поэзию самого высокого мастерства, чтобы журнал поднялся на три головы выше «Красной нови» и стал образцом для толстых журналов. Конечно, в «Вольнодумце» обязательно будут помещаться произведения молодых авторов, только с большим отбором и с условием, если у них есть что-нибудь за душой.

Он говорил о журнале, то вскакивая с кресла, то снова опускаясь на него. Он распределял в «Вольнодумце» материал, сдавал его в типографию, корректировал, беседовал с директором Госиздата, договаривался о распространении издания.

Иванов напомнил ему об отделе «Вольные думы», где должны помещаться статьи и письма критиков, читателей, авторов. Есенин привел воображаемый пример: вот на страницах журнала напечатана вещь, вот вокруг нее в отделе поднялась драка: одни хвалят, другие ругают, третьи – ни то ни се! Но перья скрипят, интерес подогревается. Редакция, автор, критик читают и на ус наматывают.

Я спросил, кто намечен в сотрудники «Вольнодумца». Сергей сказал, что для прозы у него есть три кита: Иванов, Пильняк, Леонов. Для поэзии старая гвардия: Брюсов, Белый, Блок – посмертно. Еще Городецкий, Клюев.

– А новая гвардия?

– Будет! Надо договориться впрок!

– Значит, имажинистов отметаешь, Сережа?

– С чего ты взял?

Он сел в кресло, попросил бумагу. Я вынул мою записную книжку «День за днем», открыл чистую страницу с отрывными листочками и положил перед ним. Взяв карандаш, он стал писать:

«В Правление Ассоциации Вольнодумцев.

Совершенно не расходясь с группой и работая над журналом „Вольнодумец“, в который и приглашаю всю группу»…

Он поднес карандаш ко рту, чтобы послюнявить его, но он был чернильный, и я отвел его руку. Он посмотрел на меня и одним взмахом написал следующее:

«В журнале же „Гостиница“ из эстетических чувств и чувств личной обиды отказываюсь участвовать окончательно, тем более что он Мариенгофский».

Сергей немного подумал и добавил:

«Я капризно заявляю, почему Map (Мариенгоф) напечатал себя на первой странице, а не меня»[155].

Действительно, третий номер «Гостиницы» Мариенгоф открыл подборкой собственных стихов, а «Москва кабацкая» была напечатана на восьмой странице. До этого номера все произведения располагались по алфавиту авторов.

Сергей подписался, поставил дату. Я спросил, если кто-нибудь захочет послать ему свои вещи для «Вольнодумца», куда их направлять. Он на следующем отрывном листке моей записной книжки написал:

«Гагаринский пер., д. 1, кв. 12». Потом зачеркнул и снова вывел адрес: «Ленинград, Гагаринская ул., угол Французской набережной, д. № 1, кв. 12. А. Сахаров, С. Есенину».

Это был ленинградский адрес приятеля Есенина А. М. Сахарова, и я спросил, будет ли Сергей привлекать к работе в «Вольнодумце» тамошний «Воинствующий орден имажинистов». Он ответил, что раньше посмотрит стихи, а потом решит.

Поглядев на наручные часы, Иванов заявил, что пора ехать: он собирался с Сергеем на три дня в село Константиново.

Оба стали пересчитывать деньги, и выяснилось, что их хватит только на дорогу. Я вспомнил, что «Ассоциация вольнодумцев» что-то должна Сергею за выступления. Полистав записную книжку, я нашел цифру: четыре червонца. Я выдал эти деньги Есенину, и он расписался на квитанции. Я проводил моих гостей и пожелал им счастливого пути.

Как же я изумился, когда на следующий день увидел в книжной лавке деятелей искусств Всеволода. Он объяснил, что, выйдя от меня, они сообразили, что на утренний поезд опоздали, а вечером ехать в Константиново поздно. Они отправились в ресторан-кабаре «Не рыдай!».

– Отличное заведение, – сказал Иванов, – но дорогое. А впрочем, мы не рыдали…

Всеволод промолчал о том, как на самом деле Есенин и он провели день. Наверно, Сергей сказал ему: «Помалкивай!» Оказывается, Сергей совершил свой ответный розыгрыш. Я был свидетелем того, как разыграли Есенина, и принимал невольное участие в окончании ответного розыгрыша Сергея.

В конце 1923 года в еврейской газете была опубликована поэма Есенина «Инония» в превосходном переводе замечательного поэта Самуила Галкина. Сергей не выпускал газеты из рук, показывал ее друзьям и знакомым, говорил, что никогда бы его стихи не перевели и не напечатали, если бы верили в то, что он питает антипатию к евреям…

Спустя несколько дней он сидел в моей комнате, велел запереть дверь на ключ и вынул из кармана адресованное ему письмо. Оно было написано на древнееврейском языке без пунктуации. Автор письма хасид[156] узнал, что он, Сергей, возрадовался переводу «Инонии» на идиш[157]. Пусть наполнится сердце его, Есенина, еще более великою радостью: на следующей неделе такого-то числа и месяца, в такой-то час к нему придут десять здоровяков-служек (шамесов) и со многими молитвами отнесут его на носилках под балдахином в главную хоральную синагогу, где он, посыпав пеплом голову, совершит покаяние перед богом Саваофом, которому хотел зубами выщипать бороду[158]. После чего все до одного стихотворения его, Сергея, будут переведены лучшими еврейскими поэтами.

«Да возликует сердце твое, сын мой, – заканчивал письмо хасид, – и да будут преисполнены дни и ночи твои усердными постами и молитвами пред лицом нашего бога, бога единого!»

Сергей хохотал до упаду.

– Вот стервец! Лихо! – И, переводя дыхание, спросил: – Как бы дознаться, кто это написал?

Мы долго прикидывали, как это сделать. Наверно, писал кто-нибудь из знающих Есенина людей, может быть, посетитель «Стойла» или клуба Союза поэтов. Сергей своим поведением должен ввести в заблуждение автора письма: его, Есенина, обуял страх! И вот Есенин в присутствии знакомых, особенно поэтов, стал говорить, что ему прислали письмо, в котором грозят, что десять человек нападут на него и похитят. Эта игра продолжалась полторы недели, и мы уже начали терять надежду, что она приведет к цели. Как вдруг дежуривший в клубе поэтов мой помощник Гурий Окский сказал, что сидел в комнате президиума, когда туда вошла поэтесса Елизавета Стырская и попросила разрешения позвонить по телефону. Он не знает, с кем она говорила, но между прочим со смехом сказала: «Есенин все еще боится, что его похитят, завел себе револьвер и ходит с ним днем и ночью». Стырская была женой поэта-сатирика Эмилия Кроткого (Эммануила Германа). Эмиль был в отличных отношениях с Есениным и, как известно, славился своим остроумием.

Но ведь Стырская могла все слышать от кого-нибудь о розыгрыше Есенина. Надо было проверить. Увидев в «Стойле» Эмиля Кроткого, я сел напротив него и стал обедать. Эмиль спросил, что я пишу. Ответив, что начал писать из древнееврейской жизни: «Любовь кенитянки» (так и было), я подосадовал, что не понимаю некоторые места в Агаде[159]. (Так не было.) Кроткий посоветовал обратиться к знатоку языка артисту К. из студии «Габима».

Помнится, в то время я уже напечатал рецензию о первой пьесе «Гадибук», поставленной в этой студии, знал ее главу – Цемаха, некоторых актеров. Мне не стоило большого труда познакомиться с артистом К. Я сказал, что меня направил к нему Эмиль Кроткий, который учился у него древнееврейскому языку. Отрицая, К. покачал головой: он по просьбе Кроткого только составил юмористическое письмо по поводу покаяния! Все стало ясно, и я об этом рассказал Есенину.

Как же расквитался он с Эмилем? Вместе с Всеволодом Ивановым он поехал к одному своему поклоннику, работнику большого государственного склада, и попросил его продать с доставкой на дом бочку керосина. Часа через два ее привезли на Страстную площадь к дому № 4, подняли наверх и поставили возле двери квартиры, где жил Эмиль Кроткий. Есенин позвонил, вместе с Ивановым вошел в квартиру, объяснив Кроткому и Стырской, что решил по пути нанести им короткий визит. В это время раздался сильный стук в дверь: это была соседка, член домкома, которая возмущалась, что Кроткий поставил возле двери бочку керосина. Кроткий и Стырская вместе с гостями вышли на лестничную клетку. Окна были замазаны и утеплены, убийственный запах керосина разносился по всему парадному. У Кроткого глаза полезли на лоб, у Стырской, рыхлой, полной женщины, поднялась икота.

– Кто же поставил бочку? – выдавила она из себя. – Пожарная охрана с нас шкуру сдерет!

– Где найдешь людей, которые скатили бы эту бочку вниз? – волновался Кроткий.

– О чем ты беспокоишься, Эмиль? – успокоил его Есенин. – Позови твоих десять здоровяков – служек, они ее вмиг уберут!..

Об этом рассказал мне сам Кроткий. Желая избавиться от бочки керосина, он звонил по телефону в «Стойло», в клуб поэтов, а потом мне домой.

Позвонив заведующему столовой в клуб поэтов, я спросил, сколько наших служащих живут за чертой Москвы и пользуются керосином. Он ответил, что наберется десяток, а потом многие вообще готовят пищу на керосинках. Я объяснил, где находится бочка керосина. Вечером заведующий сказал мне, что служащие столовой «ликвидировали» и керосин, и бочку…

Когда в «Стойле» я рассказал Есенину, как спасал Эмиля Кроткого от бочки с керосином, Сергей пришел в веселое настроение:

– Ага, получил сдачи, – говорил он, хлопая себя руками по коленям. – Теперь будет знать, как разыгрывать Есенина! – И неожиданно предложил: – Завтракай и пойдем к Всеволоду, расскажем. Вот будет потеха!

Видя Сергея в таком приподнятом настроении и зная, что после этого он часто пишет стихи, я не мог отказаться. Спустя десять минут мы шагали по направлению к дому, где жил Всеволод Иванов…

Вечером я принялся звонить по телефону имажинистам и выяснил: Есенин говорил с Грузиновым о статье для «Вольнодумца»; Н. Эрдман подберет отрывок из пьесы «Мандат»; Р. Ивнев заявил, что о «Вольнодумце» знает, не верит в то, что журнал будет, но, если нужно, даст новые стихи; Шершеневич удивился, почему Сережа сам ему не позвонил, или забыл номер телефона; художники Георгий Якулов и Борис Эрдман согласились сделать для журнала все, что нужно Есенину; Мариенгофу я показал записку Сергея в «Стойле Пегаса». Он прочитал и сказал, что с него хватит «Гостиницы».

Одиннадцатого апреля я пошел к трем часам в клуб поэтов, куда обещал зайти Грузинов, чтобы потолковать о моих стихах: я готовил вторую книгу стихов «Пальма» и дал ему почитать десятка три вещей. Войдя в клуб, я увидел за столиком Есенина. Очевидно, пообедав, он пил лимонад. Перед ним с пачкой стихов в руках ерзала на стуле с разрисованным лицом поэтесса и щебетала, как синица:

– Ах, Сергей Александрович! Вам я поверю! Вы поймете женскую тоску. Ах, Сергей Александрович.

Увидев меня, Есенин спросил:

– Говорил?

– Да, со всеми!

– Ну, как?

Я показал глазами на поэтессу, Сергей взял из ее рук стопку стихов, положил в карман пиджака:

– Прочту! – сказал он ей. – А сейчас мне надо поговорить!

Поэтесса защебетала и упорхнула, я сел на ее место, но не успел и рта раскрыть, как подошел Грузинов.

Иван поздоровался с Есениным, со мной, сел и сказал мне:

– Отобрал девятнадцать пьес. Неплохие. «Платан Пушкина» – отлично! Но надо доработать.

Сергей взял из рук Грузинова маленькую папку с моими стихами, нашел «Платан» и прочел его про себя. Потом расплатился с официантом, спросил у Ивана, что он будет делать. Тот ответил, что думает пообедать.

– Пошли, Мотя! – предложил Есенин и повел меня в кабинет президиума Союза поэтов.

Когда мы открыли дверь в комнату, два молодых говоривших поэта вскочили со стульев и вышли из кабинета. Мы сели за длинный стол, и Сергей стал читать «Платан Пушкина». Потом он спросил, есть ли у меня бумага, я вынул блокнот и открыл чистую страницу. В стихотворении было шестнадцать строчек, а он сделал около двадцати пяти замечаний, которые я записал:

– Пишешь: «грызут», а в следующей строке: «грызню». Не годится! Потом: «И тут говорили мне Пушкин!» Мнепушкин! Замени! «Тихие плески». Нашел новый эпитет! Или: «О милой подруге!» Подумай! А уж это черт знает что: «Возглас земли»…

Раздраконив «Платан», он сказал, что после приезда из Ленинграда надеется получить от меня переработанное стихотворение, так как хочет в первом же номере «Вольнодумца» напечатать написанные разными поэтами посвященные Пушкину новые стихи.

– Сережа, где мне тягаться с именами?

– Кто редактор: ты или я?

– Ты!

– Работай! – продолжал он сердито. – А не то пожалуюсь твоей матери!

Я работал над «Платаном», Есенин слушал стихи еще один раз и снова сделал замечания. Я не считаю «Платан» совершенным, но стихотворение дает понять, что волновало в то время Сергея и каким щедрым другом он был. Только поэтому позволяю себе познакомить читателей с этим произведением:

Платан Пушкина

Давно среброзубые волны

Шершавые скалы грызут,

И слышит возню полусонный

Зеленоволосый Гурзуф.

Тут с каждой лохматой верхушки

На землю течет теплота,

И тут говорили, что Пушкин

Любил седовласый платан.

Быть может, под скользкие плески

Он, – мудрый, – налаживал стих,

Быть может, он думал о Невском,

О гордой подруге грустил.

Иль просто запомнил он воздух,

И волны, и шепот земли,

Запомнил, как эти мимозы

Пунцовые звезды зажгли…

Есенин перебирает в папке другие мои стихи: вот «Песня портного»[160], которую я при нем читал в консерватории и у филологов, – он одобрительно кивает головой. Дойдя до «Песни о наборщике», он делает замечания, а потом, отлично знающий труд рабочих-печатников, дает поправки, советы, подсказывает кое-что. Я едва успеваю записывать в блокнот, обещаю все исправить. Я работал над «Песней о наборщике» до 1925 года, и она появилась во втором сборнике Союза поэтов в 1927 году.

Читая цикл «Россия», Сергей говорит:

– Ага, взялся за ум!

Однако из всего цикла ему нравится только третье стихотворение:

Еще задорным мальчиком

Тебя любил и понимал,

Но ты была мне мачехой

В романовские времена[161].

Прочитав это четверостишие, он снова начинает критиковать, на этот раз суровей. В дверь стучится Грузинов, я впускаю его и закрываю дверь на задвижку.

– Исповедуешь? – спрашивает Иван Есенина.

– Лентяй! – восклицает по моему адресу Сергей.

– Но я ж….

– В поэзии, как на войне, надо кровь проливать! – перебивает меня Есенин.

– Но я же, Сережа… – повторяю я.

Однако он опять не дает закончить.

– Ладно! – И обращается к Грузинову: – Что со статьей?

– Дам! О влиянии образа на современную поэзию.

– Органического!

– Понятно! И докажу, что некоторые поэты и на свет не родились бы, если б не твоя муза!

– Только полегче и потоньше! – предупреждает Сергей.

– Дипломатии мне не учиться!

– И посерьезней! Не так, как в «Гостинице»…

После этого Есенин спрашивает, что мне ответили остальные имажинисты. Когда я дохожу до Шершеневича, он говорит:

– Я лучше ему напишу.

Я протягиваю Сергею пол-листа чистой бумаги. Он пишет чернильным карандашом:

«Милый Вадим! Дай, пожалуйста, статью о совр(еменных) сти(хах), искус(стве) и стихи для журнала „Вольнодумец“.

Любящий тебя Сергей.

11/IV-24».

Вечером я прочитал по телефону эту записку Шершеневичу.

– Передай Сереже, – сказал Вадим, – напишу статью, все вольнодумцы облизнутся. А за стихами можно в любой день прислать!

Есенин уехал в Ленинград, и я узнал о его выступлении в зале Ф. Лассаля (бывшей городской думе) из писем членов «Воинствующего ордена имажинистов» (В. Эрлиха, В. Ричиотти, Г. Шмерельсона). Сергей пытался говорить о «мерзости в литературе», сделать «Вызов непопутчикам» и, кстати, во всеуслышание объявить о «Вольнодумце». Но его речь не имела того успеха, на который он рассчитывал, и, наоборот, чтение стихов было встречено грандиозной овацией.

Рассказывал ли Сергей о «Вольнодумце» ленинградским имажинистам? Как сообщил мне Вольф Эрлих, Есенин говорил ему о затеваемом журнале, но без особых подробностей. Может быть, это происходило потому, что сами ленинградские имажинисты собирались издавать свой журнал: «Необычайное свидание друзей».

Однако, вернувшись в Москву, Сергей объяснил, что договорился кое с кем в Ленинграде, например с Николаем Никитиным. Он продолжал встречаться с намеченными им литераторами в Москве и в первую очередь с Маяковским. Говорил ли он с Владимиром Владимировичем о «Вольнодумце», долгое время мне оставалось неизвестным. В 1929 году федерация писателей выбрала бюро выступлений писателей и поэтов, куда вошли В. В. Маяковский, А. С. Серафимович и пишущий эти строки (секретарь). Как-то Владимир Владимирович зашел в федерацию, чтобы утвердить фамилии выступающих поэтов. Я завел с ним разговор о Есенине и спросил, не приходилось ли Маяковскому слышать о «Вольнодумце». Оказывается, Сергей не говорил ему об этом.

– В двадцать четвертом году вы встречались с Есениным не только в Москве, – сказал я Маяковскому. – Может быть, у вас с ним был разговор в Тифлисе?

– Мы встретились там один раз мимоходом, Матвей, – ответил он. – О «Вольнодумце» не говорили.

(Между прочим, этот ответ Владимира Владимировича рисует в странном свете утверждение Н. Вержбицкого о том, что он с Есениным и Маяковским ходили в тифлисские серные бани, в подвальчик «Симпатия», на гору Давида (Мтацминда), что Маяковский с Есениным разговаривали о загранице, спорили о поэзии, и за одну остроту Сергея Владимир Владимирович его поцеловал[162].)

23

Четвертый номер «Гостиницы». Ликвидация «Ассоциации вольнодумцев». Кафе «Калоша». Борис Пильняк. Ошибка П. Ф. Юшина. О военной службе Есенина. Роспуск имажинистов. Письмо в «Новый зритель» и его подоплека

Есенин после ссоры с Мариенгофом не дал своих стихов в четвертый номер «Гостиницы». На заседании «Ордена» было решено, что журнал, как и сборники, будет редактировать коллегия. В нее избрали Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. Правое крыло явно теряло свое влияние.

Грузинов сказал, чтоб я приготовил мою фотографию: Анатолий хочет поместить портреты всех имажинистов.

– Надо бы дать портрет Есенина! – сказал я.

– А где его поместить? – спросил Иван. – Ведь стихов Сергея нет!

– Напиши о нем статью!

– Ладно! Поставлю вопрос на коллегии!

– Ставь! С Вадимом я потолкую!

Шершеневич согласился с моим предложением, но когда этот вопрос возник на коллегии, Мариенгоф заупрямился.

После выхода четвертого номера Грузинов ругался:

– Банный номер! Настоящий банный номер!

– Но ведь ты член редколлегии!

– Мариенгофа не переспоришь!

– Почему?

– Хочешь знать правду: теща Мариенгофа управляет имажинизмом!

Я знал эту безобидную старушку и удивился. Грузинов пояснил: у Анатолия большие расходы на семью, и ему нужно издаваться и издаваться.

Чем же отличался четвертый номер «Гостиницы» от прежних номеров? Раньше в журнале печатались стихи Есенина, его письма из-за границы, помещались рисунки Г. Якулова, братьев Г. и В. Стенберг, стихи Николая Эрдмана, статья потемкинца Константина Фельдмана, письмо из Парижа художника Ф. Леже, новеллы С. Кржижановского, стихи и статьи Рюрика Ивнева, Вадима Шершеневича, Вл. Соколова и др. А в четвертом номере были помещены портреты всех имажинистов, кроме Г. Якулова, братьев Эрдман и моего. В этом смысле журнал напоминал иллюстрированный прейскурант или журнал мод. Тем более что Анатолий снялся в цилиндре, Вадим со своей собакой на руках и т. п. Я до сих пор не понимаю, что случилось с Мариенгофом? Почему он не взял рисунков у Г. Якулова, у братьев Стенберг, почему поместил старую статью журналиста Б. Глубоковского, портреты имажинистов? Я не считал и не считаю Анатолия легкомысленным, и не мог же он ради того, чтобы показать, как он красив в цилиндре, напечатать всю эту галерею. Конечно, четвертый номер «Гостиницы» был более чем неудачный. А затем я же показывал Анатолию записку Есенина о том, что он, Сергей, отказывается участвовать в «Гостинице». Однако в четвертом номере помещено такое объявление:

1 сентября с/г.

ВОЛЬНОДУМЕЦ

10 печ. листов № 1. Роман, драма, поэмы, философия,

теория: поэтика, живопись, музыка, театр:

Россия, Зап. Европа, Америка, 30 репродукций.

Редактор: коллегия имажинистов.

Если бы это было сделано по желанию Есенина, это одно. Но Сергей к этому объявлению не имел ни малейшего отношения. Разумеется, он пришел в негодование, и это не замедлило сказаться.

Я сидел в комнате президиума Союза поэтов. Вдруг дверь с треском распахнулась настежь, и на пороге возник Есенин.

– Тебя мне и нужно, – сказал он сердито. Потом сел и спросил, глядя на меня в упор: – Читал «Гостиницу»?

– Читал, Сережа! Очень плохой номер!

Есенин вынул из бокового кармана письмо и положил передо мной. На конверте красными буквами было напечатано: «Секретарю „Ассоциации“ имярек». Я знал, что Сергей прибегает к чернилам красного цвета, когда пишет важные, решающие письма.

– Надо созвать правление «Ассоциации» и огласить это письмо, – сказал он.

– А когда созвать?

– Это уж твоя забота.

– Разве ты не будешь председательствовать?

– Нет! Я занят «Вольнодумцем»!

– У меня могут быть к тебе вопросы. Разреши, я прочту письмо при тебе?

Подумав, он согласился. Вот содержание этого письма:

«Всякое заимствование чужого названия или чужого образа наз. заимствованием открыто. То, что выдается в литературе за свое, наз. в литературе плагиатом.

Я очень рад, что мы разошлись. Но где у Вас задница, где голова, понять трудно. Неужели вы не додумались (когда я Вас вообще игнорировал за этот год), что не желал работать с Вами и уступил Вам, как дурак.

То, что было названо не мной одним, а многими из нас.

Уберите с Ваших дел общее название «Ассоциация вольнодумцев», живите и богатейте, чтоб нам не встречаться и не ссориться.

С. Есенин

24/VIII-24».[163]

– Ты хочешь ликвидировать «Ассоциацию»? – спросил я.

– Да!

– А как же «Вольнодумец»?

– Он будет выходить под маркой Госиздата!

– Ну, хорошо. Я созову членов «Ассоциации». Ведь среди них будет Мейерхольд!

– Всеволоду я предложил вести в «Вольнодумце» театральный отдел.

– Тем более ему будет неприятно слушать такое письмо. Да и остальным. Ведь ты же пригласил три месяца назад всех имажинистов в сотрудники «Вольнодумца».

– Кроме Мариенгофа.

– «Ассоциацию» можно ликвидировать гораздо проще.

– А как?

Я сказал, что «Стойло Пегаса» закрывается. «Орден имажинистов» собирается открыть новое литературное кафе. Естественно, оно не будет работать под маркой «Ассоциации», и она сама собой отомрет.

Мое соображение Сергею понравилось, он потрепал мои волосы и засмеялся:

– Голова!

– Возьми письмо назад!

– Нет! Если не выйдет, придется огласить.

Я сказал, что левое крыло взяло верх, а правое без него, Есенина, сойдет на нет. Печататься я могу под маркой Союза поэтов. Кроме того, получаю здесь зарплату, как заведующий клубом. Выступать тоже могу здесь. Потом у меня зачеты, экзамены. Просто сейчас нет смысла и желания оставаться в «Ордене»…

– Ты мне друг или враг? – резко спросил Есенин. – Что бы ни случилось, оставайся до последнего дыхания «Ордена»…

Мы решили зарегистрировать «Орден имажинистов» как юридическое лицо. Осуществляя это постановление, я столкнулся в учреждениях с возражением: «Что такое „Орден“? При чем здесь литература?» После долгих согласований остановились на названии «Общество имажинистов». Устав «Общества» был утвержден, появилась круглая печать, штамп. Потом избрали членов правления «Общества», председателем Рюрика Ивнева. Пытались в члены правления (пять человек) избрать Грузинова, но он сделал самоотвод: работает в издательстве «Сегодня» и по горло занят. Мне пришлось снова взять на себя секретарские заботы.

Рюрик Ивнев добился приема у секретаря ВЦИКа Авеля Сафроновича Енукидзе, получил от него разрешение на помещение во 2-м доме Советов, рядом с кинотеатром «Модерн» (теперь «Метрополь»). В кафе было два зала: в нижнем возвели эстраду и предназначили ее для выступлений артистов. В верхнем тоже поставили эстраду, где должны были читать свои стихи имажинисты или декламировать их произведения артисты. Кафе «Общества имажинистов» присвоили название «Калоша». Перед открытием расклеили небольшую белую афишу-полосу, где Борис Эрдман жирными буквами нарисовал: «Кто хочет сесть в калошу, приходите такого-то числа в нашу „Калошу“».

Первые месяцы «Калоша» с вечера до поздней ночи была переполнена посетителями. Конферансье Михаил Гаркави подобрал отличных эстрадных артистов. Любители поэзии доброжелательно относились к читающим стихи имажинистов артистам, особенно к А. Б. Никритиной[164].

На средства, поступившие в кассу «Общества», мне удалось достать бумагу, получить разрешение Главлита и выпустить сборник наших стихов[165].

Арендатор буфета «Калоши» некий Скоблянов по почину администратора кафе стал называть некоторые кушанья нашими именами: ростбиф а-ля Мариенгоф, расстегай а-ля Рюрик Ивнев, борщ Шершеневича и т. д. Как ни странно, эти блюда имели большой спрос.

Я попросил Мишу Гаркави пригласить кого-нибудь из артистов почитать стихи Сергея. Он остановил свой выбор на Эльге Каминской, она выступила на нижней эстраде со стихами Блока, Брюсова, Есенина.

6 июня 1924 года Сергей позвонил мне по телефону в клуб союза и сказал, что сейчас придет. Через несколько минут он вошел в кабинет президиума союза с Борисом Андреевичем Пильняком, с которым я уже был знаком. Высокий, рыжеволосый, в больших с круглыми стеклами очках, он в те годы был модным писателем. Есенин намечал его в сотрудники «Вольнодумца». Гости сели за стол, им принесли кофе с пирожными. Есенин спросил, чем кончилось дело с «Ассоциацией». Я рассказал. Мы поговорили о сборнике «Имажинисты», о «Вольнодумце». Есенин вынул из кармана свой «Голубень» (издание «Скифы») и сказал, что хочет вернуть мне свой долг. Он сделал на книге дарственную надпись: «Милому Моте с любовью. С. Есенин. 6/VI-24 г.»

Пока все это происходило, Пильняк, отхлебывая из стакана кофе, развернул принесенную с собой книгу, стал листать ее и посмеиваться. Сергей спросил, что это за книга. Борис Андреевич объяснил, что купил в лавке писателей записки Илиодора о Григории Распутине[166].

– Илиодор и Распутин одна бражка, – сказал Есенин. – Не поделили доходы. Когда я служил санитаром в Царском Селе, мы получали, как по телеграфу, сообщения о том, что выкамаривал Гришка. Шепотом передавали друг другу солдатские анекдоты о Гришке и царице. Что скрывать? Санитары, как и я, грешный, укрывались от фронта. Нам эта война за веру, за царя поперек горла встала! А меня все тянули на оды царю. Вслух мы пели: «Боже, царя храни», а про себя: «Боже, царя хорони».

– Значит, из тебя Державина не вышло? – спросил Пильняк.

– Да я не чуял, как унести ноги из этого логова! А что Державин? У него есть четверостишие «На птичку». Словно написана о моем положении в Федоровском городке. – И он в полный голос прочитал:

Поймали птичку голосисту

И ну сжимать ее рукой;

Пищит бедняжка вместо свисту,

А ей твердят: «Пой, птичка, пой!»

– Ты солдатские анекдоты помнишь? – поинтересовался Борис Андреевич. Утверждая, Есенин кивнул головой. – Расскажи хоть один!

Сергей рассказал. Пильняк так хохотал, что его очки свалились на стол…

Пишу я эти строки и невольно вспоминаю, как московский литературовед П. Юшин в своей книге черным по белому напечатал:

«…Дезертировав из армии, принявшей присягу на верность Керенскому, Есенин после Октябрьской революции вновь оказался в Царском Селе, когда там не было уже ни царя, ни царицы, но группировались и готовили монархический переворот верные царю слуги. 14 декабря (по старому стилю) поэт (Есенин. – М. Р.) принимает в Царском Селе в Федоровском государевом соборе клятвенное обещание на верность царю»[167].

Читаешь это и, честное слово, глазам не веришь! А далее еще удивительней: «Таким образом царистские настроения поэта выражались не в одних лишь стихах, посвященных царевнам, но принимали и более определенные и решительные формы, как раз в то время, когда все яснее становился характер совершившейся революции»[168].

Более того, Юшин пишет, что «полемика между Есениным и Клюевым началась сразу же после принятия Есениным клятвы на верность царю в Федоровском государевом соборе. При всей своей приверженности к старине Н. Клюев был последовательным и непримиримым врагом Романовых»[169].

Одним словом, «антимонархист» Клюев противопоставляется «монархисту» Есенину!

Может быть, Сергею так вольготно жилось в Федоровском городке, что его «купили»? Вот что раcсказывает друг Есенина Михаил Мурашев о жилище Сергея в городке:

«Начал разглядывать комнату. Окна под потолком без решеток. Это не острог, а такой стиль постройки для слуг. Мрачная продолговатая комната. В ней четыре койки, покрытые солдатскими одеялами. Койка Есенина была справа под окном. У койки небольшой столик и табурет. В головах койки чернела дощечка, на которой выведено мелом неровным почерком: „Сергей Есенин“.

Спрашиваю:

– Что же это – казарма?

– Почти!

Напоминаю о „Трофейной комиссии“:

– Променял ворону на ястреба.

– Не говори, – коротко ответил Есенин и принялся угощать дешевыми папиросами»[170].

Конечно, в таких условиях Сергей мало писал. Но содержание одного стихотворения, сатирического, Мурашев запомнил: «Во сне к Ломану приходит Пушкин и говорит: „Вот я русский поэт, ты меня звал?“ Полковник спрашивает: „Что ты делаешь?“ Поэт отвечает: „Стихи пишу“. Полковник Ломан читает ему нотацию и посылает его в лазарет выносить урыльники».

В общем, в Царском Селе не жизнь была у Есенина, а разлюли малина!

А кто же устроил его на службу в лазарет, верней, лазареты (солдатский и офицерский) в Царском Селе? «Антимонархист» Н. Клюев, который давно был знаком с полковником Д. Н. Ломаном, начальником лазаретов в Царском Селе.

Может быть, перед царскосельской службой были какие-нибудь предпосылки к верноподданнической «клятве» Сергея царю-батюшке?

В 1913–1914 году Есенин работал в типографии Товарищества И. Д. Сытина на Пятницкой, состоял в подпольном рабочем кружке, распространял прокламации, принимал участие в политической забастовке, подписал письмо против меньшевиков, которые настаивали на ликвидации подпольной социал-демократической партии. В письме рабочие требовали демократической республики, конфискации помещичьих земель, восьмичасового рабочего дня. Это письмо было адресовано членам 4-й Государственной думы Р. B. Малиновскому, который оказался провокатором. Он передал письмо в московское охранное отделение, и там в «Журнале наружного наблюдения» за № 575 с установкой на С. А. Есенина, проживающего по Строченовскому переулку, в доме № 24, квартире № 11, была дана поэту кличка «Набор», и филеры не спускали с него глаз.

Сергей пишет своему другу юности Г. А. Панфилову:

«Ведь я же писал тебе: перемени конверты и почерка. За мной следят, и еще совсем недавно был обыск у меня на квартире… Письма мои кто-то читает, но с большой аккуратностью, не разрывая конверта… Я зарегистрирован в числе всех профессионалистов»[171].

Среди рабочих типографии, среди подпольщиков шли аресты. Есенин ждал такой же участи. Гражданская жена Сергея Анна Романовна Изряднова, которая работала в той же типографии, рассказывала, что опасно было не только отдавать по назначению прокламации, расклеивать их, но и трудно было выносить на улицу. При выходе из типографии стояли сторожа, городовые, филеры, они грубо обыскивали рабочих. Есенин придумал хитрую уловку: идет жена или экономка инженера, бухгалтера из типографской лавки, несет корзинку. Есенин тут как тут: «Разрешите донести!» Женщина рада избавиться от ноши, отдает. Сергей улучит момент и положит прокламации поглубже в корзину или сумку. А перед воротами скажет: «Знаете, сейчас начнут обыскивать, все у меня перевернут. Возьмите, я вас догоню!» Женщина выходит, полицейские ее не трогают. А Есенина обыскивают с пристрастием: «Как же!.. „Набор“!» А он за углом догонит женщину, опять ее ноша в его руках, воспользуется минутой, вынет прокламации и отправит в карман. У своего дома женщина благодарит Сергея, иногда дает баранку, конфету. Есенин тоже благодарит женщину, и оба, довольные друг другом, отправляются в разные стороны.

– А если бы женщина отказалась от услуг Сергея? – спросил я.

– Да что вы! – сказала Анна Романовна. – Золотые кудри, синие глаза. Какая женщина не доверится херувиму?

Теперь читателю ясно, что стоит утверждение литературоведа Юшина о «клятве» Есенина на верность царю 14 декабря 1917 года (по старому стилю). Не могу умолчать, что литературовед подчеркивает: все это произошло после Октябрьской революции, то есть спустя два с половиной месяца после нее. А кто же не помнит известные строки Сергея:

Хотя коммунистом я не был

От самых младенческих лет, —

Но все же под северным небом

Винтовку держал за Совет[172].

Я не устану повторять, что в своих стихах Сергей не лгал, а исповедовался! Что же выходит? Литературовед, называя Есенина великим национальным русским поэтом, не верит его стихам. А если верит, возможно ли, чтобы Сергей рисковал своей жизнью, борясь с оружием в руках за Советскую власть, а спустя два с половиной месяца ставил на карту свою жизнь, давая клятвенное обещание на участие в монархическом перевороте?

Надо об этом писать? Необходимо. Книгу литературоведа П. Юшина читает огромная масса читателей, а его покаянное письмо в «Вопросах литературы» разве что известно узкому кругу специалистов. Ведь собиратели Есенинианы, писатели, читатели, критики звонили мне по телефону, присылали письма, останавливали на улице, задавая один и тот же вопрос: «Неужели Есенин был монархистом?», «Правда, что Есенин хотел снова посадить на трон царя?»

К этому остается добавить, что Юшин за свою диссертацию о поэзии С. А. Есенина получил звание доктора филологических наук…

В то время, как я работал над этими воспоминаниями с редактором, вышло второе издание книги Юшина[173]. В своем предисловии автор в конце пишет: «В книге учтены замечания, высказанные в печати, а также научных дискуссиях относительно работ, опубликованных автором ранее. В ней, в частности, снят вопрос о „клятвенном обещании“, подписанном поэтом вместе с другими солдатами в Царском Селе».

«Снят вопрос о клятвенном обещании!..» Да как же его не снять, когда литературовед В. Вдовин проверил документ «клятвенного обещания», – им оказалась обычная воинская присяга, которую приносили миллионы призванных в царскую армию людей[174]. Это же подтвердило научное исследование Центрального государственного исторического архива СССР[175].

Юшин написал всего пять строчек о своей ошибке, разбросанной по многим страницам первой книги! Об этом можно бы умолчать: повинную голову меч не сечет. Однако новая книга Юшина содержит более чем нелогичные замечания о военной службе Есенина. Правильно пишет автор книги: «Искусный царедворец Ломан хочет, чтобы „культурная миссия Федоровского собора, деятельность «Общества» (возрождения художественной Руси. – М. Р.) и лик царя были воспеты в поэзии Есениным“». А что же удерживает Сергея от сочинения оды в честь царя? Юшин с серьезным видом замечает: «Нельзя, скажем, упомянуть о связи Есенина с рабочими сытинской типографии и этим объяснить его нежелание выполнить просьбы и требования Ломана. От пролетарского движения поэт был далек в это время»[176]. Значит, работа Есенина в подпольном кружке сытинцев не оставила никакого следа в его сознании? Или рабочие принуждали Сергея быть активным подпольщиком? Наоборот, добровольная, рискованная подпольная работа ставила под угрозу свободу, а может быть, и жизнь Есенина. Как-то Анна Романовна Изряднова показала мне случайно уцелевший клочок (конец) прокламации, которые разносил и расклеивал Сергей по городу. Это был открытый призыв к свержению самодержавия и организации республики. Если бы не пачку таких прокламаций, а такой вот клочок нашли бы при личном обыске Есенина или на его квартире, то неминуема Владимирка, ссылка, а то и каторга! Наверно, такая же участь постигла бы Изряднову! Это отразилось в стихах Сергея, написанных в 1915 – 1916 годах:

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,

Нипочем ей страх.

И идут по той дороге люди,

Люди в кандалах[177].

Или:

Но и тебе из синей шири

Пугливо кажет темнота

И кандалы твоей Сибири,

И горб Уральского хребта[178].

Нет, подпольная работа раскрыла Сергею глаза на многое, еще больше вооружила против царского режима и, разумеется, несмотря на его опасение стать пушечным мясом, удержала от оды Николаю Второму…

Конечно, помогла его противоборству с полковником Ломаном и классическая литература, и устное народное творчество с их антимонархическим духом, и настроение интеллигенции в 1916 году, знающей, что творится при дворе Романовых. Это верно подмечено Юшиным. Но нельзя скидывать со счетов и душевное состояние самого Есенина, столкнувшегося вплотную не только с царедворцами, но и с русской императрицей и царевнами или с высшим светом, например с салоном графини Клейнмихель. Чего стоит разыгравшийся там эпизод: дворецкий после выступления Сергея вынес ему в переднюю на подносе от их сиятельства двадцать пять рублей за труды. Есенин был оскорблен и велел дворецкому взять эти деньги себе на чай. А у самого, наверно, не было и рубля в кармане…

Юшин документально доказывает, что полковник Д. Н. Ломан решил, чтобы Сергей воспевал царя вместе с Н. Клюевым, и обещал издать их совместную книгу стихов[179]. Почему именно с Клюевым, а не с С. М. Городецким, которого Ломан так же давно знал, как и Клюева? Ведь в 1915 году Городецкий напечатал в «Лукоморье» стихотворение «Сретение царя». Сергею Митрофановичу в руки и палочка дирижера. В том-то и дело, что дружно раскритикованный за «Сретенье», совершивший поездку на фронт корреспондентом, разглядевший гибель русских голодных, необутых солдат и загнивание монаршего престола Городецкий был уже не тот. А Клюев как был реакционером в идеологии и поэзии, таким и остался. Юшин берет Клюева под защиту. Я не собирался писать о разговоре Есенина с Михаилом Герасимовым, это выходило за рамки моих воспоминаний, но теперь вынужден об этом рассказать.

Было это в те дни конца 1923 года, когда Сергей собирался организовать группу крестьянских поэтов, встать во главе ее, и для подкрепления своей кандидатуры привез из Ленинграда Клюева. В описываемое утро я пришел в «Стойло», позавтракал и сел в уголке писать срочную бумагу в Наркомпрос. В кафе вошел Есенин с Михаилом Герасимовым, членом «Ассоциации вольнодумцев». Михаил был очень высокого роста, атлетического сложения, с красивым лицом и умными глазами. Он был основателем литературной группы «Кузница», и по его предложению эти литераторы на углу Тверской и Леонтьевского переулка, в бывшем помещении кондитерской Абрикосова, открыли литературное кафе. По просьбе Сергея я рассказывал Герасимову, как работает наше «Стойло Пегаса», какие документы нужны для открытия кафе и как мы, имажинисты, делим отчисления Птички. Михаил был настоящим другом Есенина, участвовал вместе с ним в написании сценария «Зовущие зори»[180], а также «Кантаты». Кстати, Сергей принимал горячее участие в написании сценария, переписывал его, внося стилистические поправки, ремарки о месте действия, о жестах персонажей и т. д. «Сцены в Кремле», пишет соавтор сценария, поэтесса Надежда Павлович, «арест и бегство Рыбинцева, должны быть отнесены главным образом к Есенину. Тут и поэтическая живописность, и дорогой Есенину Кремль, и, наконец, вся эта часть сценария идет под знаком есенинского „Преображения“»[181].

Участие Сергея в «Зовущих зорях», первом сценарии, отражавшем Октябрьскую революцию, так же как и в «Кантате», написанной в память бойцов, павших в борьбе за Советскую власть, лишний раз подчеркивает, что работа Есенина в подпольном кружке сытинцев помогла ему взяться за тему этих двух по существу партийных вещей. Это же потянуло его к Ленину, и он ПЕРВЫЙ из поэтов создал неповторимый образ великого вождя…

Я поздоровался с Сергеем и Герасимовым, они сели за столик. Есенин заказал себе и Михаилу завтрак и сказал:

– Ну, Миша, выкладывай все, как есть!

Поняв, что разговор будет по душам, я взял мою бумагу, чернильницу, ручку и хотел пойти вниз, но Есенин остановил меня.

– Я буду писать в нашей читальне! – заявил я.

– Сиди! – сказал он.

– Я же буду мешать, Сережа!

– Сиди, говорю!

Поняв, что он хочет иметь свидетеля предстоящего разговора, я остался и стал прислушиваться. Сперва Герасимов стал упрекать Есенина за то, что он опирается на Клюева. На это Сергей возразил: одно время за Клюевым шел он, Есенин, Орешин, Клычков и т. д.

– А теперь кто Клюев? – вскинулся Герасимов. – Как был, так и остался монархистом, черной сотней, сектантом, а в поэзии – комедиантом: революция ему нужна с божницей, с лежанкой и пасхальным яичком: «Христос Воскресе!»

– Это ты слишком!

– Ничего не слишком! – продолжал Герасимов горячо. – Привез его, чтоб все смотрели ему в рот. А рот у него поганый!

Официантка подала завтрак, и некоторое время оба ели молча. Потом Герасимов сказал:

– Зря ты все это затеял. Сам говорил, что ты не крестьянский поэт. А теперь, после «Москвы кабацкой», стал крестьянином? Да и грешки твои помнят.

– Это какие же?

– Писал стихи о царе.

– Я писал о царевнах. Они были попечительницами лазарета в Царском Селе. Я написал о раненых, а о царевнах две строчки. Начальник лазарета полковник Ломан велел о царевнах написать как следует. А то пообещал отправить меня в дисциплинарный батальон. Прямо под немецкие пули. Вот и пришлось! А о царе – вот! – и Сергей выразительно показал кукиш.

– Тебе же за эти стихи поднесли золотые часы с цепочкой!

– Улыбнулись они мне. Так и остались в лазарете. Хотел загнать – деньги позарез нужны были…

Этот разговор был прерван приходом писателя Марка Криницкого: он должен был читать лекцию, а ее запретили. Он просил Есенина помочь. Сергей стал читать план лекции. Герасимов попрощался, ушел. Мне пришлось спуститься вниз, напечатать письмо в Наркомпрос и заявление на имя начальника Главлита с просьбой разрешить лекцию члену «Ассоциации» Криницкому. Есенин подписал это заявление, и Криницкий, поблагодарив его, покинул «Стойло».

– Слыхал, какие у меня друзья? – спросил Сергей.

– Слыхал и видал, – ответил я…

Пишу все это потому, что надо поражаться мужеству и стойкости в то время двадцатиоднолетнего поэта, который не написал оды царю, зная, что его могут отправить на фронт.

Благое дело совершил бы литературовед П. Ф. Юшин, если бы вместо спора с В. А. Вдовиным о стихотворении «В багровом зареве» энергично и кропотливо изучил архивные документы, касающиеся работы Сергея в подпольном кружке сытинских рабочих. Убежден, что такие изыскания помогли бы П. Ф. Юшину и другим литературоведам совсем по-иному истолковать и юность Есенина, и его военную службу, и отношения с Клюевым.

Кстати, о Н. Клюеве. Трудно понять и оценить лукавого олонецкого дьячка, не повидав его, не поговорив с ним. И напрасно П. Ф. Юшин цитирует его стихотворение «Жильцы гробов»[182], где Клюев укоряет белогвардейцев «за оплевание Красного бога» и «кутейных змий» за молитвы о романовском доме, где снова бы «чумазый Распутин плясал на иконах и в чашу плевал». Напрасно П. Ф. Юшин укоряет Есенина за то, что он отрицательно оценивает «Песнеслов», называя Клюева врагом: кто-кто, а Сергей знал и понимал Клюева лучше и правильней, чем другие. Ведь не за положительное отношение к Советской власти в начале тридцатых годов Клюев был выслан в Нарым.

31 августа в газете «Правда» появилось письмо за подписью Есенина и Грузинова:

«Мы, создатели имажинизма, доводим до всеобщего сведения, что группа „имажинисты“ в доселе известном составе объявляется нами распущенной».

Меня удивило, почему Сергей сперва настоял, чтобы я остался в группе, а потом поставил свою подпись под таким письмом. Грузинов же меня возмутил: он оставался в группе, бывал в «Калоше» и т. д. А главное, никаким создателем имажинизма он не был. Может быть, он обиделся, что в сборнике «Имажинисты» не были опубликованы его уже напечатанные стихи, которые он предлагал. Мои сомнения разрешил сам Иван, который, завидев меня на Петровке, пошел навстречу, давясь смехом.

– Здорово мы вас наподдели? – спросил он.

Я объяснил, что он, Грузинов, числясь в группе, «распустил» сам себя.

– Печатать тебя у нас не будут! – добавил я.

– Я выпускаю сборник стихов в «Современной России».

– Это кооперативное издательство недолго проживет, – сказал я. – А что ты будешь делать потом?

В этот момент я не вытерпел и заявил Ивану, что на этот литературный трюк именно он подбил Есенина. Грузинов не возражал, самодовольно улыбаясь. Он пояснил, что трюк направлен против Мариенгофа, который вообразил себя вождем.

Мы пошли каждый своей дорогой, но Иван окликнул меня, подошел и сообщил, что Есенин уехал на Кавказ и просил мне передать: как только вернется в Москву, встретится со мной.

Относительно Грузинова я оказался прав. «Современная Россия» очень скоро закрылась, хотя он там успел издать свою последнюю книгу[183], которую подарил мне с дружеской надписью. Успел он выпустить небольшую книгу о Есенине[184]. А потом пошли неудачи: ни его стихи, ни статьи не проходили ни в одном журнале, ни в одной газете. В тридцатых годах нельзя было писать о Сергее по причине приписанной ему есенинщины, и Грузинов принялся за воспоминания – «Маяковский и литературная Москва». Если с последней он еще был знаком, то Владимира Владимировича плоховато знал. Ни одного отрывка из этих воспоминаний нигде не печатали. Он продавал все, что писал, получая по сто рублей за лист, в ЦГАЛИ, где они и хранятся. Это не давало ему возможности безбедно жить. Во время Отечественной войны наш Иван Тишайший перебрался в Кунцево, поближе к своей родственнице, которая была замужем за состоятельным художником. Увы! Больно об этом писать, но напрасно надеялся Грузинов на родственное сочувствие: в 1942 году он умер в Кунцеве от голода. А доживи Иван до наших дней, он еще сказал бы свое слово о Есенине…

В сентябре 1924 года я был в одном из московских театров, купил журнал «Новый зритель» № 35 и, листая его, наткнулся на письмо в редакцию:

«В „Правде“ письмом в редакцию Сергей Есенин заявил, что он распускает группу имажинистов.

Развязность и безответственность этого заявления вынуждает нас опровергнуть его. Хотя Есенин и был одним из подписавших первую декларацию имажинизма, но он никогда не являлся идеологом имажинизма, свидетельством чего является отсутствие у Есенина хотя бы одной теоретической статьи.

Есенин примыкал к нашей идеологии, поскольку она ему была удобна, а мы никогда в нем, вечно отказывающемся от своего слова, не были уверены, как в своем соратнике.

После известного всем инцидента, завершившегося судом Ц. Б. журналистов над Есениным и К°, у группы наметилось внутреннее расхождение с Есениным, и она принуждена была отмежеваться от него, что и сделала, передав письмо заведующему лит. отделом „Известий“ Б. В. Гиммельфарбу 15 мая с/г. Есенин в нашем представлении безнадежно болен психически и физически, и это единственное оправдание его поступков.

Детальное изложение взаимоотношений Есенина с имажинистами будет напечатано в № 5 „Гостиницы для путешествующих в прекрасном“, официальном органе имажинистов, где, кстати, Есенин уже давно исключен из числа сотрудников.

Таким образом, „роспуск“ имажинизма является лишь лишним доказательством собственной распущенности Есенина.

Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Матвей Ройзман, Вадим Шершеневич, Николай Эрдман».

Я перечитал это письмо еще раз и уставился на свою подпись.

Не стану описывать ссоры из-за этого письма, которые происходили в нашей группе. Перейду сразу к весне 1925 года, когда Есенин вернулся с Кавказа в Москву и зашел днем в клуб поэтов. Я проверял в буфете некоторые счета у нашего заведующего столовой. Сергей положил мне руку на плечо, я обернулся, он сделал знак, чтоб я шел за ним. Мы вошли в комнату президиума. Он запер дверь на ключ, повесил пальто на крючок и бросил свою шляпу на подоконник.

– Значит, или подписывай письмо против Есенина, – сказал он, – или уходи от нас? Так?

– Нет, Сережа, не так, – ответил я. – Я этого письма не подписывал!

– Да ты что?

– Рюрик тоже не подписывал!

Я вынул из ящика стола книжку с телефонами поэтов, нашел номер Ивнева, дал Есенину и подвинул к нему аппарат. Он позвонил, попросил к телефону Рюрика. Ему ответили, что Ивнев с середины июля уехал и вернется недели через две.

– Николай Эрдман тоже этого письма не подписывал, – продолжал я. – У него телефона на Генеральной улице[185] нет. Звони Борису!

Найдя нужный телефон, я сказал его Сергею – он позвонил. Трубку взяла жена Бориса, танцовщица Вера Друцкая, обрадовалась Есенину. Они немного поговорили, и она позвала Бориса. Эрдман объяснил, что Николай этого письма не подписывал. Предлагали его подписать Борису и Якулову, оба отказались.

– А Шершеневич? – спросил Сергей, положив трубку.

– Вадим дал карт-бланш Анатолию. В письме есть обычный каламбур Шершеневича: «Роспуск имажинистов является собственной распущенностью Есенина».

Сергей некоторое время сидел, раздумывая.

– В письме есть ссылка на другое письмо, написанное в «Известия» Гиммельфарбу? – задал он вопрос.

– Даю тебе честное слово, Сережа, что этого письма никто из нас в глаза не видал и ничего о нем не слыхал!

– Верю! – согласился он. – А в пятом номере «Гостиницы» меня разнесут?

– Я хлопотал об издательстве «Общества имажинистов». Не разрешили. «Гостиница» кончилась!

Он молчал.

– Мариенгоф хотел осрамить меня, как мальчишку! – сказал он тихо, и в его голосе появилась хрипота.

Я предложил ему выпить ситро.

– Содовой! – прохрипел он.

Я встал, отпер дверь, подошел к буфету, мне откупорили бутылку содовой воды и дали бокал. Я понес все это Есенину. Еще отворяя дверь, услыхал его громкий хриплый голос.

– Что же тут непонятного? – говорил он по телефону. – Разорвать «Прощание с Мариенгофом»… Да, нет, к дьяволу!..

С кем он разговаривал? С Галей Бениславской? С И. В. Евдокимовым, редактором его собрания сочинений в Госиздате?

Я налил Сергею бокал содовой, он жадно его выпил, потом осушил всю бутылку.

В это время в дверь постучали, и вошел недавно избранный председатель союза Шенгели. Георгий Аркадьевич сказал, что был на вечере Есенина в Союзе писателей (Дом Герцена), слушал его поэму «Анна Снегина» и удивлен, что эта вещь большого мастерства не дошла до слушателей. Он просил Сергея выступить в клубе поэтов для членов союза. Есенин стал отказываться, потом согласился.

Когда я заканчивал эту главку, мне пришла в голову мысль: как ныне расценит письмо в «Новый зритель» бывший председатель «Общества имажинистов» Рюрик Ивнев? Я написал ему письмо и приложил вырезку из журнала. Вот ответ Ивнева:

«Дорогой Мокка!

Большое спасибо за вырезку из журнала „Новый зритель“. Она открыла мне глаза на то, что творилось за нашей спиной. Ты, как бывший член секретариата „Ордена имажинистов“ и как быв. секретарь „Ассоциации вольнодумцев“, должен хорошо помнить, что бывали случаи, когда Мариенгоф подписывался за нас при отправлении исходящих бумаг, связанных с хозяйственной деятельностью по кафе „Стойло Пегаса“, но это делалось в исключительных случаях, когда, например, кого-нибудь из нас не было в Москве.

Но, к моему величайшему удивлению, я узнал (почти через полвека!!!), что Мариенгоф расширил свои „права подписи“ до того, что подписал за нас чудовищно нелепое письмо в редакцию „Зрителя“ и „Известия“, которое было передано Гиммельфарбу. Я хорошо помню, что никогда не подписывал, да и не мог подписать этого бредового письма, даже если бы в то время был в Москве, а меня как раз в это время в Москве не было.

В этом письме нагромождены такие дикие обвинения, – и это от моего лица и от твоего лица, – о которых у меня и в мыслях не было. Уверен, что у тебя также ничего не мелькало в голове. И потом, как я мог осуждать Есенина якобы за антисемитский поступок, если я твердо знал, что он никогда не был антисемитом, иначе бы я не мог с ним сблизиться и подружиться, ибо не знаю ничего более отвратительного, чем это человеконенавистничество. Прими мой дружеский привет

Твой Рюрик Ивнев.

20 мая 1965 г. Москва».

Я готов поставить мою подпись под письмом Ивнева: все верно!

У Мариенгофа для журнала «Гостиница» хранилось несколько бланков «Ассоциации», на некоторых я по его просьбе поставил круглую печать. Иногда частные предприятия, когда Птичка брал товары в кредит, требовали не только его подписи, но и всех имажинистов. Конечно, дожидаться заседания «Ассоциации» или звонить по телефону, чтобы пришли подписаться, долго. Анатолий подписывался с нашего ведома за всех и, признаться, делал это искусно.

Как же объяснил Мариенгоф появление наших подписей под письмом в «Новый зритель»? Он принес в редакцию проект письма, и там ему сказали, чтоб он сегодня же давал его, иначе оно не попадет в номер. Анатолий вышел в пустую соседнюю комнату, поставил под письмом свою подпись, Вадима, с его согласия. Потом звонил по телефону Ивневу, узнал, что тот в отъезде, и решил, что Рюрик все равно подпишется. У Николая Эрдмана, как я уже объяснял, телефона не было. Мне он решил сообщить о письме вечером, но забыл, что с ним нередко бывало. Поскольку Якулов и Борис Эрдман отказались под письмом подписаться, Мариенгоф их подписи не поставил.

Два слова относительно письма, переданного В. В. Гиммельфарбу в «Известия». Я встретился с ним в начале 1937 года, когда он принес в сценарный отдел «Межрабпомфильма», где я работал, иностранный роман, собираясь его инсценировать. Несколько раз я беседовал с Гиммельфарбом и спросил о письме. Он подтвердил, что письмо было, но точно не помнил ни содержания, ни подписей.

Я вынужден обо всем этом написать потому, что письмо в «Новый зритель» цитируется в собрании сочинений Сергея[186], да и некоторыми литературоведами[187].

24

Триумф Есенина в Союзе поэтов. Прототипы героинь Есенина. Кто такая северянка в «Персидских мотивах»? Конец «Вольнодумца». Пояснения Всеволода Иванова

Начало вечера Есенина в клубе поэтов было назначено в девять часов, но еще раньше клуб был переполнен членами Союза поэтов так, что многие ухитрились сесть на краю эстрады. Вместо столиков в первом зале были поставлены стулья, на эстраде – покрытый зеленым сукном стол и несколько стульев для членов правления союза.

Как только Есенин показался во втором зале, перед аркой, он был встречен громкими аплодисментами, и они продолжались до тех пор, пока он не вышел на эстраду.

С большим подъемом, с изумляющей всех выразительностью он прочитал стихи из цикла «Персидские мотивы». Каждое из них сопровождалось оглушительными аплодисментами.

После этого Сергей, покоряя сердца простотой стиха, откровенностью, прочитал отрывок из поэмы «Мой путь».

…Стихи мои,

Спокойно расскажите

Про жизнь мою.

Искренность его стихов создавала такое напряжение, безмолвие, что во втором зале можно было слышать прерывистое дыхание людей. Теперь любой человек здесь, в клубе, сказал бы о нем, как он сам о себе: он – «самый лучший поэт в России»!

И вдруг над головами слушателей поплыли великолепные классические строки «Анны Снегиной». Этой своей поэмой Есенин как бы околдовывал молодых и пожилых поэтов. Они почувствовали, что перед ними великий поэт.

Далекие, милые были.

Тот образ во мне не угас…

Мы все в эти годы любили,

Но мало любили нас.

Слушатели неистовствовали, кричали «браво», требовали, чтоб Есенин читал еще. А он, довольный, с улыбкой ставил автографы на своих книгах, которые ему протягивали со всех сторон…

Опасаясь, что у «друзей» есть предлог вспрыснуть успех Сергея, я решил его проводить. Мы оделись, вышли черным ходом, и я повел его проходными дворами и подъездами в Шереметьевский переулок. Вскоре мы очутились на Б. Никитской и зашагали по направлению к Брюсовскому переулку. По пути я спросил:

– Как ты мог встречаться в Персии с Шаганэ? Там же гаремы, чадра!

– Я встречался с ней на Кавказе.

Спустя несколько минут:

– Анна Снегина тоже живое лицо?

– У нее другое имя и фамилия.

И, уже расставаясь с Сергеем в подъезде, я спросил, что делать с перепечатанным на машинке материалом для «Вольнодумца». Он ответил, что дело с журналом застопорилось, но он обязательно будет редактором госиздатовского журнала, и тогда опубликует весь приготовленный материал…

Теперь известно, что прототипом Анны Снегиной является дочь помещика Лидия Ивановна Кашина. Будучи старше Есенина на несколько лет, эта красивая образованная женщина дружила с Есениным еще тогда, когда он жил в Константинове. Но бывал он у нее, уже будучи двадцатитрехлетним, в Москве, на ее квартире в Скатертном переулке, дом № 20[188].

О том, что Шаганэ Нерсесовна Тальян (по мужу Тертерян) – батумская учительница, я давно прочитал в газете[189].

В двадцатые годы мне была очень близка восточная тематика, и признаюсь, что «Персидские мотивы» восхитили меня, – я знал их наизусть. Встретившись с Есениным в следующем году в Доме печати, я сказал, что он поразил меня этими стихами.

– А знаешь, кто меня поразил? – спросил он и, видя, что пожимаю плечами, продолжал: – Помнишь, что я написал о северянке?

Я прочитал ему две строфы:

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Там, на севере, девушка тоже,

На тебя она страшно похожа,

Может, думает обо мне…

Шаганэ ты моя, Шаганэ[190].

…………………

Заглуши в душе тоску тальянки,

Напои дыханьем свежих чар,

Чтобы я о дальней северянке

Не вздыхал, не думал, не скучал![191]

Есенин положил мне руку на плечо:

– Эта северянка родила мне сына!..

На похоронах Сергея я встретился с его другом А. М. Сахаровым и его женой Анной Ивановной. Мы разговорились о Есенине, и они, к слову, рассказали, что в 1924 году, весной, он, будучи в Ленинграде, остановился у них, Сахаровых. (Как помнит читатель, Сергей оставил мне адрес Сахарова для пересылки материалов, предназначенных для «Вольнодумца».) Одновременно с Есениным у Сахаровых жила Н. Д. Вольпин. Она готовилась стать матерью ребенка, отцом которого был Есенин. Со свойственной ему чуткостью он тревожился за Надю, успокаивал ее.

12 мая 1924 года у Нади родился сын Александр.

Надя Вольпин! Девятнадцатилетняя начинающая поэтесса. В 1919 году в клубе поэтов отмечали вторую годовщину Октября, выступали поэты. За столиком сидел Сергей, имя которого не стояло на плакате, висящем при входе. Влюбленная в Есенина Надя расхрабрилась и попросила его выступить. Он прочитал «Иорданскую голубицу». Ко времени прозвучало его признание:

Небо – как колокол,

Месяц – язык.

Maть моя – родина,

Я – большевик[192].

В 1921 году Есенин бывал с Надей в «Стойле Пегаса». Иногда долго с ней не появлялся: они часто ссорились.

После того как Сергей приехал из-за границы, я видел их в клубе поэтов за обедом, за ужином, разговаривал с ними. Провожая знакомую девушку на Остоженку (Метростроевская), встречал их вместе; Надя жила на той же улице, во Всеволожском переулке…

В 1960 году я увидел Надю в Доме литераторов с ее сыном, как две капли воды похожим на Сергея. А в дни шестидесятилетия Есенина вышла книжечка, где был помещен портрет Шаганэ Тальян[193]. Кто знал Надю в юности, тот не мог не подивиться, как она похожа на Шаганэ!

Известно, как нас влечет к женщине, похожей на ту, которая была близка. Не это ли потянуло Сергея к Шаганэ?

Огорчили меня слова Есенина о том, что разрешение «Вольнодумца» застопорилось. Почему же он, принявшийся так энергично за организацию «Вольнодумца», не довел это дело до конца? Есть несколько причин, и не знаю, какая из них важней. В 1924–1925 годах у Сергея было время самой плодотворной творческой работы. Он говорил:

– Наступила моя пора Болдинской осени!

Ради того чтобы работать в полную силу, он подолгу жил вне Москвы и, естественно, не мог заниматься подготовкой журнала. Наконец, по совести, Сергей был плохим организатором. Это видно хотя бы по его замыслу издания альманаха «Поляне»: он придумал прекрасное название, наметил план, сотрудников, нашел издательство, да еще какое: Госиздат! – обещал выпустить в 1925 году два номера, а не выпустил ни одного.

Мог бы выйти в свет «Вольнодумец»? Безусловно! Стоило бы Есенину заявить на заседании «Ассоциации», что ее постановление не выполнено, – тонкий журнал есть, а толстого нет, – как сразу взялись бы за дело: типография была, бумага тоже, распространение налажено. Более того, все те, чьи произведения он хотел видеть на страницах «Вольнодумца», были бы приглашены. Почему же так не поступил Сергей? Потому что в этом случае «Вольнодумец» пошел бы по тому же руслу, что и «Гостиница», а там играл большую роль Мариенгоф. Наши литературоведы считают ссору Есенина с Анатолием маловажной причиной ухода Сергея из «Ордена имажинистов». Надо отлично знать характер обоих, чтобы понять, в чем дело. Левое крыло имажинистов не пользовалось особым влиянием в группе, а Мариенгоф имел вес постольку, поскольку был тесно связан с Есениным. Я уже объяснял, что, будучи за границей, Сергей писал Анатолию: «Стихи берегу только для твоей „Гостиницы“. Есть чудесные». И вот эти стихи Мариенгоф печатает на восьмой странице журнала, а свои на третьей.

На заседании «Ассоциации» Есенин сделал заявление и по поводу опубликованных «Восьми пунктов». Тут Анатолий ухитрился поставить подписи не по алфавиту фамилий, а имен. Естественно, его начинающееся с буквы «А» имя дало ему возможность поместить свою фамилию первой, а имя Есенина с начальной буквой «С» и его фамилия очутилась на последнем месте.

А разве что-нибудь изменилось после ухода Есенина? Нет! Мариенгоф продолжал в «Гостинице» свою линию: в № 4 на второй странице напечатал «Имажинистский молодняк»: первым идет стихотворение Вл. Ричиотти, а сверху крупным шрифтом посвящение – «Анатолию Мариенгофу». И первая вклейка – его портрет. В конце 1925 года выходит сборник «Имажинисты»: опять на обложке первым помещен портрет Мариенгофа, а в книжке первыми его стихи.

Не будь ссоры между Есениным и Мариенгофом, «Вольнодумец» давно бы выходил под весьма подходящей для него маркой «Ассоциации вольнодумцев». А если бы Сергей редактировал этот журнал, он бы, как не раз говорил, «делал большую литературу». Естественно, эта неосуществленная мечта заставила бы его резко изменить образ своей жизни. Конечно, руководя любимым «Вольнодумцем», никогда бы он не поехал в Ленинград, чтобы редактировать другой журнал, никогда бы не попал в проклятый «Англетер»…

Особенно сокрушался по поводу неудачи с «Вольнодумцем» наш общий с Есениным друг, высоко ценивший творчество Сергея и искренно любивший его, – Всеволод Иванов.

Мне памятен разговор с ним 14 января 1963 года, когда я приехал навестить Всеволода после возвращения его из больницы, где он перенес сложную операцию.

Я сказал, что начинается вторая жизнь Есенина – бессмертная.

– Запомните то, что один раз он сказал мне, – говорит Иванов. – «Я пишу для того, чтобы людям веселей жилось!» Может быть, – продолжает Всеволод, – его озорство преследовало не только рекламу, но и эту цель! Вдумайтесь в стимулы его поведения, в подтекст стихов, и вы откроете доселе не известное никому лицо поэта!

Иванов спрашивает, как подвигается моя книга воспоминаний о Есенине. Я отвечаю, что прежде чем писать, надо хотя бы раз прочесть то, что уже о нем напечатано. Я не боюсь повториться, но меня другой раз потрясает, что в этих мемуарах, которые, наверно, перевалили за сотню, возводится напраслина на Сергея. Я должен с этим разделаться.

– Обязательно! Обязательно! – восклицает Иванов. – Есенин уверял меня, что у него врагов во много раз больше, чем друзей. Это понятно! Но он говорил, что на вас можно положиться.

В кармане у меня был недавно вышедший пятый том собрания сочинений Есенина, и я показал Иванову напечатанную на 173-й странице записку, которую у меня дома писал Сергей.

– Почему же она помечена Ленинградом? – спросил Всеволод. – Разве оригинал не у вас?

– Думал, что у меня! Но я напечатал воспоминание о Сергее в сборнике его памяти, который выпустил в 1926 году Союз поэтов. У меня попросили оригинал заявления Есенина, я дал, а его, очевидно, не вернули. В примечаниях к пятому тому сказано, что эта записка была передана мне в Ленинграде. У меня остался только адрес, написанный и исправленный Есениным.

– Какая чепуха! – восклицает Иванов, задумывается, потом берет ручку, макает перо в чернила и пишет:

«Дорогой Матвей Давидович!

Я отлично помню, что был у вас на квартире в Москве, в апреле 1924 года вместе с Серг. Есениным; помню я также, что он, как в старину писалось: „находясь в твердом уме и памяти“, писал записку свою, приглашая имажинистов работать в организуемом им журнале „Вольнодумец“. Жаль, что журнал не получился, план был хороший.

Всеволод Иванов».

Он отдает мне записку и говорит:

– Поместите это в своих воспоминаниях о Есенине. Нельзя допустить, чтоб документ такого огромного поэта был неправильно помечен да еще опубликован!

25

Есенин и Мариенгоф в «Мышиной норе». Женитьба Есенина на С. А. Толстой. Выступление Есенина в Доме печати

Наше новое кафе на углу Кузнецкого моста мы назвали «Мышиной норой». На простенке возле буфетной стойки Боря Эрдман смонтировал на деревянном щите эффектную витрину из наших афиш, плакатов, обложек «Гостиницы» и сборников.

Вскоре на противоположном простенке, а потом и на стенах появились смонтированные им же плакаты и афиши кинотеатра «Лилипут», помещавшегося на Серпуховской площади. «Общество имажинистов» арендовало его: на малые доходы «Мышиной норы» нельзя было ничего издать.

По понедельникам в кафе с девяти до десяти часов вечера один из нас или двое выступали. То же самое происходило с шести до семи в кинотеатре «Лилипут».

В июне 1925 года я пришел днем в «Мышиную нору» и увидел, что за столиком спиной ко мне сидит Мариенгоф, лицом ко мне Есенин. Я услыхал обращенные к Анатолию слова Сергея:

– Я заслонял тебя, как рукой пламя свечи от ветра. А теперь я ушел, тебя ветром задует в литературе!

Есенин, в свое время покинувший суриковский кружок, «Скифов», «Красу», «Страду», Клюева, теперь «Орден имажинистов», конечно, знал и чувствовал творческую силу не только этих названных литературных объединений, но и каждого входящего в них литератора…

Понимая, что разговор идет тяжелый, я решил увести Сергея, сказав, что хочу ему кое-что показать в конторе кафе. Он встал и пошел за мной. Есенин прочитал плакат, выданный «Обществу имажинистов» на кафе «Мышиная нора», взглянул на заготовленное удостоверение кассиру кинематографа «Лилипут».

– А что вы сейчас издаете?

— Пьесу Мариенгофа «Двуногие».

Я сообщил Сергею, что есть солидная организация, которая предлагает передать им наше кафе и кинематограф. Она согласна погасить наши долги. Уверен, добавил я, большинство согласится!

– Ты где-нибудь работаешь?

– Пишу в «Вечерке».

– Знаю.

– Еще заведую отделом кино в «Искусстве трудящимся». Спасибо Сергею Митрофановичу Городецкому! Он фактический редактор журнала.

– Мариенгоф нигде служить не сможет. Он сам четвертый. Закроетесь, им нечего будет есть!

Я удивился: после всего, что натворил Анатолий, Есенин проявлял о нем заботу!

Вскоре Грузинов сказал мне, что Есенин собирается жениться на внучке Льва Толстого Софье Андреевне. Он думает организовать большую свадьбу, и хорошо бы нам вдвоем пойти туда.

Я понимал, что Есенин снова пытается обрести семью, знаменитого сына. Он выбрал женщину и моложе себя на пять лет, и в жилах которой текла кровь величайшего писателя мира. Но, очевидно, решение Сергея созрело быстро, он не успел как следует узнать характер своей будущей жены. Она заведовала библиотекой Союза писателей, и мы знали ее. Она была сверх меры горда, требовала соблюдения этикета и беспрекословного согласия с ее мнением. Она умела все это непринужденно скрывать за своим радушием, вежливостью. Эти качества были прямо противоположны простоте, великодушию, благородству, веселости, озорству Сергея.

Все эти свойства Софьи Андреевны я узнал не только сталкиваясь с ней в библиотеке, но и принимая участие в выставке Союза писателей, во главе которой стояла она. Также встречался я с ней впоследствии на заседаниях по организации музея Есенина и на некоторых вечеринках в конце двадцатых годов…

Осенью 1925 года я сел в трамвай возле Арбатской площади, опустился на скамью и увидел, что напротив меня сидит С. А. Толстая. Я спросил, как ее здоровье, и, получив ответ, поинтересовался жизнью и работой Есенина, которого не видел с лета. Толстая ответила, что она ничего общего с ним не имеет…

В начале сентября я условился с Грузиновым поехать к Есенину, но случайно встретился с Сергеем раньше, на первой литературной пятнице Дома печати.

Он подошел и отвел меня в сторону. Минут пятнадцать мы беседовали. Больше всего поразили меня его глаза. Они всегда во время разговора расцветали, то голубея, то синея; теперь же были тусклые, невнимательно глядели на собеседника. Он стал немного сутулиться, у него появилась новая манера – класть руки в карманы пиджака. В этот вечер он должен был выступать, и обычное, незаметное для непривычного глаза волнение охватило его. Он расспрашивал о том, что я делаю. Я сказал, что закончил роман «Минус шесть», начал снова его переписывать и подумываю, какому издательству его предложить. Он посоветовал искать не издательство, а редактора.

– Теперь какой редактор народился? – говорил он. – Писал стихи – не печатали. Писал рассказы, повести – не печатали. Соорудил пьесу – не поставили. Куда податься? Писал рецензии. Из десяти одну поместили с поправками, сокращением. Ну, ни черта не выходит. Ложись да помирай! Вот такой урод густо пошел в редактора. Если твой роман ему попадет, он тебя своим елеем помажет!

– То есть?

– Отсоборует! Начнет править твой роман своим языком, своим стилем! Вымарывать твои фразы, вставлять свои. Подомнет под себя. Получится половина романа твоего, остальное его. Думаешь, такой роман нужен читателю?

Эти слова Сергея я накрепко запомнил и около года искал подходящего редактора. Писатель Михаил Гордеевич Сивачев[194], член правления «Товарищества писателей», предложил напечатать роман в этом издательстве, где стараются сохранить лицо автора. Я согласился. «Минус шесть» переводили и переводят за рубежом, а остальные романы завяли. Должно быть, отсоборовали…

Я спросил Есенина о его материальном положении. Шутя, он ответил, что оптом продался Госиздату, и потому в этом отношении все обстоит отлично. Я заговорил об имажинизме и поинтересовался, что же все-таки хотел он сделать «роспуском имажинистов». Он засмеялся и сказал, что все равно имажинизм без его имени немыслим. Я спросил, что он написал за это время. Он ответил, что многое прочтет сегодня. Потом стал расспрашивать о «Мышиной норе», и я посвятил его в дела «Общества имажинистов».

Выйдя на эстраду, он преобразился. И чем больше читал, тем увереннее звучал его голос с хрипотцой, тем ритмичней и торжественней поднималась его правая рука, обращенная тыльной стороной ладони к слушателям. Аудитория состояла из журналистов, работников издательств, редакторов, поэтов. Сергей умело подобрал свою программу: несколько стихотворений из «Персидских мотивов», куски из «Страны негодяев», «Анна Снегина», «Баллада о двадцати шести».

Эти свои вещи Есенин впервые читал в Доме печати. О «Балладе» мне рассказывал Георгий Якулов, который слыхал, как Сергей выступал с ней в день шестой годовщины расстрела бакинских комиссаров. Якулов сделал прекрасный проект памятника двадцати шести. Проекта я не видел, но мне с восхищением говорил о нем сын Степана Шаумяна Лев Степанович. Проект был высотой около метра.

– Штопор в небо! – сказал Георгий Льву Степановичу, показывая на свое произведение.

Действительно, в проекте была идея спирали, присущая древним памятникам. Проект очень нравился Есенину, который и посвятил свою «Балладу» Якулову…

Когда Сергей кончил читать, все слушатели, как один человек, встали и рукоплескали ему. Тогда он с необычайной простотой прочитал своего «Ленина». Этот отрывок из поэмы «Гуляй-поле» отличался от того, который опубликован в собрании сочинений. Я уже привык к тому впечатлению, которое вызывало чтение Есениным своих вещей. Но тогда на эстраде Дома печати он словно переродился: сверкали голубым огнем глаза, слегка порозовели щеки, разметались пшеничного цвета волосы. Одухотворенный, с чуточку вскинутой головой, с чудесно подчеркивающей смысл стихов ходящей вверх-вниз рукой, он казался мне пришельцем с другой планеты…

26

Есенин в санаторном отделении клиники. Его побег из санатория. Доктор А. Я. Аронсон. Диагноз болезни Есенина. Его отъезд в Ленинград

На дворе уже стоял морозный декабрь 1925 года, столица жила полной жизнью. В домах и учреждениях работало паровое отопление, сугробы снега увозили на грузовиках, кое-где, особенно на Тверской, перед магазинами тротуар посыпали песком. Горожане ходили одетые в зимние шубы и пальто. На улицах появились в своих бросающихся в глаза костюмах продавщицы «Моссельпрома» с красивыми лоточками. Правительство ставило на ноги советский червонец, а банда валютчиков все еще кружилась на Ильинском бульваре вокруг памятника-часовни павшим воинам Плевны, взвинчивая цены на доллары, стерлинги, царские золотые десятирублевки, подставляя ножку нашему червонцу и ловко зарабатывая на хлебном займе. В народившихся, как грибы после дождя, ночных ресторанах и кабаре процветали дивы с крошками собачками, обезьянками, а нэпачи, растратчики, спекулянты купали их в золоте – фигурально, а реально, как когда-то замоскворецкие купчины, – в наполненных шампанским ваннах. Открывались клубы, где играли в рулетку, и крупье с прилизанными волосами, с пробритыми проборами, восседали, как боги, и громким голосом четко объявляли: «Игра сделана! Ставок больше нет!» В те дни возвращались с фронтов гражданской войны истинные сыны республики – бойцы и командиры, своей грудью отстоявшие родину от четырнадцати держав. Эти достойные люди с презрением смотрели на круговорот жадных людишек, перед которыми маячил мираж обогащения…

Клинику на Большой Пироговской возглавлял выдающийся психиатр П. Б. Ганнушкин. Он был создателем концепции малой психиатрии и основоположником внебольничной психиатрической помощи. В его клинике впервые был открыт невропсихиатрический санаторий, где и находился Есенин.

Я приехал в клинику в тот час, когда прием посетителей закончился, и ассистент Ганнушкина доктор А. Я. Аронсон объяснил, что у Есенина уже было несколько посетителей, он волновался, устал, и больше никого к нему пускать нельзя. Я попросил доктора передать Сергею записку. Аронсон обещал это сделать и посоветовал приехать в клинику через три дня, чуть раньше приема посетителей, чтобы первым пройти к Есенину.

Через два дня я зашел по делам в «Мышиную нору» и глазам своим не поверил: за столиком сидел Сергей, ел сосиски с тушеной капустой и запивал пивом. Разумеется, я поинтересовался, как он попал сюда.

– Сбежал! – признался он, сдувая пену с кружки пива. – Разве это жизнь? Все время в глазах мельтешат сумасшедшие. Того и гляди сам рехнешься.

Я спросил, как же он мог уйти из санатория. Оказалось, просто: оделся, пошел гулять в сад, а как только вышла из подъезда первая группа посетителей, пошел с ними, шагнул в ворота и очутился на улице.

Он плохо выглядел, в глазах стояла тусклая синева, только говорил азартно. Может быть, обрадовался свободе?

– Сейчас один толстомордый долбил мне, что поэты должны голодать, тогда они будут лучше писать, – сказал он. – Ну, я пустил такой загиб, что он сиганул от меня без оглядки!

– Я, Сережа, кое-что из наших разговоров записываю. Это запишу.

– А мои загибы тоже записываешь?

– Я их и так помню!

Желая его развеселить, я вспомнил, как он, выступая на олимпиаде в Политехническом музее, читал «Исповедь хулигана» и дошел до озорных строк. Шум, крик, свист. Кто-то запустил в Есенина мороженым яблоком. Он поймал его, откусил кусок, стал есть. Слушатели стали затихать, а он ел и приговаривал: «Рязань! Моя Рязань!» Дикий хохот! Аплодисменты!

Смеясь, Сергей напомнил мне: когда в консерватории по той же причине не дали ему читать «Сорокоуст», Шершеневич, как всегда, закричал во все горло, покрывая шум: «Меня не перекричите! Есенин все дочитает до конца!» Крики стали утихать, и кто-то громко сказал:

– Конечно, не перекричишь! Вы же – лошадь, как лошадь!..

Наверно, с полчаса мы вспоминали курьезные случаи прошлого, потом из часов выскочила кукушка и прокуковала время. Сергей сказал, что ему нужно идти. Я проводил его до дверей и увидел, как капельки пота выступили на его лбу.

Потом писали, что в санатории Есенин поправился и чувствовал себя хорошо. Не верю! Нужно быть нечутким, чтобы не видеть того трагического надлома, который сквозил в каждом жесте Сергея. Нет, санаторий не принес ему большой пользы! И это подтвердилось через несколько дней.

Ко мне пришел домой врач А. Я. Аронсон. Он был взволнован, озабочен, но говорил, осторожно подбирая слова. За эти дни он обошел все места, где, по мнению родственников, друзей и знакомых Есенина, мог он находиться. Меня доктор не мог застать ни дома, ни в клубе Союза поэтов, ни в «Мышиной норе». Есенин ушел из санатория клиники самовольно, а это может привести к большой беде. Я спросил, чем, собственно, болен Сергей. Доктор объяснил, что профессор Ганнушкин поставил точный, проверенный на больном диагноз: Есенин страдает ярко выраженной меланхолией.

Впоследствии я узнал, что в переводе с греческого это слово значит – «черная желчь», которой древнегреческие врачи объясняли возникновение этой болезни. Меланхолия – психическое расстройство, которому сопутствует постоянное тоскливое настроение. Поэтому любые размышления больного протекают как бы окрашенными в черный цвет. Очень часто появляются бредовые идеи, особенно касающиеся самообвинения в поступках, о которых другой человек и не вспоминает. Но самое опасное это то, что меланхоликов типа Есенина мучает навязчивая мысль о самоубийстве. Естественно, все это усиливается во время одиночества.

Однако я хочу предостеречь читателя от тех мемуаристов, которые пишут, что Есенин неоднократно покушался на самоубийство. Если бы так было, про это, безусловно, знали бы сестры Есенина Катя и Шура, Галя Бениславская, Вася Наседкин. Это стало бы известно мне и другим. Нет! Покушение на самоубийство в «Англетере», подстегнутое одиночеством, было единственным и трагическим. Предостерегаю читателя и от тех мемуаристов, которые приписывают решение Сергея покончить с собой тому, что он попал в пятый номер «Англетера», где несколько лет назад жил вместе с Дункан. Вот, дескать, пробудившаяся тоска по Изадоре и дала толчок к его погибельному шагу. Но, во-первых, известно, что Дункан и Есенина очень быстро перевели в другой номер, потому что пятый оказался очень холодным[195]. А, во-вторых, после приезда из-за границы у Есенина от чувства к Изадоре ничего не осталось. Иначе мы прочитали бы о ней в его стихах. А ведь уже были циклы стихов, навеянные А. Л. Миклашевской, «Персидские мотивы» – Шаганэ Тальян, поэма «Анна Снегина» – Лидией Кашиной.

Нелишне привести и разговор Есенина с Галей Бениславской осенью 1923 года, о чем она пишет в своих «Воспоминаниях»:

«Говорил (Есенин. – М. Р.) также о своем отношении к ней (Дункан. – М. Р.):

– Была страсть, и большая страсть. Целый год это продолжалось. А потом все прошло и ничего не осталось, ничего нет. Когда страсть была, ничего не видел, а теперь! боже мой, какой же я был слепой?! Где были мои глаза? Это, верно, всегда так слепнут…»

– Извините, – сказал я Аронсону, – для чего вы ищете Сергея Александровича?

– Я хочу его уговорить вернуться в санаторий и пройти весь курс лечения, который предписан профессором. Об этом же прошу всех, кто с ним может увидеться.

Я сказал, где в последний раз встретился с Есениным, как протекала беседа и как он вел себя.

– Вот видите! – воскликнул врач. – Сергею Александровичу противопоказано одиночество. Он нуждается в общении, поддержке. Если он останется на некоторое время один, это может привести к прискорбному шагу.

– Скажу вам правду, доктор, – решил я говорить начистоту. – Сергей Александрович покинул ваш санаторий потому, что ежедневно видел сумасшедших, и к тому же многие из них покушались на самоубийство.

– Это верно! – признался Аронсон. – Мы очень неудачно выбрали для него комнату. Все время мимо нее проходили больные, служащие, посетители. Теперь нам представляется возможность дать Сергею Александровичу изолированную комнату. – И спросил: – Вы не знаете, где сейчас он может находиться?

Я посоветовал наведаться к Софье Андреевне Толстой, у которой (по словам Сергея) находились его вещи. Я дал Аронсону адрес, он оставил мне домашний и служебный телефоны, прося позвонить ему, если узнаю о местопребывании Есенина.

Я излагаю все это подробно, так как мемуаристы, пишущие о последнем годе жизни Сергея и о его пребывании в Ленинграде, приписывают Есенину всяческие психические заболевания, вплоть до мании преследования или галлюцинации, чего при меланхолии, или, как ее теперь называют, депрессии, не бывает. (Кстати, теперь термин «мания преследования» устарел.)

Диагноз болезни Есенина, сделанный таким авторитетным психиатром, каким являлся профессор Ганнушкин, проясняет всю картину поступков Сергея, которые произошли в ленинградской гостинице «Англетер». С вечера он был один. Ночью Сергей стучался в дверь номера своих хороших друзей Устиновых, но они крепко спали. А Вольф Эрлих, которому Есенин передал накануне свое стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…» прочитал его только на следующий день, после смерти Сергея. По совести: будь Сергей в Москве, никогда, никогда бы его не оставили в одиночестве, да еще на весь вечер и на всю ночь!..

Чтобы помочь доктору Аронсону поговорить с Есениным, я позвонил по телефону всем имажинистам и знакомым Сергея, но за последние дни никто его не видел. Оставался Мариенгоф, у которого телефона дома не было. Я знал, что он с женой навещал Сергея, когда тот находился в невропсихиатрическом санатории. Я пошел в Богословский переулок.

Двери открыла теща Мариенгофа – маленькая, низенькая, тщедушная, но очень симпатичная старушка. Она вызвала ко мне Мариенгофа, а потом сказала, что уходит в магазин и чтобы он присмотрел за сынишкой Киром. Анатолий повел меня в свою комнату, и я увидел, что в уголке за небольшим круглым столом сидит Есенин. Был он очень бледен, его волосы свалялись, глаза поблекли. Я поздоровался, он ответил улыбкой. Я только сел на стул, как закричал Кир. Мариенгоф вскочил и побежал к сынишке.

– Мотя! – позвал меня Сергей. Я подошел к нему и спросил:

– Ты опять собираешься в Константиново?

– Нет, подальше! – он обнял меня и поцеловал. – Я тебе напишу письмо или пришлю телеграмму, – добавил он.

Вернулся Мариенгоф, лицо у него было светлое: он очень любил своего Кирилку.

Я поговорил с Анатолием о выступлении в «Лилипуте», попрощался с Есениным. Анатолий пошел меня провожать. Я спросил, был ли у него доктор Аронсон, он ответил, что заходил.

– Воспользуйся подходящей минутой, Толя, потолкуй с Сережей!

– Он и слышать не хочет о санатории, – ответил Мариенгоф.

– Ему же дадут изолированную комнату.

– Все равно флигель сумасшедших отовсюду виден!..

Это был последний раз, когда я видел Есенина…

В издательстве «Современная Россия» я разговаривал с Грузиновым, когда туда зашел Василий Наседкин, в то время уже муж старшей сестры Есенина – Кати. От него мы узнали, что Сергей уехал в Ленинград к Вольфу Эрлиху и собирается там редактировать госиздатовский журнал. Вася сказал, что он скоро поедет к Есенину, с которым договорился сотрудничать в том же журнале.

Меня немного обескуражило, что Есенин поехал к Вольфу Эрлиху. После приезда Есенина из-за границы, когда еще не сгущались грозовые тучи над «Орденом имажинистов», трио «воинствующих имажинистов» разговаривало со мной о затеваемом ими журнале, а потом посылало мне письма по поводу материала.

Что же представляли из себя эти три «воина» имажинизма? Григорий Шмерельсон был тщедушный, низенький, ершистый. Еще живя в Нижнем Новгороде, он выступал со своими стихотворениями. Одно из них начиналось так:

Только я,

Только я хорош,

Остальные – вошь!

Когда Есенин прочитал эти строчки, он хохотал:

– Ох, сукин кот! – приговаривал он. – Ох, сукин кот! Вот и купи его за рупь двадцать!

Вольф Эрлих был честнейшим, правдивым, скромным юношей. Он романтически влюбился в поэзию Сергея и обожал его самого. Одна беда – в практической жизни он мало понимал. «Милый мальчик», – говорил о нем Есенин, и, пожалуй, лучше не скажешь!

Из трех «воинствующих» ленинградцев человеком с волей, со знанием жизни был Владимир Ричиотти. Моряк со знаменитой «Авроры», он в числе других брал приступом Зимний дворец, воевал на фронтах гражданской войны. Он любил поэзию Есенина, мог, когда нужно, постоять за него, однако в стихах бросал задорный вызов:

Ни к чему мне Сергей Есенин,

Ричиотти не меньший черт![196]

Я дал Владимиру Ричиотти телеграмму, прося ни на минуту не оставлять Есенина одного. Увы! Телеграмма вернулась обратно с пометкой: «Адресат выбыл».

27

Смерть Есенина. Вечера и сборники его памяти. Всеволод Иванов о Есенине. Два слова о «Романе без вранья»

29 декабря я сдавал мой очерк заместителю редактора «Вечерней Москвы» Марку Чарному. Он сказал мне, что в «Англетере» покончил жизнь самоубийством Есенин. Я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги, и плюхнулся на диван. Марк подал мне стакан воды. Слезы подкатывали к горлу, я с трудом добрался до раздевалки и там, забившись в угол, заплакал.

Мне пришло в голову, что, может быть, Сергей только покушался на самоубийство и его спасли. Я вышел из редакции, бежал до первого извозчика, и он, понукаемый мной, быстро довез меня до «Мышиной норы». Я застал там Мариенгофа. Услыхав страшную весть, он побледнел. Мы решили ее проверить, стали звонить по телефону в «Известия», но не дозвонились. Мы отправились по Неглинной в редакцию газеты и по пути, в Петровских линиях, встретили Михаила Кольцова. Он подтвердил, что «Правда» получила то же самое сообщение о смерти Есенина. Я увидел, как слезы покатились из глаз Анатолия…

Тяжело и больно писать о Мариенгофе: от стихов он перешел к пьесам, сохранив лицо своего лирического героя – шута, искателя правды. Он был способный, острый драматург, но сбылись слова Есенина: литературная удача повернулась к Анатолию спиной. К несчастью, и в семейной жизни его постигло величайшее горе, которое выпадает на долю отцов: его любимый сын шестнадцатилетний Кир, который писал стихи, рассказы, пьесу «Робеспьер» и т. п.[197], покончил с собой буквально таким же способом, как Есенин в «Англетере»…

Дальше все шло, словно в кошмарном сне. Мои записи становятся отрывистыми, сумбурными.

После похорон Сергея по всей стране начались посвященные его памяти вечера. В Минске выступили еврейские поэты Харик, Аксельрод, Ауслендер, Бронштейн и др. В Москве один из первых организовал вечер памяти Есенина Всероссийский союз поэтов. Он состоялся в Политехническом музее, вступительное слово говорил нарком просвещения А. В. Луначарский. Мне пришлось заехать за ним и его женой артисткой Н. А. Розенель. Анатолий Васильевич спросил, почему произошла трагедия с Сергеем в Ленинграде. Я объяснил.

Во вступительном слове Луначарский охарактеризовал Есенина как поэта большой душевной тонкости. Анатолий Васильевич сказал, что Сергей «убил в себе хулигана, чтобы сохранить в себе поэта». Луначарский с большой искренностью объяснил, что все в большей или меньшей степени виноваты в гибели Есенина, нам следовало крепко биться за него.

На этом вечере с воспоминаниями выступили В. Шершеневич, А. Мариенгоф и пишущий эти строки.

Такой же вечер под председательством Г. А. Шенгели состоялся в аудитории Коммунистической академии.

Подобные же вечера устроили Всероссийский союз писателей в МХАТе, Дом печати, Камерный театр под председательством А. Я. Таирова. «Крестьянская газета» организовала доклад С. Городецкого о Есенине.

Каждый понедельник в «Мышиной норе» артисты читали стихи Есенина. И в тот же день имажинисты выступали в кинотеатре «Лилипут» с воспоминаниями о Сергее, которые потом были опубликованы.

Первой книжкой о Есенине в 1926 году была «Памятка» о нем, которую с хроникой, иконографией и автобиографией Сергея срочно выпустило издательство «Сегодня», во главе которого стоял писатель С. И. Вашенцев. Составил ее В. Вольпин, но дополнял и редактировал И. Грузинов. В его комнате от сильных морозов лопнула батарея парового отопления, и он работал за моим письменным столом.

Всероссийский союз поэтов выпустил сборник памяти Есенина. Так же поступил Госиздат, наконец-то, после смерти Сергея, начавший издавать его четырехтомное собрание сочинений…

В июне того же года я встретил Всеволода Иванова на Тверском бульваре, поздоровался, а он, не выпуская моей руки из своей, подвел меня к лавочке, и мы сели на нее. Наша беседа шла о причинах трагического конца Есенина. Поглощенные скорбью, мы несколько минут сидели молча.

Было жарко, мимо нас проходили женщины, подняв над головой белые зонты; военный с двумя шпалами на петлицах провел на поводке вывалившую язык овчарку; карапуз в красном картузике проехал на трехколесном велосипеде. Он налетел на камень, упал, заревел. Всеволод подбежал к нему, взял на руки, успокоил, дал ему конфетку, мальчонка снова закрутил педали.

– Есенин до последней поры был веселым человеком, – проговорил Иванов, снова садясь на скамейку. – Когда я ему про это сказал, он ответил: «Не я веселый, а горе мое веселое!»

Однажды, рассказывал мне Всеволод, Сергей пришел к нему домой и застал у него красивую женщину. Не успела она уйти, как Есенин заявил, что теперь Иванов обязан его вызвать на дуэль. Но Всеволод не видел для этого повода и наотрез отказался. Однако Сергей стал заходить чаще, настаивать на своем и доказывать, какой это будет примечательный случай в истории советской литературы, как об этом будут говорить и писать современники и потомки. Иванов отделывался шутками, а Есенин пересказывал ему кодекс дуэли пушкинских времен и уговаривал быть спокойным: как оскорбленный, Всеволод будет иметь право первого выстрела.

Я припомнил, что несколько лет назад акмеист Осип Мандельштам, автор прекрасной книги стихов «Камень», и имажинист Вадим Шершеневич, автор нашумевшего сборника «Лошадь, как лошадь», поспорили друг с другом о достижениях своих поэтических школ и разругались. Рассерженный Мандельштам вызвал на дуэль хладнокровного Шершеневича, а тот отчеканил: «Жду ваших секундантов». Есенин немедленно вызвался быть главным секундантом, ходил и ездил по знакомым, разыскивая два старинных пистолета для дуэлянтов. Кто-то посоветовал ему обратиться в Большой театр, где раз в неделю именно из таких пистолетов стреляют друг в друга Евгений Онегин и Владимир Ленский. В театре Сергею указали адрес любителя-коллекционера старинного оружия. Он нашел два желанных пистолета. Однако, думая о том, как торжественно обставить дуэль, Сергей совсем забыл о дуэлянтах. В назначенное утро поединка наши герои проснулись, позавтракали и, одумавшись, уехали из Москвы, да еще в разном направлении.

– Есенин часто говорил со мной о Пушкине, – сказал Всеволод. – Вы видели на его руке кольцо с сердоликом? Перстень с таким же камнем носил Александр Сергеевич[198].

Каждая строка Есенина и о нем будет дорога для поколений нашей страны и всего мира.

В конце 1926 года «Общество имажинистов» подсчитало свои денежные запасы и решило издать сборник, посвященный Есенину: его еще не опубликованные стихи и частушки, письма, записки, хранившиеся у нас. Кроме того, стихи, так или иначе связанные своим появлением, переработкой с его именем и сопровождаемые комментариями; воспоминания о нем, которые следовало расширить. Анатолий сказал, что дополнит свои «Воспоминания»[199].

Когда в следующем году сборник был составлен, вышел «Роман без вранья» Мариенгофа.

…Заседание «Общества имажинистов» происходило в клубе Союза поэтов, вел его Рюрик Ивнев. Присутствовали все, кроме Мариенгофа, у которого был болен сынишка.

Георгий Якулов сказал о «Романе без вранья»:

– Я был в Париже и читал статью Ивана Бунина о «Романе». «Это они сами пишут о себе? – задавал он вопрос. – Что же напишут о них другие?»

Георгий отказался оформлять сборник, в котором будет участвовать Мариенгоф.

Шершеневич начал с очередного каламбура:

– «Роман» Мариенгофа не книга воспоминаний, – сказал он, – а воз поминаний Есенина, творящего неприглядные дела. Я выступлю по поводу «Романа» с лекцией «Этика поэтика». В остальном присоединюсь к Жоржу.

Грузинов заявил:

– «Роман без вранья» написан под влиянием Василия Розанова. В нем разлиты ушаты цинизма. Участвовать в сборнике не буду.

Рюрик Ивнев говорил:

– Ради сенсации Мариенгоф писал о невероятных эпизодах из жизни Есенина. Очень много злых карикатур на живых людей. События искажены!

Борис Эрдман присоединился к мнению Георгия Якулова. Николая Эрдмана на заседании не было, поэтому, когда я писал эти воспоминания, спросил его мнение о «Романе».

– По-моему, Мариенгоф иначе писать не умеет! – ответил он.

В этом есть зерно истины. Посмертные воспоминания Анатолия тоже написаны, правда в меньшей степени, в том же стиле, что и его «Роман». И все же нашелся умный, с хорошим вкусом редактор, который сумел из рукописи отобрать страницы и опубликовать их в журнале «Октябрь»[200]. Значит, еще дело было и в редакторе издательства «Прибой», выпустившего «Роман». Как тут не вспомнить рассуждения Есенина о редакторе!

Но все-таки причину неудачи «Романа» надо искать и в другом: в «Романе» и в опубликованных посмертных воспоминаниях в «Октябре» Мариенгоф пишет об одном и том же: «Прошу прощения, хронологию я не соблюдаю»[201]. Ах, если бы вопрос шел только о хронологии!

Помню, он заболел и прислал мне записку с братом его жены, художником, прося занести сборники воспоминаний о Сергее, какие у меня есть. Потом, прочитав их, стал задавать мне вопросы, и я понял, что он просто-напросто забыл некоторые факты или сохранил в памяти какие-то части их, своеобразно преломленные. Приведу только один пример из «Романа без вранья».

Доцент Московского университета Николай Львович Шварц больше десяти лет писал «Евангелие от Иуды», но ни одно издательство не одобрило рукопись. Он постучался в двери «Ассоциации вольнодумцев». В 1920 году на читке «Евангелия» присутствовали Есенин, Мариенгоф и наши издательские работники.

Мариенгоф пишет, что «приват-доцент Шварц кончил читать и в необычайном волнении выплюнул из глаза монокль. Есенин дружески положил ему руку на колено… и разнес его „Евангелие от Иуды“ в пух и прах. И, безнадежно махнув рукой, продолжает Анатолий, Есенин нежно заулыбался. Этой же ночью Шварц застрелился»[202].

Далее Мариенгоф рассказывает о том, как голубоглазый красноармеец, ехавший в теплушке, застрелил из винтовки бегущую по насыпи собаку и добродушно заулыбался[203].

И ниже строкой Анатолий пишет, как водопроводчик сел со своим юродивым сынишкой в поезд, а когда ребенок заснул, вышел из вагона и поехал в обратную сторону. При этом Мариенгоф подчеркивает, что все это ему рассказал сам водопроводчик-отец «с тою же улыбкой, в ласковости своей хорошо мне знакомой»[204].

Одним словом, улыбающиеся убийцы, в том числе и Есенин!

Что же на самом деле произошло со Шварцем? В двадцатые годы с ним была в дружеских отношениях поэтесса Нина Леонтьевна Манухина, ныне вдова Г. А. Шенгели. Я написал ей письмо, прося рассказать о кончине Н. Л. Шварца. Вот ее ответ:

«Уважаемый Матвей Давидович!

На Ваше письмо о Николае Львовиче Шварце могу ответить следующее: многие годы я была дружна с ним и, уехав на полгода из Москвы, переписывалась с ним. Кстати, этот „приват-доцент“ Московского университета всегда носил пенсне и никогда не „выплевывал“ монокль!

Я в 1920 г., живя в Кашине, получила от Николая письмо, в котором он сообщал о чтении „Евангелия от Иуды“ Есенину и Мариенгофу. Он писал, что их резко отрицательный отзыв не произвел на него никакого впечатления…

Через месяц (подчеркнуто мною. – М. Р.) после этого „памятного“ чтения Шварц не застрелился, а отравился кокаином, которым в последние месяцы он сильно злоупотреблял.

Олег Леонидов, в квартире которого Н. Л. занимал комнату, рассказывал мне, что Шварц мучился несколько дней, но спасти его было уже невозможно.

Никаких „предсмертных“ записок Николай Львович Шварц не оставил.

Сердечный привет

Н. Манухина-Шенгели

4 мая 1963 г.».

В 1925 году я был избран в члены правления «Литературного особняка», председателем которого был Олег Леонидов, и он рассказывал мне то же самое…

Я говорил об этом эпизоде и о других фактах Мариенгофу летом 1927 года, и он обещал во втором издании «Романа» все исправить, но резко встреченная критикой книга не была переиздана.

Встретился я с Анатолием потому, что в это время мы решили ликвидировать «Общество имажинистов» и передали нашу «Мышиную нору» и кинотеатр «Лилипут» государству.

Да, по чести, неказисто выглядели мы, имажинисты, без Сергея Есенина, молодого советского Пушкина, который покинул воспетую им родину в полном расцвете своего великолепного дарования.

Москва, 1963–1970 гг.

Лица, упоминаемые в книге

АБДУЛОВ Осип Наумович (1900–1953) – российский актер. Народный артист СССР (1944). В 1918 – 1923 работал в Студии им. Шаляпина. В 1924 – 1925 работал в Театре им. Комиссаржевской, в 1925–1926 – во МХАТе, в 1926–1927 – в Театре Сатиры, в 1928 – в Профклубной мастерской, в 1929–1936 – в Театре-студии под руководством Ю. А. Завадского, в 1938 – 1942 – в Театре Революции, с 1943 – в Театре им. Моссовета.

АВРААМОВ Арсений Михайлович (1886–1944) – композитор, музыкальный критик, автор книги «Воплощение. Есенин и Мариенгоф» (1921).

АДАМОВИЧ Георгий Викторович (1892–1972) – поэт, критик, переводчик. В 1916–1917 – один из руководителей 2-го «Цеха поэтов». Автор сборников «Облака» (1916), «Чистилище» (1922), «Единство. Стихи разных лет» (1967) и книг «Одиночество и свобода» (1955), «О книгах и авторах. Заметки из литературного дневника» (1966), «Комментарии» (1967). С 1923 – в эмиграции.

АДУЕВ Николай Альфредович (1895–1950) – поэт-сатирик, писатель. Автор раешников «Петрушка-крестьянин» (1921), «Победа над раем» (1924), сборников «Капуста» (1927), «Поклеп» (1927), «Вверх и вниз» (1929), «Чудеса без чудес» (1929) и др.

АЙХЕНВАЛЬД Юлий Исаевич (1872–1928) – филолог, литературный критик. Автор статей для энциклопедического словаря Гранат и «Истории русской литературы», сборников статей и книг «Пушкин» (1908), «Отдельные страницы» (1910), «Силуэты русских писателей» (Вып. 1–3; 1906–1910), «Этюды о западных писателях» (1910), «Наша революция» (1918), «Лев Толстой» (1920), «Поэты и поэтессы» (1922) и др. С 1922 – в эмиграции.

АКСЕНОВ Иван Александрович (1884–1935) – поэт, прозаик, драматург. Автор сборников «Неуважительные основания» (1916), «Серенада» (1920). Идеолог литературной группы «Центрифуга».

АЛАДЖАЛОВ Мануил (Манук) Христофорович (1862–1934) – живописец-пейзажист. Член-учредитель Союза русских художников. Участник выставок: МОЛХ (1892-1908 ), МХТ (1894–1899), ТПХВ (1900–1902 ), «Мира искусства» (1903 ), «Союза русских художников» (1903–1923 ).

АНДРЕЕВ Леонид Николаевич (1871–1919) – прозаик, драматург, публицист. Автор книг «Рассказы» (1902), «Жизнь Василия Фивейского» (1904), «Красный смех» (1905), «Марсельеза» (1905), «Памяти Владимира Мазурина» (1906), «Царь-голод» (1908), «Анатэма» (1908), «Океан» (1911), «Король, закон и свобода» (1914), «В сей грозный час» (1915), «Дневник Сатаны» (1921) и др. С 1917 – в эмиграции.

АННЕНКОВ (псевд. Б. Темирязев) Юрий Павлович (1889– 1974) – график, театральный художник, прозаик, поэт, автор воспоминаний «Дневник моих встреч».

АНТОКОЛЬСКИЙ Павел Григорьевич (1896–1978) – поэт, актер и режиссер студии, а затем театра Е. Вахтангова (1915–1934). Автор сборников «Стихотворения» (1922), «Запад» (1926), «Третья книга» (1927), «Действующие лица» (1932) и др.

АРАБАЖИН Константин Иванович (1866–1929) – критик, историк литературы. Редактор газеты «Северный курьер» (1899– 1900). Автор книг «Публичные лекции о русских писателях» (1909), «Л. Андреев. Итоги творчества» (1910), «Этюды о русских писателях» (1912) и др. С 1918 – в эмиграции.

АРГО (наст. имя и фам. Абрам Маркович Гольденберг; 1897– 1968) – поэт-сатирик, переводчик стихотворений В. Гюго, О. Барбье, П.-Ж. Беранже.

АРДОВ Виктор Ефимович (1900 – после 1962) – писатель, поэт-сатирик, драматург, автор более 40 сборников юмористических рассказов, сатирических очерков, сцен, фельетонов.

АСЕЕВ (до 1911 Ассеев) Николай Николаевич (1889–1963) – поэт. Член группы «Центрифуга». Автор сборников «Ночная флейта» (1914), «Зор» (1914), «Леторей» (1914), «Ой конин дан окейн» («Люблю твои глаза» – цыганск.; 1915), «Оксана» (1916), «Бомба» (Владивосток, 1921), «Избрань» (1923) и др.

АСТАНГОВ Михаил Федорович (наст. фам. Ружников; 1900–1965) – драматический актер. Народный артист СССР (1955). С 1920 – в студии им. Шаляпина. В 1923–1925 работал в Театре им. Комиссаржевской, в 1925–1927 и 1930–1941 – в московском Театре Революции, в 1927–1930 – в театрах Одессы и Казани, в 1943–1945 – в Театре им. Моссовета, с 1945 до конца жизни – в Театре им. Вахтангова.

АХМАТОВА (урожд. Горенко) Анна Андреевна (1889–1966) – поэт. Член «Цеха поэтов» (с 1911). Автор сборников «Вечер» (1912), «Четки» (1913), «Белая стая» (1917), «Подорожник» (1921), «Anno Domini MCMXXI» (1921), «Из шести книг» (1940), «Избранное» (1943), «Бег времени» (1965).

АШУКИН Николай Сергеевич (1890 – 1972) – поэт, литературовед, библиограф, мемуарист. Автор сборников «Осенний цветник» (1916), «Скитания» (1916).

БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович (1873–1944) – поэт, переводчик, театральный деятель, сотрудник журнала «Весы», издательства «Скорпион». Автор сборников «Земные ступени» (1911), «Горная тропа» (1912), «Лилия и серп» (1948). С 1922 – в эмиграции.

БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич (1867–1942) – поэт, критик, эссеист, переводчик. Автор сборников «Под северным небом» (1894), «В безбрежности» (1895), «Горящие здания» (1900), «Будем как солнце» (1903), «Только любовь. Семицветник» (1903) и др. С 1920 – в эмиграции.

БАРАНОВ-РОССИНЭ Владимир Давидович (1888–1942) – российский и французский художник. С 1925 – в эмиграции.

БАРСОВА (наст. фам. Владимирова) Валерия Владимировна (1892–1967) – российская певица (колоратурное сопрано), народная артистка СССР (1937). В 1920–1948 – в Большом театре. Профессор Московской консерватории (с 1952).

БЕДНЫЙ Демьян (наст. фам. и имя Придворов Ефим Алексеевич; 1883–1945) – поэт, библиофил. Автор сборников «Басни» (1913), «Всякому свое» (1917), «Про землю, про волю, про рабочую долю» (1917–1918), «В огненном кольце» (1918), «Диво дивное» (1918), «Правда и кривда» (1918) и мн. др.

БЕЛОУСОВ Иван Алексеевич (1863–1930) – поэт, прозаик, переводчик, мемуарист. Член литературного кружка «Среда». Автор сборников «Искренние песни» (1902), «Стихотворения 1882– 1909 гг.» (1909), «Атава» (1915) и др.

БЕЛ-КОНЬ-ЛЮБОМИРСКАЯ Нимфа Алексеевна (наст. имя Анна Алексеевна Козельская, в замужестве Городецкая; 1889?– 1945) – поэтесса. Жена С. Городецкого.

БЕЛЫЙ АНДРЕЙ (наст. фам. и имя Бугаев Борис Николаевич; 1880–1934) – поэт, прозаик, критик, литературовед, мемуарист. Автор сборников «Золото в лазури» (1904), «Кубок метелей» (1908), «Пепел» (1909), «Урна» (1909), «Звезда» (1922), «После разлуки» (1922) и др., романов «Серебряный голубь» (1910), «Петербург» (1916), «Котик Летаев» (1922), «Москва» (1926), «Крещеный китаец» (1927), «Маски» (1932), мемуарной трилогии «На рубеже двух столетий» (1930), «Начало века» (1933), «Между двух революций» (1934).

БЕНИСЛАВСКАЯ Галина Артуровна (1897–1926) – литературный работник, гражданская жена Есенина (1924).

БЕРДЯЕВ Николай Александрович (1874–1948) – философ, литератор, публицист, общественный деятель. Соредактор журналов «Новый путь» и «Вопросы жизни». Член Московского литературно-художественного кружка, Религиозно-философского общества. Автор книг «Философия свободы» (1911), «Смысл творчества» (1916), «Судьба России» (1918), «Из глубины» (1918), «Кризис искусства» (1918) и др. С 1922 – в эмиграции.

БЕРЗИНА (БЕРЗИНЬ) Анна Абрамовна (1897–1961) – журналистка, издательский работник, мемуарист.

БЕРЛИН Павел Абрамович (1877–1962) – журналист, сотрудник газеты «Жизнь», редактор журнала «Новая жизнь» (до 1917). Автор брошюр «Пасынки цивилизации и их просветители» (1905), «Политическая борьба в парламенте и вне его» (1906), «Политические партии на Западе» (1907), «Карл Маркс и его время» (1909) и др. С 1922 – в эмиграции.

БЕРЕНДГОФ Николай Сергеевич (1900–?) – поэт. Автор сборников «Цель смелых» (1918), «Лирика» (1923), «Доктор ночь» (1924), «Бунт вещей» (1926), «Стихи о городе» (1927), «Бег» (1928) и др.

БЛАГОЙ Дмитрий Дмитриевич (1893–1984) – филолог, литературовед, член-корреспондент АН СССР (1953). Автор книг, посвященных истории русской поэзии XVIII – XX вв., творчеству А. С. Пушкина.

БЛОК Александр Александрович (1880–1921) – поэт, драматург, литературный критик. Автор сборников «Стихи о Прекрасной Даме» (1905), «Нечаянная радость» (1907), «Снежная маска» (1907), «Земля в снегу» (1908), «Ночные часы» (1911), «Круглый год» (1913), «Сказки» (1913), «Стихи о России» (1915), поэм «Соловьиный сад» (1915–1916), «Возмездие» (1917 – 1918), «Двенадцать» (1918), пьес «Балаганчик» (1906), «Король на площади» (1907), «Незнакомка» (1907), «Песня Судьбы» (1909), «Роза и Крест» (1913).

БЛЮМЕНТАЛЬ-ТАМАРИНА (урожд. Климова) Мария Михайловна (1859–1938) – драматическая актриса. На сцене с 1885. В 1890 – 1901 работала в провинции (Тифлис, Владикавказ, Ростов-на-Дону, Харьков), в 1901–1914 – актриса театра Корша. С 1916 – снималась в кино.

БЛЮМКИН Яков Григорьевич (Симах-Яков Гершевич; 1900–1929) – сотрудник ВЧК ОГПУ, член «Ассоциации вольнодумцев».

БОБРОВ Сергей Павлович (1889–1971) – поэт, прозаик, критик, литературовед, переводчик, художник. Основатель и редактор издательств «Лирика» (1913) и «Центрифуга» (1914–1922). Участник художественных выставок «Ослиный хвост», «Мишень», «Союз молодежи» (1911–1913). Автор сборников «Вертоградари над лозами» (1913), «Алмазные леса» (1917), «Лира лир» (1917), романов «Восстание мизантропов» (1922), «Спецификация идиота» (1923), «Нашедший сокровище» (1931).

БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич (1836–1921) – прозаик, драматург, мемуарист. Автор многочисленных романов, книги воспоминаний «За полвека» (1929).

БОГОРОДСКИЙ Федор Семенович (1895–1959) – российский живописец, заслуженный деятель искусств РСФСР (1946), член-корреспондент Академии художеств СССР (1947).

БОЛЬШАКОВ Константин Аристархович (1895–1938) – поэт, прозаик, примыкал последовательно к футуристическим группам «Мезонин поэзии», «Гилея», «Центрифуга» и др. Автор сборников «Мозаики» (1911), «Le futur» (1913), «Сердце в перчатке» (1913), «Солнце на излете» (1916), «Королева Мод» (1916), «Поэма событий» (1916), романов «Сгоночь» (1927), «Бегство пленных» (1929), «Маршал сто пятого дня» (1936).

БОНЧ-БРУЕВИЧ Владимир Дмитриевич (1873–1955) – соратник В. И. Ленина, советский партийный и государственный деятель, создатель Государственного Литературного музея (1934).

БОРИСОВ (наст. фам. Гурович) Борис Самойлович (1873– 1939) – драматический актер. На сцене с 1895. Играл в театрах Харькова, Киева (1899–1903) и др. В 1903–1913 в театре Корша в Москве. Был актером театра миниатюр «Летучая мышь».

БРИК (урожд. Каган) Лили Юрьевна (1891–1978) – киноактриса, художница, скульптор, переводчица.

БРИК Осип Максимович (1888–1945) – писатель, художественный и литературный критик, драматург. В 1916–1917 издавал «Сборники по теории поэтического языка». Один из идеологов ЛЕФа.

БРОДСКИЙ Исаак Израилевич (1884–1939) – российский живописец и график, заслуженный деятель искусств России (1938). Член Общества имени А. И. Куинджи, АХРР, Союза русских художников (c 1924).

БРЮСОВ Валерий Яковлевич (1873–1924) – поэт, прозаик, драматург, критик, литературовед, переводчик, литературный и общественный деятель. Лидер русского символизма. Автор сборников «Chefs d’œuvre» («Шедевры»; 1895), «Me eum esse» («Это – я»; 1897), «Tertia vigilia» («Третья стража»; 1900), «Urbi et orbi» («Городу и миру»; 1903), «Stéfanoj. Венок. Стихи 1903–1905 гг.» (1906), «Все напевы» (1909), «Зеркало теней» (1912), «Девятая Камена» (1918), «В такие дни» (1921), «Дали» (1922), «Меа» («Спеши»; 1924) и др., романов «Огненный Ангел» (1908), «Алтарь Победы» (1911–1912), «Юпитер поверженный» (1934). В 1920 вступил в РКП(б). В 1917–1919 возглавлял комитет по регистрации печати, заведовал Отделом научных библиотек и литературным отделом Наркомпроса, занимал ответственные посты в Государственном ученом совете, Госиздате и др.; читал лекции в 1-м МГУ, организовал в 1921 Высший литературно-художественный институт и был его первым ректором, преподавал в Коммунистической академии, в Институте слова.

БУНИН Иван Алексеевич (1870–1953) – прозаик, поэт, переводчик, мемуарист. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1933). Автор стихотворных сборников «Стихотворения» (1891), «Под открытым небом» (1898), «Листопад» (1901), «Избранные стихи» (1929), прозаических сборников «„На край света“ и другие рассказы» (1897), «Суходол» (1912), «Иоанн Рыдалец» (1913), «Чаша жизни» (1915), «Господин из Сан-Франциско» (1916), «Роза Иерихона» (1924), «Солнечный удар» (1927), «Божье древо» (1931), «Темные аллеи» (1943). С 1922 – в эмиграции.

БУНИН Юлий Алексеевич (1857–1921) – публицист, литературно-общественный деятель. Один из основателей и бессменный председатель московского литературного кружка «Среда» (1897– 1916). Директор Литературно-художественного кружка (с 1910). Член правления Толстовского общества, редактор и председатель правления «Книгоиздательства писателей в Москве», председатель Общества деятелей периодической печати и литературы (1907–1914), фактический председатель Общества помощи литераторам и журналистам (с 1913). Брат И. А. Бунина.

БУХАРИН Николай Иванович (1888–1938) – советский партийный и государственный деятель, литератор. Участник революции 1905–1907 и Октябрьской 1917. В 1917–1918 лидер «левых коммунистов». В 1918–1929 редактор газеты «Правда», одновременно в 1919–1929 член Исполкома Коминтерна. В 1929–1932 член Президиума Высшего совета народного хозяйства СССР, с 1932 член коллегии Наркомтяжпрома. В 1934–1937 редактор «Известий». Член ЦК партии в 1917–1934. Член Политбюро ЦК в 1924–1929. Кандидат в члены Оргбюро ЦК в 1923–1924. Член Всероссийского Центрального исполнительного комитета и Центрального исполнительного комитета СССР.

ВАШЕНЦЕВ Сергей Иванович (1897–1970) – писатель, поэт. Автор сборников «Героические поэмы» (1925), «Восточный ветер» (1931), «Пленный» (1932) и др.

ВЕРЕСАЕВ (псевд.; наст. фам. Смидович) Викентий Викентьевич (1867–1945) – прозаик, литературовед, поэт-переводчик; по профессии врач. Член литературного кружка «Среда», участник сборников «Знание». Автор книг «Живая жизнь» (1911–1912), «Аполлон и Дионис (О Ницше)» (1915), «Пушкин в жизни» (1925–1926) и др.

ВЕРТИНСКИЙ Александр Николаевич (1889–1957) – артист эстрады и кино, поэт, композитор. Публикации в журналах «Киевская неделя», «Лукоморье» и др. Многочисленные издания нот и текстов песен. С 1918 до 1943 – за границей.

ВЕРХАРН (Verhaeren) Эмиль (1855–1916) – бельгийский поэт-символист. Автор сборников «Вечера» (1888), «Крушения» (1888), «Черные факелы» (1891), «Обезумевшие деревни» (1893), «Города-спруты» (1895), «Буйные силы» (1902), «Державные ритмы» (1910) и др.

ВОЛЬПИН Валентин Иванович (1891–1956) – литератор, издательский работник, мемуарист.

ВОЛЬПИН Надежда Давыдовна (1900–1998) – поэтесса, прозаик, переводчик. Член «Ордена имажинистов», группы «Литературный особняк».

ВОРОНСКИЙ Александр Константинович (1884–1937) – критик, писатель. Редактор журнала «Красная новь» (1921–1927). Автор критических сборников «Искусство видеть мир» (1928), «Литературные портреты» (т. 1–2, 1928–1929), повестей «За живой и мертвой водой» (1927), «Бурса» (1933). Погиб в ГУЛАГе.

ВЫСОЦКИЙ Владимир Семенович (1938–1980) – поэт, драматический и киноактер, автор и исполнитель песен, артист Театра на Таганке.

ГАЙДАРОВ Владимир Георгиевич (1893–1976) – актер театра и кино. В 1914–1920 – актер МХТ, снимался у Я. Протазанова. В 1920–1932 гастролировал и снимался за рубежом. В 1938–1968 – актер Ленинградского театра драмы им. А. С. Пушкина. Заслуженный артист РСФСР (1940). Партнер и муж О. Гзовской.

ГАЛКИН Самуил Залманович (1897–1960) – еврейский поэт и драматург. Автор сборников «Боль и мужество» (1929), «За новый фундамент» (1932), «Контакт» (1935), «Стихи» (1939) и др. Переводчик стихов Пушкина, Блока, Есенина, Маяковского.

ГАНИН Алексей Алексеевич (1893–1925) – поэт-имажинист. Автор сборников «Звездный корабль» (1920), «Мешок алмазов» (1920), «Былинное поле» (1924).

ГАННУШКИН Петр Борисович (1875–1933) – российский и советский психиатр. В 1904–1911 – приват-доцент Московского университета на кафедре душевных болезней. Организатор журнала «Современная психиатрия» (1907–1917). В 1908–1914 – ординатор Алексеевской психиатрической больницы, с 1914 – ординатор Петроградского морского госпиталя. С 1915 вновь работал в Московском университете, где в течение 15 лет возглавлял кафедру психиатрии.

ГАРКАВИ Михаил Наумович (1897–1964) – актер МХАТ, Камерного театра и др. С 1922 – эстрадный конферансье.

ГЕРАСИМОВ Михаил Прокофьевич (1889–1939) – пролетарский поэт. Автор сборников «Вешние зовы» (1917; был запрещен цензурой и не вышел), «Завод весенний», «Железные цветы» (оба – 1919), «К соревнованию!» (1930) и др. В 1920 – возглавлял литературную группу «Кузница».

ГЗОВСКАЯ Ольга Владимировна (1883–1962) – актриса театра и кино, сценарист, мемуарист. На сцене с 1905. В 1905–1910 и 1917–1919 – на сцене Малого театра в Москве. С 1910–1917 – в труппе МХТ.

ГИЛЯРОВСКИЙ Владимир Алексеевич (1853/1855–1935) – актер провинциальных театров (1873–1877), журналист, прозаик, поэт. Автор книг «Трущобные люди» (1887), «Московские нищие» (1896), «Негативы» (1900), «Были» (1909), «Москва и москвичи» (1926), «Мои скитания» (1928), «Записки москвича» (1931), «Друзья и встречи» (1934) и др.

ГИППИУС (в замуж. Мережковская; псевд. Антон Крайний) Зинаида Николаевна (1869–1945) – поэтесса, литературный критик, прозаик, драматург, публицист, мемуарист. В 1899–1901 сотрудник журнала «Мир искусства». Организатор и член Религиозно-философских собраний в Петербурге (1901–1904), фактический соредактор журнала «Новый путь» (1903–1904). Автор сборников «Собрание стихов» (1904), «Собрание стихов. Кн. 2» (1910), «Последние стихи» (1918), «Стихи. Дневник 1911–1921» (1922), «Сияние» (1939). С 1920 – в эмиграции.

ГЛУБОКОВСКИЙ Борис Александрович (1894–1935) – актер, прозаик.

ГОЛЬЦШМИД Владимир Робертович (1891?–1957) – «футурист жизни», выступал на эстраде с силовыми номерами, поэт.

ГОРДИН Яков (1853–1909) – еврейский драматург. Автор свыше 70 пьес, зачинатель еврейской мещанской драмы.

ГОРОДЕЦКИЙ Сергей Митрофанович (1884–1967) – поэт, прозаик, переводчик, драматург. Один из основателей и руководителей 1-го «Цеха поэтов». Стихотворные сборники «Ярь» (1907), «Перун» (1907), «Дикая воля» (1908), «Ива» (1912), «Цветущий посох» (1914) и др., сборников прозы «Кладбище страстей» (1909), «На земле» (1914), «Старые гнезда» (1914) и др.

ГОРЬКИЙ Максим (наст. имя и фам. Алексей Максимович Пешков; псевд. Иегудиил Хламида; 1868–1936) – прозаик, драматург, поэт, литературный критик, общественный деятель. Один из учредителей книгоиздательского товарищества «Знание». Автор повестей «Фома Гордеев» (1899), «Трое» (1900), «Жизнь ненужного человека» (1908), «Городок Окуров» (1910), «Жизнь Матвея Кожемяки» (1910), «Детство» (1914), «В людях» (1918), «Мои университеты» (1923) и др., пьес «Мещане» (1902), «На дне» (1902), «Дачники» (1904), «Варвары» (1906), «Враги» (1906), и др., романов «Мать» (1906), «Дело Артамоновых» (1925), «Жизнь Клима Самгина» (1927–1936).

ГРИФЦОВ Борис Александрович (1885–1950) – критик, переводчик, искусствовед. Автор книг «Три мыслителя. В. Розанов, Д. Мережковский, Л. Шестов» (1911), «Рим» (1914), «Бесполезные воспоминания» (1915), Искусство Греции» (1923), «Теория романа» (1927) и др.

ГРУЗИНОВ Иван Васильевич (1893–1942) – поэт, мемуарист. Член «Ордена имажинистов». Автор сборников «Бубны боли» (1915), «Бычья казнь» (1921), «Западня снов» (1921), «Имажинизма основное» (1921), «Роды» (1921), «Серафические подвески» (1922), «Избяная Русь» (1925), «Малиновая шаль» (1926).

ГУМИЛЕВ Николай Степанович (1886–1921) – поэт, переводчик, драматург, прозаик, литературный критик. Один и идеологов акмеизма. Основатель и «синдик» «Цеха поэтов» (1911). Один из организаторов и ведущий сотрудник журнала «Аполлон». Автор сборников «Путь конквистадоров» (1905), «Романтические цветы» (1908), «Жемчуга» (1910), «Чужое небо» (1912), «Колчан» (1916), «Костер» (1918), «Фарфоровый павильон» (1918), «Огненный столп» (1921), «Стихотворения. Посмертный сборник» (1922). Расстрелян по обвинению в антиправительственном заговоре.

ГУСЕВ-ОРЕНБУРГСКИЙ (наст. фам. Гусев) Сергей Иванович (1867–1963) – писатель. Участник сборника «Знание».

ДЕЙНЕКА Александр Александрович (1899–1969) – российский живописец и график, народный художник СССР (1963), действительный член Академии художеств СССР (1947).

ДЗЕРЖИНСКИЙ Феликс Эдмундович (1877–1926) – советский государственный и политический деятель. С 1917 – председатель Всероссийской Чрезвычайной Комиссии (с 1922 ГПУ, ОГПУ) и нарком внутренних дел РСФСР в 1919–1923, одновременно с 1921 – нарком путей сообщения, с 1924 – председатель ВСНХ СССР.

ДРОЖЖИН Спиридон Дмитриевич (1848–1930) – поэт-самоучка из крепостных. Автор сборников «Стихотворения. 1867–1888. С записками автора о своей жизни и поэзии» (1889), «Песни крестьянина» (1898), «Год крестьянина» (1899), «Поэзия труда и горя» (1901), «Родная деревня» (1905), «Песни рабочих» (1906), «Заветные песни» (1907) и др.

ДУНКАН (Duncan Isadora) Айседора (1878–1927) – американская танцовщица. В 1922–1924 – жена С. Есенина, приняла советское гражданство. Создала школу «Свободного танца». Покинула СССР в 1927.

ДУРОВ Владимир Григорьевич (1909–1972) – клоун-сатирик, народный артист СССР (1967).

ЕВДОКИМОВ Иван Васильевич (1887–1941) – писатель, литературный критик, историк искусств. Автор романов «Колокола» (1926), «Чистые пруды» (1927), «Заозерье» (1928), повестей о русских художниках.

ЕНУКИДЗЕ Авель Сафронович (1877–1937) – советский политический деятель. С 1918 – секретарь Президиума ВЦИК, в 1922– 1935 – секретарь Президиума ЦИК СССР. Член ЦКК партии с 1924 (член Президиума с 1927).

ЖИЦ Федор Арнольдович (1892–1952) – поэт, журналист, литературный критик. Член группы «Литературный особняк», с 1925 в составе объединения «Кузница».

ЗАЙЦЕВ Борис Константинович (1881–1972) – прозаик, переводчик, мемуарист. Автор романов и повестей «Дальний край» (1915), «Голубая звезда» (1918), «Золотой узор» (1926), «Странное путешествие» (1927), «Дом в Пасси» (1935), «Путешествие Глеба» (1937–1953). С 1922 – в эмиграции.

ЗАРЕВОЙ Сергей (псевд.; наст имя и фам. Сергей Николаевич Кошкаров; 1882–1919) – поэт. Автор сборников «Босяки» (1911), «В родных полях» (1912), «Осенние цветы» (1912), «Светлые песни» (1913), «Златонивье» (1915), «Говор зорь» (1916), «Пулемет» (1919), «Великая новь» (1920) и др.

ЗАХАРОВ-МЭНСКИЙ (наст. фам. Захаров) Николай Николаевич (1895 – после 1940) – поэт, критик, член правления Всероссийского союза поэтов, основатель групп «Литературный особняк» и «Неоклассики». Автор сборников «Черная роза» (1917), «Печали» (1922), «Маленькая лампа» (1926), «Частушки» (1927) и др.

ЗЕМЕНКОВ Борис Сергеевич (1903–1963), поэт-экспрессионист, автор сборника «Стеарин с проседью» (1920). В середине 20-х гг. вошел в объединение художников «Бытие».

ИВАНОВ Всеволод Вячеславович (1895–1963) – писатель. Автор повестей «Партизаны» (1921), «Бронепоезд 14-69» (1922), «Цветные ветра» (1922), романов «Похождения факира» (1934– 1935), «Ужгинский кремль» (опубл. в 1981), «У» (опубл. в 1988) и др.

ИВАНОВ Вячеслав Иванович (1866–1949) – поэт, драматург, критик, теоретик символизма, религиозный мыслитель. Организатор издательства «Оры». Автор сборников «Кормчие звезды» (1903), «Cor ardens» (ч. 1–2, 1911), «Нежная тайна» (1912), «Свет вечерний» (1962). С 1924 – в эмиграции.

ИВАНОВ Георгий Владимирович (1894–1958) – поэт, прозаик, мемуарист. Участник 3-го «Цеха поэтов». Автор сборников «Отплытие на о. Цитеру» (1912), «Горница» (1914), «Памятник славы» (1915), «Вереск» (1916), «Сады» (1921), «Лампада» (1921), «Розы» (1931), «Избранные стихи» (1937) «Стихи. 1943–1958» (1958). С 1922 – в эмиграции.

ИВАНОВ-РАЗУМНИК (наст. имя и фам. Разумник Васильевич Иванов; 1878–1946) – литературовед, критик. Автор книг «История русской общественной мысли» (Т. 1–2, 1907), «О смысле жизни. Федор Сологуб, Леонид Андреев, Лев Шестов» (1908), «Литература и общественность» (1910), «Творчество и критика» (1912), «Год революции. Статьи 1917 г.» (1918), «Александр Блок. Андрей Белый» (1919) и др.

ИВНЕВ Рюрик (псевд., наст. имя и фам. Михаил Александрович Ковалев; 1891–1981) – поэт, прозаик, мемуарист, переводчик. Автор сборников «Самосожжение» (1913), «Пламя пышет» (1913), «Золото смерти» (1916), «Солнце во гробе» (1921) и др., романов «Несчастный ангел» (1917), «Любовь без любви» (1925), «Открытый дом» (1927), «Богема» (1981) и др.

ИЗМАЙЛОВ (псевд. Смоленский) Александр Алексеевич (1873–1921) – поэт, прозаик, критик, журналист. Ведущий ежедневной рубрики «Литературное обозрение» в газете «Биржевые ведомости» (1898–1916). Сотрудник журнала «Театр и искусство» (с 1897), редактор газеты «Петербургский листок» (с 1916).

ИЗРЯДНОВА Анна Романовна (1891–1946) – гражданская жена С. Есенина в 1913–1914.

ИНБЕР Вера Михайловна (1890–1972) – поэтесса. Автор сборников «Печальное вино» (1914), «Горькая услада» (1917), «Бренные слова» (1922), «Сыну, которого нет» (1927), «Вполголоса» (1932), «Анкета времени» (1971) и др. Двоюродная сестра Л. Д. Троцкого.

ИОНОВ (наст. фам. Бернштейн) Илья Ионович (1887–1942) – издательский и партийный работник, поэт. Автор сборников «Алое поле» (1917), «Колос» (1921), «Октябрьские дни» (1926). Погиб в ГУЛАГе.

КАЗИН Василий Васильевич (1898–1981) – поэт. Автор сборников «Рабочий май» (1922), «Избранные стихи» (1925), «Признания» (1928) и др.

КАЛИНИН Михаил Иванович (1875–1946) – советский политический деятель, Герой Социалистического Труда (1944). С 1919 – председатель ВЦИК, с 1922 – председатель ЦИК СССР, с 1938 – председатель Президиума Верховного Совета СССР.

КАМЕНСКИЙ Василий Васильевич (1884–1961) – поэт, прозаик, драматург, актер (в труппе Вс. Мейерхольда), художник. Публикации в футуристических сборниках «Молоко кобылиц», «Рыкающий Парнас», «Дохлая луна» и др., автор сборников «Танго с коровами» (1914), «Нагой среди одетых» (1914; совм. с А. Кривцовым), «Девушки босиком» (1917) и др.

КАННЕГИСЕР Леонид Иоакимович (1896–1918) – поэт. Публикации в журналах и альманах «Петроградские вечера», «Русская мысль», «Северные записки». Расстрелян по обвинению в убийстве председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого.

КАРПОВ Пимен Иванович (1887–1963) – поэт, прозаик, мемуарист. Автор сборников «Знойная лилия» (1911), «Русский ковчег» (1922), романов «Пламень. Из жизни и веры хлеборобов» (1914; конфискован цензурой), автобиографической книги «Верхом на солнце» (1933), «Из глубины» (1956).

КАСАТКИН Иван Михайлович (1880–1938) – прозаик, поэт. Автор сборников рассказов «Лесная быль» (1916), «Так было» (1935), «Избранные рассказы» (1937). Расстрелян.

КАЧАЛОВ (наст. фам. Шверубович) Василий Иванович (1875– 1948) – драматический актер. На сцене с 1896, с 1900 – артист МХТ.

КАШИНА (урожд. Кулакова) Лидия Ивановна (1886–1937) – владелица поместья в селе Константиново, знакомая Есенина, прототип Анны Снегиной в поэме С. Есенина «Анна Снегина».

КЕРЕНСКИЙ Александр Федорович (1881–1970) – российский политический деятель. Адвокат. Лидер фракции трудовиков в 4-й Государственной думе. С марта 1917 – эсер; во Временном правительстве: министр юстиции (март – май), военный и морской министр (май–сентябрь), с 8 (21) июля – министр-председатель, с 30 августа (12 сентября) – верховный главнокомандующий.

КИРИЛЛОВ Владимир Тимофеевич (1890–1937) – поэт. Один из руководителей Пролеткульта. Автор сборников «Стихотворения» (1918), «Зори грядущего» (1919), «Железный Мессия» (1921), «Паруса» (1921), «Отплытие» (1923), «Рабочие шаги» (1924) и др.

КЛЫЧКОВ (наст. фам. Лешенков) Сергей Антонович (1889– 1937) – поэт, прозаик. Автор сборников «Песни. Печаль-Радость. – Лада. – Бова» (1911), «Потаенный сад» (1913), «Дубравна» (1918), романов «Сахарный немец» (1925), «Чертухинский балакирь» (1926), «Князь мира» (1928). Погиб в ГУЛАГе.

КЛЮЕВ Николай Алексеевич (1884–1937) – поэт, прозаик. Автор сборников «Сосен перезвон» (1912), «Братские песни» (1912), «Лесные были» (1913), «Мирские думы» (1916), «Медный Кит» (1919), «Песнослов» (Кн. 1–2, 1919), «Изба и поле» (1928) и др. Погиб в ГУЛАГе.

КОВАЛЕВСКИЙ Вячеслав – поэт. Автор сборников «Некий час» (1919), «Плач» (1920), «Цыганская венгерка» (1922).

КОЖЕБАТКИН Александр Мелентьевич (1884–1942) – московский книгоиздатель и библиофил, коллекционер. Директор издательства «Мусагет» (1910–1912); организатор и владелец издательства «Альциона» (1910–1923); совладелец книжной лавки «Магазин художников слова» (вместе с С. Есениным, А. Мариенгофом и др.).

КОГАН Петр Семенович (1872–1932) – историк литературы, критик, переводчик. Автор книг «Очерки по истории западно-европейских литератур» (Т. 1–3, 1903–1910), «Очерки по истории древних литератур» (т. 1, «Греческая литература», 1907), «Очерки по истории новейшей русской литературы» (Т. 1–3, 1908–1911), «Белинский и его время» (1911), «Н. Г. Чернышевский в русском освободительном движении» (1917), «Интеллигенция и народ» (1917), «Горький» (1928) и др.

КОЛЛОНТАЙ (урожд. Домонтович) Александра Михайловна (1872–1952) – российский советский политический деятель, дипломат, публицист. В 1917–1918 – нарком государственного призрения. С 1920 – заведующая женотделом ЦК партии.

КОЛОБОВ Григорий Романович (1893–1952) – ответственный работник Народного комиссариата путей сообщения, член «Ассоциации вольнодумцев».

КОНЕНКОВ Сергей Тимофеевич (1874–1971) – скульптор. Принимал участие в выставках «Мира искусства», «Союза русских художников».

КОНЧАЛОВСКИЙ Петр Петрович (1876–1956) – живописец, график. Один из основателей объединения «Бубновый валет».

КОРНИЛОВ Лавр Георгиевич (1870–1918) – российский государственный и военный деятель, генерал от инфантерии (1917). В июле-августе 1917 – верховный главнокомандующий. В конце августа (сентября) поднял мятеж. Один из организаторов белогвардейской Добровольческой армии (1917).

КОРОТКОВ Карп Карпович (Карапет Георгиевич; 1879–1954) – поэт-дилетант, прозаик, меценат.

Корш Федор Евгеньевич (1843–1915) – филолог, академик Петербургской АН (1900). Профессор классической филологии Московского и Новороссийского университетов.

КОТОВСКИЙ Григорий Иванович (1881–1925) – организатор вооруженных выступлений молдавских крестьян в 1905 и 1915; принимал участие в установлении советской власти в Молдавии. В Гражданскую войну командир кавалерийской бригады и дивизии, с 1922 – корпуса.

КРАСНОВ Петр Николаевич (1869–1947) – российский военный деятель, генерал-лейтенант (1917), писатель. В августе-сентябре 1917 – командир 3-го конного корпуса. В октябре 1917 вместе с А. Ф. Керенским возглавил наступление на Петроград. В 1918 – начале 1919 – атаман Войска Донского и командующий белоказачьей армией. Казнен по приговору Верховного суда СССР.

КРЭГ (Craig) Генри Эдуард Гордон (1872–1966) – английский режиссер, художник, теоретик театра. На сцене с 1889. Ставил спектакли в Берлине, Флоренции, Москве (в частности, «Гамлет» У. Шекспира, 1911; с К. С. Станиславским и Л. А. Сулержицким). Первый муж А. Дункан.

КРЕМЕР Иза Яковлевна (1889–1956) – певица оперетты и эстрадная исполнительница (меццо-сопрано). Училась пению в Италии. На сцене с 1914 – в составе труппы Одесского оперного театра. С концертными программами гастролировала по всей России, в том числе на сцене артистического кафе «Бродячая собака» в Петербурге.

КРИНИЦКИЙ Марк (псевд.; наст. имя и фам. Михаил Владимирович Самыгин; 1874–1952) – писатель, драматург. Автор романов «Вами казненный» (1914), «Маскарад чувств» (1915), «Женщина в лиловом» (1916), «Брат мой Каин» (1928) и др.

КРЖИЖАНОВСКИЙ Сигизмунд Доминикович (1887–1950) – писатель. Автор повестей «Воспоминания о будущем» (1929, опубл. в 1989), «Штемпель: Москва» (1925) и др.

КРОТКИЙ Эмиль (псевд., наст. имя Эммануил Яковлевич Герман; 1892–1963) – поэт-сатирик. Автор сборников «Растопленный полюс» (1918), «Разговор с Вильсоном» (1919), «Скифский берег» (1920), «Шиворот-навыворот» (1923) и др.

КРУПСКАЯ Надежда Константиновна (1869–1939) – советский политический деятель, почетный член АН СССР (1931). Жена В. И. Ленина. Член петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». С 1917 – член коллегии, с 1929 – заместитель наркома просвещения РСФСР. С 1920 – председатель Главполитпросвета при Наркомпросе. Член ЦКК с 1924, член ЦК партии с 1927.

КРУЧЕНЫХ (псевд. Александр Крученых) Алексей Елисеевич (1886–1968) – поэт, прозаик, теоретик футуризма, художник, мемуарист, коллекционер. Стихотворные сборники «Старинная любовь» (1912), «Помада» (1913), «Взорваль» (1913), «Поросята» (1913), «Возропщем» (1913), «Лакированное трико» (1919); книги «Вселенская война» (1916), «Зугдиди (Зудачества)» (1919) и др.

КСЕНОФОНТОВ Иван Ксенофонтович (1884–1926) – советский партийный и государственный деятель. В 1917–1921 – член коллегии, в 1919–1920 – заместитель председателя ВЧК, одновременно председатель Особого трибунала ВЧК и заместитель председателя Верховного трибунала при ВЦИК.

КУЗМИН Михаил Алексеевич (1872–1936) – поэт, прозаик, критик, драматург, композитор (музыка к драме А. Блока «Балаганчик» и к трагедии Ф. Грильпарцера «Праматерь»). Основатель петербургской группы «эмоционалистов». Автор сборников «Сети» (1908), «Куранты любви» (1910), «Глиняные голубки» (1914), «Вожатый» (1918), «Нездешние вечера» (1921), «Параболы. Стихотворения. 1921–1922» (1923), «Форель разбивает лед» (1929), романа «Крылья» (1906) и др. произведений.

КУСИКОВ (наст. фам. Кусикян) Александр Борисович (1896– 1977) – поэт. Вместе с С. Есениным выпустил сборник «Звездный бык» (1921). Автор сборников «Зеркало Аллаха» (1918), «Сумерки» (1919), «Поэма поэм» (1919), «Аль-Баррак» (1920), «Коевангелиеран» (1920), «В никуда» (1920), «Птица безымянная. Избранные стихи 1917–1921» (1922); поэм «Искандер Намэ» (1921), «Джуль Фикар» (1921). Автор песни «Слышен звон бубенцов издалека…». С 1922 – в эмиграции.

ЛАНН (псевд.; наст. фам. Лозман) Евгений Львович (1896– 1958) – писатель, переводчик, историк западноевропейской литературы. Автор романов «Гвардия Мак Кумгала» (1938) и «Старая Англия» (1943), историко-литературных очерков «Д. Конрад» (1924), «Писательская судьба Максимилиана Волошина» (1926) и др.

ЛАПИН Борис Матвеевич (1905–1941) – писатель, поэт. Автор сборников «Молниянин» (1922) и «1922-я книга стихов» (1923).

ЛАЦИС Мартын Иванович (Судрабс, Sudrabs, Янис) (1888– 1938) – российский политический деятель. В 1918–1921 – член коллегии ВЧК, одновременно в 1919 – председатель Всеукраинской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией.

ЛЕЖЕ (Leger) Фернан (1881–1955) – французский живописец и график.

ЛЕНИН (наст. фам. Ульянов) Владимир Ильич (1870–1924) – политический деятель и мыслитель, теоретик марксизма, создатель Коммунистической партии в России (РСДРП), руководитель Советского государства. На 2-м Всероссийском съезде Советов (1917) избран Председателем Совета народных комиссаров (СНК), Совета рабочей и крестьянской обороны (с 1919 – СТО); член Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) и Центрального Исполнительного Комитета (ЦИК) СССР.

ЛЕОНОВ Леонид Максимович (1899–1995) – писатель. Автор повестей и романов «Барсуки» (1924), «Вор» (1927), «Соть» (1929), «Скутаревский» (1932), «Дорога на океан» (1936), «Русский лес» (1953) и др.

ЛИДИН Владимир Германович (1894–1979) – писатель. Автор прозаических сборников «Трын-трава» (1916), «Полая вода» (1917), «Моря и горы» (1922), «Мышиные будни» (1923), «Норд» (1925) и др., романов «Идут корабли» (1926), «Великий или Тихий» (1933) и др., книги воспоминаний «Люди и встречи» (1957).

ЛОМАН Дмитрий Николаевич (1868–1918) – штаб-офицер для особых поручений при Дворцовом коменданте, ктитор Феодоровского Государева собора, начальник Царскосельского полевого военно-санитарного поезда № 143.

ЛУЖСКИЙ (наст. фам. Калужский) Василий Васильевич (1869– 1931) – драматический актер, режиссер, театральный педагог. На сцене с 1891. С 1898 – артист МХТ.

ЛУНАЧАРСКИЙ Анатолий Васильевич (1875–1933) – критик, публицист, искусствовед, драматург. Автор книг «Этюды критические и полемические» (1905), «Театр. Книга о новом театре» (1908), «Религия и социализм» (1908–1911) и др. Первый нарком просвещения СССР. С 1930 – академик.

ЛЬВОВ-РОГАЧЕВСКИЙ В. (псевд.; наст. имя и фам. Василий Львович Рогачевский; 1874–1930) – литературный критик, литературовед. Автор критических очерков о В. Вересаеве, М. Горьком, П.-Ж. Беранже, Э. Верхарне, книг «Рабоче-крестьянские писатели. Библиографический указатель» (1926), «Очерки пролетарской литературы» (1927).

ЛЮБИМОВ Юрий Петрович (р. 1917) – российский режиссер и актер, народный артист России (1992). С 1946 в Театре им. Вахтангова. В 1964–1984 и с 1989 художественный руководитель Московского театра на Таганке.

МАКСИМОВ Владимир Васильевич (1880–1937) – актер театра и кино. В 1906–1918 – артист Малого театра. Главные роли в фильмах «Каширская старина» (1911), «Живой труп» (1911), «Ключи счастья» (1913), «Молчи, грусть, молчи…» (1918) и др.

МАЛЕВИЧ Казимир Северинович (1878–1935) – живописец, театральный художник, прикладник, теоретик искусства. Член объединения «Бубновый валет». Участник выставок «Бубновый валет», «0,10» и др. Идеолог и практик беспредметной, «супрематической» живописи. Оформлял спектакли «Победа над Солнцем» М. В. Матюшина (1913), «Мистерия-буфф» В. В. Маяковского (1919).

МАЛИНОВСКИЙ Роман Вацлавович (1876–1918) – российский деятель социал-демократического движения, с 1910 агент охранки. В 1912–1914 член ЦК РСДРП, депутат 4-й Государственной думы. В 1917 разоблачен; расстрелян по приговору Верховного трибунала ВЦИК.

МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич (1891–1938) – поэт. Член «Цеха поэтов». Автор сборников «Камень» (1913), «Tristia» (1923), «Стихотворения» (1928), книг «Шум времени» (1925), «Египетская марка» (1928).

МАРИЕНГОФ Анатолий Борисович (1897–1962) – поэт, драматург, мемуарист. Один из основателей имажинизма. Автор стихотворных сборников «Витрина сердца» (1918), «Кондитерская солнц» (1919), «Руки галстухом» (1920), «Стихами чванствую» (1921), «Тучелет» (1921), поэм «Магдалина» (1919), «Развратничаю с вдохновением» (1921), «Разочарование» (1921).

МАТИСС (Matisse) Анри (1869–1954) – французский живописец, график, мастер декоративного искусства. Один из лидеров фовизма.

МАЯКОВСКИЙ Владимир Владимирович (1893–1930) – поэт, художник-график. Член объединения «Гилея». Участник сборников и альманахов «Садок судей. II», «Требник троих», «Пощечина общественному вкусу», «Дохлая луна», «Рыкающий Парнас», «Молоко кобылиц» и др. Автор сборников «Я!» (1913), «Облако в штанах» (1915), «Простое как мычание» (1916), «Флейта-позвоночник» (1916), «Война и мир» (1917), «Человек» (1918), «150 000 000» (1921), «Люблю» (1922), «Лирика» (1923), «13 лет работы» (в 2 т., 1922), «Про это» (1923) и др.

МГЕБРОВ Александр Авельевич (1884–1966) – драматический актер, мемуарист. Актер МХТ с 1907; в 1908–1910 – актер театра Комиссаржевской; в 1910–1912 – в Старинном театре Евреинова.

МЕЙЕРХОЛЬД Всеволод Эмильевич (1874–1940) – актер, режиссер, теоретик театра. На сцене с 1896. В 1898–1902 – актер МХТ; в 1902–1905 – актер и режиссер «театра новой драмы»; в 1906–1907 – главный режиссер театра Комиссаржевской; с 1908 – режиссер Александринского театра. Редактор-издатель журнала «Любовь к трем апельсинам» (1914–1916). Муж З. Н. Райх.

МЕРЕЖКОВСКИЙ Дмитрий Сергеевич (1865–1941) – прозаик, поэт, драматург, философ, литературный критик. Один из руководителей Религиозно-философского общества в Петербурге. Автор сборников «Стихотворения» (1888), «Символы. Песни и поэмы» (1892), «Новые стихотворения» (1896) и др., романов «Смерть богов. (Юлиан Отступник)» (1896), «Воскресшие боги. (Леонардо да Винчи)» (1901), «Антихрист. Петр и Алексей» (1905) и др. произведений. С 1920 – в эмиграции.

МИКЛАШЕВСКАЯ Августа Леонидовна (1891–1977) – актриса, возлюбленная С. Есенина.

МИРБАХ (Mirbach) Вильгельм (1871–1918) – граф, немецкий дипломат. С апреля 1918 – посол Германии в Москве при правительстве РСФСР. Убит левым эсером Я. Г. Блюмкиным, что послужило сигналом к левоэсеровскому мятежу в Москве.

МОЗЖУХИН Иван Ильич (1889–1939) – киноактер. В кино с 1908. Роли: Трухачевский («Крейцерова соната», 1911), адмирал Корнилов («Оборона Севастополя», 1911), Маврушка («Домик в Коломне», 1913), Ставрогин («Николай Ставрогин», 1915), Германн («Пиковая дама», 1916), князь Касатский («Отец Сергий», 1918) и др. С 1920 – в эмиграции.

МОСКВИН Иван Михайлович (1874–1946) – драматический актер. На сцене с 1896. Актер МХТ с 1898. Роли: Лука («На дне» М. Горького, 1902), Епиходов («Вишневый сад» А. Чехова, 1904), Загорецкий («Горе от ума» А. Грибоедова, 1906), Снегирев («Братья Карамазовы» по Ф. Достоевскому, 1910), Протасов («Живой труп» Л. Толстого, 1911), Фома Опискин («Село Степанчиково» по Ф. Достоевскому, 1917) и др.

НАДСОН Семен Яковлевич (1862–1887) – поэт.

НЕГРИ (Negri) Пола (наст. имя и фам. Барбара Аполония Халупец; 1894–1987) – немецко-американская актриса театра и кино.

НИЛЕНДЕР Владимир Оттонович (1883–1965) – переводчик, литературовед, библиограф, поэт. Член «Ритмического кружка» при издательстве «Мусагет». С 1911 – секретарь издательства Сабашниковых, член редколлегии серии «Памятники мировой литературы».

НИКИТИН Николай Николаевич (1895–1963) – писатель. Автор книг рассказов «Рвотный форт» (1922), «Камни» (1922), «Бунт» (1922), повести «Полет» (1923) и др.

НИКРИТИНА Анна Борисовна (1900–1982) – актриса театра А. Таирова, жена А. Мариенгофа.

НИКУЛИН Лев Вениаминович (1891–1967) – писатель. Автор романов и повестей «Четырнадцать месяцев в Афганистане» (1923), «Никаких случайностей» (1924), «Тайна сейфа» (1925), «Голые короли» (1926), «Адъютанты господа бога» (1927) и др.

НОВИКОВ Иван Алексеевич (1877–1959) – писатель, поэт, историк литературы. Автор романов «Из жизни духа» (1906), «Золотые кресты» (1908), «Между двух зорь» (1915) и др.

НОЛЛЕ (в замужестве Коган) Надежда Александровна (1883–1966) – переводчица. Жена П. С. Когана.

ОЛЕША Юрий Карлович (1899–1960) – писатель, драматург. Автор романа-сказки «Три толстяка» (1924), романа «Зависть» (1927), рассказов и пьес.

ОРЕШИН Петр Васильевич (1887–1938) – поэт, писатель. Автор сборников «Зарево» (1918), «Красная Русь» (1918), «Дулейка» (1920), «Снегурочка» (1920), «Березка» (1920), «Набат» (1921) и др.

ОСИНСКИЙ Н. (псевд.; наст. имя и фам. Валериан Валерианович Оболенский; 1887–1938) – литературный критик, публицист.

ОСМЕРКИН Александр Александрович (1892–1953) – российский художник. Член «Бубнового валета», Ассоциации художников революционной России, Общества московских художников.

ОСОРГИН (наст. фам. Ильин) Михаил Андреевич (1878– 1942) – писатель, журналист, мемуарист. Автор романа «Сивцев Вражек» (1928). С 1922 – в эмиграции.

ОЦУП Николай Авдеевич (1894–1958) – поэт, член 2-го «Цеха поэтов», биограф Н. Гумилева. Автор сборников «Град» (1921), «В дыму» (1926), «Жизнь и смерть. Стихи 1918–1958» (1961) и др. Редактор журнала «Числа» (Париж). С 1922 – в эмиграции.

ПАВЛОВИЧ (псевд. Мих. Павлович) Надежда Александровна (1895–1980) – поэтесса. Автор сборников «Берег» (1922), «Золотые ворота» (1923) и др., стихотворных мемуаров о литературном Петрограде и воспоминаний о А. Блоке. Организатор студии стиховедения в Москве на Молчановке (1918).

ПАНФИЛОВ Григорий Андреевич (1893–1914) – друг отрочества и ранней юности С. Есенина.

ПАРНАХ (наст. фам. Парнок) Валентин Яковлевич (1891– 1951) – поэт, переводчик, танцовщик. Автор сборников «Самум» (1919), «Словодвиг» (1920), «Карабкается акробат» (1922). Председатель парижской группы «Палата поэтов» (1921–1922). Брат поэтессы С. Парнок.

ПАСТЕРНАК Борис Леонидович (1890–1960) – поэт, прозаик, переводчик. Член группы «Центрифуга». Автор сборников «Близнец в тучах» (1914), «Поверх барьеров» (1917), «Сестра моя – жизнь» (1922), «Темы и варьяции» (1923) и др., романа в стихах «Спекторский» (1931), романа «Доктор Живаго» (1946– 1955). Лауреат Нобелевской премии (1958).

ПЕТРОВИЧЕВ Петр Иванович (1874–1947) – живописец. Передвижник, член Союза русских художников.

ПЛЕВАКО Федор Никифорович (1842–1909) – российский юрист, адвокат. Выступал защитником на крупных политических процессах: дело люторических крестьян (1880), дело севских крестьян (1905), дело о стачке рабочих фабрики Товарищества С. Морозова (1886) и др.

ПЛЕВИЦКАЯ (наст. фам. Винникова) Надежда Васильевна (1884–1941) – эстрадная певица (меццо-сопрано), писательница. На сцене с 1904. С 1918 – в эмиграции.

ПИКАССО Пабло (полн. Пабло Руис-и-Пикассо; Ruiz-y-Picasso) (1881–1973) – французский художник.

ПИЛЬНЯК (наст. фам. Вогау) Борис Андреевич (1894–1938) – писатель. Автор романов и повестей «Голый год» (1921), «Повести непогашенной луны» (1926), «Красное дерево» (1929), «Волга впадает в Каспийское море» (1930) и др.

ПОВИЦКИЙ Лев Иосифович (1885–1974) – журналист, мемуарист.

ПОЛОНСКИЙ (наст. фам. Гусин) Вячеслав Павлович (1886– 1932) – литературный критик, историк. Автор книги о М. А. Бакунине, сборников статей «Уходящая Русь» (1924), «О современной литературе» (1928) и др.

ПОЛОНСКИЙ Яков – поэт. Автор сборников «Вино волос» (1921), «Клубок осени» (1921).

ПРИБЛУДНЫЙ Иван (псевд.; наст. имя и фам. Яков Петрович Овчаренко; 1905–1937) – поэт. Автор сборников «Тополь на камне» (1926), «С добрым утром» (1931).

ПРОТАЗАНОВ Яков Александрович (1881–1945) – кинорежиссер. Фильмы «Бахчисарайский фонтан» (1909), «Уход великого старца (Жизнь Л. Н. Толстого)» (1912), «Ключи счастья» (1913), «Дьявол» (1914), «Война и мир. В 2 сериях» (1915; совместно с В. Гардинным), «Николай Ставрогин («Бесы»)» (1915) и др. Более 80 фильмов в период с 1911 по 1923.

РАДИМОВ Павел Александрович (1887–1967) – поэт, живописец, мемуарист. Автор сборников «Полевые псалмы» (1912), «Земная риза» (1914), «Деревня» (1922), «Телега» (1926), «Земное» (1927) и др.

РАЙХ Зинаида Николаевна (1894–1939) – жена С. Есенина в 1917–1920 гг., впоследствии вторая жена В. Э. Мейерхольда, актриса театра Мейерхольда.

РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич (1873–1943) – русский композитор, пианист, дирижер. В 1904–1906 дирижер Большого театра. С декабря 1917 жил за рубежом (с 1918 в США).

РЕЙНХАРДТ (Reinhardt) (наст. фам. Гольдман, Goldmann) Макс (1873–1943) – немецкий режиссер, актер. На сцене с 1894. В 1905–1933 (с перерывами) возглавлял Немецкий театр.

РИЧИОТТИ Владимир (псевд.; наст. имя и фам. Леонид Иосифович Турутович; 1899–1939) – поэт, мемуарист, один из лидеров «Воинствующего ордена имажинистов». Автор сборников «Осьмина» (1922), «Коромысло глаз» (1923).

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ Всеволод Александрович (1895–1977) – поэт, переводчик, мемуарист. Член «Кружка поэтов» (1916) и «Цеха поэтов» (до 1921). Автор сборников «Гимназические годы» (1914), «Лето» (1921), «Золотое веретено» (1921), «Большая медведица» (1926), «Гранитный сад» (1929) и др., книги воспоминаний «Страницы жизни» (1962).

РОЗАНОВ Василий Васильевич (известно 47 псевдонимов Розанова, наиболее частые: Василий Варварин, Ветлугин, Елецкий; 1856–1919) – писатель, философ, литературный критик, публицист, журналист. Сотрудник газеты «Новое время» (с 1899 по 1917 постоянный обозреватель). Автор книг «Сумерки просвещения» (1899), «Религия и культура» (1899), «Около церковных стен» (1906), ««Люди лунного света: Метафизика христианства» (1911), «Уединенное» (1912), «Опавшие листья. Короб первый» (1913), «Опавшие листья. Короб второй» (1915), «Сахарна» (1913), «Апокалипсис нашего времени» (1917–1918) и др.

РОЗАНОВ Иван Никанорович (1874–1959) – литературовед, библиофил. Автор книг «Русская лирика» (1914), «Пушкинская плеяда» (1923), «Литературные репутации» (1928) и др.

РОЗЕНЕЛЬ Наталия Александровна (1900–1962) – актриса, музыкант, мемуарист. Жена А. В. Луначарского.

РОЙЗМАН Матвей Давидович (1896–1973) – поэт, писатель, мемуарист. Автор сборников «Красный алкоголь» (совместно с В. Шершеневичем; 1922), «Хевронское вино» (1923), «Пальма» (1925) и др., романов «Минус шесть» (1928), «Эти господа» (1932) и др.

Рок Рюрик (наст. имя и фам. Рюрик Юрьевич Геринг) – поэт, один из лидеров московской группы «ничевоков». Сборники «От Рюрика Рока чтение ничевока» (1921), «Сорок сороков. Диалектические поэмы» (1923).

РУКАВИШНИКОВ Иван Сергеевич (1877–1932) – поэт, прозаик. Автор повестей и романов «Семя, поклеванное птицами» (1901), «Проклятый род» (1912), «Аркадьевка» (1914), сборников «Стихотворения и проза. Кн. 1» (1901), «Молодая Украина» (1909), «Diarium» (1910), «Сто лепестков цветка любви. Песни женской души» (1916), «Триолеты любви и вечности» (1917) и др.

РЯБУШИНСКИЙ Николай Павлович (1877–1951) – фабрикант, меценат, поэт, художник-дилетант, учредитель выставки «Голубая роза». Издатель журнала «Золотое руно» (1906–1909).

РЯЖСКИЙ Георгий Георгиевич (1895–1952) – российский живописец, заслуженный деятель искусств России (1944), действительный член Академии художеств СССР (1949). Член Ассоциации художников революционной России (с 1923).

САДИКОВ Сергей (ум. 1922) – поэт. Лидер московских «ничевоков» – главный секретарь Творничбюро (Творческое Бюро Ничевоков). Участник альманахов «Вам» (1920), «Собачий ящик, или Труды Творческого бюро Ничевоков в течение 1920–1921 гг. Вып. 1» (1921; ред.). Трагически погиб.

САКУЛИН Павел Николаевич (1868–1930) – литературовед. Один из основателей журнала «Голос минувшего». Автор книг «Первобытная поэзия (в связи с вопросом о процессе народно-поэтического творчества)» (1905), «Из истории русского идеализма. Кн. В. Ф. Одоевский. Писатель. Мыслитель» (1913), «В. А. Жуковский» (1915) и др.

САХАРОВ Александр Михайлович (1894–1952) – издатель, близкий товарищ С. Есенина, мемуарист.

СЕРАФИМОВИЧ (псевд., наст. фам. Попов) Александр Серафимович (1863–1949) – писатель, публицист, общественный деятель. Автор повестей и романов «Пески» (1908), «Город в степи» (1912), «Железный поток» (1924) и др.

СЕРГЕЕВ-ЦЕНСКИЙ (наст. фам. Сергеев) Сергей Николаевич (1875–1958) – писатель. Автор повестей и романов «Сад» (1905), «Бабаев» (1907), «Печаль полей» (1909), «Преображение» (1914) и др.

СВЕРДЛОВ Яков Михайлович (1885–1919) – политический деятель. Участник революции 1905–1907 на Урале. В 1912 кооптирован в ЦК РСДРП, член Русского бюро ЦК. В 1917 член Партийного центра по руководству вооруженным восстанием в Петрограде, член ВРК. С 1917 председатель ВЦИК.

СЕВЕРЯНИН Игорь (псевд., наст. имя и фам. Игорь Васильевич Лотарев; 1887–1941) – поэт, мемуарист. Лидер эго-футуризма. Автор сборников «Громокипящий кубок» (1913), «Златолира» (1914), «Ананасы в шампанском» (1915), «Victoria regia» (1915), «Тост безответный» (1916), «Миррэлия» (1922), «Классические розы» (1931), «Медальоны» (1934) и др. С 1920 – в эмиграции.

СЕЛЬВИНСКИЙ Илья (Карл) Львович (1899–1968) – поэт, писатель. Автор поэтических книг «Рекорды» (1926), «Улялаевщина» (1927), «Пушторг» (1927) и др.

СИВАЧЕВ Михаил Гордеевич (1877–1937) – писатель, драматург. Входил в литературную группу «Кузница». Автор повестей «Цветы земли и неба» (1912), «Балаханы» (1926) и др.

СИДОРОВ Гурий – поэт. Автор сборников «Ведро огня» (1919), «Ходули» (1920), «Ялик» (1920), «Расколотое солнце» (1920), «Стебли» (1922).

СИМОНОВ Константин (Кирилл) Михайлович (1915–1979) – русский писатель, общественный деятель, Герой Социалистического Труда (1974).

СИМОНОВ Рубен Николаевич (1899–1968) – российский актер и режиссер; народный артист СССР (1946), лауреат Ленинской и Государственных премий СССР.

СКЛЯНСКИЙ Эфраим Маркович (1892–1925) – советский государственный и партийный деятель. В годы Гражданской войны член коллегии и заместитель наркома по военно-морским делам, с 1918 – заместитель председателя РВСР, член ВЦИК.

СЛЕЗКИН (псевд. Жорж Деларм) Юрий Львович (1885– 1947) – прозаик. Автор повестей и романов «В волнах прибоя» (1907), «То, чего мы не узнаем» (1910), «Ольга Орг» (1914), «Девушка с гор» (1925).

СОБИНОВ Леонид Витальевич (1872–1934) – певец (лирический тенор). На сцене с 1897. Солист Большого театра (1897–1904; 1907–1915; 1921–1933). Заслуженный артист императорских театров (1910). Солист Его Императорского Величества (1913). В разные годы был директором Большого театра (1917–1918; 1921).

СОБОЛЬ Андрей (псевд., наст. имя и фам. Юлий Михайлович Нежданов, 1888–1926) – прозаик. Автор книг «Рассказы» (1915), «Пыль» (1916), «Салон-вагон. Бред» (1922), «Люди прохожие» (1923), «Обломки» (1923), «Книга маленьких рассказов» (1925), «Паноптикум» (1925), «Любовь на Арбате» (1925). Покончил с собой.

СОКОЛОВ Ипполит – поэт-«экспрессионист», автор сборника «Бунт экспрессиониста» (1919), брошюр «Ренессанс ХХ века. Манифест. Великие революции в философии, науке, искусстве» (1921), «Имажинистика» (1921).

СОЛОГУБ (наст. фам. Тетерников) Федор Кузьмич (1863– 1927) – поэт, прозаик, драматург, переводчик. Автор сборников «Тени (рассказы и стихи)» (1896), «Пламенный круг» (1908), «Земля родная (Избранные стихи)» (1916), «Алый мак» (1917), «Сочтенные дни» (1921), «Соборный благовест» (1921), «Свирель. Русские бержереты» (1921), «Чародейная чаша» (1922) и др., романов «Мелкий бес» (1907), «Слаще яда» (1912), «Творимая легенда» (1914), «Заклинательница змей» (1921).

СОСНОВСКИЙ Лев Семенович (1886–1937) – литературный критик, публицист.

СПАССКИЙ Сергей Дмитриевич (1898–1956) – поэт, писатель, мемуарист. Примыкал к футуристическим кругам. Автор сборников «Как снег» (1917), «Рупор над миром» (1920), «Земное время» (1926), «Да» (1933), «Пространство» (1936) и др.

СПИРИДОНОВА Мария Александровна (1884–1941) – российский политический деятель, эсер. В 1906 убила усмирителя крестьянских восстаний в Тамбовской губ. Г. Н. Луженовского, приговорена к вечной каторге. В 1917–1918 – член ВЦИК и его Президиума; один из лидеров партии левых эсеров.

СТАНИСЛАВСКИЙ (наст. фам. Алексеев) Константин Сергеевич (1863–1938) – режиссер, актер, педагог, реформатор театра. На сцене с 1877. В 1898 совместно с В. И. Немировичем-Данченко создал Московский Художественный театр.

СТАРЦЕВ Иван Иванович (1896–1967) – журналист, издательский работник, один из участников имажинистского движения.

СТЕНБЕРГИ, братья: Владимир Августович (1899–1982) и Георгий Августович (1900–1933) – российские графики, дизайнеры, мастера оформительского искусства и киноплаката, театральные художники. Представители конструктивизма и «производственного искусства».

СТЫРСКАЯ Елизавета – поэтесса. Автор сборника «Мутное вино» (1922).

ТАИРОВ (наст. фам. Корнблит) Александр Яковлевич (1885–1950) – актер, режиссер. Организатор (1914) и художественный руководитель Камерного театра. На сцене с 1905.

ТАЛЬЯН (по мужу Тертерян) Шагандухт (Шаганэ) Нерсесовна (1900–1976) – учительница, знакомая С. Есенина по Батуму.

ТАТЛИН Владимир Евграфович (1885–1953) – живописец, график, художник-конструктор, книжный иллюстратор, дизайнер, сценограф. Участвовал в выставках объединений «Мир искусств» и «Союз молодежи», а также в выставках «Бубновый валет», «Ослиный хвост».

ТИМОФЕЕВ (Тимофеев-Еропкин) Борис Николаевич (1899–1963) – поэт. Автор сборника «Календы» (1921) и др.

ТИТОВ Федор Андреевич (1846–1927) – дед Есенина по матери.

ТИХОНОВ Николай Семенович (1896–1979) – поэт, писатель, публицист, общественный деятель. Автор сборников «Орда» (1922), «Брага» (1922) и др.

ТОЛСТАЯ Софья Андреевна (1900–1957) – последняя жена Есенина. В 1926–1929 – организатор музея Есенина в Москве.

ТРОЦКИЙ (наст. фам. Бронштейн) Лев Давидович (1879 – 1940) – российский политический деятель, публицист. В 1917 – председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, один из руководителей Октябрьского вооруженного восстания. В 1917–1918 – нарком по иностранным делам; в 1918–1925 – нарком по военным делам, председатель Реввоенсовета Республики; один из создателей Красной Армии.

ТУМАННЫЙ Дир (псевд.; наст. имя и фам. Николай Николаевич Панов; 1903 – после 1968) – писатель, поэт. Автор сборников «Московская Америка» (1924), «Человек в зеленом шарфе» (1928), «Враг своей тени» (1931) и др.

ТУРЖАНСКИЙ Леонард Викторович (1875–1945) – российский живописец. Член Союза русских художников.

УСТИНОВ Георгий Феофанович (1888–1932) – писатель, журналист, сосед С. Есенина по общежитию Наркомата внутренних дел в 1919.

ФАВОРСКИЙ Владимир Андреевич (1886–1964) – российский график, живописец, монументалист, театральный художник, теоретик искусства.

ФАЛЬК Роберт Рафаилович (1886–1958) – художник. Участник выставок журнала «Золотое руно» и объединения «Бубновый валет».

ФЕДОРОВ Василий Павлович – поэт, член объединения «Литературный особняк». Автор рукописного сборника «Мумии» (1921).

ФЕЛЬДМАН Константин Исидорович (1881–1968) – кинокритик, драматург. Один из руководителей восстания на броненосце «Потемкин», составитель «Обращения ко всему цивилизованному миру» восставших матросов. В фильме С. Эйзенштейна «Броненосец «Потемкин» сыграл в роли самого себя.

ФИЛОСОФОВ Дмитрий Владимирович (1872–1940) – публицист, критик. Член редакции журнала «Мир искусства». В 1903– 1904 годах один из организаторов Религиозно-философских собраний в Петербурге. В 1904 – редактор журнала «Новый путь». Двоюродный брат С. Дягилева. Соратник Д. Мережковского и З. Гиппиус. С 1920 – в эмиграции.

ФОРЕГГЕР (наст. фам. Грейфентурн) Николай Михайлович (1892–1939) – режиссер, балетмейстер. В 1918 организовал в Москве театр «Четырех масок», в котором поставил «Вечер французских фарсов» с участием И. Ильинского, А. Кторова. В 1920 руководил мастерской «Мастфор» («Мастерская Фореггера»).

ФОТИЕВА Лидия Александровна (1881–1975) – деятельница российского революционного движения, в 1918–1924 – секретарь В. И. Ленина.

ХАБИАС Хебеб (Хабиас Нина, наст. имя и фам. Нина Петровна Оболенская, урожд. Комарова; 1892–1943?) – поэтесса. Стихотворные сборники «Стихетты» (1922; оформление И. Клюна), «Стихи» (1926).

ХЛЕБНИКОВ Велимир (наст. имя Виктор Владимирович; 1885–1922) – поэт, прозаик, драматург. Член и один из идеологов литературно-художественного объединения футуристов «Гилея». Участник сборников «Садок судей» (1910), «Пощечина общественному вкусу» (1912), «Дохлая луна» (1913). Автор сборников «Ряв!» (1914), «Творения» (1914), «Изборник стихов» (1914), «Доски судьбы» (1922), «Стихи» (1923) и др., поэм «Журавль» (1909), «Маркиза Дэзес» (1909–1911), «Война в мышеловке» (1915–1922), «Ладомир» (1921), «Берег невольников» (1921) и др.

ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович (1886–1939) – поэт, переводчик, прозаик, критик, мемуарист. Автор сборников «Молодость» (1908), «Счастливый домик» (1914), «Путем зерна» (1920), «Тяжелая лира» (1922), «Из еврейских поэтов» (1922), «Собрание стихов» (1927). С 1922 – в эмиграции.

ХОРИКОВ Николай Павлович (1899–1937?) – поэт, прозаик, литературный критик, член правления Всероссийского союза поэтов, один из руководителей его рязанского отделения.

ЦВЕТАЕВА Марина Ивановна (1892–1941) – поэт, драматург, прозаик. Автор сборников «Вечерний альбом» (1910), «Волшебный фонарь» (1912), «Из двух книг» (1913), «Версты. Вып. 1» (1922), «Версты» (1922), «Разлука» (1922), «Стихи к Блоку» (1922), «Ремесло» (1923), «Психея. Романтика» (1923), «После России. 1922–1925» (1928). С 1922 по 1939 – в эмиграции.

ЦЮРУПА Александр Дмитриевич (1870–1928) – российский политический деятель. С 1917 – заместитель наркома, с 1918 – нарком продовольствия РСФСР. С 1921 – заместитель председателя СНК и СТО РСФСР (с 1922 – СССР), одновременно в 1922–1923 – нарком РКИ. В 1923–1925 – председатель Госплана СССР. В 1925–1926 – нарком внешней и внутренней торговли СССР.

ЧЕБОТАРЕВСКАЯ Анастасия Николаевна (1876–1921) – критик, переводчица, писательница. Жена Ф. Сологуба. Покончила с собой.

ЧЕКРЫГИН Василий Николаевич (1897–1922) – живописец, график, поэт. Участник футуристической выставки «№ 4». Оформил книгу В. Маяковского «Я!» (1913). Организатор объединения московских художников «Маковец» (1922). Трагически погиб.

ЧЕРНИН (Czernin) Оттокар (1872–1932) – граф, австрийский министр иностранных дел в декабре 1916 – апреле 1918.

ЧИЧЕРИН А. В. – поэт. Автор сборника «Крутой подъем» (1927).

ШАНЯВСКИЙ Альфонс Леонович (1837–1905) – генерал, золотопромышленник, общественный деятель, меценат. Учредитель Народного университета в Москве.

ШАЛЯПИН Федор Иванович (1873–1938) – певец (бас), мемуарист. На сцене с 1890. Партии: Бертрам («Роберт-Дьявол» Мейерберга, 1894), Олоферн («Юдифь» Серова, 1898), Сальери («Моцарт и Сальери» Римского-Корсакова, 1898), Борис Годунов («Борис Годунов», 1898), Мефистофель («Мефистофель», 1901), Демон («Демон», 1904) и др. С 1922 – в эмиграции.

ШЕЛЛЕР (псевд. Михайлов) Александр Константинович (1838–1900) – русский писатель, автор романов «Гнилые болота» (1864), «Жизнь Щупова, его родных и знакомых» (1865) и др.

ШЕРШЕНЕВИЧ Вадим Габриэлевич (1893–1942) – поэт, один из главных теоретиков имажинизма, переводчик, мемуарист. Член объединения «Гилея». Лидер московской группы футуристов «Мезонин поэзии». Член «Ордена имажинистов». Автор сборников «Весенние проталинки» (1911), «Романтическая пудра» (1913), «Экстравагантные флаконы» (1913), «Carmina» (1913), «Автомобильная поступь» (1916), «Крематорий» (1918), «Лошадь, как лошадь» (1920), «Одна сплошная нелепость» (1922), «Итак, итог» (1926) и др.

ШИРЯЕВЕЦ (наст. фам. Абрамов) Александр Васильевич (1887–1924) – поэт. Автор сборников «Запевка» (1916), «Алые маки» (1917), «Мужикослов» (1923), «Раздолье» (1924) и др.

ШМЕРЕЛЬСОН Григорий Бенедиктович – поэт, член «Воинствующего ордена имажинистов». Автор сборников «Длань души» (1920), «Города хмурь» (1922).

ШПЕТ (наст. фам. Шпетт) Густав Густавович (1879–1940) – философ. Автор книг «Сознание и его собственник» (1916), «Очерк развития русской философии» (1922), «Эстетические фрагменты» (вып. 1 – 3, 1922–1923) и др.

ШТЕРЕНБЕРГ Давид Петрович (1881–1948) – российский живописец и график. Один из организаторов ОСТ (1925–1930).

ЭЛЬСНЕР Владимир Юрьевич (1888–1964) – поэт. Автор сборника «Выбор Париса» (1913).

ЭРЕНБУРГ Илья Григорьевич (1891–1967) – поэт, прозаик, публицист, мемуарист. Автор сборников «Стихи» (1910), «Одуванчики» (1912), «Стихи о канунах» (1916), «Молитва о России» (1918), «Раздумия» (1921), «Опустошающая любовь» (1922), «Звериное тепло» (1923) и др., романов «Необычайные похождения Хулио Хуренито» (1922), «Жизнь и гибель Николая Курбова» (1923) и др.

ЭРДМАН Борис Робертович (1899–1960) – художник. Заслуженный художник искусств РСФСР (1957). Брат Н. Р. Эрдмана. Художник-конструктивист, реформатор сценической площадки и сценического костюма. В 1917–1918 – актер московского Камерного театра. Как театральный художник впервые выступил в 1918 . Работал вместе с балетмейстером К. Я. Голейзовским в Экспериментальном театре, с режиссером Б. А. Мордвиновым в Опытно-героическом театре. В 1941–1945 – главный художник госцирков, в 1950–1960 – Московского драматического театра им. Станиславского.

ЭРДМАН Николай Робертович (1900–1970) – драматург, киносценарист. Автор пьес «Мандат» (1925), «Самоубийца» (1925).

ЭРЛИХ Вольф Иосифович (1902–1937) – поэт, член «Воинствующего ордена имажинистов». Автор сборников «В деревне» (1926), «Волчье солнце» (1928), «Книга стихов» (1934) и др.

ЭФРОС Абрам Маркович (1888–1954) – поэт, литературный критик, искусствовед, театровед, переводчик. Принимал участие в издании «Памятников мировой литературы». Автор сборников «Эротические сонеты» (1922), «Лирический круг» (1922).

ЯКУЛОВ Георгий (Жорж) Богданович (1884–1928) – театральный художник, живописец, график. Сотрудничал с журналом «Золотое руно», издательством «Альциона». Участник выставок «Мир искусства» (1911–1915, 1917), «Союз русских художников» (1915). Оформлял кафе «Стойло Пегаса» и «Питтореск» в Москве (1919; совместно с В. Татлиным и А. Родченко).

ЯСИНСКИЙ Иероним Иеронимович (псевд. Максим Белинский, Независимый, М. Чуносов; 1850–1931) – писатель, поэт, переводчик, журналист, коллекционер, мемуарист. Возглавлял литературно-художественное общество «Страда» (1915–1916). Редактор газеты «Биржевые ведомости» (1898–1902) и литературного приложения к ней «Новое слово» (1908–1914). Автор повестей и романов «Бунт Ивана Ивановича» (1882), «Всходы» (1882), «Нечистая сила» (1896), «Первое марта» (1900), «Роман моей жизни» (1926) и др.

Примечания

1

Выходить (фр.).

2

Комната (фр.).

3

Косынка, шейный платок (фр.).

4

Она купит (фр.).

5

Муж… супруг… (фр.)

6

Работал (фр.).

7

Гений (фр.).

8

Хорошо! (фр.)

9

Это Россия… это и есть Россия… (фр.)

10

Вода (фр.).

11

И. А. Гончаров. Собр. соч., т. 8. Изд. б-ки «Огонёк», 1952, стр. 362.

12

Сергей Есенин. Собр. соч. в 5 т. Т. 1. М., Гослитиздат, 1961– 1962, стр. 263. Далее стихи С. Есенина цитируются по этому изданию.

13

Намек на роман И. Рукавишникова «Проклятый род».

14

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 90.

15

Там же, стр. 88.

16

А. Мариенгоф. Магдалина. Изд-во «Имажинисты», стр. 8.

17

«Плавильня слов». Сборник. Изд-во «Имажинисты», 1920. В. Шершеневич, стр. 6.

18

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 99.

19

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 86.

20

Воспоминания о Сергее Есенине. М., «Московский рабочий», 1965, стр. 245.

21

Сергей Александрович Есенин. ГИЗ, 1926, стр. 68.

22

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 364.

23

«Кармина». Лирика. М., 1913, стр. 139.

24

«Автомобилья поступь» и «Быстрь». M., 1916.

25

«Автомобилья поступь», стр. 86.

26

Р. Ивнев. Несчастный ангел. СПб., изд. «Дом на Песочной», 1917.

27

Коробейники счастья. Коевангелиеран. Киев, «Имажинисты», глава 5.

28

С. Есенин. Собр. сoч., т. 2, стр. 86.

29

И. Грузинов. Западня снов. Изд-во «Имажинисты», 1921.

30

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 200.

31

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 39.

32

С. Есенин. Собр. соч., т. 1, стр. 187.

33

ЦПА ИМЛ, ф. 76, оп. 4, д. 571, л. 1.

34

ЦПА ИМЛ, ф. 76, оп. 4, д. 571, л. 1.

35

«Мой путь с песней». М., изд-во «Таир», 1930.

36

И. Нестьев. Звезды русской эстрады. М., «Советский композитор», cтp. 89.

37

С. Есенин. Собр. соч., т. 3, стр. 75.

38

А. Есенина. Родное и близкое. М., «Советская Россия», 1968, стр. 65–66.

39

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 82.

40

И. Соколов. Имажинистика. М., «Ордиас», 1921.

41

А. Кантемир написал первые сатиры в 1729–1731 гг.; они опубликованы после его смерти, в 1762 г.

42

И. Соколов. Имажинистика, стр. «в».

43

См.: «Гостиница», № 4; И. Грузинов. «Литературные манифесты».

44

А. Мариенгоф. Роман без вранья. Л., «Прибой», 1927, стр. 102.

45

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 147.

46

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 44.

47

Ин. Оксенов. Лариса Рейснер. Л., «Прибой». 1927, стр. 40.

48

Первоначальное название «Возлюбленная пророка».

49

«Гаврилиада». Изд. второе. Альциона, 1919, стр. 59, стих. 101.

50

Сергей Александрович Есенин. Воспоминания. М.–Л., Госиздат, 1926, стр. 134.

51

Е. А. Баратынский. Полн. собр. соч. Киев, изд-во Ф. А. Иогансона, 1894, стр. 95.

52

Сергей Александрович Есенин. Воспоминания. М.–Л., Госиздат, 1926, стр. 75.

53

Сергей Александрович Есенин. Воспоминания. М.–Л., Госиздат, 1926, стр. 178.

54

Там же, стр. 161.

55

Сергей Александрович Есенин. Воспоминания. М.–Л., Госиздат, 1926, стр. 237.

56

Л. Сейфуллина. Собр. соч., т. 4. М., 1969, стр. 217.

57

Все сочиненное Владимиром Маяковским. ИМО, 1909–1919, стр. 17.

58

«Харчевня зорь». Есенин, Мариенгоф, Хлебников. Изд-во «Имажинисты», 1920, стр. 11.

59

Д. Руднев, С. Цыбов. Следователь республики. – «Волга», № 5, 1967, стр. 114.

60

Журнал левых эсеров.

61

«Вопросы чести». – «Литературная Россия», 30 мая 1969 г.

62

Воспоминания о Сергее Есенине. М., «Московский рабочий», 1965, стр. 298.

63

Новые стихи. Сборник второй. Изд. Всерос. союза поэтов, 1927, стр. 99.

64

Новые стихи. Сборник первый. Изд. Всерос. союза поэтов, стр. 64.

65

Юрий Олеша. Ни дня без строчки. М., «Советская Россия», 1965, стр. 257..

66

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 96.

67

Речь идет о двух стихотворениях Мариенгофа. Одно начинается:

Кровью плюем зазорно

Богу в юродивый взор.

Вот на красном черный

– Массовый террор!

И другое:

Твердь, твердь, за вихры зыбим,

Святость хлещем свистящей нагайкой

И хилое тело Христа на дыбе

Вздыбливаем в Чрезвычайке.

68

Журнал «Знамя», № 9, 1921.

69

Новый Мариенгоф. М., «Современная Россия», 1927, стр. 35.

70

Конский сад. М., Изд-во «Имажинисты», 1922.

71

Память и время. М., «Советский писатель», 1969.

72

С. Есенин Собр. соч., т. 1, стр. 204.

73

«Пальмы». Изд. Всерос. союза поэтов, 1925, стр. 19.

74

См.: «Лысая гора». – В кн.: «Красная новь», 1923, кн. 5, стр. 385–394.

75

Вадим Шершеневич. Итак, итог. М., изд. автора, 1926, стр. 42.

76

На маршруте к памятнику Пушкину настоял Есенин.

77

С. Спасский. Маяковский и его спутники. Воспоминания. Л., «Советский писатель», 1940, стр. 147.

78

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 388.

79

Поэты наших дней. Изд. Всерос. союза поэтов, стр. 123.

80

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 107.

81

Там же, стр. 198.

82

В редакцию «Красной нови».

83

Библиотека им. В. И. Ленина, отдел рукописей, ф. 218, картон 686, ед. хр. 10.

84

«Мужиковствующие» – А. Ганин, П. Орешин, С. Клычков.

85

Памяти Есенина. Изд. Всерос. союза поэтов, 1926, стр. 116–117.

86

Удостоверение управления делами Реввоенсовета от 11 января 1921 года № 7016/В.

87

Г. Окский. В кафе поэтов. – «Литературная Россия», 1 октября 1965 г., стр. 10–11.

88

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 118.

89

Любовь к трем апельсинам. – Журнал Доктора Дапертутто, 1915, кн. 1–2–3, стр. 118–119.

90

В. Маяковский. Полн. собр. соч., в 13-ти т. Т. 12, стр. 309–310.

91

С. Есенин. Собр. соч., т. 3, стр. 268.

92

Памяти Есенина. М., изд. Всерос. союза поэтов, 1926, стр. 87.

93

Большой футбол. М., «Молодая гвардия», стр. 192.

94

С. Есенин. Письмо к женщине. – Собр. соч., т. 2, стр. 203.

95

С. Есенин. Собр. соч., т. 3, стр. 50.

96

Ленинская библиотека, отдел рукописей, ф. 218, Мариенгоф:

«Почему Есенин сделал это?».

97

«Журнал журналов», № 22, 1915.

98

Эмиль Антуан Бурдель. Искусство скульптуры. М., «Искусство», 1968, стр. 75–76.

99

Театра Елисейских полей.

100

И. Шнейдер. Встречи с Есениным. Воспоминания. М., «Советская Россия», 1965, стр. 53–54.

101

ЦГАЛИ, ф. 190, оп. 1, ед. хр. 145.

102

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 167.

103

«Октябрь», 1965, № 11, стр. 80.

104

Там же.

105

С. Есенин. Исповедь хулигана. – Собр. соч., т. 2, стр. 102.

106

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 129.

107

Имеется в виду № 4 «Гостиницы».

108

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 172.

109

Там же, стр. 160.

110

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 166.

111

С. Есенин. Собр. соч., т. 4, стр. 266.

112

Там же, стр. 258.

113

С. Есенин. Мой путь. – Собр. соч., т. 3, стр. 215.

114

Там же, т. 5, стр. 156.

115

П. В. Толстая-Крандиевская. Сергей Есенин и Айседора Дункан. Воспоминания о Сергее Есенине. М., «Московский рабочий», 1965, стр. 331.

116

С. Есенин. Собр. соч., т. 3, стр. 210.

117

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 174–175.

118

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 190.

119

А. Воронский. Литературно-критические статьи. М., «Советский писатель», 1963, стр. 273.

120

ЦГАЛИ, ф. 190, оп. 1, ед. хр. 105, машинопись.

121

Там же.

122

«Русская литература», Л., «Наука», № 3, стр. 167.

123

«Жизнь искусства», 1925, № 4.

124

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 206.

125

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 290.

126

Там же, стр. 171.

127

Там же, стр. 172.

128

В. Белоусов. Сергей Есенин, часть II. М., «Советская Россия», 1970, стр. 290.

129

Я Есенин! Я муж Дункан! (фр.)

130

В. Перцов. Советская поэзия в «обработке» Ольги Карлейл. – «Литературная газета», 28 мая 1969 г.

131

В. Маяковский. Полн. собр. соч., в 13 т. Т. 12, стр. 366. На диспуте в Коммунистической академии 13 февраля 1927 года.

132

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 177.

133

Памяти Есенина. Изд. Всерос. союза поэтов, 1926, стр. 81.

134

«Современные записки». Париж, 1926, кн. 27, стр. 292–322.

135

Сергей Есенин. Стихотворения 1910—1925 гг. Париж, 1950.

136

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 84.

137

«Литературная Россия», № 30 от 22 июля 1966 г.

138

«Правда», 19 сентября 1926 г.

139

Воспоминания о Сергее Есенине. М., «Московский рабочий», 1965, стр. 340.

140

С. Есенин. Собр. соч., т. 3, стр. 127.

141

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 102.

142

Николай Клюев. Четвертый Рим. Пб., «Эпоха», 1922.

143

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 176.

144

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 252.

145

«Нева», 1964, № 5, стр. 180.

146

От 28 ноября 1923 года за № 380.

147

Демьян Бедный. Где цель жизни? (Ответ Поле Рыбаковой.) – «Правда», 28 апреля 1927 года.

148

Е. Л. Карпов. С. А. Есенин. М., «Высшая школа», 1966, стр. 41–43.

149

Николай Эрдман написал на эту тему острую пьесу «Самоубийца».

150

А. А. Берзинь – писательница, редактор Госиздата.

151

В драматической поэме Есенина – Номах.

152

С. Есенин. Собр., соч., т. 2, стр. 147.

153

Весенний салон поэтов. М., «Зерна», 1918.

154

С. Есенин. Пугачев. – Собр. соч., т. 4, стр. 174.

155

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 173.

156

Благочестивый еврей.

157

Разговорный еврейский язык.

158

С. Есенин. Инония. – Собр. соч., т. 2, стр. 37.

159

Легенды, притчи, афоризмы, встречающиеся в палестинском и вавилонском талмудах.

160

Напечатано в моей книжке стихов «Пальма». Изд. Всерос. союза поэтов, 1925.

161

Напечатано в моей книжке стихов «Пальма». Изд. Всерос. союза поэтов, 1925.

162

Николай Вержбицкий. Встречи с Есениным. Изд-во «Заря Востока», стр. 11—17.

163

С. Есенин. Собр. соч. Изд. б-ки «Огонёк», т. 3, стр. 268.

164

Жена А. Мариенгофа.

165

Имажинисты. Изд. авторов, 1925.

166

Бывший иер. Илиодор, Сергей Труфанов. «Святой черт». М., 1917.

167

П. Юшин. Поэзия Сергея Есенина. Изд-во МГУ, 1966, стр. 227.

168

Там же.

169

Там же, стр. 236.

170

Сергей Александрович Есенин. Госиздат, 1926, стр. 57.

171

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 104 и 108.

172

С. Есенин. Собр. соч., т. 3, стр. 268.

173

П. Ф. Юшин. Сергей Есенин. Идейно-творческая эволюция. Изд-во МГУ, 1969.

174

«Вопросы литературы», 1967, № 7.

175

«Литературная Россия», 1971, № 2, стр. 7.

176

П. Ф. Юшин. Сергей Есенин, 1969, стр. 189.

177

С. Есенин. Собр. соч., т. 1, стр. 179.

178

Там же, стр. 203.

179

П. Ф. Юшин. Сергей Есенин, 1969, стр. 186—197.

180

С. Есенин. Собр. соч., т. 4, стр. 271.

181

Надежда Павлович. Как создавался сценарий «Зовущие зори». – «Литературная Рязань», кн. 2, стр. 302—303.

182

Н. Клюев. Песнеслов. Кн. 2, стр. 181—183, 189.

183

Иван Грузинов. Избяная Русь. М, «Современная Россия», 1925.

184

И. Грузинов. С. Есенин разговаривает о литературе и искусстве. Изд. Всерос. союза поэтов, 1927.

185

Теперь Электрозаводская.

186

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 394.

187

Е. Л. Карпов. С. А. Есенин. М., «Высшая школа», 1966, стр. 47.

188

С. Есенин. Собр. соч., т. 5, стр. 133.

189

«Рязанский комсомолец», 18 января 1958 г.

190

С. Есенин. Собр. соч., т. 3, стр. 12.

191

Там же, стр. 15.

192

С. Есенин. Собр. соч., т. 2, стр. 55.

193

В. Белоусов. Сергей Есенин. М., «Знание», 1965, стр. 49.

194

Автор романов «Прокрустово ложе», «Желтый дьявол» и др.

195

И. Шнейдер. Встречи с Есениным. М., «Советская Россия», 1965, стр. 45.

196

Вл. Ричиотти. Осьмины. Л., стр. 9.

197

А. Мариенгоф. Мой сын. Отдел рукописей библиотеки им. В. И. Ленина, ф. 218, картон 686, ед. хр. 10.

198

Перстень-талисман, подаренный Пушкину княгиней Воронцовой.

199

А. Мариенгоф. О Сергее Есенине. Акц. о-во «Огонек», 1926.

200

«Октябрь», 1965, № 10, стр. 114.

201

Там же.

202

А. Мариенгоф. Роман без вранья. «Прибой», 1927, стр. 74.

203

Там же, стр. 75.

204

Там же, стр. 76.

Content

Живой Есенин. Антология
Сост. П.Фокин

Сергей Есенин под перекрестным огнем воспоминаний

Анатолий Мариенгоф Роман без вранья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Прощание с Мариенгофом

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

Иван Грузинов

Есенин

С. Есенин разговаривает о литературе и искусстве

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Матвей Ройзман Все, что помню о Есенине

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Кафе «Домино»

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Платан Пушкина

23

24

25

26

27

Лица, упоминаемые в книге

Примечания