Жена странного человека

Рассказы

Александр Вин

© Александр Вин, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Предисловие

Символ веры от Александра

Любая книга – дверь в иные измерения. Такова и новая книга Александра Вина.

Уникален мир, в котором оказываемся мы благодаря мастерству писателя – мир «Жены странного человека». Это вселенная сильного сурового мужчины и трепетной женщины, вселенная, построенная по закону их любви. Любви, которая мужчину делает нежным, а женщину – стойкой.

О боли и счастье такой любви – рассказы «Жена странного человека», «Простой ремень с тяжёлой пряжкой», «Авиатор и стрекоза», «Парижанка», «Вечерний рассказ», «Последний удачный контракт мистера Вэна», «Тёплые камни».

Каждый из них достоин подробного литературного анализа – настолько оригинально преподносит автор вечные темы самоотверженности и умения принять душу другого человека, как свою собственную. Читателю предстоит насладиться не только тонкими психологическими и образными находками, но и прекрасным, богатым русским языком.

Тот же психологизм, та же воистину изящная словесность отличает и все другие рассказы сборника – а ещё совершенно чётко проявленная во всех историях идейная позиция автора. Он ратует за то, что понятие «человек» не просто должно звучать гордо, но и быть – гордо! Как звание, как герб. Которого достоин тот, кто всем сердцем перечит злу и подлости, кто сполна принимает на себя ответственность за совершаемые в жизни шаги – продуманные, выверенные. Таково общее свойство героев Александра Вина – у них не просто активная жизненная позиция, это люди, идущие наперекор всем каверзам судьбы и побеждающие её выдержкой, силой духа и ума.

Понятно, такие люди не берутся ниоткуда. У них есть любящие, а потому требовательные отцы, как у маленького героя «Баллады о маленьком деревянном Будде». У них перед глазами уважаемый пример, как у его ровесника из рассказа «Однажды он помог богу». У них острый наблюдательный ум и чуткая, возвышенная душа – таковы юные герои рассказов «Калейдоскоп», «Очевидный диагноз» и «Гавань Череминго». А ещё с ними мудрые друзья-книги и ошеломительной яркости мечты – и ничто не в силах погасить их звёздное пламя. О том исповедальный рассказ «Экипаж».

Исповедальный…

Этот эпитет, так или иначе, подходит всем рассказам Александра Вина. Но речь не об освобождении души от накопившихся в ней печалей. Речь об исповедании, как изложении символа веры. Всякий рассказ – отражение жизненного кредо автора, а всякий герой – именно герой, а не просто главное действующее лицо истории – носитель ведущей идеи автора. Идеи, что свой мир каждый создаёт сам, творит силами собственной души – и отвечает жизнью за всё в нём происходящее.

Добро пожаловать во вселенную Александра Вина.

Ольга Фост, журналист

Это был ангел…

Что ж, пора рассказать, в назидание всем разочаровавшимся, эту маленькую, совсем незначительную, даже крохотную историю; впрочем, и называть-то историей подобные события неловко, да и не история это вовсе, а так, простое совпадение воздушных потоков и человеческого счастья, укрепленного на этот раз молниями сильных характеров.

Всё началось не очень рано и закончилось к полудню. Последние слова, конечно, были сказаны, поздним вечером, но услышать их главным героям уже не пришлось.

Так вот, к середине дня… Почему именно в это время? Потому что ветер, очевидец произошедшего, привык как раз к полудню, в самую жару, подниматься наверх, к знакомым легким облакам, и улетать в океан.

В тот раз, как обычно, ветер с утра развлекался в пассажирской гавани. Недолго потрепал узкие полосы красных и желтых флагов на мачтах деревянных парапетов, прогнал рябь по прозрачной голубой воде между дальними сваями, внимательно посмотрел, как поднялись там к взволнованной поверхности любопытные серые рыбы.

Помог, как всегда, огромному многоэтажному лайнеру прочно и тесно встать к причалу; подождал, когда подали трапы и по ним хлынули на берег тысячи разноцветных туристов, принялся радовать их гостеприимством приятных прикосновений.

Площадь около гавани привычно заполнилась во всём одинаковыми людьми, удивиться ничем не удалось и ветру стало жаль тратить на обыденность накопленную за ночь прохладу.

Скучно. Он шевельнул бумажный зонтик в коктейле у какой-то пожилой пассажирки, суетливо успевшей усесться за столик уличного кафе; слегка тронул аккуратную лысину толстого господина в шортах, подошедшего к стойке бара; шутя, попробовал заставить зажмуриться небольшую светловолосую женщину.

Не получилось. Пролетев в бесполезном движении мимо, ветер упрямо развернулся и вновь, уже с усилием, прикоснулся к женскому лицу. Нет. Но что может быть неприятнее случайных сухих пылинок настойчивого ветра, попавших в глаза? Как же так?! Почему напряжено её лицо и невнимателен ко всему постороннему взгляд?

Она смотрела на того, кто сидел напротив.

Под матерчатым навесом кафе, на просторном деревянном помосте разместилось несколько больших столов, рассчитанных на отдых круизных компаний. По длинным сторонам столов стояли скамейки, а в остальном пространстве теснились стулья с наклонными спинками из узких коричневых досок, с большими мягкими подушками, призывающими спокойно и сытно откинуться на них во время послеобеденной неги.

Мужчина сложил руки за головой, глубоко вздохнул.

Европеец, недавний загар, белая рубашка в голубую полоску, закатаны рукава.

На руке – часы, чем редко отличались туристы с круизных лайнеров, считая их излишними на прогулке по жаркому городу.

Женщина и мужчина, пустая пепельница между ними на столе отодвинута в сторону. Ну, и хорошо: не нужно отгонять дым из-под нарочно опущенных ресниц.

Молчат.

По твёрдо сжатым губам мужчины сразу видно, что он рассержен. Так обычно сердятся люди, которые считают, что кто-то рядом неправ, а их собственная обида по-настоящему глубока.

На скромных плечах женщины – небольшая красная майка-кофточка, свободная, с открытым воротом, под ней ничего на теле нет, разве что видна тонкая цепочка с обычным тёмным крестиком. Светло-голубые глаза, вокруг которых – тени бессонной ночи. Лицо безо всякой косметики, рука от запястья почти до локтя забинтована, на тёпло-розовую кожу выбегает из-под повязки тёмный след недавнего удара.

Короткая юбка, белая, со смешными рисунками.

Ветер слегка прикоснулся к очень приятным на ощупь пышным золотистым волосам.

Говорила женщина тихо, смеялась – звонко.

На краю стола, около посетителей, улеглись в ожидании тарелок плоские соломенные подставки; в белой, с синим рисунком, фарфоровой вазочке, – крупные и низкие красные цветы. Вся обстановка уличного кафе проста, только в тени драгоценно блестят кольца салфеток – круглогнутые серебряные полоски.

Пытаясь с безразличием поднимать страницы меню, мужчина упрямо не смотрел на спутницу, а её мимолетные взгляды, по редким и жёстким мгновениям которых опытный ветер быстро понял причины такого отношения, были одновременно жалкими и умоляющими.

Он молчал, а она какими-то случайно придуманными словами понемногу лгала, потому что не хотела говорить ему сейчас всей правды, она ведь никогда в жизни не желала причинить ему боль…

Принесли напитки – большие запотевшие бокалы, глухо звеневшие льдом. Красный бокал и жёлтый, с банановым соком и клубникой.

Сначала она, играя в привычный рассеянный выбор, пододвинула ему красный, себе взяла жёлтый, потом, пробуя его рассмешить, быстро поменяла бокалы, и тут же, сдвинув их ближе, с лукавой улыбкой принялась пить одновременно через обе соломинки.

Он смотрел вдаль, за её плечи.

По небольшой припортовой площади, среди сувенирных магазинчиков тучно ходили крупные европейские мужчины и женщины в шортах, с фотоаппаратами, камерами, все в тёмных очках, часто в витринах отражались их почти одинаковые майки с похожими туристическими надписями. Многие перед сходом с корабля надели обувь на босые ноги, старики бледнели тощими икрами, по многолетней офисной привычке бодрились, поджав значительные животы брючными ремнями.

Напротив шумело музыкой яркое кафе, предназначенное для молодёжи.

Для ветра никто из них не был другом или даже хорошим знакомым. Он никогда не видел их раньше, прекрасно знал, как мало шансов увидеть этих людей и в будущем. Они были случайны.

Но пара за столиком его взволновала.

Может быть тем, что не радостны? Или потому, что у них не было биноклей?

Ночь светловолосой женщины выдалась явно беспокойной. Ещё несколько часов назад она много плакала…, а вот у мужчины, хоть он и чисто выбрит, в лихорадочном блеске глубоких глаз таится крик. Такими глаза становятся после долгих упреков.

Он напряжённо сдержан, она старается быть нежной, скорее даже показать, доказать ему, что по-прежнему нежна.

Ел мужчина жадно, не пытаясь казаться. Отставляя одну за другой в сторону пустые тарелки, он уверенно резал горячее мясо, ломал кусками хлеб, пил из стакана прозрачную воду, изредка с искренним недоумением поглядывая на ленивых и давно сытых людей за соседними столиками.

Она пробовала то жёлтый, то красный напиток, брала с его тарелки ломтики поджаренного картофеля, вертела в пальцах и кусала лист салата. Вынужденная его молчанием молчать, рассматривала людей, облака, стеклянные украшения на ремешках своих легких туфель. Улыбнулась, медленно опустила под стол, на край юбки, себе к коленям, маленький фотоаппарат.

Пожилой усатый турист заметил её движения, посмотрел неодобрительно.

Она захохотала, показала сделанные кадры спутнику, но тот откликнулся медленным поворотом головы, твёрдым взглядом, и белозубая улыбка мгновенно угасла.

Уже лежали на соломенной подставке розовая бумажка оплаченного счёта и мелкие металлические деньги, но они почему-то не уходили.

Наклоняясь, женщина что-то негромко сказала, тревожно, дрожа пальцами, пробовала положить свою ладонь на ладонь спутника, ветер попытался ей даже помочь, прохладно пробираясь сквозь низкие настольные цветы, но не успел и мужчина с брезгливостью, как показалось ветру, освободил руку от прикосновения.

Просто встал, придвинул свой стул к столу, давая женщине дорогу.

Она, покраснев, улыбнулась, тряхнула волосами и вскинула на плечо маленькую холщовую сумку, расшитую цветными нитками.

Вверх от гавани. И ветер – вверх.

Было видно, что эти двое идут по узкой улочке просто так.

По дыханию, по плечам, по трепету человеческих губ ветер понимал, что им сейчас непременно нужно было что-то делать, даже неспешно, без цели, идти вверх по жаркому наклонному асфальту, но только не оставаться наедине там, где они были этой ночью.

Минуя почти половину пути к вершине холма, улица в дни захода круизных лайнеров превращалась в небольшой, прохладный и не очень шумный базар. Мало кто из туристов избегал соблазна его рядов, огромные кипы разноцветных товаров были заметны от самой гавани.

Всего лишь несколько минут – и стало похожим, что она забыла о тревогах.

Показывала ему забавные деревянные статуэтки, звенела гранёными камнями и кораллами тяжёлых ожерелий, примеряла на себя соломенные шляпы, легко толкала его плечом, смеясь… Он вежливо улыбался.

Женщина отвернулась к прилавку с керамикой, наклонилась, очарованная странными лицами маленьких человечков. Мужчина стоял позади, в полушаге от неё, и ветер отчётливо заметил, как он хочет привычно ласково прикоснуться к завиткам лёгких волос на трогательной тонкой шее…

Ветер сделал это за него. Она, так долго ожидавшая, в радостном удивлении обернулась, но мужчина пусто смотрел на неё, опустив руки в просторные карманы своих светлых брюк.

Она заторопилась, невнимательно выбрала что-то, он молча оплатил покупки, отошёл от прилавка, собрав ладонью сразу несколько бумажных пакетов.

В тени широкой пальмы, раскинувшейся на углу одного из перекрестков базара, скучали таксисты. Все в кепках, аккуратные в коротких рубашках.

Двое самых почтенных сидели на полосато-красных стульях, остальные стояли вокруг них, обмахиваясь подробными картами города. Были приветливы вниманием, медленны взглядами; высокий худой таксист сразу же закричал, предлагая услугу, но мужчина отказался, покачал головой и пожал плечами.

Ветер с досадой, вызванной странностью поведения приглянувшихся ему людей, и раскаляясь от трудного непонимания, поскрежетал жёсткими листьями пальмы и двинулся опять вверх. Вверх – по холму.

С тротуаров всех улиц городка, и не только центральной, впрочем, даже ещё с рейда, от океанского приемного буя, были видны две башни знаменитого собора.

И ничего, что каждая из них имела по круглому одинаковому проёму, а часы находились только в правой, – ветер всегда с удовольствием встречался в пустоте башен со своими непостоянными приятелями, проникая туда через мелкое переплетение узких высоких окон.

Просторные лестницы, составленные из ровных каменных плит, поднимались от соседних угловых улиц к дверям собора, каждую из ступенек сопровождали кусты с приятными розовыми цветами, самый верх лестниц затеняли гигантские пинии.

Любой внимательный взгляд замечал, что основание собора покоится на вулканической скале: корни корявых деревьев с сухой корой и узкими листьями уходили далеко в расщелины, переплетаясь меж больших тёсаных камней; промежутки были заполнены очень старыми тёмно-красными кирпичами.

С наветренной стороны собора зеленело кладбище.

Женщина первой сделала несколько поспешных шагов и, не оборачиваясь, вошла в высокие деревянные двери.

Ветер тоже тихо проник внутрь храма.

В пустоте огромного зала мальчик-уборщик напевал что-то домашнее. Не хотелось тревожить его работу, поэтому ветер только шевельнул собранную пыль в конце гладкого пола, между рядов тёмно-полированных скамеек; осторожно тронул праздничные флаги под деревянным сводом, быстро и оттого невнимательно пролетел по галерее, прикоснулся к плафонам высокой люстры. И вновь – к ней.

Оставшись одна, женщина бессильно уронила руки, поднесла к лицу платок, страстно молясь, зарыдала, и ветер знал, что сейчас ей можно верить.

Она верила, она ждала чуда.

Пусть ждёт в одиночестве…

Оставленный у дверей собора, мужчина принялся неровно расхаживать по шершавым каменным плитам, трогая ногой опавшую хвою и мелкие сосновые ветки. Лицо по-прежнему сердитое, резкое, только слегка накалённое дополуденным солнцем…

По толстому стволу невысокой пальмы прямо перед ним карабкался изумрудный геккон.

Мужчина посмотрел на свои часы, затем на правую башню. Вздохнул.

Несколько шагов наугад – и он вступил на ровную траву старинного кладбища.

Камни надгробий когда-то были сделаны из того же камня, что и стены собора, такими одинаковыми они и остались – серые, покрытые мхом на несолнечных сторонах.

Некоторые надгробья торчали плоскими плитами, иные распластались на траве плотно, как хирургические столы; другие напоминали парковые скамейки – широкие плиты на двух основаниях.

На фасаде важной мраморной могилы, вплотную ограждённой кованой решёткой, лица святых пробелены и ясны, как на затёртой медной медали.

В густой тени высокой пальмы спал человек. Вернее, лежал-то он не на земле, а на ровном, приподнятом над травой, надгробии, подложив яркий пакет и другие свои неряшливые вещи под лохматую голову.

Рваные джинсы, короткие, выше щиколоток; тёмная грязная майка, просторная вязаная шапка – оранжево-жёлто-чёрная, с широкими зелёными полосами.

Чёрная блестящая кожа, скатанные в косицы волосы.

Рука бородатого скитальца свисала с плиты, босые ноги он подогнул, подтянул колени к подбородку уже во сне, раньше разбросав башмаки на траве, в изголовье.

Мужчина смотрел на него издалека, был неподвижен, задумавшись долго о чем-то важном. Резко повернулся к дверям храма, куснул обветренные губы.

Та, которую он ждал, вскоре показалась из дверей. Маленькая, светлая, в высоком проёме. Посмотрела не на него, а на солнце. Опустила голову. Мягкая живая трава под ногами, прозрачное небо, добрый ветер… Несколько решительных шагов вперед, со ступенек.

Ветер заволновался: зачем ей этот бродяга?

Медленно ступая, женщина приблизилась к спящему, приготовила деньги. Опустилась на колени возле занятого живым человеком надгробья, по одной, осторожно, положила в опущенную, ослабленную сном, ладонь все монеты.

Солнечный луч, прорвавшись через листья деревьев, запутался в золотистых волосах, осушил последнюю слезу на её печальном лице.

Нечаянный счастливец что-то промычал, попробовал посмотреть сквозь тяжёлые веки, произнес невнятную фразу и вновь захрапел.

И только потом женщина обернулась к тому, стоящему уже рядом.

Других людей вокруг не было, а ветер привык к своему молчанию.

Женщина выпрямилась, устало произнесла короткое, понятное и такое долгожданное для них обоих слово. Мужчина ответил, целуя её глаза.

Послышался радостный вздох ветра, прошла тень по траве у каменного забора, качнулись согласно, в одну сторону, розовые кусты вдоль лестницы: прошелестели, потеряв много старых иголок, пинии. Ветер, с восторгом оставив выполненное дело, старался взлететь выше, направляясь в сторону далёкого берега.

В молчании мужчина содрогался плечами, целуя её колени, а женщина всё гладила и гладила его по склоненной голове, не обращая никакого внимания на свои слёзы.

Затем они ушли, держась за руки, в белый город.

Сквозь лёгкую арку, мимо строгих статуй святых, по мощённой светлыми камнями дорожке, спустились к океану.

Прощального гудка лайнера ветер не услышал, занятый своими делами на прибрежных рифах с другой стороны острова.

Поздним вечером ветер вновь вернулся вниз, на пустые улицы, стремительно пролетел мимо посольства, прошумел по унылым рядам старого рынка и остановился передохнуть в одном из тёмных кварталов.

На тротуаре позади бара «Комиссионер» сидел Чарли.

Еды ему в этот раз вынесли много; давно знакомые официантки, и без того на редкость радушные женщины, решив отдохнуть перед закрытием своего заведения, со вниманием и почтением слушали рассказ Чарли.

– Вы должны мне поверить…, должны! – оборванец размахивал куском в руке. – Вот эти деньги! Ну, верите?!

Две негритянки в голубых фартучках согласно кивали.

– Это было просто чудо! Я всегда много молился, всегда… Сегодня я просил господа, чтобы он не оставил своей милостью Чарли, отвратил от пристрастия к рому, дал мне хорошую работу… И господь…

В восторге Чарли уже не мог ничего говорить.

Прожевал, запил из тёмной бутылки.

– Мне явился ангел. Светлый, весь золотой, очень красивый! Невысокий, похож на женщину, даже с запахом женщины. И дал мне много денег. Да, да, всё было точно так, как я говорю, и не смейтесь вы, глупые, это был точно ангел, черт меня побери!

Жена странного человека

Трудные жизненные ветра часто меняют людей, делают некоторые лица суровыми, а ладони – твёрдыми, но не всегда им удаётся до конца чьих-то дней остудить даже самое простое человеческое сердце.

Когда пришла телеграмма, старший матрос Томбс ни минуты не сомневался, деловито, с запасом, пригасил короткую сигару, с почтением известил о случившемся капитана, оформил в конторе судоходной компании три дня срочного отпуска и к вечеру уже дремал в печальном сумраке полупустого вагона, изредка всхрапывая и щурясь на фонари полустанков.

Город, куда он ехал на похороны почти забытой тетушки, немного смущал матроса Томбса громким морским именем, ведь там, на широких улицах, ему непременно придется, да и не раз, встречаться с настоящими моряками, возможно даже отвечать на непростые вопросы, разговаривать с ними о подробностях службы.

Конечно, Томбс тоже парень не промах, случалось ему в жизни забрасывать свой рабочий чемоданчик в каюты многих пароходов, и пассажирских, и грузовых, но это были всё речные посудины, с мелкой осадкой, никогда не знавшие солёной воды. Так уж вышло, что из всего задуманного им в юности мало что получилось. То ли характер Томбсу от матушки достался такой складный, да не норовистый, то ли сам он сильно заробел в тот самый, первый раз, когда его, молодого ещё, но уже смышлёного, приглашали на перегон сухогруза в далекий австралийский Брисбен, но так всю жизнь ему и пришлось подавать чалки на речные пристани, отмечать громким голосом на вахтах разноцветные бакены мелких перекатов, да изумляться только летним закатам, остывающим над дальними сосновыми лесами. А ведь мечтал, мечтал Томбс об океане, мальчишкой уже знал многое про Огненную Землю, готовился ответственно встретиться с самыми ужасными штормами в Бискайском заливе! А что ж такого особенного расскажешь теперь кому о реке? Вот спросит его, к примеру, опытный моряк дальнего плавания про вант-путенс или, допустим, про каверзы приливных волн в норвежских фьордах, а он, Томбс, ничего подробно о таких важных вещах и не знает…

Чёрная парадная тужурка пришлась к случаю. Общество собралось тихое, с прежними ещё традициями, траур соблюдался всеми приглашёнными полный. Те из старушек, кто помоложе, вслух дружно отмечали статную фигуру старшего матроса, кто-то даже с одобрительным уважением и значительно признал, что он «солидный»; шелестели вокруг старые ткани, слышался шёпот с придыханием, всё вокруг было чёрное, цепляли случайным узнаванием некоторые дрожащие, сухие глаза, настойчиво чувствовался запах давно забытых слов.

С облегчением, хоть и с некоторой опаской внезапных встреч, вышел Томбс после завершения всех погребальных церемоний на просторный летний бульвар, в городские крики и шумы, в смех и к изобилию живых одежд.

Какое же это удовольствие – солнце!

Хихикнули, мелькнув быстрыми заинтересованными взглядами в сторону форменных нашивок старшего матроса две встречные пёстрые дамочки; остановился вплотную к Томбсу, прищурился близоруко, с недоумением копаясь в собственных знаниях, взрослый студент; показался в конце аллеи настоящий военно-морской патруль. Томбс заволновался и на всякий случай свернул в переулок.

Кроме огромного порта, этот город славился и всемирно известным зоопарком. Вот где уж точно не встретить настоящих океанских матросов, которые, вероятно, стали бы обязательно насмешничать над его речными якорями на медных пуговицах совсем недавно пошитой тужурки.

Ступив за ворота зоопарка, Томбс купил себе у первого же мальчишки-разносчика большое мороженое и удобно уселся на скамейку.

Вот, правильно, и люди здесь другие.

Проходили мимо неторопливо женщины старшего возраста, няни с детьми, мамаши с колясками, гимназисты.

Детишек-то Томбс всегда любил; обязательно при случае, если среди пассажиров встречались какие приветливые или воспитанные, старался угостить их сладостями или рассказать что-нибудь интересное про пароход, да и о происшествиях своих матросских, заковыристых, обязательно упоминал.

А вот с женским полом у Томбса жизненные отношения не сложились. И не женат он был в свои-то достойные годы, и не намечалось пока у него ни с кем ничего серьёзного. Нет, конечно, дамочки на него с уважением всегда смотрели, одобрительно; да и в компаниях он мог запросто привлечь чьё угодно внимание; свахи несколько раз к нему с намёками подъезжали, но Томбс никак всё не мог решиться… И женщины вроде бы в каждом случае попадались приличные, некоторые даже с положением в обществе, была даже одна хозяйка кондитерской, и отношения совместные он всегда создавал вроде-бы прочные, не на один день, обязательно с перспективой, чтобы женщину не обижать и не разочаровывать, а вот не случалось. Не такие они были все, что-то непонятное мешало Томбсу каждый раз принять важное и окончательное решение, какой-то туман, неясное предчувствие, смутное облачко далёкого жизненного воспоминания. Томбс затруднялся.

По тротуару, почти под самыми ногами Томбса проехали на игрушечных велосипедах, обгоняя друг дружку и громко сигналя, два упитанных малыша. Вдалеке, за деревьями, заиграла весёлая музыка.

Мороженое закончилось, он аккуратно вытер платком губы и руки. Вставать с тёплой деревянной скамейки и куда-то идти страшно не хотелось. Случись это дело не в таком людном месте, Томбс непременно бы подремал несколько минут на свежем воздухе, притворяясь, что задумался о чём-то важном, но здесь, в чужом городе, в неопределённой атмосфере, подобная процедура была не совсем хороша.

Он только ненадолго прикрыл глаза, с улыбкой щурясь на солнце.

А может, медведей сходить посмотреть? Не хочется… Медведей он, что ли, в своей жизни не видывал… А те трое, на перекате, когда пришлось по осени везти последнюю почту в верховья реки… Забавные такие, пушистые, брызгались, бегая по отмели… Или лучше ещё купить мороженого? Наверно, вишнёвого. Конечно. Но попозже.

Теплый воздух в тени создавал необходимую прохладу. Дело сделано, поезд вечером, обратный билет в кармане, никто его понапрасну не беспокоит. Хороший ведь город!

Звуки музыки, доносившиеся до него не вполне ясно, смешивались с близкими звонкими голосами ребятни. Рыкнул где-то большой зверь, скрипнула неисправным колесом совсем рядом детская коляска. Солнце по-прежнему горячо и оранжево слепило его закрытые глаза, но день, яркий, как он помнил поначалу, вдруг начал тяжелеть вокруг и наполняться чем-то, несомненно, важным.

Томбс услыхал смех.

Смеялась женщина.

Прежняя жизнь приближалась к Томбсу. Он сильно зажмурился, сжал крепкими пальцами край скамейки.

Да, это была она.

Не мудрено, что удалось так правильно отгадать её смех. Она не могла измениться.

На повороте соседней аллеи прогуливаясь, разговаривали три молодые женщины. Их пышные нарядные платья, объединённые близкой заинтересованной беседой, казались большим цветочным украшением. Дамы одинаково выделялись общей красотой молодых горожанок, но только одна из них была прекрасна.

Прошло несколько минут и Томбсу всё-таки удалось убедить себя, что совсем не вежливо так долго сидеть в приличном обществе с открытым ртом, причиняя, возможно, некоторое неудобство окружающим. Именно поэтому он поспешно вскочил со скамейки и, стараясь оставаться неузнанным, ринулся к выходу из зоопарка.

Беспорядочно и без точной цели передвигаясь скорым шагом по улицам большого города, старший матрос Томбс, потерявший к тому времени всякую осторожность, широко улыбался и готов был делиться своей радостью с каждым встречным. Душа требовала встряски, невозможное стремительно проникло под плотную ткань его чёрной форменной одежды.

Он прав!

Ещё один поворот на случайную улицу, ещё круг по шумной площади. Он был прав! Как славно не допустить ошибки в таком важном деле!

Томбс служил тогда молодым матросом. Это сейчас, когда прошли годы и его в конторе уважают, приглашают с почтением в конце навигации на банкет – «замораживать винты», как говорят речники, перед тем как оставлять пароходы в затоне на зиму, даже старые капитаны непременно жмут старшему матросу Томбсу руку и предлагают табак. А тогда…

Нет, положительно, какая сегодня жара и от этого сухость в горле!

Томбс огляделся по сторонам.

Атмосфера в заведениях портовых городов состоит равно из восторга и серой скуки. Разговоры там наполнены искренним изумлением моряков, только что вернувшихся из плавания и ещё не успевших остыть от красот дальних морей, и тягостной завистью тех, кто лишён возможности восхищаться настоящей жизнью.

Теперь, после произошедшего, Томбс был отважен и с порога громким голосом потребовал много рому.

В тёмном после солнечной улицы помещении раздались одобрительные голоса, для удобства приличного гостя трактирщик взял Томбса за руку, проводил и усадил его за лучший столик. Из дальнего угла к нему двинулся человек.

– Ну, и что же такого хорошего в твоём мире, приятель?

В другое время Томбс непременно смутился бы, возможно даже отставил бы в сторону недопитую кружку. Конечно, когда на скамейку рядом с тобой опускается настоящий моряк, с усами, с трубкой в зубах, по-дружески обнимает тебя за плечи татуированной рукой… Но в этот миг Томбса волновало другое. Сделав первый крупный глоток, он перевёл дыхание и, доверительно взглянув, пододвинулся ближе к собеседнику.

– Понимаешь, дело было в середине августа…

Да, звенели тогда чудесные летние вечера. Пароход, на котором служил Томбс, делал обыкновенный прогулочный рейс из столицы на юг, к устью большой реки. Пассажиров из города набралось немного, шумела только целыми днями на палубах разноголосая каникулярная группа младших школьников, детям требовался постоянный присмотр, капитан терпеливо повторял это своим подчиненным каждое утро.

Остальные пассажиры не доставляли никаких хлопот. Деловито выходили к завтраку несколько пожилых семейных пар, раздельно скучали на верхней палубе случайные молчаливые мужчины и женщины из тех, кто обычно предусматривает многое, которые и на этот раз рассчитывали получить хоть какое-то удовольствие от своего неспешного перемещения по широкой реке.

Утром пароход останавливался в очередном городе, почти все пассажиры уезжали на экскурсии, экипаж занимался работой, матросы принимали свежую провизию, скатывали водой просторные палубы, красили по необходимости инвентарь. Так было всегда: утро – город, вечер и ночь – неспешный ход по тёмной воде, изредка отражающей далёкие береговые огни.

На одной из пристаней на борт парохода поднялись двое. Засмотревшись на них, Томбс громко уронил ведро на палубу.

Называть их мужчиной и женщиной было, наверно, рановато. Первой шла удивительной красоты девушка, за ней, улыбаясь, легко нёс чемоданы высокий широкоплечий мальчишка.

И официантка из нижнего салона тоже разбила тогда стопку тарелок.

Случилось так, что именно после остановки в этом городе погода странным образом изменилась: солнце стало светить как-то по-особенному, не отвлекаясь на долгие споры с облаками; из-за дальних равнинных гор всё чаще стал прилетать на реку ветер с необычным, счастливо тревожащим дыхание запахом солёных волн.

Очень скоро к молодым пассажирам устремилось общее заинтересованное внимание всех плывших на пароходе. Совсем не желая выделяться среди прочих людей ни голосами, ни поведением, девушка и юноша простыми, лёгкими движениями, взглядами и улыбками во всём казались другими, чем-то неуловимо не похожими на остальных. Каждый раз, появляясь на палубе, они были вместе; прогуливались, держась за руки; в одном направлении одновременно смотрели на медленные низкие берега, подолгу разговаривали, потом так же неспешно вдвоём уходили в каюту.

Девочкам из школьных экскурсий теперь уже непременно требовалось в своих играх пробегать мимо новой пассажирки, а некоторые, особо быстроглазые, уже на следующий день закалывали волосы в пышных прическах так, как она, и старались приветливо кивать старшим, выходя утром в салон к завтраку.

Веснушчатый юнга первым из экипажа умчался в город на ближайшей же береговой стоянке и, ещё не закончилось окончательно медленное росистое утро, как он, притащив откуда-то полную фуражку оранжевых абрикосов, со страшным смущением, в полной уверенности, что его никто не видит, высыпал подарок под приоткрытые жалюзи, на подоконник её каюты.

Самая младшая буфетчица и до этого случая, так просто, по характеру, всегда собиравшая при случае цветы на берегу, для себя, «для настроения», невзначай поставила милый полевой букетик на столик, зарезервированный для молодой пары в обеденном салоне.

Девушка-пассажирка привлекала общее внимание своей пока ещё тайной, неуловимой, не каждому ясной, но уже жаркой, стремительно приближающейся к жизни красотой, а её точный смех, не обращённый ни к одному из посторонних, заставлял окружающих мужчин произносить пустых слов меньше, чем обычно, а то и попросту опускать глаза, проходя мимо.

Томбс с первых же дней, помогая по необходимости буфетчикам в салоне, отметил, что юноше всегда удавалось смотреть на свою подругу по-настоящему взрослым спокойным взглядом. Говорил он мало, а улыбался только ей. На любое обращение за общим столом с просьбой передать какой-нибудь уж очень милой и настойчивой даме соль или салфетку он отвечал всегда ровно, негромко и одинаково. На незначительные вопросы пассажиров-мужчин о прелестях предстоящей стоянки в очередном городе он не спешил что-то говорить, но ответив и считая свою миссию по отношению к постороннему человеку выполненной, всегда немедленно и нетерпеливо возвращался взглядом к ней.

Малая деталь – Томбс работал в тот день на палубе и стал случайным свидетелем, как один из скучающих господ грубовато, да-да, именно так, не то, чтобы совсем уж грязно, а просто привычно и скучно произнес неприятное слово в присутствии молодой пары. Или господин нарочно желал показаться девушке опытным и циничным, или же его воспитания хватало только на вечерний преферанс, но в ответ одновременно возникли и милое женское недоумение, и угроза на лице юноши.

Ясный взгляд как прозрачная светлая сталь, как нож у глаз собеседника, – Томбс всего лишь однажды видел такое в своей жизни, давно уже, в ночной портовой драке, а тут, на тебе, мгновенно всё вспомнил.

После этого досадного случая Томбс стал жить в ожидании чего-то тревожного, принялся гораздо пристальнее наблюдать за удивительными пассажирами, специально выбирая моменты и возможности, чтобы почаще видеть их.

Каюта для молодой пары была заказана самая лучшая, но погода удивляла своим великодушием и они, как и другие пассажиры, много времени проводили на палубах. Не искали нарочного уединения, но как-то всегда получалось, что Томбс замечал их только вдвоём.

Шли дни путешествия – двигаясь к устью, река наливалась гигантской водной силой, оправданно казалась шире и просторней, каждое утро дальние берега рассмотреть было все трудней, а опасность такого пространства все чаще становилась предметом легкой озабоченности общих послеобеденных разговоров, привычных для публики, собиравшейся в музыкальном салоне.

Дневная жара заставляла допоздна держать окна и в курительной комнате, и в кают-компании, и в салоне открытыми. Никто не был против легких ветерков.

Выполняя рабочие распоряжения капитана, Томбс частенько легкомысленно нарушал правила, когда пробегал по палубе мимо распахнутых пассажирских окон, при этом он, конечно же, не отвлекался, не обращал никакого внимания на звуки рояля и резкие взвизги хохота пожилых дам, но кое-что всё-таки успевал замечать.

Как-то поздним вечером, когда звезды уже укрупнились и заняли свои точные места на тёмно-синем небе, Томбс в очередной раз не удержался и заглянул через приоткрытое окно в прозрачные занавеси музыкального салона. Мальчишка полулежал на угловом кожаном диване, опустив голову на колени сидящей девушки, а она, засмотревшись в тихом молчании на далёкие звезды, гладила его по светлым волосам.

Матросу Томбсу редко доводилось радоваться в привычных жизненных ситуациях, поэтому он сильно тогда удивился своей широкой улыбке.

На третий вечер одна из уважаемых дам, собравшихся помузицировать, таинственно рассказала всем, что вроде бы ожидается скорая свадьба, что молодые едут на встречу к его родителям, что он моряк, штурман, и – старушка закатила глаза – скоро юношу ждёт значительное с точки зрения карьеры кругосветное плавание! Рассказ нечаянно услышала официантка, разносившая по салону чай и пирожные, и к концу дня весь экипаж обсуждал такую на редкость сердечную новость.

Вспоминая хорошее, Томбс уже не смотрел на случайного собеседника, говорил прямо и решительно, не замечая, как на звуки его громового голоса из тёмных трактирных углов выползают какие-то дряхлые и мутные типы, в рванье, в помятых и грязных форменных фуражках, с потемневшими золотыми серьгами в ушах, хромые, слепые, с гнилыми ухмылками, с жадным блеском пьяных глаз.

– Угостишь, приятель?

Все пили его ром, слушая и с пониманием кивая лохматыми головами.

Старшему матросу Томбсу не нужно было скрывать от них своих радостных слез – он продолжал рассказывать.

В тот вечер, накануне, капитан разрешил долгожданный фейерверк.

Мероприятие случалось почти каждый рейс, но обязательным условием праздника должна была быть или очень хорошая погода, или нормальное состояние капитанской поясницы. Тогда эти обстоятельства к удовольствию путешествующих совпали, команда спешила с подготовкой, шеф-повар на утренней стоянке лично выбрался на городской рынок, накупил свежайшей летней провизии и дорогих вин, пассажирки готовили свои лучшие платья. Дети радостно шумели.

Забот на Томбса свалилось много, он в прекрасном настроении носился по пароходу, помогал всем, участвовал во всех подготовительных мероприятиях, надувал разноцветные шары, откликался на просьбы, хохотал над неуклюжестью и смущением взволнованного предстоящим событием рыжего юнги, и уж, конечно, старался точно и безукоризненно выполнять все приказы капитана.

Потом, уже ближе к полуночи, когда пароход выкатился в тихом движении на самую середину черной и бескрайней реки, грянул фейерверк!

По такому случаю оставались включёнными все палубные огни, прожекторы и праздничные гирлянды, на палубах гремела музыка, смеялись даже те, чьи лица оставались скучными с самого начала пути.

Кто-то попросил Томбса принести шезлонг, и он, лихо козырнув, прогрохотал каблуками по трапу.

Внизу, в темноте кормовых надстроек, стояли два человека.

В жёстоком упрямстве наклонив голову, юноша что-то с резкостью говорил своей спутнице, крепко держа ее перед собой за слабые руки, а она отвернулась, кусая кружево маленького платка. И, кажется, плакала.

Томбс, незамеченный, тихо ступая по деревянной палубе, развернулся в другую сторону. Сердце его почему-то тогда страшно стучало.

Потом праздник закончился, все разошлись, матросы и ресторанная обслуга сделали привычную приборку, вахтенный помощник выключил лишнее наружное освещение. Пароход продолжал свой путь по великой реке.

В каюте боцмана под добрые слова Томбсу налили стакан рому.

Спал он в ту ночь тревожно.

И проснулся, сброшенный с койки рёвом аврального гудка.

В сером рассвете уже скрипела за бортом, покачиваясь на тросах, спасательная шлюпка. Было пронзительно холодно и сыро от обильной росы, осевшей на ночь на корабельном металле.

– Пойдёшь загребным, пошевеливайся!

Томбс даже поначалу и не сообразил, о чём же таком непременно нужно спросить у боцмана, почему это всё происходит, зачем их так рано подняли, по какой причине назначена такая непривычная суета. Его ошеломил железный голос капитана, доносившийся до нижней палубы через рупор; кроме того, Томбс успел сильно стукнуться коленом на трапе, сбегая к шлюпке. Раздались женские крики.

– Помогите же ему! Помогите!

На капитанском мостике металось белое платье.

– Возьми фонарь! И веревки.

Боцман хлопнул Томбса по спине, ухмыльнулся, ткнул пальцем в сторону мостика.

– Эта, молодая, кричит… Требует скорее спасать. Говорит, что её парнишка совсем плавать-то не может! Моряк, тоже мне! Наберут детей на флот!

Со своим тяжеленным веслом Томбс справился быстро и правильно. Как вцепился в него дрожащими от волнения руками, так и не выпускал до самого берега. Неделю потом волдыри с ладоней через тряпочку сводил, с дикой болью даже за самую лёгкую работу брался, и спать ложился тоже страдая.

Капитан определил их шлюпке правильный курс ещё до отплытия, да и потом еще долго рычал вдогонку с мостика в рупор, подправляя движение по серой реке.

Боцман прислушивался к командам, рулил, отхлебывая понемногу из своей фляжки.

– …Не спалось мне, уже под самое утро проверял вахту. К штурманской рубке только подошел, как она пробежала мимо… В платье, босая. Капитана требовала, кричала криком… Ну, я-то сразу понял, что беда.

По реке далеко раздавался стук весел и обратные знакомые голоса с невидимого уже в рассветной дымке парохода.

– К капитану бросилась плакать, все повторяла, что тот её…, ну, жених-то который, бросился за борт. Да, так прямо и кричала, что бросился, что она виноватая, что это она обидела его! Чем, чем?! Откуда мне знать, она вся в слезах была, ничего толком другого-то и не говорила. Умоляла спасти, на колени падала.

Река действительно сильно остыла за ночь, Томбс дрожал от каждого движения, допускавшего влажный воздух за ворот рабочей куртки. Он поднимал своё весло над водой, следил за правильными общими взмахами тяжёлых лопастей, изредка оборачивался и очень спешил увидеть того, кто сейчас был так несчастен.

Плыли они очень долго, казалось, что всё напрасно, что уже никого и никогда не найти им в такой большой воде.

Плавная безучастная зыбь ровно шипела по бортам шлюпки.

Раннее утро и гнетущий холод со всех сторон заставляли Томбса думать тупо, с медленным упрямством. «Зачем?!»

Широкая и ровная поверхность по курсу шлюпки обозначилась тёмной прибрежной полосой. Уже выделялись отдельные высокие деревья над песком, а они так ещё никого и не нашли.

– Вот он! Добрался!

Боцман привстал в шлюпке, протянул вперёд руку, указывая направление.

– Живой ведь, поганец… Сам доплыл.

Без команды Томбс бросил весло, соскочил в уже мелкую забортную воду, в несколько прыжков домчался до отлогого берега.

На сером песке сидел, сгорбившись, опустив голову в руки на коленях, человек. Разглядеть его лицо было трудно, но Томбс знал, что это именно тот, кому он радовался все последние дни рейса.

Не золотистые, как всегда, а спутанные тяжёлой водой тёмные волосы; обнажённое стройное тело, мокрые брюки, босиком.

С тоской посмотрел юноша на Томбса, не узнавая.

Другие матросы под предводительством боцмана с опаской подходили к ним от шлюпки с разных сторон.

– Верёвками руки ему вяжите! И ноги крепче спутайте!

Боцман угрожающе выкрикивал команды, размахивая багром.

Томбс искренне удивился.

– Зачем?! Он же никому, ничего…

– Уйди, защитничек! А ты подумал, как доставлять-то его на пароход будем? Прыгнет вот он опять посреди реки – поди, поймай, а потом ещё возьмет, да ненароком и до конца утопнет… Не мешайся.

Встав в полный рост, выше всех матросов, юноша с усталостью оглядел туманные прибрежные кусты и покорно протянул вперёд сложенные руки.

На обратном пути Томбс сам уже постарался, чтобы слёзы и пот мешали ему смотреть туда, где слишком близко, на ребристом дощатом днище шлюпки, уткнувшись в грязную неотлитую воду, лежал без движения связанный человек.

Потом уже, на пароходе, парня протащили по трапам вниз, в полутёмный трюм, накинули петлю не развязанной на руках веревки на крюк под потолком.

По всем правилам судоходства нужно было проводить неотложное следствие, выяснять причины, по которым пассажир парохода попал за борт; не пытался ли кто его таким образом убить или может он сам, тьфу-тьфу, захотел, что смертельное с собой сделать.

В трюм спустился капитан, долго орал на всех; жёлтый мятым спросонья лицом, страдальчески держался за поясницу.

Юноша молчал, не отвечая. На прикрытые глаза со лба, с волос сочилась ещё речная вода, изредка, в ответ на страшные капитанские оскорбления вспухали на лице упрямые желваки.

В тесном сумраке трюма матросам, стоявшим поодаль, за капитанской спиной, было неловко смотреть и слушать, но с любопытством и нетерпением они ожидали какого-то таинственного окончания этой странной истории.

Боцман предложил было капитану побить непочтительно молчавшего мальчишку, но тот махнул рукой и разрешил привести её.

Томбс тихо охнул и спрятался ещё дальше, в самый угол.

Он уже успел на палубе поссориться со своими товарищами и даже опрометчиво схватить за грудки боцмана, защищая от грубостей натворившего дел пассажира. Горячо и взволнованно Томбс уверял всех, что не могли юноша и девушка так ненавидеть друг друга, что этот смертельный поступок случился только от великой любви, что нельзя попусту сердиться на них.

Матросы смеялись над непривычными словами, устало ругали парня, говорили, что в жизни так не бывает.

Скоро привели в трюм девушку.

Капитан и её пытался заставить говорить об истинных причинах произошедшего, время от времени кричал и, размахивая руками, спрашивал, что же с ними обоими ему теперь делать, сдать властям или решиться на что-то другое, но девушка только тихо плакала, держа ладони у рта.

Двое не смотрели в глаза друг другу.

Юношу было жалко. Обессилев, худой, в мокрых и грязных белых брюках, он еле стоял, держась связанными руками за высокий крюк, она – плохо причёсанная, с опухшим от слёз лицом, опустилась перед ним на колени.

Через час капитан утомился и закончил допрос, приказав поскорее подавать завтрак себе в каюту. Матросы увели, поддерживая под руки, девушку, боцман ткнул Томбса пальцем в живот.

– Охраняй. Скоро подменю. И чтобы без всяких там шуточек, без жалостей, смотри у меня, гуманист!

Все быстро ушли, в трюме остались только далекий гул машины за переборкой и очень неприятная для матроса Томбса тишина. Ну, конечно, и тот, что так безнадежно крепко связан…

Томбс пытался ходить около двери, считал собственные шаги, изо-всех сил стараясь не поворачиваться под свет тусклого фонаря, и был уверен, что такие, прежние, взгляды и улыбки нельзя испачкать никакими обидами и допросами.

Юноша что-то тихо простонал, вскрикнул.

Томбс с поспешностью протянул к его губам кружку с водой, но пассажир прикрыл глаза и медленно, отрицая помощь, покачал головой.

Томбсу хотелось или крепко уснуть, или немедленно броситься за борт.

Заслышав стук боцманских башмаков на трапе, Томбс решился, рванулся из своего угла к юноше, прошептал, придвинувшись к нему вплотную.

– Держись, дружище, прошу тебя! Вы же ведь не поссоритесь, верно?! Держитесь, ладно…

Этим же утром их высадили с парохода в случайном городе, где, как всегда, были предусмотрены привычные экскурсии для других пассажиров.

Тяжёлые шаги, опущенные плечи, одинаково бледные лица – они с общей неуверенностью, торопливо, не держась уже за руки, сошли по деревянному трапу на берег.

Матросы и официантки смотрели на такое бегство украдкой, со шлюпочной палубы, из-за занавесок салонов и ресторана, юнга напрасно махал им на прощание, стараясь быть замеченным, одна из младших девочек-пассажирок не сдержалась и громко заплакала.

Наступила тишина.

Старший матрос Томбс грохнул пустой кружкой по столу.

– Так всё и было, ребята.

Толпа вокруг него зашевелилась, сразу же высунулся из первых рядов беззубый инвалид, смачно сплюнул на пол.

– Денег она у него, что ли, попросила?

Бродяги дружно захохотали. Татуированный моряк жадно задышал в лицо Томбсу.

– А ты, приятель, тоже на что-то рассчитывал? Ну, с этой…, с пассажиркой-то?

Старший матрос Томбс ещё раз пристукнул глиняной кружкой о стол, поднялся со скамьи, одёрнул тужурку, строго посмотрел на незначительного ростом пьяницу.

– И среди видевших Канарские острова бывают болваны.

Хозяин заведения, за свою жизнь наблюдавший много конфликтов среди серьёзно настроенных мужчин, подскочил к Томбсу, требуя немедленного расчёта.

Старший матрос бушевал, но не действием выпитого рома, а желанием защитить то, что долгие годы держало его душу в правильном и нежном тепле.

– Эх вы! Ничтожные ваши личности, мелкие ваши желания! Идите в свои заморские страны, убивайте своих китов и дальше!

Совсем ему расхотелось говорить с этими морскими сволочами.

Ноги сами несли к зоопарку, но Томбс сделал над ослабевшим характером большое сознательное усилие и вернулся к вокзалу. Зачем ему идти куда-то ещё? Главное он уже видел.

Он, один, чувствовал всё. Нельзя же было рассказывать и дальше таким черствым, непонимающим людям о своей громадной нечаянной радости. К чему им знать об этом?!

Совсем недавно, на аллее зоопарка, он увидал ту девушку, юную пассажирку с того самого парохода. Нежную, красивую. И даже этого события хватило бы старшему матросу Томбсу для собственного тихого счастья на многие годы вперед. Но…

По спуску мощёной дорожки, незаметно выглядывавшей из-за больших деревьев, к ней тогда подошли двое, статный молодой господин и маленький кудрявый мальчик с солнечным лицом. Мужчина был широк плечами, в дорогом костюме, сильная ладонь в тонкой перчатке бережно лежала на плече мальчугана.

Женщина, мужчина и ребенок с внимательной доверчивостью смотрели в глаза друг другу, вместе смеялись, держались в круг за руки.

Мужчина на секунду отвлёкся, привычно охраняя покой дорогих ему людей, оглянулся по сторонам. Увидал изумленного Томбса. Узнал.

Тот же взгляд – как нож. Как уверенный сильный стальной клинок. Как приказ не узнавать.

Через мгновенье мужчина спокойно, на прощанье, улыбнулся Томбсу.

И они втроём ушли по аллее.

«Господин-то строгий, в штатском костюме. Наверно давно уже отошёл от морских дел. Ну и правильно, ну и нечего… Морякам не всегда удаётся правильно воспитать сыновей, сыну нужно видеть отца каждый день».

Старший матрос Томбс дремал в ночном вагоне и гордился своей жизнью.

Последний удачный контракт мистера Вэна

Люди будут постоянно взывать о помощи,

даже в тех случаях, когда могли бы справиться сами.

Не очень-то и спеша, огромный танкер высунул тупой нос из тесноты причалов на простор морского канала. Шевельнулся наверху, в переплетении его антенн, сигнальный флаг, жёлто-красный, как лист осеннего клёна. Воздушная волна прощального гудка туго проплыла над портовыми сооружениями и на миллиметры вогнула внутрь плоскости светлых зеркальных окон Башни.

Примерно в это же время, поворачиваясь у дальнего пирса, перечеркнула небо стрела портального крана – и оттуда мгновенно примчался в Башню солнечный зайчик.

Затем точно по графику лязгнул сцепками около склада состав рефрижераторных вагонов, подавая себя к погрузке. Диспетчер поднял телефонную трубку и тут же в Башню метнулся и спрятался внутри её нетерпеливый звонок.

Башня – мозг большого порта.

Сто лет назад в ней работали и отдыхали лоцмана, а в последнее время её верхний этаж сверкал в закатных и рассветных лучах четырьмя громадами тяжёлых офисных окон.

Внутри голубых стекол, внимательно рассматривая весь мир и оставаясь невидимым для других, по привычке заложив руки за спину, стоял мистер Вэн.

Понемногу опускался в затоне гигантский железобетонный док, почти готовый принять на свою спину приготовленный к ремонту ржавый траулер; въезжали в северные и западные ворота порта колонны больших машин и, через некоторое время, тяжелогружёные, также ровно покидали его через южные.

А мистер Вэн всё стоял.

Чуть, совсем немного, пылили в стороне пять составов с минеральными удобрениями из Китая, громыхали пока ещё ровной, нераскроенной, сталью судоремонтные площадки, сновали внизу оранжевоголовые люди и зелёные черепахи-автопогрузчики, а мистер Вэн продолжал смотреть в огромные окна, лишь изредка шагая по мягкому ковру кабинета; задумчиво отвечал на звонки, изредка присаживался в тяжёлое просторное кресло.

К тому, что люди называли его просто мистер Вэн, он привык.

Привыкли и они, потому что всё, что на сотнях гектаров порта двигалось, поднималось, гудело, блестело фосфором электросварки, всё – и короба тяжёлых судоремонтных доков, и сияющие штабеля ровно нарезанных алюминиевых болванок, и горы каменного угля; всё, вплоть до последнего кривого гвоздя, вбитого сегодня ранним утром в палубную доску самого грязного, самого крохотного портового буксира – всё это принадлежало только одному человеку.

Мистеру Вэну.

Именно поэтому и стоял он так вот уже много лет, каждый раз вплотную к одному из просторных, во всю стену, от пола до потолка, окон, наблюдая за подробными выгодными движениями внизу и управляя жизнью империи, созданной когда-то исключительно по его воле.

Внутрь Башни допускались только избранные. Лишь несколько технически необходимых людей могли с уверенностью утверждать, что были там и видели прочно стоящего на светлом ковре, лицом близко к невидимому стеклу, серебряного человека.

Крупная фигура, всегда в сером костюме, резкие черты волевого бледного лица, седые вьющиеся волосы – мистер Вэн действительно походил на серебряное изваяние, оттенённое чёрными линиями.

Профиль, сплошь из презрения, и надменная губа – одинокий волк, однажды почувствовавший вкус бурной финансовой крови и никак не желающий остановиться, разжать всё ещё тугие клыки.

Тысячи людей во всем мире работали на мистера Вэна, не зная о нем ничего и даже не догадываясь о том, что он есть. Моряки разных стран, английские докеры, аргентинские шахтеры, даже те, важные, в столицах, имеющие такое образование и манеры, которых у мистера Вэна никогда в жизни не было.

Протрубил на военном корабле вечерний рожок, означая правильный заход солнца, через несколько минут и сам оранжевый шар упал на нить далёкого горизонта.

Мистер Вэн вздохнул, опустил напряжённые плечи. Постоял у окна, перешёл к столу, перенёс откатившийся в сторону карандаш на положенное тому место.

Помедлив сел. Достал из стола толстую тетрадь в кожаном переплёте, попробовал читать, листая. Отложил. С излишней осторожностью, почему-то оглянувшись на дверь, отыскал в нижнем ящике стола очки и неуверенно устроил их на переносице.

Набрал телефонный номер.

– Добрый вечер. Мне необходимо услышать Аду. Да, рекомендовали…

После недавней смерти жены он часто вспоминал их общую юность – и всегда мрачнел от осознания потери. Лучше её не было… Никого, кроме жены, не было в жизни мистера Вэна.

Он, начинающий журналист, и она – рыжее счастье.

Он, обнимая по утрам весь мир, покупал для неё маленькие чудесные цветы у добрых торговок на ближних рядах, а она, смеясь, всегда и при всех утверждала, что случайно нашла себе самого лучшего.

Он пытался тогда быть писателем – и рукописи в карманах его плаща не слишком часто встречались с медными монетами.

Угнетаемые невозможностью жить так радостно, как требовала их молодость, они решились, и он ушел в рейс, в Атлантику, на путину. Три месяца удивлялся в редких письмах, что деревянные бочки в трюме сейнера пахнут лесными грибами и осенью, а когда под конец чуть не сошел с ума от горя разлуки, поклялся и ей, и себе, что всегда – понимаешь, всегда! – они будут вместе.

Он обещал ей всё-таки стать известным, для заработка днем гнул спину на разгрузке портовых вагонов, а вечерами на крохотной кухне писал про океаны…

Потом были громкие и отчаянные дела в профсоюзах, затем – собственный бизнес. Он рвал конкурентов, мстя всем за голодное начало собственной жизни и за бедные платья её, когда-то восемнадцатилетней.

Два месяца назад, в минуту, последнюю для принятия таких решений, он, очнувшись от наваждения обыденных дел, распорядился сбить уже готовые стальные буквы с бортов нового танкера, построенного на его верфях и полностью готового к спуску на воду.

Распорядился назвать корабль именем жены. Зачем? Пожал плечами. Чтобы помнили… Кто?

Детей у мистера Вэна не было. Только по этой причине он слишком часто вытирал ее слёзы грустными весенними вечерами.

«Чтобы помнили? А сам?! Что ты сделал, чтобы не забывать, чтобы исполнить обещанное ей когда-то?»

Приняв решение, он стал чувствовать, что нетерпелив. Не обманывал, не льстил собственному голосу, не уговаривал себя выдавать многое забытое за правду. Просто понял, что может написать книгу. Для неё, о ней, о них…

Тысячи ярких мгновений, когда-то удививших его и вскоре ненужно упавших в жизненный сумрак, стали проявляться так отчетливо, как будто происходили вчера.

В конце каждого дня, окинув требовательным взглядом остановившуюся портовую суету за окнами Башни, он садился писать. Доставал из стола тетрадь, с нетерпением, почти жадно, читал несколько последних готовых страниц, закрывал глаза и вновь, как и когда-то, разговаривал с ней…

Часто, не в силах сдержаться перед каким-то внезапным, чувственным образом или важным размышлением, и укоряя затем себя за поспешность, мистер Вэн оставался в Башне и на ночь. Так в других его толстых тетрадях появлялись рассказы – стремительные и точные, как японские сюрикены; в строчках которых даже и не могло присутствовать ни пылинки лжи.

Отвлекаясь на малое, он всегда помнил о главном – о книге.

Краткой мыслью каждого из своих рассказов он пытался что-то объяснить, в чем-то упрекнуть невнимательных и нелюбопытных людей, из которых, по его непреклонному убеждению, и состоял весь окружающий мир. Он не хотел никого учить или укорять в скудости их жизни, он просто говорил, что можно жить не так.

А книга…

По-прежнему честно и вновь волнуясь такой возможностью, он говорил ей о своей любви; о том, чего не успел в спешке жизни и не смог для неё сделать; извинялся, клял себя за нечаянную когда-то грубость, ненужно возникшую в то проклятое время, когда ничего не получалось, когда не было досыта даже самой простой еды, а вечерами они ложились спать в холоде; за то, что редко целовал её потом, когда вокруг них были уже люди в дорогих одеждах.

Твёрдо убеждённый, что в таком деле ему нельзя быть смешным или слабым, мистер Вэн обратился к профессионалу.

Столичный книгоиздатель, давний знакомый, человек не его бизнеса, поэтому никак не враг, а своей тонкой язвительностью скорее похожий и близкий, всё равно принял его с удивлением.

– Ты пишешь?! Ты?!

Задумчиво кусал ногти, читая. Не моргая острыми чёрными глазами, внимательно смотрел прямо в лицо, прочитав его рассказы.

– Это действительно написал ты? Когда? Почему не говорил раньше…?! Убил бы за такую застенчивость. Печатаю.

Мистер Вэн потребовал тайны.

Издатель искренне хохотал, обещая только через год раскрыть имя автора. Даже обязался дать письменное подтверждение.

– Тебя ждёт успех, гарантирую. А то, что эти славные рассказы написаны тобой, читатели узнают вовремя, никак не раньше чем через год. Или после твоей смерти. Представляешь анонс: произведения покойного мистера Вэна! А?! Каково? Уверен, это поднимет тираж процентов на тридцать.

Издатель славился в обществе изящными шутками.

Мистер Вэн медлил, сомневаясь уже в другом.

– Ты мне не льстишь?

– Разве моего мнения недостаточно?

Человечек постучал ногтями по блестящей поверхности большого стола, заваленного книгами и рукописями. Опять резко взглянул из-под лохматых бровей.

– Хорошо. Если не веришь мне, то кто же тебя тогда убедит?

Подошёл ближе, задумчиво тронул его за светло-серый рукав пиджака. Улыбка была хитрой и доброй.

– Странно, но говорите вы с ней об одном. Очень по-разному, но об одном и том же… О вкусе жизни. Она пишет тонкие маленькие рассказы, издавать такие неимоверно сложно. Живёт в твоём городе. Если не хочешь, не говори подробно о себе, просто дай почитать ей написанное. Думаю, что мнение Ады будет честным…

Большие чёрные деревья не успели ещё просохнуть после ночного дождя, а к полудню их уже накрыло первым пушистым снегом. Неуверенное осеннее солнце светило вдоль главной парковой аллеи, отражаясь от мелких луж прямо в лицо, что давало возможность мистеру Вэну прятать радостные глаза за тёмными очками.

Снегопад случился неожиданным и обильным, но закончился вовремя и совсем не расстроил собой планы мистера Вэна.

Тишина. Солнце.

С тёмных веток в высоте, над аллеей, капало, а сквозь мокрый снег на обочине виднелась всё ещё зелёная трава и сорванные недавними ветрами с деревьев живые листья.

Почему-то волнуясь о том, как будет выглядеть, он захватил с собой чёрный плащ. Едва водитель остановил лимузин у ворот парка, мистер Вэн поспешно вышел. Надевать шляпу, по его мнению, сегодня было излишним.

Тот телефонный разговор оказался кратким.

– Хорошо. Мы с сыном по субботам гуляем в парке.

Со стороны редких прохожих, попадавшихся навстречу, все они, наверно, выглядели обычными: почтенный господин, стройная, в легкой одежде, молодая женщина, маленький мальчик.

Они шли по старым аллеям, он вслух удивлялся, что так мало знает о парке, Ада отвечала на простые вопросы, мальчик играл с красными блестящими листьями.

Мистер Вэн ничего не говорил о себе, один раз, правда, отшутился: «Почти на пенсии…»

Когда при встрече мистер Вэн представился, поклонившись, она взяла за плечи и тесно прижала к себе сына:

– А это Гленарван.

Было радостно, солнечно, редкие полоски снега упруго сминались под ногами.

К неудовольствию мистера Вэна, он с самого начала поспешил, пытаясь договориться.

– Я ни в коем случае не требую от вас бесплатной работы, нет!

Ада отвернулась, тронув перчаткой лицо.

– Не беспокойтесь о деньгах, ваши рассказы мне интересны.

– Тогда, как только их напечатают, я оставляю за собой право вознаградить вас, Ада. Хорошо?

– Оставляйте право себе, мне ничего не надо.

Женщина улыбнулась, глубоко вздохнув, поправила шарф.

– С делами покончено, просто гуляем?

– Просто провожаем осень.

Несколько минут они согласно молчали, затем начался легкий разговор о природе, он старался быть учтивым, вспоминал свои морские приключения, изредка и нечаянно касался рукой её плеча.

– Глен! Смотри, смотри, на дереве белка!

Он искренне признался, что ему интересны обыкновенные люди, стремящиеся к необычному.

На выходе из парка в город мистер Вэн, бесстрастно выслушав громкие предложения многочисленных продавцов, купил Аде поздние цветы. Она так посмотрела ему в глаза, что пришлось улыбнуться:

– Они лишены того, чем обладаю я – счастьем дарить цветы. Они имеют только возможность.

– Мама, а можно я немного понесу эту красоту?!

Глен бережно обнял букет, прижавшись раскрасневшейся щекой.

– Этот цветок пахнет мармеладом! Вот ещё… А этот, красный… Как будто я уже поел мармелада.

Они, взглянув друг на друга, рассмеялись.

Улицы возле парка были приятно пустынными, но ни мама, ни сын не обращали никакого внимания на большую серую машину, с послушанием крадущуюся в сотне шагов позади.

Освободившись вскоре от букета, Глен поднял, как шпагу, короткую ветку и побежал за полосатым котом, который бессовестно и подло пробовал нападать на окружающих воробьёв.

– Постой же ты, презрелище презренное!

По какому-то незначительному поводу Ада первая упомянула о менестрелях, мистер Вэн откликнулся, затем некоторое время они увлеченно, одинаково полно говорили и о Тангейзере, и о Роланде.

Не назойлива, умна, немногословна.

Но любопытство в той или иной мере присуще всем женщинам и вскоре он скорее почувствовал, чем точно заметил, как Ада украдкой рассматривает его. Предупреждая возможно обыденные вопросы, ответил, что обеспечен.

– Откуда же пришел успех? На чём держится ваш бизнес? На разочарованиях менее целеустремленных людей?

Мистер Вэн, молча восторгаясь, не возмутился явным вызовом.

– Я всегда обращал внимание на маленькие новости – часто они потом перерастали в сенсационные. Другие ленились делать то же самое.

– Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

Мистер Вэн остановился.

– Вы всерьез так думаете?

Ада смутилась, отводя глаза.

– Это религиозное…

– Знаю. И уверен, что такие высказывания очень удобны для трусов и лентяев, которые не могут или не хотят на что-то решиться, изменить к лучшему жизнь близких и дорогих им людей, оправдывая свою собственную беспомощность.

И упрямая.

Побледнела, дрожа пальцами, кусает маленькую холодную перчатку.

– Ну и что! Даже если вы и правы, то пусть зло приходит в этот мир не через меня!

Пусть.

Мистер Вэн и сам не знал, что именно делало её лицо таким удивительно милым: беспомощные, когда-то сильно обиженные глаза, или лёгкие рыжие волосы.

Ещё она сказала, что работает в маленьком книжном магазине.

В следующую субботу мистер Вэн опять с необычайной решимостью отказался от дел в своей Башне.

Почти половину дня они гуляли в ботаническом саду, рассматривали таблички и надписи на странных, засыпающих в предзимье, деревьях.

Его вовремя предупредили – и перед поездкой мистер Вэн поручил своему водителю купить много белого хлеба.

Втроём они кормили в большом пруду диких уток, соревнуясь, бросали хлеб точно своим выбранным любимицам, не забывали баловать и громадных рыб, неспешно подплывавших из глубины к травянистому берегу, на который они пришли.

Глен фотографировал и рыб, и птиц.

– Постойте здесь вот так, вместе! Мама, замри, пожалуйста!

Мальчик направил объектив на мистера Вэна и Аду.

– Стоп, приятель, это лишнее…

Мистер Вэн закрылся ладонью.

– Но я же хочу…!

– Не надо.

Глен сморщился от внезапной боли, потирая запястье.

Она изумилась взглядом, но поняла.

Мистер Вэн поспешил признаться, и при этом ничуть не лукавил, что сын её чудесен.

Ада вздохнула, не стесняясь крохотных морщинок вокруг печальных глаз.

– Он встретит утро завтрашнего дня.

– Утро? Можно я покажу Глену место, где работаю?

Ведь не зря тысячи людей считали мистера Вэна очень практичным человеком.

Ворота порта распахнулись, императорский лимузин бесшумно вполз на свою законную территорию.

– Пошли пешком? Надеюсь, ты у нас не ленив?

Мистер Вэн заехал за мальчиком по указанному городскому адресу очень рано, оправдываясь перед Адой тем, как важно для него быть вовремя на работе. Мистер Вэн нетерпеливо стоял у подъезда, большая машина ждала его за углом.

Глен немного удивился, пробрался на роскошное кожаное сиденье по-мальчишески неуклюже, почти всю дорогу до порта смотрел в окно, молчал, окончательно просыпаясь.

– Пошли?

Утреннее солнце на безоблачно прозрачном небе, оранжевые стены складов, сверкающие ярко-жёлтыми гранями верхушки портальных кранов.

Порт и до мистера Вэна был похож на город, а став его собственностью, окончательно наполнился чёткими улицами и перекрёстками.

Асфальт, брусчатка, бетонные плиты, рельсы, опущенные вровень с поверхностью дорог.

Едва заметная колея разогретого прошлым летним зноем асфальта заполнилась недавно дождём. Напряжение рабочего дня ещё не наступило, машин на главной портовой улице они с Гленом пока не замечали, и мальчишка с интересом шел, ступая ногами по разным берегам этих речек, смотрелся в них, стараясь не нагибаться…

Из тесного судоремонтного тупичка на простор подъездных путей вдруг выскочил крохотный железнодорожный кран, стремительно развернул стрелу и снова умчался в свой звонкий труд. «Как собачонка, которая на секунду отскочила в сторону от драки для передышки и пополнения собственной злости…»

– Нравится?

Мистер Вэн ни на секунду не выпускал из своей руки крохотную ладошку.

– Да. А парусные корабли в порту есть?

– Конечно, есть… Но для начала давай-ка заглянем сюда. Я когда-то здесь работал. Очень давно.

Среди современных перегрузочных комплексов, разделённых обширными газонами и тротуарами, спряталась старая кочегарка. Несколько раз проектанты предлагали её снести, но мистер Вэн всегда оправдывал существование чумазого зданьица его полезностью: пусть, мол, там сжигают мусор, остатки картонной тары, обломки деревянных поддонов. Ну, и получают хоть и небольшое, но бесплатное тепло.

Шершавая дверь с шорохом отворилась.

Мистер Вэн подобрал полы плаща, наклонился, шагая в жаркий сумрак по низким ступенькам.

Всё осталось прежним.

Жестяная труба вентиляции под потолком, накрытая многолетним слоем пыли, прорезанная самодельными жабрами-решётками. От движения воздуха шлаковая пыль на решётках шевелилась толстыми рыжими червяками.

Потный кочегар только взглянул на них из-под ладони, рассматривая сквозь ослепительные отблески топочного огня. Промолчал. Вновь решительно взялся за лопату, мелкий мокрый антрацит послушно вздыхал, ложась на уже раскалённые предыдущие комья.

В топке пламя ревело так, будто там просыпались ящеры, ушедшие в уголь миллионы лет назад.

– Это мощная установка?

Мистер Вэн не сразу заметил, что Глен испуган.

– Не очень. Совсем, впрочем, не мощная. Здесь неподалёку есть другая, современная. Хочешь посмотреть?

– Нет.

И уже на улице, на свежем воздухе, повеселев лицом и голосом, Глен остановился и остановил на тротуаре его.

– А знаете, в созвездии Лебедя есть одна очень огромная и яркая звезда! Она мощностью в пять миллионов тысяч вольт! Представляете?! Вот!

– Ого!

Они шли по главной дороге, болтали о разных случайностях, хохотали, совпадая словами, останавливались около интересных зданий и механизмов, переходили в другие переулки, но всё равно неуклонно приближались к сияющей Башне.

– Мистер Вэн, а вы покажете, где здесь делают суфле скумберии? Мы с мамой иногда покупаем, это очень вкусно, если с картошкой.

– Что?! Как ты сказал? Скумберия?!

На застеклённых просторах своей Башни он не стал исполнять привычный ритуал подготовки к ежедневной работе. Подвёл Глена сначала к одному окну, затем к другому, с удовольствием, неожиданным для самого себя, принялся рассказывать любознательному мальчишке обо всём том, чего они не смогли увидеть внизу, когда проходили по улицам и аллеям.

Порт вовремя наполнился густым и осмысленным движением.

– Мистер Вэн, а зачем столько много людей?

– Так необходимо для успешной работы, лишних нет.

Глен ненадолго притих.

– А почему здесь, в Башне, работаете вы, а не кто-то другой?

«Вот так и влюбляются в маленьких разумных детей…»

– Я больше всех желал этого.

– Но ведь любому человеку хочется командовать, а не подчиняться!

– И тебе тоже?

– Ага! Всё сверху видишь, отдаешь приказы по телефону! Здорово!

– Ну, если так…

Мистер Вэн встал у окна близко и одинаково с Гленом, обнял его за плечо.

– Тогда, малыш, всё зависит от твоей готовности подвергнуть себя невероятному напряжению.

На следующий день, соблюдая предварительную договоренность, мистер Вэн принимал у себя в Башне крупного поставщика металла.

Разговор поначалу был привычным, ожидание отказа в выгодных условиях заставляло гостя постоянно лукавить быстрыми глазами.

Но почему-то мистер Вэн позволил себе задуматься, потом ещё раз и ещё…

Поставщик вскоре радостно уполз из его кабинета с нужными бумагами, удивляясь и удивляя окружающих своими странными рассказами об увиденном.

– Не тот уже старина Вэн, мягок стал… Совсем не как всегда.

Мистер Вэн позвонил, улыбнулся звонкому ответному голосу, и почти сразу же вызвал секретаря.

– Подготовьте на пятницу совещание. Обязательно обеспечить присутствие директора управляющей компании. Тема – полная передача полномочий. Оформляйте документы.

– Но…

– В пятницу, ровно в двенадцать. Все должны быть готовы.

В среду они купили Глену щенка, а в четверг он пригласил Аду в кафе.

Она сидела напротив него, лёгкая, с тихими глазами, очень похожая на его жену в молодости.

Он устал от жизни, увидев же в первый раз Аду – захотел снова жить.

В пятницу, объявив свою волю и юридически отойдя от всех дел, он собрался лететь в столицу.

Личный самолет мистера Вэна стоял на выходе из ангара. С нетерпением он бросил плащ и газеты на соседнее кресло, набрал уже знакомый номер телефона. Гудки. Длинные, длинные, длинные… Чёрное бешенство ударило по глазам – поздний вечер, одна ли?

Она знала, зачем смотрит в кухонное окно и что должна сегодня увидеть в чистом ночном небе.

Полнолуние. Вот… Прошло всего лишь несколько минут, и неизвестная круглая тень надвинулась на сверкающую серебром Луну, остался исчезающий серпик. Вся затемнённая часть стала серо-розовой, очень непривычно, ярко и отчетливо проявились контуры морей и кратеров.

В прихожей глухо задребезжал телефон.

Легко вскочила со стула, щёлкнула светом.

– Да, я… Нет, Глен немного приболел, укладывала его спать, поэтому, наверно, и не слышала…

Ревели самолётные двигатели, даже через спинку обширного мягкого кресла прямо в сердце передавалась дрожь отчаянного разбега по взлётной полосе.

– Имею ли я право вот так…? Но я хочу об этом вам сейчас говорить! Я хочу сделать очень многое для вас… И для Глена.

Третий час они обсуждали его книгу.

Издатель быстро добился желаемого, но не скучал, а с удовольствием продолжал удивляться.

– Твоя рукопись – это…, это грубая мужская рубаха, на которой есть следы и крови, и пороха, остался на ней и пот сладкой женской истомы.

Мистер Вэн молчал и был невнимательным.

Глаза под лохматыми бровями сверкали, маленький стремительный человечек расхаживал по кабинету.

– Согласись, писательское ремесло похоже на удовлетворение плотских потребностей. Если человек графоман и может делать своими движениями приятное только самому себе, не ставя в известность окружающих и не интересуясь их мнением – это и есть самое настоящее рукоблудство! Если же автор, прежде всего, готов доставить удовольствие другим – он мужчина.

Я предпочитаю резкое, грубое начало: с первых же строчек, с первых движений героев – интрига, кровь, пот, мускулы, насилие – грубое овладение читателем! Но, заметь, я ничуть не пренебрегаю и прелюдией! Плавное развитие событий, неспешный подвод к самому главному, сияющему. Но не должен же автор заставлять читателя ждать, не должен затягивать вступление на целый том! Нужны короткие, сильные, точные действия. «Война и мир» или, допустим, описание природы у Фенимора Купера – чистой воды мазохизм! Бесконечное, растянутое на долгие зимние вечера, поглаживание женского бедра. И без результата…

– Извини, я должен позвонить.

– Она хороша?

– Мне обидеться до пощечины?

– Ну-ну, извини, не горячись. Значит, условия издания твоей книги…

Прыгнул, уселся удобнее на высоком стуле за обширным столом.

– Я подготовил полный текст нашего контракта, читай. Уверен, что мы с тобой всё подробно обсудили, но если… Поправки сейчас же внесут – и я готов его подписывать.

– Погоди. Выслушай меня очень внимательно. Измени контракт.

На обратном пути сначала было яркозвёздное небо, жадное стремление, сияющие глаза мистера Вэна.

Потом звёзды скрылись за внезапными облаками, за тучами.

Единственное место, где ни при каких обстоятельствах не должна была возникнуть такая длинная молния – именно это небо. Единственная цель, в которую она не имела права попасть – это самолет мистера Вэна. Но так уж случилось.

Рваный металл среди сосен догорел только к утру.

Тревожилась, скучала, печалилась до слёз.

Ждала звонка, бледнела, пытаясь догадаться, чем же могла обидеть.

И сын спрашивал о человеке, который был с ним когда-то так ласков и строг…

Через две недели Ада открыла дверь утреннему почтальону. Посыльный учтиво попросил расписаться и передал ей пакет, в котором было вложено письмо от издателя и другие плотные бумаги.

Всё ещё в халатике, кусая губы, она бросилась к телефону.

– Да, милая, чертовски неприятно, что об этом тебе говорю я… Он сам настоял. Все права на книгу он оставил тебе. Тираж огромный, будет ещё… Почему? Не знаю, но он умел предвидеть, был прозорлив… Считаю, что контракт очень удачный, впрочем, Вэну это всегда неплохо удавалось. Извини, но иное мнение меня уже не интересует. Деньги твои, воля – моего клиента. И я её выполню.

Затмение. Не на минуты, а на долгие годы.

У зимнего окна, в кресле, – женщина с всё ещё светлым лицом, рядом седеет крупной мордой медленный и мудрый пёс…

Гулко бьют кабинетные часы, в окружающем сумраке пахнет старой пылью, человек в чёрных одеждах привычно ровно читает стандартные строки. Нотариус бесстрастен, он давно высох лицом от постоянных прикосновений к людской жадности и злобе, но всё-таки, длинно и бегло перечитывая права, имущество и деньги, которые мистер Вэн когда-то оставил после себя, останавливается на одной из строчек завещания. Хмурится.

Имя.

Нотариус подносит лист дорогой бумаги под свет бронзовой настольной лампы, ещё раз беззвучно шелестит губами, оборачивается на календарь, и повторно читает странное имя.

– Говорят, он хотел продолжать иногда здесь работать…

Секретарь учтиво прикрыла за собой дверь и, удивляясь никогда не виденному, потрогала ладонью большое голубое стекло.

– Ничего не изменилось. Это хорошо.

Высокий юноша со стремительным взглядом прошёл вдоль стен кабинета, встал у тёмного стола, поднял и положил на место карандаш.

– Вам принести кофе, мистер…?

– Я – мистер?! Просто – Гленарван. Да, пожалуй, лучше начать с кофе.

Призывно, с радостным отчаяньем нового дня и новых смелых дел, встрепенулся внизу, под самыми окнами Башни, гудок маленького рейдового буксира.

Тёплые камни

Король с жадной злобой мстил своему народу.

Как тёмные волки рыскали его подручные по городам и селениям некогда славной, богатой и трудолюбивой страны. Тучные поля вконец истощились, люди, ещё совсем недавно радостные, теперь каждый день кричали от боли пыток, женщины сохли в горьких слезах, дети голодали, мужчины умирали на чёрных кострах инквизиции.

Страх жил в каждом.

Вельможи тряслись из-за своих больших денег – если их казнили в тюрьмах, то все богатства доставались королю и церкви.

Простолюдинов хватали, сжигали и топили в кровавых реках для порядка, чтобы не смущали речами соседей, и десятина их имущества всегда отходила доносчику.

Страшным было случайно услышать что-то опасное в родном, ещё вчера близком и счастливом дыхании…

В тот ранний рассветный час низкую приморскую равнину продолжал убаюкивать розовый туман цветущего майского шиповника.

По большой дороге, ненароком касающейся окраины рыбацкой деревушки, двигалось медленное общественное стадо: гулко перекликались коровы, звенели тонкими голосками овцы и козы, хрипло отзывалась старая собака.

Пастух шёл позади, ступая босыми ногами по прохладной пыли.

Несколько ночей подряд совсем близко гремели раскаты королевских орудий; люди, покинувшие где-то свои городские дома, бежали, спешили уйти подальше от сражения, многие плакали, опечаленные тем, что далёкие повстанцы из последних сил держатся, прижатые к невысоким и ненадёжным береговым скалам. На пути из столицы в темноте скакали курьеры, генералы и грозные чёрные всадники.

Теперь по этой тихой дороге, уходящей от деревушки в вересковые пустоши, шли разбуженные рассветом добрые домашние животные.

У последних домов пастух по привычке оглянулся, зевнул, мельком посмотрел на придорожную траву, вдруг испуганно подпрыгнул и побежал обратно в деревню, оставив брошенный кнут валяться в пыли.

Так уж случилось, что именно у стены его хижины старый пастух нашел утром её, лежащую в беспамятстве.

То ли из проезжающего ночью экипажа пыталась бежать пленница, то ли верховой конь, на котором она мчалась от погони, сбросил неловко свою хозяйку…

Со всей деревни собрались тогда рыбаки, начали грубо кричать, размахивать рваными соломенными шляпами и со смехом ругаться.

Почтальон рассказывал в толпе о том, что вчера весь день в соседней деревне целый отряд жандармов искал какую-то опасную мятежную преступницу; дети с любопытством рассматривали лежащую на траве у большого камня незнакомку, их отцы, собравшись в кружок неподалеку, равнодушно дымили трубками.

Сладким голосом, потирая руки и покашливая, почтальон уговаривал стариков поскорее сообщить обо всём в город – тогда их обязательно наградят.

Молодой рыбак Просперо молча раздвинул могучими плечами толпу, поднял девушку на руки и унес её в свой одинокий дом.

Ещё долго местные женщины в громком недовольстве расходились по окраинным улицам, осуждая закрытые глаза и дорогую одежду красивой горожанки.

К вечеру она на мгновенье очнулась, а услышав за распахнутым окном мычанье коров и звуки невежественных голосов, заплакала, и снова уснула в беспамятстве.

Просперо остался сидеть за столом, задумчиво поправляя пальцами фитиль свечи и изредка поглядывая в тёмное окно. Потом встал, хлопнул дверью и совсем скоро вернулся домой с соседкой-старушкой.

Маленькая горбатая женщина сноровисто переодела мечущуюся в бреду девушку в крестьянскую одежду, снова смочила ей губы отваром и ушла, перекрестившись на пороге. Рыбак помедлил и решительно бросил в печь богатое пыльное платье.

Стремительно обернулся, заметив чей-то любопытный взгляд за ставнями.

Только степные шакалы, большеглазые совы и опытные предатели смогли бы заметить в ту ночь человека, который несколько раз пробирался от окраинных деревенских домиков к бухте. С большими узлами он спускался к лодкам быстро, а последнюю свою ношу пронёс на руках бережно, ступая по прибрежным камням осторожно, как никогда в жизни.

На островке среди чёрных скал, к песчаному берегу которого Просперо привёл утром свою рыбацкую лодку, было много жаркого солнца, сочных плодов и вдоволь чистой прохладной воды в лесных родниках.

Привычно, по-хозяйски, молодой рыбак устроил привезённые припасы под навесом маленькой хижины, спрятавшейся в густой тени больших деревьев, без опаски вытянул лодку на белый берег и только потом поднял на руки девушку, до тех пор в тихом молчании лежавшую на корме.

На закате она открыла глаза.

– Как тебя звать?

Просперо взглянул в прекрасное лицо.

Мучительно долго девушка молчала, потом закашлялась.

– Я – Формана. А ты, незнакомец, кто?

Она были похожими внешне, как брат и сестра, и очень, очень разными, как только могут отличаться друг от друга юность трепетной городской женщины и могучая жизнь загорелого простолюдина.

Иногда он уходил на лодке, чтобы поймать к обеду несколько блестящих рыб.

Она с нетерпеливой грустью ждала его, смотрела из-под тонкой ладони на чёрные и огромно-страшные обломки скал в воде вокруг их острова, через которые он на рассвете искусно уводил свой маленький парусник от берега в открытый океан.

Она вздрагивала в задумчивости, пристально замечая чудовищные водовороты вокруг тех самых далёких скал.

– Мне страшно. Кажется, что отсюда нет выхода. Почему мы здесь?

Он ласково обнимал её, гладил по волосам, скрывая тайну.

– Ты же веришь мне? Ну, вот видишь… Не бойся – только я знаю путь к этому острову. Никто посторонний сюда не заглянет и скоро нас никто здесь не найдёт. А без моей защиты там, на другой земле, тебя могут обидеть.

– Но почему кто-то злится на меня издалека?

С добрым участием смотрел Просперо на девушку, так и не вспомнившую свою прежнюю жизнь.

– Милая моя Формана, нужно, чтобы вчерашние волны немного успокоились.

Поначалу она хотела всегда и везде быть вместе с ним, просилась в лодку, обещала посильную помощь в рыбной ловле и послушание, умоляла хоть один раз показать ей путь среди опасных скал к свободной воде, но он только смеялся. Уверял, что в океане совсем не опасно, что океан ничем ему не грозит и что он запросто справится со всеми трудностями и без неё.

По вечерам они сидели на тёплом береговом песке, убаюканные закатом и стремительно наступающей южной ночью, слушали песню знакомой маленькой цикады, так похожую на звон постоянного серебряного молоточка.

Днем, если им случалось оставаться вместе, Просперо чинил сети, а Формана танцевала рядом, неподалеку от порога их простой прибрежной хижины, высоко поднимая разноцветные юбки и дразня его лукавым взглядом. Иногда она просила его поиграть с ней в прятки в высоком кустарнике; оставаясь же одна, Формана читала книги, связку которых Просперо догадался взять в ночь побега у деревенского священника.

Однажды он вернулся из океана хмурый и очень уставший. Поцеловал руки Форманы, за обедом съел только хлеб и уснул, опустив голову ей на колени, беспокойно кусая во сне соль на своих жестких губах. Она впервые тихо заплакала, почувствовав неладное, осторожно высвободилась и ушла в хижину.

Сон молодого рыбака был смутно долгим. Давно привыкший к неудобствам жизненных обстоятельств, Просперо всю ночь ворочался на остывающем песке, изредка коротко стонал и скрипел зубами.

Все эти дни он ни разу не пожалел, что так дерзко увез девушку от опасного внимания злых, замученных постоянной тяжёлой работой, деревенских людей. Почувствовав, что скоро может случиться беда, он принял быстрое решение и ничуть не жалел о нём. Но вот сегодня… Угрожающие мачты сторожевого корабля ждали его у выхода в океан. Просперо вовремя свернул свой небольшой парус и притаился у скал, поэтому никто не заметил его маленькой лодки, но возвращаться пришлось кружным путем, очень долго и осторожно.

Кто-то из местных людей донёс королевским шпионам про его остров.

А утром он проснулся привычно весёлым, умылся, высоко брызгая из родника на неё, принесшую из хижины чистое полотенце.

– Что будет, если ты однажды не вернешься из океана?

Формана грустными глазами смотрела на Просперо.

– Я умру на этом острове? Одна?

Он долго вытирал прозрачные капли с лица, хмурился, молча признавая её правоту.

– Не грусти, я не собираюсь сдаваться.

Именно после этих слов Просперо, когда ему удалось успокоить взволнованную Форману, и предложил ей новую забавную игру – строить на берегу башенки из небольших, плоских, окатанных водой камней.

Они хохотали, наперегонки выхватывая из мелкого песка приглянувшиеся им обоим куски старых вулканических плит. Девушка спешила, небрежно устанавливая слабыми руками гулкие камни, и обижалась, когда капризно признавалась самой себе, что постоянно проигрывает. Несколько раз она даже толкала изящной ножкой свою недостроенную башенку, заметив, как в постройке Просперо камни ложатся выше и прочней.

Он целовал её пальцы, утешая, затем приносил издалека к маленьким ногам удобные и ровные обломки разбитых штормами скал, терпеливо советовал, как поступить с ними лучше и правильней.

Просперо был добр и великодушен, только поэтому Формана соглашалась снова играть, быстро вытирала прозрачные слёзы, но каждый раз при этом упрямо выбирала новое место для своей поспешной и неуверенной постройки.

Он терпеливо вздыхал, задумчиво наблюдая, потом отходил в сторону, со странным вниманием смотрел сначала на неё, потом, зачем-то, на далёкое вечернее солнце, и каждый раз с лёгкой улыбкой рушил свою уже готовую, почти в его рост, красивую и прочную башню. Почти тотчас же, ещё раз примерившись к солнцу и к расположению её новой башенки, начинал из этих же камней возводить неподалёку свою очередную, но такую же высокую и стройную, как и прежняя, башню.

Формана ласково упрекала его, стыдясь собственной несдержанности.

– Зачем?! У тебя же ведь и та получилась чудо, как хороша…!

Просперо приносил на берег холодную воду в глиняном кувшине, чтобы осторожно смыть с прекрасного лица следы печальных слёз.

Иногда, при спокойном ветре, он учил её управлять парусами лодки неподалеку от берега, но по-прежнему не брал с собой по утрам в океан.

Несколько дней подряд над их островом грохотал тёмный ливень. Волны с силой разбивались о чёрные скалы.

Возвратившись со штормового промысла, он устало шагнул из лодки на берег. Формана долго ждала, поэтому очень громко вскрикнула и заплакала, заметив кровь на разбитом лице и израненных руках Просперо.

По пути к дому она обнимала его, взволнованно пыталась расспрашивать о случившемся, но он, измученный происшествием в океане, прихрамывал и был по-прежнему молчалив.

Жёсткий ветер постепенно стихал, по пальмовым листьям на крыше их хижины продолжал ещё стучать редкий дождь, а Формана терпеливо меняла на ранах Просперо холодные повязки.

Он долго не улыбался, не напевал, как обычно, готовя порванные сети к промыслу, потом всё-таки попросил накормить его сытно и вкусно, а после отвел на берег и, необычно волнуясь, принялся умолять её завершить строительство их башенок. Формана с радостью согласилась, с тревогой спросив:

– Но ведь ты же устал…?

Работать вместе у них получалось споро и ловко, теперь она уже совсем не спешила, старалась быть тщательной; он же, укладывая камни побольше, пристально смотрел по очереди то на каждую из их башенок, то на громадный красный шар торопливо падающего за горизонт солнца.

– Вот так. Теперь хорошо.

Просперо выпрямился, скрывая гримасу боли, и обнял её за плечи. Девушка робко и радостно поправила выбившийся из-под платка завиток красивых волос.

– Всегда смотри на наши башенки. И на солнце. Обязательно.

– Хорошо. Что ты хочешь сегодня на ужин?

И они пошли по берегу, оставляя на ласковом мокром песке свои следы: лёгкие и глубокие.

Несколько следующих дней крохотные рыбки радостно прыгали в прозрачных лужицах между прибрежных камней, наполнявшихся ровно шумящими волнами; торопливые жёлтые крабы и ящерицы убегали в траву после прикосновения её рук.

Просперо радовался своим изобильным уловам. Смотрел на Форману восхищёнными глазами, трогал густые волосы, прижимался губами к тонкому краешку крохотного женского уха.

…Океан тяжело гудел, задыхаясь от мрачного зноя.

Всю ночь в небе вспыхивали молчаливые молнии. Деревья лишь изредка скрежетали жестко-сухими листьями. Формана так и не могла уснуть, долго ходила в ожидании по самой кромке приторно тёплой воды.

А утром, бессильно касаясь израненными бортами презрительности чёрных скал, в берег ткнулась форштевнем его маленькая лодка.

Паруса были порваны, дощатая палуба проломлена страшным ударом, добротный прежде такелаж болтался вдоль расщеплённой мачты ненужно и неправильно.

Опущенное с левого борта в голубую прозрачную воду шевелилось лишь одно беспомощное весло.

Он шагнул на песок навстречу Формане. И упал.

– Прости…

В этот раз его обманули.

Когда ранним утром Просперо привычно вышел своим тайным фарватером из переплетения прибрежных скал, осмотрел пустой горизонт и направился в открытое море, из-за крайнего чёрного утеса к его тихоходной лодке на всех парусах бросился королевский сторожевой корабль.

Ярость и боль проигранной битвы были мгновенны, но унеслись прочь, едва лишь он прошептал знакомое имя. Молодой рыбак умел принимать быстрые и нужные решения, он знал, как заставить ненавистных ему людей поверить в обман.

На сторожевике изумились опасным маневрам, которые совершала маленькая лодчонка, уходя от погони в надежде вернуться в своё укрытие.

Всё ближе и ближе Просперо подходил к страшно шумящим скалам. Он знал об этом гибельном пути, но был также уверен, что за ним следят десятки глаз королевских сторожевых псов, посланных убить его и Форману, именно поэтому и продолжал держать паруса тугими.

Пена и брызги кипящей, как в котле, воды раз за разом, всё чаще и чаще, скрывали Просперо от преследователей. Наконец тонкая мачта в последний раз перечеркнула синеву неба и его лодка перевернулась…

Сигнальная пушка выстрелила, королевский сторожевик сообщил остальной эскадре, крейсировавшей за дальними мысами, о гибели так долго скрывавшихся заговорщиков и ушёл, уверенный в ненужности освобожденного пути.

Просперо умирал.

Ни нежные руки Форманы, ни крик, от которого на мгновение застыл весь оставшийся на их острове ветер, ни горячая влага горьких слез, ни сила и дрожь любящего сердца не могли защитить его от смерти.

Просперо очень слабо, странно, как никогда не делал этого раньше, улыбнулся навстречу Формане.

– Помни о…

И умер.

Иногда люди вздрагивают от тишины.

Она очнулась от шёпота волн, вспомнила прошлое, стала резка в мыслях и стремительна движениями.

Да и как по-другому могла теперь вести себя Формана – виконтесса, дочь мятежного адмирала королевского флота, давним дождливым утром казнённого на глазах у жены и детей.

Отец успел научить её не только справедливости и уважению к людям, он громко хохотал, уступая девчонке, своей любимой дочке, когда та ещё с детских лет упрямилась, что станет самым лучшим моряком и требовала от него наставников, сведущих не столько в бальных танцах и в этикете, сколько – в навигации, судоходстве и в других штурманских делах.

Совсем скоро океан успокоился, виновато улыбаясь солнечными бликами по всему простору своей ровной воды.

Их тайный остров продолжал бы ещё очень долго оставаться для неё изобильным и ласковым, но уже к концу дня Формана столкнула израненную лодку с мелкого песка на глубину.

Просперо лежал на сломанных досках палубы молчаливый, с закрытыми глазами, заботливо обернутый ею в остатки одного из парусов.

Формана знала, что теперь она сумеет справиться и с вёслами, и с другими, небольшими, парусами. Но вот только чёрные скалы…

Уверенно направив лодку к выходу в океан, она вскоре беспомощно зарыдала, несколько раз подряд пытаясь вырвать судёнышко из пены беспощадных водоворотов, возникавших на её пути к свободе.

Она не знала правильного пути.

Сверкающий океан был далёк, а знакомый берег так близок…

Волосы её поседели и загрубели от постоянных солёных брызг, губы дрожали от обиды и бессилия, обеими руками она сжимала на груди мокрую косынку, бездумно шагая за своей тенью по вечернему песку.

Башенки.

Две светлые башенки, сложенные ими когда-то из тёплых камней.

Она горько и громко зарыдала.

Внезапный луч низкого солнца ударил Форману по лицу, одновременно лёг на вершины обеих башенок и прочертил оранжевую закатную дорожку, которая мгновенно прокатилась к двум очень дальним и тёмным скалам.

И тот тонкий каменный отросток, и могучая плотная скала согласно рассказывали, как пропустят её в океан, сохраняя между собой нужное пространство ровной и безопасной воды.

Тёплые камни башенок Просперо, словно маяки, показывали ей путь к жизни.

– Помни…

Способ немного помочь судьбе

Поезд ещё молчал под сводами вокзала, когда пожилой господин осторожно, оберегая от царапин свои новые и одинаково большие чемоданы, открыл дверь. Вытирая платком лоб, поморщился, обнаружив, что не первым вошел в купе, и уверенно представился:

– Профессор Франс. Надеюсь, вы тоже едете до самого Тарлингтона? Не все?

На перроне некоторое время продолжалась известная большинству отъезжающих суета, блестели нагрудными жетонами солидные носильщики, вприпрыжку бегали вдоль состава мальчишки-лоточники с папиросами и прессой, грандиозно шагал под фонарем угрюмый усатый полицейский. По вагонному коридору уже не раз простучали различные дамские каблучки, даже звякнули дважды на входных ступеньках серебряные кавалерийские шпоры.

В назначенные минуты отправления вагон дернулся назад, остановился, что-то вдалеке зашипело. Затем всё медленно поплыло в нужную сторону, поезд начал вытягиваться из-под крыши в скучную мглу осеннего вечера, лица провожающих светло выделялись на фоне дальних и мутных вокзальных окон. Застучали железнодорожные стрелки, серый город, его чёрные привокзальные здания стали оставаться позади.

Люди, сидящее в купе, к этому времени уже успели познакомиться.

Рядом с профессором расположился толстый Боркас, владелец крупной торговли воском и парафином, место у окна уютно заняла юная красавица Белла, а в тени, ближе к дверям, прочно и свободно сел Рио – молчаливый человек с простым обветренным лицом.

Извиняясь, профессор успел побеспокоить попутчиков, не сразу отыскав в своих вещах только что купленные газеты; торговец, багровый массивной шеей, не отвлекался и продолжал при этом шевелить губами, что-то записывая и вычеркивая в обширном блокноте.

Какое-то время пассажиры молчали, но скоро учтивый профессор Франс первым не выдержал, коснулся лба холёными пальцами и приступил к светскому разговору.

– А вы, милейший, вижу, по делам изволите? Верно?

Боркас пожевал губами.

– Долго объяснять. Проще будет так – вызвали на прием в торговую палату. Дело возникло чрезвычайно сложное, конфликтное… А-а, вы всё равно ничего не поймете!

Боркас гулко хлопнул истрёпанным блокнотом по своей большой ладони и снова погрузился в подсчёты.

Профессор мило взглянул на остальных, улыбнулся и пожал плечами. Кашлянул.

– Ну а вы, очаровательная Бэлла, надеюсь, спешите на курорт?

Девушка покраснела, ожидая примерно такого внимания.

– Не угадали. У меня в Тарлингтоне встреча с женихом, вот. Он уже приехал в гости к моим родителям, вместе с домашними ждёт меня!

– Поздравляю, поздравляю! Завидую вашему жениху, м-да…

Профессор Франс широко улыбнулся, почти полностью выполнив свою представительскую функцию, обвёл взглядом купе.

– А вы, молодой человек, если не секрет, куда путь держите?

Задумчивый Рио ответил не сразу.

– В отпуск, по делам.

– Так в отпуск или по делам?

– Дело личное. Пришлось договариваться на службе об отпуске.

– Помилуйте! В вашем-то возрасте личные дела естественней всего улаживать весной-летом, а сейчас?!

– У человека не может быть временных друзей и сезонных привязанностей.

– Вот вы как! Любопытно, оч-чень любопытно…

Вскоре принесли чай, торговец неуклюже угостил Бэллу мармеладом. Разговаривали про всё. Профессор, бодро размахивая казённым подстаканником, долго рассуждал об истинах, о ценностях истинных и мнимых, о добре, зле и прочих понятиях, давным-давно привычно обкатанных им в разговорах за преферансом. Коснулись и совпадений.

Почувствовав возможность не столько отвечать, сколько просто говорить, девушка была очаровательна. Она звонко смеялась, Боркас кряхтел, профессор вежливо удивлялся чужим словам, потом сам увлекся, начал приводить примеры роковых случаев, о которых он когда-то читал в иллюстрированных журналах.

Любому из них было бы странным обнаружить молчаливое волнение молодого человека. Не однажды порывался он заговорить, но почему-то каждый раз заставлял себя продолжать оставаться в тени.

Бэлла деликатно зевнула в ладошку.

Тонко звенели пустые стаканы.

– И в моей жизни есть странное совпадение…

Торговец, успевший задремать, вздрогнул.

Рио положил ладони на столик, пододвинулся ближе ко всем, под свет настольной лампы.

– Меня эта история очень поразила. События для нашего времени и наших характеров несколько непривычные, но я рад, что они произошли именно со мной.

В стремительный век пара и электричества мне повезло. Однажды я встретил и полюбил всей душой Корабль – огромный парусник из породы винджаммеров, выжимателей ветра, который давно уже перестал быть стремительной гоночной стрелой и остался для многих просто украшением океанов, мирной легендой.

Всё началось с мореходных курсов, куда я поступил сразу же после окончания гимназии. Всего через десять дней после зачисления нас, юнцов-первокурсников отправили на практику, обещали сразу же отправить в плавание. К учёбе мы даже не успели приступить, из впечатлений первых дней остались лишь яркие обрывки.

Нас погрузили в вагоны, повезли в чужой город.

Запомнилась дорожная брусчатка в незнакомом порту, по которой мы так долго шли к причалам.

Не знаю, может в тот момент, когда я увидел Его, я, наверно, тоже громко кричал вместе со всеми. Детство выплескивалось из нас криками, суетой, нарочитым наглым прищуром. А я тогда подумал: «Не обманули!» Мы двигались тесным строем меж длинных складских стен, поворачивали под портальными кранами, сбивались с шага на рельсах, а Он приближался… Кончились плоские казённые крыши, расстелился бетонный берег. За ровной кромкой виднелась тёмная вода.

У низкого белого причала стоял огромный величественный Корабль.

Множество толстых чистых канатов прижимали его к камню. Злой чёрный корпус чуть присел, готовый к желанному прыжку. Сильным и хрупким переплетением взметнулись мачты, стремительной точностью линий светилась белая полоса на борту.

Что помогло мне запомнить Его тогда? Утреннее солнце из-за спины, тревожно острые портовые запахи, пустынный причал? Будто и не было рядом стаи таких же мальчишек, как я, вроде и затихло в момент всё, что до этого шумело…

Я видел белёную парусину парадного трапа, трогал холодные поручни, чувствовал под ногами зыбкую непривычность ступенек, прошагал по ним и вступил на палубу моего Первого Корабля…

Проходили дни, удивительные в своей неповторимости. Мы жадно подставляли лица солёным брызгам, подолгу смотрели навстречу каждому новому ветру, счастливо смеялись, одолевая крен просторной палубы и высоту огромных мачт.

Да, в это можно не верить, но счастье было во всём. Я ликовал, если удавалось, покраснев от усердия, правильно отбить склянки; был горд, поднимая флаг; бледнел до дрожи и уставал до пота на вахте у тяжёлого штурвала.

Легко учился всему, чему учили. Прекрасно запоминал мелодии морских слов и названий, азартно спорил с товарищами по всем парусным вопросам, доказывал, рылся в учебниках, в книгах.

Равнодушных было немного. Некоторые практиканты бездельничали по недавней школярской привычке, кое-кто всячески отлынивал от работ, просто набивая себе цену среди ровесников. Были и глупые, единицы боялись высоты, один гимназический медалист почти ни с кем не разговаривал, страдал в одиночку, с тоской отказываясь от простой вкусной еды. Нас было две сотни мальчишек, приблизительно ровесников, которых неожиданно и абсолютно случайно соединил Он, наш Корабль.

Знакомились в деле, в работе, в учебе. Ссорились навсегда. Смеялись над тем, что действительно было смешным, уважали старших, ценили умных. Злобных шуток не допускали, розыгрыши же творили ежеминутно. Не дрались. В любую минуту с тобой на огромной высоте мог оказаться вчерашний враг, а страховать мог только друг. Тянуть тяжёлые снасти, мыть светлую деревянную палубу, и чистить картошку «под улыбку» было тоже гораздо легче.

Мы все любили ночные парусные вахты. После суматошного дня, новостей и событий было чертовски приятно в тишине растянуться на ещё хранящей солнечное тепло чистой палубе. Разговаривали, чуть дремали, иногда удавалось побренчать на гитаре, кто-то молчал и мечтал, положив руки под голову. Огромные надёжные паруса, невидимые стволы мачт, склянки, слабый осенний ветерок и чистое звёздное небо, – понемногу замолкали и остальные.

Корабль учил нас жить. Собрав все наши привычки, закавыки характеров и выкрутасы поступков, Он показывал нам, как надо поступать правильно, как не обидеть друга и не согнуться самому. Твёрдая дисциплина, форма и режим соединили нас, заставляя быть взрослыми, оставляя нам всё мальчишеское…

Так прошло два месяца. Командиры уже не раз гоняли нас подравнивать причёски, уже отмечены были крестиками в блокнотах не одна сотня морских миль и мы уже почти перестали удивляться.

Оставалось несколько дней. Осень давила холодными ветрами, постепенно отдавая нас зиме. Строились на верхней палубе по-прежнему в бушлатах и фуражках. Про перчатки даже и не думали, драили палубу насухо, сгоняя хрустящую воду за борт резиновыми лопатками.

Однажды встали на якорь. Нас, четверых друзей, послали менять верхние старые паруса. Корабль готовился к важному походу на будущий год, и мы помогали Ему стать сильнее.

Мы уселись на рее, на огромной высоте, как воробьи на веточке, подхватив рукой ближнюю снасть, а замерзшие ладошки поочерёдно засовывая в карманы. Внизу у палубной команды ещё что-то было не готово, и мы успевали жадно смотреть по сторонам.

Яркое, совсем зимнее солнце. Голубое небо, редкие мягкие облака, тёмное ровное море вокруг и несколько небольших островков почти рядом. Холода пригубили деревья, листва пожухла, выцвела, на каждом острове было какое-то большинство одинаковых деревьев и они красили острова в свой цвет. Казалось, что небольшие разноцветные кораблики плывут рядом с нами.

– Вон тот, рыжий, правый, чур, мой! – крикнул кто-то первым из нас.

– Я беру жёлтый, с зелёной фок-мачтой, ну с ёлкой, то есть! – поспешил другой.

– Видите, та тёмная шхуна – моя!

– А мне бы попасть во-он туда…

Я запомнил Его и таким, совсем не великим с большой высоты. И нас, почти настоящих моряков, по-мальчишески честно делящих необитаемые острова, вытирая при этом свои носы красными негнущимися пальцами…

Рио замолчал.

Осталась негромкая тишина. Стучали с заботой колеса, заставляли часто-часто дрожать дверь купе.

Торговец воском бодро крякнул.

– Красиво! Но не вижу в вашем рассказе никаких совпадений! И вообще, я хочу есть! Когда же нас пригласят на ужин?!

Бэлла умоляюще посмотрела на Франса.

Профессор с укоризной развёл руками, обращаясь к толстому Боркасу.

– Ну, вы право! Так сразу… Хотя, действительно, перекусить не мешает.

А через некоторое время, когда все уже собрались перейти в ресторан, профессор Франс помедлил, тронул жёсткое плечо Рио, шедшего последним.

– И всё-таки, голубчик, я уверен, что вы не напрасно с такими подробностями нам всё так расписывали… Совпадения-то были?

Попутчики возвратились в купе почти одновременно, кроме Боркаса, который ещё в ресторане привел в готовность свою сигару и с удовольствием остался в курительной комнате.

Сели и замолчали как-то разом, ожидая. Молодой человек начал негромко и неожиданно.

– …Встретились мы с Ним через три года. Я уже оканчивал мореходные курсы и попал на штурманскую практику в отряд учебных судов. Два десятка курсантов ждали выхода в короткий рейс на смешном рыболовном кораблике. Эта практика, почти формальность, давала плавательный ценз и несколько оценок в диплом. Мы скучали на берегу в ожидании отхода, купались на взморье, гуляли по городу. Ходили на танцы, ссорились с холёными модными мальчиками из курортных пригородов, писали письма родным. Выход оформлялся медленно, наш руководитель взмок от глупых решений и нам, успевшим остаться без карманных денег, всё это надоело. Закисли, заспались, вдруг – аврал, отход! Наш сейнер вышел в мелкое море, начались занятия, несение вахт дублёрами штурманов, решение навигационных задач и прочая практика. Настырный наставник каждую ночь заставлял «хватать звёзды с неба», что было очень противно для тех, кто пропускал занятия в училище… Списывали астрономические задачи, оставляли их решение на потом, читали рассыпавшиеся по листам книги из судовой библиотеки. Привыкли.

Однажды я заметил суетливость капитана, обычно спокойного господина. Его помощник мельком разъяснил, что на выходе из залива нужно отыскать какую-то посудину и взять с неё важного человека. Погода была гнусная, весь день моросил мелкий дождь, держались духота и безветрие, оттого капитан и бесился. Мне выпало стоять ночную учебную вахту со старшим офицером, который заранее отметил на карте точку встречи.

Меня он выставил на палубу, поручив быть вперёдсмотрящим.

И вот – промокшая жёсткая одежда, липкий хилый рассвет, видимость совсем дрянь. Вдруг из лохмотьев побитого дождём тумана блеснул странный высокий огонек, ещё один…

Близко, совсем близко, как показалось тогда – на расстоянии вытянутой руки, я увидел большой, медленный и беззвучный силуэт. Острые шпили мачт, тугие нити такелажа, спокойные влажные паруса.

Корабль! Это был мой Корабль!

На ночной палубе пусто, блестит мокрый борт. Тишина. Шевельнулся у корня бушприта кто-то маленький в брезентовом балахоне. Это был вперёдсмотрящий, такой же, как я. Закончилась неровная цепочка иллюминаторов, мелькнула вдруг на белом красная капелька флага и сразу же упали на всё куски туманного занавеса. Ещё раз мелькнул одинокий огонёк… Мы расстались.

Утром никто из моих однокурсников не верил, что я видел Его, приходилось отчаянно доказывать и спорить до обидных слёз.

Больше мы Корабль не искали, не подходили. Что-то изменилось тогда в планах морского начальства.

Рио замолчал, с извинением глянул на попутчиков, кашлянул. Сумерки неслись за окнами, за перегородками купе гудели голоса.

Рыкнула дверь, с блокнотом в руке вошёл, по-прежнему недовольный своей торговой арифметикой, Боркас. Отдуваясь, он сел на диван, выключил ночной свет, притворился, что уже дремлет.

В сумраке вагонного коридора было прохладно, дальнее окно оставалось открытым, ветер тревожил лёгкие занавески.

Шёпот шевельнул темноту.

– Ведь это совсем не всё, да?

Бэлла тихо встала рядом с Рио у окна. Тот не обернулся, но начал говорить.

– Я встретил Его ещё раз.

…Опять прошло почти день в день три года.

Мне, уже штурману с дипломом, повезло. Мы шли с океанского промысла, от дальних островов, с хорошей, удачной рыбалки. Улов был богатым, команда уверенно считала будущие деньги. Дома меня ждала жена, через месяц у нас должен был родиться сын, обязательно сын!

Мы проходили у чужих берегов, прощались с незнакомыми птицами, спокойно и ровно отталкивались по-рабочему грязными бортами от крупной океанской зыби. Матросы на ходу красили надстройки, трюма, грузовые стрелы. Рулевые скучали. По два-три дня им приходилось держать один и тот же курс, не наблюдая никаких изменений на лице океана, не обсуждая никаких впечатлений. Но рейс был действительно замечательным, злиться и ругаться в последние дни перед возвращением домой было бы глупо, поэтому общее настроение отличалось благодушием.

Само собой сложился ритуал послеобеденных разговоров в рулевой рубке. Приходили старший механик, радист, кто-нибудь из немногочисленных попутчиков-пассажиров, матросы понахальней. Разговоры вели о многом, начинать могли с любой темы, но незаметно и неизменно переходили на предвкушение близкого дома.

Я приучил всех гостей, что на моих вахтах они могут отвлекать меня только с позиций хорошей морской практики. Все они располагались у иллюминаторов так, что помимо своей воли оглядывали океан…

Однажды днём наползла душная дымка. Солнце не спряталось, а превратилось в мутное неконкретное пятно. Пряно и тяжело запахло цветами с близкого африканского берега. Прямо по курсу горизонт выщербился какой-то неправильностью. Всплеск очень далёкой тёмной волны рос и на глазах превращался в белый парус. Публика оживилась, стряхнув последние впечатления обильного обеда, зашумела, требуя бинокли.

Парус квадратно рос над горизонтом, делился на части, разрастался вверх и вширь. Стало ясно, что это не яхта. Я скомандовал рулевому подвернуть на десять градусов влево. От бинокля я уже не отрывался и не обращал внимания на случайные слова общего изумления.

Узнал – это был мой Корабль!

Воспрявшее солнце и резкость океана я отметил гораздо позже, а в первую очередь опять удивился четким стремительным линиям Корабля.

Наш капитан поднялся в рубку, встревоженный незапланированной сменой курса. Я довернул уже почти на полборта, вглядываясь через иллюминаторы в приближающийся Корабль.

И в слабый попутный ветер Он шел ровно. Паруса были обтянуты грамотно и старательно. Чехлы на шлюпках не морщинились, волна под форштевнем раздвигалась степенно и солидно. Неожиданно брызнула жёлтым бронзовым лучиком на баке рында.

Он изменил курс и сбавил ход. Мы по широкой дуге огибали Его мощные крепкие борта. С наветра отчеркнулась от воды чудесно чистая полоса ватерлинии, внезапно появился в полный размах флаг и хороший, полный луч света высветил Его полностью на тёмной ткани океана.

Безрассудно и безнадежно я кричал Ему в рупор слова приветствия.

И был услышан.

Отвечали мне вежливо, объяснили, что моих одногодков, соратников по мореходным курсам на борту нет, что из командного состава тех лет остался только второй помощник капитана, да и тот на данный момент уже стал капитаном, сообщили свой курс, скорость и цель плавания.

С ясностью помню, как горели тогда мои щеки, как я рывками искал в памяти какие-то особые мои приметы в том рейсе, чтобы объяснить – вдруг вспомнят? – а потом понял, что всё это бесполезно и незачем пытаться заставить капитана Корабля узнавать того незаметного мальчишку.

Я попрощался, опустил бинокль и скомандовал рулевому прежний курс. Нужно было идти домой.

Поезд стремился вперёд по ночной равнине.

Впервые в жизни Бэлла видела своё отражение на стекле, за которым мелькали звёзды и тёмные деревья далёкого леса.

– Вы встретитесь с Ним ещё раз? Ведь вы же говорили, что прошло почти три года?

– Я болен, Бэлла, жизни остались крохи, мне уже никогда не увидеть океан.

С тяжёлой упрямостью Рио стоял, опустив крепкие кулаки на поручни.

– Через полчаса будет Рингавэй, нужно собирать вещи. В этом городе живет мой сын…

Молодой человек коснулся лбом холодного стекла.

– …Со своей мамой. Я не видел их давно. Всю его жизнь. Когда-то я думал, что человек не должен много думать о других людях… Это не так. Прощайте, милая Бэлла. Будьте счастливы.

Качался одинокий древний фонарь на глухом разъезде.

Профессор Франс, пожилой и очень умный человек, уже давно стоял у дрожавшего, а теперь тихого вагонного окна. Забывшись, курил, думал о чем-то, вплотную разглядывая чёрное стекло, но не замечал близкого своего отражения.

Толстяк Боркас за вечер успел отдохнуть, успокоился, и ему надоело притворяться спящим. Включив свет, он взял со стола газету, оставленную Рио, повздыхал, устраивая на переносице очки, и принялся за чтение.

Скоро Боркас добрался до небольшой, с фотографией, заметки, сильно обведенной красным карандашом.

«…Сегодня в порт Рингавей прибывает крупнейший парусник… За кормой прославленного покорителя стихий остались тысячи солёных морских миль…, в этот раз на его палубах познакомились с трудом моряка двести двадцать достойных юношей, граждан нашего государства….»

В мгновение Боркас начал часто дышать, оглядываться, взмахнул рукой, словно останавливая невидимого собеседника, и выскочил в коридор.

– Эй, эй! Ты…, парень, погоди! Там же…

Вечерний рассказ

Дни её жизни уже давно получались одинаково серыми и холодными. Да и как могло быть иначе – ведь на прошлой неделе тоже шли дожди.

Когда-то она научилась, а потом даже привыкла правильно выполнять многие неприятные и скучные обязанности, именно поэтому уходила теперь вечерами из общего кабинета канцелярии последней.

Основного освещения просторных каменных лестниц к тому времени обычно уже не бывало, вниз по широким ступеням она не спешила, вынужденная точно звучать в сумраке тонкими каблуками.

В вестибюле административного здания, как и всегда поздней осенью, пахло плохим недокуренным табаком и мокрыми тряпками, на высоких стенах вдоль лестниц редко блестела узорная бронза рам, огромные полотнища скучных картин устало обмякли, взбугрились настоящими волнами на ненастоящих штормах.

Фабричный автобус уже ушёл.

По вечерней площади в разных направлениях летал сильный прямой дождь, часто возникали пузыри на лужах; порывы ветра, которые иногда шарахались из переулка, от канала, на какие-то мгновения сдували в сторону все капли, летящие вниз, и вода луж, только что шершавая от их мелких ударов, ровно замирала.

Прошел навстречу слепой. Палка с металлическим наконечником мягче стучала по асфальту и звонко – по камням парапета. Узнав, что опоздал, старик со зла дунул вслед автобусу густым папиросным дымом.

По другой стороне улицы согнутая женщина протащила скрипучую тележку. В проколотой множеством дождевых струй темноте было трудно рассмотреть поклажу: то ли осенние кочаны капусты, то ли охапки белых хризантем в ведрах.

Совсем рядом, на краю тротуара, под одинаково безнадежными летними зонтиками смеялись женщина и девочка в красном дождевике. Напрасные взмахи маленьких фонариков в их руках никак не могли остановить ни одну из шелестящих по лужам попутных машин.

Тихо возник откуда-то из темноты высокий чёрный силуэт. И ещё один. Человек наклонился, словно хотел сплюнуть в сторону тягучую слюну, и что-то сказал напарнику.

Она знала, что до конечной станции подземки дойдет примерно за девять минут.

Лучшим был свет.

Пол холодного вагона темнел каплями стряхнутой с зонтов дождевой воды. Немногие взгляды, несколько пустых скамеек. Яркие светильники.

Пожилой пассажир в клеёнчатом плаще вошёл в вагон вместе с ней, аккуратно сел напротив. Поставил на колени пакет с покупками, разжал кулак и очень бережно положил в футляр очков, в соседство с какой-то квитанцией, пригашенную ещё на перроне сигарету.

Грохотали внизу стыки рельсов, молниями оставались за окнами тоннельные огни. Сквозь дальние стекла другого, пустого, вагона ей хорошо были видны жесты и беззвучный смех случайной поздней компании: тесно расположившись на одной скамье, все в форменных фуражках, там что-то обсуждали контролёр, сменный поездной машинист, два молодых полицейских и серьёзный солдат.

Она немного поскучала, пробуя смотреть в бессмысленное окно, потом пододвинула по полу, ближе к ногам, свой раскрытый зонт. Рассеянно заметила на соседней скамье, под серой, забытой кем-то газетой, плотный цветной журнал. Это была нечаянная радость, бесплатное приятное чтение на выходные дни.

Сосед сквозь толстые очки изучал квитанции, с хрустом подчеркивал в них что-то карандашом, не обращая никакого внимания на её осторожно поднятую находку.

Реклама свирепо красивых машин, пачки сигарет, крем для загара, пальмы, вино в невозможных бокалах. Какие-то финансовые диаграммы. Чьё-то лицо на фотографии, улыбка. Автор? Рассказ.

Она удобней сложила страницы, поправила юбку. Ну что ж, пусть будет рассказ…

«<…> Осенний день блестел неожиданно большим и горячим солнцем. В высокие вокзальные окна шершаво стучались широкими ветками уже не первый день желтеющие каштаны, весёлые цыгане на площади улыбались и пели. Мы купили билеты, поднялись на второй этаж, в тишину зала ожидания <…>

<…> Открывать пивные бутылки тяжёлыми пряжками форменных ремней для нас, будущих штурманов, было привычным делом. Приятель не рассчитал, пробка взлетела под потолок и со звонким жестяным грохотом прокатилась по пустынному мраморному полу. Оглянулся на нас хмурый сутулый старик, и рассмеялись две девчонки, скучавшие неподалёку на таких же неудобных вокзальных скамейках <…>

<…> «Нет, мы едем в другой город!». И та, худенькая, поглазастей, упрямо поправила свой широкий шарф <…>

<…> Голос приятеля бодрил, женский смех в ответ перехватывал мне дыхание. Я сидел впереди, рядом с водителем, вполоборота, неудобно устроившись с самого начала и не решаясь потревожить то, что сейчас казалось волшебным. За окнами такси шумели обыденной жизнью незнакомых людей чужие полуденные улицы, на плавном вираже поворота блеснула отражением острого осеннего солнца лужа городского пруда. Девчонки хохотали, приятель, устроившись рядом с ними, уверенно рассказывал анекдоты <…>

<…> …Думаю, я тогда правильно запомнил, что в крохотном кафе на окраине, куда со знанием дела отвёз нас таксист, было всего четыре столика. Да, ещё и большой фикус на входе. Полумрак помещения был согрет углями камина, в углу, на коротком кованом стержне, мелко дрожал странный желтый фонарь.

Поначалу я, смущённый смехом наших случайных спутниц, неоправданно долго и пристально смотрел на разговаривающих за соседними столиками обыкновенных старых мужчин, отмечая про себя, как вкусно шевелилась незаметная поначалу занавеска на дальней стене, как вышел из-за неё худой лысый официант в белой куртке и шлепанцах <…>

<…> Поначалу они тоже стеснялись, слишком аккуратно принялись за еду, тщательно следили за своими движениями, за вилками и салфетками <…>

<…> Я понимал, что вдруг начал говорить слишком много и громко, но ничего не мог с собой поделать <…>

<…> Анна с улыбкой отвечала на вопросы, медленно и прямо переглядывалась с подругой, не спеша отламывала кусочки хлеба. Большая сине-черная шаль на плечах была очень хороша, может быть ещё и потому, что позволяла видеть что-то удивительно милое в её лице. Тёмные глаза спокойно смеялись.

С восторгом и украдкой я смотрел на неё, замирал, когда приходилось понимать, что наши взгляды вот-вот встретятся <…>

<…> …Гуляли по сумеречному городу уже долго. Возвращались к вокзалу, Анна зябко поправляла воротник пальто, улыбнулась, но ничего не сказала, когда я взял её под руку. Двое других отстали от нас, о чём-то дружно хохотали, лишь изредка громко призывая нас не потеряться.

С каждым шагом, с каждым мгновением прикосновения тёплой руки из меня уходило всё не моё, я чувствовал, как мне становится легко говорить и находить точные слова, как освобождаюсь от привычных, но, оказывается, чужих интонаций, понимаю, что именно сейчас мне нужно быть самим собой.

Я спешил говорить, сбивался, размышлял вслух. Хотелось видеть, что Анна меня понимает. Уже не смущаясь, я жадно и требовательно заглядывал в её глаза, искал в коротких ответных словах удивление собою.

И, не умея больше откладывать встречу с близкой вокзальной суетой, неуверенно спросил:

– Скажи, на кого я похож?

Услыхал через короткий смешок.

– На клоуна.

Сразу же тревожно улыбнулась, тронула моё плечо.

– Не обижайся, прошу тебя. Я…

Ослепило и жгло.

«За что?!»

Анна тоже волновалась. Дышала по очереди на свои ладошки, что-то ещё поспешно говорила и, как мне казалось, ждала прощения.

– Надо идти <…>

<…> В короткой неловкости расставания я видел и запомнил печальное нежное лицо за пылью вагонного стекла, стремительные рывки чёрных стрелок на круглых вокзальных часах.

Я чувствовал, что смотрю на неё, стиснув зубы. Часы торопили, я трудно решался, потом схватил приятеля, быстро потащил его к подземному переходу.

Анна отвела взгляд от окна, сказала что-то короткое в ответ на чей-то вопрос из глубины вагона, устало поправила чёрный платок <…>

<…> После сумасшедшего бега от железнодорожных касс до перрона я задыхался.

– Вот…, мы едем с вами! В ваш город, в одном вагоне. Вы разрешите?

Я не ждал никакого другого ответа, кроме восхищённого согласия, с торжеством улыбался, приятель скучал позади меня, в проёме двери купе, недовольно рассматривая свои форменные перчатки.

– Нет.

Почему она тогда так испугалась?

– Уходи. Уходи, прошу тебя, не надо…

Поезд тронулся, и мы с приятелем, выбрав медленный момент, прыгали на пыльную насыпь уже на самой окраине города.

В глухом сумраке тамбура Анна протянула мне тогда спешно оторванную бумажную полоску с адресом и прошептала:

– Ты наверно не приедешь… <…>

<…> Я искал. Быть может именно тогда я и понял, что наивность и упрямство, соединившись, имеют право называться любовью.

Адрес сохранился только наполовину:» …27—4, Анна Маро» <…>

<…> …Я часто, как только мог, приезжал в её город, каждый раз упрямо узнавая его очередные кварталы, беспокоил многих незнакомых людей, с надеждой вслушивался в голоса, оборачивался на точно такой же удивительный смех.

В те юные времена, в недолгие свои отпуска, точно и рискованно рассчитывая пересадки на дальних вокзалах, я каждый раз врывался на несколько часов в город Анны, бродил по его улицам, трепал толстые телефонные книги, с отчаянием спрашивал о ней добрых прохожих…

Ошибаясь все эти годы, я часто останавливал похожих женщин на улицах других приморских городов, несколько раз безуспешно мчался по адресам, которые мне указывали добросовестные справочные службы.

Я искал мою Анну.

Каждая осень была для меня каштановой, такой же солнечной и ярко-жёлтой.

В городах становилось тогда тесно и пусто.

И только просторы океана ненадолго успокаивали меня… <…>

<…> …Однажды нас, офицеров, пригласили на губернаторский бал в одной из портовых провинций Сенегала. После пяти месяцев морской жизни, скучно сжатой в стальной тесноте корабля, мы с искренней благодарностью приняли заунывное торжество официальных речей и громкие национальные напевы, затем мои коллеги дружной компанией принялись отмечать разнообразие и количество поданных напитков. Под вечер местная знать устроила танцы, а в маленьком уютном кинозале особняка для гостей показывали какой-то новый французский фильм. Я отдыхал в темноте зала, чувствуя сладкий аромат старых пальмовых листьев, вслушивался в музыку незнакомых слов и… Стукнуло в край тела моё тяжёлое сердце, заныло оно, стало трудно дышать. На близком экране вдруг появилось милое печальное лицо. Анна?! Всего лишь секунда прошла… Нет, просто очень похожая на неё актриса <…>

<…> С тягостным и долгим нетерпением ждал я окончания того рейса, разные люди говорили мне, что много работаю, что стал исполнителен и хмур. Часто и подолгу, безо всякой профессиональной штурманской надобности, подробно рассматривал я карты ближних африканских берегов. Долгими часами ночных вахт с тоской находил там странные одинокие названия городов, рек, гор и крохотных островов. Бухта Санта-Анна, через тысячи пустынных миль к югу – пролив Сент-Анн…

И я буду искать её, пока не… <…>»

На одной из остановок в вагон, расталкивая других пассажиров, ввалился грязный инвалид и сразу же начал привычно громко, перекрикивая шум и грохот подземки, просить у молчаливых людей денег.

Она вышла наверх, на пустынную улицу, не заметив поначалу, что погода так и не изменилась. Ночью, в дождь, без раскрытого зонта – благо. Можно просто плакать, можно размышлять, без помех, горько и тщательно.

В подъезде, на пути в квартиру, её встречал запах лифта; входную дверь, заслышав звук ключей, открыл привычно знакомый толстый человек.

– А хлеб ты купила? Заходила в магазин? Где хлеб?!

– Извини, нет. Устала, уже поздно…

– Я сколько раз просил тебя! Мне нужен хлеб, мне сейчас плохо без творога, я вообще не могу к вечеру без молочных продуктов!

Мужчина топал по коридору, размахивая большими руками, и кривлялся потным лицом.

– Я мог бы с большим успехом просить позаботиться обо мне любого незнакомого человека, чем родную сестру…

Она прислонилась к стене.

– Я уезжаю.

– Куда ещё? Поздно ведь. И ужин ещё не готов!

– Уезжаю.

Она громко, в голос зарыдала. Опустилась на пол. Вскочила, рванула дверь.

Вслед неслись громкие, ещё недавно справедливые слова.

– Ты же не можешь бросить меня! Анна, постой! Объясни хоть, что произошло… Нельзя тебе уезжать! Хочешь, я сварю нам спагетти, Анна?!

Простой ремень с тяжёлой пряжкой

Он не верил в богов. Никогда и ни в каких. А после того, как позволил судьбе с такой жестокой внезапностью схватить себя за горло, он перестал доверять и самому себе.

Каст сплюнул на землю и задумчиво растёр густой плевок башмаком.

Мелкие разноцветные лоскутки старой материи волшебно отражались в стекле тусклого кухонного окна. Худенькая молодая женщина, негромко напевая, подняла к слабому дневному свету иголку и обернулась.

– Мамочка, ты меня в чём-то подозреваешь?

В глубине тёмной комнаты, за старым обеденным столом маленькая кудрявая девочка внимательно примеряла растрёпанной кукле красную косынку.

Фарго улыбнулась.

– Почему ты так думаешь, моя Пиа?!

Поправив круглые очки, девочка лукаво посмотрела на маму.

– Глаза у тебя какие-то смущённые…

– Ты, наверно, хочешь сказать, прищуренные?

– Конечно, конечно же, мамочка!

В заботливом хозяйственном рукоделье Фарго и Пиа провели всё долгое утро, как, впрочем, и многие последние дни этой осени. В мягком кухонном спокойствии привычно пахло готовой едой, тикали на дальней стене почти неразличимые в сумраке потускневших обоев жестяные часы.

– Он пришёл…

Девочка вскочила, босиком пробежала по дощатому полу и быстрым ловким движением забралась на тёплые материнские колени.

Стукнула дальняя дверь, раздались в общем коридоре тяжёлые мужские шаги.

Каст повесил на крючок помятую фуражку, прямо в башмаках прошёл в угол, к эмалированному умывальнику, покряхтывая, вымыл руки.

– Давай побыстрей поедим, а то вечером в порту у меня будут дела.

Фарго молча сняла с плиты кастрюлю.

Не отнимая ладоней от робких глаз, прикрытых стёклышками металлических очков, Пиа настороженно смотрела на мать.

– А это тебе, держи…

Большой рукой Каст небрежно смахнул с кухонного стола обрывки ниток, завёрнутую в тряпочки куклу и положил на клеёнку оранжевый апельсин.

– Ты злой! Злой…! Ничего мне от тебя не надо!

Заливаясь слезами и всхлипывая, девочка подхватила с пола куклу и выбежала из кухни, с крохотной силой захлопнув за собой скрипучую коричневую дверь.

Задумчиво отламывая край большого хлеба, Каст промолчал, только легко, совсем не сердясь, пристукнул черенком ложки по гулкому столу и долгим взглядом посмотрел в мутное окно.

После обеда он прилёг на диван, с улыбкой заложив руки за голову.

Усталый сон упрямо не шёл к нему и Каст медленно вспоминал, как утром, на разгрузке океанского транспортного судна, не совладав с порывом свежего ветра, крановщик задел стропом угол трюма и несколько ящиков с апельсинами упали с высоты, мгновенно разбившись о палубу.

Он, конечно, рисковал, поднимая даже и один апельсин, ведь его могли с корабля прогнать, совсем ничего не заплатив за работу, но, вспомнив ожидавшее его домашнее тихое тепло, Каст посмотрел на грузового инспектора и тот, встретив тяжёлый взгляд, суетливо отвернулся.

…Тогда, в мае, потеряв в осторожных поисках и расспросах почти неделю, он пришёл в этот дом, к хозяину которого его направил случайно встреченный у ворот порта краснолицый моряк.

Комната в бедном районе, как уверял словоохотливый старик, сдавалась за очень приличную, весьма приятную, цену, немногочисленные соседи в своих интересах были совсем не любопытны и не болтливы, а всего в квартале от стен тихого дома начинались густые и укромные тропинки старого тёмного парка.

На пороге Каста встретили толстый хозяин и женские слёзы.

– Послушай, приятель, плати задаток и располагайся! Комната твоя.

– А я… А как же мы? Что же делать нам?!

– Проваливайте! Я долго терпел, верил твоим обещаниям, красотка! Убирайтесь…

Светловолосая маленькая женщина уже не могла плакать, застыв от горя; выпрямилась у кухонного стола, бледнея в сумраке точным юным лицом.

Рядом, на скромном мягком узелке сидела девочка в очках.

– Ну что, ты будешь платить, матрос?

– Не спеши. Так что же случилось, сестричка?

– Нам некуда идти…

Вот так тогда и вышло, что, уверенно взяв за пухлое плечо крикливого домовладельца, Каст отвёл того в угол, сказал несколько спокойных слов и окончательно успокоил раздражённого толстяка негромким правильным звоном монет.

Фарго и Пиа остались жить в комнате, а Каст первые ночи спал, укрываясь старым солдатским одеялом, в кухне, на диване, ржаво скрипящем напротив дровяной плиты.

– Ты будешь готовить еду и стирать, я – постараюсь вовремя платить за квартиру.

Молча, сжав под фартуком тонкие пальцы, Фарго кивнула.

…А через три дня, поздним вечером в понедельник, когда они сидели рядышком на крыльце, говорили о непостоянной приморской погоде и смотрели в высокое звёздное небо, Фарго рассказала ему про себя.

Про то, как она, учительница музыки, осталась одна, с дочкой, в незнакомом городе. Как странно и неожиданно пропал её муж, уехав однажды ненадолго по делам в соседнюю провинцию; как обидно быстро таяли отложенные когда-то небольшие деньги, как пришлось переезжать из своего заложенного домика и жить здесь, в этой чужой мрачной комнате…

Фарго не хотела плакать, но всё-таки заплакала, а Каст, совсем не желая в чём-то её обнадёживать, обнял и поцеловал в печальные усталые глаза.

Целыми днями он бродил по городу, тщательно избегая внимательных взглядов.

В ненастье его выручали крепкие ещё рабочие башмаки, тёплая суконная куртка и старая морская фуражка, под козырьком которой было так удобно скрывать настороженность упрямого лица.

Разовую, случайную работу он мог отыскать не всегда, а в крупные грузовые конторы Каст не обращался, не желая рисковать. Попасться на глаза кому-то из далёких знакомых и быть узнанным, когда всё так близко, когда огненная своей долгой невозможностью мечта уже каждую минуту тревожила его грохочущее сердце…

Он не знал теперь точного срока, дата, указанная в том, старом письме, вот уже месяц как стала совсем неточной.

Нужно было как-то пережить осень, а если понадобится, то и перезимовать, не умерев при этом от голода. Деньги, которые Каст припас только для себя, на время ожидания счастья, после того, как он встретил Фарго и Пиа, тоже начали стремительно кончаться.

Иногда он приносил из портовой пекарни в их дом тёплый хлеб, изредка – мягкие подгнившие яблоки из разбитых ящиков. Но всё чаще и чаще Каст бывал груб и молчалив.

Светлая умным лицом и чудесная удивительно тихим смехом Фарго тогда плакала, отвернувшись к мутному окну.

– Тебе не нравится, что мы живем вместе?

– Я люблю тебя, Каст, – Фарго жалобно, сквозь слёзы, улыбалась, – но ты так редко приносишь деньги, а Пиа должна скоро идти в школу…

Он скрипел зубами, нисколько не желая её обманывать ни ложью лишних обещаний, ни правдой своих удивительных надежд.

– Нужно ждать.

Каст никому и никогда не говорил про Аргентину…

В последнее время к их дверям всё чаще стали приходить крикливые кредиторы из соседних продуктовых лавок и Каст каждый раз мрачнел, грубо отвечая на жадные угрозы.

Иногда среди осеннего ненастья случались пронзительные, сухие солнечные дни, и тогда Фарго просила его пойти прогуляться с ними по парку.

– Завяжи правильно шнурки.

С самой первой их прогулки Каст стал требовать от Пиа, чтобы та внимательно и прочно надевала обувь, а когда девочка упрямилась, молча вставал у дверей, опираясь могучим плечом о косяк.

– Не хочу, не хочу! Мне так удобней! Мама…

Тогда Каст подолгу, не мигая, смотрел в стёклышки маленьких детских очков, неспешно разжёвывая спичку крепкими белыми зубами.

– Завязывай. Быстро.

Случалось и так, что Каст, окончательно рассердившись, рывком наматывал на кулак свой простой брезентовый ремень с тяжёлой металлической пряжкой.

Иногда Пиа плакала, а один раз Каст, не дождавшись выполнения приказа, пинком вышвырнул маленькие башмачки через раскрытую дверь из коридора на улицу и молча лёг на свой диван.

– Зачем ты так с ней?! Она же ведь ещё маленькая…

Заплаканная Фарго прикасалась к его плечам и напрасно искала в такие минуты доброго взгляда. Он не глядел на женщину и коротко, как ножом, объяснял ей свои поступки.

– Обувь всегда должна быть надета удобно, без поспешности, а шнурки – прочно завязаны. В случае опасности это обязательно пригодится. Такое правило… И так нужно делать всегда.

Однажды море штормило целую неделю, огромные пенящиеся валы непрерывно, часами, грохотали на волноломах, вход в канал был закрыт, а множество кораблей, пришедших в порт на выгрузку, вынужденно и надолго застыло на внешнем рейде.

Уже неделю не было никакой работы.

Промокнув под сильным утренним дождём, по очереди обойдя все причалы в тусклом расчёте хоть на малые деньги, Каст вернулся домой.

Фарго смеялась.

– Мамочка, а седьмая треть ноля – это много?

На плите густо клокотал прозрачным паром медный чайник, пахло варёным картофелем и горячим мясом. Пиа болтала ногами на высоком стуле, звенела маленькой ложечкой в своей красивой фарфоровой чашке.

– Каст! Ты не поверишь!

С заботой приняв тяжёлую мокрую куртку, Фарго тёплой лёгкой ладошкой смахнула капли дождя с его хмурого лба.

– Аптекарь заплатил мне за урок его сыну! Мальчик много пропустил в гимназии, я половину дня позанималась с ним, помогла написать сочинение о Бетховене!

– И про ноты мама ему рассказывала!

В спешке жадного детского удовольствия Пиа быстро доела большой кусок хрустящей маковой булки и тут же схватила вторую.

Каст помрачнел, сильно сжал зубы.

– Всё, я наелась!

Весело спрыгнув со стула, Пиа подбежала к двери и бросила в мусорное ведро кусок недоеденной булки.

Как будто чёрным дымом пронеслась неясная опасность по маленькой кухне. Потемнели ещё больше ненастные окна, прошумел с тревогой огонь в плите, Фарго испуганно прижала уголок платка к губам.

– Подними.

– Что?

Девочка с улыбкой посмотрела на Каста.

– Возьми из мусора хлеб, который ты выбросила и доешь.

– Я не буду!

– Каст!

Грубое сукно насквозь промокшей куртки опять легло на его плечи. С жестокой упрямостью кривя губы, Каст встал у двери.

– Попробуй тогда ты. Объясни ей, что нельзя выбрасывать еду. Если она не сделает так, как я сказал, то вы обе не увидите меня больше никогда. Или я неправ?

…Горячий простор вечерних степей, гулкие удары лошадиных копыт, густой и одновременно очень прозрачный воздух. У высокого костра – чудесные песни пастухов, звон серебряных украшений, смех удивительно красивых женщин.

Страна отважных отцов и ловких черноглазых детей.

Его Аргентина.

В сумерках Каст проснулся счастливым.

Сегодня! Остался всего лишь час сладостного ожидания. Многое пришлось потерять, но он всё вытерпел и, в конце-то концов, он же победил эту чертовски глупую жизнь!

– Давай немного прогуляемся? Пройдёмся до порта, у меня там небольшое дело, потом отведём Пиа в цирк на вечернее представление. Ты же не против?

Фарго вздрогнула, промолчав.

– Ну как? Ты о чём-то задумалась?

– В первый раз я вижу твою улыбку…

По туманно-сырым дорожкам старинного парка они вышли на городскую окраину, где скоро и совсем рядом высокими судовыми мачтами и подъёмными кранами обозначилась огороженная территория порта.

Под окнами маленьких скверных домиков, суетясь с шорохами в высокой осенней крапиве, растрёпанные куры звенели битым стеклом и ржавыми консервными банками.

С непривычной нежностью и осторожностью сильного человека Каст держал за маленькие тёплые руки Фарго и Пиа.

Неторопливо шагая, он ещё раз улыбнулся, вспомнив, как внезапно остановилась на пороге дома девочка, с настоящей заботой посмотрев на свои ботинки – правильно ли завязаны её шнурки…

Он умел, когда очень нужно, заставлять своё сердце быть спокойным и медленным. Слова, которые Каст слышал сейчас, с каждым мгновением лишали его воздуха и слепили глаза пронзительными тёмными кругами.

– Мой брат почти год скрывался в лесах на плато Туманов, сейчас у него другое имя, он вынужден временно жить в другой стране…

Высокий человек в дорогом костюме стряхнул за борт пепел сигары.

– Ты исчез, перебрался через океан, он очень долго заставлял своих людей искать тебя и здесь, и на другом берегу. Извини.

Каст внимательно слушал слова незнакомца.

На палубе большого корабля, стоявшего у причала, они были одни, лишь внизу, в трюмах, чувствовалась жизнь, продолжение и смысл только что закончившегося трудного морского плавания.

– Передай твоему брату, что я всегда знал, что он жив, все последние годы я верил, что всё будет именно так…

– Он говорил мне такие же слова. Держи, это твоё.

Высокий смуглый человек хорошо улыбнулся Касту, напряжённо подкинув в руке плотную кожаную сумку.

– Брат справедливо разделил добычу от вашего последнего дела на рудниках. Тебе – больше. Он так решил, просил передать, что это правильно… Ну, что теперь будешь делать? Куда направишься?

– В Аргентину.

Громко, раскатываясь голосом на всё пространство пустынного причала, Каст счастливо захохотал.

– В Аргентину! Я так долго ждал! Я верил! Фарго! Пиа!

Внизу, в стороне от высокого борта корабля, у стены пакгауза, два маленьких человека махали ему букетами красных кленовых листьев.

– Ну, вот и всё, пора, видишь, меня уже ждут…

– Твои дамы?

– Мои.

Человек снисходительно сплюнул табачную крошку.

– Ради них стоит жить?

– И умирать…

– Тогда счастья тебе, знаменитый и удачливый Каст! Прощай.

– Да, мне сейчас нужно спешить.

Из медленной тучи, нависшей в зените осеннего неба, внезапно упал вниз, к тёплым людям, непонятный и несвоевременный вечерний сумрак.

Доброе дело – как омут, чёрные, гнилые места таятся там меж блистающих струй.

Повеяло опасностью и Каст, по-звериному озираясь, понял, что ему действительно нужно торопиться.

Он знал короткий путь из порта в город и часто так сокращал свою дорогу домой, но в этот раз на калитку в прочной стальной решётке дальнего забора был накинут замок.

Каст тихо выругался.

Идти сейчас в обход, не одному, под свет прожекторов центральных ворот порта, ему очень не хотелось. Да и случайный замок, по его мнению, не был таким уж серьёзным препятствием.

Скрипнула в крепких руках непрочная дужка, ещё раз и ещё…

Упрямый неживой металл не поддавался человеческому волнению Каста.

Всего на секунду озадаченно нахмурившись, он выдернул из-под куртки свой ремень и тяжёлой пряжкой с новой силой принялся грохотать по замку.

Одинаково притихшие, похожие на крохотных испуганных птичек, Фарго и Пиа молча стояли в стороне.

Сквозь редкое мгновение тишины позади них вдруг зазвенела по асфальту обгорелая спичка.

– Не помочь?

Неожиданно и странно бесшумно совсем рядом возникли тёмные фигуры трёх портовых бродяг.

Тот, кто спрашивал, был худым и длинным, в старом лоцманском непромокаемом плаще, запачканном снизу пятнами бурой глины. Второй, неопрятно лохматый здоровяк в красной вязаной шапке, что-то трудно жевал, скрестив руки на груди. Между ними уместился похожий на мальчишку серый карлик, в глазах которого навсегда остановилось веселье.

Каст обернулся и, мгновенно всё поняв, миролюбиво протянул в сторону бродяг открытую ладонь.

– Нет, приятель, я справлюсь сам. Мы здесь ненадолго.

– Это наш забор. И замок наш. А ты хочешь его сейчас испортить!

Голосок карлика звенел детской прозрачной радостью.

– Не порти!

Последним удачным ударом Каст сбил замок на землю, освободив себе путь. С тяжёлым упрямством он наклонил голову навстречу грязным словам.

– Я сделаю то, что считаю правильным и уйду. Не советую мне мешать.

Худой сделал внимательный шаг ближе, обернулся к товарищам.

– У неё нет никаких украшений. Может в сумке найдётся еда? Отдай нам сумку!

– А мне отдай девочку! Я хочу эту чудесную девочку!

Подпрыгивая на месте, карлик заверещал, захныкал, хлопая в крошечные грязные ладони.

Фарго робко, чтобы не напугать и ничуть не отвлечь, тронула Каста за плечо.

– Пожалуйста, оставь им эту сумку, и пойдём быстрее домой, я боюсь…

– Я поцелую девочку, мы с ней поиграем, потом я дам ей новое платьице… Я не отпущу её никуда!

Карлик бросился закрывать распахнутую скрипучую калитку.

В глазах Пиа показались ужас и слёзы.

Движением руки, даже не ударом, Каст отбросил тёмного человечка в грязь лужи.

– Ты не вежлив, уродец!

В страшно блестящих в вечернем сумраке зрачках карлика постоянная болезненная радость сменилась белым гневом.

– Убейте его!

– Беги, Фарго! Держи мою сумку! Крепче! Бегите домой!

Грубо и быстро вытолкав беглянок за забор, Каст заслонил узкую калитку спиной. Стоять лицом к врагам было приятнее и надёжней.

– Девочка ушла, моя девочка ушла! Он злой, злой! Убейте его…!

Рыдания карлика сотрясали незначительное убогое тельце.

– Пропусти.

Здоровяк сделал шаг ближе к Касту и внезапно ударил его в голову.

– Я сам убью его!

С тугим свистом карлик выхватил откуда-то из-за своего низкого пояса узкий блестящий нож.

Несколько раз неудачно, без найденной цели, взмахнув мимо головы здоровяка пряжкой намотанного на руку ремня, Каст прыгнул к тому навстречу. Такая позиция была удобней и после первого же удара с рассечённого лба лохматого парня хлынула тёмная кровь.

Худой, хлопая полами плаща по своим тощим ногам, попытался незаметно продвинуться к калитке.

– Нет уж, приятель!

Не вспоминая, а точно зная, Каст одним прочным движением затянул надёжный узел своего ремня, почти мгновенно соединив калитку со столбом забора. Даже для нежных женских и детских ножек должно было хватить этих спасительных минут…

– А теперь посмотрим!

Удары неслись со всех сторон.

Каст умело отбивался, нисколько не различая свою кровь и чужую, пока не упал, неудачно опустившись на колено.

– Моя девочка ушла!

Сквозь нечеловеческий визг Каст почувствовал удар и нож в спине, ближе к шее.

Кровь часто, с мягким хрустом толкалась в его голове, в глазах пропал весь свет, осталась только багровая темнота.

Плотно попав башмаком в висок, здоровяк сбил его этим на грязную землю, и с удовольствием наступил толстой подошвой на лицо. Громко харкнул, взлетели с близкого, высокого и сумрачного дерева испуганные вороны.

С суетой подбежав, карлик прыгнул на плечи лежащему Касту и, не переставая визжать, начал быстро и беспорядочно часто взмахивать ножом, разбрызгивая по сторонам горячую человеческую кровь.

Сердце устало стучать по-прежнему ровно.

Постепенно всё вокруг стало тихим и жарким.

Лишь звучали где-то за недостижимым пока холодным горизонтом тугие удары барабанов, и звенела таинственным смыслом серебряная песня далёкой Аргентины.

Дом без зеркал

Человек может выдержать один раз,

когда его унижают и оскорбляют в любви.

Винсент ван Гог

В ту зиму молодым художником N овладела определённого рода меланхолия, он почувствовал, что больше уже не может беспокоиться тонкими образами и туманными смыслами своей прекрасной профессии и оттого стал болезненно печален.

Друзья советовали ему морской отдых, непременно где-нибудь за границей; убеждали его спешно окунуться в суету какого-либо модного курорта, а особенно доверенные приятели уговаривали обязательно приобрести там небольшое азартное увлечение.

Художник N со скукой слушал различные мнения когда-то интересных ему людей, не верил всем окружающим, печалился ещё больше, не находя правильного решения, а в конце мая самостоятельно, собравшись одним днём, уехал на берег холодного океана, в те места, где совсем недавно прошла большая, но, к счастью, незнакомая ему война и где пустые, гулкие расселины береговых скал всё ещё хранили в себе отзвуки морских баталий.

Остановился он в единственном и уютном отеле маленького, неизвестного ему ранее городка, а всё своё свободное время проводил в тихой приморской деревушке с красивой церковью, спрятавшейся в дюнах и пустошах неподалёку.

Прошло всего лишь несколько дней, а молодой художник всё чаще и чаще имел возможность признаваться себе в неожиданном счастье удачного выбора. То, что поначалу казалось ему скучной обязанностью определения форм и способов досуга, внезапно стало интересным и даже важным.

В своей первой же прогулке к побережью, которую он заставил себя сделать на следующее утро после приезда и размещения в отеле, художник, с каждым шагом всё более увлекаясь прелестными и одновременно грозными видами прибрежных меловых скал, обнаружил стремительную башню красно-белого маяка, вопреки его смутным представлениям возвышавшуюся не только не в одиночестве и отдалении от населённых мест, но и прямо на окраине крохотной, забавной деревушки, состоящей всего лишь из нескольких уютных старинных построек.

Маяк и церковь – связь земных дел с морем и небом. И люди вокруг оказались милыми и здоровыми своей неприметной поначалу жизнью, простыми заботами и понятными характерами.

Маячник был высоким, статным молодым инженером, решительно порвавшим с рутиной городских проектных канцелярий и совсем недавно, года два уже как подавшим прошение в министерство о назначении его на практическую работу в комиссию по восстановлению разрушенных войной маяков.

Жена маячника, красавица, хохотушка, крупная и фигурой, и жизненной силой дочь местного землевладельца, любила своего умного мужа и свой небольшой садик, заботливо и со вкусом устроенный ею у подножия маяка.

Они и познакомились-то безо всяких рекомендаций, без долгих церемоний и условностей. Художник N придерживал шляпу, пытаясь с увлечением, сквозь пронзительные солнечные лучи, рассматривать верхушку маяка, а хозяйка, улыбаясь в проёме высоких дверей, предложила ему холодной и вкусной воды.

Всё вокруг состояло из больших форм, простых линий и расцветок. Сад был обнесён редким деревянным забором, собранным из ровно выструганных деревянных дощечек, выкрашенных ярко-оранжевой краской; тёмно-восковая зелень густых плющей, вьющихся по стенам жилого домика, изредка сменялась фрагментами пронзительной морской синевы, виднеющейся среди невысоких пока ещё деревьев. Для человека, случайно вставшего в шаге от маяка, могучая навигационная постройка выглядела как невозможно большая, уходящая непонятно в какую высоту, ровная по поверхности, лишь слегка изогнутая каменная стена.

Через минуту гостя радушно приветствовал и сам хозяин, спокойной уверенностью фигуры вполне соответствующий месту своей службы.

Сбоку от дома, под крытым красной черепицей просторным навесом, стоял сверкающий тяжёлый автомобиль, гордость молодого хозяина, демонстрация его готовности в любое необходимое мгновение мчаться в нужную точку побережья, чтобы уверенно справляться там с техническими неполадками в работе других маяков.

После приветствия и нескольких слов общего знакомства художник N был приглашён к семейному обеду, где сразу принялся блистать светскими манерами, знанием тонкостей жизни современной богемы и где, под сочное мясо с брусничным соусом, с удовольствием вспомнил и в полной мере применил своё умение общаться и рассуждать приятно для собеседников.

Они долго говорили о прелестях и преимуществах сельской жизни, о свежем воздухе, о вкусном коровьем молоке, которым так славились здешние фермы, о незатейливых нравах немногочисленных местных жителей, о законах внешних стихий.

Маячник пригласил художника как-нибудь, при случае, составить ему компанию в морской рыбной ловле, которой он сам был страстно увлечён.

Вот так, то в длительных и приятных каждому из собеседников совместных обедах, то в вечернем музицировании хозяйки, то в выходах в море с хозяином на небольшой и красивой парусной лодочке, проходили их общие дни. Молодой художник N много передвигался пешком по округе, в прогулках скоро приятно потемнел загорелым лицом, часто и со вкусом угощался при каждом удобном случае сезонными овощами, безо всяких предубеждений пил родниковую воду и парное молоко.

Удивительное состояние правильности именно такой вот жизни всё чаще и чаще радовало его своей уверенностью и спокойствием выводов. Художник чувствовал, и не смущался при этом признаваться самому себе, что теперь ему гораздо удобней делать самые простые движения, иметь такие же несложные слова и мысли.

В один из привычных солнечных дней, когда они с маячником вернулись с успешной, добычливой рыбалки, хозяин, крупный и медленный мужчина, неловко споткнулся на узкой тропинке, по которой они поднимались от причала на скалу маяка, и сильно захромал. В этом не было ничего трагического, даже городской доктор, пушистый седой старичок, вызванный к больному исключительно для соблюдения казённых правил и инструкций, смешно захихикал и сказал, что такими болезнями грешат только младшие гимназисты, желающие прогулять занятия.

Вместе с тем жена маячника, суровая нежной и заботливой непреклонностью, уложила мужа в постель и сама поднялась тем вечером на маяк, чтобы немного, по необходимости, отрегулировать там одну из широких линз.

А хозяин, с извинением обаятельно улыбаясь из подушек, попросил художника о небольшой услуге. Дело состояло в том, чтобы отнести немного свежей рыбы, пойманной ими утром, в один дом, отдельно стоявший в часе ходьбы от деревушки. Маячник имел давнюю договорённость с экономкой этого дома и не хотел нарушать привычек славной старушки.

Молодой художник N с радостью согласился и, запросто, не переодеваясь, пустился в путь, имея при себе только ивовую корзинку с крупной камбалой и картонную папку с бумагой для своих эскизов.

За последними ухоженными деревенскими огородами начались просторные пастбища, радующие взгляд каждого практически настроенного прохожего человека густотой своих изумрудных покровов и ровностью гибких холмистых складок, мягко исчезающих вдали. В небольших рощах пели незнакомые городскому жителю замечательные птицы, и художник часто останавливался в приятной тени высоких деревьев, спешно, с предвкушением радости простой и интересной работы доставая из карманов карандаши и разворачивая на коленях чистые листы бумаги.

Его в эти моменты интересовали и отдельные красивые листья, и бутоны обыкновенных цветов, и таинственные направления сумрачных лесных тропинок.

Когда он шёл через дюны, то подошвы его кожаных походных башмаков с тихим тонким свистом скользили по высохшей уже под жарким солнцем сухой траве; когда спускался по склонам, то невольно торопился шагами к протекающему внизу прозрачному ручью, в перелесках – глубоко вздыхал, признаваясь себе, что, наверно, таким и должно быть настоящее жизненное спокойствие.

Скоро густая зелень полей закончилась, дорога в указанном направлении заметно измельчала, превратилась сначала в широкую тропу, а затем и вовсе в прелестную, заросшую подорожником тропинку. Увлечённый красотой и различными проявлениями жизненной силы настоящей природы художник даже не удивился, когда тропинка внезапно мелькнула в старую, давно не езженную, сумрачную каштановую аллею. Он не обеспокоился никакими сложными вопросами по этому поводу, поскольку предусмотрительный маячник предупредил его, что идти будет нужно именно так, в этом направлении.

Лишившись, едва ступив под своды гигантских каштанов, уже привычного доброго солнца, художник только беззаботно улыбнулся, пожав плечами.

Растения по сторонам старой дороги тоже стали другими, не такими знойными и яркими, как на оставшемся позади просторном побережье, меньше пели птицы, пахло сыростью мощного чертополоха и бузины, часто попадались под ноги упавшие с деревьев в сезон недавних штормов неопрятные, все в пятнах сизого мха, чёрные сучья.

Но вот дом изумил, едва показавшись из-за поворота блеском своих окон.

Художник N имел, несмотря на молодость, некоторый опыт архитектурного мастерства и мог, при необходимости, составить достаточно точное мнение о сути той или иной постройки.

Дом, цель назначенного пути, на его взгляд, был построен значительно раньше прошедшей большой войны, во времена возникновения в их стране многих стремительных богатств.

По углам стрельчатой крыши имелись совсем неподходящие здешней простой природе башенки, узкие окна подразумевали какую-то внешнюю опасность, небрежные серые стены несли всем приближающимся бессловесное предупреждение о ненужности и бесполезности всякого рода гостей и посетителей.

Дом был странен, но чем, какой особенностью, художник так не понял. Он постучал в дверь, в таком порядке и с точно таким усилием, о каком его просил маячник.

Открыла медленная и молчаливая служанка, проводила его сквозь череду тёмных от спущенных плотных штор комнат к экономке, действительно вежливой, доброй голосом, пожилой женщине. Та, учтиво попросив молодого художника всё-таки самому донести корзинку с рыбой до кухни, направилась туда вместе с ним.

Ничто не удивляло его взгляда, привыкшего к изобилию впечатлений. Да, обои были везде старые, паркет скрипучий, очевидно, что потемневших медных дверных ручек в последние годы редко касались и ладони хозяев, и инструменты исполнительных слуг. Всё это художнику случалось видеть не раз, в других случайных домах, при других обстоятельствах. Но что-то было здесь очень непривычным, как будто не хватало чего-то знакомого, и он, проходя когда-то богатыми и светлыми коридорами, озабоченно хмурил брови.

Обратная дорога по полям и перелескам была уже не так жизнерадостна.

Художник N много думал о разном и, так как не находил никаких подходящих ответов, на удивление быстро добрался до своего отеля. На следующее утро он, в нетерпении, направился в знакомую деревушку.

Маячник встретил его с улыбкой, заботливо, с лёгкой хромотой прохаживаясь около своего любимого автомобиля. Их привычное течение жизни было ненадолго нарушено, поэтому они оба без лишних слов сошлись на том, что немного коньяка под хороший кофе не помешает никому.

Художник еле сдерживал своё любопытство и, выждав необходимую приличествующую паузу, поинтересовался у хозяина тем домом, куда накануне он относил рыбу. Маячник же, внезапными обстоятельствами оставленный без ежедневных привычных и практических действий, был готов говорить много и подробно.

Оказывается, действительно, старый дом имел свои странные признаки, проистекавшие из не менее странной и удивительной истории, случившейся в нём несколько десятков лет тому назад.

Радушный маячник честно предупредил гостя, что рассказ о тех событиях они с женой впервые услыхали после переезда в здешние края, знакомясь с соседями-старожилами. История странного дома передавалась в деревне из поколения в поколение как самая значительная местная достопримечательность.

Оказывается, во всех его комнатах вот уже долгое время не было зеркал.

Без малого сорок лет назад тот дом выстроил и счастливо жил в нём старый промышленник Горгейл, вовремя удалившийся от опасного сердцебиения финансовых дел в больших городах, чтобы счастливо насладиться спокойной жизнью в прекрасном приморском уголке вместе со своей молодой женой Кьярой.

Горгейл нежно любил и был справедливо любим.

Стройная, невысокая Кьяра много и звонко смеялась, часто поправляла маленькими ладонями свои густые тёмные волосы, в её блестящих глазах каждое мгновение можно было увидеть искры настоящей жизни. Грубоватый происхождением своих капиталов, очень умный в официальных делах и в домашних обстоятельствах, Горгейл был молчалив, худ и сед.

Желая сделать для своей Кьяры всё возможное, он устраивал богатые приёмы, приглашал к себе знаменитостей, покупал для жены всё самое лучшее и красивое, что только могла пожелать в те времена молодая женщина.

Кьяра не хотела многого, она восхищалась своим мужем и искренне была счастлива в браке с ним.

Никто не знал, что жизненные силы могучего Горгейла были на исходе. Проведя бурную молодость в простых и порой жестоких похождениях на море и в портовых городах, посвятив свою зрелость достижению финансовых вершин, Горгейл понемногу, незаметно для всех, угасал.

Он был очень практическим человеком и очень, свыше всех возможных сил, любил свою Кьяру, поэтому никак не мог позволить себе не участвовать в её судьбе, которая должна была обязательно безмятежно продолжиться после его неминуемой смерти. Горгейл хотел, чтобы и после его ухода из жизни Кьяры, она оставалась, насколько это возможно, счастливой и радостной, ведь жена его была ещё так молода!

Делами Горгейла в большом столичном городе был поставлен заправлять сын его старого товарища, весьма сильный экономист и подающий надежды политик Крайт. Отношения хозяина и наёмного работника между ними уже остались в прошлом, были достигнуты договорённости о выгодных партнёрских отношениях. Позаботившись передачей своих капиталов в надёжное управление Горгейл так же хотел убедиться, что и в дальнейшей жизни Кьяры рядом с ней будет достойный и уверенный человек.

По его мнению, Крайт был надёжен.

Всё чаще он стал бывать в их доме.

Горгейл существенно прекратил, насколько позволяли приличия, приём остальных гостей, объясняя такое решение временным осложнением обстановки на финансовых рынках и необходимостью постоянных консультаций со своим управляющим.

Втроём, он, Крайт и Кьяра великолепно, в полезных и умных беседах проводили вечера, устраивали прогулки верхом по окрестным полям и береговым пустошам, обсуждали новые книги, играли в карты. Иногда Горгейл сказывался уставшим и уходил наверх, в свой кабинет. Часто он рекомендовал Крайту развлекать Кьяру морскими прогулками на их яхте.

Умно поставленное дело умного человека всегда, рано или поздно, должно было дать результат.

Кьяра всё нетерпеливее ждала известий об очередном приезде Крайта, а молодой финансист стал гораздо чаще спешить в далёкий дом, где его встречали такими радостными взглядами и улыбками.

Горгейл чувствовал, а тайно приглашённые им врачи подтверждали, что дни его сочтены. Желая убедиться в прочности созданных им отношений Кьяры и Крайта, он нанял специального детектива. В подробных записях своего дневника, пока скрытых от посторонних глаз, но всё равно предназначенных для скорого прочтения Кьярой, Горгейл грустно и честно признавался любимой жене в своих действиях и намерениях.

Как бы не была слепа молодая любовь, но умный и проницательный Крайт скоро почувствовал слежку.

В один из вечеров, когда они с Кьярой остались одни внизу, в гостиной, а Горгейл под предлогом подготовки очередных финансовых распоряжений поднялся в библиотеку, Крайт собрался рассказать Кьяре о коварстве её мужа. Взволнованные страстью и опасностью близкого разоблачения влюблённые обнялись.

Случилось же так, что именно в тот вечер Горгейл и назначил для себя срок объявления любимой жене и верному другу своей воли, своего решения. Он закончил последние строки письма, где объяснял, что рад за них, близких людей, что сейчас ему предстоит рассказать о своей близкой смерти и поздравить их с новой жизнью, и спустился по тихим ступеням широкой лестницы вниз, чтобы в последний раз поцеловать милую Кьяру.

А ещё молодость и страсть – беспечны.

Горгейлу всё-таки довелось увидать свою жену Кьяру в объятиях Крайта, а они слишком поздно услыхали шум его совсем не скрываемых шагов.

Горгейл был потрясён, Кьяра рыдала, Крайт мгновенно пришёл в ярость, взбешённый, как ему казалось, унизительной слежкой и преследованием.

В те непростые времена многие мужчины в тех краях, особенно отправляясь в путь, брали с собой оружие. Крайт точно выстрелил и Горгейл упал замертво.

Когда спустя много месяцев после суда бедной Кьяре разрешили свидание с Крайтом в тюрьме, накануне казни, она увидала перед собой точную копию своего мужа – человека в усталом молчании, худого и седого.

И вот уже почти сорок лет Кьяра живёт в том доме одна, неизлечимо больная помрачившимся рассудком, в постоянной боязни увидать в каком-нибудь случайном зеркале рядом с собой любящего её Горгейла или так похожего на него, горячо любимого ею Крайта.

Когда рассказ и коньяк одновременно закончились, из своего уютного садика пришла с корзинкой, полной ярких цветов улыбающаяся маячница, и принялась упрекать своего смущённого мужа в пренебрежении лечебными процедурами.

Художник N откланялся и ушёл.

Весь вечер, расположившись перед камином в номере отеля, он придирчиво, с немалым вниманием рассматривал свои и недавние, и уже позабытые эскизы, много месяцев рассеянно копившиеся в его большой картонной папке.

Один из рисунков заставил его отложить в сторону все остальные, молодой художник надолго застыл в рассеянности и печальных воспоминаниях.

Лицо хрупкой девушки, с густыми тёмными волосами и смело смеющимися глазами…

С утра он позвонил на маяк; свой спешный отъезд объяснил известием о внезапном возвращении в город близкого ему человека.

Когда молодой художник N в задумчивости шагал по пыльной дороге, ведущей на станцию, он не замечал ни груза своего этюдника на плече, ни надвигающихся дождевых туч. Рассеянно улыбаясь и свободно размахивая руками, художник ничуть не беспокоился даже тем обстоятельством, что холодный ветер с моря давно уже плавно погасил свечи придорожных каштанов.

Зачем открываются двери

Осеннее море уже остывало, превращаясь в частые затяжные дожди.

Рассветы становились холодными, именно в такие дни и уплывали из тёмного города по рекам пустынных улиц стремительные кленовые листья.

Причин, чтобы продолжать жить, с каждым годом ставилось всё меньше, а умирать Грегори попросту не хотел. Сумма собственных поступков и свершений для его возраста была велика, к началу этого октябрьского вечера он смог приобрести для себя всё, о чём мечтал в юности; безвременно потерял то, что было ценным только для него одного; имел и полноправно распоряжался точным количеством необходимого.

Он ничего не знал о начале этого дождя.

Когда в середине прошлой недели ему довелось возвращаться, и он устало поднимался по широким каменным ступеням своего дома, небо ещё было ясным и прозрачным, но вот уже который день ни единому солнечному лучу не случилось упасть на простор его письменного стола.

Не было никакого желания пристально рассматривать через залитые дождевой водой оконные стёкла силуэты тёмного туманного сада, ожидая иной погоды.

В доме он был один, гулкие часы отбивали последнее время перед сном, из всех желаний оставалось только одно – чтобы неживая тишина перед глазами исчезла.

Когда-то он мечтал, чтобы ковры в его доме были мягкими, а абажур над большим семейным столом – просторным и оранжевым. И кресло – непременно высокое, удобное, с подлокотниками…

Негромкая музыка вот уже который час тревожила его чуть горькими звуками медленного гобоя, но Грегори всё продолжал, без упрямства и ясной цели, слушать давно знакомые мелодии.

В подобных обстоятельствах любой шорох может показаться громом.

За мгновение до начала событий он почувствовал, как где-то под дождём трудно дышит близкий и огорчённый людьми человек.

Раздался громкий стук в дверь.

Не возникло ни ожидания привычных опасностей, ни мелких сомнений в целесообразности.

– Ты?!

Сын был пьян, но не безобразен.

Ответные слова сразу же показались Грегори справедливо взволнованными, бледное лицо юноши туманилось сильной обидой.

– Проходи.

С насквозь промокшей одежды сына, с его непокрытой головы на жёлтый пол гостиной стекала прозрачная холодная вода. Рядом с ним, отряхнувшись на длинном кожаном поводке, прозвенел стальными кольцами ошейника крупный чёрный пёс.

– Он со мной, мы вышли прогуляться… Я буду теперь жить у тебя. Первое время, потом устроюсь. Ты же не против?

– Для начала приведи себя в порядок. Я займусь собакой.

Всё оставалось таким же, как и час назад, но теперь у Грегори появилась вполне определённая цель и некоторое, прячущееся пока ещё только в центре его горячего сердца, любопытство.

…Молодые супруги были приглашены в давно знакомую им, приятную, с положением, семью ровесников, на празднование какого-то незначительного юбилея. Имелся хороший стол, изобилие напитков, занятная прогрессивная компания, танцы, но под самый конец вечеринки сын и его жена рассорились. Причина была явно мелка и совсем не соответствовала их прочным и умным характерам, но каждый счёл возможным стоять на своём и сказать другому, уже по возвращении домой, много ненужных в данных обстоятельствах и вообще, скверных, слов.

– Она плакала, не хотела отвечать на мои вопросы… Я не кричал на неё, я вообще был рассудителен. Я старался…, а она только плакала, говорила мне гадости…

Юноша устало хмурил брови, без внимания держа в руке чашку горячего кофе. Пёс, довольный обильной сытостью, тёплым светом и спокойными словами негромкого мужского разговора, дремал у кресла хозяина.

– Я ушёл, насовсем, навсегда… Сказал, что так, с такими словами, нам с ней жить вместе невозможно. Она сняла с руки и бросила в окно, на улицу, своё кольцо.

– И как теперь ты намерен поступить?

Грегори стоял у стола, отвернувшись к мраку ночных стёкол, сознательно не показывая сыну блеска своих смеющихся глаз.

– Пока не знаю…

Спутанные светлые волосы, растерянный взгляд; быстро согревшись, утомлённо раскинулся в кресле совсем по-мальчишески незначительный и такой уютный в просторном отцовском халате человек.

Прошла всего минута – и сын уже спал. Верный пёс тоже только на мгновение поднял на Грегори внимательные глаза, отметив его решительные шаги по гостиной, и снова сонно задышал, чувствуя правильность принятых близкими ему людьми решений, не сомневаясь, что и с телефонным звонком большой человек справится без него.

– Да, милая, слушаю… Да, здесь, не волнуйся. Ну, ну, не плачь… Всё будет хорошо, сейчас я приеду.

Дети. Просто дети.

На свадьбе сына Грегори не был, взвешенно осознавая, что не желает вновь смотреть в когда-то такие дорогие и нежные, а сейчас совсем уже чужие для него глаза бывшей жены. Жадное любопытство других дальних родственников тоже было бы для него лишним без меры.

С невестой сын познакомил его заранее; милая, красивая юным лицом и умными словами девушка порадовала Грегори своим внезапно возникшим существованием. С тех пор они виделись только раз, как-то внезапно собравшись прогуляться по парку втроём в её день рождения.

Привычная в последние времена одежда: строгий плащ, шляпа, широкий зонт. Полностью готовый к выходу на улицу, Грегори сосредоточенно встал у зеркала, размышляя о предстоящих подробных деталях своего мероприятия. Усмехнулся, вдруг задумавшись увиденному, быстро и легко сбросил в угол плащ и шляпу. Волнуясь странными воспоминаниями, достал из старого чемодана короткую удобную кожаную куртку, встряхнул на вытянутых руках тёплый свитер, поставил на пол немного поношенные башмаки на толстой подошве.

Ещё, на этот раз с удовольствием и пристально, посмотрел на себя в зеркало.

Мятый козырёк когда-то привычной кепки славно прикрыл ему глаза.

Из неопрятно мокрых карманных вещей сына Грегори выбрал и взял с собой связку ключей.

На улице уже нетерпеливо сигналил таксомотор.

Во время краткого телефонного разговора она только и смогла сказать, не умея преодолеть свои сильные и честные слёзы, что кто-то из них во время сегодняшней глупой ссоры, спеша непременно что-то решить или доказывая, случайно сломал замок их квартиры и что она сейчас боится оставаться так одна, ночью, с открытой дверью…

Грегори правильно рассчитал, что все жильцы большого благополучного дома в этот негостеприимный час давно уже спали; шесть квартир на трёх этажах дюжиной красивых тёмных окон не обратили на его визит никакого внимания.

Первый ключ – от входа в подъезд, простое движение – консьержка заслуженно отдыхала у себя в комнате – и он, мягко ступая, поднялся наверх.

Действительно, дверь нужной квартиры только прикрыта, в замке – жёлто-латунный обломок тонкого французского ключа.

На столике в гостиной, окнами выходящей на мокрый асфальт тихой улицы, горел крохотный ночник; в кресле, неудобно опустив голову на локоть, спала молодая женщина, лица которой сквозь сумрак небольшого света совсем не было видно.

Спрашивать разрешения у кого-либо и советоваться с кем-то другим, кроме себя, Грегори разучился уже давно.

С заботливым тщанием, не спеша, он прошёлся по немногочисленным комнатам, прекрасно осознавая, что именно ему нужно там искать, пока на одном из подоконников не увидел случайно оставленную связку ключей, точно такую, на такой же короткой металлической цепочке, как и та, которую он нашёл в промокшем плаще сына.

Глубоко вздохнув, он опустился перед входной дверью на колено, прищурившись, сделал несколько точных движений сохранившимся ключом и, расчётливо подставив к замку ладонь в тонкой замшевой перчатке, поймал в неё выпавший обломок.

Не случилось ни одного громкого звука, он не сделал никаких лишних шагов, но та, которая только что, устало и тихо, вздыхала в тревожном сне, со слабым стоном пошевелилась, раскинув роскошные тёмные волосы по столику.

Грегори остановился в проёме дверей, улыбнулся, приготовившись к долгому и печальному разговору.

Минуты шли, но женщина не просыпалась.

Он осмотрелся, точно убедился, что ничего не забыл в квартире, тихим щёлчком замка закрыл за собой дверь и, лёгкими шагами ощутив немногочисленные ковровые ступеньки лестницы, вышел из подъезда на залитую мрачным ночным дождём улицу.

На далёких перекрёстках светились ещё мелкие разноцветные огни, редко проезжали с довольным шорохом блестящие автомобили. Дождь изменился, заканчиваясь, стал прямым и тяжёлым, металл больших луж под ногами гулко взрывался крупными каплями.

Грегори поднял воротник, надвинул ниже козырёк кепки.

Окна, возле которых он был совсем недавно, темнели по-прежнему.

По привычке отмечать очередное выполненное дело, Грегори произнёс про себя несколько тихих восторженных слов и, измерив пристальным взглядом соотношение фасада дома и расстояние до асфальта под нужными окнами, решительно опустился на колени.

Полицейских он не боялся, случайных прохожих вряд ли мог испугать своими манерами, да и не могли они случиться в такую ночь в таком месте, а вот круглые жёлтые фонари, плотный свет которых почти полностью пробивался вниз сквозь голые ветви деревьев, в эти минуты стали его замечательными сообщниками.

На протяжении жизни Грегори несколько раз имел возможность хвалить себя за точные расчёты.

Часы на далёкой городской башне пробили уже три раза, когда под тусклым красно-жёлтым буковым листком, скромно прилёгшим на дальнюю сторону мокрого тротуара, сверкнул драгоценный металл.

Душа Грегори восторженно закричала, он же лишь свободно вздохнул и улыбнулся, отряхивая свои мокрые колени.

И вновь – ключи, двери, незначительный свет уже знакомой квартиры.

Без опаски запачкать грязной обувью тёплый ковёр, он, тихо ступая, подошёл к спящей женщине и, печалясь далёкими нежными воспоминаниями о другой, приподнял своей ладонью её ладонь, затем надел на тонкий палец найденное обручальное кольцо.

Вернувшись к себе домой, Грегори сильно тряхнул за плечо спящего сына, велел тому немедленно ехать к жене мириться, смеясь и повышая голос выпроводил их с собакой на тихую, уже без дождя, ночную улицу и после этого решил, что страшно проголодался.

На пространстве почти незнакомой ему кухни, владениях давно уже и прочно преданной старенькой экономки, Грегори отыскал холодильник, а в нём – большой кусок отварной телятины и много свежих яиц.

Эта странная ночь и закончилась странно – хлебом, мясом, обжигающей яичницей. И музыкой. Но это был отнюдь не печальный и горький гобой.

Экипаж

Пулю, летящую в назначенную цель, никогда не остановят запоздалые сомнения.

На низком столике – стайка белых кофейных чашек. Маленьких, пустых. Время размышлять точно и в последний раз, истекло.

За высокими окнами аэропорта – дрожащие серые лужи.

Он брезгливо поморщился, вытер пальцы бумажной салфеткой, с решимостью встал. Улыбнулся для себя. Случайному взгляду его улыбка показалась бы скверной.

Смуглый, худой, вышел под дождь.

И хотя обычная одежда прилетевшего пассажира говорила скорее о неуспешности, чем о лишних деньгах, такси на взмах его уверенной руки остановилось с почтением.

Эта история началась давно и в таком возрасте, когда в записных книжках некоторых сверстников стали появляться тайные номера телефонов и строгие инициалы. Другие ребята, попроще, из рабочих семей, с азартом кололи свои пальцы гитарной струной, черной тушью и единственными, как им тогда казалось, именами.

А он, волнуясь непознанным еще гулким сердцем и стараясь не сбить дыханием тонкий пульс латунных механизмов, поддел ножом крышку наручных часов и выцарапал на ее внутренней поверхности слова: «Яхта «Легенда». Поставил год. Простенькие часы были дорогим подарком, первыми в его жизни, и казалось, что они навсегда сохранят суть данного им только себе обета.

Он тогда много, очень много читал. Чтение не было обезображено какой-то навязанной системой, а имело случайный, страстный характер.

Набор из индейцев, приключений и погонь, внезапно возникший из обычного мальчишеского общения, скоро сменился подробными рассказами о диких животных, тщательными историями про дальние путешествия. С книгами он был смелым и ловким; наедине с ними гораздо легче чувствовал себя обязательно честным и сильным.

В настоящей жизни было хуже. Почему-то всё чаще и чаще хотелось внезапно оказаться в другом мире, в таком, где нет уличных драк, пьяно облеванного соседа на общей коммунальной кухне, обидных плевков одноклассников в спину старенького, заботливо заштопанного мамой, школьного пиджака.

Ему грезилась большая красивая яхта.

На самых лучших листах бумаги рисовал он её подробности, знал каждую складку тугих парусов и многочисленные, таинственно звенящие названия всех снастей.

Был выбран маршрут. Естественно, вокруг света. Кажется, он учился тогда в пятом классе. О том, что и такой безумно длинный путь должен когда-то закончиться, он не думал. Жизнь его яхты должна была продолжаться всегда.

Толстые, часто трудные в прочтении книги помогли ему определить правильность верных ветров, а кроме них – самые дружественные течения. Путевые записки людей-буревестников изучались им упорно и жадно. Он точно знал, что нужно запоминать. Название… Почему «Легенда»? Объяснить не пытался, скорее всего, это был какой-то минутный порыв, случайная мысль или строка сильных внешкольных стихов.

В тишине домашних ночей он продумал всё. Кроме одного. Его яхте нужен был экипаж. Паруса «Легенды» требовали множества рук, справиться самостоятельно со сложным такелажем он и не рассчитывал, даже и не думал, что будет ТАМ один…

Через год или два появились первые имена.

Он неожиданно открыл для себя возможность оценивать окружающих людей по строгой и ответственной шкале. Каждое слово, каждый шаг и поступок выбранного человека должны были оправдывать его будущее присутствие на яхте «Легенда».

Вначале, ослеплённый внезапным шансом хотя бы тайно стоять выше кого-то; решать, пусть и без огласки, чьи-то судьбы, он с осознанной долей благодеяния попытался зачислить в свой будущий экипаж нескольких одноклассников и даже далёкого двоюродного брата.

Но скоро научился видеть и понимать ошибки своих поспешных решений.

Из той школьной поры в списке остался только Сандро.

…Жила в соседнем подъезде семья.

Мать, высокая, жёлто-худая женщина, и три её сына, приблизительно одинаковых возрастами подростка. Мальчишки и дома, и на улице выделялись странными разноцветными одеждами, обносками с чужих детских плеч, подаренных им по бедности сердобольными людьми. Сандро был совсем не намного старше братьев. И хотя жили они шумно и весело, их мать, казалось, на глазах высыхала от папиросного дыма, постоянно прятала красивое лицо в тёмный, грубой ткани, головной платок. Пацаны-погодки проказничали, что-то беспрестанно выдумывали, дрались, не только между собой, но и частенько схватываясь с соседскими дворовыми компаниями.

Обычно верх в справедливых семейных битвах одерживал Сандро, потом братья вместе играли на гитаре и уносились на реку купаться.

Иногда приходил их отец. От уверенного мужского голоса даже случайным гостям становилось ещё веселей, воздух в бедной квартире в это время почему-то пах кислым, учебники летели в угол, обычный шум вытеснялся громким застольным гамом, допоздна играла гармошка…

Когда болезнь в очередной раз серьёзно одолевала маму, мальчишки на время согласно затихали. Сандро выскакивал навстречу каждому и делал свирепое лицо, если кто-то с улицы бухал валенком в хилую фанерную дверь. Магазин, готовка и присмотр за младшими братьями оставались тогда заботой только Сандро.

Летом они всем двором ходили на далёкие заводские свалки. Город был рабочим, очень умелым, в некоторых своих кварталах военным и даже секретным. На свалках тогда можно было найти всё. Сандро нацеливал их на нужные вещи, смотрел и по-житейски мудро оценивал трофеи. Он разбирался как бог в радиодеталях, причем дошёл до сути каждой из них своим умом и при помощи журналов «Радио», собранных в сарае со школьной макулатурой. Шаги от познания простейшего детекторного приемника до эффекта туннельных транзисторов он сделал быстро, на их глазах, сам постиг все сложности и пользовался по части радио заслуженным дворовым авторитетом.

Потом или почти одновременно наступил в их мальчишеской жизни опасный период увлечения оружием. Сандро имел самое большое и лучшее собрание гильз и патронов, свободно определял принадлежность боеприпасов и разрешал любой спор, мастерски делал бомбочки из магния и марганцовки, мудрил с составами, изобретал электрозапалы и дистанционные взрыватели. Всё это продолжалось до тех пор, пока один несовершеннолетний умелец с соседней улицы не заполучил в бедро раскалённую костром и взрывом охотничью гильзу шестнадцатого калибра. Взрослые ругались и в школе, и дома, чья-то мамаша даже закатила истерику прямо у них во дворе. Сандро устроил среди своих единомышленников собрание и, решительно утопив в глубоких нечистотах уличной помойки все свои патроны, враз прекратил оружейную тему.

Когда младшие братья случайно украли где-то старенький фотоаппарат, Сандро тут же принес из библиотеки домой охапку справочников и в углах их неумытой квартиры зашуршали траурно жёсткие ленты сохнущей фотопленки и заблестели бутылки с гипосульфитом.

Таинство завораживало.

Огромным праздником оказывался тот день, когда Сандро объявлял друзьям, что вечером будет печатать фотографии. Ожидание вызывало даже дрожь в животе – ведь впереди было полночи стояния плечом к плечу в тесной клетушке ванной под опасно красным светом фонаря, радостное узнавание давно забытых событий, равное участие в ответственной работе!

Увеличительный прибор скоро накалялся. Дышать становилось труднее, они все согласно оставались в трусах и майках; сначала возбужденно, а потом устало спорили о выдержке, диафрагмах и о неудавшемся кому-то из них кадре… Ночью расходились по домам почти ненавидящие фотографию, но, поостыв в других заботах неделю, иногда две, снова жадно стремились к желанному делу.

К концу последнего лета Сандро показал им звезды. Всё началось с половинки бинокля, найденного на очередной свалке, и школьного учебника астрономии. Некоторое время они еще только удивлялись, а Сандро уже знал кучу созвездий, горячо спорил с взрослыми мужиками во дворе о красных и белых карликах, наизусть помнил десятки звёздных величин.

Тёмными вечерами пробирались они через чердак на невозможно высокую крышу их пятиэтажки. Та же тайна, что и в душной маленькой ванной, дышала на них вольными осенними ветрами. Устраивались на гулком железе в тесный круг и, подсвечивая себе фонариками, изучали листочек с верным расположением светил, выдранный кем-то без спросу из домашнего настенного календаря. Радостно узнавали на небе планеты и звёзды, грустили, подсчитав вместе с Сандро число парсеков и человеческих лет, отделяющие их родную крышу от тех самых звёзд…

Когда бдительные пенсионеры перекрыли висячими замками все чердачные входы-выходы, Сандро первым освоил прелести пожарной лестницы, до тех пор бездельно прилегавшей к дальнему торцу их дома.

Именно там, на лестнице, и пришлось ему увидеть очень близко, и запомнить навсегда глаза Сандро.

…Карабкаться по пожарке решались не все члены их астрономического сообщества. Ближний уличный фонарь, чтобы не предавал, они разбили заранее, поэтому лестница страшно и гулко уходила вверх, прямо в тёмное небо. Сандро бодро лез первым, предварительно накачав на земле их, младших, презрительными словами и кличками.

Он взялся за ступени сразу же за Сандро. Голые пальцы немели на предзимнем металле, но всем телом он ощущал, что на высокой полосе лестницы не один, и упрямо и настойчиво цеплялся за перекладины. Прошла целая вечность, внизу, под ним, сопел какой-то другой мальчишка, дунул в лицо через невидимую кромку крыши пронзительно ровный ветер и в то же мгновение рваные кеды скользнули по граням стылой железяки. Руки уже были непослушны, и вмиг закостенели на верхней перекладине, почти разжавшись. Он потихоньку взвизгнул от ужаса предстоящего падения.

Наверху загрохотали башмаки по железу, потом зашуршали пуговицы по настилу площадки, высунулась над краем крыши лохматая голова Сандро.

Вцепившись в слабый воротник его вельветовой курточки, Сандро пытался разжимать его пальцы, говорил что-то ласковое, доброе…

Уже потом, на широком просторе крыши, далеко от страшного края, посадил рядом с собой, прикрыл, колотящегося, полой своего странного фиолетового пальто. Спорили, как и всегда, остальные пацаны о чем-то космическом, важном, негромко рассуждал Сандро, а он молчал.

Потом Сандро приказал им, мелкоте, сидеть на месте, не шевелиться, слез по предательской лестнице вниз и выпустил всех с крыши через чердак, предварительно выдрав арматуриной один из угрюмых амбарных замков на пыльной двери.

Он не помнил, как Сандро уходил в армию. Расстались просто, словно на несколько школьных часов, уверенные в том, что обязательно и скоро увидятся. Жизнь развела их в стороны не напрягаясь, без драм. Он понимал эту естественность, но очень часто, услышав название далекого города, где после службы остался жить друг, думал: «Ничего, ничего, когда всё получится и будет нужно, я обязательно отыщу его там!». И был уверен, что прежний Сандро с улыбкой откроет ему дверь…

Никто не знал про «Легенду».

Даже в редкие минуты искреннего мальчишеского сближения он никому не выдавал свою тайну. По-прежнему много читал, чертил, занимался давно начатыми самоделками, а весной, неожиданно для всех, сбежал из дома.

…Стучали колеса длинного холодного вагона, уносящего его на север, к льдистому морю, всё дальше и дальше от врагов и от преданной им мамы, хохотали в дальнем углу беззубые стриженые мужики в одинаково чёрных одеждах, сурово не спал возле них розовощекий милиционер. Цыгане угощали солёной треской, но он благодарил и ел неохотно. Запекся в груди ком грусти и обиды.

«Зачем…?!»

Ведь деревянные заготовки для школьной мастерской они волокли тогда через весь снежный город вместе, всем было одинаково трудно, а они… Верёвки санок резали руки, он поделился с одним из пацанов своей новенькой перчаткой, маминым подарком на мужской февральский праздник; потом нечаянно вырвался из общей колонны и счастливо усталый – «Первый!» – поджидал остальных на школьном дворе. Те задержались, потом толпой вышли из-за угла и корявый губастый одноклассник с улыбкой, застегивая толстые зимние штаны, возвратил ему мокрую, воняющую мочой перчатку.

Обступив его, смеялись тогда все: спортсмены и отличники, сосед по парте, сквозь окна второго этажа школы таращились знакомые глазастые девчонки…

Уже через два дня побега он сильно, до беспомощных слёз, захотел домой. Сам сдался дежурному на далёком конечном вокзале, был выкупан в вонючей и щербатой ванне милицейского приемника-распределителя, там же удивительно быстро научился играть в настольный теннис.

Начальники известили маму, а через день от неё пришла телеграмма. Воспитательница приёмника повела его на вокзал, дотащила рюкзак с государственными продуктами, официально положенными ему для проезда домой, до вагона, произнесла по-бабьи слёзное напутствие.

Он сел у окна.

Места рядом с ним заняли три одинаково высоких парня. Со смехом, очень легко побросали свои небольшие чемоданы и сумки на верхние полки, остались на перроне покурить. Он забился в угол и, понимая, что возвращается снова туда, к тем, от кого недавно убежал и отрёкся, заплакал. Шумели и зачем-то громко кричали вокруг люди, свистел белый пар на соседних путях, а он вспоминал маму, соседей, школу…, и опять маму, кожаные перчатки, её подарок. Деньги, взятые ночью из маминой шкатулки, на которые потом купил билет… Тупая тоска замыкала всё в какой-то ненужный круг, становилось зябко и темно.

Поезд тронулся, почти одновременно вошли в купе его крепкие попутчики, забалагурили, засмеялись, начался дорожный разговор. Они заметили его грусть не сразу, потом все вместе навалились с прибаутками, растормошили, ободрили, оттаяли его до полной исповеди.

Добрые, сильные, уверенные – он с радостью потянулся к ним. Долгие сутки пути и постепенное оживание среди людей были просто необходимы, и парни поняли это раньше и лучше его.

Один, тот, кого приятели называли уважительно Дэном, светловолосый, в свитере с оленями, сел по-тёплому рядом с ним, приобнял за плечи.

«Обидел кто? А ты что…?»

Он старался честно и подробно рассказывать, торопясь, захлебывался в счастливой возможности быть собой – Дэн внимательно, без ёрничества слушал; он спрашивал – Дэн подробно и ответственно, да так, чтобы нечаянно ничем не расстроить, не спугнуть, подбирал ответы. По-настоящему удивлялся его знаниям, спокойно советовал, как вести себя дома.

Из-за соседних вагонных перегородок вскоре потянуло вкусным запахом варёных куриц.

Парни тоже заговорили про еду. Со студенческой прямотой Дэн достал с полки чемоданчик и положил на стол три бутерброда с колбасой.

«Это всё из общественных запасов, что мне от вас удалось сберечь, братцы. Как делить-то будем?»

Погладил его по голове.

«Хорошему человечку тоже вот нужно подкрепиться…»

Только тогда и очнулся он по-настоящему.

Вытащил из-под ног свой пионерский рюкзачок, шваркнул его на почти пустой стол, с горящими глазами стал дергать завязанную на горловине веревочку. Торопясь, вываливал на газету продукты, хлеб, какие-то консервные банки прокатились, со стуком попадали на пол.

«Вот, у меня есть! Давайте вместе! Это же мне всё дали…! Ну, пожалуйста!»

Был горд, был рад своей нужностью и уже считал себя равным.

Потом парни пели. Дэн играл на гитаре и вел остальных сильным голосом. Слова знали все и, если кто-то внезапно замолкал, то было видно, что это только для того, чтобы повторить простую суровую песню пока для себя.

Очарованный и убежденный неожиданными впечатлениями он притих. Всё прошлое, с чем, казалось, навсегда и с усилием он покончил несколько дней назад, постепенно возвращалось к нему. Вот этих бы людей на его «Легенду»! Они бы не подвели, не струсили, помогли в трудные мгновения, обязательно подсказали бы! С ними не страшны были бы дикие шторма, тяжелые льды и злые губастые пираты…

Достали карты, бескорыстное тогдашнее развлечение.

Дэн сам взял его себе в пару. Им вдвоем почему-то много везло, они почти всегда выигрывали, азартный Дэн часто хвалил напарника, удивлялся, какой же он умелый и удачливый.

Вагонная жизнь постепенно затихла. Он настолько устал, что, опустив голову на подушку, закрыл в темноте глаза только один раз и никак не мог знать, что уже спит, улыбаясь.

Парни вышли на своей остановке в начале ночи, оставив для него смешную бодрую записку. Не захотели будить, прощай, будь…, и еще несколько хороших слов. Что под его подушкой деньги, он сунулся – сколько взял дома из шкатулки. «Обязательно верни и извинись перед мамой!»

Спросонья он обиделся, что не пожали руки, закутался с головой в одеяло, но добрый сон уже никак не возвращался.

Включил маленький свет, достал из куртки потрепанный блокнот и карандаш, начал записывать всё, что успел узнать о них в разговоре: город Вольск, институт…, одного зовут Батя, другого Николай, третьего… Расплылся в улыбке. Дэ-эн!

Важно было ничего не упустить, не забыть. Ведь ему просто необходимо отыскать Дэна и всё-всё ему подробно объяснить! Рассказать о волшебной яхте «Легенда», попросить его согласиться, убедить. Дэн должен знать его план, должен всё понять, а в необходимое время обязательно должен быть рядом.

А потом он опять жил, читал, смеялся.

Наступило время, принял решение, неожиданно для своего характера и для всех окружающих его людей выбрал профессию. С замирающим сердцем предугадывал впереди незнакомые трудности. Мама плакала, провожая, он держался.

Книжным мальчиком, слабаком, отличником, колючим зверьком, готовым к яростному моментальному отпору, он вступил в широкие ворота мореходки. На первых порах эта взъерошенность помогла, а потом, когда уже не нужно было маскироваться, оказалось, что там в цене и то, что он действительно знал и умел.

Большую практику отбарабанил вместе с ребятами из группы на плавбазе. По колено в рыбьих потрохах, на палубе – под тоннами солёных брызг, а потом и в морозном трюме правил себя на крутом изгибе настоящей жизни.

Остававшийся до начала учебного года месяц ему выпало практиковаться на небольшом посыльном суденышке, которое уныло стояло в порту у причала и лишь изредка выбегало с грузовыми поручениями в ближние балтийские страны.

Стал служить, прибирать кают-компанию, нести вахты, оставалось время и на то, чтобы подробно читать учебники.

Кораблик был славный.

Второй помощник капитана, выпускник той же мореходки, в которой учился и он, солидный парень, лет на пять-шесть старше, уже счастливо обременённый женой и тёщей, взялся помочь ему подготовить отчёт о практике. Ближе к вечеру пароходик затихал, все начальники уезжали по домам, оставалась только вахта: матрос, он, Второй и механик. Болтали на палубе, потом пили чай, пожилой механик, кряхтя, уходил в свою каюту. Второй шутливо, с учетом собственного практического опыта, «гонял» его по звёздам, заставлял вспоминать кое-то из навигации и морского дела. Подсказывал, называл шляпой и только после этого толково и обстоятельно объяснял задание.

Совсем скоро стало ясно, что без Второго он скучает. Их вахты часто не совпадали, он с нетерпением ждал встреч. Опять вспоминали училище, преподавателей, знакомые места и смешные курсантские уловки. Если не назначали его стоять ночь у трапа, они со Вторым в тишине камбуза жарили вкусное мясо и заваривали какой-то почти сказочный густой чай.

К концу месяца судёнышко, не отходя от причала, словно вошло в полосу шторма. Люди суетились, кричали друг на друга, шептались по углам, ругались. Выпал шанс короткого десятидневного рейса, нужно было отвезти в один из европейских портов оборудование для ремонта застрявшего там отечественного траулера. Выгодная ходка, заграница, валюта…

Прошел гадкий слушок, что его хотят списать на берег, временно вписать матросом в судовые документы какого-то чиновника из их конторы.

Было до слез обидно, но Второй, поднявшись на борт, внимательно его выслушал, вышел через полчаса из капитанской каюты красный, а не просто розовый, как обычно, и с твёрдо поднятой головой. Улыбнулся, подмигнул.

Первый раз в «загранку»! Пусть всего на неделю, пусть близко, но ведь это было в первый раз!

Уже по приходу в чудесный незнакомый город Второй взял его в свою группу, помог правильно посчитать иностранные деньги. Для путешествия на берег дал пиджак, помог даже немного перешить пуговицы.

Шагнув с трапа на асфальт чистенькой улочки, они вдвоем отстали от всех, не бросились по магазинам.

Второй был в этом порту уже не раз и поэтому уверенно начал их экскурсию с большого мудрого парка. Значение надменных памятников и аккуратных белых табличек Второй объяснял легко и подробно, весело «шпрехал» возле мороженщицы, угощал его разноцветными холодными шариками, потом предложил сходить в кино.

Он задумчиво отказался – практиканту валюты положено крохи. Старался больше глядеть по сторонам и не огорчаться.

Со своими встретились у магазина дешевой одежды. Мужики уже топорщились разноцветными коробками и свертками, только некоторые всё ещё тщательно приценивались, разгуливая по торговым рядам. Ради интереса зашли и они со Вторым.

Джинсовая куртка! Красивая… Главное, что и цена-то по его первоначальным деньгам, только вот он уже купил себе немного жевательной резинки, да для мамы фотографию забавных лохматых обезьянок.

Примерил курточку, снял, ещё раз потрогал плотную уверенную ткань…

Второй подошел с усмешкой, пришлось оправдываться, объяснять, что не очень-то и хочется. Не дослушав до конца про деньги, Второй потащил его вместе с курткой к кассе. Стоял за спиной Второго, краснел от стыда, ожидая неприятностей. Второй не спеша расплатился за него, подмигнул, смешно оттопырив богатый ус…

Практика окончилась. Он собрался, однажды уже почти уехал на вокзал, вернулся, никак не мог дождаться Второго. Но всё, пора. Присел на трюмные доски перед дальней дорогой. «Вот с этим бы человеком… На яхте. Я обязательно ему напишу».

Не написал.

Прошли годы. Он сам уже стал помощником капитана, одинаково уверенно чувствовал себя в лавчонках Кальяо, на тропических базарах Дакара и супермаркетах Гетеборга. Промышлял рыбу, выполнял план, приходил, уходил, был и на севере, и на юге, может быть, даже немного и позабыл…

В один из дней, когда океан распахнулся с рассвета солнечным штилем, их транспорту приказано было подойти к плавбазе. Почему-то просто так, без перегруза рыбы, безо всякого интереса. Он отдыхал на верхнем мостике, играл с электриком в шахматы.

На палубе чем-то занимались, визжали тросы на турачках, громыхал командами боцман. В привычный шум неожиданно врезался высокий и тревожный женский голос.

Женщина-врач кричала с борта плавбазы, пытаясь командовать своими матросами, один из которых даже закусил губу, по миллиметрам отпуская из рук трос. Над мокрой палубой, над кучей брезентов на носовом трюме беспомощно качались носилки, криво спеленатые грязными верёвками.

Лебёдчик на плавбазе ловил каждый жест человека, который командовал спуском, плавно двигал рычаги, смотрел на их боцмана.

Подскочили мужики, приняли носилки на брезенты, что-то в последний раз прокричала женщина, махнул рукой лебёдчик. Их транспорт быстро отошел от базы. В рубке собралось неожиданно много людей, капитан объяснял всем положение, почему-то часто пощипывая рейсовую бородку.

…На плавбазе в трюме с рыбной мукой обнаружили течь. Вода уже подбиралась к нижним мешкам, их береговому управлению грозила большая финансовая неприятность; командный состав посоветовался, прикинули свои возможности, назначили ответственного, возглавившего работы. Разобрали узкий колодец в тугих мешках. К самому днищу трюма спустилась аварийная команда. Пришлось попотеть, а причина оказалась пустяковая. Последним подняли из темноты технолога, он счастливо разогнулся, мотая припудренной желтой мукой башкой, и доложил о готовности. Гора с плеч, но ответственный, тот самый, которого назначили, все-таки решил убедиться сам. Спустился на верёвке в глубокую мешочную дыру, тщательно начал светить фонариком. Случайный и, может быть, почти неотличимый от остальных, гребень медленной зыби сделал свою работу, качнул не так огромную тушу плавбазы…

Мешки глухо шлепались на дно колодца с многометровой высоты, мягкими сухими пудами калеча и плюща невысокого человека.

Молча, в спешке ужаса вытащили тело из-под завала, судовой врач немного поколдовал, беспомощно пожал плечами, начальник экспедиции принял решение передать больного на другое судно, в этот же день уходящее на острова.

…Чёрный человек лежал в двух десятках метров от них, укутанный в тёмные одеяла и туго привязанный к новеньким носилкам.

Шли полным. Назначенное судно вызывало их на связь, до встречи оставалось полтора часа хода. В опустевшей рубке, кроме вахтенных, оставался только он. Всматривался в океан по курсу, старался думать о солнце и птицах, отводил взгляд от брезентов. И все-таки не выдержал, посмотрел.

Далёкие глаза просили: «Подойди!», черные запёкшиеся губы шептали что-то. Он не понимал, неуверенно переспросил тоже взглядом, ткнув себя пальцем в грудь. Грязные веки устало опустились. Он бросился из рубки по трапу вниз, преодолевая брезгливый страх и волнение. Замедлил у трюма шаги, подошел, взглянул…

Смятое лицо, рваные губы, слипшиеся от крови усы… «Узнал меня, мясоед?» – прохрипел раздавленный человек. «Подойди ближе… Ну, как?» Он охнул, ответил, и начал говорить бодрые, вроде бы удобные в такой ситуации слова. Второй сипло оборвал его: «Слушай, врачи сказали, что у меня…» и трудно начал перечислять. Он смотрел на Второго с неловкой жалостью, ощущал недоуменные взгляды своих матросов и всем существом молил, двигал и себя, и его к возможно близкому спасению.

Снова зазвенела, запела грузовая лебедка. Последний раз он тронул Второго за твёрдые пальцы, сморгнул и, дотерпев до усталых прощальных слов, бросился в свою каюту.

Стемнело. Окрепли плечи ветра.

Люди делятся на тех, кто жил, кто живет и тех, кто ходит в море.

Он очень хотел жить, был умен, и всё у него в жизни получалось.

Незаметно и вовремя, как дыхание нужного ветра, встала с ним рядом та, чьи глаза без слов заставляли его быть ещё сильнее, еще удачливее.

Она писала стихи, рисовала на больших картонах странные фигуры, любила пушистые оранжевые полотенца и почему-то огорчалась, когда им вместе предстояло лететь в самолете.

Через несколько лет в их богатом доме долгожданно появился и начал радостно расти маленький гениальный фантазер, добрый мальчуган с таким же удивительно пронзительным, как и у мамы, взглядом.

Правильно устроенная жизнь оставляла время мечтать.

Прерывая иногда напряжение своих широких коммерческих дел, он всё-таки умел находить письмами тех, которые когда-то поразили открытостью души или необъяснимым поступком. За десятилетия его экипаж был укомплектован полностью.

Долгие годы тайну прекрасной яхты, рождённой когда-то чистой мальчишеской наивностью, он носил в себе.

Жизнь била его по лицу, ласкала, рычала, обдавая пеной глухой ненависти, страстно любила, предавала, опрокидывала, а он, в ожидании неизбежно чудесного плавания, только уверенно улыбался ей спокойными глазами.

Но вот когда свет их милого оранжевого абажура стал для него важнее, чем весь остальной мир, правильно, по взаимному согласию, оставленный за тихими домашними окнами, случилось то, к чему он не был готов.

Удар. Огонь. В одно мгновение жизнь потеряли и жена, и сын.

Не хотелось ни видеть, ни говорить, ни знать, что для кого-то другого есть солнце и теплое небо.

Он постоянно был пьян, поэтому не заметил, как две следующие весны зелёными волнами прошли мимо дорогих ему могил.

Отгоревав до тёмной крови, до прокушенных губ, до страшных щетинистых щек, очнулся однажды на берегу тихой речушки.

«Это я. А зачем всё остальное? Зачем мне быть здесь? И вообще…»

Через некоторое время пустоты оказалось, что холодная речная вода имеет вкус. Знакомый, давний, детский…

Купил новую рубашку, съездил с цветами на кладбище, весь вечер и ночь смотрел в звёздное окно.

Научился снова дышать, но ни один ежедневный человек не мог дать ему то, что требовалось в первые минуты новой жизни. Конечно, случались рядом и горячие телами, и щедрые умом; были и внимательные, добрые, забавные, но никто – ни-кто! – не смог убедить его в том, что он не виноват.

Он опять стоял на берегу той тихой реки. Рассеянно кусал ногти.

«Экипаж?»

Далекие, разбросанные по временам люди.

С каждым из них ему когда-то было удивительно хорошо.

Кто они ему сейчас? А он – им? Может пора всё рассказать? И что тогда?

Размышлял долго, решился – в миг. С ясным целеустремлением смог всего за месяц подготовиться к важному.

Он отпустил жёсткую тетиву и начал метаться по разным городам, страстно ожидая увидеть внимательные и умные лица, услышать те самые прекрасные голоса. Заставлял себя верить, что именно там, в дальних краях, найдет своё простое спасение. Он пытался каждый раз много говорить, но очень скоро понял, что длинные взволнованные речи – это напрасно.

Поэтому и умирал сердцем в чужих городах почти каждую неделю.

Начало не задалось.

По деловой жизненной привычке был осторожен, не спешил сразу упоминать о главном, – и его разочаровал первый же долгожданно встреченный. Он, конечно, радостно бросился к тому славному человеку, но, изумившись через краткое время, никак не мог понять причину безразличного тона до самого конца, до странных прощальных объятий,

И второй, и третий… Но почему!?

Опечаленный, размышлял.

Они изменились – он остался прежним.

Ожегшись таким открытием, он и через тысячу километров, и через другие, следующие, расстояния продолжал играть внезапно, по наитию, выбранную для начала первого разговора жалкую роль. Он уже не решался тем людям ничего предлагать, ни объяснять, поэтому, стремясь проверить, насколько же каждый из них изменился, стал просить. Просил небольших возможных денег, вымаливал посильное участие, предлагал им опять помочь ему – как когда-то очень давно.

Ясно понимал, что нельзя так лгать, даже если очень желаешь в чем-то убедиться, но никак не получалось переломить себя.

Он-то ведь только хотел честно смотреть им в глаза, находить там обязательно то, во что так долго верил…

Судя по одинаково растерянным взглядам, никто из назначенных в экипаж не мог поочередно понять, зачем он приехал так издалека, неприятно и резко разорвав своими проблемами привычно теплую негу их обыденности.

А он уже сознательно говорил неправду – потому что не мог убедить себя отдать в руки таких людей свою мечту.

Еще в начале пути он знал, что будут трудности, практично учитывал в предварительных расчетах неизбежные потери, но всё равно, в ожидании каждой следующей встречи у него взволнованно замирало сердце, а после разговора он обязательно мрачнел и страшно ругал себя за пустые надежды.

Уже не хотелось иметь то, чего не жалко терять.

Два раза он всё-таки переламывал своё упрямство и возвращался домой. Исчезал смысл, но, отдохнув без людей от силы полдня, он опять, обязуя себя добиться чуда, довести всё до конца, мчался в аэропорт.

– Дай ты мне денег! Прошу тебя, дай! И я сразу же уберусь, не буду больше своим нытьем твое величество беспокоить!

– Не дам. Выпей вот лучше. Закуси.

Смуглый человек всё ещё хотел с безнадежной усталостью устроиться поудобнее на скрипучем стуле, то протягивал длинные ноги, то поджимал их под себя, но слова его уже были ровными, словно бы он и не пытался убеждать. Его собеседник, хозяин большой и неуютной квартиры, сидел напротив, раскинувшись всем телом за неопрятным обеденным столом.

Гость поднял к лицу стакан. Остро сверкая над краем незаметным взглядом, усмехнулся. Он не был пьян, но хотел, чтобы именно так считал тот, с кем он вот уже второй час говорил о деньгах.

– Да пойми ты, мне ведь немного надо, я же объяснял тебе! И не для себя. Человеку нужно срочно, а я, пока сижу тут, в вашем замечательном городе, ему ничем помочь не могу. Пока прилечу домой, пока разберусь с банком… Это два дня. Есть же у тебя деньги, знаю. Прямо здесь. Возможно, в твоем правом кармане или в желудке этого чудовища.

Настойчивый незнакомец трудно повернулся на стуле и кивнул на громадный комод, стоявший в простенке.

– Правильно, деньги у меня есть. И там, и там. Но не дам. Ты улетишь, а потом и человечек твой исчезнет. Будто и не было его вовсе, ищи потом такого должника с собаками. Да и ты сам-то в последнее время, знаешь, не очень то…

– Что?!

Хозяин вздрогнул щеками, пряча лицо от пронизывающе гневного взгляда.

Спасительно скрипнула дверь.

– Даниил Маркович, – сухощавая женщина сунула ладошку в узкую щель – там самосвалы с птицефабрики подошли, это самое привезли, ну это… Их бригадир на меня ругается, что я вам про них не говорю, говорит, что если вы немедленно не подойдете к ним и не скажете, куда… И обед уже скоро. Щи простынут.

Смуглый собеседник легко встал со стула, выпрямился, меряя большими шагами диагонали скрипучего паркета, в три шага пересёк комнату.

– Не печальтесь, дорогая хозяйка и закройте, пожалуйста, дверь. Через минуту ваш муж будет свободен и обязательно укажет сердитому бригадиру, куда ему лучше всего направиться.

Обернулся.

– Ладно, Дэн, замяли тему. Пока, будь счастлив.

– А как ты? Как справишься-то? Покушаем давай, а?

– Я… Что я? Со мной почти всё в порядке. Извини за нескромное поведение. Всё. Руководи. Прощай.

Старая дверь плотно закрылась.

И снова шум самолетных двигателей, белые облака, распахнутое над ними огромное небо. Снова надежда.

В скрещении больших шлюпочных весел, пристроенных на стене, уместился громадный портрет какого-то знатного флотоводца. Резная рама картины блестела вековым золотом.

Под портретом сверкал шитыми галунами парадный китель, сияли ордена и почетные знаки.

Лицо человека в кресле тоже было похоже на чудовищно согнутую наградную медаль. Шрамы, вывернутые губы, красный полуприкрытый глаз.

Начальник мореходного училища встал, бодро вышел из-за стола на плотный ковер посреди кабинета.

– О-о, кто к нам приехал! Рад, рад, проходи, дорогой… Когда последний-то раз мы с тобой виделись? Лет, небось, десять прошло?

– Примерно.

Пожали руки, звякнули внушительно на груди ордена.

Соблюдая ритуал неспешного разговора, хозяин по телефону заказал коньяк, лимон, чай.

– Ты тоже чайку или кофеями по-прежнему балуешься?

Приятно было сидеть в глубоком кожаном кресле, чувствовать плечами тепло широкого солнца, проникающего через высокие чистые окна, рассматривать модели красивых парусников в стеклянных шкафах.

– …Почку вырезали мне не сразу, через полгода. Позвоночник тоже, особенно ближе к осени, поскрипывает – там ведь почти половина из нержавейки.

Посмотрел красным глазом, между делом перекинул листок настольного календаря, что-то там зачеркнул.

– Я слышал, у тебя какие-то неприятности были?

– Погибли жена и сын.

– Ну, извини, старик, не знал. Извини. Ладно, ты что-то про свои дела начал вроде говорить? Как у тебя с бизнесом-то?

– Трудно. Почти никак.

Вздохнул, понимающе поджал губы.

– У всех так в последнее время. Да-а, уж…

Поднялся, покряхтывая, подошел к темному книжному шкафу, достал большой картонный альбом.

– У тебя такие фотографии есть? Это из последнего рейса, перед самым списанием, ходили в Швецию. Не помню, ты был с нами в Швеции-то? Ну, конечно, вот я, ещё с усами… Ты тоже, с прической… Кого из наших-то ещё видал в последнее время?

По сравнению с невысоким и плотным начальником училища его посетитель казался чересчур худощавым, темнел тонким лицом. Нетерпеливо тронул ладонью золото важного погона.

– Ладно, будет ещё время вспомнить, давай-ка мы лучше по коньячку…

Помолчал, вздохнул, не решаясь.

– У меня просьба… Я в ваших краях проездом. Предложили интересную работу, добираться приходится с двумя пересадками. Вчера с ребятами, ну, познакомились в самолете, немного посидели тут у вас в заведении, на набережной… Короче, остался я без денег, пустой как барабан, билет есть, утром уезжать, а я…

Красный глаз смотрел не моргая.

– Послушай, правда, мне бы на первое время, немного…! Я, как только устроюсь, как только наладится, подъёмные там потребую, вышлю обязательно… А? Выручишь?

В ожидании ответа рассматривал награды на груди. Боевых нет, почти все юбилейные.

– Во сколько у тебя поезд отправляется, в полпятого? Да-а, уж…

Почесал карандашом лысину.

– Ко мне, понимаешь, никак нельзя. Теща гостей не приветствует, принципиальная она у меня. Ничего страшного, посидишь на вокзале, времени-то всего ничего осталось. А по деньгам… Вот, держи. Чем, как говорится, богаты… Перекусишь вечерком там, в буфете, да и в поезде чего-нибудь съешь. Держи.

Протянул бумажку.

Точно, боевых нет. И не может быть. Подошел, встал лицом к лицу, с высоты роста улыбнулся.

– Ты, наверно, меня неправильно понял, мне же столько денег нужно, чтобы на месяц, на два хватило, чтобы как следует там устроиться.

И снова парадный золотошитый китель переместился за стол, в высокое кресло, под портрет своего древнего коллеги.

– Извини, ведомость подпишут только через неделю. Вот возьми хотя бы эти… Да бери ты, бери! Перекусишь чего-нибудь, пока паровоз ждешь. Сам посуди, откуда у меня большие-то деньги. От зарплаты до зарплаты держусь, нам же нерегулярно бюджетные выплачивают… Куда ты?! Вот же чудак-человек… Ну и не надо.

Начальник мореходного училища аккуратно положил деньги в бумажник, с надёжностью застегнул его в кармане, похлопал ладонями по груди гладкого кителя, поправляя собственную стать, и прочно сел под скрещение весел.

Конечно же, никакого поезда, только лететь! И быстрее отсюда, быстрее!

Родные города, огромные в детстве, почему-то всегда, по истечению многих лет, обязательно кажутся до обидного маленькими.

Заказывал Сандро, размахивая рукой, бросая тяжелым сияющим перстнем блики по стенам ресторана.

– И чтобы клюквенный морс обязательно был холодный! Ты понял?!

Официант покорно удалился.

И хоть сплошь седина, но глаза, голос, мальчишеская улыбка…

Сандро!

Встретил гостя, как вихрь, обнял, потащил кататься по городу, заставил прямо так, в костюмах, влезть на крышу по той самой пожарной лестнице!

Неужели?!

– Мне говорили, что ты сильно пьешь. Правда?

– Пил.

– Слыхал про твоих.

Сандро поднял к лицу рыжик, уколотый вилкой.

– Да уж старик, бывает, когда масть никак не прёт… Извини, у самого сын балбес, под два метра вырос, на будущее лето в институт пристраивать надо, он у меня за границу учиться просится. Опять же проблемы… Ну, давай, махнем, чтобы не было в жизни плохого.

От холодной водки Сандро ничуть не поморщился, опять аккуратно поднял с тарелки очередной соленый грибок.

– Чего нужно-то тебе? Не на меня ведь любоваться прилетел? Кто-нибудь из родных в городе жив остался?

– Никого.

– Ну, тогда выкладывай.

Говорить было легко, уже не сбивалось, как в начале, дыхание, не рвались посередине фразы, удавалось не краснеть на чудовищной лжи.

Мол, пока последний год делами не занимался, заместитель подвел. Верил парню, но тот почти все деньги из бизнеса хитро выгреб, делал так, чтобы дела долго оставались в тайне, виделись через пьяные глаза… Многого из-за него лишился.

– А от меня-то чего ты хочешь? Чтобы я разобрался, деньги тебе твои вернул?

Дым сигары поплыл меж мраморных колонн. Сандро прикусил губу, хмыкнул с улыбкой.

– Старик, кидок не предъявляется. Таковы правила, сам виноват, слишком доверился гнилому человечку.

Порезал с удовольствием горячее мясо.

– Помню, когда ты с морями-то своими завязал, ерундой ведь всё занимался, выдумывал, предлагал мне вкладывать деньги в твои проекты. А я не захотел…

Сандро сочно прожевал.

– И где сейчас ты, и где я. Кто у кого просит денег?

Смотрел на него по-прежнему озорно, только зрачки были стальные, как гвозди.

– Это по молодости я в лихие-то дела влезал, голову под пули подставлял, а сейчас всё, умнее стал, ни во что не ввязываюсь.

– Осторожничаешь?

– Да, научили в свое время добрые люди, спасибо им за науку, за то, что жить оставили.

– Ладно, Сандро, хорош рассуждать, вижу, что проповеди ты читать умеешь. Помоги подняться, а? Восстановлю бизнес, хорошую долю тебе отдам, подписаться готов хоть сейчас. Ну, Сандро, мне много не надо, просто выручи, как тогда, на крыше. Ты ведь можешь, да и деньги у тебя, уверен, есть. Я ведь только оступился, мне немного времени надо…

Затрепетала сильными листьями ресторанная пальма, выглянули из своего угла встревоженные громким хохотом официанты.

Сандро вытер салфеткой глаза.

– Рассмешил.

Поправил галстук.

– Денег?! Тебе? Ну, старик, у тебя и правда, что-то с головой!

Облокотился низко над столом, прищурился хищно, глаза в глаза.

– Кто ты такой, чтобы я из-за тебя деньгами рисковал? Чем гарантируешь?! Что у тебя за душой-то осталось?

За душой? Ещё немного души.

Вот и всё. По всем строчкам прочерки. Имен больше нет, только сухая пыль по асфальту полузабытых улиц.

Город стал совсем новым, одетый в серый кирпич неуместно высоких домов. Прохожие любопытны глазами, особенно те, кто постарше; провинциальная мода, что-то яркое на рекламных щитах.

Прошёл вдоль реки, поднялся к главному городскому памятнику, снова, без спешки, – по центральному проспекту.

– Валюта, золото, обменять не желаете?

Женщина. Близко. Быстрый взгляд, по вечерней прохладе плотно одета.

На других людей смотреть было неохота, с ней – внезапно внимателен.

Уже морщины, тяжёлые небрежные ресницы, обветренная кожа возле капризных губ. По-прежнему голубые глаза.

– А мне много хорошего о тебе говорили, Гала. Ты же училась на врача? Угадал?

Заметно, что ей хочется узнать. Думает о возможной опасности, но не может понять кто и зачем.

– Откуда знаешь-то?

– Из детства.

Улыбнулась.

– Пионерами, что ли, вместе были?

– И пионерами тоже. И портфель тебе носил.

Оба одинаково неуверенно помолчали. Внимание двух крепких парней из её компании его ничуть не взволновало.

Мгновенно и бешено придумалась финальная сцена. Вот, именно так!

– Может, купишь у меня часы? В деньгах нуждаюсь.

Легко снял с запястья старенькие потёртые часы.

– Это моё самое большое богатство. Сколько дашь?

Голубоглазая женщина фыркнула.

– Дерьмо это, а не богатство. Копейки. На сигареты тебе не хватит.

– Я не курю…

– Вот если бы машину в залог, или квартиру. Есть квартира-то хоть у тебя? Или компьютер? Есть?

– Да я проездом в родных краях. Давненько тут не бывал. Никого из друзей нет. Туговато, прижало…

– Кто же ты тогда такой? Никак не узнаю…

Поморщилась, разглядывая с любопытством.

– Ты на класс младше училась.

Не ноет, не матерится… И красив не местным загаром, и уверен сильно в себе, часы сразу же застегнул на руке, не настаивает. Решилась.

– Пошли, покормлю тебя, бедолагу.

Взял её бережно за пальцы.

– Полетели со мной, а?! Далеко, далеко! Я покажу тебе розовый песок тропических островов, ты будешь трогать ладонью удивительных рыб, услышишь песни простых и очень загадочных людей…

– С тобой?

Захохотала.

– Нет, не могу я сегодня в дальние страны, у меня всего полчаса пересменка. И часы у тебя не куплю, чудак, даже не уговаривай!

Уже объявили посадку.

Опять выпито много кофе.

Телефонная связь подводила, говорить ему приходилось с напряжением и громко, поэтому многие люди в зале ожидания аэропорта оглядывались на странно стремительного смуглого человека, который с непривычной для них уверенностью говорил по-английски.

И улыбался при этом, вслушиваясь в музыку слов своей мечты.

– Продавай! Выставляй на торги и срочно ищи другую!

– Но, сэр…! Вы теряете на такой неразумной сделке большие деньги! И почему? Зачем так срочно? Что, в конце концов, с вами так внезапно произошло!? Что случилось?

– Стенли, будь сейчас предельно внимателен, не перебивай меня, постарайся понять только главное. Детали объясню в Лондоне. Во-первых, необходимо срочно отказаться от той большой шхуны, о которой шла речь в начале года. Пока без объяснений. Во-вторых, закажи во всех судовых агентствах другую яхту…

– Но почему, сэр?! Почему вас уже не устраивает большая шхуна? Ведь мы же всё согласовали! Я сделал что-то не так? Ведь неустойка же… Неужели всё отменяется?! О, боже праведный!

– Стенли! Заткнись!

Вздохнул полной грудью. Прыгали около ног воробьи.

– На гафельной шхуне сложные паруса. Для управления нужны люди. У меня больше нет прежнего экипажа, а один я с таким парусным вооружением и такелажем не справлюсь. Поэтому шхуну нужно продать. О потерях не думай. Понял?

– Да. А что с вашими русскими людьми?

– Их больше нет.

– Ужас…

– Сколько лет ты считаешь мои деньги, Стенли? Восемь? Или десять?

– Одиннадцать, сэр.

– И все эти годы пытаешься меня перебивать в самые ответственные минуты. Поэтому… Мне срочно нужна другая яхта, примерно тех же размеров, только одномачтовая и обязательно с косыми парусами. Желательно с автоматикой. Завтра прилечу, всё расскажу. Сроки выхода в плавание – те же, без изменений.

– Ясно, сэр. Только…

– Что ещё?

– А экипаж? Кто же будет в вашем экипаже…?

– Экипаж – это я.

Выключил телефон, опустил в карман куртки. Улыбнулся маленькой белобрысой девчонке, вскинул сумку на плечо.

А название всё равно – «Легенда».

Очевидный диагноз

И птицы не пели, и луна не светила.

Намокшие, рыхлые тучи слабели и лениво расползались, уступая случайному порыву ветра, затем крепко сходились, выжимали из себя остатки надоевшего всем, непонятного дождя.

Лоси подошли к каналу с вечера. Вода темнела шершаво и тихо, так же негромко она приняла их в себя и проводила течением к городскому берегу. Лоси выплыли к большим квадратным камням, поднялись на знакомый бетон откоса и, осторожно оглядываясь на далёкий огонь маяка, исчезли в высоких колючих кустах.

На другом конце города в старом доме очень рано проснулся мальчик. Он заботливо потрогал себе лоб, кашлянул, прислушиваясь, и опустил ноги в большие меховые шлепанцы.

Три окошка поочередно кратко мигнули, обозначив путь мальчика по пустой квартире, и снова сонно потемнели.

Записка осталась лежать на стуле у изголовья, где среди пузырьков стоял маленький термос с розовым чаем. Мальчик принес из шкафа тяжёлую лохматую книгу, лёг в кровать, поправив подушки, немного пошевелился, устраиваясь в темноте, и стал смотреть в высокое тихое окно.

Жильё лоси обходили настороженно, вплотную прошли около остывших рабочих машин на береговом песке, вожак уверенно раздвинул слабую проволоку на сгнивших столбах у казематов.

Перед ними была дорога, большой, позабытый людьми парк, а за парком начинались поля, старые липовые посадки, издалека густо пах хвоёй нужный им лес.

…Мягкая влажная тишина огородов немного успокоила. Тускло блестели сторожевые жестянки на жёстких яблоневых ветвях, несло гарью от недавно намокшей кучи мусора. Большой лось встал на асфальт, посмотрел в одну сторону, напрягся и уже тревожней повернулся туда всем телом. Неожиданно и громко рыкнул в далеком начале дороги тракторный двигатель, замелькали редкие огоньки, железо звонко упало на железо.

Старый лось рванулся – яростно свистнул под его копытом камешек на асфальте, мощно пронес он тяжёлое тело над парковой решеткой. Дрогнули молодые, вместе вылетели на бугор дороги, топнули по надёжной тверди и одновременно оттолкнулись, стараясь повторить движение вожака.

Одному из них удалось счастливо коснуться коленями палых листьев и выпрямиться, другой же прыгнул рядом и сам выбрал себе долгую смерть, вложив неразумную силу в отчаянно решительный прыжок. Тёмный бетонный столб, разделяющий секции ограды, принял на себя его грудь, слегка присел и хлюпнул в траве скользким квадратным корневищем…

Прошумел по дороге трактор с пустым прицепом, швырнул в сторону тяжёлым колесом круглый случайный камень, чёрные деревья на повороте мелькнули белыми кольцами и снова в тишине начали опускаться с ветвей на землю крупные медленные капли…

Мальчик съел тёплое яблоко, встал и подошел к окну.

В домиках за огородами обозначились ранние огни, полыхнула жёлтым светом резко распахнутая дверь. Проехал в парк велосипедист, почти затих у дороги, но скоро вернулся, разбрызгивая невидимые лужи и нервно дребезжа кривыми педалями.

У сарайчика блеснула большими мокрыми сапогами тёмная дворничиха. Побросала в старую детскую коляску вёдра, звенящие лопаты и с руганью потянула поклажу по густой от дождя тропинке.

Часы опустили строгие усы и тикали важно, уважая себя. Ждать оставалось недолго. Мальчик вспомнил маму в белом халате, вздохнул и, погрозив пальцем скучному циферблату, повернулся к окну.

Опять прогремели знакомые вёдра. Дворничиха бегом вернулась к своему крыльцу, протопала домой, даже не хлопнув дверью. Мелькнула на занавеске растопыренными руками громадная орущая тень, сквозь толстые шторы в другой комнате проклюнулся жёлтенький огонек настольной лампы. Потом погас. Оглядываясь и одинаково нагибаясь, дворничиха с мужем пробежали через серый двор к парку.

…У соседних сараев громко матерился, перекликаясь с сыном, горбатый шофёр Голубев. Он торопился, привязывая на багажник облезлого велосипеда топоры, ронял их в грязь, кричал Витьке, чтобы тот взял мешок из подвала и помог ему. Как только отец с сыном скрылись за углом дома, из подъезда выскочил с зелёным тазиком их сосед Поздняков. Он тоже оглянулся, поглубже осадил на толстой голове шляпу и побежал к парку, дробя лужи короткими сапожками и что-то придерживая на животе под плащом.

Тучи высохли на ветру и полегчали. Светало.

Люди суетились у дороги. Кружил, обнимая всех, Голубев, светился круглой пастью тазика Поздняков, визжала дворничиха. Высоко и старательно поднимал топор Витька. Мелькали наклонённые до самой земли сигаретные огоньки.

Мальчик встал на подоконник.

В парке часто падали старые деревья. Жители окраины всегда пользовались возможностью наготовить близких, бесплатных и не хлопотных дров. Некоторые даже ждали осенних штормов и заранее практично планировали дровяные работы. После выходных на аллеях и тропинках можно было видеть пятна ярких опилок и кучи слабых ненужных веток.

Соседи рубили не случайное, тихо умершее дерево. Топоры падали во что-то мягкое, глубоко оседая после каждого удара. Забор крайнего огорода мешал мальчику видеть всех сразу. Красный лицом Поздняков нацеливал большой кухонный нож, сердился в разные стороны, часто гулко повторял: «Ну-у-о-о, ка-ак же…!», бубнили непонятное другие мужики, радостно и уже негромко повизгивала дворничиха.

Протащил к дому тяжёлый велосипед шофёр Голубев. Унёс в квартиру какое-то громоздкое неровное пятно, быстро вышел, вскарабкался на седло и заскрипел педалями, издалека предупреждая сына, что возвращается.

Вывернулся из-за сарая тётки Ольгин муж, сбросил ношу за дырявой дверью, тщательно запер и подергал для верности замок. Побежал было, но спохватился, вытащил из коляски два ведра и припустился в парк уже ровней, позванивая самодельными дужками.

Обняв мокрый мешок и прижимая его к велосипедной раме, опять приволокся Голубев. Отдохнул, опустив голову, бросил велосипед и, приспособив мешок под себя, потащил его в коридор. Потом прибежал Витька, пряча под брезентом какие-то коряги. Проохала за заборами тётка Ольга, по очереди отрывая от земли неподъёмные ведра, поставила их на крыльцо, открыла дверь мужу, который, согнувшись, пёр на себе что-то большое, посмотрела по сторонам и унесла вёдра домой. Хлопнула дверь, щёлкнул замок.

Прямо к окну, в которое смотрел мальчик, шагал Поздняков. Он сопел, шёл твёрдо, выбирал на тропинке места посуше и целился пройти у самой стены по отмостке. Груз перевешивал, мешал осматривать путь, но Поздняков, изредка подбрасывая таз животом, перехватывал его удобнее за острые жестяные края и медленно шёл, глядя только себе под ноги.

Из таза тёмное лилось Позднякову на чистый плащ, попадало в сапоги, из-под сдвинутой шляпы Позднякова выбивались редкие и неожиданно длинные волосы.

Он приближался не таясь, не сгибаясь, согнуться и спрятаться ему не позволяла трудная ноша. В зелёном тазу торчком стояла лохматая звериная голова, губами ткнувшаяся в светлую грудь бухгалтерского плаща. Ровный глаз был направлен вниз и вперед, словно придирчиво осматривал то место, куда его несут. Кривое ухо чуть виднелось из-под маленьких ровных кусочков мяса, которыми до краёв был аккуратно заполнен таз. Сверху лежал чёрный нож.

Мальчик проболел неожиданно долго. Когда же врачи разрешили понемногу гулять, и он в первый раз вышел в весенний парк, одноклассник, внук дворничихи, подобрал с обочины круглый поцарапанный камешек и выстрелил из сильной рогатки ему в спину.

Туда, где сердце.

Просто так

Стальные шестерни угрюмо боролись, отнимая друг у друга чёрную жирную смазку. Изредка они отдыхали, но когда снова начинали с остервенением мять себя тупыми зубами, их схватка порождала наверху глухое и гулкое недовольство других механизмов. Запахи железа и тёплого молока смешивались в близкой темноте с острым запахом крови.

Крысы первыми узнали о том, что здесь стало на три жизни больше и вслепую рвали горячие лепестки щенячьих ушей, вспоминая вкус мяса.

Умоляющий писк размалывался стуком шестерён; боль, которую щенки пытались спрятать в наваленных сетях, подставляла крысам маленькие мягкие животы…

В палубном грохоте, залитом сверкающей водой, только собака слышала неслышные крики беды. Яркое солнце слезило глаза, когтями собака еле удерживала слабое тело на разлохматившихся досках палубы. От одного работающего человека к другому бросалась она, дрожа обвисшим брюхом. Падали из ослабевших челюстей куриные кости и в коричневые уголки рта стекала длинная слюна.

Железная дверь сетевого трюма, в котором остались её дети, пахла руками Боцмана. Согнутыми передними лапами собака цеплялась за ступеньки трапа; соски́, скользившие по гранёным перекладинам, оставляли на них мутные капли. У ног Боцмана собака легла, из пасти её вывалился ком разжёванных костей, связанных прядями усталой слюны. Собака уже потеряла запах рук, которые закрыли дверь, пока она искала пищу, не знала, к кому пришла за помощью, но из последних сил, поматывая головой и пытаясь выгнать из глаз тёмные круги, вцепилась в рабочую штанину Боцмана.

Медленно, не выпуская из зубов грубую ткань, собака перевернулась на спину. Звуков не стало. Толчками дергающейся в голове крови она поднимала взгляд навстречу каплям, скатывающимся по оранжевым штанам Боцмана. Собака не успела удивиться, увидев черный провал круглого рта и всё лицо человека, такое странно безглазое. Ей показалось, что на месте глаз Боцмана какие-то большие светлые отверстия, такого же цвета, как и окружавшее его голову небо. Сначала человеческий крик вспорол тёплую глухую тишину: «…беше-ная!», а затем стальной трос ударом обнял ввалившийся бок и вырвал из собачьего горла утробный багровый крик. Звуки, плеснувшись о гулкий рыжий борт плавбазы, остановили людей волнами тревоги.

В море крик – команда или беда. Или мольба о помощи…

Утро сушило росу, оставляя на всём тонкий хрустящий налёт соли. Солнце взлетало стремительным шаром, чтобы к середине дня устать и жарко зависнуть в небе. Собака осторожно, стараясь не поцарапаться, высунула морду в щель двери, осмотрелась и вышла на палубу в тень мачты. Судно содрогалось жизнью машины, волны, невидимо шуршащие у форштевня, разбегались вдалеке тёмными и беззвучными полосками.

Собака далеко отставила задние лапы, потянулась и громко зевнула. На палубе никого не было, только сверху, из-за блеска стёкол рулевой рубки на собаку смотрел Маленький Штурман. Она понюхала щель в деревянном настиле, нарочно шумно выдохнула, взметнув серебристое облачко сухих рыбьих чешуек, и легла на обсыхающую палубу, прикрыв тенью глаза. Лежала собака недолго. Внимательно наблюдая за Маленьким Штурманом, она убедилась, что он в рубке один и, лениво поднявшись, юркнула в сетевой трюм.

Медленно приближалась громада Старшего Брата. Три одинаковых мыса, красновато-жёлтых, похожих друг на друга курчавыми площадками зелени на вершинах и внезапными ватными кусочками прибоя у подножия, Маленький Штурман давно уже назвал для себя Братьями. Ему чаще всех приходилось прокладывать утренний курс, экономно прижимаясь к выступам запретных зон Братьев.

Океан застыл в штиле.

Шелест воды скрадывал малейшие неровности в гуле двигателя, всё вокруг было настолько равномерным и медленным, что любой посторонний звук или чёрточка на лице океана невольно привлекали внимание. В тени берега изредка кувыркались маленькие манты, проплыла по левому борту искалеченная деревянная бочка, рассы́пала цепочку капель и шлёпнулась в воду летучая рыбка. И вдруг на палубе что-то стало не так. Люди обычно отмечали свое пробуждение шумом, а это изменение было, вернее, старалось быть, тихим и незаметным. Маленький Штурман встал у открытого окна и улыбнулся. По палубе, протиснувшись под прислонённой к борту рабочей шлюпкой, тайным шагом спешила собака. Она боялась увидеть кого-нибудь из людей и старательно отводила взгляд от окон рубки, жёлтые глаза её испуганно дёргались, не в силах побороть инстинкт, призывающий замечать все опасности.

Маленький Штурман отошел к штурвалу.

Собака, простукав лапами по трапу, протащила худой загривок под распахнутой дверью рубки и унесла свою ношу на корму. Старший Брат повернулся жёлтым солнечным боком, за переборкой послышался кашель, и Маленький Штурман вспомнил, что у Капитана после каждой неудачной промысловой ночи глаза желтеют и становятся похожими на собачьи…

Другое судно встретили после полудня.

Легли в дрейф, машина замолчала. Засуетились на палубе люди, кричали что-то, узнавая друзей. На шлюпке, роняя с вёсел быстрые капли, к Боцману прибыли гости.

Перегнувшись через борт, он бережно принял кожаный портфель, подал каждому руку. Собака бегала среди чужих, удивлялась, нюхала мешки, наваленные на крышке трюма. Повар вытащил из припасов холодный кусок мяса и стал рубить его на деревянной лючине. Собака терпеливо замечала отскакивающие кусочки костей, а когда повар отставлял топор, она жадно хватала жгучие пластинки мяса и слизывала розовую кровь с досок палубы.

Вскоре, словно повинуясь близкому металлическому голосу с другого судна, вышли из каюты Боцман и его друзья. Один из гостей вдруг что-то вспомнил, задумчиво и серьёзно попросил об этом Боцмана. Тот с готовностью перестал смеяться, пошёл на корму, в душную темноту своей кладовки. Засунув в мешок несколько старых резиновых курток, он собрался уходить, но резкий запах напомнил, что давно уже надо было рассердиться. Утром Боцман обнаружил в кладовой щенят, которых собака перетащила туда из сетевого трюма. Он нахмурился, потом махнул рукой и, с довольной сытостью хмыкнув, сунул одного щенка в мешок.

Нетрезвые гости уже дремали в привязанной у борта шлюпке, другое судно шумело, подходя поближе. Боцман подождал, помахал рукой чужим матросам, которые помогали его друзьям возвращаться, и ушёл в каюту.

На другом судне выгрузили фильмы, ящики с макаронами, а мешок со старыми тряпками подняли лебёдкой на палубу вместе со шлюпкой; все спешили посмотреть до аврала новый фильм, никто не обратил внимания на мокрый грязный мешок, смятый килем шлюпки…

Маленький Штурман записал в блокноте: «Я сегодня ударил собаку, унылую тварь с большими глазами. Она виновато улыбалась, прижимала уши и скулила…»

Подумал ещё немного, щёлкнул светом в изголовье и уснул.

Собака плакала тихо, стараясь спрятать звуки своего горя в мерный рокот воды, бурлящей за кормой. Где-то совсем рядом устало и напряженно спали люди. Собака отводила глаза от сверкающей полосы, которую протянула к ней по океану половинка Луны. Она изредка вздрагивала и настораживала уши, когда светлую дорожку пересекал неслышный далёкий силуэт встречного судна. И снова опускала голову на вытянутые лапы…

Тучи появились внезапно. Поднявшись повыше, они стали поочередно прикрывать Луну, выделяя в наступавшей темноте яркие дырочки звёзд. Собака вздохнула и подошла к двери кладовки, одного за другим вынесла из жаркой черноты щенков, хотела положить их на палубу, но, ощутив лапами воду у переборки, полезла на высоко уложенный невод. Поднявшийся ветерок закрывал глаза щенят и прогонял по мягкой шерстке полоски дрожи. Собака перенесла детей пониже, в корму, устроила их в ямке между жгутами невода. Легла рядом.

Судно кренилось, резко поворачивая то в одну, то в другую сторону; несколько раз, татакнув, замирал и оживал двигатель. Чёрные в чёрной темноте ночи проносились уже совсем близкие тени других судов. Звёздочки бортовых огней летали по небу, неожиданно меняя направление.

Один щенок завозился, захныкал, потянулся к соска́м. Разбудил другого. Собака успокоила их, лизнув в сонные глаза, подтолкнула носом поближе друг к другу и спустилась на палубу. Напилась воды, понюхала пустую миску, отодвинула её и ничего не нашла. Из рубки доносились звонкие, как рвущийся капроновый фал, сигналы поисковых приборов, негромко переговаривались Капитан и Старый Штурман.

Собака понюхала около лебёдки сухую кость, оставила её на месте. В конце коридора кто-то кряхтел и брызгал водой. Собака подошла к приоткрытой двери, внимательно наблюдая за Седым Механиком. На столе, на развернутой газете, лежали куски жареной рыбы, собака переступила лапами и слегка наклонила голову, не отводя взгляда от еды. Седой Механик закончил умываться, взял полотенце и увидел собачьи глаза, в которых яркие точки света подернулись маслянистой пленкой голодного желания. Он положил на лист бумаги около умывальника два куска рыбы, собака вошла в каюту, чуть скользя по непривычному линолеуму. Опустив голову в широко расставленные лапы, начала быстро есть.

Мёртвый железный голос аврала ударил в её дрожащие уши.

Седой Механик что-то крикнул и, схватив воняющий непросохшим потом комбинезон, выскочил в коридор. Собака покружилась по каюте, пыталась позвать пробегающих мимо людей. И вспомнила…

Бешеный вой прорвался в опустевший коридор.

Когда на крутом повороте ей удалось ударить лапами по дверной ручке и выскочить на палубу, клацнув челюстью по ступеньке трапа, невод уже уходил в темноту. Свинцово журчали по кромке борта груза, с шипением падала и убегала за корму дель, писк ударяющихся друг о друга пенопластовых поплавков заглушал крики матросов.

Вонючий дым стоял над неводной площадкой, куски старой, успевшей сгнить в сетях рыбы вылетали за борт. Судно задрожало и остановилось. Последний лоскут невода потянул за собой в темноту толстый канат. Сначала выстрелы из ракетниц выколотили на палубу зыбкий свет, потом вспыхнули в невидимой высоте мачты мощные прожектора. Пустая неводная площадка жирно блестела мокрыми досками.

На кромке, вытянувшись в чёрное небо, застыла собака…

Маленький Штурман знал, где искать её.

Уже много ночей подряд, неслышно пробравшись на корму, он слышал на груде наваленного невода шорохи. Луна, если ей удавалось вырваться из-за туч, помогала скрюченной собачьей тени ковыряться в мокрых сетях, сопение прерывалось хрипом, жалкой попыткой взвыть.

Маленький Штурман позвал собаку. Шорох затих. Он влез на невод и наощупь нашел дрожащее мокрое тело. На руках отнёс собаку к борту, где молчаливо качалась шлюпка, Старый Штурман помог ему спуститься по трапу. Собака покорно улеглась в плескавшуюся по острым ребрам днища воду. Маленький Штурман оттолкнулся от скользкого борта в сторону огней соседнего судна, собака не смотрела на человека – Маленький Штурман грёб, стараясь не видеть мутные глаза собаки. Выступила из темноты колыхающаяся цепочка поплавков распущенного невода и с чужого судна донеслась музыка.

Маленький Штурман украдкой осмотрелся, но снова опустить весла в воду не успел – слепящий луч сигнального прожектора и молодой, с акцентом, голос остановили его. Маленький Штурман растерянно начал объяснять что-то про неисправности связи. Машинально поглаживая собаку, он успокоился и, закончив врать, попрощался уверенно и красиво.

Старый Штурман выругался грубыми словами, когда увидел в возвратившейся шлюпке собаку…

Спустя несколько дней неводная площадка опустела. Собака украдкой смотрела на толстый, передавленный тросами жгут ненужного уже невода, который переползал на другое судно. Площадка к вечеру просохла, и собака ходила по ней, нюхая доски и оставляя на ржавом железе лёгкие клочья шерсти. Разные звуки входили в опущенные дрожащие уши, но ни один из них не заставил её поднять голову, в побелевших глазах отражалось всё, кроме людей. Маленький Штурман приносил ей еду, но собака медленно уходила, не позволяя приближаться.

Люди радовались скорому окончанию рейса. Всё чаще смеялись их лица и всё чаще поднимали они в прощальном приветствии не занятые привычной работой руки.

Маленький Штурман прощался с Братьями. Старшего и Среднего он проводил на своей вахте, Младшему помахал незаметно из толпы, радостно гудящей на палубе в сумерках.

Ночью на корму вышел Боцман. Блеклый свет фонарика нашёл в углу неводной площадки собаку. Она открыла глаза, но не пошевелилась. Боцман осторожно взял её на руки, приподнял, словно собираясь что-то сказать ласковое в ухо, и резко бросил за борт. Собака царапнула когтями по округлой железной кромке и упала в шумящую воду…

Невидимый берег неровно приподнимал собой крошечки звёзд, Луна спешила выскочить из серой пелены облаков.

В окружающей тишине собака слышала только свою кровь. Горькая вода смыла с глаз долгие белые слезы, и она начинала понемногу видеть всё вокруг.

Сил уже не осталось, собака отдыхала, уцепившись передними лапами за комок каких-то спутанных верёвок, жёстко ткнувшихся ей в грудь.

Нежно касалась расслабленного брюха рыбья мелочь, которая приплыла вместе с неожиданным островком…

Неудобный свет маленькой лампы косо отделил от темноты фотографию испуганного малыша и спокойные руки Седого Механика; нож с ровным скрипом резал кусок неживой тёмной кожи, она медленно распадалась на аккуратные одинаковые полоски. Старик изредка вздыхал, распрямляясь, что-то шептал и трогал сухой ладонью тёплые переплетения почти законченного ошейника. Там же, около лампы, в коробке блестели медные заклёпки и кольца. На гвозде вместе с ключом для часов висел поводок. Мягко покачиваясь, он звенел по переборке маленьким карабинчиком.

В широкой консервной банке около приоткрытой двери лежали приготовленные и давно уже остывшие куски рыбы и жёсткой большой колбасы.

Лежа на диване, Маленький Штурман читал в потрёпанном журнале о жизни дельфинов в тесной воде аквариумов. Ему было жаль их.

Луна, вытирая слабые слёзы звёзд быстрыми облаками, звала на помощь Солнце. Первый сияющий луч поспешно осветил розовый океан. По ровной, очень спокойной воде плыли, повинуясь лёгкому рассветному ветерку, островки травы, оторванные от родного берега недавними бурными ливнями. На некоторых сидели белые чайки, а на одном, беспомощно колышущемся растрёпанными листьями, рос цветок.

Свежесть его фиолетовых лепестков и увидело грустное Солнце. Чудесный аромат растекался по тёплой солёной воде.

Собака никогда не видела цветов. Она родилась и умерла в море.

Калейдоскоп

Порой казалось, что кроме них, троих, на всём острове совсем нет детей.

Это бывало, когда очередная выдумка или игра увлекали настолько, что даже звук вечернего рожка на высокой и тёмной стене «заведения» не сразу мог остановить их стремительное, не умещающееся иногда в целый день, весёлое мальчишеское общение.

Нет, конечно, в небольшом городе на другой стороне острова была начальная школа, да и в рыбацкой деревушке, расположившейся за дальними мысами, жили их ровесники, но здесь, на случайно когда-то выделенном природой и специально затем замкнутом людьми участке земли, под стенами «заведения» они, Александр, Джон и Сидни всё-таки были единственными детьми.

Их семьи не желали тесно общаться, у каждого из взрослых уже была своя биография, делающая невозможным радостный взаимный интерес, а вот мальчишки, с точностью до месяца одинакового возраста, не имеющие запретов от родителей и какого-то иного выбора, уже давно стали хорошими и верными друзьями.

Сын начальника тюрьмы, пухлый и рослый Александр, был заводилой и самым громким командиром в их отряде, если трём сорванцам выпадало в очередной вторник идти атакой на индейские поселения или брать штурмом хорошо укреплённые пиратские убежища в ближайших меловых скалах.

Сын тюремной прачки, задумчивый, большеглазый и болезненно худой Джон всегда и во всём соглашался с друзьями, не спорил с ними, ни на что не обижался; единственное, что смогло заставить его однажды жадно и опасно посмотреть в глаза проходящему мимо вооружённому конвойному солдату, была старая медная монета, случайно замеченная им на обочине тропинки.

Не помнивший своей матери светловолосый Сидни, сын вольного поселенца, маячника, который много лет до последней своей свободы был клиентом именно «заведения», как эту тюрьму для опасных государственных преступников в обиходе называли все заинтересованные в её деятельности люди, так вот Сидни стараниями молчаливого отца к своим семи годам стал весьма начитан, дерзок и любопытен.

Именно он однажды прочитал, придумал и подробно рассказал друзьям, что к годовщине смерти их общего любимца, славного казённого пёсика Корнета, они непременно должны сделать фейерверк.

Вынужденно совместное существование немногих людей в просторном ущелье не было расцвечено радостью частых праздников, большинство природных и жизненных явлений они воспринимали с опаской, рассчитывая только на неприятные и тягостные последствия, поэтому, когда в сумерках на вершине мрачной меловой скалы, возвышавшейся над воротами тюрьмы, прогрохотал красно-жёлтый свирепый взрыв, все испугались…

Система охраны и государственного сыска являлась в «заведении» основным, прекрасно отлаженным занятием, поэтому злоумышленники были схвачены и доставлены в кабинет начальника тюрьмы в считанные минуты.

Редкие свидетели этого события потом, переглядываясь, рассказывали в семьях, что из-за неплотно прикрытых дверей важного кабинета долго ещё доносились яростные крики, пронзительные звуки слёз и просьбы о немедленном помиловании…

Всю вину за содеянное Александр взял на себя, отважно объявив отцу, что злополучный фейерверк он придумал сам, лично, и что друзья были только слепыми исполнителями его воли. Начальник тюрьмы, грозно раскинувшийся внушительной фигурой в большом тёмном кресле, крутил седой ус и, незаметно посмеиваясь, также тайно для подследственного сомневался в его любви к книгам и, как следствие, в наличии необходимых для устройства такого взрыва знаниях.

Все участники мероприятия получили по неделе домашнего заключения, что было, по их мнению, чрезвычайно жестоким наказанием.

…Потом в один жарких дней, не дождавшись ещё начала настоящего лета, мальчишки угнали от причала маленький парусный ялик, исполнявший в «заведении» роль почтовой кареты, на котором один из назначенных и способных к морским занятиям солдат охраны ежедневно доставлял из городка официальную корреспонденцию.

Они, трое, уже были корсарами и должны были разгромить базу мятежников, прекрасно устроившихся в рыбацком посёлке неподалёку.

В семье начальника тюрьмы в этот день праздновали день рождения единственного, горячо любимого сына, именно поэтому Александр, сбежавший из-за торжественного стола, был наряден, в бархатной курточке и блестящих штанишках, и, когда решительно обрезал кривым ножом швартовую верёвку ялика, казался друзьям настоящим маленьким адмиралом.

Редкие береговые волны качали их корабль, блестящая солнечная вода заливчика выглядела как настоящее море и они, не сразу сообразившие, что в ялике отсутствуют предусмотрительно припрятанные где-то поблизости вёсла, были возбуждены предстоящим приключением.

Оставалась ещё надежда поднять на мачту дубовый реёк и вырваться на простор под белоснежным парусом, но такелаж действительно оказался слишком тяжёлым для них…

Ветер дул от берега, и возвратиться самостоятельно без вёсел друзья уже не могли.

Джон приготовился было плакать, Сидни напряжённо размышлял, предполагая очередные телесные неприятности, лишь Александр гордился собой, рассматривая горизонт в картонную трубку калейдоскопа, подаренного ему доброй матушкой в это утро.

Потом он дал поочерёдно посмотреть Джону и Сидни, как складываются в разные интересные картинки, повинуясь лёгкому движению их рук, цветные стёклышки, такие таинственные пронизанным солнечным светом; затем опять ненадолго отдал калейдоскоп Джону, специально, чтобы отвлечь того от горестных мыслей.

Ялик безопасно качался на мелких волнах, лишь изредка сильно кренясь с борта на борт, пропуская под собой внезапно приходившие откуда-то из-за прибрежных скал крутые зелёные валы. В одно из таких мгновений Джон и не удержал в руках красивую игрушку. Калейдоскоп упал, ударился о прочные шпангоуты деревянного дна ялика и рассыпался на части.

Брызнули по сторонам красные, синие и зелёные кусочки стекла; одинаково звякнув, выпали на мокрые доски длинные полоски зеркал, быстро намокла в воде под ногами пустая картонная трубочка.

Джон виновато ахнул, всплеснув руками, Сидни с презрением, красиво, сплюнул за борт, а когда Александр, не удержавшись на следующей большой волне, переступил башмаками по днищу ялика, хрустнули, окончательно погибая, и волшебные зеркала.

…Охрана с тюремных вышек заметила пиратов, совершенно не готовых к боевым плаваниям, часа через два, а спустя некоторое время все они были доставлены в застенки.

Раздражённый сорвавшейся карточной партией и недопитым праздничным коньяком отец Александра кричал про неминуемое суровое наказание, мать прижимала голову сына к своей пышной груди, разворачивая для него давно приготовленную вкусную конфету; на ступеньках маяка Сидни получил крепкий родительский подзатыльник; а Джон и сам искренне рыдал, обнимая поникшие плечи своей заплаканной матери…

Очередная их штрафная неделя была занята неимоверно скучными домашними делами, но все неприятности, хоть и портят хорошим людям жизнь, непременно когда-то радостно заканчиваются.

И в тот раз друзьям понадобилось всего лишь половина солнечного дня после долгожданной встречи, чтобы спланировать свой очередной поход.

…У Александра на спине был крепко оправленный горный рюкзак, звенящий многими блестящими застёжками и новыми ремешками; Сидни легко забросил себе через плечо прочную холщовую сумку отца, в которой тот иногда брал на маяк еду и воду, если там предполагалась какая-то долгая работа, а Джон, опаздывая к выступлению отряда, рассовал по карманам просторных штанов хлеб и три варёные картофелины.

Из разговоров взрослых они лишь недавно узнали о том, что в дальнем, тупиковом конце ущелья существует таинственное место, куда изредка отправляются конвойные команды, чтобы пострелять там из настоящих ружей.

То, пускаясь наперегонки бежать, то шагая рядом, они хохотали, бросаясь друг в друга крупным зелёным репейником, поддавали башмаками случайный обломок сухой деревяшки, удачно и скоро найденный Сидни в дорожной пыли; по очереди рассказывали истории, накопившиеся у каждого из них за долгие дни злополучной недели.

Тёмные скалы по сторонам скоро закончились, справа зажелтел прибрежной жёсткой травой пологий склон к морю, знакомо закричали над водой суетливые мелкие чайки. В плавных промежутках между дюнами изредка вспыхивали красивые красно-розовые цветы низкого шиповника, скоро появился и прохладный ровный ветерок.

Джон первым внимательно рассмотрел отвесную песчаную стену и ряд чёрных поясных мишеней, вкопанных на брёвнах вдоль неё.

С громкими криками друзья бросились вперёд, на бегу стараясь точно поразить камнями похожие на вражеских молчаливых солдат деревянные фигуры.

Чаще всех промахивался Александр.

Хоть его камни и были крупнее, чем те, что поднимали из-под ног Сидни и Джон, пусть и бросал-то он их очень решительно и сильно, но всего лишь раз вздрогнула от попадания рассерженного неудачами Александра крайняя кривая фигура.

Зато, когда один из камней пролетел мимо цели и мягко ударился в стену обрыва за спинами деревянных солдат, вместе с разбуженными броском песчаными струйками блеснули, сползая вниз, и несколько красно-жёлтых блестящих пуль.

Мальчишки принялись восторженно кричать, жадно рассматривая находки, и тут же, выломав из сухого ивового куста у дороги подходящие палки, все вместе бросились глубже раскапывать плотный песок высокого обрыва.

Сначала был просто азарт, затем Сидни пристально нахмурился, закусив губу, и грамотно объяснил друзьям, где может быть место, куда стрелки чаще всего могли промахиваться, не попадая в цель. Там, в песке, чуть выше плеч учебных мишеней, действительно пуль было значительно больше, и скоро карманы их штанов и карманчики рюкзака Александра оттягивались грузом найденных богатств.

Джону раньше всех надоело это занятие, и он лениво спустился с обрыва.

До моря идти было далеко, неудобно, через большие каменные обломки, поэтому он принялся без особой цели, размахивая подобранным длинным прутом, как шпагой, бродить в мелких зарослях, занимавших всё свободное пространство от стрельбища до мрачных скал. Совсем рядом, за кустами, перекрикивались Сидни и Александр, поэтому ему даже одному было совсем не страшно, но внезапно Джону всё-таки пришлось в испуге остановиться.

Перед ним открылась целая поляна маленьких деревянных крестов.

Высотой ему под пояс, старые и светлые, с ржавыми гвоздями, скрепляющими грубые перекладины, с краткими надписями и цифрами.

Не крикнув, хоть он уже совсем и приготовился сделать это, Джон опустился на колено около ближнего креста.

«…Алан При…, № 240558, 19…, дня второго»

Джон внимательно обернулся к другому, почти сгнившему, кресту, к третьему, к следующему. Он вертелся на месте, ожидая получить скорую разгадку, но почти все кресты, и старые, и блестевшие шляпками недавно вколоченных гвоздей, рассказывали о своих хозяевах только номерами, точными датами и лишь редко – неясным незнакомым именем.

«№ …4779… 1894…»

Совсем скоро с обрыва с радостными криками спустились, заметив голову Джона в невысоком кустарнике, усталые Сидни и Александр, подошли к нему, шумно раздвигая ветки, замолкли рядом, рассматривая кресты и странные надписи.

То, что это было тюремное кладбище, мальчишки догадались почти одновременно, Джон первым сказал это вслух, Александр согласился с ним, а Сидни, молча остановившись перед крестами, вывернул свой карман и высыпал все найденные пули на ближний могильный холмик…

Этим же летом по биографиям многих людей прошла и тяжело качнула весь мир мрачная кровавая волна первой большой войны. Она разбила, смешала и разметала по чужим сторонам миллионы ярких и красивых жизненных сюжетов, разлучила множество любящих и преданных друзей.

Вторая же волна военной ненависти, прокатившаяся по ненадолго успокоившимся океанам и землям, случилась всего лишь через три десятка лет и была гораздо ужасней первой. Воды морей содрогались, континенты чуть отдалялись берегами, оружейный чугун и сталь враждебных конструкций окончательно раздавили почти все прекрасные человеческие отражения удивительно счастливой эпохи.

Именно в те годы на северной окраине страны и были совершены самые дерзкие в её истории ограбления крупных банков.

Налётчиков отличала невиданная сила замыслов и изящная тонкость исполнения преступлений. Военное время не могло прощать медлительности, поэтому к рутинным полицейским операциям по розыску и поимке бандитов была добавлена прямая и бескомпромиссная жестокость армии и военных законов.

Во время одного из нападений произошла редкая по своей сути случайность, секундная заминка, вследствие чего автомобиль с налётчиками смогли повредить армейские снайперы, завязалась перестрелка, в которой погиб охранник банка, а вся банда была тут же уничтожена ответным автоматным огнём, но её главаря, оглушённого взрывом гранаты, всё-таки удалось взять живым.

Обстоятельства дела были очевидны, общественность ждала решения суда и справедливого возмездия.

Действительно, всё было ясно, многочисленные документы свидетельствовали о деталях преступлений достаточно подробно, заочный суд был скор, оглашение приговора назначили на вторник, но внезапно судья объявил о необходимости своей встречи и разговора с обвиняемым без свидетелей.

Мутный фонарь под потолком светил по всем правилам экономного военного времени.

Маленькую настольную лампу судья принёс с собой, с умыслом захватив её из своего кабинета. Яркая полоса электрического света, как он и предполагал, сразу же разделила сумрачную комнату допросов на две равные части.

Сердце и карманные часы судьи грохотали одинаково тревожно.

Ожидая назначенной им самим странной встречи, человек в мантии то и дело вставал из-за стола, прохаживался вдоль короткой стены и вновь садился.

Конвойные ввели прихрамывающего бандита, один из солдат тщательно проверил крепления и пристегнул цепи к железному стулу.

Человек в тюремной робе щурился на пронзительный свет лампы, с умыслом направленный ему прямо в лицо, но встать или отвернуться не мог.

– Послушайте, я в ваших руках, никуда отсюда не денусь! Может, соизволите, прекратите это издевательство?!

Невидимый для подсудимого собеседник откашлялся.

– Нет.

– Почему?! Вас интересует цвет моих прекрасных глаз или вы надеетесь заметить в них признаки запоздалого раскаяния?

– Меня интересует только одна деталь… Кто стрелял в охранника банка? Вы?

– Не знаю. Не помню, может и я. Разве для кого-то этот факт сейчас важен?

– Да, конечно. Убийцу казнят, а организатор налётов и убийства всего лишь пойдёт на каторгу.

– Уверен, что толпа давно уже намылила для меня верёвку.

– Толпа – да, но не я. Мне важно точно знать, кто убил этого человека.

– Бросьте эти жалкие кривляния, ваша честь! Между вами, судейскими, всё уже решено: меня вздёрнут, дело будет сделано, правительство и наши газетёнки тотчас же успокоятся, не так ли?!

– Нет, не так, Александр.

Человек в кандалах вздрогнул, наконец-то сквозь встречный свет пристально рассмотрев лицо судьи.

– Джон, ты?! Но почему же раньше…

– Молчи. И слушай внимательно.

Судья обошёл стол, сел на его край, заслонив лампу широкой спиной. В пронзительном сумраке лица обоих, и Александра, и Джона, казались серыми.

– От меня в эти дни не требовалось особой тщательности, но я сам, специально, успел изучить множество разных документов, десятки описаний очевидцев и заключений экспертов. Думаю, что только я один во всём мире сейчас могу с уверенностью утверждать, что именно ты из своего револьвера стрелял в несчастного охранника банка и оставил его любящую жену вдовой, а детей, двух прелестных девочек, сиротами. Но я хочу сейчас от тебя услышать правду. Ты?

– Зачем всё это тебе, Джон?

– Повторяю, есть выбор: казнь или тяжёлая, но всё-таки, жизнь… Мы с тобой были в детстве друзьями.

– А если признаюсь?

– Сейчас я для тебя всевышний. Никто не узнает и не услышит твоего признания.

– У тебя же могут быть неприятности…

– Не всем дано понять то, о чём заинтересованно догадался я.

Тонко прозвенели цепи на руках растерянного человека, когда он закрыл ладонями усталые глаза.

– Ты прав, Джон, это был мой выстрел, я точно помню своё решение.

– Прощай.

Высокий, сутулый в бесформенной чёрной мантии, судья выключил лампу и, тяжело ступая, направился к двери.

– Джон, а как же…? Что будет теперь со мной?!

Взвизгнула, открываясь, тяжёлая дверь. На пороге Джон обернулся.

– Ты знаешь, как звали того охранника, которого ты убил?

И словно негромким эхом раздалось уже по коридору:

– Сидни…

Забавная игрушка – калейдоскоп. Для каждого в нём есть своя картинка, никогда не похожая на те, что были секунду и две назад. И всегда эти изображения зависят не только от наших движений, но и от направления жизненных волн, заставляющих нас именно так поступать.

Лунный почтальон

Люди, среди которых он начинал свою жизнь, искренне принимали за настоящее счастье отсутствие излишних и вынужденных забот.

Однажды и сам Эдгар коротко задумался о предстоящих осенних холодах. С лёгкостью нахмурился, но тотчас же, вслед своим мимолётным сомнениям, с удовольствием рассмеялся.

Действительно, вот уже пять лет подряд ему удавалось не надевать на себя ни тёплых меховых шапок, ни прочных гражданских пальто, не пользоваться разноцветными вязаными перчатками. Ведь если нет никакой необходимости отвлекаться на серьёзные покупки давно позабытых вещей, то зачем же попусту вспоминать об их существовании?

Эдгар был рад своей жизни, устроенной таким уж славным и интересным образом, что каждый раз, когда заканчивалось весёлое и знойное сухопутное лето, его сейнер уходил в жаркий тропический океан, на промысел макрели, а спустя полгода, с окончанием рейса, перед ним вновь оказывались привычные городские улицы, наполненные уже прозрачной солнечной весной.

Так вот и получалось, что время тёплых шапок для него всё никак не наступало.

Все прочие жизненные решения Эдгара были так же просты и жизнерадостны, окружающие люди неизменно радовали его своим вниманием и радушным отношением, тяжёлая матросская работа всегда удавалась и приносила неплохие деньги, количество которых позволяло Эдгару любить свою молодость так, как это необходимо доброму и красивому юноше двадцати четырёх с небольшим лет.

А в начале каждого октября он начинал тосковать по морю.

В конторе рыбного порта, куда он заскочил по случаю, чтобы уладить некоторые артельные формальности за прошлый рейс, делопроизводитель, усталая канцелярская дама, зная покладистый нрав Эдгара, попросила его об одолжении – нужно было отвезти в тихое предместье извещение для одного из судовых механиков, которого срочно отправляли на промысел.

– Сделаю! – Эдгар широко улыбнулся. – Не волнуйтесь, передам из рук в руки.

Приморский город, щедрый вовремя наступившей фруктовой порой и множеством красивых лиц, не отпускал его из своих праздных объятий целый день. На улицах Эдгара часто окликали из пёстрой, шумной толпы, знакомые моряки с уважением жали ему руку, женщины улыбались, посылая воздушные поцелуи.

Он останавливался, разговаривал о погоде, хвалил их покупки, внимательно спрашивал о семейных делах.

Когда же пришло время вспомнить о письме, солнце протяжными и низкими лучами позднего вечера уже пронизывало вдоль широкие городские бульвары. Вскинув руку, Эдгар остановил последний автобус, уверенно прыгнул на ходу в открытую дверь и, с улыбкой извиняясь, протянул деньги кондуктору.

…На окраинных улочках он не бывал уже давно, в прохладном сумраке многое по сторонам казалось незнакомым, поэтому и нужный дом отыскался не сразу.

Уютно светились тёплыми оранжевыми занавесками три окна, тонко свистели за невысоким садовым забором цикады, над правильной неровностью черепичной крыши густо застыла молочная луна.

Эдгар постучал в дверь, послышались лёгкие шаги.

– Что вам нужно, незнакомец?

Безмятежно вставшая в светлый дверной проём стройная девушка весело улыбалась.

Кашлянув, Эдгар протянул ей бумагу.

– Извините, что так поздно. Вашему…, вашему отцу письмо из конторы.

– Вы почтальон?

– Меня просто просили передать. Дело срочное, кажется, подвернулась выгодная оказия, и его отправляют в море.

– Хорошо, я отдам Карлу это письмо. Спасибо вам, почтальон!

Девушка звонко рассмеялась и прикрыла за собой дверь, оставив Эдгара в тихом сумраке на ступенях маленького крыльца.

«Почтальон?! Как красиво она это спросила…»

Бежали мимо наполненные густой и шумной жизнью дни, как-то совсем незаметно к городу приблизился очередной октябрь, на сосновые берега с моря по утрам стали наползать полосы серых туманов, а друзьям всё реже доводилось видеть в своих компаниях прежнего Эдгара, светловолосого и весёлого.

В один из вечеров, задумчиво постукав подошвой прочного башмака по лужице на асфальте городской площади, Эдгар тоскливо огляделся по сторонам, с решительной тревогой тряхнул головой и поднял руку, останавливая знакомый автобус.

…Тот же самый заборчик, тёплые окна, только тучи полностью скрыли луну, и мелкий дождь тихо шумел по сторонам, подменяя своими звуками множество уставших за лето цикад.

Пытаясь опередить строгие вопросы, Эдгар заспешил, неуклюже отирая ладонью воду с лица.

– Ну вот, это опять я! Как письмо, пригодилось? В конторе всё время спрашивают, доставил я его или нет, лично ли отдал…

– Не пытайтесь лгать, почтальон. Вы сейчас очень мокрый и смешной, а если продолжите свои выдумки, то станете ещё забавнее.

Такая же высокая и красивая, как и в прошлый раз, девушка стояла на свету, держа в руке книгу, никак не показывая, что хочет закрыть перед Эдгаром дверь.

– Лучше заходите, я угощу вас горячим чаем. И высушу вашу рубашку.

– Да, спасибо… А то письмо? Что же с ним?

– А вы упрямый, почтальон! Или просто такой добросовестный?

Девушка рассмеялась, легко шагнув в комнату с небольшого порожка.

– Письмо пригодилось. Оно действительно было очень срочное и важное. Мой муж Карл вот уже полтора месяца в море, на промысле.

– Муж?! Но вы же…

– А я – Нина.

В тот поздний вечер он успел украдкой, с жадностью, рассмотреть спокойное лицо Нины, её тёмные глубокие глаза, заметил подробности тонких трепетных рук и, как только высохла его рубашка, ушёл пешком в свой город, опять через настойчивый дождь, по мокрой дороге.

Назавтра Эдгар опять постучал в тяжёлую дверь.

Две следующие недели он приезжал к Нине последним автобусом, уходил из маленького дома на рассвете, а в одну из пятниц его сейнер, гулко прогудев на прощанье, надолго покинул порт.

…Конечно, в этот раз всё было не таким, как прежде.

Даже те ровные, безмятежные дни перехода по спокойному океану, которые потребовались их судёнышку, чтобы добраться до далёкого южного промысла, Эдгар впервые воспринял не как приятную прогулку и подготовку к настоящей, трудной работе, а как начало длительного несправедливого наказания.

Любому постороннему человеку промысел с первого же взгляда непременно напомнил бы огромный город на воде.

Необходимо тёплая, прозрачная, океанская вода и совпадение нужных западных течений собрали в одном месте сотни небольших судёнышек, которые либо лежали в дневном сонном дрейфе, готовясь к ночной рыбалке, либо перемещались в разных направлениях по всем кромкам горизонта по своим надобностям, удачно используя любую краткую передышку в таком сложном деле, как уловистая охота на макрель.

За многие годы установился порядок, при котором каждое приходящее из порта судно привозило с собой для остальных необходимые запасы: сменные сети, невода, взамен неудачно порванных на прибрежных кораллах; часть провианта, иные промысловые снасти и, конечно же, почту.

Их сейнер, на самом малом ходу идущий от одного неподвижного судна к другому встречали бесчисленным множеством радостных криков и искренних улыбок на загорелых бородатых лицах.

Что-то из снабжения удавалось передавать, приблизившись вплотную, встав на короткие мгновения борт о борт, окончательно и плотно не швартуясь, не останавливая винтов, просто бросая некоторые лёгкие свёртки прямо в руки ловких матросов, а большие предметы – обвязав тонким канатом и с его помощью перетягивая груз с судна на судно.

Когда же они ближе к вечеру оказались на подветренной стороне большого промыслового табора, среди сейнеров, лежащих в дрейфе с пойманной прошлой ночью и пока ещё не обработанной рыбой в неводах, капитан всё-таки остановил их главный двигатель и поручил Эдгару развезти оставшуюся почту по ближним судам на маленькой вёсельной шлюпке.

Знакомое дело немного успокоило.

Эдгар грёб сильно и уверенно, напевая нехитрую песенку, изредка оборачиваясь через плечо, чтобы правильно опознать очередной сейнер, к которому он направлялся, и, приближаясь к одинаково ржавым бортам, громко и требовательно кричал, привлекая внимание вахтенных матросов.

В непромокаемой сумке Эдгара ещё оставался последний конверт, а резкие тропические сумерки вдруг стали настолько плотными и основательными, что все предметы вокруг внезапно превратились в чёрные контуры на зеркально светлой, залитой лунным сиянием поверхности океана.

Опасений не было – опыт позволял ему безопасно добраться до последнего сейнера, отдать письмо и вернуться.

Огромная луна невесомо прочно держалась на мрачном полотне неба, демонстрируя точные линии своих далёких кратеров, а по сторонам от серо-серебряной луны, сверкая всё ярче и ярче с удалением от неё, густело в темноте множество хрустальных звёзд.

А назавтра в их неводе уже была первая рыба!

…Окружённая прочной сетью билась в тесном кольце пенной воды огромная стая макрели, от тысяч близких плавников за бортом доносился ровный плещущий шум, все члены экипажа подчинялись строгим командам соблюдать тишину на верхней палубе.

Лица моряков светились общим удовлетворением жажды добычи, кое-кто из матросов постарше украдкой в темноте около борта крестился, тихо благодаря судьбу за удачное начало промысла.

Эдгар улыбнулся, устало присел на деревянную доску трюма, глотнул воды.

Всё, оказывается, было почти таким же ясным и простым, как всегда. Да, вспоминалось, конечно… Но ведь можно же брать в свои руки больше тяжёлой работы, прочнее забываться после неё в глубоком сне; громко смеяться, слушая безобидно грубые матросские шутки, и ни в коем случае не смотреть в ночное небо…

Через день – ещё одна большая стая, ещё…

Дело спорилось.

Но на третье утро капитан вызвал весь экипаж на палубу и, нахмурив брови, прочитал, неудобно сминая на ровном ветру две бумажные полоски, тексты важных, только что поступивших радиограмм.

– …Срочная берег все адреса копия всем судам 0800 Гринвича широте 07112 южной долготе 01213 восточной на судне обнаружено исчезновение члена экипажа предполагаемое время место исчезновения между 2300 тире 2400 Гринвича ведем поиск 8064.

Капитан откашлялся, оглядел молчаливых матросов, переступил на ступеньке высокого трапа.

– …Всем срочная с борта сейнера 8064 пропал человек судно находилось дрейфе всем судам находящимся широте 0710 тире 0640 приступить поиску пропавшего старшим поиску назначается сейнер 8064 рекомендую поиск производить от широты 0705 до 0640 южной шириной 10 миль при поиске учитывать течение около одного узла северу результаты немедленно докладывать командору экспедиции.

Плавники касаток появлялись так ритмично и одинаково, что Эдгару казалось, будто бы кто-то неряшливый, с грязными ногтями, пытается разорвать снизу лицо океана.

Прошли уже сутки, как тысячи людей не смыкая глаз, старались заметить в волнах своего несчастного собрата, желали всей силой замкнутых душ и тяжёлых характеров как можно быстрее помочь такой близкой и понятной им человеческой беде.

Ночь.

Океанская плавная зыбь, шершавая от капель тропического ливня, то и дело поднимала на ходу судно, луч бортового прожектора, следуя качке, втыкался в серую пелену дождя то далеко, то совсем рядом с бортом.

На мостике капитан вглядывался в темноту, его чёрный клеёнчатый плащ блестел, а край капюшона, чтобы не мешал рассматривать волны, капитан подвернул наверх.

Пожилой матрос, напарник Эдгара, утомился раньше остальных и украдкой дремал у трюма, не выпуская из рук ремешка бинокля. Встрепенулся, почувствовав внезапную перемену курса сейнера, плюнул на пальцы, провёл ладонью по заспанному лицу.

– Потрёшь глаза голодной слюной – и нормально. Голодная – она же сразу сон прогоняет…

Извиняясь за свою слабость, матрос криво улыбнулся.

– Напрасна вся эта наша суета, никто его не найдёт, против воли-то…

Эдгар промолчал, не имея нужного желания, чтобы ответить на неправильные, но усталые слова товарища.

– …Знаю я того пропавшего механика, жили мы не один год по соседству со старым Карлом. Осторожный он был, ничего просто так не делал. Говорят ещё, что письмо нашли у него под подушкой, от жены, последней почтой пришло. Нехорошее такое письмо…

Матрос широко зевнул, потянулся.

– Нет, не найдём мы его.

Совсем скоро их вахту сменили.

Эдгар спустился в кубрик, жадно выпил две кружки тёплой воды. Глаза его уже были странно застывшими, когда он, не отвечая на обычные шутки и приветствия друзей-матросов, расставив руки и с напряжением улыбаясь, прошёл через всё сумрачное помещение и неловко сел на свою койку.

Прошла всего какая-то минута, может две, Эдгар дрогнул вздёрнутой рукой, опустил голову в колени, замычал, захрипел негромко.

– Что с тобой?! Помочь?

Матросы повскакивали с коек, уже успев раздеться для сна.

– Зови капитана, парень вон как побледнел!

Пошатываясь, роняя с лица крупные капли пота, Эдгар тяжело встал, двинулся к круглому, наглухо задраенному иллюминатору. Двое нерешительно пытались поддерживать его сзади под локти.

Сделав всего шаг, Эдгар рухнул в проход между койками, сминая так и не снятую рабочую куртку о край близкого и длинного деревянного стола.

– На палубу его нужно, на воздух!

Кто-то в суете, ещё в духоте тесного кубрика, пробовал было расстегивать ворот мокрой куртки, пот обильно стекал на подбородок Эдгара.

В ночной палубной темноте все были только рады уже прекратившемуся дождю, прохладному ветру, быстро прогонявшему к горизонту толстые тучи.

Страшно сжатые зубы Эдгара почти звенели неживой белизной, пот на холодном лбу застыл как прочный клей, редкими каплями, а глаза по-прежнему оставались закрытыми.

Капитан в шлёпанцах растолкал всех, растерянно сунул в руку старому матросу таблетку.

– Дайте ему, дайте…

Сам еле сдерживался, чтобы не заохать в голос, испуганно отворачивался. С расстояния капитан зачастил:

– Раскусывай таблетку, кусай…

Словно услышав, Эдгар задвигал челюстями. Ещё не открывая глаз, сказал какое-то первое внятное слово. Оставшись на ветру в одной мокрой, насквозь пропотевшей тельняшке, он дрожал; красная сыпь, как бледная кровь, пятнами залила его кожу на шее.

Внезапно Эдгар с силой вскочил на ноги, одним движением плеч раскидал вздумавших держать его матросов, бросился к борту, огромными неподвижными глазами уставился на лунные волны.

– Вот он, вот! Я вижу его! Смотрите туда все!

Раскрытой ладонью Эдгар настойчиво указывал в невозможно неточную темноту, твёрдая судорога скрутила его губы, ужасно и злобно перекосила прежде всегда доброе лицо.

– Он сейчас всё сам…, сам расскажет, я с ним…, ничего…!

Эдгар неожиданно сник, сгорбился и, обняв голову руками, упал на холодную, залитую неживым лунным светом, палубу.

…Звенели в солнечном морозном воздухе разнообразные птичьи голоса.

Над крышами маленьких уютных домиков предместья поднимались печные дымы, изредка по сторонам дороги хрустели стволами, поддаваясь редкой в этих местах февральской стуже, старые деревья.

Во дворе смеялся крохотный мальчик, пробуя скатать снежок из сухого снега, а неподалёку от него, на аккуратном каменном крыльце пожилой человек в прочном матросском пальто, опёршись о перила, задумчиво и с удовольствием курил чёрную трубку.

– Дед, а почему он такой? Без шапки?

Мальчуган, вытерев рукавичкой нос, указал на человека, лёгким и скорым шагом проходившего по улице.

– Неужели ему не холодно? Куда он идёт?

Дедушка не спешил отвечать.

Он спустился с крыльца, достал из внутреннего кармана тёплый клетчатый платок и с заботой вытер нос внука по-настоящему.

– Ну вот, так будет лучше…

Улыбаясь, дед посмотрел на красные мальчишеские щёки, на пронзительно яркие голубые глаза, придирчиво заправил под шапку прядь выбившихся светлых волос.

– Это лунный почтальон.

Пыхнул трубкой, вздохнул.

– А почему…?

– Когда-то его знали как хорошего моряка, но потом случилась странная история, он заболел и позабыл всё. Почти всё. Он был сиротой, его приютила тётушка, дальняя родственница. Он не помнит и её, но внимательно слушает добрую женщину, днём ведёт себя весьма разумно, много работает по дому, летом – в огороде, но каждую лунную ночь он начинает нервничать, сильно плачет, бросается писать кому-то письмо, а утром, едва только рассветёт, спешит на почту. Говорит, что письмо это очень важное, что он ни в чём не виноват…

– А потом?

– Что потом?

– Что потом делает этот лунный почтальон?

Дедушка укоризненно закряхтел, слегка подтолкнул мальчугана к дверям.

– Пошли, пошли домой, ветер меняется, скоро мороз ещё сильнее будет…

– Дед, а потом…?

Старик в сердцах стукнул трубкой, выколачивая её от серого пепла, по перилам.

– А потом он про эти письма забывает.

– Навсегда?

– Навсегда, навсегда… До следующей луны.

Просьба дядюшки Генни

Прошёл всего лишь день, как они вернулись с северных территорий.

Новый проект ещё и до поездки расчётливо представлялся им весьма масштабным и многообещающим, но то, что пришлось увидеть сквозь свистящую метель и чёрную мглу полярной ночи, поразило их действительной грандиозностью собственного замысла и вполне осязаемыми глыбами предстоящих в скором времени финансовых и организационных дел.

Несколько часов они провели на огромном стальном острове в грохоте терпеливо стерегущих их вертолётов, среди пронзительных прожекторных лучей, в меховых волчьих одеждах поверх дорогих костюмов и галстуков, со сладким нефтяным запахом в каждом обжигающе морозном торопливом вдохе.

Все необходимые бумаги были тогда подписаны, необязательные и лживые слова зависимых от них людей – сказаны.

Теперь же, в большом и привычном городе, в глубоких и мягких клубных креслах, им представлялся вполне справедливым сегодняшний приятный покой.

Старший из промышленников, совсем седой и могучий крупной скалистой фигурой Кимбер, и молодой, стремительный взглядами и опасный словами, Навас, неспешно разговаривали не о проекте.

– Послушайте, Кимбер, я честно восхищаюсь вами, вашей хваткой и практическими знаниями, но с каждым днём всё чаще признаюсь себе, наблюдая за тем, как вы ведете дела, что я, окажись вдруг на месте любого из наших оппонентов, немедленно пристрелил бы вас. Даже не на дуэли. Вам когда-нибудь было стыдно?

Неторопливым взглядом старик отметил на просвет плавный уровень коньяка в своём бокале.

– Мне нравится, как вы держитесь после проигрыша, но сегодня в ваших словах много излишнего раздражения. Вы уступили всего лишь в одной незначительной сделке, но всё ещё остаётесь моим партнёром, что гораздо выгодней, согласитесь.

Старший поднялся из кресла и встал рядом с Навасом у широкого окна, по-отечески опустив большую ладонь молодому человеку на плечо.

– У вас есть многое, в свои годы вы, Навас, получили прекрасное образование, имеете значительный деловой опыт, полезные связи, достаточные деньги, в конце концов. Но для того, чтобы достичь в этом мире чего-то сверкающего, недоступного дыханию и прикосновениям прочих людей, необходимы ещё шрамы характера и душа, нечестная, как кастет.

Сейчас нам выпала редкая минута согреться и ненадолго позабыть многое пустое, а вы вдруг задали весьма удивительный вопрос, поэтому так неожиданно и вспомнилась мне одна давняя история. Уверен, если вы согласитесь выслушать её внимательно, получите ответ не менее странный, чем ваши дерзкие слова.

Тяжёлое кресло со стоном приняло в себя неторопливого Кимбера.

Плотно усевшись, старик одним глотком опустошил бокал, щедро добавил себе ещё из бутылки.

– В далёком начале разумной жизни какое-то время рядом со мной был один человек…

В переплетениях поколений нашей огромной семьи дядюшка Генни занимал особое место. Он первым из всех предков и потомков выучился и стал учителем, первым получил какое-то там научное звание. Те из общих родственников, ветвь которых особо близко представлял дядюшка Генни, часто пользовались своим преимущественным правом гордиться им.

Высокий, тощий, в изобильной причёске кудрявых волос, смуглый лицом, с умными, всегда смеющимися глазами, он был любим и нами, мальчишками, далёкими по родству его троюродными племянниками. Встречались мы с ним редко, больше по каким-либо семейным торжествам, знали о нём немного, он же, по причине природной хромоты, никогда не принимал участия в наших подвижных забавах.

Гораздо позже я понял, как же молод был в те времена дядюшка Генни.

Он, со своей рыжеволосой и надменной красавицей женой, и двумя дочками, совсем тогда ещё крохами, снимал домик в пригороде. В застольях родственники часто обсуждали их интересную, образованную, жизнь; говорили ещё и о том, как любит дядюшка Генни жену. По общему мнению, они жили в мире и согласии, кто-то даже однажды в их отсутствие шепнул, что видел, как дядюшка Генни осенним вечером, на крыльце, сам чистил ваксой и свои башмаки, и её чёрные кожаные сапожки…

К нему, единственному признанному педагогу, часто обращались за мудрым советом наши матери, если вдруг случались какие-либо трудности в чьей-то детской учёбе или позже, когда приходила пора нам самим задумываться о своём дальнейшем образовании.

Городок был небольшим, всего с двумя школами, поэтому судьба однажды позволила дядюшке Генни появиться на уроке и в моём классе. Мы с ним стали больше общаться, он же, как хороший учитель, никак не выделяя меня из числа прочих учеников, во многом помогал, подсказывал, терпеливо, с улыбкой, смешными и совсем не обидными упрёками заставлял меня правильно и вовремя обращать внимание на школьные тетради.

Пришла пора и я уехал.

Надолго, на другой край земли.

С решительностью, как и приходилось мне делать многое другое потом, я вырвался из тесной семьи на свободу и стал моряком.

В раннем детстве у меня была одна, но страстная, материальная мечта – шёлковый малиновый плащик, а после первого же удачного и выгодного рейса в южный океан я приобрёл себе чёрное тёплое пальто с блестящим воротником из дорогой каракульчи.

Деньги давали жизненный азарт, я не был жаден, но тратил на удовольствия много. Мелькали мачты разных кораблей, звёзды над морями и странами, часто звенели дешёвыми стаканами многоязыкие портовые кабаки, устало смеялись рядом со мной прекрасные и очень дорогие женщины, жизнь была вкусна, мои руки сильны, а глаза – молоды и остры.

Но однажды я вернулся.

Безо всякого серьёзного повода, не на чьи-то похороны, не уставший, не больной. Просто так. Сердце с непонятной тоской стукнуло прямо посреди океана, пришлось, конечно, немного подождать, но по возвращению в порт я прямо с трапа устремился в мой далёкий родной городок.

Давние друзья, подзабытые порядком братья, провинциальные подруги, рестораны, застолья… Мне удивлялись, ведь меня не было в городе, по общему мнению, недолго, а успел я за время своего короткого отсутствия повидать многое. Меня спрашивали – я рассказывал, меня с удивлением любили – я был интересен.

Через несколько дней раздался вежливый стук в дверь.

Дядюшка Генни стоял у моего порога, странно маленький и жалкий.

Он посмотрел на меня блестящими, тёмными от усталости глазами и, извинившись, коротко попросил денег.

Что со мной произошло в те мгновенья, до сих пор не могу понять.

Помню только, что я запахнул халат, надетый на голое тело, грубо крикнул женщине, смеявшейся в глубине комнаты, чтобы та помолчала и, удачно, как мне тогда показалось, быстро придумал, что меня ждёт где-то невеста, что скоро свадьба, предстоят расходы, что у самого денег в обрез, что мой последний рейс был крайне неудачным…

В общем, я соврал. Глупо и низко.

Дядюшка Генни опустил голову, ещё раз тихо и медленно извинился передо мной за беспокойство и, припадая на хромую ногу, ушёл.

Большие значительные часы в углу тёмной комнаты пробили первое вечернее время.

Седой Кимбер пошевелился в просторном кресле, разминая поясницу, ещё раз до половины наполнил свой бокал.

– …Теперь-то я точно знаю, почему он выглядел тогда таким невыразительным и ненужным. Уверен, что дядюшка Генни сразу же почувствовал мой гнусный обман и понял, что это не я вырос за годы разлуки и стал выше его, а ему самому приходится опускаться передо мной на колени.

Назавтра я уехал, вернее, сбежал.

В бедных семьях вилки и ложки изогнуты по-разному. Понимание и зрелое объяснение такого факта сложилось у меня ещё и раньше, но только после случая с дядюшкой Генни я поклялся себе, что никогда не буду бедным, что ни разу в жизни деньги не будут для меня источником бед и неприятностей. Именно он, мой дядюшка, унизительной для себя просьбой невольно подсказал мне верный путь – с тех пор я стал упорно и много учиться.

Я смог разобраться, что лёгкими бывают только бумажные деньги – медяки почти всегда достаются людям куда тяжелее, чем капиталы. В скором времени совсем другие люди помогли мне понять, что не может быть фальшивой мелочи, что незначительные деньги всегда настоящие, такие, какими им и должно быть. У глупцов возникает соблазн сотворить только крупную фальшивку.

А ещё, как-то разглядывая себя в зеркало, я сделал вывод, что у мужчин с возрастом обаяние пушистых ресниц как-то естественно вытесняется свирепостью густых бровей.

Молодой Навас с удивлением слушал и молча смотрел на старика.

Он был уверен, что так подробно и неожиданно говорят о своём прошлом люди, которым эта сложная жизнь уже надоела или по каким-то причинам её осталось совсем немного.

Но он также знал, что здоровье его партнера не нуждалось в жалком медицинском уходе и ежедневном дорогом наблюдении. Скорее, Кимбер и сам был готов в любой момент предложить себя для участия в очередной рискованной деловой игре, и по-прежнему оставался азартен и надёжен, как прекрасно сработанный из дорогих и прочных сортов природного материала музыкальный инструмент.

Кимбер и Навас вместе удачно занимались нефтью, мутной жижей, которая, возникая по их желанию на поверхности стылых северных пространств, очень скоро, стремясь по трубам к тёплым городам, приобретала там бешеную цену и становилась чрезвычайно необходимой и горячей промышленной кровью.

Но ни разу, ни в одной из сделок, Кимбер не был слаб.

Седой лев медленно повернулся в кресле и посмотрел в глаза Навасу.

– Ну что, невероятно?

– Признаюсь, да… Не могу поверить, что такое случилось когда-то именно с вами. Обыкновенная жизненная история, но чтобы вы…, и так… Кстати, а как тогда стал поживать ваш дядюшка Генни? Что с ним стало?

– С тех пор я ни разу не был в родных краях.

Кимбер прочно поднялся и принялся расхаживать по толстому красному ковру.

– …До меня доходили слухи, что жена моего дядюшки наделала массу денежных долгов и, безответно полюбив карточную игру, начала беспорядочно пить. А дядюшка Генни через неделю после моего отъезда повесился.

Внизу, за просторными окнами, по улицам уже проползал вечерний сумрак.

Тихо шуршали по асфальту шины больших автомобилей, бросали по сторонам цветные призывы многочисленные рекламные огни, шевелились по линиям тротуаров и на переходах одинаково тёмные людские потоки.

– Ну, и почему вы рассказали эту историю именно мне? Я не ошибаюсь, никто другой об этом не знает? Вы, Кимбер, не беспокоитесь за свою репутацию беспринципного и жестокого финансиста? Я ведь обиженный на вас, могу при случае рассказать всем о вашей нечаянной слабости.

Как и недавно, старик положил тяжёлую руку на плечо собеседника, только сейчас он смотрел ему прямо в глаза и улыбался.

– Милый мой Навас, вы в силу своей молодости и отсутствия жизненной боли ещё долго будете проигрывать эмоциям и невнимательности. А главное – вам никто не поверит.

– Я слушал внимательно!

– Но пропустили, когда я сказал, что такое со мной случилось лишь однажды. Один только раз.

– Зачем вам это было нужно тогда? И почему вы не поступаете так сейчас?

– Раньше я какими-то мгновениями чувствовал, что могу жить не только для себя, а ещё и для кого-то, кто нуждается во мне…

– Сейчас же, – старик отстранился и посмотрел в окно, – таких людей вокруг меня нет. Прискорбно признавать, но жизнь устроена таким дрянным образом, что в ней очень скоро не осталось тех, кому я чем-либо обязан.

И никто не увидал его слёз.

Гавань Череминго

Счастливы люди, в чьи города по утрам залетают чайки…

За канализацией добросовестно следили и его отец, и дед.

Это нехитрое дело позволило им ровно прожить в разное время и в разных городах свои одинаково долгие, пустые жизни, и умереть не только без пышных похорон, но и без долгой памяти о себе.

Многим незначительным людям, среди которых последние годы вынужденно существовала их небольшая семья, приходилось, конечно, сетовать на различные жизненные обстоятельства, но именно его судьба огорчила вдвойне: ужасной чёрной повязкой на пустой глазнице он был похож на пирата, а вот морским разбойником никогда не был, о чём тяжко и бесполезно сожалел.

…К рабочим кварталам трёх гигантских текстильных мануфактур с запада плотно примыкали ряды многоэтажных доходных домов, под угрюмыми крышами тёмных зданий тесно и голодно жили десятки тысяч людей, а он вот уже который год привычно и честно выполнял всё ему порученное, ответственно наблюдая, чтобы внутренности этих чудовищных, по сути и по внешнему облику, человеческих муравейников никогда не пересыхали бы без питьевой воды и вовремя, в нужном порядке, с соблюдением всех законов, могли изрыгать эту использованную воду наружу.

Никому не было интересно, откуда он здесь когда-то появился и как достался ему, такому безобразному, в сыновья чудесный четырехлетний мальчишка Кит.

Чугун канализации и холодные, почти всегда ржавые водопроводные трубы кормили его и сына.

За годы такой работы он привык точно знать, какую квартиру и в каком доме должны вскоре покидать жильцы. Люди в его районе часто умирали от преждевременной старости, иногда погибали в цехах мануфактур, разорялись, а он всегда опытно чувствовал, какая жалкая мебель и нищенская утварь может остаться в их жилищах после вынужденного бегства несчастных. Изредка его звали грузить скудное имущество отъезжающих, и благодарностью за такой труд бывало неизменное предложение какого-нибудь ненужного людям в пути сломанного стула или искалеченной временем детской игрушки.

В подвалах и на чердаках доходных домов всегда можно было найти пыльные книги, связки жёлтых газет, старые одеяла и он пользовался каждым удачным случаем, чтобы принести домой что-нибудь полезное.

Он много и тщательно трудился, сознательно отказываясь от странно незанятых делами выходных дней, стремился всегда и в каждом сложном техническом случае быть необходимым, понимая, что о таком выгодном местечке мечтают многие из хмурых безработных мужчин, живущих в тёмных домах по соседству, и что в случае любого своего промаха или проявления безответственности он может быстро потерять в жизни всё.

Управляющий, однажды поначалу отметив его добросовестность и честность, иногда рекомендовал его для работы в богатых домах по соседству, за рекой, и, если уж вдруг так случалось, снисходительно позволял ему сделать что-нибудь личное по хозяйству в счёт задержки в оплате арендуемого им подвальчика.

Какие-то денежные крохи он всё равно откладывал, опасаясь не успеть…

В далёком спокойном детстве он часто расстилал на полу географическую карту и мечтал обязательно написать там маршрутами своих будущих путешествий и приключений собственное имя. Сейчас же, часто пробираясь по замусоренным улицам в свой тёплый и затхлый подвальчик, он упрямо думал о том, что неведомый ему самому сияющий океан когда-нибудь непременно должен увидать его сын.

Маленький Кит рос в каменном сумраке бледным и тихим, любил читать в одиночестве те самые книги без обложек, которые отец приносил с чердаков, и которые они сначала непременно прочитывали вслух вместе; сын привык не скучать и не плакать, пока он подолгу бывал на работе. Иногда, правда очень редко, когда им выпадала возможность немного погулять, они уходили за дальний забор фабрики, в царство грязно-зелёной травы и тощих низких кустов.

Кит часто понемногу болел, но денег даже на простые лекарства никак не могло хватить, хоть он и готов был ради сына в каждую минуту взяться за любую предложенную работу.

Однажды по весне дошло до серьёзного, Кит вот уже два дня метался под потным одеялом и он, умоляя и обещая обязательно рассчитаться позже, привёл в свой подвальчик фабричного доктора.

– В таких условиях ребёнку осталось… – толстяк, вытирая руки после умывальника, оглянулся через плечо и продолжил тише, – осталось ему не больше года. Ваши лук и кислая капуста – не те в данных обстоятельствах овощи, да солнце ему нужно настоящее, без пыли…

Крохотное тельце содрогалось тяжёлым кашлем, а он, давно уже за ненадобностью позабывший даже самые простые молитвы, поднимал взгляд вверх, пронзая требовательным желанием низкий закопчённый потолок.

– Кит, ты слышишь меня?!

Он шептал, вытирая чистой тряпицей детский лоб, часто и бесполезно поднося к стиснутым губам мальчика кружку с водой.

– Кит, Кит?! Мой славный Китсон! Выздоравливай быстрей, пожалуйста! Мы обязательно скоро поедем с тобой на море, мне обещали за рекой хорошую работу, я непременно с ней справлюсь, и ты тогда обязательно увидишь там белых чаек…

Тогда всё обошлось с болезнью, но не получилось с выгодной оплатой, и он опять изредка приносил домой только подмокший чеснок, который отдавал ему по знакомству добрый зеленщик.

Несмотря на постоянные заботы, они с сыном много смеялись, шутили над своими огорчениями; если уж вдруг у них не было непрочитанных книг, обходились вечерами удивительными рассказами, которые он выдумывал охотно и тщательно. При всяком удобном случае он запоминал самое лучшее из пьяных воплей старых матросов в соседнем бордингаузе и ловко пересказывал эти истории Киту, постоянно с уверенностью поддерживая в сыне свою никак не заслуженную славу бывалого моряка.

– Смотри, папа, огонь хохочет…

С улыбкой Кит отворачивался от жаркого оранжевого света, опустившись на корточки у маленькой кирпичной печки и наблюдая за отличной тягой, с какой взялись в топке дрова, только что принесённые отцом с улицы.

В те первые дни управляющий разрешил им немного пожить в этом подвальчике, кем-то давно устроенном под мастерскую. Иных возможностей так и не появилось, да и они привыкли к такому своему несуетливому и нетребовательному существованию. Он часто плавил в печке старый свинец, отжигал невозможно трудные в работе, взаимно прикипевшие друг к другу куски ржавых труб и фасонных креплений. Сладкий цинковый дымок неспешно уходил тогда в крохотное раскрытое окошко, а Кит, заботливо укутанный им в ватное одеяло, внимательно слушал его морские рассказы.

Для того чтобы постучать молотком или же без опаски поскрежетать по железу напильником, он выбирал моменты, когда сын не спал или в увлечении занимался в своём уголке игрой в самодельные деревянные кораблики.

Дальнюю часть мастерской он приспособил для хранения печных дров, в которые превращал всю ненужную, попутно найденную им по старым домам и чердакам мебельную утварь. Очень скоро он научился расправляться даже с дубовыми ножками продавленных стульев без пилы, а просто с грохотом переламывая их ударами своего двухфунтового молотка.

Привычно хрюкнула под потолком каморки длинная, давно не чищенная канализационная труба. Занятый наблюдением за искрами и грея руки у открытой дверцы печурки, Кит задумчиво молчал.

– Папа, а почему солдаты всегда в зелёном?

Пока он готовился к подробному ответу, сын догадался сам.

– А-а, это чтобы их не видно было на поле боя?! Как огурцы!

Он улыбнулся, радуясь крохотной мальчишеской улыбке.

– Хочешь послушать ту страшную историю, которая однажды случилась с нашим фрегатом около берегов Мавритании?

– Когда ты ещё спас там красавицу принцессу? Нет, лучше расскажи мне сегодня про гигантского кальмара, погубившего в индонезийском проливе почтовый пароход со всеми грузами и многочисленными благородными пассажирами!

– Это про нашу смертельную битву с этим страшным чудовищем? Хорошо, слушай…

Он улыбнулся, коротко отдыхая, так и не выпустив из руки молоток.

В прозрачном воздухе за стеклом чердачного окна недвижно висел крохотный, размером с ноготь, кусочек черепицы, недавно упавший с крыши. Тёплый ветерок, поднимавшийся вверх, плавно раскачивал глиняную чешуйку, и она невозможно самостоятельно парила в пространстве.

Он поначалу сильно удивился, но скоро заметил, что черепичка всё-таки летает за окном не сама по себе, а держится на незаметной, прозрачной осенней паутинке.

Ставшие короткими дни уже несли людям первые холода и ожидание неминуемых зимних забот.

Он вздохнул, почувствовав, что слишком уж отвлёкся от работы, и вновь принялся короткими и точными ударами молотка чеканить тонкой полоской свинца стык грубой канализационной трубы.

Через час ему потребовалось спуститься в подвал этого почти не знакомого по работе дома, он, чертыхаясь, пробрался в дальний угол, отодвинул там какой-то вконец разломанный дощатый ящик, ударился при этом плечом о выступ тёмной и пыльной кирпичной стены и в сердцах пнул ветхую ивовую корзину, тоже мешавшуюся под ногами.

Прутья корзины сухо пискнули, и она кротко развалилась на части, оставив на полу подвала кучу тряпья, две растрёпанные книги, ворох ржавых от времени бумаг и небольшую, грязную, без рамы, картину.

Чтобы досыта натопить их печку в такой прохладный вечер, барахла из корзины было явно маловато, и он даже не стал бы нагибаться, что поднять всё это старьё, но мельком заметил сквозь мрачные и ржавые потёки на тусклом холсте какие-то нарисованные мачты, тут же вспомнил недавние расспросы сына об устройстве старинных парусников и решил захватить рукописную картинку с собой.

Уже стемнело, когда он снял с огня плиты кастрюлю с только что сварившейся картошкой.

– Давай-ка поедим, сынок!

– Давай!

Кит с готовностью вскочил с пола, отодвинув в сторону кучу смешных корабликов с бумажными парусами.

– А что ещё было интересного сегодня у тебя на работе?

– В доме на углу молочник с женой бидонами дрались. Полицейский приходил их разнимать. Ещё старый священник вчера умер, а с утра в их доме как раз лопнула труба, пришлось мне отключать всем ненадолго воду. Забот у близких этого священника и так случилось много, а тут ещё одна добавилась, бестолковая, – таскать ведрами воду из соседней кочегарки. Я потом им немного помог… На, вот, держи, это тебе.

Он достал из своей рабочей сумки маленькую картину.

– Здесь какое-то судёнышко нарисовано, правда, его плохо видно, грязноватая картинка-то, но ничего, мы с тобой сейчас её тряпочкой с олифой немного протрём, заблестит она у нас, как новенькая… Ты, малыш, сам с этим справишься?

– Конечно, приятель, клянусь диким буйволом!

Кит ловко щёлкнул пальцами. С улыбкой отвернувшись, чтобы аккуратно снять в углу свою грубую куртку, он потёр под чёрной повязкой искалеченную глазницу, слишком долго вынимая случайно попавшую туда пыльную соринку.

Последние предзимние дни отметились первым снегом.

Выходя по утрам из подвала, он внимательно замечал за собой чёрные следы своих башмаков на тёплой пока ещё, но уже покрытой белым голой земле.

Как-то ему передали, что его ищет управляющий.

Он радостно вздохнул, ожидая только хорошей работы, и не ошибся: в одном из особняков за рекой нужно было срочно исправить отопление.

Дело было привычное, нужных инструментов хватило, да и приоделся он по этому случаю чище, чем в обычные дни.

Всё время, пока он крепил на место тщательно отремонтированный участок трубы, молчаливая экономка стояла за его спиной, а потом, когда он собрал свою сумку и принялся вытирать руки, она так же без лишних слов протянула ему деньги.

– Спасибо.

– Что ещё?

Строгая женщина нахмурилась, заметив, что он медлит.

– Извините, но ваши картины…

– Нет, нет! Нельзя! Эти картины очень дорогие, уходите!

Он пожал плечами, застегнул куртку.

– Что такое, Эльза? Почему такой шум?

Из дальней комнаты к ним неслышными шагами вышел высокий седой господин в красивом халате с кистями.

– Он…

– Я просто хотел посмотреть ваши картины. Вот эти, с морем.

– Вы что, бывший моряк?

– Нет…

Он смутился, не желая привычного ответа.

– Так считает мой сын, но я ни разу не видел ни моря, ни океанов.

Старик остро посмотрел на него, кашлянул в сухой кулак.

– Ну что ж, смотрите…

Аккуратно ступая по паркету, он прошёл вдоль стен, с грустью рассматривая шторма и тугие белоснежные паруса. Около одного полотна остановился, изучая картину дольше остальных, и хозяин посчитал необходимым приблизиться к нему с вынужденно вежливым вопросом.

– Интересно?

– Да. У меня есть такая же, похожая, только маленькая и грязная. Без рамки, не как все ваши… И корабль такой же, как здесь, и скалы как эти, и солнце.

– Бросьте, этого не может быть!

Старик взволнованно задышал, выпятив враз затвердевшую губу.

– Вы лжёте, милейший! Таких картин больше нет ни у кого! Я точно знаю, я посвятил творчеству этого художника всю мою жизнь! В вашей каморке наверняка висит какая-нибудь дешёвая бумажная картинка, и вы напрасно гордитесь ей, как настоящей!

– Конечно, конечно, я же не спорю!

Он, сожалея о том, что так значительно расстроил старика, несколько раз поклонился, пятясь к дверям. Но вспомнил кое-что и остановился.

– Да, она старая и грязная, но на обороте у неё есть вот такой знак…

В растерянности он обернулся в поисках карандаша, понял, что ему сейчас откажут во всём, твёрдо взял у горничной, стоявшей рядом с ним в прихожей, провожая, маленький блестящий поднос из полированного серебра, коротко выдохнул на него и одним движением нарисовал пальцем на получившемся ровном тумане простой вензель из двух букв.

– Вот…

Охнув, старик схватился за сердце и, ощупывая дрожащей рукой стену за собой, присел в кресло.

– Если вам это так важно, то я могу эту картинку сейчас принести…

– Стой! Ни в коем случае! Её нельзя просто так носить по улицам! Мы немедленно едем к вам! Где вы живёте?! Эльза, быстрее подайте моё пальто!

С утра взволнованный предстоящей хорошей работой, он и не заметил, как сильно за ночь подморозило.

Они быстро перешли городской мост, старик позабыл надеть шляпу и шёл, подпрыгивая, рядом с ним широкими шагами, размахивая тростью.

На краю пустынной рабочей дороги ровной цепочкой сидели десятка два ворон, склёвывая пунктир замёрзших жирных клякс, оставленных проехавшей на рассвете ранней помойной машиной.

– Милейший, вы просто не знаете… Это же безумие! Такой пейзаж! На моей картине – гавань Череминго! Все этюды и наброски этой картины считаются утраченными! Невозможная новость, невозможная…

– Они дорогие, ну, наброски-то эти?

Старик остановился, задохнувшись в возмущении морозным воздухом.

– Да за такую картину, какую нашли вы, если она вдруг окажется настоящей, вам могут заплатить столько денег, что хватит вылечить от безумия половину нашего глупого мира!

Он мог бы стать хорошим морским штурманом: правильно вычислил и падающие в нужный час лучи южного солнца, и высокий мыс, и большую рощу на дальней скале.

По карте он определил ближайшую к чужому городу небольшую остановку, и они с сыном вышли из поезда заранее.

Между станционными рельсами по жаркой угольной крошке метался заблудившийся черный лягушонок. Он поправил на плече поскрипывающую новенькими ремнями кожаную походную сумку, опустился на колено и, бережно подхватив лягушонка в большую ладонь, выпустил того в низкую траву на обочине.

Сухая степь ослепила их двоих ровным простором и непривычно густым запахом трав. Растерянно улыбаясь, Кит часто вытирал слабой ладошкой потный лоб и оглядывался.

– Выдержишь? Если что – говори, не стесняйся, возьму на плечо.

Он сам шёл коротко, примеряясь к маленьким шагам Кита, молчаливо бушевал кричащей душой, и скрипел зубами, стараясь не разрыдаться до срока.

С обрыва открылась широкая синяя ткань моря. Внизу, чуть вдалеке, раскинулся белый город. От внезапности увиденного прочно захватило дух, но молчать долго у них никак не получилось.

Изо всех сил закричал маленький Кит.

– Папа, папа! Смотри, это же наша картина!

Да, действительно, он рассчитал всё правильно и точно: и высокий мыс, и большую рощу на дальней скале…

Кит с жадным восторгом смотрел на блестящее море.

Влажный лоб, сияющие глаза, потная ладошка ослабела в сильной руке отца.

– Папа, а ты здесь снова будешь работать пиратом?

Он усмехнулся, пожал плечами.

Примерно через час молчаливого изумлённого пути он остановил смуглого чабана, первого встреченного ими на прибрежной тропе местного человека.

– Скажи-ка, приятель, – он лукаво взглянул на притихшего сына, – а где тут у вас, в Череминго, самая лучшая гостиница?

Первое дерево, и второе, и третье

И это была вся его жизнь, а другой нет и никогда не будет.

Летом достаточно было просто открыть окно и протянуть руки в густую зелёную бездну.

Листья высокого старого тополя существовали близко, изобильно и жадно, но в другие времена дерево всё-таки казалось ему мёртвым, тихо стучась в стекла его комнаты жёсткими чёрными ветками, опечаленными долгими январскими холодами.

А вот его матушка скончалась давно, и не столько от излишней старости, сколько по причине принятого ею непреклонного решения. Он с детства не умел, да и не хотел спорить с любезной матушкой, поэтому и в тот день, когда она пригласила его к себе и, угостив сладким чаем, твёрдо объявила о своей скоро назначенной кончине, он только согласно кивнул головой. В таком известии не было ничего неожиданного или излишне скорбного, он давно уже точно знал, что будет делать, оставшись один, и времени, чтобы правильно подготовиться к дальнейшему, у него оказалось в достатке.

На следующий же день после похорон он, заранее предупредив директора, но ни с кем не прощаясь, никого не запомнив по имени, не вышел на службу. Коротким незначительным усилием он вычеркнул из своей памяти все инструкции, дела и перечни различных важных обязанностей, скопившиеся там за долгие девятнадцать лет его безукоризненной работы регистратором в социальном отделе мэрии. Дышать сразу же стало легче, правда, мерзкий запах скучных посетителей, почти всегда влажных старушечьих одежд и их жёлтых зубных протезов сохранялся при нём ещё в течение долгих недель.

Потом он полностью, педантично и с подписями в нужных местах всех необходимых бумаг, рассчитался с хозяином меблированных комнат, где девятнадцать лет жил в квадратном мрачном помещении один, отдельно от матушки, и в этот же день въехал в её большую квартиру на пятом этаже старинного дома на респектабельной улице, прочно расположившейся в выгодном городском районе.

Громкими шагами он обошёл комнаты, выбрал одну, наиболее ему подходящую, остальные поочерёдно и прочно закрыл за ненадобностью. Проверил закрытые входные замки, потрогал надёжную цепочку. Захлопывая надолго тяжёлые двери, он знал, что справившись с этим неожиданным удовольствием, непременно сядет в кресло у заранее определённого им для себя окна.

Старый тополь… Он мечтал о нём долгие годы.

Прочный занавес зелёных листьев восторгом одного финального движения скрыл от него весь неинтересный мир, а его самого спрятал от остальных людей.

Это была свобода.

По утрам, рано, насколько было возможно, он выходил из дома за газетами.

В морозной темноте, если длились зимние месяцы, или же в рассветном летнем тумане он всегда недолго шёл одним и тем же путём, вдоль канала, по окраине старого парка.

Люди по сторонам существовали для него лишь редкими неопределёнными силуэтами, беззвучными и бесполезными.

Лица газетного продавца он ни разу за эти годы так и не увидал, довольствуясь тем, что сам, очень высокий, никогда не наклонялся к окошку киоска, а просто, без лишних слов, протягивал туда мелкие деньги.

Привычка удобно одеваться сохранилась, и он в своей единственной за весь день ранней прогулке шагал по аллеям непременно в костюме и галстуке, или же в строгом пальто поверх и с зонтом. Время его отсутствия в квартире было рассчитано точно, давно уже и, как он надеялся, навсегда. Он уходил, а приходящая на час экономка успевала приготовить для него обычную спокойную еду, подмести комнату и убрать ненужные продукты из небольшого холодильника.

По субботам, подгадывая встречу к месту у дальнего шлюза на канале, к нему присоединялся его давний сослуживец, до сих пор трудившийся в мэрии, ровесник и глупец Нэсс.

Они здоровались, приподнимая шляпы, и проходили такой привычный обоим утренний маршрут, иногда о чём-то разговаривая, чаще же молча слушая мысли друг друга. Однажды Несс задумчиво заметил, поправляя старые очки на резинке, что небольшие птицы, в кажущемся беспорядке рассевшиеся на проводах уличного освещения, напоминают ему нотные записи.

Он кивнул головой, соглашаясь.

Мамаша умерла вовремя и правильно.

Никакого существенного завещания она ему не захотела оставлять, поэтому и не оставила, сделала только то, что казалось ей необходимым. Трастовый фонд, которому мамаша на весьма выгодных условиях передала свою роскошную квартиру, обязался обеспечить ему комфортное существование в этой квартире на протяжении оставшейся жизни, выплачивая, разумеется, кроме всех коммунальных издержек, каждый месяц небольшую сумму компенсации.

Он имел и собственные незначительные сбережения.

Далёкий трамвай свистел дырочками окон.

Утренние газеты были приятны и необходимы, но смыслом его ранних прогулок были отнюдь не они, а корабль, которым владел помощник аптекаря.

Всегда незамеченный, он останавливался в одном и том же месте, в тени аптечной вывески, у яркого окна. Каждый день, просыпаясь, он с предвкушением следующей тайны стремился к этому окну, чтобы сорок минут наблюдать, как в спокойствии безмятежного одиночества седой старик строит красивую и тщательную модель большого парусника.

Впервые он увидел «Золотую лань» примерно год назад, рассеянно отметив слишком уж ранний свет, без особых на то причин появившийся однажды в неурочное время в аптечном окне.

Тонкое лицо, черные брови, пронзительный взгляд – старик тогда ещё только расстилал широкие листы чертежей.

Пиратский галеон знаменитого Френсиса Дрейка…

С каждым днём подробностей прибавлялось.

Месяца через два на столе полностью вырос корпус, определилась чёткая линия пушечных портов, излишняя старинными замыслами седловатость палубы.

Он жадно встречался каждое утро с кораблём, оставаясь незаметным для мастера, не желая смущать его, и стремясь до поры оставаться неузнанным.

В декабре старик, скорее всего, серьёзно болел, три недели не включая свет в аптечном окне на рассвете.

К марту на светлой бальсовой палубе уже стояли все три мачты, такие стройные в нежном переплетении вант.

Очарованный точными движениями рук старика он страдал.

И он ведь мог бы так же…

О такелаже и рангоуте он знал с детства многое, любой юферс способен был нарисовать в подробностях, но вот только старательный помощник аптекаря уже почти построил свою «Золотую лань», а он…

После дрожащего шквала таких мыслей он брёл домой, недопустимо небрежно шаркая башмаками по асфальту дорожек и, при совпадении некоторых обстоятельств, напомнил бы любому заинтересованному встречному прохожему человека с раскрытым зонтиком над головой, идущего ложиться под поезд.

В душной комнате его ждали книги и музыка.

Кроме этого – только звенящая тишина, иногда – капли в водопроводном кране, тусклый шум за глухо прикрытым плотной зеленью окном.

В пятницу весь вечер гремела настойчивая гроза.

Тополь долго стонал своим старым кряжистым телом, хлестал по стёклам окна изобилием плоских мокрых листьев, в тревоге стучался по деревянным рамам мелкими ветками, а потом, вобрав в себя последним жизненным вздохом весь ветер страшной непогоды, громко крикнул и умер.

В субботу ему показалось, что будильник лжёт.

Раннее летнее солнце уже пронзало всю его комнату, полог кровати и рубашку на спинке стула прохладными ещё, но сильными и стремительными лучами, а будильник ещё не звенел.

Занавес упал.

С уходом из жизни старого тополя всё, что находилось на улице, стало вдруг неприятно открытым для его взгляда, а он сам упрямо не подходил к комнатному окну даже в пижаме, опасаясь показаться посторонним людям, по его мнению, торопливо спешащим там внизу, по тротуарам, до неприличия голым.

Днём под окна пришли рабочие с верёвками и лестницами, с руганью позвенели несколько часов множеством разных пил и убрали навсегда тело верного тополя.

Появились автомобили, люди, разные люди, движение, шум.

Оказывается, на противоположной стороне улицы, на старом и тёмном фасаде технологического музея, сияет огромной наглой радостью вывеска, призывающая людей срочно ехать на выгодные жаркие курорты. Юная девушка на вывеске была хороша, текст – по-хамски неграмотен и напорист.

Целую неделю он был вынужден рассматривать плакат, хмурился, отворачивался в кресле и вновь подходил к непривычно свободному окну. Теперь гораздо раньше стало светать, внизу появилась какая-то обширная жизнь, он встревожился ожиданием…

На следующее утро в окне аптеки опять не было света.

Он подождал несколько минут, неловко вышагивая неподалёку, потом оглянулся по сторонам и, смущаясь, приложил ладонь поверх глаз, вплотную пытаясь рассмотреть через стёкла сумеречную аптечную обстановку.

Стол был пуст.

Его кораблём теперь восхищался кто-то другой.

В субботу он сообщил Нессу о своём решении.

С почтительным уважением выслушав странные слова, приятель назвал его бунтарём, даже мятежником. Он не согласился, думая в эти мгновения только о смерти тополя.

Он не считал ступеньки на трапе, но, кажется, их было чуть больше тридцати.

Горячий воздух охватил его внезапно, сжал горло, сделал пристальным взгляд.

Вокруг были зелёные горы и океан.

Потребовался час, чтобы справиться с бурным дыханием восторга и успокоиться. Первый же встреченный европеец оказался весьма милым парнем.

– Работать? Здесь?! Ты с ума сошёл! В мире есть лучшие места, чтобы сделать хорошие деньги!

Для начала нужно было решить вопрос ночлега. Радостный таксист быстро привез его на холм, а хозяин ветхого бунгало, седой негр, согласился на скромный аванс и, открыв скрипучую дверь кладовки, дополнительно выкатил на траву ржавый велосипед.

– Живи, вот ключи от дома. А инструменты, приятель, там, в ящике, подкрутишь сам, если что надо будет…

Он подождал, пока такси уедет, бросил раскрытый чемодан на кровать, распахнул ставни и, радостно рассмеявшись, громко запел.

Под окном сине-жёлтого деревянного домика росла шикарная старая пальма.

Первым же делом он сменил одежду.

Переждав полуденную жару, он пешком спустился в город и в бестолковой, растрёпанной океанскими ветрами прибрежной лавчонке купил себе широкие полотняные брюки и лёгкую белую рубашку.

Многие из встреченных им мужчин ходили по знойным улицам в открытых сандалиях на босу ногу, он сделал в тот день так же.

Парень, тот самый, первый, с кем он тогда заговорил, Жан Монтишо, попался ему в городе ещё раз, расхохотался, хлопая его по плечам, и согласился заглянуть вечерком на новоселье.

Пальма широко шелестела в невидимой высоте узкими блестящими листьями, звенели за ночным окном сотни цикад, а в гавани, хорошо просматриваемой с холма, мелькали сквозь деревья жёлтые корабельные огни.

– Если просто так, попробовать, то можно… Многие приезжали сюда подышать океаном, покупаться, мне же, например, с самого начала понравилась здешняя жизнь!

Жан откинулся на спинку старенького дивана, покачивая в руке стакан.

– Здесь свобода, легко, не так, как там…

– Я навсегда.

– В таком-то возрасте? Давай лучше ещё выпьем…

В тот вечер Жан рассказал ему многое про жизнь на острове, про ремонт кораблей, про гонки богатых яхт, про интересы многочисленных туристов. Посмеиваясь над серьёзными словами собеседника, Жан всё-таки обещал познакомить его со знакомым владельцем судоремонтной мастерской, помочь при случае с работой.

– Только ты учти, приятель, здесь местные мастера не все бездельники. На каждую приходящую в гавань яхту они сразу же, как муравьи, набрасываются. Профсоюз у них тут есть, ребята, в общем-то, мирные, в портовом баре заседают, но своих в обиду не дают… Так что привыкай, побегать за каждой работёнкой придётся.

Он и бегал.

Первые деньги принесла ему мачта английской яхты.

Хозяин спешил на королевскую регату, но, не успевая экипажем выполнить всё намеченные подготовительные работы в срок, пригласил местных, бригадир островитян кивком лохматой головы позвал в свою компанию и его, на правах подсобника, справляться с верёвкой, которой поднимали в высоту гигантских мачт ловких мальчишек. С раннего утра они мачты очищали, а после – покрыли прозрачным лаком.

Бригадир, посмеиваясь, дал ему расчёт – половину тех денег, что причитались каждому из чернокожих парней. Ребята позвали его с собой в бар поужинать, но он всё ещё продолжал оставаться брезгливым по отношению к неграм и к их пище.

Вечерами, после прохладного душа, он подолгу сидел у раскрытого окна, внимательно слушал шёпот пальмовых листьев над крышей, и не спешил ложиться под марлевый полог, во влажные, в пятнах от крупных раздавленных комаров, простыни.

Гулко грохотала где-то вдалеке, в предместьях тропического городка, незнакомая, радостная языческими ритмами музыка, кричали допоздна в соседних домах дети, скрипела в кустах незнакомая опасная птица.

В белых брюках и свободной рубашке было легко, но он всё равно задыхался от просторного океанского ветра.

Однажды, с утра старательно перестирав в умывальнике свои простыни и развесив их на низкий колючий забор, он взял билет на старенький паром, регулярно ходивший на соседний остров, и три часа просидел у борта, рассматривая прозрачные линии волн, раскатывавшихся позади судёнышка, но в восторге вскинулся всего лишь раз, увидав совсем близко в воде манту, ритмично взмахивающую крыльями плавников, очень похожую на большой чёрный плащ с ослепительно белой атласной подкладкой.

Несколько раз за время прогулки на него оглянулась стройная рыжеволосая женщина, так же скучавшая на палубе в одиночестве.

А вечером он опять безуспешно пытался услышать что-то очень необходимое в шелесте прочных пальмовых листьев за окном своего жилища.

…Неожиданный утренний заморозок обманул с десяток людей на автобусной остановке и они, разные своими желаниями и одинаковые вынужденными поступками, встали, как мотыльки, в круг холодного света, бесцельно рассматривая в витрине освещённого уличным фонарём газетного киоска марки и открытки.

Он, высокий и загорелый, нервничал, вот уже почти час желая что-то сказать Нессу. Приятель то и дело подносил к своему огромному, уродливому, изрытый оспинами носу большой платок, потом так же молча поднял с асфальта разбитую пивную бутылку и, прошагав немного, бросил её в урну.

– Зачем?

Несс ещё раз забавно чихнул и мечтательно улыбнулся.

– Кто-то хотел испортить мне чудесное утро.

– А как твои внучки?

– Растут, и очень милые. И всё-таки, почему ты вернулся?

Осенний рассвет сделал ещё более рыжим рыжего кота, подстерегавшего голубей невдалеке, у пятна хлебных крошек, рассыпанных по чёрной земле.

– Свобода – это, оказывается, необходимость каждый день принимать решения. Для меня такое невозможно.

Вернувшись после прогулки домой, он перенёс из привычной комнаты, всё ещё сохранявшей для него память о верном тополе, все необходимые вещи в другую, выходившую окнами в тихий переулок, в котором вот уже который год росла, тесно прикасаясь к стенам и стёклам этажей, готовая совсем скоро стать взрослой, роскошная густая липа.

Он пододвинул кресло к почти закрытому листьями окну и включил негромкую музыку…

Побег из рая

Когда случается кораблекрушение,

время не ждёт, море нетерпеливо,

час промедления влечёт непоправимые беды.

Этой весной он неожиданно, мельком, лениво рассматривая в самолёте случайный красивый журнал, вспомнил о своём дне рождения.

И несколько дней подряд почему-то не забывал.

Вовсю уже грело солнце, начинал цвести шиповник, небо к полудню становилось медленным, а по вечерам – наливалось страстными закатами.

Он уверенно знал, что по всей стране множество зависимых от него людей готовили юбилей: администраторы обеспечивали условности предстоящего шикарного банкета, партнёры мучились выбором знаменательных подарков, журналисты обещали наконец-то раскрыть заинтересованной публике тайны его постоянных финансовых успехов, политики оттачивали формулировки взаимно полезных поздравительных речей.

А он уехал.

Не по делам, не в привычные города, а просто так, далеко, где его никто никогда не знал. Если уж надумал мужчина в кои-то веки отметить свой день рождения, то лучше всего это делать ему одному. И не дома. И не на земле.

…Оранжевые буксиры аккуратно вытащили огромный лайнер из тесноты порта на правильный морской простор. Погудели на прощанье и дружно убежали в переплетение причалов за следующим, таким же беспомощным, подопечным.

Раннее утро.

Не самый роскошный восьмипалубный пассажирский паром «STENA LINE» к исходу этого дня должен был пересечь небольшое холодное море почти точно с юга на север и ошвартоваться в тихом провинциальном городке другой страны.

По инерции новых впечатлений круизный народ продолжал ещё толпиться на открытых прогулочных площадках и шлюпочных палубах, но вскоре пронзительный бортовой ветер согнал большинство зевак вниз, в тёплые внутренности корабля.

У него, конечно же, был план. Очень хороший план.

И шампанское с собой, разумеется.

Тоже очень хорошее.

День его рождения уже наступил, а немного позже, когда «STENA LINE» будет далеко от всех берегов, почти в самой середине такого знакомого ему моря, настанет и тот точный час, в который он появился на свет много-много лет тому назад…

Несколько сотен пассажиров, среди которых голосами и одеждой выделялись не очень богатые туристы, путешествующие студенты, люди, возвращавшиеся с сезонных работ, разбрелись по просторному судну.

На всех палубах уже открылись и потихоньку начинали погромыхивать музыкой бары, игровые салоны, ресторанчики, засверкало пока ещё робкими огнями маленькое и очень уютное казино.

День в пути, ночь и день в чужом городке, ещё одна ночь – обратный морской путь.

Он торжествовал.

С точностью до минуты!

Всё, что он задумал и спланировал за последнее время, уже сейчас удавалось и нравилось ему именно такой замечательной точностью.

Записка, оставленная на столе в кабинете, объяснит всем, что не стоит попусту о нём беспокоиться. Так надо.

Особо упрямая молодёжь продолжала толпиться на корме, долговязые девчонки и мальчишки покупали пиво, чипсы, хохотали, горланили, одинаково поёживаясь в своей непродуманной, привычной, ежедневной одежде.

На воде всегда холодно… Особенно на встречном ветру.

Он несколько раз обошёл по кругу открытые палубы лайнера, заметил, что шезлонги после зимы пока не выставлялись и что на пятой палубе всё ещё остаётся незанятой одна очаровательная скамейка, с которой открывался великолепный вид на разгорающееся солнце.

Конечно, не занята, ведь именно в этом месте из-за кормовой надстройки на палубу и вырывается пронзительный ветер.

Он поразмышлял и пришёл к выводу, что минут через пятнадцать, двадцать, максимум – через полчаса курс парома должен измениться.

И это правильно.

Широкая стеклянная дверь за ним тихо закрылась, и мгновенно свист ветра в шлюпочных тросах сменился музыкой. Во внутренних общих помещениях уже пахло едой. Он привычно сбежал по просторному ковровому трапу на свою палубу, уточнил у вежливого администратора прогноз ближайшей погоды и, улыбаясь всем вокруг, но глядя только перед собой, направился в каюту переодеться.

Спортивный костюм, плотная и прочная куртка, кепка-бейсболка, кроссовки.

Бутылка шампанского.

Готов!

Нет никого рядом? И не надо!

Это его день, его приключение, его план!

Кто-то будет сейчас удивлён? Ну и что?! Я так хочу, я так придумал!

Действительно, на суетном фоне мельтешащих разноязыких студентов и редких парочек, позволивших себе краткость экзотического уикенда, он, так тепло одетый, да ещё и с бутылкой дорогого шампанского в руке, неспешно поднимающийся по внутренним лестницам парома, был странным персонажем.

Но я так хочу.

Рубеж.

Событие.

Середина жизни. Середина? Точно? А не врёшь?

Он придумал в этот день быть один, но обязательно рядом с большим количеством людей; не на земле, ни в какой из привычных и скучных стран, но и не в надоевших ему самолетах.

Именно так. Утро. Море.

Скамейка всё ещё оставалась пустой.

Отлично!

Шампанское – на столик, ноги – на соседнюю скамью. Достал из кармана тонкие кожаные перчатки. Он здесь надолго.

В большом квадратном иллюминаторе его заметили. Официантки палубного кафе радостно толпились за толстым стеклом, кивали ему, махали ладошками.

Он тоже улыбнулся и жестом показал, что нужен бокал для шампанского.

Лоцманский флаг затрепетал на сигнальном фале по-другому, огромный «STENA LINE» начал медленно ворочать на правильный курс, пряча встречный ветер за свои гигантские палубные надстройки.

Официант всё равно выбежал к его столику, кутаясь в штормовую рабочую куртку.

Поёжился, сделал толстыми губами «Бр-р-р!» и протянул фирменный тонкостенный бокал.

Умница!

Он посмотрел на наручные часы. Пора.

Солнце.

Резкая тишина. Ветер на палубе пропал.

Пробка шампанского долго-долго летела сначала вверх, потом вниз, к далёким, шепчущим у борта волнам.

За вас, уважаемый!

Вкусно.

Во внезапно наступившем спокойствии воздуха открытие шампанского прозвучало, как грохот.

Народ оглянулся.

Рядом с ним продолжали ещё прятаться за шлюпбалками от остатков ветра какие-то коллективные туристы. Первыми изумились именно они. До этого он не прислушивался к их радостно-восторженным и любознательным крикам, даже и не пытался понять, кто они и откуда, но, почувствовав тишину их недоумения, почему-то решил, что это иностранцы.

И не ошибся.

Д-да, некстати…

Пить одному – это одно, а пить одному в присутствии множества людей – это другое.

Тем более что туристы были так похожи на дисциплинированных и передовых работников какой-то корпорации, отправленных начальством в поощрительную прогулку по морю.

В стороне от своих, совсем близко от его скамейки, опирался на белые поручни пожилой, просто одетый, вислоусый господин.

Он тронул того за локоть, спросил, зная уже, что ошибается.

– Турист?

Господин оглянулся.

– Нет, домой, в отпуск…

Может, это и к лучшему, что не турист.

Он поймал застекольный взгляд уже знакомого официанта, махнул ему, объясняя причину. Так же, жестом, без лишних слов, пригласил продрогшего попутчика за свой столик.

– Давай?

Качнул бутылкой.

Кратко объяснить внимательному человеку, что он празднует сегодня свой день рождения, труда не составило.

Работяга раздвинул грандиозные усы в доброй улыбке.

Чокнулись. Выпили.

Остальные туристы дружно зааплодировали в сторонке, засмеялись.

Все, кроме одной темноволосой женщины.

Он понемногу подливал, они выпивали, попутчик смачно закусывал шампанское чипсами из своего пакетика, пробовал даже один раз одобрительно хлопнуть его по плечу, а молодая женщина всё смотрела и смотрела в их сторону, не отвлекаясь на громкие голоса коллег.

Впрочем, она не очень похожа на них… Держится с группой, но уж как-то отдельно. Похоже, что экскурсовод или представитель турфирмы. Иностранка?

Они допили, господин с благодарностью попрощался, и исчез, неуклюже откланиваясь. Он встал, чтобы вернуть в бар бокалы и выбросить пустую бутылку.

За борт?

Ты же был моряком, как можно!

Аккуратно опущенная в переполненную урну бутылка из-под шампанского, даже и освобождённая от своего очень дорогого содержимого, выглядела вызывающе, соседствуя с нищими и пустыми пивными банками.

Брюнетка куталась в воротник плаща.

Все её подопечные уже покинули палубу, а она продолжала упрямо сидеть на скамейке около самого борта.

Он усмехнулся, вытер салфеткой руки и плотно натянул перчатки.

Ну-ну…

Демонстративно посмотрел на часы.

Она подняла к самому носу шарф, изредка дышала на озябшие пальцы.

Ну-ну…

Он раскинулся руками по спинке своей свободной скамейки, немного даже расстегнул воротник тёплой куртки. Так, словно желая себе некоторой прохлады.

Она внимательно прищурилась, но не опустила от лица красного шарфика.

Из близкого динамика голос судовой трансляции произнёс что-то громкое.

Она отреагировала на объявление, сначала отвернулась, словно собралась уходить, потом неожиданно снова зябко обняла себя руками. Улыбнулась ему.

Шампанское – хорошая вещь. С ним легче живётся.

Он встал, на ходу снимая куртку.

Шагов пять, всего.

Опустил куртку на плечи женщины и, стоя перед ней, погрозил пальцем.

Сказал по-английски, что ей очень холодно.

…Тонкие черты лица, лёгкий румянец, прозрачные слезинки в уголках глаз. Упрямое соревнование можно было заканчивать.

Они оба смеялись, когда он неловко пытался объяснять ей про свой день рождения.

А она – датчанка.

Около тридцати, наверно? Или чуть больше.

– Пока!

Женщина протянула ему куртку, легко покачала ладонью и ушла с палубы.

…В очень приятной и жаркой кафешке он с удовольствием съел два горячих круассана со сливовым джемом, выпил большую чашку чёрного кофе.

План – закон, перевыполнение – честь!

Только высокий порог-комингс каюты напомнил, что он сейчас не в обычной гостинице, а на борту морского судна. Абсолютно не чувствовалась ни бортовая, ни килевая качка.

Ещё наверху, на палубе, он по старой привычке отметил, что волнение моря тянуло от силы на три балла, а ветер казался всего лишь четырехбалльным.

Поэтому внутри было очень уютно.

Он не стал включать в своей двухместной каюте большой свет, оставил только ночник над одной из кроватей и лампу в красном абажуре на пристенном столике.

Кондиционер.

Тепло.

Щёки горели и после ветра, и после холодного шампанского.

Он заранее подробно думал об этом, поэтому не спешил.

Старая, почти позабытая книга и зелёная бутылочка минералки, которую он предусмотрительно захватил из кафе.

Душ.

Горячий, шумный.

Белые и толстые махровые полотенца. Везде надписи – «STENA LINE». Уютные фирменные тапочки.

Он лёг на кровать поверх покрывала, невнимательно раскрыл страницы книги.

Улыбнулся, вспомнив.

Легко, легко уснул…

Так же, в спокойной истоме, через некоторое время и проснулся.

Голоден! Как же хочется есть!

Вскочил, опять включил душ, хотел даже после сна привычно побриться, но чертыхнулся, вспомнив, что всё ещё продолжается день.

А глаза-то весёлые!

Где на этом славном ковчеге подают самую вкусную пищу?!

Действительно, уже наступило время обеда.

На палубах было солнечно, народ тянул лица вверх в ожидании загара.

Он прошёл около той самой, своей, скамейки, задержался у поручней, посмотрел внимательно по сторонам.

Нет.

Всё равно – на палубу выше.

Там тоже не увидел ту, которую искал.

Море было пустынно, если не считать исчезающего за кормой парома мускулистого военного сторожевика.

И ещё – справа, почти на траверзе, какое-то воздушно-голубое пятнышко на горизонте.

Парус?

Можно было бы подняться сейчас в рубку, попросить по-свойски, по-штурмански, бинокль, поговорить с вахтенным о незнакомом кораблике.

Эти – не поймут. Такой тут у них порядок.

Точно, парусник!

Большой, но не яхта, несколько мачт…

Ты же, кажется, собрался общаться с горячим и сочным мясом?!

Потом, потом…

Он знает эти мачты, этот стремительный черно-белый борт.

Вот это да!

Так не бывает! Никогда!

Истина в том, чтобы делать чудеса своими собственными руками. Это его закон.

Но не так же волшебно!

…Да, он нашёл вариант, как встретить свой день рождения в открытом море; да, постарался, чтобы оказаться здесь именно в нужный день и точный час. Но это всего лишь технология действий, его грамотные усилия и желание.

Но кто подарил ему ещё и такое?!

Далеко, конечно, жаль, что так далеко, но, пересекая прямой пенный след «STENA LINE», под всеми парусами по весеннему морю шел его первый Корабль!

Да, да, именно тот учебный парусник, на котором он, тонкий задумчивый мальчишка, в семнадцать лет впервые увидел море!

…Тяжёлые манильские тросы, бешеные осенние брызги через борт, огромные и страшные мачты. Мелодии странных и удивительных слов, певучие команды, аромат солёной и до крови жёсткой парусины.

Юность.

Кто позаботился о таком подарке для него сегодня?!

Спасибо, там на небесах…

Не, а ветерок всё-таки сильный… Вышел-то в этот раз на палубу ненадолго, не готовился, не утеплялся. Он вытер глаза.

Чудо.

И только для него.

Ещё раз – спасибо.

На полумрак этого ресторанчика он обратил внимание ещё утром, как только начали доступно распахиваться двери заведений.

Что-то такое пальмово-бамбуковое, мягкие коричневые кресла, многообразная стойка с напитками.

Так, нужный джин здесь есть. Жизнь удалась.

Посетителей он не рассматривал, не любил попусту обращать на кого-либо внимание. Кто-то по-мужски крепко толкнул его в плечо. Обернулся. Работяга-попутчик радостно щерился стальными зубами и готовился что-то сказать, но было уже не до него…

Раз этот здесь, то и она…

Да, действительно.

Чёрная юбка, бежевый свитер, туфли.

Встретив взгляд женщины, он сделал суровое лицо и погрозил пальцем.

Она с улыбкой отвернулась.

Пятьдесят джина в тяжёлый стакан, лёд, тоник с собой…

Он уже расплатился, собирался идти за стол, но почувствовал рядом лёгкое дыхание.

Она.

Да, конечно, больше тридцати, но какое же точное лицо!

Ухоженные пальцы, тонкая фигура.

Села рядом, закурила, взгляд – куда-то в полумрак нерабочей пока эстрады.

Он пил джин и тоже молчал.

Женщина что-то негромко сказала бармену, тот подал ей авторучку.

На салфетке – вопросительный знак.

Он купил бутылку шампанского, похожую на ту, что была выпита им утром этого дня на холодном ветру.

Расплачиваясь, положил на салфетку ключ-карту. Подчеркнул на нём номер своей каюты. Допил джин, взял шампанское и, не очень торопясь, ушёл из вкусно пахнущего горячей едой бамбукового рая.

В коридоре около его каюты они встретились.

Женщина приложила палец к губам, оглянулась.

Ну что же ты, хорошая…

Верхний свет так и остался не включённым.

Негромкий женский голос, её беззаботная песенка и шум воды в душевой кабинке странным образом переплетались, дополняли друг друга.

Он дремал.

…А как же её звать?!

Проснулся от исчезнувших звуков льющейся воды.

На зеркале над небольшим столиком, которое тихо сияло отражённым светом ночника, помадой – имя. И отпечаток таких же маленьких и розовых губ.

Он хотел рывком вскочить, догнать, обнять…

Зачем?

Через час – порт.

А она – на работе.

Славная.

На причале его встречали люди в костюмах, двое в лётной форме, рядом, невдалеке от трапа, на просторной бетонной площадке, грохотал большой вертолёт

– …Успеваем вернуться! Через три часа будем на месте, всё готово, гости ждут, вице-премьер подтвердил своё присутствие на вашем юбилее!

Он расхохотался, легко рассматривая напряжённое лицо своего преданного помощника. Молодой человек явно был настроен на серьёзный разговор, на трудные аргументы, но он с шутливой точностью бросил ему в руки свою дорожную сумку и крикнул, стараясь быть обязательно услышанным сквозь ветер вертолётных винтов.

– Ладно, не хмурься!

Добавил уже не так громко.

– Я счастлив! И мы обязательно успеем.

Сердце альбакоро

Когда океанские ветры приносят в эти густые от зноя воды вольную свежесть и, успокоенная холодным туманом, затихает круговерть недолгих злых волн, из далёких просторов вместе с гигантскими полосами зыби приходят они – свободные альбакоро.

Ночной туман, распластавшись на воде, крепко держится за край океана, пытается умертвить, успокоить следы нездешнего, крамольного буйства, но солнце, мощное южное солнце яростным жаром рвёт бессильную серую пелену.

Лучи его, по-утреннему уверенные, обжигают длинные гребни и туман распадается на лохмотья, вспоротый снизу горячими клинками волн. Поднимаются огромные валы, освободившиеся движением липкого воздуха от мелких случайных всплесков, устремляется навстречу солнцу медленная зелёная тишина, принимает в себя чистый тёплый свет и оживает, оживает стремительными тенями, резко пронзающими громады мёртвой зыби.

Чёрные в разверзающейся глубине, серебристые сквозь мгновения прозрачных гребней, мчатся по мерно шагающему океану альбакоро – большие рыбы со скорбно сжатыми ртами.

Ночью вышли на место.

Это было чудом: почти сутки определять свои координаты только по солнцу и звёздам, пятнадцать часов идти без навигации, по счислению, и найти в пустынном океане подводную скалу всего лишь в милю длиной представлялось невозможным, но эхолот равнодушным скрипом извлёк из бездонного небытия недолгую полоску двухсотметровой глубины.

Гектор торжествовал: последнее точное место судна, от которого им пришлось вынужденно идти по океану вслепую, вычислил он. И дохлого кита почти под форштевнем вовремя заметил тоже он…

На испанском тунцелове выключили сигнальные огни, начали разворачиваться. Было хорошо видно, как там на вертолётную палубу вышел негр в красных шортах.

– Уверен, ребята злятся, что нас за собой сюда приволокли.

Капитан наощупь вытащил из стойки бинокль. Так же, не отвлекаясь от «испанца», добавил:

– Гекки, будешь еще мой бинокль крутить – накажу. Понял?

«Ну вот, опять Гекки… Как только получу штурманский диплом, так сразу же – только взрослое имя…»

Гектор усилил своё утреннее любопытство восьмикратной просветлённой оптикой и стал рассматривать близкую серо-жёлтую тушу кашалота.

Остров гниющего мяса тускло блестел кусками ещё сохранившейся кожи, но ближе к воде она была полностью объедена акулами и редкие волны с наветра лениво приподнимали пласты грязного жира. На бамбуковом шесте, воткнутом в горб, корчился задубелый флажок с номером.

– Итак, началось…

Капитан резко опустил бинокль.

– Пусть механики готовят главный двигатель к запуску, ты смотри за птицами и за коллегами. Как только они начнут сыпать невод – играй аврал. Я сейчас вернусь…

Удивиться изобилию команд Гектор толком не успел.

На палубе испанского тунцелова ревнул крохотный стеклянный вертолётик, постриг разгоняющимися лопастями воздух и торопливо подпрыгнул в небо. «Испанец» потянулся за ним, быстро рос за низкой кормой белый бурун. Почти прямо по его курсу, над большим пятном ряби на спокойной воде неровным далёким дымком кружилась стая птиц.

Гектор выскочил на крыло мостика, взглянул наверх, где в самом солнце тихо жужжал вертолёт.

«Птицы! Вот же они, совсем рядом, над нами! Не меньше, чем над „испанцем“! Так, птицы имеются, а где же тунцы…?!»

Этот миг Гектор запомнит навсегда.

Ну, если и не навсегда, так до тех пор, пока будет принимать эту жизнь, как принимал её тогда, в свои семнадцать с половиной лет. Запомнит надолго.

Всё сразу: ответственность, азарт, одиночество растерянного мальчишки в огромной и пустой рулевой рубке…

Он решился.

Красная гашетка аврала оказалась неожиданно тугой. Чтобы хоть чуть-чуть заглушить тревожный рёв, оправдать, объяснить своё вроде бы самовольство, он закричал. Быстрое эхо странно усилило его голос. Над палубой разнеслось, раскатилось, подбросило суетливо падающих птиц: «Тунцы!!!».

Запомнит Гектор эту минуту ещё и потому, что никогда больше не услышит он такого радостного и громкого голоса Капитана.

Охота началась!

…По первой стае их корабль прошёл на малом ходу.

Метров за пятьсот тунцы нырнули; толчея, поднятая высокими плавниками, мгновенно успокоилась. Подходили к тому месту вслепую.

Капитан, спустившийся с верхнего мостика, напряженно молчал у иллюминатора, держал бинокль, микрофон висел рядом на задрайке окна. В полуобороте побелевшими пальцами Капитан жал рукоятку машинного телеграфа. Дистанция для замёта была уже потеряна, нужно было искать новую стаю. Гектор притих в левом углу рубки.

Ремешок бинокля, туго намотанный на запястье, неудобно врезался в кожу недавно завязанным узлом. Полуденное солнце заглядывало в каждую морщинку океана, освещало все грани мелкой зыби. Тунцов не было. Нагревался бинокль. Капитан вдруг протянул руку.

– Слева по борту…

Гектор выскочил на крыло мостика, даже не пытаясь прикладываться к биноклю. «Вот же они, близко…».

Фыркнули неожиданными всплесками в медленно отбегающей от форштевня прозрачной воде несколько жёлтых плавников. Мелькнули голубые тени в густой темной глубине…

Всё.

Хрипло каркнула последняя суматошная птица, выбираясь из переплетений корабельных антенн, полетела ровно и низко к своей далекой и уже не шумной ватаге.

А «испанец» уже выгружал изобильную добычу себе на палубу. Мелькал на куче невода загорелый человек, приветливо машущий рукой.

Жёлтая непромокаемая куртка, синие спортивные трусы. Босиком.

Донеслось: «… ами-го!»

Незаметно вытаяли из дымки горизонта ещё два кораблика. Неторопливо пересекли курс и одинаково начали закругляться к «испанцу». Празднично красные, с белыми султанчиками смотровых вышек над рубками и неуклюжими катерами на наклонных слипах, они были похожи на цирковых лошадок, которым иногда для забавы сажают на круп безобразных обезьян.

– Теперь нас уже много. И это неплохо. Давай полборта влево.

Капитан снял тёмные очки, потёр переносицу. Снова шагнул к окну. Дрогнула палуба, заскрипела, открываясь под крен, дверца шкафчика сигнальных фонарей.

– Да, ещё, Гекки… Передай матросам, пусть пообедают пораньше.

Другую стаю у них отнял «серый».

Приземистый, похожий на вояку хищным разрезом иллюминаторов рубки, угрюмым тёмным корпусом и гранёными цифрами на борту, корейский тунцелов пристроился к ним справа по корме и медленно нагонял, целясь на тех же далёких птиц.

Гектор напряжённо и старательно ждал.

Свист турбин глушил голос Капитана, приходилось по губам угадывать, что именно он командовал с крыла мостика. На телеграф встал механик, сыто жующий короткую спичку. «Серый» ревел уже совсем рядом. У него был левый промысловый борт, так что при замёте каждому из них пришлось опасно разворачиваться в сторону соперника. Складывалась ситуация…

«Серый» шёл на акустике, явно чувствовал добычу и постепенно уходил вперёд.

Выстрелы звонко ударили сквозь тягостное машинное завывание. Дымный след почти невидимых в полуденном солнце ракет аккуратно лёг поперёк их курса.

– Лево на борт! Быстрее!

Встретив напряженный вопросительный взгляд, Капитан добавил:

– Он рыболовные знаки поднял. Уже мечет… Уходим.

Тонко заскрипела дверца шкафчика…

Потом были ещё птицы – признак под ними, в воде, стремительных тунцов; были следующие напрасные авралы, подошли ещё две «лошадки», бродил рядом первый «испанец», успевший выбрать улов с палубы, с мостика доносились крики матросов:

– Справа сыплет, «зелёный» заметал!

Им же не везло.

…Гектор сдавал вахту.

Долго заполнял по всем правилам судовой журнал, поминутно выскакивая в рулевую рубку с биноклем, расстраиваясь из-за каждого рассыпавшегося косяка.

Уходить не хотелось, был уверен, что вот-вот произойдёт самое главное, и он должен обязательно быть рядом с Капитаном, чтобы помочь, выполнить такой приказ, какой никто, кроме него, выполнить не сможет.

Капитан уже не заходил в рубку, не трогал машинный телеграф, стоял на мостике с биноклем. Шли средним ходом, повороты делали редко, на всякий случай, как показалось Гектору. Старший помощник, пощёлкав микрофоном, объявил отбой аврала. Минут через пять в рубку пришёл пожилой матрос, переспросил курс и прочно обосновался у руля, опершись спиной о стойку.

Гектор покрутился немного в штурманской, аккуратно выставил на стол ещё десяток патронов для ракетницы, поправил циркуль, болтавшийся на кронштейне настольной лампы, и вышел.

Он успел дойти до каюты, вспомнил, что после обеда очень хотел пить. Успел почувствовать терпкость сока во рту и сделать два больших глотка. Палуба резко качнулась, разом исчезли гул и дрожь машины. Солнце внезапно появилось в иллюминаторе и, пронзительно дробясь на переборках, пересекло каюту.

Поворот.

Зашипел динамик трансляции.

Капитанский, на вдохе, голос: «Гектор…!».

Захлопнулась с грохотом дверь.

В пустой каюте договаривал, прокашлявшись, старпом: «…третьему помощнику срочно прибыть в рубку…».

Скоро будут жертвы!

Солнце спокойно падало к горизонту, поочередно останавливаясь в ватных ладонях далеких длинных облаков. Океан потемнел. На палубе неподвижного судна в куче огромных рыбьих тел копошились люди, лилась вода. Непривычно было слышать не шум двигателя, а взвизгивание грузовых лебедок и шипение гидравлики на крышках трюмов.

Гектор стоял у борта, отвернувшись от общей радостной суеты.

Болело плечо, натёртое ремнем переносной радиостанции. Болела рука. Когда колотил куском трубы по гулкому борту катера, сбил в азарте кожу на ладони.

Ножи рвали тунцов.

Сине-стальные, но уже не стремительные, блестящие тела, огромность неподвижных детских глаз…

Широкие шкерочные лезвия звенели по жёстким жаберным крышкам. Матросы чертыхались, кровеня руки в непривычной работе. Кто имел, доставал свой нож, поуже и поострее. Повар в шальном галопе, радостно отбрехиваясь на ходу, притащил на промысловую палубу охапку камбузных ножей всех размеров.

Дело продвигалось быстро. Кто половчее, вспарывал тунцу горло – тонкую хрустевшую перемычку между жабрами. Выступали на белом упругом срезе редкие красные капли. Напарник совал в распадавшуюся тёмную дыру ствол пожарного шланга. Гудела, вырываясь из мёртвого тела, бурая вода. Изредка, взбурлив неожиданным затором, из-под ствола «пожарника» на палубу вылетали куски мяса. Повар суетился, прыгал от одного тунца к другому, собирал в алюминиевый бак плавающие в красно-белой пене внутренности. Недоверчиво запускал в сочившиеся раны руку почти по самый локоть. Ему помогали все, кто был на палубе. Смеясь, бросали в бак поднятые из-под ног куски. На руках, на лицах работающих были видны налипшие красные комки и кровяные полоски слизи.

Гектор посмотрел вниз на катер, глухо стукнувшийся мимо кранца о борт, лениво поднял за ремень рацию, медленно стал подниматься по трапу.

В рубке было тихо и темновато, настороженно зеленели на щите контрольные глазки сигнальных огней. На задрайках окон, на переговорной трубе, на ручках шкафов покачивались на ремешках ненужные сейчас бинокли.

Гектор вздрогнул: в сумраке у лееров стоял Капитан. Курил, неумело, непривычно, слишком долго держа сигарету в руках. Заметив Гектора, взмахнул огоньком в сторону промысловой палубы.

– Знаешь, как они называются?

– Тунцы. Ведь…

– Тунцов много. Именно эти – альбакоро. Понимаешь – альба-коро! Белое сердце…

Ужин запоздал.

Когда Гектор, выждав десяток минут после объявления, спустился в столовую, то сквозь смех и весёлые выкрики в сторону поварского окошка уже слышались и недовольные голоса.

Пахло удивительно вкусно. Свет ярких ламп падал на раскрасневшиеся чистые лица, блестели мокрые бороды рыбаков, в общий шум прорывался дробный нетерпеливый стук ножей и вилок. Наверно, повар всё-таки ждал Капитана. Тот вошёл, кивнул:

– Ну, что там у нас на второе?

Торжественно, под нарастающий одобрительный гул, матрос-камбузник внёс огромное блюдо.

– Тунцовые сердца! Тушеные! С картошкой!

На широко распахнутом в улыбке лице повара явно угадывалось ожидание триумфа. Гул распался на многочисленные «О-го!», «Вот это да!» и «Молодчина!», заработал шумовкой матрос, рассыпая исходящие паром и соком куски по отдельным мискам.

– Давай, давай, не жадничай!

– Э! Не забудь наш стол!

– Алё, осторожней, не капай…

Шум постепенно стихал. Хорошо поработавшие люди ели молча и много. По-мужски крепко перчили мясо, улыбались друг другу. Гектор суетился вместе со всеми, подгонял камбузника, далеко тянул свою миску, смеялся. Перед ним, тревожа густым солёным запахом, в залитом тёмной подливой картофельном пюре, лежали два небольших коричневых сердца.

Запершило в горле. Холодный сок давал себя знать. Гектор мельком взглянул на Капитана.

Тот внимательно смотрел на него.

Может это и случайность, что нетронутые тарелки они отодвинули почти одновременно.

В неожиданной тишине в этот самый момент Гектор услышал:

– Понимаешь – альбакоро…

Люди левого берега

Отец хохотал и, размахивая руками, кричал им из невозможной высоты чистого весеннего неба что-то весёлое.

Другие люди, мама в домашнем халатике, он сам, совсем ещё маленький тогда Гого, соседи по двору, молча стояли у подножия мрачной пожарной лестницы, а его отважный отец ловкими прыжками бежал по краю гулкой крыши, изредка оглядывался, радуясь бледным лицом и сверкая в их сторону улыбкой белых зубов.

Внизу, под ногами толпы, последний тёмный снег ещё тонул в частых мутных лужах, а стремительному побегу отца к чердачным окнам соседних домов нисколько не мешали ни короткий модный плащ, ни узкие брюки, ни опасно лёгкие блестящие ботинки.

Ярче всего Гого запомнил развевающийся на ветру белый шарф отца.

Растолкав людей, к лестнице гурьбой бросились милиционеры.

Почему-то все короткие, кургузо перетянутые ремнями поверх шершавых шинелей, в красно-синих фуражках, серолицые, они с брызгами расплёскивали чёрными сапогами по сторонам мокрый снег. Один из них, безобразно ругаясь, вдруг начал стрелять вверх, в отца, из пистолета.

Отец остановился и с презрением свистнул в сторону врагов.

Страшно закричала, зашаталась и упала без чувств, лицом в холодную лужу, мама.

Две вещи долгие годы хранились особо в дальнем ящике домашнего комода. Невесомый белый шарфик и корявая от изобильно засохшей крови нижняя мужская майка.

– Поймали нашего отца в этот же день, на окраине, милиционеры злые на него были, били всяко, даже сапогами…

Особенно необходимой жизнь в городе становилась летом.

Гого искренне считал, что ему очень повезло: совсем рядом с их домом были три библиотеки, а в далёком конце улицы – та самая, большая, река.

Никто не мешал ему в домашнем одиночестве наслаждаться самостоятельно выбранными книгами, на реку же они всегда бегали дворовой толпой, сговариваясь с мальчишками рыбачить, кататься на чужих дырявых лодках или просто загорать.

А мама всегда много работала.

Под песчаным берегом длинно, в ожидании подъёма на городскую лесопилку, громоздились плоты.

Схваченные цепями и ржавыми, колючими от старости металлическими тросами, большие кучи когда-то ровно отмеренных брёвен тихо колыхались на речной воде, собранные в просторные и многогорбатые плавучие острова.

От дальнего сплава на краях плотов ещё оставались порушенные за ненадобностью лохматые шалаши, набитые досками костровые площадки, но там уже не было никакой существенной тайны.

Раздетые до чёрных трусов дворовые мальчишки чаще играли в догонялки, бегая вволю босиком по тёплым брёвнам, нарочно иногда, ужарев от речного июльского солнца, подгадывая под водящего, чтобы испугаться стремительного преследования и, вроде бы как поддаться, уступая его скорости, а самим вмиг, разбежавшись, нырнуть в прохладную глубину между плотами.

Глаза открывались под водой сами собой, ужас опасной темноты заставлял быстрее подниматься в просветлённые солнцем узкие щели к поверхности, выскакивать, царапая локти и колени, на ближайшие же брёвна и непременно кричать там от счастья спасения.

Сердце колотилось, зубы в ознобе стучали, и славно было лечь испуганным телом на горячие сосновые чешуйки.

Иногда они принимались ловить прямо с брёвен мелких ершей и окуньков, подёргивая пальцами коротенькие рыболовные лески. Если не забывали взять с собой соль, то, оголодав и ленясь делить замечательный день кратким и совсем ненужным возвращением во двор, к домашнему обеду, разводили на берегу, у воды, небольшой костерок и на раскалённых огнём камнях жарили добытую только что рыбёшку.

Те из мальчишек, кто половчее, да и сам Гого тоже, любили осёдлывать на воде отдельные, случайно вырвавшиеся на свободу из общих плотов толстые брёвна, и устраивали тогда грандиозные пиратские сражения, подгоняя свои галеоны обломками досок, как вёслами.

Взрослея, они всё чаще и чаще в своих забавах уходили дальше вниз по реке, постепенно узнавая другие, серьёзные, в отличие от привычных по раннему детству, городские места.

Лето, радостно и долгожданно случившееся после первого же его школьного года, их дворовая компания почти целиком провела на грохочущих стальными инструментами судоремонтных доках; в самые жаркие месяцы следующих каникул они помогали знакомым речным матросам управляться с зерновыми баржами на гигантских прибрежных элеваторах. Матросы были почти все весёлые, загорелые, в тельняшках.

На реке Гого мечтал, на реке улыбался и там же понемногу становился размышляющим человеком. Для этого ему тогда хватало просторов городского речного берега, всего лишь одной стороны огромного, медленно движущегося по его жизни прозрачного и блестящего случайными брызгами мира.

А напротив всегда было другое.

В играх и в заботах приключений Гого иногда вдруг останавливался, почему-то против воли хмурился и пристально смотрел через реку. Полоса далёких и низких деревьев, плоские холмы, такие же облака…

– Левый берег…

Старший мальчишка, окликнувший его от костра, заметил взгляд Гого, но в нетерпеливой досаде махнул рукой.

– Притащи ещё дров! Чего уставился-то? Как-нибудь съездим туда, покажу вам, малышне, где налимов по зиме ловить будем.

Левый берег.

Он был тускл издалека, через реку, и оказался угрюмо пустым, когда Гого впервые вступил на его серый песок.

Там не было привычно ярких спасательных кругов на бортах сытых хлебных барж, не слышалось полезного, трудового визга лесопилок, не тянулись вдоль воды ни плотомойки с бельём добрых хозяйственных тётушек, ни деревянные мостки оживлённых пассажирских пристаней.

Только заборы, заборы, заборы…

Бетонные, краснокирпичные, чёрные от теней старых, прогнивших бревенчатых промежутков.

И колючая проволока…

Везде: поверху, рядами внизу, у подножия натоптанных охранных тропинок, на осветительных столбах.

– Тюрьмы это, зоны для заключённых. Весь левый берег такой, зоны здесь до самых загородных лесов так тянутся.

Когда вечером Гого, притихший усталостью долгого летнего дня, начал за ужином рассказывать про своё путешествие на левый берег, про «заколюченных», мама заплакала.

– Отец твой там сидит… Который уже год.

Ничего в жизни Гого после этого вроде бы и не изменилось.

Успокоил в тот вечер маму, обещал не обижаться на неё из-за молчания, что никогда так подробно не говорила ему про отца.

Стал только почему-то просыпаться Гого по ночам, вставал у окна, смотрел в темноту. Вздрогнул как-то, упал на кровать, забился под одеяло после того, как беззвучно и совсем неожиданно заполыхали над направлением левого берега далёкие огни, заметались там лучи прожекторов, проявились над ними тихие пятна белых ракет…

По весне возвратился отец.

Улыбнулся ему с улицы, из-за дворовой калитки, стальными зубами, сбросил с плеча на землю тощий вещмешок, негромко спросил, где мама.

В первый же день отгородил в их деревянном флигеле дальний угол, передвинул туда большую родительскую кровать, а мама, смеясь, занавесила угол от потолка до пола старенькой цветной простынкой.

Шептались они там по ночам.

Гого не всё слышал сквозь усталую мальчишескую дрёму, только однажды разбудил его громкий и нетрезвый отцовский голос:

– …Не пойду я туда больше! Не пойду! Пусть хоть к стенке меня менты ставят, прям здесь, во дворе, но никогда…

Любил ли он отца?

Того, молодого, весёлого, Гого помнил, мечтал, что когда-нибудь поплывут они с ним далеко на лодке, с палаткой и с настоящим котелком, с таким, как в кино, как у геологов, висящим над вечерним костром на блестящей, звонкой цепочке…

Этот же, хмурый, с тяжёлым взглядом, казалось, не обращает на своего сына никакого внимания. Появлялись по вечерам у них в низеньком флигеле какие-то люди, мама доставала тогда из погреба квашеную капусту и солёные огурцы, звенели стаканы, метались на сквозняке, если пропадало электричество, огоньки низеньких свечек, отец доставал для гостей старенькую колоду карт, обтёртую для аккуратности по углам битым стеклом.

Те тёмные, негромкие люди слушались отца, Гого чувствовал это по их словам, а мама ещё говорила, что его отец – вожак…

Большой, с доброй улыбкой милиционер подмигнул.

– Вот так, хозяйка! Сама-то не выпьешь с нами? А чего ж так, неуважительно…?

За столом было теснота с самого утра.

Милиционеры приехали на рассвете, на чёрном грузовике, все в шинелях, с автоматами.

Гого проснулся от шума в дверях, от внезапного грохота жестяного ведра у порога.

С силой обняв сонного и растерянного отца за плечи, большой милиционер прочно усадил его за стол, наклонился и начал чего-то тихо и рассудительно говорить. Остальные, не снимая одежды, расселись по стульям, одинаково простукав прикладами в пол. Мама погремела у плиты тарелками и стала торопливо собирать Гого.

– Куда это?

Милицейский начальник посмотрел на маму и строго ткнул пальцем в сторону Гого.

– В школу, пора ему уже, как бы не опоздал…

– Нет. Никуда никто не пойдёт.

И Гого никуда не пошёл, и отца не отпустили в тот день шабашить, и мама в лавку за керосином не пошла, куда собиралась ещё с вечера.

Скоро милиционеры заулыбались, поснимали шинели, стали по очереди выходить к неплотно прикрытой дворовой двери покурить. Один, худощавый, спросил у начальника разрешения, достал из нагрудного кармана гимнастёрки маленькую колоду карт и они, вчетвером, быстро уселись за круглый обеденный стол. Мама молча протёрла им клеёнку.

Большой милиционер весь день старался не отходить от отца, всё время оказывался рядом с ним то у прикрытого занавесками окна, то у входной двери. При этом плечистый добряк каждый раз находил возможность, прищурившись, сказать что-нибудь смешное и ласковое в сторону мамы.

– А хозяйство-то, вижу, у вас небогатое, да уж хозяйка больно справная…

Не вставая, отец длинно сплюнул под ноги шутнику.

– Ладно, ладно, ты не серчай, это я для поддержки отношений, не всё же нам, как сычам, друг на друга попусту таращиться…

В ожидании чего-то Гого успел перечитать все последние библиотечные книги, сделал уроки на завтра, про которые он знал, поиграл немного в солдатиков, подремал на своей кровати под разговоры занятых картёжной игрой милиционеров.

На обед мама, никого не спрашивая, не разговаривая даже с отцом, сварила всем картошки, громко поставила кастрюлю на стол, достала немного капусты, а один из милиционеров, зачем-то осторожно выглянув в окно, принёс из-за дверей тяжёлый рюкзак и начал выкладывать на стол непривычную еду.

– Пацан, ты консервы уважаешь? Вот, есть лещ в томате. Садись, садись, поклюй с нами маленько…

Большой милиционер потребовал у мамы что-нибудь «выпить».

– Я сбегать могу…

– Нет, бегать не надо, суета не для нашего дела. Ты лучше, милая, в припасах своих чего-нибудь поищи, не верю я, чтоб для такого героя… – он, откинувшись назад, белозубо захохотал, подмигнул отцу, – ничего не было припасено, в семейном-то кругу!

Потом милиционеры скучали, хвастались анекдотами.

Отец, как помрачнел острым взглядом ещё с самого прихода ненужных гостей, так и оставался молчаливым и напряженным, курил больше, чем остальные.

К вечеру загудел за окном грузовик.

Начальник громко скомандовал своим милиционерам одеваться и выходить на улицу, на погрузку. В коридоре он, топая последним, с весёлым азартом шлёпнул маму сзади по тугой юбке. Отца же, который кинулся на него, замахнувшись пустым угольным ведром, жёстко и сильно прижал локтем к стене.

– Не дёргайся, приятель, попусту… Лучше жди в гости в следующий раз, готовься.

Поправляя Гого одеяло ко сну, мама неторопливо объяснила, что милиционеры приезжали по служебной надобности, что там, у них, на левом берегу кто-то опасный сбежал, вот они и ловили преступника, устраивали засады по всему городу.

– А почему к нам пришли?

– Отец-то наш совсем ведь недавно оттуда, вот начальство в тюрьме и решило, что к нему могут сбежавшие люди заглянуть, ну, за советом каким, за помощью…

Длинную и прочную берёзовую доску, которую Гого целую неделю с упорством обстругивал неудобно-ржавым рубанком в домашнем дровяном сарайчике, планируя сделать из неё модель прекрасного парусника, отец, не спросясь, забрал и распялил на ней шкурку большого незнакомого кролика, которого они с соседом-кочегаром как-то случайно поймали и убили на огородах.

Потом, уже зимой, мама и Гого угорели.

В конце декабря навалило снега, да и морозы пошли тогда один за другим, длинные, по несколько дней, и значительные по суровым температурам.

Городское радио по утрам часто передавало, что в школу в этот день младшим классам ходить не надо, печка остывала часто, топить её, чтобы флигель не выстывал, приходилось постоянно.

Отец ещё с осени привёз откуда-то пять кубов удивительных берёзовых брёвен, и они с мамой за два дня распилили их все.

Страшно и красиво отец тогда кричал, замахиваясь топором на приготовленные чурбаки, разваливая их на одинаковые, звонкие, полешки, а Гого метался у него под руками, собирая полешки и выстраивая из них ровные бело-жёлтые поленницы.

И мама, и Гого любовались тогда на отца, весёлого, сильного, жилистого своим высоким и ловким телом.

…Угорели-то они по маминой оплошности.

Ждала она весь вечер отца, приготовила щи из серой капусты, закутала кастрюлю старым ватным одеялом, между делами подбрасывала дровишки в печку. Потом, когда всё почти прогорело, мама, сберегая тепло, закрыла вьюшку, ненадолго, правда, всего на полчасика, а сама нечаянно задремала…

Гого очнулся тогда от снега на лице, от холода за воротом рубашки.

Отец, возвратившийся поздно, заполночь, сразу же почувствовал в доме сильный печной угар, и по очереди, нисколько не медля, выбросил их с мамой прямо во двор, в хрусткий пушистый снег.

Уличный фонарь за забором светил жёлтым, Гого долго стоял на коленках, трясся, его рвало, в голове гудело, на языке было кисло. Мама лежала в снегу рядом, на спине, с закрытыми глазами, раскинув руки, и молчала, отец ревел над ней, часто бросая маме снег на щёки и матерясь.

Сбежались соседи, женщины плакали.

Кто-то вызвал «скорую»…

Зимой ещё раз приезжало к ним в засаду много милиционеров, знакомый большой начальник всё так же шутил, часто называл маму красавицей…

Отец сердился.

Он, этот милиционер, приходил и ещё, днём, один, без подчинённых, угостил тогда Гого маленькой шоколадкой, спрашивал, когда мама приходит с завода, где сейчас отец. С улыбкой походил по комнате, поскрипывая сапогами, внимательно посмотрел на посудный шкаф, потрогал чехол на швейной машинке.

Прошло некоторое время, Гого скучал дома, нечаянно простудившись в самый разгар весенних каникул.

За занавеской, в мамином углу, было тепло и тихо, после микстуры, честно и вовремя отмерянной Гого для себя из липкой бутылочки, приближался медленный сон.

Гого укрылся с головой одеялом.

Тишина, пот на шее, чешутся ноги в грубых шерстяных носках, но нужно обязательно терпеть, он же обещал маме…

Коротко стукнуло что-то на пороге с улицы.

Показалось?

Поскрипел, поцарапался, большой внутренний замок на дощатой двери. Не как ключом…

Медленные, осторожные шаги.

Так никто у них не ходит. Да и дверь-то вроде должна быть заперта на крючок, Гого обычно сам набрасывал его, провожая утром на работу маму…

Крючок не звякнул.

Гого сжался, глубже спрятал голову под одеяло.

Шаги.

Раздаются ровно, тяжело, обувь стучит по доскам пола подкованными каблуками.

Человек подошёл к окну…

Постоял.

Опять к двери, но не уходит…

Ущипнув краешек одеяла, Гого немного стянул его, освободив один глаз. Сквозь щёлку в занавесках стало видно полкомнаты.

Милиционер. Большой.

О чём-то думает, руки за спиной, смотрит по сторонам.

Улыбнулся по-доброму, с хитрецой. Достал из своей полевой сумки что-то в белой тряпочке и, привстав на носки, положил узкий свёрток на верхний косяк двери. Отошёл, пристально посмотрел на дверь, поочерёдно наклоняя голову то к правому плечу, то к левому. Ещё раз улыбнулся, негромко кашлянул, потёр руки и вышел.

Сон тоже пропал.

Гого вскочил с кровати, отбросив большое одеяло, и, прямо в носках, побежал по холодному полу за стулом. Росту с подставкой хватило, он сразу же нащупал пальцами за доской косяка, в неглубокой пыльной щели, тугую тряпичную вещицу.

На клеёнке стола нетерпеливо размотал свёрток.

Нож.

Красивый, с полосатой, из разноцветных пластмассовых стёклышек, рукояткой.

Взрослый нож, никакой и не хлебный, нет, из мальчишеских разговоров Гого уже знал, что за желобок такого кровостока могут ведь и срок дать…

Испачкан в чём-то тёмном и липком. Но красивый!

Наверно, большой милиционер мириться к отцу приходил, подарок принёс.

Здорово!

Они теперь с отцом будут обязательно в походы с таким-то ножиком ходить!

Гого помахал ножом перед зеркалом, ловко нападая сам на себя.

А может отец его кому-нибудь по дешёвке продаст, он же в походы не ходит…

«Лучше бы мне подарил…»

Такой нож метать можно, он, наверно, специально сделанный, для метания во врагов…

«А если будет маму обижать или меня ещё раз за ухо дернет, я его убью».

Гого уснул. Померял себе температуру и уснул. С ножом под подушкой.

…Хохотали, оседлав громадных и скользких китов, полосатые, с большими мускулами, весёлые матросы; рядом с ними, рассевшись на солнечных брёвнах, курили толстые папиросы бородатые плотогоны – люди с хитрыми лесными глазами. Индейцы ехали на жёлтом поезде…

Река блестела как длинный золотой ремень, а он скользил по ней долго-долго, размахивая руками, переворачиваясь с живота на спину, кувыркаясь, чихая и смешно щурясь от горячего всеобщего сияния…

Отец и большой милиционер дрались по-настоящему.

Милиционер всё старался сильно пнуть отца сапогом в живот, а отец, уворачиваясь, держал одной рукой противника за воротник гимнастёрки, и раз за разом бил его жёстким кулаком по белым, сквозь разбитые губы, зубам.

Их разнимали, с грохотом упали на пол два стула, звякнула мелким стеклом оконная форточка, у какого-то милиционера выпал под ноги автомат.

– Стоять! Стоять, я сказал!

Человек в круглой шляпе и в чёрном пальто выхватил откуда-то изнутри одежды, из-под рукава, пистолет и выстрелил в потолок.

– Стоять, сволочь!

И изо всей силы ударил пистолетом отца сзади по голове, над шеей.

Отец медленно опустился на колени.

Сразу же стало тихо, только стукали часы на стене и, закрыв лицо уличным тёплым платком, в ужасе всхлипывала мать, молча стояли, вытянувшись по стене, соседи, кочегар со своей хромой женой.

– Где?

Чёрный, в шляпе, схватил отца за волосы, дёрнул его голову вверх.

– Где нож?!

– К-какой? К-какой нож…?

Отец старался увидеть всех, но глаза, красные от боли и крови, как он ни старался, не могли смотреть выше стола.

– Здесь где-то и нож его, и всё другое. Уверен! Товарищ подполковник, разрешите приказать обыскивать помещение?!

Большой милиционер уже обтёр себе лицо кухонным полотенцем и стоял перед тем, чёрным, в шляпе, навытяжку.

– Это понятые?

– Да.

– Заносите их в протокол и приступайте.

Милиционеры разбрелись по комнате, принялись вытряхивать посуду из шкафчика, книжки с полки, бельё из комода.

Мама, заплаканная, подхватила отца, оттащила в сторону, прислонив к стене, принялась лить воду из ковшика ему на голову.

Большой милиционер снял фуражку, задумчиво, с заметным звуком, почесал пальцем себе макушку. В сильных размышлениях повернулся было на каблуках вправо, влево, сделал даже два неуверенных шага к печке. Но тут же остановился, словно что-то внезапно вспомнив, и ринулся к двери. Вытянул руки вверх, пошарил ими, обеими, одновременно, по-над верхним косяком, застыл недоумённым движением, ещё сунулся туда же, но уже глубже, сильными ладонями…

– Тащи стул, чего стоишь! Топор у кого-нибудь есть?!

Затрещал косяк, когда большой милиционер, взгромоздившись прямо в грязных сапогах на чистый стул, принялся отдирать топором дверную доску от стены.

– Нет… И здесь нет. А где же…?

С той минуты, как его разбудили внезапным шумом, Гого стоял на коленках у занавески. Молчаливые слёзы и прозрачные сопли не побеждённой вовремя болезни смешивались на его щеках, на подбородке, ещё сильно щипало под глазами, но он продолжал неотрывно смотреть на происходящее в комнате.

Не в силах понять сложность ситуации, большой милиционер, отдуваясь, сел на стул, принялся вытирать крупную голову носовым платком.

– Ну что? Обещал же ведь, что всё нормально будет… Как же так случилось-то, любезный? Недоработочка, что ли?

Большой вскочил, с шумом отодвинул стул.

– Никак нет! Всё было готово! Не понимаю… Всё ведь перерыли. И эти ведь были все на работе…

Чёрный человек с укоризной качнул шляпой.

– Ну, ну… Посмотрим, разберёмся. За вещдоки ответишь по всей строгости, под свою же ответственность брал.

Нечаянно шевельнулась занавеска под руками Гого.

Большой милиционер посмотрел ему прямо в глаза, улыбнулся, поманил пальцем.

– Оставь ребёнка, гад! Мужика, сволочи, изуродовали, теперь за мальчишку принялись! Чем хоть ребёнок-то вам не потрафил?!

Мама первой бросилась к Гого, размахом отдёрнула занавеску, схватила его в охапку.

– Смотрите, как испугали-то! Насмерть ведь! Сколько годов рос ведь парень, ни разу в жизни под себя не ходил, а тут, смотрите, батюшки родные, обмочился…

Растрёпанная, всё ещё в толстом платке на плечах, мама голосила, прижимая его к себе, застывшего от стыда и молчаливого.

– Ищите чего где хотите, везде, всё коробьте, а сына я вам не отдам!

Гого ровно, как столбик, встал около мамы на пол, в носках, в мокрых между стиснутых ног синих ситцевых шароварах.

Большой милиционер недоверчиво освободил подол его фланелевой рубашонки, умело вздёрнул руки Гого вверх, провёл под ними ладонями.

Чёрный, в шляпе, кашлянул, брезгливо поморщился, стараясь не глядеть в их сторону.

– Ладно, ладно, без истерик только тут мне… Понимаете же, сегодня не прежние времена. Справимся и так. Соседей вон к окнам сколько понабежало…

К темноте милиционеры управились.

Кровати, и мамину с отцом, и ту, на которой с самого детства спал Гого, они переворачивали несколько раз, пододеяльники разорвали, вата из подушек серыми грудами валялась на голых полосатых матрацах.

Большой милиционер к вечеру вконец упрел бесполезностью поисков и очень часто наклонялся к своему чёрному начальнику, краснея обширным и давно уже потным лицом.

Наконец тот сильно хлопнул ладонью по столу.

– Всё! Хватит.

Решительно встал, усмехнулся в сторону большого милиционера.

– С утра – ко мне. С объяснениями по поводу провала операции. Молчать!

И грузовик, и чёрная легковушка скоро уехали.

Кочегар с женой ушли.

Посреди выстуженной, разорённой, комнаты остались только они: мама, Гого и отец.

Отец – в крови напоследок, на прощанье, разбитого ему милиционерами лица.

Мама – в слезах, с затёртым жалобным взглядом.

Гого – рядом с ними. Застывший холодным тельцем, с вытаращенными неподвижно голубыми глазами, он так и стоял, напрягаясь стиснутыми в коленках ногах.

– Ну и что теперь? Как жить-то?! Вечно, что ли, такие истории продолжаться с нами будут?

Мама говорила негромко, а отец всё никак не мог отодвинуться от стены и встать рядом с мамой в полный рост.

– Ну, ты, мать…, ты, это самое…, не волнуйся, особо-то… Я и сам, честно говоря, не в курсах, чего они набросились-то на меня, с какой такой стати…

– Чего, чего… Толстомордому этому, начальнику милицейскому, я ещё с первого раза приглянулась! Вот он и старается тебя снова куда подальше упрятать…

С веником в руках мама выглядела мирно, но от её слов Гого снова сильно зарыдал.

– Мама, мамочка, не надо так! Папа…!

Отец нахмурился, посмотрев на то, что стукнуло об пол у ног Гого.

Из той самой шароварной штанины, из левой, с разорванной внизу резинкой, выпал нож.

Красивый, с разноцветной ручкой.

– Вы только не ругайте меня, ладно?! Мамочка, я ж нарочно описался, я же не просто так, вы только не ругайте меня, ладно, я сам его взял… Я просто хотел поиграть…, папа, потом на место положить… Тебя же не из-за этого ножика милиционеры били, правда же, не из-за него?! Я думал, что большой милиционер тебе подарок приготовил, а потом я спал, а он рассердился… Я боялся, что меня в милицию заберут, если признаюсь про ножик-то, а потом в тюрьму посадят… А я не хочу в тюрьму, не хочу на левый берег! Я же только поиграть, папочка, мама… Я и описался нарочно, чтобы меня не обыскивали, чтобы ножик не нашли! Простите меня, пожалуйста…! Ма-а-ма…

Ещё недавно казалось, что слёзы в их семье на сегодня уже закончились, но Гого ревел с такой силой, что отец всё-таки с трудом поднялся с пола, подковылял к окну и плотней прикрыл не до конца разбитую форточку.

– Тихо ты! Тише…

Отец нагнулся к Гого и, неловко приобняв, сел у его ног.

– Этот нож-то, что ли?

– Д…, да…

– Не реви ты! Говори толком! Откуда он у тебя в штанах-то образовался?

Гого никогда не врал отцу, ни слова не придумал и на этот раз.

После его рассказа залилась слезами уже мама, скрипел зубами, тихо матерясь в сторону от сына, разъярённый подлостью милиционеров, отец.

– Ты хоть понимаешь, шпингалет, что от срока меня, от немерянного, своими мокрыми штанами сегодня спас?!

Уже поздно, отходив большими шагами по скрипящему полу и навздыхавшись, отец начисто умылся, а мама после всего вволю намазала его зелёнкой.

Родители легли, погасили свет.

Гого не спал.

Отец тоже вставал покурить в прихожей.

Возвращаясь, встал возле Гого, высокий, в трусах, в майке.

– Вижу, не спишь… Переживаешь? Да-а, уж…

Помявшись, отец присел на край кровати к Гого.

– Ты, это самое… Как только со своими соплями справишься, выздоровеешь, давай-ка мы с тобой на рыбалку вместе двинем, а?! С ночёвой, согласен? Я места уловистые знаю, лодку на пристани у знакомых для нас возьму…

– Хорошо.

Гого привстал, опёрся локтём о подушку.

– Папа, ты только никому, даже мальчишкам нашим во дворе, ничего не говори, ладно? Про штаны, ну, что мокрые они у меня были, ладно…?

– Эх ты, малёк! Замётано!

Отец пятернёй взъерошил Гого волосы, прижал к себе.

И блеснули в ночном неверном свете то ли стальные зубы, то ли невозможные и поэтому непривычно странные отцовские слёзы.

Парижанка

О тех, кто светел

По крутым склонам старых острых крыш на город медленно опускалась большая снежная туча. Набережная реки, и до того малолюдная, понемногу окончательно пустела, туристы теряли свежий утренний интерес к событиям прошлых веков и торопливо уходили с улиц, избегая возможно неприятного ненастья.

Мокрая серая брусчатка блестела следами последних дождей, в тесных пространствах между древними камнями тёмно зеленел шершавый мох.

Он неторопливо достал из кармана пальто рабочий нож, открыл тяжёлое лезвие.

– Ну что, сестрёнка, пожалуй, нужно соглашаться…

Не наклоняя широкого зонтика, Одда с любопытством слушала хриплый голос и смотрела на сильные движения хмурого, давно не брившегося человека.

– Только если ты уверен, что сможешь это сделать.

Он опустился перед ней на колено, смятую кепку бросил рядом на простор мелкой лужи.

– Встань пока ногой сюда.

Лезвием аккуратно, в несколько движений, он вычистил землю из брусчатого промежутка, потом, нажимая и покачивая как рычагом, прочным ножом, со скрипом раздвинул рёбра двух гранитных камней.

– Держи, сестрёнка.

Отряхиваясь, мужчина смеялся глазами.

Без просьбы, на время, освобождая её руки, взял зонт, подставил для опоры плечо.

По-прежнему спокойно Одда провела носовым платком по высокому каблуку своей так удачно освобождённой из каменной ловушки дорогой туфли, надела её, улыбнулась.

– Спасибо.

Нож, обтёртый лезвием о рукав старого пальто, защёлкнулся.

– Это же ведь не для себя, правда? Такие каблуки неудобны… Значит – это ложь.

И, не ожидая ответа, ссутулившись мокрой широкой спиной, мужчина медленно зашагал дальше по набережной.

Даже и после середины этот день был удивительно светел.

Неожиданно изобильный, по-осеннему короткий снегопад отодвинул ближе к вечеру уже привычные ранние сумерки.

На главной городской улице волглый снег завалил высокие ступеньки маленьких модных магазинчиков, и у дверей почти каждого из них юные продавщицы вынужденно убирали совками и щётками с пешеходных тропинок безобразные снежные комья. Сила обстоятельств и дисциплина выгодных рабочих мест выгнали их, таких красивых и стройных, в тоненьких одеждах, с тщательными причёсками, в курточках, в дорогих шубках, ковыряться в кучках неприятных сугробов, низко наклоняя головы, скрывая от прохожих свои приготовленные не для такого кукольные личики и стыд трудной работы.

Он шёл по улицам, невнимательно раздвигая ненадёжный снег тяжёлыми башмаками, и всё ещё продолжал улыбаться.

В конце прошлой недели пришлось привычно заняться заменой входного замка в своей квартире. Сосед, медленно прожёвывая что-то из позднего завтрака, спросил:

– Чего ж ты так? Ключи часто теряешь?

– Нет, я часто их отдаю…

Не решаясь на окончательный поступок, он после развода два или три месяца жёг на берегу свои рукописи и архивы, каждую субботу выбираясь из дома за город, на их заветное место, и час или немного дольше поддерживал когда-то важными бумагами огонь небольшого костра…

Он замечал, как быстро становится бедным.

Поначалу, чтобы не подводить людей, которые никак не желали понимать его поступков и мотивов, но, тем не менее, по старой памяти, давали ему иногда заработать, нужно было при встречах «выглядеть»…

Примерно через год в активе его гардероба остался последний прежний костюм и хорошие, но давно уже неисправные наручные часы. Перед каждой встречей с заказчиками проектов он ставил бесполезные стрелки примерно на то время, в которое ему предполагалось с людьми разговаривать и, беззаботно улыбаясь, точно в назначенные минуты ненароком демонстрировал господам свои дорогие часы.

Возвращаясь, он шёл долго.

На скромной окраинной улице незаметные люди собирали большими лопатами мусор и снег в кузов большой машины, медленно, с редкими остановками катившейся вдоль обочины. В освещённой кабине пожилой водитель увлечённо читал книгу.

«Какую?»

Привязанная к чугунной решётке ботанического сада скучала в вечернем холоде серая лошадь. Пьяный и давно уже насквозь мокрый от снежного дождя молодой офицер хлопал её по морде и уверял, что он сегодня в полном порядке. Красивая военная фуражка валялась рядом, на мёртвой жёлтой траве.

«Всё ли в порядке?»

Обдав брызгами, тяжело прогрохотал по вечерней улице на выезд из города грузовик, наполненный тонкими длинными досками, гибко свисавшими через его открытый задний борт. На конце сосновых досок дисциплинированно существовала прикреплённая тряпка – красные женские трусики, распяленные на жалобно тонкой и незначительной проволочной вешалке.

«Опасность?»

В чистом снегу под памятником философу с мировым именем гнусно и беспорядочно блестели пустые пивные бутылки.

«Уроды…»

Как часто и случалось в этих краях, утро следующего дня с рассвета уверенно наполнилось неожиданным солнцем.

Ровный асфальт дальних и новых городских набережных, по-свежему серый в низких стремительных лучах, блестел перламутром.

Он шёл, в ожидании привычных действий радостно размахивая длинными руками, приветливо здороваясь с незнакомыми вежливыми людьми, с тщанием порученной работы рассматривая другой берег реки, мощные причальные кольца и тумбы, узкий желтый кирпич облицовки откосов.

Под тюльпановым деревом возле музея он остановился, удобней устроив в ладони растрёпанный блокнот, сделал подробные рабочие записи.

Задумался о другом.

«Сильная и беспомощная…»

С лёгкостью позабыв на минуту о предстоящих дневных заботах, он вдруг вспомнил стройную женщину, растерянно застывшую на его привычном пути, на пустынной старинной набережной, вчера, за несколько мгновений до снегопада.

Блестящая красная туфля, хищное острие тонкого каблука, случайно и прочно застрявшего между камнями брусчатки, её улыбка…

«Упрямая… И чего было ждать? Молча…»

Река сияла наступившим холодом и всё ещё сильным, горячим на безветрии, осенним солнцем.

Уже встречались на пешеходных тропинках первые, рано проснувшиеся туристы, обычные пожилые пары и отдельные медленные старики. На бетонных берегах одинаково удобно устраивались со своими незначительными снастями местные рыболовы, забавные персонажи с давно спрятанным ожиданием в глазах.

Один из них заметил его, взмахнул рукой, пригласил выпить кофе из большого термоса, завёл длинный разговор про политику и о налогах.

Звонко засмеялся где-то далеко ребёнок, смех разнёсся над пустой и ровной пока ещё рекой.

Приезжие люди фотографировали друг друга, небо над острыми шпилями собора и всё то, что им казалось в этом приморском городе красивым, а для него было всего лишь работой.

– Эй!

В спортивной куртке, в джинсах, маленькая, с дорогим фотоаппаратом.

– Не узнал?

В кроссовках – совсем другая.

– Привет, спаситель! Меня звать Одда.

Уютная, весёлые глаза.

– Чего молчишь?

Он вздохнул, помял блокнот в больших руках, переступил башмаками по краю лужи, разделявшей их.

– Удивительно встретить женщину, которая умела бы так правильно слушать…

– Про что это ты?

– Про твою обувь.

– А-а… Да, согласна.

Он сделал шаг в одну сторону, следующий – в другую, но Одда каждый раз упрямо оказывалась на его пути.

– Почему-то мне кажется, что ты много знаешь про эту реку. Правда?

– Больше всех.

– Расскажешь, время найдётся?

Одда смеялась над неожиданно хмурым человеком и была уверена, что имеет на это полное право.

Он шёл рядом с ней и думал о счастье.

Сама не зная ещё почему, Одда хотела спросить его о многом.

– А почему ты сейчас не на службе? Не желаешь в такую погоду заниматься ничем обязательным, просто гуляешь?

– Половину своей работы я уже сделал. Потом появилась ты и принялась мне мешать.

– Для бухгалтера у тебя слишком стоптанная обувь. Да и по возрасту…

– Смотритель городских набережных. Каждый день обхожу оба берега, составляю отчёт для мэрии. Если нужно – помогаю рабочим. За дополнительную плату. А про мои башмаки… Когда не хочется объяснять их историю, говорю, что в далёком Париже каждый носит то, что у него есть.

– Здорово! Значит, я тоже парижанка?!

– Наверно.

Он долго молчал и много думал в последние месяцы.

Возникла потребность говорить с кем-то обо всём важном, спокойно произносить честные слова, непременно чувствуя при этом уважение к своим глубоким сомнениям.

Почему она?

Похоже, что приезжая. Да и смотрит прямо в глаза.

Зачем он сейчас рядом с ней?

Если возникнет хоть одна фальшивая нота – он попрощается и уйдёт.

Но ведь выглянуло же на мгновения горячее осеннее солнце, и нужно стараться хотя бы коротко согреться в его лучах!

– Про одежду и обувь я знаю достаточно…

Одда отступила на шаг и, присев с фотоаппаратом, сделала кадр. Ещё один.

– Хотя могла бы изучить их и получше.

– Торговля?

– Нет, другое.

– Есть какие-то откровения?

– Вроде того…

– Например?

Улыбнувшись упрямцу, Одда кивнула на его ноги.

– Обычно туфли на шпильках говорят о желании достичь какой-то цели. Грубые башмаки, как у тебя, – это желание достигать цели любой ценой.

– Почти правильно. Но не про меня.

– И не про меня.

Позабыв про назначение фотоаппарата, Одда, шагая, небрежно покачала им на ремне, потом и вообще повесила на плечо.

– Была манекенщицей…

– Моделью?

– Это разное.

– Не справилась? Выгнали?

Заметив улыбку, Одда показала ему язык.

– Было интересно, но слишком много лжи. Мне стало скучно. Моя бабушка сказала, что это произошло именно в то время, когда ушли с помоста манекенщицы, закончилась мода и началась одежда.

– Замужем? Откуда деньги на жизнь?

– Я выросла в богатой семье. У родителей никогда не было необходимости думать о деньгах. Они живут вон там, за рекой…

Одда махнула ладошкой в сторону чёрно-оранжевого кленового парка.

– А я вернулась к ним на прошлой неделе. И уже не замужем.

Он не задумывался над тем, как звучат его ответы. Она удивлялась простой силе и уверенности неожиданно услышанных и непридуманных слов. Как будто чистая вода…

С таким же наслаждением, как и слушала, говорила сама.

– Чем займусь? Не знаю. Одна моя знакомая, бывшая балерина, работает в конторе по аренде башенных кранов…

Он чувствовал, что это забавно, но – правда. Спешил сам.

– Однажды был в жизни случай – я проснулся утром в чужой кровати в деревянных башмаках.

Мгновение промедлив, Одда расхохоталась.

– Признавайся, это были излишества?!

– Да, мы проектировали в то время скандинавам причальные сооружения в одном их морском городке, славно сошлись там с местными ребятами характерами. Весь вечер танцевали что-то национальное, много пили. Вот.

– Послушай, а почему ты сейчас так…?

Одда нахмурила брови.

– Ты ведь образован, правильно? Почему сознательно небрит? Почему в рванье?

«Вот оно!»

Вдруг захотелось ответить, набрав полную грудь прозрачного воздуха.

– …Посчитал, что жизнь закончилась. Зачем люди придумывают такую подробную ложь?! Я ведь делал всё возможное, чтобы наше счастье продолжалось, но со мной поступили настолько грязно, что захотелось немедленно содрать собственную кожу…

Тронув за рукав, Одда тихим движением попросила его остановиться у парапета.

– Поначалу много занимался архитектурой прибрежных зон, реставрацией и проектированием набережных, мои мысли были интересны и поэтому стоили дорого, а потом, после всего… Слишком многое напоминало, не мог ничего и никого видеть, делать такие же, как и тогда, движения… Почти для всех стал чужим.

Оставил для себя простую работу, простые обязанности.

Денег хватает.

Квартиру сдаю, сейчас – голландским студентам, тоже будущим архитекторам, прежние коллеги им меня рекомендовали.

Сам живу на реке, на плавучем дебаркадере портовой администрации, там знакомый капитан… Вот так.

С пристальным вниманием Одда отметила, как побелели костяшки его сильных пальцев, прочно держащие чугунный край парапета, но никак не могла видеть своё внезапно побледневшее лицо.

– И никого рядом?

– Если обезьяна протягивает тебе банан, то вариантов всего три. Ты некрасив, она умна, ты голоден. Кое-кто усмехался, предлагая мне мелкую помощь. Приходилось грубить.

– Хотелось выглядеть скромным?

– Многим скромность кажется чересчур вульгарным украшением.

– А компромисс? Пробовал?

– Компромисс, компромиссис, компромистер… Ради чего?

– Ладно, извини.

Потом Одда, строго глядя ему в глаза, угостила его на причале кофе.

– И не спорь – это гонорар за экскурсию.

Что было непривычным для обоих – они много смеялись.

– Ты говорила, что вовремя бросила свои модельные дела. Почему? Причины?

– Почувствовала, что затягивает. Не захотела продолжать.

– Морякам тоже знакомо такое…

Смеялись и не смущались быть откровенными.

– Счастлив тот, кто, услыхав вопрос «Когда вы последний раз занимались сексом?», смотрит на часы, а не на календарь.

– А куда смотришь ты?

Спрашивая, Одда тревожилась, оставаясь лукавой.

– На ту, которая задаёт мне такой вопрос.

Их день был долгим.

Когда уходящее солнце сделало реку красной, он заметил, что Одда устала.

– Всё, всё. Тебе необходим отдых. Я привык к таким прогулкам, а ты…

– Пока нет.

– Тогда прощай.

– До завтра? Соглашайся, смотритель! Сходим в кино. Во сколько?

Давно забытый запах утюга казался странным.

Линии тщательно отглаженного костюма поражали правильной геометрией, а с вечера ещё начищенная обувь – лёгкостью, сухим и твёрдым кожаным скрипом.

Первый раз за многие дни он так внимательно брился.

Где-то в углу одной из его больших походных сумок нашёлся почти пустой флакон когда-то волнующего одеколона.

Рубашку и галстук он купил, запросто попросив капитана дебаркадера о кратком финансовом одолжении.

Фасон его почти позабытого белого плаща был вне времени.

Когда, полностью приготовившись, он выпрямился и встал перед высоким зеркалом в кают-компании – вздрогнул.

И это он был таким? Тогда, давно…?

К реке вышел заранее.

Ничего вокруг за прошедшие часы не изменилось: тот же самый бетон новой набережной, брусчатка древней мостовой, неясное намерение восходящего солнца; редкие, привычные по своим утренним поступкам люди.

Другим был он сам.

Каждый шаг – как полёт, стремительно и точно. Тугие манжеты звали делать только значительные по своим последствиям жесты.

Горько и гулко прозвенела где-то в далёком парке осенняя птица.

Он коротко и нетерпеливо шагал из одного конца набережной в другой; желая сохранять приготовленное впечатление, зашёл под открытый навес музейного крыльца только когда упали первые и, как ему хотелось, случайные, капли дождя.

Через минуту ливень уже ревел потоками из водосточных труб, грохотал совсем близким рассветным громом.

От воды, наверх, к лестницам, быстро собрав свои удочки и рюкзаки, пробежали два рыбака.

Знакомые, но вряд ли они обратили внимание на высокого, значительного в плаще и в строгом костюме молодого мужчину, что-то ожидающего у дверей музея.

Да и он просто отметил взглядом их бегство, с тревогой наблюдая за другими событиями, происходящими на дальнем повороте набережной.

Он знал этого старика, инвалида на скрипучей коляске.

Каждое утро, если бывала погода, рыбака-инвалида привозил к реке сын. Ровно в полдень он забирал отца, помогая тому сделать несколько трудных шагов от парапета к коляске.

Старик всегда всем улыбался, приветствуя проходивших мимо людей удачным количеством пойманных рыбок в прозрачном пластиковом пакете.

Сейчас старик молча кричал…

Холодный дождь хлестал по тонкой спине, быстро прибив к пронзительно маленькой голове редкие седые волосы.

Рыболов сначала скрючился в своей коляске, не ожидая никакой своевременной помощи, рассчитывая только на скорое окончание дождя; потом поприжимал крохотные озябшие кулачки ко рту, что-то надумал, резко привстал, перевалился и выпал с сиденья на асфальт.

На коленях, по лужам, старик сделал несколько движений-шагов, толкая перед собой дёргающуюся маленькими колёсами коляску и часто, с заботой, поправляя связку удилищ, неаккуратно пристроенных поперек подлокотников.

Миновав пространство ровных луж, у первых же высоких ступенек, ведущих от набережной на городской мостик, старик попробовал было поднять руками и грудью коляску на препятствие, но упал. Коляска опрокинулась.

Кому другому могло показаться, что насквозь промокший старик кричит что-то злому небу, но он-то видел, что это были слабые слёзы бессилия…

– Давай, давай, приятель! Вставай! Ничего страшного, справимся! Ты пока держись за перила, отдохни, а я сейчас заброшу твой транспорт на мост, потом вернусь за тобой!

Дождь сохранял прежнюю силу, пронзая струями немногую оставшуюся осеннюю зелень прибрежных деревьев и с угрозой шелестя по шершавой реке.

Подбадривая, он уверенно улыбнулся, накрыл старика враз намокшим белым плащом и взвалил скрипучую коляску себе на плечо.

– Удочки…

– Извини.

Пришлось спешно нагнуться с ношей, собрать рассыпавшиеся по лужам невесомые разноцветные удилища.

Он чувствовал, как грязь с поднятых высоко колёс стекает на его уже совсем не твёрдый воротник рубашки, попадает в рукава; как насквозь, после первого же невнимания к глубокой луже промокли ботинки.

Оставил на мосту коляску, бросился вниз, к человеку.

– Ты это…, ты иди, я теперь сам, справлюсь… парень, ты иди…

– Держи-ись, старик! Обними-ка меня за шею! Вот так, не смущайся!

Пожившее тело удивило лёгкостью.

В три прыжка он поднялся со стариком на мостик, опустил инвалида в коляску.

– Вот твои удочки, плащ оставь себе, накройся. Поехали!

– Нет, не надо…! Погоди. Спасибо…

Издалека по пузырящимся лужам к ним мчался сын старика.

– Спасибо… Ты добрый.

И то ли дождь струился с мокрых волос на морщинистое лицо, то ли действительно это были слёзы.

«Ну, вот и всё, сюжет не для кинематографа…»

Он был уверен, что навсегда приучил себя не огорчаться, но ошибался.

«Грязный, мокрый, а она…»

Пассажирам проезжавшего в эти мгновения по мосту трамвая повезло – они увидали то, о чём нужно рассказывать замечательным и умным детям.

Два человека под дождём шли навстречу друг другу, сияя глазами.

Он – высокий, смуглый, в мокром и грязном костюме. Строгий галстук, белая рубашка.

Она – стройная, в тёмном платье. Красные туфли на невозможных каблуках. Спутанные ливнем волосы, только что бывшая шикарной причёска.

– Ты почему закрыла свой зонт?!

Одда в ответ засмеялась, дрожа тонким телом.

– Я всё видела. Я видела тебя… Хочу так, как и ты.

Не решаясь ещё обнять, он взял в свои руки узкую женскую ладонь.

– Глупая.

– Вчера я со страхом ждала мгновения, когда ты начнешь лгать. Готова была сразу же уйти… Ты был честен. Имея возможность и соблазн не раз удачно и незаметно обмануть меня, ты сознательно так не поступал. Но это невозможно! Таких людей я не встречала. Так что…

Опустив голову, Одда подала ему и вторую ладонь.

Дыхание и дождь разрывали её торопливые слова.

– Ты всю жизнь хотел говорить правду, а я очень долго ждала, чтобы мне не лгали. Есть смысл продолжать добиваться желаемого вместе…

Он хохотал молча.

– Ты что?

Всё же решился, обнял и нежно поцеловал.

– Согласен. Только если ты уверена, что хочешь это сделать.

Баллада о маленьком деревянном Будде

Не все и даже не многие блестящие подвиги совершаются в уверенно прочных стальных латах и непременно в суровом бою против захватчиков и негодяев. Иногда, даже если вы располагаете всего лишь желанием разбудить чью-то крохотную душу и разжечь в ней огонь жизненного изумления и доверия, для сверкающего секундного поступка хватит короткого мужского слова и рукопожатия, до тех пор не имевших в вашей совместной жизни никакого достойного значения.

С утра мама объявила, что на обед готовятся фрикадельки.

Их милая мама была уверена, что только она обладает удивительным, приобретённым ею по наследству, секретом приготовления мясных блюд. Она искренне считала, что такая тайна начинается с тщательного правильного выбора телятины и баранины на городском рынке, продолжаясь точным и своевременным разогревом их большой кухонной плиты, с кульминационным, в дальнейшем, оформлением пропорций ароматных специй.

Папа улыбнулся, а Пантелеймон, торопливо допивая свой сладкий чай, обещал маме не задерживаться нигде по пустякам после занятий в гимназии.

– Ну…, – папа аккуратно сложил салфетку на столе. – Я тоже всем гарантирую, что буду вовремя. Не подведу коллектив, раз такое событие! Да, кстати, Поня, как у тебя дела с математикой-то? Вам же вроде как контрольную работу предлагали на днях, а? Итоговую?

– Да.

С усердием Пантелеймон сосредоточился на тугих ремнях красивого ученического ранца.

– Мы её уже позавчера написали…

– Успешно?

– Не знаю, учитель ещё не проверил. Пока, мама! Я побежал!

– А общие оценки?

Хлопнула дверь, опоздавший с важным вопросом папа растерянно вытер салфеткой свой блестящий лоб.

– Ну вот, как всегда, опять он меня не дослушал… Ты бы сказала ему, Катерина, чтобы повежливей был, поуважительней, а?

Дальнейшее же течение дня происходило поначалу тоже хорошо.

Папа, как и обещал, вернулся из канцелярии к обеду своевременно и, после сытных угощений, на службу уже не поехал.

Улыбаясь круглым лицом, папа устроился с газетой на стул у самого окна, мама же села в своё кресло, напротив, с привычным мягким рукоделием.

Пантелеймон, поев, убежал во двор, гулять.

В тишине прохладной комнаты тикали большие напольные часы.

Подробно шуршали газетные страницы, мама изредка шептала, подсчитывая связанные ряды и сложный порядок узорных петель.

– Как ты думаешь, почему нынешние мальчишки так редко свистят?

В недоумении мама нахмурилась, запоминая результаты.

– Не умеют? Или просто сейчас в их жизни нет надобности?

Размышляя, папа встал, положил обе ладони на живот, поверх брючного ремня, и неспешно подошёл к окну.

– Ведь раньше мы умели свистом подать друзьям сигнал опасности, позвать, предупредить о чём-то важном… А сейчас? Им это не надо? Или просто тревог в их жизни стало существенно меньше?

– Милый, это ты-то свистел? Кто бы тебе позволил?! Твой музыкальный дедушка?

Папа обиженно оттопырил нижнюю губу.

– Ну, допустим, не я… Мои сверстники, друзья умели. Свистели и ещё как! Двумя пальцами, и даже одним, по-всякому…

Мама хмыкнула.

– Ну-ну…

Снова в тишине сухо и громко разворачивались непрочитанные ещё газетные страницы, продолжали жить в ожидании вечерних сумерек настойчивые часы.

– А что у Пантелеймона со школьными результатами? Какие итоговые оценки у него будут в этой четверти, он не говорил тебе?

– Всё хорошо, не беспокойся. Не приставай к мальчику, он и так устал после такой сложной зимы. В гимназии у него всё по-прежнему…

Что-то в изнаночных петлях не устраивало маму, и она недовольно кашлянула.

– Лучше займись своими делами.

– То есть, он и сейчас будет отличником?

Голос папы странно изменился, и мама обернулась к нему, подняв очки на лоб.

– Я всего лишь хочу знать, как учится мой сын! Именно так! Просто знать, не претендуя ни на какую воспитательную сущность в его драгоценном эгоистическом детстве. Имею я хоть на это право?!

– Да, конечно. Только не кричи.

Мама положила вязание на колени.

– Наш Поня – отличник. Он обязательно им будет, не беспокойся. А завтра нам привезут тот самый посудный гарнитур в гостиную, который я присмотрела в городском манеже в выходные. Помнишь, я же тебе говорила? Приготовь деньги, и грузчикам тоже. Не хочу никакого торга и лишних разговоров.

Известив папу и, с усталостью пошевелив пышными плечами, мама снова слегка озабоченно нахмурилась, подсчитывая пушистые зелёные петли.

Да и куда ей было ещё так внимательно смотреть?

На папу? На его бледно-красные от возмущённого волнения щёки, на грозный, в молчании, блеск его небольших круглых очков в железной оправе, на то, как он часто дышит, не поворачиваясь в её сторону от просторного уличного окна?

Пантелеймон, запыхавшись, прибежал домой с двумя одноклассниками.

– Мамочка, дай нам, пожалуйста, попить! Жарко, мы так славно играли…!

– А твои друзья пирожков не желают? С чаем? Отдохнёте немножко, отдышитесь, не очень поздно, по домам-то они ещё успеют добраться. Родители ваши не беспокоятся, знают, где вы?

– Да, да!

Мальчишки дружно согласились на чаепитие.

– Мамочка, ты же не заругаешь меня, нет?!

Пантелеймон изо-всех сил старался выглядеть честным и преданным.

– Ведь не заругаешь?

– А с какой такой стати я должна тебя обижаться?! Тебе кусочек побольше?

– Мы с мальчиками сейчас были на старом рынке, недолго, на пять минуточек всего туда сбегали… Это ведь неправильно, да, мамочка?

Успешно разложив половину яблочного пирога по тарелкам шумных гостей, мама с удовлетворением улыбнулась.

– Без разрешения? А зачем вы туда ходили?

– Мамочка, дорогая моя! Там такие чудесные вещи, там так красиво! Я знал, что ты не заругаешь меня, что поймёшь…

В порыве восторга Пантелеймон чуть не подавился сочным куском.

– Знаешь, что мы там нашли?! Мальчики сказали мне, что видели там Будду! Такого, как в книжке! Точь в точь такой, о котором я так долго мечтал! Маленькая такая статуэтка, старинная, красивая… На прилавке лежит, в разных таких интересных редкостях. Мамочка, давай я куплю её себе на день рождения, а? Вы же с папой обещали мне дать денег, если у меня будут все пятёрки?! Ладно, разрешаешь?

– Хорошо, хорошо, купишь. Только не спеши, чай-то, небось, ещё не остыл, обожжёшься…

Папа молчал, с сумрачными вздохами допивая свой вечерний кофе.

Мальчики торопливо, перебивая друг друга, рассказывали маме о школьных делах. Один из них, как и Пантелеймон, учившийся хорошо, считал возможным много рассказывать и о своих успехах, и о недостатках других одноклассников.

– …А у меня спереди сидят два двоечника и сзади один – вот мне и приходится на троих разрываться!

Другой же малолетний гость, отнюдь не отличник, подхватил невпопад.

– И у меня сзади двоечники! А впереди отличник, но он так тихо говорит, что ничего не поймёшь…

Они шумели, хохотали и звенели ложечками до тех пор, пока к столу скромно не подошёл папа и со стуком не поставил свою чашку на стол.

– А как, уважаемые коллеги, ваши успехи в математике? Все ли вы с последней контрольной работой справились? Только честно.

Враз стало тихо.

– Печенья не хотите?

Маме никто не ответил.

С настойчивостью папа повторил свой вопрос.

Дети переглянулись и, пряча от папы смущённые взгляды, заспешили по домам.

– Пантелеймон, я хочу с тобой поговорить.

В сумраке вечерней комнаты говорили все, папе так и не удалось до конца стать единственным беспощадным судьёй.

Были непременные слёзы Пантелеймона и волнение мамы, когда сын признался, что контрольная у него почему-то не получилась и что из-за этой математической неприятности он может и не стать по итогам четверти полным отличником.

Пантелеймон искренне рыдал.

– У-учительница сказала, что я был несерьёзен, что она нед-довольна моим повед-дением…

– Но ведь что-то ещё исправить возможно?

Несмотря на обиду обмана, папа всё равно старался размышлять практически.

– Ты можешь узнать, допустим, подробные условия у своего учителя, у директора гимназии, наконец? Можно ли тебе что-то пересдать, какой-либо дополнительный тест переписать, что-то иное?

– Х-хо-рошо, я узнаю…

А в начале ночи папа взволнованно продолжал ходить по гостиной.

– Вот, вот… Я знал! Знал, что этим дело кончится! Сначала – неуважение, потом обман! Я же тебя, Катерина, предупреждал! С твоим потаканьем, сюсюканьем, с неоправданным либерализмом… Мальчишка портится на глазах!

Руки, засунутые в карманы брюк, расстёгнутый ворот – таким мама не видела своего мужа никогда.

– Он же будущий мужчина, пойми ты наконец-то! Он же взрослеет! Он же у нас умница! А ты… Ты до сих пор косточки из отварной рыбы у него в тарелке выбираешь, рубашку в школьные брюки на нём, как на манекене, считаешь возможным заправлять! А он… Он, как истукан, стоит… Ещё и улыбается! Шоколадки кто ему на ночь под подушку засовывает?! Парню ведь уже десять лет! Нет уж, Катерина, так дальше жить невозможно!

– Почти десять.

Папа изумился привычному упрямству в такой ответственный момент, и полному невниманию к своим серьёзным словам.

– Через неделю будет десять! Катерина, я требую…! Никаких подарков ему, пока он самостоятельно не выправит ситуацию! Никаких денег! Это мои условия – ты ведь меня знаешь!

Буйство папы смущало, конечно, давно уже уверенную только в себе маму, она, хоть и понимала, что это лишь временный шторм, никакой не ураган, жертв и трагедий даже сейчас не предвидится, но что-то такое неуловимое было в ситуации, что мама именно в эти минуты задумалась.

Пантелеймон же продолжал всхлипывать в темноте спальни.

Без скрипа, осторожно, мама притворила за собой дверь.

– Ты не спишь, сынок?

– Нет, мамочка…

Они ещё немного поговорили о дневном, мама тоже незаметно вытерла со своих глаз несколько слезинок.

– Мамочка, я обязательно объясню учителю, что поступил неправильно. Я попрошу у него прощения, он же знает, что я учусь хорошо, он разрешит мне переписать контрольную… Я же всегда был в нашем классе отличником… И в этой четверти буду, обязательно. И куплю себе на день рождения Будду…

После того, как мама так же тихо и осторожно ушла, Пантелеймон спокойно задремал и никак не мог слышать, как над ним склонился папа.

– Всё ты сможешь сделать, сын, всё получится… Только помни, что каждый твой поступок может быть воробьиным делом, а может стать подвигом.

Утреннее солнце пронзало лёгкие шторы и всем было весело.

Мама приготовила на завтрак блинчики.

Папа с удовольствием скушал немного блинчиков со сметаной, потом потребовал себе ещё и клубничного варенья, Пантелеймон аккуратно брал ложечкой мёд и хохотал над папиными шутками.

– Папа, это такая чудесная статуэтка! Из тёмного дерева, совсем крохотная, Будда лежит на боку и думает! Самый настоящий талисман, правда, правда, как в книге!

– Где ты его раскопал-то, такого удивительного?

– Я же говорю – на старом рынке! Где монеты ещё продаются, подсвечники…

С увлечением Пантелеймон запивал блинчики вкусным фруктовым чаем.

– А где? В каких рядах?

– Ну, там ещё шлем на прилавке…

– Какой, пожарный?

– Н-нет, водолазный…

– А рыцарских доспехов ты там, случаем, не видел?

– Каких, с забралом? Нет, ты что!

От плиты к увлечённым разговором мужчинам подошла мама.

– Ладно, забрало-отдавало, давай быстрей допивай чай, а то и на самом деле в гимназию опоздаешь.

Папа тщательно вытер руки салфеткой, и положил вскочившему из-за стола сыну ладонь на плечо.

– Ты помнишь – каждый имеет то, что заслуживает, и отвечает за свои поступки…?

– Помню, помню! Пока, я побежал!

В прихожей, куда мама подошла, чтобы привычно проводить Пантелеймона, он заговорщически оглянулся.

– Мамочка, может я сегодня Будду куплю, а? А то, пока мне контрольную разрешат переделать, кто-нибудь его ещё купит?!

Мама нагнулась, поправила на ботинке сына выбившийся шнурок.

– Нет, извини, денег я тебе сейчас не дам. Мы же ведь так договаривались? И папа, думаю, будет против… Ты побыстрей исправляй оценку – и сразу же бегом за подарком, ладно?

– Хорошо, мамочка.

Со вздохом Пантелеймон закрыл за собой тяжёлую входную дверь.

Следующий вечер прошёл в ожидании.

Как и рассчитывали, добрый и понимающий учитель разрешил Пантелеймону ещё раз участвовать в написании итоговой контрольной работы, вместе с другим классом, в виде исключения. Процедура состоялась, и папа, и мама, и сын ждали результатов.

– …А помнишь, как вы с гостями ловили попугая, когда тебе пять лет исполнилось? Кто громче всех кричал тогда, что нужно обязательно насыпать попугаю соль под хвост, чтобы он потерял бдительность, и вы с мальчишками смогли бы птицу схватить? Сейчас-то хоть понимаешь, как даже грамотный человек может ошибаться?!

– Но ведь мы тогда об этом в познавательной книжке прочитали!

Папа смешно сверкнул стёклышками очков и фыркнул.

– Ага, ты ещё предложил маме на халат прикрепить сто новых булавок – и беглый попугай должен был, по твоему мнению, обязательно заинтересоваться их нестерпимым блеском!

Не выдержала и мама, улыбнувшись за своим сложным вязаньем.

Пантелеймон расставлял по ковру красивых оловянных солдатиков, папа дочитывал газету.

– Мы сегодня в гимназии на перемене бегали по коридору, а дежурили там старшеклассники. Я засомневался, проскочим или не проскочим мимо них, отговаривал даже друзей…

– Ну, и как?

Не отвлекаясь от своего войска, Пантелеймон вздохнул.

– Не проскакали… Мама!

– Что, сынок?

– А ты знаешь, как нас скверно самообслуживают в нашей столовой? Просто ужас! Младшим почти никогда компота не хватает! А ещё, мамочка…

Стараясь быть незаметным, Пантелеймон немного поднялся с коленок и, склонившись под папиной развёрнутой газетой, придвинулся к тёплому маминому креслу.

– …Мамочка, раз я контрольную уже написал…

Грохот внезапно скомканной бумаги напугал и маму, и сына.

– Пантелеймон! Я же сказал – положи свой ковер нетерпения в сундук ожидания! Сказал?!

– Папа, ты говоришь со мной как с воодушевлённым предметом…

– И не обижайся, пожалуйста. Всё будет происходить именно в таком порядке, как мы договорились.

После другого, уже грустного, завтрака, когда мама проводила сына на занятия, а папу – на работу, она тщательно собралась, вызвала машину и поехала на старый рынок. Её собственные деньги ей тратить ещё никто не запрещал.

Ловко расспросив предыдущим вечером Пантелеймона, она даже для уверенности нарисовала в своей записной книжечке план торговых рядов и место расположения нужного продавца.

Но сложная подготовка оказалась напрасной.

– Что вы, что вы, уважаемая! Такие редкостные вещицы долго у меня не залеживаются! День, другой – и нет уникума! Это же Будда! Нечасто такие красоты бывают в наших-то краях! Взяли, взяли, да, кто-то приходил недавно, не помню… Берите вот слоника, тоже деревянный, из Индии, берите! Не пожалеете, если в подарок кому вещицу предназначаете…

Радость и скорбь дружны, и часто они бывают одновременно одинакового роста.

Днём в дом с криком ворвался Пантелеймон.

– Мамочка! Свершилось! Я – отличник! Я сделал это, я сделал! У меня всё получилось! Милая мамочка…

Не в силах сама огорчать сына, мама отдала ему обещанные деньги и села у окна ждать слёз. Пантелеймон вернулся очень скоро, и молча. Сел за стол, уронил голову на руки.

– Так и знал, так и знал…

С готовностью мама бросилась его утешать.

– Не надо, мама, я всё прекрасно понимаю… И ты тоже унижалась. Мне продавец рассказал, что ты туда приходила… Он описал тебя подробно.

С остановившимся взглядом Пантелеймон стукнул кулачком по столу.

– А его я ненавижу! Ненавижу!

– Ну что ты, сынок! Нельзя же так…

– Ненавижу!

За простором кухонного окна качался на грязной нитке, привязанной к ветке близкого тополя, забытый там после зимы кусок сала, заботливо устроенный когда-то для синиц в холода папой и Пантелеймоном. Теперь стояла тёплая непогода, шёл мелкий дождь и по салу сбегали вниз прозрачные струйки, и изредка, когда дождь ненадолго прекращался, с него падали скопившиеся со временем крупные капли.

Гостей, привычно приглашённых на день рождения и ожидаемых с часу на час, Пантелеймон ни за что не хотел видеть, траурно не выходил из своей комнаты, но мама не оставляла попыток его уговорить.

– Вот видишь, до чего ты доупрямился, со своими принципами…

Папа стоял рядом и внимательно слушал маму, заложив руки за спину.

– Он же весь в тебя, как ты в молодости был, дерзкий…

Папа грустно улыбнулся в ответ.

– Знаешь, я заметила только в последние дни, как вы с ним похожи. У Пони так же, как и у тебя, дрожат губы, когда он сильно обижен… Желваки у обоих. Устали вы с ним со всеми этими ссорами-то… А результат? Ты хоть что-нибудь во всём этом понимаешь?

В сильном порыве папа обнял маму и прямо у окна поцеловал.

– Милая, раньше, в наши времена, у чрезмерно избалованных детей была устойчивая уверенность, что булки растут на деревьях, сейчас же такие персонажики убеждены, что в школу не ходят, а непременно – ездят. Причём обязательно на папином лимузине…

Когда жизнерадостные и красивые гости по очереди поздравили, вручая подарки и одинаково тормоша, печального Пантелеймона, папа пригласил всех в кухню и достал из большого холодильника торт с заранее зажжёнными свечами.

Взрослые гости одинаково ахнули и зааплодировали, дети восторженно закричали.

– А теперь разрешите и мне…

Папа приосанился, пряча под праздничным пиджаком солидный животик.

– Так сказать, по заслугам…

В руках папа держал большой, неловко по углу скомканный, жёлтый канцелярский конверт.

– Наш Пантелеймон взрослеет, достигает определённых успехов в учёбе, читает много познавательных книг, вот поэтому я и решил, так сказать…

Мама тревожно гладила по голове прислонившегося к ней, пригорюнившегося, со скучной улыбкой на усталом лице, сына.

– Сын! Ты ведь смог…, ты поставил цель и добился её! Ты не просто захотел, а приложил труд и волю… Я горжусь тобой! Мы все должны гордиться нашим Пантелеймоном и уважать его! Ура! Держи. Позволь пожать мне твою руку.

И папа неловко передал конверт Пантелеймону.

Под гостевые крики тот не спеша открыл жестяную скрепку на конверте и достал из него Будду.

Маленького деревянного Будду.

Всё так же привычно, в вечернем сумраке, мама с заботой подоткнула детское одеяло, поцеловала сына.

– Ну, теперь-то ты понимаешь, каков наш отец…?

С тех пор прошли годы.

Тогда на этом и закончилась почти печальная, совсем не мужественная история о маленьком деревянном Будде.

И сразу же следом за ней последовала другая – о маленьком счастливом мальчике Пантелеймоне…

Так иногда бывает в нашей жизни.

Доктор Христофор

и его преждевременная машина

Всю последнюю неделю августа пышную зелень предместья Куэто сжигала невиданная жара. По утрам и обязательно в наступавшей вечерней прохладе на центральных улицах Сантандера грохотали далёкие военные барабаны.

В сумерках у одного из невзрачных домов, одинаково тесно прятавшихся фасадами на узкой улочке предместья, притормозил длинный тёмный автомобиль.

Стройный офицер легко взбежал по неровным каменным ступенькам к дверям и условно постучал в прочное дерево.

– Да, да! Представляешь, какие возможности открываются перед человечеством! Даже в наше время уже определяются такие перспективы, каких никто из людей и никогда не мог не то, чтобы рассчитывать, а даже и предвидеть!

В просторной комнате разговаривали двое.

Было душно.

Один из них, тот самый офицер, Карлос Зурита, сидел в большом кресле возле наглухо закрытого, с опушенными шторами, окна, а его собеседник, такой же молодой мужчина, высоколобый, с длинными волнистыми волосами, размахивая руками, нетерпеливо ходил от стены к стене.

– Мои расчёты были верны, эксперименты показывают результаты именно такого качества, о котором я тебе говорил ещё в университете!

– Ты выполнил мою работу?

– Послушай…! То, о чём просил меня ты, несомненно, важно и тоже, по-своему, интересно, но речь-то ведь уже идёт о другом, гораздо большем! Совсем скоро мы сможем с невиданной точностью узнавать будущую судьбу любого из людей, живущих на земле! Уже сегодня, немного усовершенствовав систему сбора и обработки статистических материалов, можно с использованием моего изобретения помогать многим людям становиться лучше, избегать собственных жизненных ошибок, болезней, горя, преждевременных смертей!

– Ты сделал то, о чём мы договаривались год назад?

– Ну, Карлос, ты просто не хочешь меня понимать…

Учёный расстроенно взмахнул руками.

– Я?! Не хочу?

Карлос Зурита пружинисто вскочил из кресла, скрипнув по каменному полу подошвами тщательно начищенных сапог.

– Это я чего-то не хочу?! Прошёл всего лишь час, как твой город освобождён от коммунистов, а я уже здесь, у тебя, стою с протянутой рукой, прошу, всего лишь прошу того, что принадлежит мне по праву, а ты…

Бешенство голубых глаз на изящном смуглом лице ломало гневом тонкие губы.

– Я дал тебе много денег, я освободил тебя от забот и опасностей, я поверил тебе…! Ты, Христофор, очень подвёл меня, очень… Какие результаты у тебя уже готовы? Каков прогноз развития военно-политической обстановки в Европе на ближайшие два месяца? Сколько козырей я получу с помощью твоей дурацкой машины?! Ну же, говори!

– Понимаешь ли, Карлос… Действительно, ты потратил много денег, признаю… Но в результате экспериментов я пришёл к выводу, что исходные данные в современной политической жизни слишком абстрактны и неконкретны. Их нельзя использовать при точном прогнозировании, это опасно…

Доктор Христофор встал у окна рядом с курящим Карлосом, попытавшись даже обнять того за плечо.

– Нельзя вводить в ещё не столь совершенный разум моей машины лживые данные, которые предлагают народам власти множества европейских стран. Я предельно точно определил, что лгут о состоянии своих дел и коммунисты, и фалангисты, и немцы, и русские, и монархи, и все без исключения церкви… Научный прогноз в политике сегодня невозможен! Позже, через десять-двадцать лет, техника изменится, мы обязательно её доведём до необходимого уровня…! Вместе! Мы же ведь сможем?!

Офицер медленно погасил сигарету о белый подоконник.

– То есть – ничего?

Доктор Христофор молчал, кусая губы.

– Я поставил на карту собственную жизнь. – Ровные слова Карлоса Зуриты были страшны. – Мне был нужен твой небольшой, но точный прогноз, который ты, уверен, мог вовремя сделать. Но не сделал… Ты и твоя машина могли бы решить эту задачу. С твоей помощью я мог уже в ближайшие дни стать великим!

Крик Зуриты потряс стены тёмной комнаты.

– Это я, имея на руках точные прогнозы развития событий, должен был быть сейчас на месте этого выскочки, простолюдина Франко! Это мои гвардейцы, настоящие испанцы, а не сопливые союзники-макаронники, должны были сегодня входить с триумфом сюда, в освобождённый Сантандер! Мои армии должны были вскоре двинуться на завоевание мира. Я – Карлос Зурита, потомственный военный, дворянин, чьи предки сражались за гроб Господень и освобождали века назад от неверных наши земли!

Учёный ссутулился, потрясённый криком друга.

– Мне нужно было то, чего нет у них. Твой инженерный гений, Христофор, уникален, я очень рассчитывал на него…

– Карлос, но ведь та тема, на которую я отвлёкся, гораздо грандиозней военных побед. Если ты немного подождёшь, то получишь в свои руки величайшее оружие, с которым не сравнятся запасы всех арсеналов Земли! Ты и только ты, Карлос Зурита, сможешь точно сообщать каждому президенту, кардиналу или банкиру, что ждёт его в ближайшем будущем…

– Завтра в Берлине меня ждёт фюрер.

Но увлечённая улыбка доктора Христофора была в эти минуты сильнее почти мёртвого оскала загорелого лица Зуриты.

– Представляешь, Карлос, у меня появилась возможность для примера ввести в машину практически весь объем моих персональных данных, честных, достоверных, ведь я не стал бы лгать самому себе! О сотнях моих далёких родственников, об их биографиях, болезнях, профессиях, обстоятельствах жизни и смерти. О местах, где они жили, о пище и профессиях, об эпидемиях в тех краях, о полученном ими образовании. Мои коллеги со всего мира присылали мне тома подобных статистических данных, я обрабатывал полученную информацию и кормил ей мою машину! И каков результат?! Представляешь, дружище Карлос, мне предсказано жить до ста десяти лет, я побываю на трёх континентах и умру всего лишь от насморка! Ха-ха! До ста десяти лет, представляешь?! Смотри, вот подробные распечатки…

По углам комнаты низко гудели, потрескивая, большие оранжевые лампы, светились фосфором точные квадраты приборов.

Доктор Христофор отвернулся и принялся торопливо рыться в бумагах на столе.

– Твоя машина ошиблась…

– Нет, нет, Карлос, дружище, не может такого случиться, я же произвел несколько параллельных проверок!

– Ошибся и ты… Так долго тебе ни за что не прожить.

Щелчком отбросив в сторону уже давно погашенную сигарету, Карлос Зурита медленно, как во сне, расстегнул кобуру, достал пистолет и, ещё более скривившись губами, выстрелил доктору Христофору в затылок.

А на рассвете, в неостывшем ещё с прошлого вечера небе над Эбро звено республиканских «чатос» азартно раскрошило пулемётными очередями неуклюжий транспортный самолёт противника, направлявшийся в Берлин.

И опять, через годы и тысячи миль, стояли такие же жаркие дни.

Смешливая рыжая официантка проводила, заботливо поддерживая под руку, к столику у дальней стены могучего седоволосого человека в чёрных очках.

– Вот, вас уже ждут…

– Спасибо, милая! Здесь прохладно. Это хорошо.

Молодой мужчина торопливо поднялся навстречу, с почтительной неловкостью пододвинул стул и помог слепому устроиться удобней. Тот сел, улыбнулся.

– Ну, здравствуй, Рэй! Ты ведь Рэй?

– …Злой гений с тех пор пропал. После случая в Сантандере я никогда не встречался с Карлосом. В моих интересах было продолжать опасаться, поэтому я расспрашивал многих, но никто ничего о нём не слышал, и я постепенно успокоился. А может, и он посчитал меня мёртвым и вычеркнул ещё тогда из своей жизни… Не знаю.

– Друзья спасли меня. – Доктор Христофор задумчиво покачал в руке высокий прозрачный бокал с водой. – Серьёзной операции не потребовалось, пуля прошла по касательной. Но я ослеп.

В те дни обстановка в Испании продолжала оставаться сложной, поэтому коллеги переправили меня на корабле, с чужим паспортом, через океан. Так я открыл для себя Америку… К счастью.

Слепым я уже не мог работать так много, как требовала идея.

Сейчас я читаю здесь лекции в университете, публикуюсь в научных журналах, получаю небольшую пенсию. Но не могу по двадцать часов подряд пристально наблюдать за работой моей машины, мгновенно корректируя её промежуточные результаты, что-то восторженно исправляя, вновь и вновь самостоятельно, единолично, запуская и останавливая процесс…

С новостями газет меня знакомит сиделка, я много слушаю радио. Так я узнал и о тебе, Рэй…

Доктор Христофор печально улыбнулся.

– Но инженером я уже никогда не буду.

Неспешный вентилятор под потолком кафе создавал иллюзию прохладного ветра, длинные седые волосы учёного плавно приподнимались и опадали.

– И ты, Рэй, не инженер и вряд ли сможешь стать им. У тебя нет необходимых знаний, но зато есть величайшая интуиция. Тебе сейчас тридцать, ровно столько, сколько было мне, когда я сделал свою машину. Мне читали твои рассказы, я чувствую, что мы с тобой говорим об одном и том же, только разными способами. Я создал первоначальный механизм и продолжаю думать о его совершенствовании, а ты – пытался и пытаешься понять, даже не зная до определённого времени о моём существовании, как эта идея может быть использована для счастья будущих людей.

Твоя придуманная правда о сознательном уничтожении книг страшна, но гораздо более мерзкое зрелище мне приходилось видеть наяву. Настоящий костёр из книг обжигал мне однажды лицо, когда нацисты демонстрировали в тридцатые годы свой способ борьбы с иными мнениями.

Мы с тобой много думаем об ответственности. Ты – об ответственности человека перед целым миром и грядущими поколениями, я – всего лишь о том, как он, этот отдельный, маленький, человек, может спасти себя и своих близких, предвидя, от чего-то возможно неприятного.

Техника стремительно совершенствуется и я уверен, что уровень технологий, достаточный для получения предельно возможных по точности результатов, будет вскоре достигнут. О методах же размышляешь ты и заставляешь своими книгами плодотворно думать об этом других.

Когда возможности механизма, скорость сбора необходимой предварительной информации и её обработки совпадут с точностью формулировки цели, тогда люди получат возможность заглядывать в своё будущее. И в близкое, и в далёкое…

Мы сможем дать простому человеку, даже не вводя его в состояние практического эксперимента, множество ответов о его возможной жизни.

Любой незначительный сегодняшний поступок изменяет в гигантских масштабах нашу завтрашнюю жизнь. Вот так…

В задумчивости доктор Христофор отвернулся к свету дневного окна.

– Даже прилетевшая муха, не вовремя прихлопнутая стариком, может через века лишить его праправнуков счастья и богатства… Каждый должен иметь возможность точно оценивать свои поступки и принимать нужные решения.

Моя машина была преждевременна и несовершенна. Но идея…

Так что, дружище Рэй, давай объединим наши с тобой гениальные мысли, знания и интуицию, будем много думать об ответственности и жить в ожидании технического решения, способного сделать наши мечтания реальностью!

Как будто подводя итог страстным словам слепого седовласого человека, на улице внезапно и окончательно сгустился полуденный зной, за просторными стеклами кафе стремительный вихрь начал беспорядочно переворачивать листья придорожных деревьев.

И грянул гром.

Старик был упрям.

Его костлявые руки тряслись, губы иногда шевелились беззвучно, редкие седые волосы метались вокруг сухого лица.

За пустотой чёрных очков метался гнев старика.

Сиделка тоже почти кричала.

– Нет! К нему нельзя! Он никого из посетителей уже не узнаёт, нет смысла беспокоить его в последние часы…

– Он ждёт меня! Ждёт! Я уверен! Пустите меня к нему и вы увидите, что я прав!

Старик закашлялся от волнения.

– Он сам мне сказал год назад, что у него почти всё готово, что работа завершена, что он сообщит мне о встрече! Пропустите, на минуту, пожалуйста…

– Ладно. На минуту. Только из-за вашего имени.

Прочная дама в белом халате поверх делового костюма встала с кресла, чтобы лично проводить старика в больничную палату и соблюсти внезапное время посещения.

За дверью была печаль.

Человек, которого знал и уважал весь мир, действительно умирал.

Его дыхание неверно прерывалось, было то тихим, почти незаметным, то бурлило в бредовом ритме.

– Я сам!

Седой старик властно отодвинул сиделку и тростью подготовил себе путь к кровати умирающего. Встал совсем рядом с ним и очень точно наклонился к лицу смуглого человека.

– Отыщи для меня всего секунду, Пол. Я пришёл, как обещал. Ты не успел позвать меня, но я пришёл. Я – Христофор…

Тихие слова иногда нарушают темноту уверенней свирепых презрительных криков.

Глаза смуглого человека беспомощно открылись.

Дыхание его внезапно превратилось в совсем частое и беспорядочное, сиделка вскочила, громко позвала в распахнутую дверь людей из коридора, принялась нажимать какие-то кнопки на сложных медицинских приборах, замигал тревожный красный свет, вдалеке загудела тугая сирена.

Рука.

Тонкая, смертельно тонкая рука указала на шкафчик у кровати.

– Пол, ты успел?!

Но глаза гения уже закрылись. Навсегда.

С утра морозное солнце заставило снег блестеть и быть тонко хрустящим.

Крупная коричневая лошадь, запряжённая в прочные деревянные сани, без устали бежала по невидимой под снегом дороге вот уже третий час.

Возница изредка останавливал её, заботливо заглядывал под множество меховых покрывал в санях, смеялся, ему смеялись оттуда ответно, возница громко и радостно командовал, и лошадка опять бодро продолжала свой путь.

– Послушайте, он так похож на Леонардо да Винчи! Ну, просто вылитый!

– И такой же умный…

В деревенской комнате горел весь возможный электрический свет, потрескивала огнём широкая печка.

Доктор Христофор устало откинулся на спинку старенького дивана.

За круглым столом в центре комнаты, кроме него, сидели ещё двое.

Высокий, лобастый, с умными глазами юноша, в простом свитере, в джинсах, положил мощные кулаки на клеёнку стола и почтительно слушал иностранные слова гостя.

Справа уместилась тоненькая девушка, с готовностью подхватывавшая неуверенно сказанное стариком и переводя то, чего юноша не понимал.

Изредка доктор Христофор утомлённо замолкал, опуская голову. Девушка и юноша тогда переглядывались и тихо шептались друг с другом.

– Теперь пришёл твой черёд… Ты молод, но успел уже многое. Главное – ты совершенно самостоятельно выбрал правильный путь. Это признак гениальности… Мы, жившие до тебя, тратили на встречу с идеей многие годы. Сегодняшние дети поразительно быстро осваивают технические новации и этим вполне соответствуют вашем стремительному времени.

Старик улыбнулся.

– Если продолжишь так же уверенно, если не предашь идею… Совсем скоро ты первым можешь узнать всё про свою жизнь. Причём не только про будущее, но и о прошедшем. Замещая данные о поступках, которые ты когда-либо в жизни действительно совершал, другими вариантами, не выбранными тогда, хоть у тебя и были такие возможности, такой выбор, ты сможешь узнавать, что и почему не сбылось.

– Например?

– Ты хочешь иллюстрации? Хорошо.

Доктор Христофор устало вытер клетчатым платком высокий лоб.

– Ты умеешь плавать?

Громкий, внезапно высокий голос.

Юноша в ответ свободно расхохотался.

– Нет, что вы, в наших краях лето короткое и холодное, не научился, не умею! Извините.

– Вот видишь!

Скрюченный старческий палец с укоризной выбрал правильное направление.

– Когда введёшь в свою будущую машину вариант ответа «умею», увидишь, что итоговый вариант сегодняшнего твоего положения в жизни станет совершенно иным. Может, именно в эти дни ты будешь военным офицером или грузчиком…

– Моряк и умение плавать – это ясно, а почему возможно грузчиком?

– Ты же сам знаешь, что статистика – наука многовекторная, способна учесть каждый поступок человека и отправить его каждый раз по новой тропинке. В данном случае: ты научился плавать, полюбил водные просторы, стал штурманом дальнего плавания, поддался соблазнам, стал пить, был уволен, превратился в грузчика. Это пример. Понятно?

– Предельно.

Юноша улыбнулся.

– А я?

Девушка-переводчица с восторгом смотрела на доктора Христофора.

– А я? Какое же будущее ждёт тогда меня?

Старик опять тронул свои чёрные очки, тяжело вздохнул. Ответил тихо и хитро, но уже не на английском, а по-испански.

– У женщин с такими голубыми глазами обычно бывает не менее трёх детей…

– Что? Что это он сказал? О чём?

Юноша забеспокоился, а хрупкая девушка покраснела.

– Это не для вас. Это про качество перевода…

Примерно минуту они все молчали.

Доктор Христофор продолжил.

– Тебе двадцать лет, а о твоих работах в области алгоритмов обработки абстрактных статистических данных уже знает весь мир. Я узнал о тебе на другом краю Земли и ринулся сюда, нисколько не сожалея о возможной ошибке. И не ошибся! Теперь я должен именно тебе передать всё то, что гиганты сделали до тебя… Сумма их уникальных знаний должна дать тебе возможность завершить нашу работу. Не подведи. Вот, держи…

Доктор Христофор наугад нащупал и подтянул по полу к своим ногам большую прочную сумку, дрожащими пальцами расстегнул её ремни.

– Это – от Рэя…

На стол легла толстая коричневая папка.

– Надеюсь, ты знаком с творчеством Рэя Бредбери?

– Что?!

Юноша неуклюже вскочил из-за стола.

– Это мне?! Для меня?

– Для продолжения твоей работы. Не удивляйся. Это наше совместное с ним решение. Мы все по отдельности, по-своему, ошибались, поэтому и не успели. Мы решили, что человек, который когда-нибудь будет технически совершенен и равен нам, должен успеть. Поэтому каждый из нас и передаёт тебе часть своей жизни. Так что держи, это мысли Рэя для тебя… Он очень много работал и думал.

Следующие две тетради и несколько компьютерных дисков доктор Христофор выкладывал на стол тщательно, подравнивая в стопке каждый из них.

– Когда умирал Пол, я был рядом с ним. Извини, я не успел рассказать ему о тебе, но уверен, что он об этом догадался. Так мы с ним договаривались. Он успел сделать для тебя всё то, что один компьютерный гений мог бы сделать для другого. На вашем, уже непонятном для меня, современном языке… Пол Джобс обещал людям всегда то, что мог выполнить.

– Джобс?! Но ведь Джобс – Стивен!

– Не спорь, малыш. Я старше тебя почти на сто лет. Пол – это его второе имя и имя его отца. Я так привык их называть. Пришлось жить какое-то время по соседству с той семьёй, с отцом мы даже дружили… Ну вот, кажется и всё. Ах, да…

Доктор Христофор толкнул ногой сумку.

– А это – моё. Потом разберёшься. Мы с тобой говорим об одном и том же, причём очень похоже.

В комнату, скрипнув неплотно прикрытой дверью, прокрался рыжий весёлый котёнок. Старик трудно и длинно закашлялся, почти сползая на пол.

– Ну вот, почти сто девять…

– О чём это вы?! Он бредит! У вас же температура!

Юноша поднял на руки упавшего доктора Христофора, бережно положил его на диван.

– Я вызову врача! Что вам дать сейчас? Пить?

– Не надо суеты. То, что сейчас происходит, это справедливо и вовремя… Пора. Вот видишь, малыш, насколько несовершенна была моя первая машина. Она ведь обещала мне сто десять…

Старик судорожно вздохнул.

– Продолжи.

Аллея

Широкие листья каштанов берегли толпу молчаливых людей от столь ненужного в эти минуты полуденного зноя. Тревожно пахло сырой землёй, две близкие открытые могилы ужасали глубиной пустоты. Пела высокая птица, и суетно толкались в оставшейся тишине торопливые слова молитвы священника.

Сёстры Тарло хоронили родителей.

В тот день в трауре были и те, с кем они никогда не встречались…

На следующее утро бабушка снова повела Марию и Анну на кладбище.

– Так надо.

Они втроём долго шли от ворот сначала по ровным, укрытым розовым камнем дорожкам, потом – по тёмным тропинкам. У знакомых им только со вчерашнего дня могил разрыдались.

Бабушка плакала долго и подробно.

Сёстры вскоре одновременно глубоко вздохнули и одинаково вытерли глаза. Те детали, что были несущественными на похоронах, этим утром уже привлекали их внимание.

Анна поправила два крайних венка, Мария отнесла в сторону, в густые кладбищенские заросли, забытую рабочими лопату.

Выпрямившись, бабушка со строгостью посмотрела на кресты и принялась шептать непонятные старинные слова.

Трогая ладонью грубую кору чёрного дерева, за ними издалека наблюдал какой-то седой человек.

Сильно отгоревав, на третий день бабушка уже не смогла встать с кровати, тяжело дышала, всхлипывала, изредка плакала, извинялась, и поэтому сёстры поехали на кладбище одни.

Долго стоять в молчании около могил они не стали, согласно решили пройтись и через некоторое время вернуться.

Заметив, что девушки направились в его сторону, седой старик торопливо скрылся среди оград и деревьев.

Примерно через неделю, когда они привезли на кладбище свежие цветы и опять втроём, с бабушкой, подошли к могилам, от венков одной из них быстро поднялся с колен и спешно отошёл в сторону тот самый седой незнакомец.

Мария нахмурилась.

– Кто это? Мы видим его здесь уже не в первый раз.

– Сейчас, мои милые, не волнуйтесь…

Даже заметив, что бабушка направляется к нему с намерениями что-то решительно сказать, человек не стал никуда уходить, а просто неподвижно стоял, пристально наблюдая за ней тяжёлым взглядом.

Бабушка взяла его за руку и подвела к девушкам.

– Знакомьтесь – это ваш дед. Мой бывший муж и отец вашего погибшего отца.

…Сначала они все недолго, почти без слов, посидели на открытой веранде тихого городского ресторанчика, потом бабушка поднялась из-за столика, вспомнив об одном своём очень неотложном деле.

– Поговорите тут без меня. Уверена, вам есть что сказать и о чём спросить друг друга…

В двадцать лет любопытным обязан быть каждый.

– Называйте меня, пожалуйста, дедом. И обращайтесь на «ты». Слишком долго я ждал этого…

Сёстры Тарло никогда не видели своего деда. Слышать, да, доводилось им слышать от посторонних людей упоминания и неправдоподобные истории про их знаменитого, таинственного и беззаботного родственника. В семье про него предпочитали не говорить. Отец мрачнел, если кто-то неосторожно упоминал это имя.

Сначала Анна, рассматривая сквозь стекло своего бокала тонкий солнечный луч, спросила деда о его профессии, но тот, усмехнувшись, покачал головой.

– Потом…

И Мария, задумавшись, почти сразу же после этого, тихо произнесла, словно подумала вслух.

– А почему ты к нам никогда не приходил?

Высокий старик опустил плечи, принялся медленно расчерчивать корявым пальцем близкий простор белой скатерти.

– Не сейчас… И не здесь. Встретимся завтра. Сейчас я не готов говорить обо всём.

Машину с водителем дед оставил ждать у дороги.

– Это рядом.

Пространство открытой земли, среди дюн, совсем рядом с морским берегом.

Из города они добрались сюда за пятнадцать минут.

Сёстры шли по твёрдому песку прибрежной пустоши молча, ожидая чего-то необычного.

Ровная, залитая летним солнцем, земля…

Дюны, некоторые высокие, другие – широкие в основании и поросшие по склонам низким колючим шиповником.

– Вот…

Стройный ещё своей жизненной несогнутостью седой человек протянул руку.

Перед сёстрами открылась просторная, покрытая до самого берегового обрыва только низкой сухой травой, земля.

И ещё – ровная, из двух рядов, убегающая по направлению к морю, аллея молодых деревьев с яркими красно-зелёными листьями. Ближние деревья были заметно старше, те же, что завершали точное геометрическое стремление аллеи к обрыву, казались недавними саженцами.

А вокруг, насколько хватало взгляда, – сухая степь и впереди, через невысокий обрыв – спокойное штилевое море.

– Это – вам. Это – всё ваше.

Анна шагнула вперёд, пристально и точно осмотрелась по сторонам.

– Ты хочешь сказать, что даришь нам эти…, эти заросли? И всё? За целую жизнь?

Тряхнув пышными волосами, Анна поправила уголком салфетки помаду на губах.

– Я подожду вас в машине.

Вздохнула в ответ Мария, умоляюще посмотрела на деда.

– Прости её, мы с ней читали в детстве разные книжки…

Только усмешка, только скрип по-волчьи прочных зубов.

– Ничего, я привык.

Дед протянул Марии руку, помог ей сделать несколько шагов, спуститься с незначительной неровности дюны, вниз, к началу аллеи.

– Каждую осень, в октябре, именно в ваш день рождения, восходящее солнце светит вдоль этой аллеи. Я сделал это нарочно и проверял неоднократно. Здесь ровно двадцать пар деревьев, ширина аллеи – пять метров и так же, через каждые пять метров, расположена следующая пара… Первые саженцы я посадил в тот день, когда вы с Анной родились. Каждый год, обязательно в ваш день, я добавлял новую пару. Это австрийский клён. Красные листья у моря – такое должно быть красивым…

– Дед, дед…! Почему ты не пришёл к нам раньше?! Ведь ты же всегда был так близко от нас?

Мария смеялась и, не стесняясь, размазывала по смуглым щекам крупные прозрачные слёзы.

– Ну, почему?! Мы бы так счастливо могли жить вместе, помогать друг другу, рассказывать интересные истории…

– Ты достойна знать правду.

Повернувшись жёстким лицом к потокам вечернего бриза, дед сложил крепкие руки на груди.

– Ваш отец, а мой сын, однажды, в молодости, совершил одну большую ошибку. Я же, из-за своего правильного упрямства, отказался тогда помочь ему. Мы оскорбили друг друга глупыми и мерзкими словами, и он навсегда запретил мне касаться его жизни. Получилось, что и вас с Анной… Но я же любил вас! И его.

С улыбкой щурясь внезапно заблестевшими глазами, дед замолчал и задумался.

Только раз и навсегда сделанные кадры жёсткой кинематографической ленты позволяют в любое время, до самого конца, с удивлением смотреть и честно оценивать свою жизнь. Никакая ловкость компьютерных презентаций слабой души не сможет заменить пристальный и заинтересованный взгляд внутрь своих принципов и поступков.

…Сквозь стену холодного проливного дождя, по грязи внезапных луж, кровяня босые ноги в зарослях мелкого, злого шиповника, человек идёт по направлению знакомого берега, изредка поправляя вскинутые на плечо ещё у дороги два саженца и лопату.

Четыре пары по-осеннему краснолистных юных деревьев, две неглубокие ямы рядом, человек ползает по мокрой траве, ответственно вычисляя грязной верёвкой очередные точные пять метров…

…Нисколько не нарушая тихую прелесть невероятно тёплого октябрьского рассвета, к подножию ближайшей дюны подкрадывается роскошный, блестящий никелем и стеклом огромный легковой автомобиль.

Всего лишь секунду промедлив, из-за медленно отплывающей в сторону бронированной двери на измождённую долгой засухой жёлтую траву опускается и твёрдо становится нога в лакированном ботинке.

Из машины с улыбкой выходит человек в смокинге.

Другой человек, большой, весь в чёрном, торопливо выскакивает из другой двери автомобиля и, достав из багажника совсем новую лопату и завёрнутые в прозрачную плёнку два саженца, вежливо подаёт их человеку в смокинге.

С удовольствием предстоящего правильного поступка человек вскидывает лопату на плечо, идёт вдоль небольшой аллеи, состоящей всего лишь из десяти пар почти одинаковых, разнящихся только ростом, деревьев…

…Моросит мелкий дождь, ничуть не мешая дюжине вооружённых полицейских курить около зарешеченного арестантского фургона, ожидая другой команды.

Человек в полосатой тюремной одежде выпрямляется, оглядываясь по сторонам, глубоко вздыхает. Прекрасно зная, что поступает верно, благодарит крепким, почти дружеским, рукопожатием стоящего рядом полицейского офицера. Тот в смущении ухмыляется, подталкивает форменным башмаком большой продолговатый свёрток. Там – лопата и два тоненьких деревца. Офицер смотрит на часы.

Подняв свёрток на плечо, человек в грубой полосатой робе счастливо улыбается, странно медленно шагая по аллее из пятнадцати пар стройных деревьев. Серебряно звенят цепи ножных кандалов…

…Оставляя влажные следы на невесомом инее первого осеннего заморозка, седой человек уверенно идёт по большой красивой аллее, раскинувшейся посреди вересковой пустоши, совсем близко от берегового обрыва.

По-утреннему приятно и не опасно шумит невдалеке морской прибой.

Девятнадцать пар деревьев, крики чаек, пронзительное и вскоре обязательно жаркое солнце октября – старый седой человек несёт на плече блестящую лопату и два саженца, корни которых предусмотрительно завёрнуты в мокрую мешковину.

– Де-ед…, дед?

Мария осторожно тронула его за плечо.

– Тебе не плохо?

– Нет, малышка, я счастлив.

С широкой, чудесным образом сохранившейся мальчишеской улыбкой, дед засмеялся, приобнял за тонкие плечи Марию.

– Я – счастлив!

Из большой походной сумки, которую он захватил с собой из машины, дед, опустившись на колено, достал плотную папку с документами.

– Анна зря обиделась. Я приготовил здесь для вас не только деревья. Вот, смотри…

Расстеленную на траве карту дед придавил камнями по углам, опустил на неё широкую ладонь.

– Вот, вся эта земля, весь берег, аллея и эти дюны – ваши. Я купил землю несколько лет назад. Здесь, в самом начале аллеи, будет стоять дом…

Дед искоса взглянул на Марию.

– Ваш дом, если, конечно, вы с Анной такое захотите. Вот все необходимые бумаги по строительству, деньги рабочим уже заплачены, они готовы хоть завтра начинать работы…

Молчание.

Тревожась впечатлением, произведённым его словами на молодую девушку, старик поднялся, в смущении отряхивая пыль с колен.

– Ну, как? Тебе, надеюсь, нравится?

Некоторое время Мария не отвечала, пристально рассматривая мягкую даль зеленоватого моря, тёмные склоны ближних дюн, тревожно-красные листья одинаковых деревьев на аллее.

– А ты? Где будешь теперь ты?

Старик опустил голову.

– Я так привык ждать…

– Чего?

– Прощения. Разрешения прикоснуться к родному… Отвык думать о себе.

Мария тронула пальцами шов жёсткой куртки на высоком плече деда.

– А где ты живёшь?

– На той стороне бухты, там у меня есть небольшой домик у реки.

– Послушай, дед, а ты не хочешь теперь, после пережитого, думать обо всём этом как о выполненном деле? Ты всё смог, мы – рядом. А?

Старик усмехнулся, качнул головой.

– Ну же, дед, решайся?!

Теперь уже стройная девушка танцевала на вершине солнечной дюны, обнимая тонкими руками седого человека.

– Этот дом мы оставим Анне, она славная! И аллею… Будем часто приезжать сюда, к ней, в гости, ладно?!

– А ты…?

– Я – с тобой. Мне ведь нужно много времени, чтобы всегда очень хорошо думать о тебе, дед… Ты слишком долго был один.

Время улыбок

Однажды обычный октябрь надолго удивил его сердце.

Город, к середине той осени уже неприятно холодный, всё дальше и глубже остывающий после бессмысленного и ничем не запомнившегося лета, каждое утро почему-то именно ему протягивал ладонями мокрых от серого дождя улиц несколько прекрасных мгновений.

…Несмотря на большую, отчаянную жалость к себе, нужно было подниматься. Грозовой ветер всю ночь жестоко тревожил жестяные заборы, а глухие неприятности ждали его и вчера, да, судя по всему, продолжатся и завтра.

«Нужно держаться».

Никто его не будил.

Он привык, заложив правую руку под голову, каждое утро подолгу смотреть в темноте на тусклые красные цифры электрического будильника, до тех пор, пока не начинало гудеть над бровью, и не отекала неприятно рука…

Иногда он замечал запах своего голодного пота на кромке старого одеяла.

Уже утро. Вчера был туман. Среди верхних этажей переулка ещё темно. Осень.

В раннем начале каждого дня он шёл по городским улицам на работу. В направлении возможной работы… Иногда ему везло. Когда-то он принял решение, судя по всему неправильное, но окончательно признаться в этом сейчас стало бы для него неприятным поступком, поэтому он убедительно уговаривал себя и терпел. За последние годы тяжесть такой жизни постепенно стала невыносимой, не раз и не два он угрожал себе последним сроком… Проходили дни, в отчаянии очередного пустого вечера он скрипел зубами, накрывался с головой жёстким одеялом и засыпал. Но мутные рассветы по-прежнему не исчезали.

«Я смогу! Я умею работать, это моё призвание, меня же хвалили…».

Многое хорошее у него уже было – в прошлом. И путешествия, и смех, и красивая одежда, и добрые, умные спутники.

А сложность сегодняшней жизни – всего лишь следствие его уверенных ошибок, его одинокого упрямства.

Он признавался себе, что плохо одет, что кажется окружающим людям нездорово задумчивым, что безмерно устал…

«…Надо терпеть, надо работать! Терпеть!»

Ведь он сможет и про него обязательно вспомнят.

Но вот так уж случилось, что однажды в октябре он первый раз за долгое время отчаяния встал перед пыльным домашним зеркалом. И одевался в то утро тщательнее, чем обычно. Невнимательная небрежность многих привычных движений была неуместна.

«Она будет идти мне навстречу!»

Подробности того, как всё произошло в первый раз, уже не вспоминались.

Он, как и всегда, на два хрустящих оборота, запер за собой входную дверь, и брёл по мокрому тротуару туда, где его никто не ждал. Смотреть далеко вперёд не было никакой необходимости, только под ноги, исключительно для того, чтобы избежать луж и как можно дольше сохранить сухими свои старые, протекающие по швам рабочие башмаки.

И всё-таки он поднял голову, как будто знал в то мгновение, что может получиться внезапно правильное и хорошее движение.

Навстречу шла девочка. Девушка, невысокая, темноволосая. За шаг до встречи с ним она перестала хмуриться и посмотрела ему прямо в глаза.

Когда-то он умел смущать пристальным взглядом.

И она, и он в своих невнимательных встречных движениях поочерёдно уже миновали ярко сияющие в сумраке утра витрины двух магазинов, и поэтому одинаково улыбнулись друг другу под высоким переплетением ветвей большого каштана.

Свет фонаря едва пробивался к ним, вниз, сквозь качающиеся, мокрые с ночи листья, поэтому он был рад такой удаче.

«У меня ведь совсем седые виски…»

Да, именно так – школьница, старшеклассница. Не студентка, хотя строгим лицом и уверенностью маленькой походки и старалась выглядеть взрослее. На пути от своего дома он и раньше проходил большое многооконное здание, поэтому примерно знал о времени начинавшихся там школьных занятий.

Она была точна, почти пунктуальна, поскольку и он, по привычке давнего тяжёлого упрямства, выходил по утрам на улицу в одни и те же минуты.

Каждый раз их встреча была возможной только на протяжении двух коротких городских кварталов. Дальше был многозначительный светофор, после него разные улицы разбегались в широком беспорядке.

…Тёмные, короткие, вьющиеся волосы. Одета модно, но не глупо.

Он стремился увидеть её издалека, а когда замечал, выпрямлялся, глубоко вздыхая, и уверенно поправлял на плече рабочую сумку. Коротко, почти против воли и разума, улыбался.

Видел, как она шла ему навстречу от того, дальнего, перекрёстка. Додумывая невозможно видимое, он уверенно точно знал, даже на таком расстоянии, что девушка сначала будет идти, сосредоточенно размышляя, затем, словно что-то вспомнив, заволнуется, поправляя рукой свободные волосы, и некоторое время, не поднимая глаз, будет пытаться не рассматривать никого из встречных людей, а потом всё-таки непременно коротко куснёт губу… И улыбнётся. Только ему.

Дни его были теперь заняты. Он много думал, по-пустому мечтая; ещё больше, чем прежде, просил других людей, унижаясь, о необходимой работе; ждал напрасных и удивительных событий.

Каждое утро, при встрече, он еле сдерживал рвущуюся радость. Широкая улыбка всё ещё стремительного, хоть и усталого человека и белые в осеннем сумраке зубы могли испугать, но она встречно, в несколько секунд, с тихим упрямством улыбалась.

«Если будешь так же умна, как и красива, тебя ждёт удивительная жизнь…» – он репетировал фразы, которые хотел сказать ей. Но, поравнявшись, вместо мудрых и печальных слов всего лишь молча опускал голову.

Часто тревожился.

«Почему она улыбается мне?! Я забавен? Смешон? Что-то совсем не так в моей одежде…?»

В середине месяца он всё-таки не избежал промокших ног и несколько ночей подряд метался в жаркой болезни. Почти неделю, держась за двери и перила, выходил после ночного бреда на улицу позже обычного. Совсем другие лица попадались ему тогда навстречу – её не было.

Он лихорадочно ждал, стремился быть точным, – и она при первой же встрече после ненужной разлуки опять улыбнулась ему, почему-то дрожа юными плечами.

В воскресные дни работы на чужих людей никогда не бывало, да и школа всегда закрывалась именно на эти два дня. Настроение оставалось скверным до понедельника.

В конце октября город унизил его, оскорбив постыдными обвинениями. Он не мог больше улыбаться и на долгие годы уехал. Далеко.

Необходимость происходящего не зависит от желаний или прочих несущественных ошибок людей. Если же всё-таки придёт срок событию случиться, то время, очень важное при этом для чьей-то души, обязательно наступит. И нет никакого практического смысла его торопить.

Именно так, разом, одновременным мгновением, гулко вздрогнули от небывало высокого прилива заснеженные скалы тёмного фьорда; в иной стране печально пролетел в непривычном направлении поверх серо-голубого льняного поля тихий колокольный звон; и этой же ночью, в остывающей от жары саванне, отразилась во влажной робости глаз юного жирафа совсем другая Луна.

Время улыбок пришло.

…Резко сиявший придуманный электрический свет многократно убегал с поверхностей простых плоских стёкол в таинственные смыслы женских драгоценностей. Сквозь многоголосый общий шум пыталась пробиться к входным дверям упорядоченная музыка оркестра.

На фоне огромных, наполовину зашторенных окон откровенные женские тела в полуодеждах кричали желаниями, выраженными без слов.

Старинный, во всю длину зала, обеденный стол изначально был придавлен массой изобильной еды, бутылками и звоном бокалов.

Белая настольная скатерть, белые куртки приглашённых из столицы официантов и прозрачные вспышки репортёрских фотоаппаратов с настойчивостью и заранее обдуманно подтверждали здоровый смысл шикарного мероприятия.

Все знали, что именно сегодня, именно здесь, в своём недавно отстроенном загородном доме писатель господин А-ов, в последние годы неожиданно, скорее даже внезапно для окружающих ставший значительным, известным и богатым, представлял критической публике свою новую книгу и молодую жену.

Хозяин, сильный, уверенный в движениях и словах мужчина, методично ставил подписи на массивных книжных экземплярах, с обязательным удовольствием приветствовал прибывавших гостей, мило шутил, очаровывая женщин отдельными многозначительными усмешками.

Ухоженная хозяйка дома уже давно миновала свой первоначальный восторг и поэтому к вечеру воспринимала важные статусы приглашённых персон несколько утомлённо, по инерции обязательного гостеприимства. В ответ на шутки упитанных господ она время от времени громко и уверенно хохотала, охотно радуя гостей белым стеклом своих ровных молодых зубов. При всей такой занятости жена писателя не забывала зорко обозревать просторы роскошного стола, точными взмахами красивых рук направляя в нужную сторону строй исполнительных мужчин-официантов. Её гибкие пальцы при этом удивительным образом выдерживали многочисленное тяжёлое золото, цепко хватающее голубые камни резных перстней.

Грянул ещё один тост.

Писатель в очередной раз учтиво откланялся, несколько раз подряд прикоснувшись рукой к жилету и к сердцу, отвернулся, чтобы поставить на поднос пустой бокал, рассеянно потёр влажной ладонью свой незначительный, убегающий подбородок.

Наёмные репортёры воспользовались передышкой, обступили с дальнего края всё ещё полный стол и, дрожа там, в толпе, багровыми смеющимися лицами, звонко чокались и жевали деликатесы. Кто-то из фотографов, тощий телом и острый взглядом, прятал в заранее приготовленную сумку нарезанное мясо и фрукты.

Одна из журналисток, бледная, чуть прихрамывая и сознательно избегая пустого внимания, прошла с сигаретой в дальний угол продолжающего сиять праздничного зала.

Молодая хозяйка ещё раз, никого не выделив, дежурно осмотрела исполнительных официантов, без заметного утомления снующих от стола в направлении кухонных просторов. Кто-то из них улыбнулся ей, она ответила рассеянной гримасой.

В пустынном полумраке коридора высокий, седовласый официант, пытаясь увернуться от молодой журналистки, которая, поправив тесную туфлю и вытирая усталые и рассерженные слёзы, вставала со стула, уронил с подноса пустую кофейную чашку.

Дисциплинированно, точными движениями, безмолвно, без упрёков, он опустился на колено, собирая осколки. Женщина бросилась помогать. На поверхности холодного каменного пола его рука коснулась её тонких пальцев. Внезапно нахмурившись, она пристально взглянула в такие близкие и давно знакомые глаза, уже никак не сдерживая своей стремящейся сквозь уходящие слёзы восторженной улыбки.

А он, аккуратно положив на поднос последний звенящий кусочек фарфора, с изумлением спросил, вытирая ладонь о белую куртку.

– И всё-таки, почему ты всегда улыбаешься мне?

Авиатор и стрекоза

Из всех развлечений городского летнего сада Манечка Жукова больше всего любила качели.

Она хохотала, взлетая высоко, упираясь каблуками башмачков в доски, держась прочно за деревянные перила и верёвочные петли, но отнюдь не визжала в воздухе, как непременно делали все её подруги по гимназическому классу, а наоборот, старалась раскачиваться сильно и с удовольствием.

Началом их прогулок в саду всегда были именно качели, и только потом Манечка разрешала подругам увлечь себя, уговорить пойти слушать оркестровую музыку или, по желанию, бежать смотреть приезжую выставку тропических диковин.

Ближе к вечеру, минуя узорчатые кованые ворота, приличная городская публика растекалась разноцветными компаниями по прозрачным аллеям сада в направлениях кондитерских павильонов, к бильярдной, к небольшому лодочному причалу, прятавшемуся под заросшим сиренями и черёмухой берегом маленького пруда.

Музыка, если Манечке с подругами доводилось расположиться поблизости от той самой крытой веранды, была громкой и уверенной, но все произведения казались одинаковыми и быстро утомляли. Оркестр местной пожарной команды составлял гордость их городка, поэтому важные и усатые музыканты играли всегда ответственно, не жалея сил, а в начале сумерек, подчиняясь сигналу колокола с расположенной поблизости пожарной каланчи, быстро собирали свои блестящие инструменты и уходили в часть чаёвничать.

Иногда девушки, вдоволь наслушавшись могучих геликонов и валторн, дружно, поблескивая озорными взглядами, уговаривались назавтра идти гулять на большую реку, на городскую набережную.

На прохладном, просторном речном берегу было всё по-другому.

Тревожное и сладостное настроение делало их дыхание частым, но приходилось быть постоянно настороже, потому что гимназическое начальство не одобряло прогулок в таком месте, где шумели громкими компаниями офицеры, и гарнизонные, и те, кто бывал в их городке ненадолго, проездом; где звенели гитарами энтузиасты местного телеграфного общества, да дерзко, вразвалку, ходили среди чистой публики задиристые матросы с пассажирских пароходов и грузовых барж, жаркой летней порой в изобилии стоявших около городских причалов.

В семейных разговорах пожилые люди иногда, отворачиваясь от детей, упоминали ещё и Откос, таинственное опасное место за городом, тоже на большой реке, где, судя по проклятиям старух, к зарослям густых кустов постоянно приставали большие лодки с вином, с дурными компаниями, и куда на песчаный берег специально увозили из города невоспитанных барышень суетливые кавалеры. Там же, на Откосе, по общему мнению, торговали краденым добром проезжие цыгане, скрывались душегубы и беглые каторжники.

Смелая и решительная Манечка всегда смеялась над такими предостережениями, а в вечерних прогулках со своими подругами была беззаботна и спокойна.

Её матушка, вдова горного инженера Ирина Анатольевна, нарадоваться не могла на дочку, не докучала своей Манечке душещипательными и поучительными разговорами, всецело полагаясь на её мнение и разум, занималась домашним хозяйством, ухаживая за маленьким уютным домиком и садом, и потихоньку серьёзно болела, скрывая от дочери свой скорый уход.

Любой заинтересованный посторонний взгляд выделил бы Манечку Жукову из толпы её весёлых подруг.

Она, конечно, тоже, как и прочие, была весела и говорлива, часто вскакивала с места, начинала напевать и кружиться в каком-нибудь случайном танце, за что её и прозвали «стрекозой», но твёрдый характер, доставшийся в наследство от образованного папеньки, уверенная стать, строгие брови и прямые светлые волосы, убранные в роскошные косы, отстраняли Манечку от многого такого, что в их круге казалось привычным и обыденным.

На канун Вербного воскресенья девушки уговорились сообща нанять извозчика и поехать на пригородное скаковое поле, где располагался аэродром товарищества «Сокол».

– В те дни там будут новые интересные люди, авиаторы, даже из столицы, даже иностранцы! Уверяю вас, мои милые! Мне такое по секрету сообщил мой кузен, а у него всегда самые верные сведения относительно предстоящих событий!

Одна из подруг в восторге закатила глазки, другие захихикали, зашумели в перерыве занятий, бегая по простору своей классной комнаты.

В солнечном холоде весенних берёзовых рощ терялось отрывистое потрескивание моторов, совсем близко от трибун топорщились блестящими проволоками и перкалем крыльев удивительно непривычные взгляду конструкции летательных аппаратов.

– Где французский гаечный ключ?! Принесите, милейший, мне инструмент! Поскорее, скоро же старт!

Странные люди суетились у дверей большого сарая, выкатывая оттуда, из темноты, очередной аэроплан.

– Это «Блерио»?

– Нет, что вы?! Типичный «Фарман»! Я «Фарман» всегда по крылу узнаю, у него совершенно иное устройство укосин!

Многочисленные зрители, городские обыватели, преимущественно мужчины солидного, опытного, возраста, с оживлением обсуждали технические новации и возможности представленных в этот раз воздушных машин.

Выбирая выгодный ракурс, твёрже устанавливали свои треноги фотографы, рысцой бегали вокруг знаменитостей репортёры.

– Получилось, не беспокойся! Струбциной зажал, два взлёта шасси выдержит. Уверен!

Высокий молодой человек, в грязном, замасленном рабочем костюме, в испачканных весенней глиной сапогах, ловко подтянувшись на колёсной поперечине, вылез из-под новенького, ярко-жёлтого летательного аппарата.

– Это кто же такой? Столичный?

В отдалении господин в калошах наклонился к своему спутнику.

– Что вы, помилуйте?! Это же наш, приезжий инженер! На Рождество в городе объявился, живёт в меблированных комнатах, работает в механических мастерских по кузнечной части. Конструкция его собственная, привёз чертежи из Гатчины, аппарат собрал уже здесь, с помощью добровольцев.

– Действительно?! Забавно, самоучка, да ещё из Гатчины… Ну, ну, посмотрим, на что он годится…

Молодой авиатор, на которого обратили внимание серьёзные господа, совсем недавно, всего лишь несколько месяцев как приехал в их городок.

Александр Венгер, выпускник Николаевской инженерной академии в Санкт-Петербурге, успевший в самом начале года закончить обучение в Авиационном отделе Офицерской воздухоплавательной школы, был вынужден, по настоянию столичных властей, на некоторое время уехать в тихую провинцию.

Причины тому были значительные.

С переездом круг знакомств Александр радикально изменился, но ему милостиво разрешили продолжить занятия любимой авиацией, чему он и отдавал большую часть своего времени.

Работа в мастерских, где он с радостью и с удовольствием, уходя от прежних забот и неприятностей, принял участие в организации прогрессивных производств, была интересна; аппарат, который он строил с помощью энтузиастов и наёмных мастеровых, выходил правильным, стройным и красивым.

Вечерами же он, охотно принятый сразу в нескольких городских компаниях, азартно играл в карты, кутил в ресторане «Мадрид», ездил с новыми знакомыми по гостям и на различные семейные торжества, которыми провинция всегда была так богата.

Никто не знал, даже не мог догадываться, что в душе Александра Венгера была осень, таилась мгла. Его родные, после произошедшего с ним в столице, хотели бы заставить его жить серо и нудно, привычной для многих, и оттого совсем неинтересной, жизнью, и делать привычное для остальных дело.

Нужно было терпеть, и он просто терпел.

Прищурившись от яркого весеннего солнца, Александр притопнул ногами, бесполезно отряхивая грязь с тяжёлых сапог, вытер рукавом пот со лба и, не успев даже толком осмотреться по сторонам, молча уставился на Манечку, которая так же без слов смотрела на него своими пронзительными серыми глазищами.

– Интересуетесь, барышня?! Вы уж поаккуратней будьте около техники, не случилось бы чего ненароком!

– А как вас звать?

Манечка была весьма упрямой и решительной особой.

– Меня? Александр Владимирович.

– Это по-настоящему? Правда?

Авиатор расхохотался, продолжая вытирать руки замасленной тряпицей.

– А по мне, так вы и есть самая настоящая! Как же звать вас, красавица?

– Манечка.

– То есть, Мария?

– Да.

– По какой причине, Мария, сюда приехать соизволили?

– Интересно. А вы настоящий авиатор?

– Да.

– А я могу с вами полететь?

Манечка смотрела на Александра ничуть не кокетничая, не заискивая, а требовательно, сдвинув строгие брови.

Авиатор расхохотался.

– Ничуть! Даже и не думайте о таком, барышня! Выдумали тоже!

До конца соревновательного дня Манечка с замиранием сердца, разрумянившись, наблюдала за полётами.

Весенний солнечный ветерок был свеж, развевал разноцветные флаги на стартовой линии, сносил боком поочерёдно приземляющиеся на малой скорости лёгкие «Блерио», «Райты» и «Вуазены», но Манечка не замечала неудобств и ахала, когда воздушные потоки слишком уж сильно, на её взгляд, качали в высоте ярко-жёлтый аэроплан.

Подруги, быстро соскучившись не совсем понятным им техническим зрелищем и поуговаривав её, уехали в город, а Манечка всё замирала и замирала, тревожась о знакомом ей авиаторе.

К вечеру, когда полёты закончились, Александр Владимирович, бодро выскочив из сдвоенной кабины, махнул ей рукой.

– Мария, вы меня подождёте?! Я сейчас распоряжусь, чтобы аппарат закатывали в ангар, и быстро умоюсь. И довезу вас домой, согласны?

– Да.

Конечно же, Манечка была согласна.

По пути, кликнув извозчика, Александр Владимирович весело расспрашивал Манечку о её жизни, рассказал и то, что считал возможным, о себе.

Как он, по настоянию родителей, некоторое время учился на юридическом факультете Мюнхенского университета; как рассорился с отцом, не желая заниматься нелюбимыми скучными науками; про то, как окончил офицерский класс Учебного воздухоплавательного парка, как стал летать, как придумал свою конструкцию биплана с местами для двух человек – ученика и инструктора-авиатора.

– Так вы же можете с собой в полёт ученика брать?!

– Могу. Но вас не возьму.

– Почему это так?!

– Потому что вы, Манечка, красивая. Очень.

В городе Александр Владимирович, как и было обещано, подвёз Манечку к самому её дому.

– Горячего чаю не хотите? Не простынете? Сейчас самая пора чай пить – вы же весь день на холоде были?! И матушка моя будет рада, я ей столько про вас рассказать хочу!

Не сходя с экипажа, молодой человек покачал головой.

– Вы прелестны, Манечка! Но в гости… Нет, не надо, спасибо. Потом.

Весна отзвенела стремительно.

Июньскими вечерами в городском саду их теперь видели всегда вместе.

На любимых качелях Манечка каталась уже только с ним, со своим Сашенькой, у неё страсть как хорошо получалось учить его раскачиваться дружными движениями, замирая в высоте, сквозь ресницы наблюдая напротив себя такое милое, мужественное, улыбающееся лицо.

Как-то незаметно и уместно Манечка всё-таки познакомила застенчивого авиатора с матушкой, Ириной Анатольевной, им хорошо было втроём проводить тёплые, задумчивые вечера в тихом домике на окраине.

Матушка забавляла Манечку и Александра Владимировича, когда в их присутствии, после чая, пока звучало пианино, читала в недавних столичных газетах новости.

– …На Ходынском поле аппарат разбился вдребезги, авиатор отделался ушибами…!

Тут Ирина Анатольевна непременно ахала и расстраивалась, Александр успокаивал её, и они все вместе подробно обсуждали подобные происшествия.

С появлением в доме такого приятного и частого гостя матушка заметно оживилась, чаще улыбалась и охотно, вместе с Манечкой, выходила провожать его по окончанию ежевечерних визитов.

В один из дней Манечка и Александр Владимирович, не уговариваясь и не сказав ничего Ирине Анатольевне, вместе летали на жёлтом аппарате, участвуя в губернских соревнованиях.

Однажды, поздно вечером возвращаясь по сумеречной улице из механических мастерских, неподалёку от гостиницы Александр Владимирович столкнулся с каким-то неловким, незнакомым человеком, а примерно через час в дверь его квартиры постучали.

… – Ты пойми, Александр, каждый просвещённый человек должен жить протестом против нудной обыденщины! Нужно быть упоённым борьбой и риском! Ты же поддерживал наше движение всегда, что тебе стоит и сейчас принять самое активное и непосредственное участие в инициативе товарищей, а?!

Тощий, чёрный господин нервически расхаживал по небольшой гостиной.

– Сейчас нам нужны твои умения, твоя готовность. Ты единственный, кто это сможет сделать! Открытие ярмарки – через десять дней. У нас есть верные сведения, что премьер-министр обязательно будет в вашем городе! Империю нужно освобождать от такого человека, он душит наши свободы, он не даёт возможности проявить себя многим разумным гражданам! Только его физическая гибель позволит России успешно двигаться дальше! Милый Саша…

Господин отвёл в сторону тлеющую папироску, наклонился к плечу Александра Владимировича.

– …Ты сможешь, ты обязан это сделать. Динамит в бельевой коробке курьер привезёт за день до акта, ты возьмёшь его в полёт, сбросишь на правительственную трибуну. В пяти верстах от скакового поля, на тракте, тебя встретят наши люди. Получишь одежду, новые документы и к концу недели будешь в Мюнхене! Условленные деньги тебе передадут уже там. Ну, оставь же свои меланхолии! Давай, наливай коньячку! За встречу, за успех!

– Я не могу это сделать. Не буду.

Александр сбросил с плеча руку чёрного господина, резко встал со стула и подошёл к окну.

– Нет. Я уже не буду участвовать в ваших мероприятиях. Так и передай другим.

Тишина обняла оранжевый абажур.

– Та-ак… Не новость. Многие тоже думали, что могут в своей жизни что-то решать сами, без партийной дисциплины. Но мы же не черносотенцы, Саша, мы не кричим, мы действуем… А ещё – заранее думаем. Так что твоё решение не является неожиданным для меня. Поэтому…

Господин, трудно опираясь на тросточку, встал в круг света у стола, жёстко ткнул папироску в пепельницу.

– Если ты будешь продолжать упрямиться и не выполнишь то, о чём мы тебя просим, то отвечать за твои капризы будут весьма близкие тебе люди. Тише, стой на месте!

Александр рванулся было к господину, но два молодых, плечистых и серых лицами татарина, до сих пор молчаливо стоявшие у дверей, сделали по шагу вперёд, одинаково вытащив из-за поясов по ножу.

– Вот, уже хорошо. Слушай меня спокойно и запоминай внимательно. Если ты сорвёшь выполнение нашего теракта на выставке, то волен затем делать что хочешь. Уезжай в дальние места, скрывайся, лезь сам в петлю, живи, если сможешь, счастливо, но твою светленькую Манечку эти вот господа назавтра же отвезут на Откос и сделают с ней там такое… Сделают такое, после чего она тебя никогда не сможет узнать, да и никого другого из приличных людей тоже. А потом её отдадут в грязный румынский табор, который скоро уйдёт из вашего города в неизвестность. Матушку же твоей ненаглядной Манечки в один момент поднимут на ножи другие люди, или вот эти же, не знаю… Так что, Александр, выбор за тобой. Курьер с грузом будет вовремя, прими его по-товарищески.

За два дня до открытия выставки, когда была объявлена программа торжественного государственного приёма и на собрании в товариществе «Сокол» распорядитель зачитал список авиаторов, определённых к полётам в присутствии высочайших гостей, Манечка поссорилась с Александром Владимировичем.

– Ты же обещал взять меня в полёт! Ты некрасиво поступаешь, меняя своё принципиальное решение! И ведь без причин, без объяснений…!

Авиатор стоял перед Манечкой, бледный, перекручивая в руках кепи.

– Последний раз спрашиваю – не возьмёшь?!

– Нет.

– Ну и ладно!

Перед самым взлётом ярко-жёлтого биплана в его сдвоенную кабину, вместо запланированного поначалу пассажира, для уравновешивания, положили большую, плетёную из ивовых прутьев, крепко закрытую корзину с балластом.

Рыкнул мотор, крутнули лопасти пропеллера помощники и летательный аппарат, подпрыгивая на неровностях земляного поля, взмыл в синее небо.

Два круга вокруг трибун он сделал быстро, за считанные минуты, затем, помедлив на развороте, вышел на прямую, уходя к ближнему берёзовому лесу, грустно покачал крыльями и исчез в густом, коричнево-блестящем дымном облаке.

Раздался гулкий, как будто вверху, в самом зените, лопнуло что-то тугое, взрыв.

Из дыма посыпались, долго падая на землю, многочисленные щепки, тряпичные лохмотья и безобразно скрученные проволоки.

Совсем скоро после произошедшего в город, из Санкт-Петербурга, приехал генерал, отец Александра Владимировича, посетил Манечку и её матушку.

– Сын оставил для меня письмо, в котором просил, если с ним что трагическое случится…, принять участие в вашей судьбе, барышня, называл вас невестой…

Но Манечка тогда промолчала и ушла в дальнюю комнату.

А что до качелей, то до самого конца своей ясной и ровной жизни Манечка так больше и не коснулась их неверной, обманчивой сущности.

Однажды он помог Богу

Дождь шёл четыреста дней подряд.

Улицы Города давно уже стали страшными и пустынными, запах чужих смертей всё чаще напоминал людям о бессмысленности угасающей жизни.

Однажды утром юный Эмпе не закрыл за собой дверь, спустился по гулкой бетонной лестнице и пошёл навстречу холодному, влажному ветру.

Отмечать точные даты не было никакой практической необходимости, поэтому, к концу второго дня пути, как показалось Эмпе, он дотронулся до твёрдого каменного угла последнего городского дома. Теперь перед ним был только серый простор.

Он брёл по полям и проклинал Разум.

…Многим благодатным поколениям удалось к тому времени почти тысячу лет счастливо и мирно прожить на тёплой планете Земля.

Человечество радовалось, рождались гении, свершались удивительнейшие открытия, именно в те годы были собраны невиданные урожаи. Такое и раньше, короткими эпизодами, уже бывало в истории – случались эпохи возрождения, люди накапливали неимоверные знания и богатства; теперь жизнь большинства из них была легка и беззаботна; каждый человек понимал, что он не зависит от воли и желаний других людей, что свободен от напрасного тяжёлого труда; что совсем нет необходимости делать что-либо против своей воли.

Но потом начались странные длинные дожди, и на планете Земля стало холодно.

Большие и процветающие города, расположенные в долинах, умерли, постепенно опускаясь под воду, а солнечных дней в горных деревнях становилось всё меньше и меньше.

Зёрна перестали вызревать в достаточных количествах.

Зло и недоверие быстро испортили оптимистов и жизнелюбов, люди перестали пускать к себе в жилища гостей и друзей, прекратили кормить случайных путников, стали жить, создавая блага только для себя и это, поначалу, многим из них неплохо удавалось.

Когда-то научившись жить в прекрасной независимости и очарованные сладким одиночеством, люди и теперь старались выживать семейными группами, стадами, сообществами; кроме голодных войн, к ним вернулись страшные, давно забытые болезни, возникли неизведанные ранее пороки.

Люди страдали, желали разного, но просили у Разума всего лишь того, что нужно было каждому из них по отдельности.

Давно, ещё до дождей, на их планете не стало религий.

Тогда, в начале своего счастливого, сияющего пути люди разных вероисповеданий мирно договорились между собой, что не существует множества верховных существ, которых когда-то выдумали для собственного благополучия невежественные шаманы и хитрые жрецы.

Путём длительных научных исследований человечество узнало о существовании на Земле единого Разума. Он был, его присутствие неоднократно и объективно было доказано сильнейшими учёными многих континентов. Самые значительные события планетарного масштаба зависели от Разума, и это признавалось людьми справедливым и правильным.

Никто тогда не мог претендовать на статус представителя Разума или просто единоличного толкователя его воли – такое считалось бы смешным и глупым занятием.

Именно в те счастливые просвещённые годы, до начала дождей, и произошли контакты человечества с иными цивилизациями, в первый раз на Землю прилетали гости с другой планеты, сами земляне тоже сумели организовать дальнюю экспедицию и успешно посетили одно из гибнущих внеземных сообществ, помогли спасти там множество непривычных жизней. И в этом, и во многом другом им также способствовал Разум.

Даже когда однажды к Земле прорвалась страшная жара, и космический зной угрожал всему живому, люди доверились своему Разуму, и он помог им пережить эту краткую, без больших жертв, катастрофу.

Но такое было давно, в дни, когда они переживали счастье.

А вот с дождями Разум не справлялся, вернее, не предпринимал ничего, что могло бы спасти человечество от мрачного холодного гниения.

«Но почему?!»

Спрашивали так многие, но ответа не получал никто.

Ноги Эмпе были сбиты в кровь.

Жар близкой болезни позволял ему не замечать пронзительного холода тугих и мрачных дождевых капель.

Он брёл по грязи, ожидая скорого жизненного конца, не встречая на пути никого.

У берега маленькой заводи, на краю тихого и скромного изгиба великой, полноводной реки, Эмпе увидал шалаш, а в камышах, на мелководье, – рыбака в убогих одеждах.

– Здравствуй, старый человек…

– Здравствуй.

Старик обнял за плечи промокшего, дрожащего Эмпе, отвёл его в просторный шалаш и бережно опустил на охапки сухой травы.

У входа, тоже под навесом, потрескивали угли небольшого костра.

– Пей, это согреет…

Старик напоил Эмпе горячим душистым чаем, дал грубый, но тёплый плащ.

– Зачем ты здесь, юноша?

– Земля умирает. Никому не известна причина происходящего. Никто из людей не знает, что же нужно делать для её спасения. Однажды и мне стало всё равно…

Отпив из своей кружки, старик внимательно взглянул из-под густых бровей.

– Если есть возможность идти правильно – иди правильно.

– Но куда?! И зачем?

– Ты прав…

Старик задумчиво поправил угли костра.

– Нужна цель.

Сверкая глазами, Эмпе вскочил на колени, отбросив полы плаща.

– А у тебя есть цель, старик?!

Юноши обычно бывают обижены, если пожилые люди снисходительно улыбаются в ответ на их стремительные порывы.

– Мне давно уже не надо лишнего – есть рыба, есть прочный сухой шалаш, есть тепло – огонь костра, поддерживать который я умею даже в дождь. Цели нет, я почти до конца прожил свою долгую, интересную жизнь.

– Тогда ты должен знать ответ: почему Разум сейчас не помогает нам, своему человечеству? Он что, оглох, если не слышит наших проклятий?! Он ослеп, не видит умирающих от голода детей и звереющих от ежедневной боли взрослых?! Как же так, старик? Что такое сделано нами неправильно, почему в такие трудные времена Разум отвернулся от нас?!

И опять жизненный опыт взял верх над страстной молодостью.

Терпеливо выслушав Эмпе, старик накормил его горячей и сытной рыбной похлёбкой, ещё раз с заботой накрыл его, лежащего, плотным плащом.

– Ты умён и достоин совета, если самостоятельно и искренне ищешь ответы на такие сложные вопросы. Поэтому слушай, эта обычная, в общем-то, история случилась в моём далёком детстве…

Старик подоткнул края плаща, не спеша доел остатки похлёбки. Со смыслом поправил дрова в костре.

– … Родители очень любили меня, а я – их. У нас была хорошая и добрая семья, но однажды мама и отец сильно поссорились. Весь вечер они громко ругались, мама даже плакала. Я испугался, долго ждал чего-то плохого и страшного, забившись в свой угол. В то время я был настолько мал, что мог ощущать только теплоту шерстяной нитки, которая, когда мама вечерами уютно вязала, тихо скользила в моём кулачке. И ещё перед сном я непременно молился – так было принято в нашей семье.

В тот вечер никто не уложил меня спать, никто не сказал привычных добрых слов. Родители ведь впервые в жизни ужасно поругались, разошлись по своим комнатам, а я оказался в темноте совсем один, рядом со страхами, со слезами и переживаниями.

И я начал молиться.

Мне вспоминались тогда странные, много раз слышанные, но до конца так и не понятые слова сложных молитв. Да и не нужен был мне их точный, правильный смысл! Просто я изо-всех детских сил просил какого-то бородатого и далёкого бога, чтобы он сильно постарался и помирил моих папу и маму.

Они, взрослые, не могли этого сделать, а я был искренен в отчаянии.

Помню, что утомившись слезами и фразами, я уже засыпал, и в мою комнату всё-таки пришла мама, она говорила мне что-то ласковое, спокойное, и было понятно, что поступил я правильно и всё у нас будет непременно хорошо.

И действительно – когда поутру я проснулся, светило большое солнце, а мама и папа улыбались друг другу!

Тогда я и понял, что помог богу.

Мои страстные мольбы и искреннее желание хорошего – это и была та самая малость, которой не хватало бородатому созданию, чтобы он смог издалека различить нашу семейную беду и выделить её важность из прочих своих божественных дел.

То счастливое утро уверило меня, что накануне мой бог был слаб разрозненностью собственных усилий – он же не знал, как поступить с моими мамой и папой; не был уверен, чью сторону ему нужно было принять – ведь они оба были хорошими людьми и, по-своему правыми в споре, а вот я в те мгновения и помог ему, богу, своим желанием. Именно моей маленькой и громкой молитвы не хватало тогда моему богу, чтобы стать таким необходимо сильным, чтобы суметь принять правильное решение и помочь всем нам.

– Они что, действительно помирились?

Согретый нужными словами, горячей едой, грубым плащом из овечьей шерсти и надеждой, Эмпе произнёс последние слова, улыбнулся и заснул.

Старик же, не заметив этого и, привыкнув к многолетнему молчаливому одиночеству, продолжал говорить.

– …Раньше было много богов, но ведь истинная вера, как и простая еда, – это необходимость, утоление голода, а придуманные религии – всего лишь разновидности кулинарных искусств, различные национальные кухни и соусы, приправы к основной пище.

Сейчас у человечества есть Разум. Но он нуждается в помощи, ведь наш Разум составлен из жизненных импульсов множества обыкновенных людей, жителей планеты Земля. Они учатся, познают, становятся умнее – и он, вместе с ними, неизбежно умнеет. Они ведут войны – и он, с исходом каждой кровавой битвы, превращается во всё более жестокое явление. Это они, люди, в результате безмятежно счастливых столетий стали предельно эгоистичны, их личные желания сегодня зачастую неразумны и противоречивы, каждый из нас хочет добиться только своего, выжить в опасности по-своему. А ведь земной Разум вторичен, он – всего лишь сумма наших интеллектуальных и душевных усилий, ему нужна наша помощь, общечеловеческое, точно выраженное желание. Особенно сейчас, когда странные дожди губят Землю.

Треснул крупный уголь в костре, крикнула в ветвях прибрежного дерева большая птица. Шевельнулся, обеспокоенный громкими звуками, юный Эмпе, пробормотал во сне:

– И что же мне тогда делать…

Не замечая ничего случайного, старик увлечённо ответил:

– Будь гением – предложи человечеству сообща сделать Разум сильнее! Объедини людей, пусть они поймут, что только единое напряжение их сил, помыслов и устремлений поможет нашему общему Разуму! Он выручал нас всегда, сможет отвести беду и в этот раз!

– А что мне тогда ни в коем случае не нужно делать?

Ясными глазами Эмпе смотрел на старика, уже готовый вскочить и мчаться.

– Не участвуй в бесплодных делах тьмы.

Улыбаясь, юный Эмпе бодро сел у костра.

– Получается, что ты, старик, в детстве помог своему богу?

– Выходит, что помог.

– А я смогу?

– Разбужу тебя на рассвете.

– А у меня это точно получится?

– Не обещаю, но ведь перед тобой сейчас тот, у кого когда-то получилось.

Больше они не произнесли ни слова.

Только опытному старому рыболову на какое-то мгновение всё-таки показалось, что уже к середине ночи звуки дождя, продолжавшего по-прежнему стучать по прочному навесу шалаша, почему-то стали немного тише.

Факт абсолютного слуха

Её жизнь была прекрасна – десятый класс, скоро лето!

Она говорила, как пела; смеялась – как птичка.

В те дни цветущая черёмуха волнующе заполняла знакомые улицы, мягкие облака никуда не спешили по прозрачному небу, деревянные скамейки в городском парке до вечера оставались тёплыми и уютными.

Видеть и чувствовать – это же так замечательно!

А слышать шум окружающей жизни она не хотела.

Удобная вещь – наушники.

С самого утра, привычные, красивые, нисколько не кажущиеся чем-то лишним, посторонним, скорее, наоборот, вызывающие тревогу своим редким отсутствием.

Свобода!

Никто не мог заставить её слушать то, чего она не хотела услышать.

Наушники, белые провода, музыка.

Голос таинственных книг.

Или краткие интересные новости.

Или телефонный смех нужного человека.

Удобно.

Однажды отец, побледнев жёстким лицом и, не глядя ни на кого за семейным столом, произнёс в её сторону:

– Сними…

Повторил.

Не дождавшись, протянул руку, сорвал наушники с её головы и бросил их на пол.

Внезапная боль, долгая обида.

Отец выдохнул, выронил тогда из дрожащей руки хлеб:

– Никогда не садись за наш стол так, с этими…

Люди в наушниках казались ей своими.

И смешные мальчишки с прекрасными глазами, и многозначительные ровесницы, и взрослые задумчивые женщины.

Без слов, без вопросов и пояснений она понимала их.

Они все слушали свою тишину.

Иногда кто-то шёл ей навстречу, нахмурившись, опустив голову; другой, наоборот, сиял лицом, иные беззвучно шевелили губами, улыбаясь и, рассказывая кому-то далёкому что-то непременно доброе.

Жесты им были уже не нужны.

В слишком редкие минуты домашнего общения отец, славный труженик, кривился скептической улыбкой:

– Плохо, что ты никого не хочешь слышать… Природный слух имеет свойство деградировать.

– Твой остросоциальный сарказм не для меня.

– Когда будет нужно – тебя тоже не услышат.

– Ерунда.

Как-то чудесной весенней ночью случилась приятная бессонница.

Удивительные минуты естественной тишины казались волшебством.

Она лежала под прохладной простынёй, заложив ладони под голову.

Почему-то вспомнился давний, почти детский, разговор с отцом.

Они стояли тогда на высоком берегу реки, взявшись за руки.

В звёздной июльской темноте отец позволил себе быть непривычно восторженным.

– Умей слушать тишину, дочь. Как же удивительно звучит она! Когда есть возможность погрузиться в настоящий мир невыдуманных звуков, без глупых наушников, без постоянного громыхания ненужной, необязательной музыки и слов…

– Но ведь страшно…

– Это – пока, это с непривычки. Совсем скоро, когда повзрослеешь и научишься ценить одиночество, ты обязательно полюбишь такую тишину…

И потом, ещё…

Она – уже старшеклассница.

Они идут вместе по улице.

Она, задумавшись, слушает, в наушниках, волнующе тихую музыку.

Внезапно, на пешеходном переходе, отец дёргает, рывком, её за руку, вместе с ней падает на тротуар.

Мимо них, близко, весь в смрадном топливном дыму, мчится огромный грязный грузовик.

– Ты, ты… Ведь слушать же надо!

Плечи отца жалко опустились от только что пережитого.

Она усмехнулась:

– Плевать…

А вчера случилась беда.

Внезапность чужой грязной жизни, чужого города, совсем другие люди…

Она шла под дождём, раскинув руки и рыдая.

Много людей вокруг, но никого – рядом.

В сумраке ненужного дня все они, навстречу, – в наушниках.

Её взгляд.

Она знает, что выглядит жалкой. Ей страшно.

Прохожие видят её, пожимают плечами, вежливо, коротко, улыбаются, стараются обойти, не испачкавшись, оберегая личные зонты и одежду.

«Помогите!»

Она так не говорит, они – её не слышат. В наушниках. Милые.

Страшно. Уже истерика.

Рычит гром. Это – гром?!

Свист ветра по лужам, противным одиноким голосом кричит где-то непонятная птица. Птица?

Она бежала по улицам босиком, потеряв где-то вдалеке обувь.

«Эй! Мне же плохо! Вы что, не знаете об этом?!»

В наушниках.

Серые люди, под серыми струями холодного дневного дождя.

Одинаковые белые шнуры, вставленные в их головы.

Вежливые улыбки. Почти равнодушный оскал.

Она бежит.

Безнадёжность. Всё кончено. Люди исчезли.

Такая жизнь уже ни к чему. Зачем? Жить так…, с этими…, с такими…

Тёмный городской мост через большую чёрную реку.

Внизу – блестящие острые камни, рёв разбухшего от дождя потока.

Вниз? И всё?! Так просто?

Да. Только пусть он пройдёт. И тогда…

Прохожий, высокий человек в строгих одеждах, поравнявшись, замедляет шаг, останавливается.

Пристально смотрит в лицо, хмурится, наклоняется к ней.

Странный голос. Густой, медленный.

И этот – в наушниках…

И у него – белые провода на груди…

Она кричит. Сильно кричит, громко, бесстыдно, в последний раз.

– Ну, почему вы все меня не слышите?! Почему? Зачем вы сейчас все такие?!

В судорогах страшного напряжения она срывает белые провода и наушники с высокого человека, швыряет их в грохот невидимой с высоты моста реки.

Скрюченными пальцами хватает человека за лицо, кричит ему в ухо.

– Ну почему?! Мне же так плохо! Помогите же мне! Почему вы меня не слышите?!

– Я не слышу…

Мгновение страха.

Ещё одного страха, но уже другого, непонятного, пока беспричинного.

– Но почему?!

– Я глухой.

И река шумела уже по-иному, и дождь стучал по её худеньким плечам уже с доброй жалостью.

Высокий человек нежно обнял её, отвёл с обиженных глаз прядь мокрых волос.

– Я помогу тебе. Скажи, что случилось?

– А как же…

– Я пойму. Тебя я обязательно услышу.

Признание его литературного таланта

Писатель Ахматов сам придумал для себя такой псевдоним.

На перспективу, весьма масштабный, соответствующий таланту.

В один из дней прошлого февраля он окончательно решил посвятить себя серьёзному литературному труду, поэтому первым делом озаботился тем, как именно в скором времени к нему станут уважительно обращаться коллеги-писатели и упоминать о нём в статьях многочисленные рецензенты.

Ахматов имел неплохой жизненный опыт: учился, служил, провёл несколько лет в северных геологических экспедициях.

Суровые лесные будни и тяжесть вынужденного сосуществования с гнусными комарами впечатлили его настолько, что по возвращению из лесов в родной город он поначалу постоянно порывался рассказывать в дружеских компаниях о случаях и собственных происшествиях той поры. Первое время его слушали с восхищением, женщины считали его тогда чрезвычайно интересным и романтичным, друзья гордились таким нерядовым знакомством, но потом, пропорционально уменьшению его холостяцких финансовых возможностей, внимание к таким историям стало ослабевать, оборачиваться в сторону его хрипловатого голоса в шашлычных воскресных посиделках дамы стали реже, да и то, зачастую вынужденно и невнимательно.

Сказать ему было что, он знал цену размышлениям, которые хотел донести миру и людям, поэтому ожидаемо замкнулся, стал одинок и решил не говорить, а писать о своей жизни.

Одновременно, на излёте геологической популярности, он женился.

Светленькая девушка, та самая, с которой они ещё в давние студенческие годы посещали литературный институтский кружок и вместе с которой вихрем восторженной юности были тогда вовлечены в активную общественную деятельность городской писательской организации, незаметно стала его женой, хозяйкой его дома и матерью двух замечательных, умненьких дочек.

В последние годы в горном институте, где он служил, благополучно возвратившись из тайги, всё чаще и чаще возникали организационные и кадровые проблемы, поэтому приходилось браться за любую мелкую работу; по протекции старых друзей он периодически получал возможность читать студентам некоторые лекции, подрабатывал в институтском издательском центре, время от времени редактировал скучную методическую литературу.

Жизнь почему-то была до обидного трудной и безденежной.

Соблюдая полную лояльность родному деканату и, не отрываясь от скудных, но гарантированных возможностей бухгалтерии своего учебного заведения, всё свободное от зарабатывания денег личное время он посвящал написанию остросюжетных романов, строгих, задумчивых повестей и небольших поучительных рассказов.

Перспективы были хорошие, он знал себя, он верил, что необходимо только убедить всех причастных к литературе, что его стоит читать. И издавать.

Совмещать обычную жизнь и творчество было неимоверно трудно, в первую очередь, для нервной системы. На его многочисленные, корректные и снисходительные электронные письма с предложениями текстов издательства и редакции толстых журналов ничего не отвечали, глубоко, месяцами, молчали, или же издевательски требовали выслать рукописи обязательно обычной, бумажной, почтой и обещали рассмотреть написанное им в ближайшие полгода.

Все они врали, а их секретарши в своих ответах были ещё и поголовно невнимательны в деталях деловой переписки и неграмотны.

Потому-то Ахматов и решил в феврале освободиться от лишнего и предельно сосредоточиться.

Нужен был прорыв. Он обязательно должен состояться и быть успешным!

На многочисленных литературных форумах сотни мальчиков и девочек, даже тыкая одним пальчиком в компьютерную клавиатуру, собирали тысячи восторженных комментариев к собственным жалким опусам, а уж он-то, со своим шикарным жизненным опытом и вниманием к точному, изящному, слову, просто должен был быть востребованным. По-настоящему, профессионально, с тиражами и гонорарами.

Он обязан был сказать человечеству многое!

Он считал это своей миссией.

Жена Ахматова поначалу, в том самом феврале, даже немного расстроилась.

– А на что мы всё это время будем жить?!

– Есть варианты… Нужно только немного потерпеть. Скоро у меня всё получится!

В свой институт, на работу, Ахматов ходил теперь всего лишь один раз в неделю, предельно сократив нерациональные траты сил на то, что не было для его идеи стратегически важным.

В остальное время он писал.

Размышлял, волновался словами, сюжетами и образами, часами сидел за компьютером, рассылая созданное им, и только что, и в прежние времена, в журналы, в издательства, даже по адресам неведомых ему пока лично литературных агентов.

Поначалу Ахматов брезговал разными там незначительными сетевыми альманахами, маленькими провинциальными литературными журнальчиками, которые трудно, через силу, нерегулярно, время от времени издавали сохранившиеся ещё в стране пожилые прозаики и поэты-энтузиасты.

Потом, спустя месяцы стыдных разочарований и презрительного молчания больших игроков литературного рынка, Ахматов стал выискивать и записывать в дневник адреса даже самых ничтожных издателей и нервно посылал свои небольшие рассказы в комиссии различных сторублёвых писательских конкурсов.

Далёкие столичные мальчики и девочки, одинаково глупо писавшие про драконов и вампиров, эти литературные премии выигрывали, а он, Ахматов, – нет.

Очень хотелось быть услышанным, поэтому Ахматов осознанно, краснея своим прогрессивным авторским сознанием, опустился до возобновления членства в местной писательской организации.

Там, на их собраниях, пахло кладбищенской номенклатурной сиренью, но имелась редкая возможность произнести хоть несколько слов о своём творчестве.

Дома его тоже никто не понимал.

Жена всё чаще в последнее время невнимательно умолкала, отмечая тем самым задумчивую позу Ахматова, расположившегося на диване, с компьютером. Отсутствие собственного кабинета создавало ему пока определённые неудобства, но Ахматов терпел, каждый раз внутренне вскипая от такого, даже лёгкого и незначительного, пренебрежения близкого и любимого человека к его делам.

Он тогда нервно вскакивал с дивана, выходил на балкон покурить, активно дышал морозным воздухом промышленно-металлургической окраины, понемногу успокаивался, обязательно внутренне оправдывал поведение собственной жены, и вновь брался за компьютер.

Ахматов очень любил свою жену и, во многом, старался добиться успеха ради неё и радостей-дочек.

Обидным было только то, что она, убеждённый и образованный филолог, в давние годы тоже пробовавшая писать тонкие, пронзительные миниатюры, теперь совсем не старалась понять его душевных порывов, да и сама, занятая домашним хозяйством, детьми и квартирой, прочно забросила свои прошлые опыты со словом.

Жена Ахматова имела компьютер, личный, держала его на кухне, только вот, к глубочайшему сожалению мужа, увлекалась исключительно социальными сетями, чересчур много общалась там, абстрактно, с одноклассниками, такими же замужними однокурсницами, с дальними родственниками по своей линии.

Ахматов жалел её, убеждённый, что тратить время на пустое, легкомысленное общение неразумно, нелогично и, даже совсем недостойно просвещённого, с идеалами, современного человека.

Но всё же иногда, вечерами, он с женой, уложив дочек спать и обнявшись в гостиной за столом, под тёплым оранжевым абажуром, согласованно и с обоюдным интересом обсуждали его многообещающую литературную деятельность.

В такие минуты Ахматов чувствовал прилив нежности и уверенности, становился по-прежнему смелым и разговорчивым.

Кратко вспомнив о себе, он почти всегда с запланированным гневом переходил на текущие дела обеих городских писательских организаций.

Совсем недавно в частной беседе один из несостоявшихся областных классиков рационально объяснил Ахматову, что для продвижения своего творчества нужно не кочевряжиться, пренебрегая и брезгуя партийным опытом коллег, а необходимо непременно стать членом чего-нибудь отраслевого, литературного, поэтому он всё ещё и находился под впечатлением.

– В этой дурацкой писательской организации – мертвечина! Сплошные динозавры, поклоняются цензуре и злобе дня, самому младшему из них – за семьдесят! А в нашем областном литклубе, представляешь, наоборот, сплошные пацаны! У них там через слово сплошные «жру и ржу»!

Ахматов многое ещё о чем, сокровенном, писательском, рассказывал в такие душевные минуты своей жене, сердясь на внешние обстоятельства.

Жена внимательно слушала его и тихо пришёптывала, считая петли в вязанье.

А в личной жизни Ахматов по-прежнему, несмотря на временную нервность своего существования, продолжал быть честным мужчиной, верным мужем и преданным спутником. Поэтому-то в последнее время сильно страдал.

Жена Ахматова многого не знала.

Он рассказывал ей о творческом процессе действительно пространно и подробно, но не всё.

Может, именно поэтому она так себя и вела, никак не способствуя развитию его авторского дара и таланта. Ахматову казалось, что, судя по некоторым словам, ей всё труднее и труднее удавалось сдерживаться от раздражения в быту; она, вроде как, считала, что Ахматов много капризничает, стараясь каждую минуту уединяться с компьютером в углах их небольшой квартиры, требуя непременной тишины.

В один из дней она даже побледнела в споре, когда Ахматов выгнал дочек из-за стола, отослав их учить уроки на кухню. А когда он поздними вечерами валился с ног от усталости, жена обязательно затевала стирку и вежливо просила в таких случаях Ахматова встать с дивана и поправить ей стиральную машинку в ванной комнате.

Он прощал ей многое.

Но, не желая лгать и расстраивать, не говорил ей тоже о многих вещах и событиях. Пока. Ахматов умел терпеть.

Кроме всего прочего, он так ни разу и не упомянул, достаточно доверительно разговаривая с женой, что в последние месяцы им активно заинтересовалась и вторая писательская организация их города. Представители либеральной общественности по какой-то странной причине предложили его скромной персоне, при условии перехода в их ряды, обязательную обширную публикацию в ближайшем же, финансируемом из областного бюджета, ежеквартальном писательском альманахе.

По-иному начали шевелиться, обещая практическую дружбу и прежние коллеги, те, что считались местными патриотами и входили в ряды убеждённых писателей-деревенщиков.

Запахло здоровой конкуренцией.

Ахматову начало суеверно казаться, что он становится востребованным.

О косвенной причине он, конечно же, знал. Но в семье пока ничего не говорил, потому что до конца не был уверен в правильной, достойной реакции своей жены.

Причиной его неуклонно растущей популярности была женщина.

Творческие люди, каждый по отдельности и, даже будучи объединёнными в коллективы, обязательно трепетно относятся к похвалам со стороны.

На Ахматова внезапно, не имея в своей основе никаких объективных мотивов и предпосылок, обрушилась слава областного масштаба.

Совершенно неожиданно в главной общественно-политической газете региона, на предпоследней полосе, там, где обычно размещались культурные новости, информация о приездах звёзд и анонсы их драматического театра, появилась колонка с еженедельным обзором успехов местных писателей.

И в каждой такой колонке обязательно были хорошие, пространные, слова и о нём, об Ахматове.

Его хвалила таинственная незнакомка.

То есть она положительно и конструктивно отзывалась не о нём самом, не как о творческой личности серьёзного масштаба, а о его рассказах и повестях, мелькавших уже ранее в перечнях писательских организациях, членом и потенциальным кандидатом в члены которых он числился.

Анализ его текстов был честным, ярким и профессиональным.

Каждый вторник, с утра, Ахматов второпях придумывал уважительную причину, чтобы сбежать из дома к газетному киоску и жадно, сминая страницы, читал там, прямо на улице, долгожданно хорошие строчки о себе.

Каждый вторник Ахматов изумлялся точным словам незнакомки, неизменно угадывавшей то самое главное и существенное, о чём он сам когда-то хотел сказать в том или ином своём рассказе или в повести.

«Вот это да!»

Практически одновременно, через неделю после первой газетной публикации о нём, такой же, но только гораздо более обширный материал, появился и на самом посещаемом областном интернет-сайте, в разделе «Афиша».

И опять о нём, Ахматове, о его интересном, неординарном творчестве, о точном, правильном языке его произведений, признавая богатый жизненный опыт и уважая авторскую нравственную позицию, писала та же самая незнакомка.

Среди профессионально отточенных фраз критической направленности иногда проскальзывали и субъективные слова женской нежности и, даже, правда очень редко, слишком уж личностные оценки тех или иных эпизодов, когда-то уж очень сильно прочувствованных и описанных Ахматовым.

Читая такое, Ахматов замирал, но жене, оберегая её от волнений, ничего о таком повороте судьбы ни разу не посчитал нужным даже упомянуть. Хорошо хоть, что его жена, поглощённая ежедневными домашними хлопотами, совсем не читала никаких газет, да и новостные сайты и форумы её тоже не интересовали.

Пока Ахматову в такой ситуации удавалось быть честным, но история со странной покровительницей должна была иметь свой обязательный, непредсказуемый финал.

Волны докатились и до столицы.

Почти еженедельно на почту к Ахматову стали приходить именные предложения поучаствовать в том или ином литературном конкурсе; позвонила даже она крупная тётушка-издательница, голос которой Ахматов мечтал услышать последние два года.

Ей тоже было интересно и она, ссылаясь на убедительное мнение интернет-аудитории, говорила, что готова издавать Ахматова. Понемногу. Но с гонорарами.

И эту приятную инициативу Ахматов также скрыл от своей любимой жены.

«Не время… Я ещё…, наконец-то она поймёт, что я…»

С некоторым суеверием Ахматов стал прятать свой компьютер от домашних.

– Ты что-то скрываешь?

Перетирая тарелки после ужина, жена улыбнулась ему, поправила запястьем милую прядку светлых волос на лбу.

– Нет, нет! Ты что! Просто не хотел, чтобы девчонки испортили несохраненный текст…

И Ахматов неуклюже покраснел.

Любопытство терзало, но знакомых в газете у Ахматова не было, поэтому ничего узнать про автора колонки ему там так и не удалось.

Попробовал он позвонить бывшему однокурснику, владельцу того самого интернет-ресурса, который в рубрике «Афиша» умудрился совершенно бескорыстно сказать о нём столько хороших слов.

– Кто это?! Дай телефон!

Бизнесмен захохотал.

– Тайна! Мы тщательно оберегаем контакты своих авторов, конкуренция, понимаешь ли, жадные коллеги переманят стоящего профессионального критика быстро! Не рви сердце, приятель, у тебя всё нормально, уверяю. Всё по плану, радуйся жизни.

От ежедневных положительных новостей теперь захватывало дух.

Ахматов стал весел, сиял озорными глазами.

В субботу с утра он не мог долго спать, упруго вскочил, выглянул в окно, на солнечную улицу.

– Семейство, а не пойти ли нам сегодня в зоопарк?!

Закружились радостно дочки, бросились обнимать папу, соскучившись по давним развлечениям.

Улыбнулась жена, потерев тонкую усталую морщинку на лбу.

– Ты молодец, что такое придумал.

Поцеловала.

Они, всегда лёгкие на подъём, быстро собрались, дружно и дисциплинированно вышли из подъезда.

– Извини, милый, я квитанцию позабыла, куртку твою планировала сегодня забрать заодно из химчистки. Поднимешься, а? А мы с девчонками тебя пока здесь подождём…

– Эх ты, растеряша моя!

В порыве чувств Ахматов нежно обнял жену.

– На кухне, на средней полочке.

– Я мигом!

Действительно быстро, в несколько прыжков, азартно перепрыгивая ступеньки, Ахматов поднялся к себе на третий.

Не снимая дома обуви, потянулся на кухне за нужной квитанцией, задел компьютер жены на низком столике.

Экран вздрогнул изображением.

Хотелось продолжить спешить, но Ахматов всё же посмотрел на строчки текста:

«…уверена, что автор этого рассказа и в очередной раз сумел показать нам, своим читателям, чарующую густоту настоящей жизни. Его герои полны силы и нежности, страсти, любви и заботы. В рассказе чувствуется несомненный опыт профессионального писателя, мастера слова…»

У подъезда Ахматов молча и сильно обнял жену, долго не отпускал её, вздрагивая плечами.

– Ты что?!

– Потом. Всё потом, милая…

Отличница

А вот если посмотреть в окно, на улицу, то там всегда происходили события…

Очередной осенний дождь весь день оставался таким слабым и неспешным, что не только дорожных луж собой не наполнил, но и густым кустам под окнами соседних домов не дал толком просохнуть.

Хорошо было видно, как знакомая дворничиха, в розовой прозрачной накидке поверх длинной тёплой куртки, обутая в тяжёлые сапоги, заботливо обходит напоследок свою территорию – участок длинной, заросшей крапивой, дорожки, протянувшейся вдоль стен старых трёхэтажек.

С одного низкого подоконника она сняла чью-то пепельницу-жестянку, вытряхнула её содержимое в чёрный мусорный мешок.

Привычно поставила банку на место.

Вперевалку, по мокрой траве, свернула, вытирая руки о подол куртки, за угол.

Медленные капли стучали по гулкому подоконнику, мелко разбивались, брызгали вверх, на запотевшее оконное стекло.

Проехал на конечную остановку почти пустой городской автобус.

Позади, в дверях дальнего помещения, послышались торопливые шаги, звякнул поднос в кухонной мойке.

– Татьяна, твой-то сегодня будет, как думаешь?

– Отстань, а…

В этот день ей совсем не хотелось смеяться и слышать чей-то необязательный смех.

Работать в кафе Таня пришла ещё в июле.

Тогда, сразу же после школьного выпускного, они с мамой всерьёз посоветовались, поплакав вдвоём, и решили, что в этом году никуда поступать не будут.

Обида томила, конечно, ведь её отличные оценки вполне позволяли рассчитывать на хорошее бюджетное место в университете, но мама была ещё так слаба после операции и не могла ездить на работу в посёлок, что Таня решительно обняла её за плечи.

– Ничего, мамуля, высшее образование за год никуда от нас не денется! Ты вот отдохнёшь, подлечишься, а я найду себе какое-нибудь временное выгодное занятие…

Мамина знакомая устроила Таню официанткой в привокзальное кафе.

Посетителей обслуживали две другие девочки, постарше её, одна даже была замужем.

Таня сама попросилась на место за стойкой во втором, маленьком, зале, где, кроме трёх круглых столиков, обычно пустовавших, стояла витрина с торговлей напитками на вынос и кассы.

– Так здесь же почти без чаевых?! На пустом окладе тебе будет неинтересно!

– Ничего. Меня устраивает.

В большом зале кафе по вечерам собирались городские компании, были и взрослые, приходили и молодые ребята; справляли какие-то юбилеи семейные люди, забредали в воскресные дни матросы из гавани, со вспомогательных военных кораблей.

Девчонки, пробегая за заказами через кухню, заглядывали тогда к ней, пробивали в кассе дополнительные конфеты, коньяк, шоколадки.

Три столика в её крохотном зале протирать после посетителей приходилось не так уж и часто.

К вечеру каждого дня в маленький зал приходил молчаливый мужчина.

Не то чтобы заметно высокий, просто худощавый, в возрасте.

Девчонки-официантки смеялись в первое время, предупреждая её:

– Да ты не бойся, он у нас совсем ручной, не кусается! Сидит обычно полчасика и уходит. Не пристаёт к нам с глупостями, чаевые даёт хорошие и свой тоник не допивает, а мы остатки другим клиентам продаём.

Одинокий посетитель всегда заказывал себе пятьдесят граммов дорогого джина и целую, не начатую, бутылочку хорошего тоника; открывал, смешивал напитки со льдом в тяжёлом стакане тоже сам.

Тоник, действительно, после него оставался.

Он был постоянно угрюм и задумчив, чаще смотрел в стакан, чем по сторонам; одежда его казалась когда-то модной, и костюм прежнего покроя, и галстук, и неправильно поглаженные рубашки.

Ни о чём он Таню никогда не спрашивал, даже не здоровался, просто каждый вечер, подходя к её стойке, негромко и одинаково ровно повторял одни и те же слова:

– Пятьдесят джина и тоник. Целый. Открывать не надо.

Она даже не пыталась смеяться над таким глупым порядком общения.

Молча, с улыбкой, принимала от него деньги и ставила перед ним заказ.

Через несколько недель Таня догадалась, что задумчивый посетитель знает её по имени. Девчонки часто весело кричали, спрашивая о чём-то, из кухни, и из большого зала, а он, отвлекаясь на их голоса, всё чаще смотрел в её сторону.

Тане нравилось молчать вместе с ним, она тщательно убеждала себя, что такой образ жизни вести может, скорее всего, неудачник, но всё равно, каждый вечер, ближе к семи, непременно подходила к зеркалу в гардеробе кафе и поправляла свои тёмные волнистые волосы.

Однажды в августе, когда густой летний вечер ещё только остывал, понемногу наполняясь уличным сумраком, незнакомец неожиданно произнёс, забирая со стойки свой стакан с джином и тоник:

– Ты так мило картавишь…

Таня тогда растерялась, покраснела, промолчала, совсем не скоро нашла, что хотелось бы ему ответить, но не ответила.

А дома мама, встретив её ночью с работы, нахмурила брови.

– У вас там ничего нехорошего не случилось? Почему ты на меня совсем не смотришь?

Таня обняла её, погладила по волосам.

– Нет, нет, не волнуйся, моя хорошая! Со мной всё в порядке.

Ещё через десять дней он спросил, точно так же, почти рассеянно, словно что-то внезапно вспомнив. Со стаканом джина и тоником сделал шаг от стойки, обернулся.

– Какую жизнь ты хочешь прожить?

Поначалу Таня не решилась ответить честно, но, помолчав мгновение, ещё раз взглянула в требовательные глаза собеседника.

– Ничего особенного… Буду учиться. А там, как получится…

Стало легче дышать, почему-то захотелось спросить самой.

– А вы где работаете?

Всё ещё не отходя далеко от стойки, мужчина усмехнулся.

– Я не работаю.

– Вообще?

– Да.

– А как же так?! Ведь все люди зарабатывают на жизнь…

– Я пишу книги.

– Ого! Как они называются? Где можно купить?!

– Пока их не продают…

– Зачем же тогда писать?

– Уверен, есть, что сказать людям…

И опять, как всегда, он, слегка сгорбившись, молча сел за свой столик, аккуратно, без стука, поставил перед собой тяжёлый стакан.

Через десять минут ушёл.

Все оставшиеся дни окончания лета Таня чувствовала на себе его пристальный, оценивающий взгляд. И то, какие слова и как она произносила, разговаривая по необходимости с девчонками-официантками, молчаливый посетитель тоже внимательно отмечал, то мельком улыбаясь про себя, то снова задумываясь.

Сентябрьским вечером она, подавая джин, неловко, совсем нечаянно прикоснулась к его руке. В ответ он сильно, но бережно, на несколько мгновений задержал её пальцы в своих, горячих и сильных.

Ещё через два дня он вошёл в зал кафе непривычно быстрым шагом и заказал не пятьдесят, как всегда, а сто граммов джина.

Голос посетителя был хриплым, его давно уставшие глаза блестели и смеялись.

Мужчина сам, нисколько не опасаясь обидеть, взял Таню за руку и не отпускал.

– Поедем со мной?!

– Что вы? Куда?!

– Соглашайся! Я смог, я добился…! Всё то, долгожданное, чего я так сильно желал, получилось! Если ты скажешь «да», то завтра же твоя жизнь самым чудесным образом изменится! Клянусь! Обещаю…

Таня чувствовала, как её пальцам уютно в уверенной и твёрдой ладони незнакомца. Настолько хорошо ей было в эти мгновения, что внезапно, без размышлений, захотелось согласиться.

Голос мужчины был трогательным и близким, а неожиданные слова – такими странно понятными, что ей даже пришлось украдкой, отвернувшись, вытереть свою маленькую слезу.

– Соглашайся! Я давно живу во многом потребностью необычайного, а ты, такая…, ты не такая, как все. Было время думать и мечтать, мне подробно показалась наша возможная будущая жизнь, и я все последние дни страдал, не имея пока возможности правильно и решительно действовать. И вот, сегодня… Я знаменит! Мне удалось добиться того, о чём мечталось годами. Но для одного человека такой волшебной жизни много, никто не должен удивляться огромному и прекрасному миру в одиночестве… Да, согласен, такие мои слова кажутся тебе странными, ведь ты привыкла видеть меня скверно одетым, угрюмым и немного пьяным, но, поверь, это было всего лишь временем ожидания! Чтобы не умереть от долгого горя напрасных мечтаний и размышлений, я и был здесь, рядом с тобой, в молчании, в прекрасном и изумительном молчании рядом с тобой… Теперь всё это позади. Я смог, я добился желаемого. Ты согласна быть со мной?! Навсегда? На всю жизнь?

Таня почувствовала, как, через несколько секунд тишины, его рука задрожала.

– Маме нужен уход и внимание…

Мужчина почти кричал.

– Но это всего лишь деньги! Мы же вместе сможем всё…!

Ещё через минуту, промолчав, не посмотрев Тане в глаза, он ушёл.

Непривычный джин остался нетронутым, тоник – не открытым.

В темноте жёлтые и красные кленовые звёзды падали на его плечи…

Прошло три года с небольшим.

Весна опять радовала горожан небольшими, редкими и добрыми дождями.

Из окна был виден асфальт тротуара, укрытый изобильным черёмуховым цветом, жёлто-белые крупинки которого напоминали нечаянно рассыпанный стиральный порошок.

В понедельник, в середине дня, за одной из старших официанток заехал попутно на бронетранспортёре муж, майор морской пехоты, служивший в соседней части, и повёз супругу, как обещал, на долгожданный приём в женскую консультацию.

Примерно в пять зашумели в большом зале другие офицеры, корабельные. Некоторые, отчаянные, стали требовать холодного пива.

– Кто пил вчера – тот пьёт сегодня!

Таня, пристально смотревшая в окно, невольно услыхала телефонный разговор подруги-официантки, доносившийся из коридора.

– Да она у нас молодая, несчастная на сегодня в личной жизни…

Таня грустно усмехнулась, заметив, как украдкой оглянулась в темноте помещения её знакомая. Прикрыла дверь плотнее, поправила чёрную траурную ленту на волосах, которую продолжала, вот уже второй год, носить после внезапной смерти матери. Достала сигареты, но закурить не успела.

– Здравствуй, Таня.

Как будто шквал весеннего синего ветра внёс их в крохотный зал.

Он, всё такой же худой, загорелый до невозможного тропического оттенка, весёлый, уверенный, стоял перед Таней и улыбался ей пронзительно светлыми, почти светящимися глазами.

Дорогие потёртые джинсы, лёгкая кожаная куртка, оранжевая майка с низким воротом.

А рядом – девушка.

Светловолосая, очень молодая.

И тоже – загорелая, в голубых, свободно рваных джинсах, с парусиновой сумкой на плече.

– Я оставил здесь свой недопитый джин. Где же он?! Да, кстати, познакомьтесь.

Потом они вместе пили кофе, а совсем скоро загорелая девушка, придумав умную и забавную причину, вышла в соседний магазин посмотреть местные сувениры.

Таня, сильно побледневшая в первые же секунды неожиданной встречи, так и оставалась взволнованной и тихой. Он взял её пальцы в свои ладони.

– Ты хочешь меня о чём-то спросить?

– Зачем ты привёл её сюда, ко мне? Похвастаться?! Обидеть меня?

Человек, не уверенный, что во всём сейчас прав, не мог бы так свободно и счастливо улыбаться.

– Знаешь, какая стрела летит вечно?

И сам же ответил:

– Стрела, попавшая в цель. Это не мои слова и, к сожалению, не из моей книги, но я с ними полностью согласен. А если объяснять, то…

Отчаянно весёлые глаза быстро потемнели, наполнившись грустью.

– Она тогда не испугалась.

– Ты хочешь сказать, что это я не выдержала тот экзамен?

– Была возможность, узнал, что ты в школе всегда была отличницей. Очень хотел быть вместе с тобой, поэтому придумал себе уверенность, что ты справишься и с тем, признаюсь, предельно сложным жизненным испытанием.

И опять был поздний вечер, и уже не осталось в кафе никого из посетителей.

На столике стояли пустые тяжёлые стаканы.

Подруги-официантки успокаивали Таню, а она, сквозь долгие слёзы, устремившись взглядом в чёрное окно, всё повторяла и повторяла одинаковые, непонятные для них слова:

– Всё случилось тогда не так…, всё не так…

Лёгкий хмель удачи

Всего лишь восемь? Ещё утро? Ну и что?!

Он имел на это полное, заслуженное право.

Прохладой зала ожидания первого класса, кроме него, воспользовались к этому времени только два местных, когда-то виденных им в городе, пассажира; значительные и опытные люди не спешили посидеть в больших кожаных креслах, такие приезжали прямо к посадке в самолёт.

А вот и зря.

Всё ведь продумано, всё должно быть, всё имеет свою цену.

И то, что накопленные за последние два года постоянных полётов бонусные мили позволяли ему полноправно занимать места и в бизнес-классе, и в таком дорогом зале ожидания, было так же приятно, как и рюмка хорошего коньяка перед каждым полётом.

Напиток был привычно хорош, да и сегодняшняя учтивая девочка-официантка имела изумительно нежный, свежий цвет лица.

Вперёд!

Антон Букин летел в столицу за назначением.

Газета, короткий сон, обязательно завтрак.

Он проснулся от пронзительного солнца в своём иллюминаторе.

Улыбнулся. Классно!

По привычке, радуясь чистому небу, стал беззаботно рассматривать землю.

Самолёт уже подлетал к Москве, с высоты весенние дачные поселки сверкали под отражёнными солнечными лучами тысячами стёклышек окон и теплиц, так похожие на куски старинных блестящих кольчужек, разбросанных в нежно-зелёных, дымчатых, перелесках и полях.

Дома и прочие строения различались ещё с трудом, а вот теплицы – сверкали…

Потом стюардесса попросила их пристегнуть ремни, затем самолёт привычно приземлился, кто-то остался ждать багаж, а Антон налегке, опытно, вышел из здания аэропорта на площадь.

Таксисты негромко предлагали свои услуги, но он умел экономить, гордился таким умением, поэтому безо всяких там комплексов подождал нужную ему маршрутку.

Конечно, расходы на транспорт, даже на такси, тоже закладывались в смету его постоянных столичных командировок, но Антон давно уже договорился с бухгалтерией, поэтому приятно было сидеть у приоткрытого окна чистенькой маршрутки и точно знать, какую же сумму он только что для себя сэкономил.

И девушка в розовом платье ему так мило улыбнулась.

И это правильно, ведь он молод, здоров! И цель в жизни у него тоже есть.

В этот раз Антон Букин прилетел в Москву из своего маленького города не просто так, не по текущим, зачастую нудным, делам фирмы, а на утверждение директором региональной торговой сети детских развивающих конструкторов.

И это будет. Обязательно.

Он почти случайно обратил внимание на своё отражение в водительском зеркале.

Да, действительно, ещё молод. Но при этом достаточно симпатичен.

По-умному, желая соответствовать своему будущему статусу, Антон ещё с зимы начал отращивать себе современную бородку и вставил серьгу в ухо, но любимая бабушка, как-то увидав его, такого, на чьих-то родственных именинах, громко заметила при всех, нисколько не желая обидеть, что её внучок выглядит паскудно.

Пришлось тогда бороду сбрить, а серьгу снова положить в коробочку, спрятав её в нижний ящик офисного стола.

Ну что ж, и так – представителен и уверен.

Имеется солидное выражение пока ещё не загорелого, розовощёкого лица. Особенно хорош левый профиль.

Антон искренне считал себя славным парнем, по крайней мере, ему об этом часто говорили многие знакомые.

Всё прошло быстро, закончилось крепким рукопожатием генерального директора и короткими, деловыми напутствиями столичных коллег, старших товарищей.

В баре на первом этаже бизнес-центра он, искренне желая соответствовать, угостил ребят коньяком.

Сам тоже, изо всех сил стараясь сохранять значительную невозмутимость, выпил самую малость.

И уже на улице Антон от души расхохотался, запрыгал по городскому асфальту, потом спохватился, что его, такого легкомысленного, могут увидеть из окон центрального офиса, неторопливо завернул за угол, к остановке такси, и там снова радостно замахал руками.

Сбылось!

Настроение, самочувствие, в голове лёгкая дымка от свершившегося – он этого добился! Он, Антон Букин, теперь, с сегодняшнего дня – директор!

Самостоятельный. Значительный.

Но на такси он всё-таки садиться не стал, прошёл по солнечной улице одну остановку к знакомой станции метро.

До вечернего рейса времени было ещё достаточно, спешить было незачем, да и немного сэкономить денег в очередной раз тоже было приятно.

Без вещей, только с лёгкой кожаной папкой для бумаг, одетый вполне по сезону, лучше многих обычных пассажиров метро, Антон устроился у свободной торцевой стенки вагона и, счастливо спокойный, стал рассматривать людей.

«…Этот мужик наверняка моряк, стоит уж очень уверенно, вразвалку. Справа, пониже, постарше, в синей куртке, вполне возможно, что в прошлом был боксёром, ноги косолапые, как в стойке… А вот тот, длинный, черноволосый, в расстёгнутом кожаном пиджаке, ни разу не поднял правую руку, держится левой, хоть и видно, что так ему совсем неудобно. Почему? Пистолет какой-нибудь криминальный под пиджаком?! Чушь!»

Антон улыбнулся.

Да, выдумывать-то он такие вещи может. Силён. С детства ещё, со школы.

Цветное объявление около дверей.

Кто-то требуется.

А-а, слесари-электрики.

И опять захотелось с кем-нибудь вместе рассмеяться. Неужели не замечают?! Поначалу-то он и сам невнимательно понял смысл призывных, крупных букв, показалось, что «слесари-эпилептики».

Это хорошо, что не так.

Вдруг Антон почувствовал на своём лице взгляд из середины вагона.

Пристальный, но какой-то уж скользкий, неконкретный взгляд.

Незнакомец настойчиво, почти упрямо смотрел в его сторону.

Вагон погрохатывал на стыках, и из угла, через людей, доносился громкий разговор, молодой хохот.

Антон слегка, совсем чуть-чуть, смутился, встревожился.

Причин для серьёзного беспокойства, конечно, не было, да и не могло быть, но, как-то вдруг стало неприятно… Он отвернулся, встал боком, зевнул, затем внезапно, внимательно поглядел вдоль вагона.

«Вот ведь уставился, гад…».

Случайную мелкую глупость не хотелось, в таком-то хорошем настроении, подробно обдумывать.

Антон снова зевнул, деликатно отворачиваясь, и всё понял.

Неприятный парень пристально, даже пытаясь тянуть шею, смотрел совсем не на него, а мимо, через дрожащие стёкла в другой вагон. На девушку с наушниками.

«Тьфу ты, ч-чёрт… Расслабься!».

На следующей станции вошли новые люди.

Седой старичок, внимательно оценив через очки немногие свободные места, сел, уютно устроившись под высоко поднятыми руками Антона.

Себе на колени старичок положил пластиковую бутылку, разрезанную пополам и аккуратно состыкованную. Из прозрачной емкости на пассажиров презрительно смотрел взъерошенный синий попугайчик, чрезвычайно похожий на своего пушистого пожилого хозяина.

«Вот ведь, умельцы!».

Пришло спокойствие, стало совсем хорошо.

До конечной станции метро, где Антон обычно выходил и пересаживался на маршрутку до аэропорта, оставалось ехать минут пятнадцать.

В очередной раз поезд остановился, зашипели двери, из вагона вышли одни люди, вошли новые, вошедших было гораздо больше.

Вплотную к Антону толпа притиснула маленькую тихую девушку в хиджабе.

Сначала она вынужденно коснулась его невысоким плечом, потом общее движение развернуло её лицом к нему.

«И грудь ничего… Это, наверно, такой приятный восточный бонус за все мои правильные дела!»

Антон молча хохотал, боясь в чувствах нечаянно фыркнуть.

Девушка не отодвигалась от него, вообще почему-то не шевелилась.

«А глаза-то у девчушки шикарные! Только вот странные, неподвижные… И лицо милое, нежное, вроде у них в сказках такую кожу с персиком сравнивают».

В обычной жизни Антону приходилось видеть и отмечать вниманием множество бытовых явлений.

Накипь, какая остаётся на раскалённых стальных предметах, если на них часто лить воду…

Точно. Сухая, мёртвая накипь.

Вот что напомнили Антону глаза маленькой девушки.

«Сколько же раз она недавно плакала-то…?!»

И ещё на стыках их вагон коротко толкнуло, люди по очереди качнулись, а к Антону, который прочно и уверенно держался за поручень, ещё теснее прижалось худенькое девичье тело.

«Стоп, стоп… Хорошая грудь – это, конечно, приятно, но что же у нашей малышки расположено чуть ниже, на поясе? Такое твёрдое, неправильное и не совсем в данный момент доступное моему разуму? Что…?!».

И она поняла, что он всё понял.

Снизу вверх, с мольбой, с молчаливым криком в лицо директора Антона Букина смотрела живая смерть.

Пронеслись какие-то мгновения, щёлкнули в близком пространстве совершенно ненужные сейчас секунды.

«Что же…, а как…».

Всё было таким неожиданным и ненужным для него.

Она тоже что-то пыталась Антону сказать.

Глаза в глаза.

Шептать не могла, кричать, очевидно, тоже.

«Помоги».

И плакать девушка уже не могла, и бояться.

А верить – хотела.

«Помоги…».

«А как…? Что я могу-то…? Я же не знаю…»…

«Помоги…»

«А-а-а! Сволочи, козлы проклятые! Хотите и меня, и её… Кто вы такие, чтобы с нами так?! Я там пашу каждый день, понимаешь, дела делаю, она – маленькая, а вы… Уроды!».

Хорошие детство и правильный отец всегда сделают из мальчишки практического и умелого человека.

Ещё до того, как стать директором, Антон Букин уже мог принимать решения.

«Она этого не хочет! Точно. Её заставили, но она не хочет ничего такого делать! Значит, мне нужно не дать ей сейчас ошибиться! Это – главное».

Как обнимать девушек, Антон тоже знал. И частенько делал это с удовольствием.

Крепко опираясь о стенку вагона, он тесно, обеими руками обнял маленькую попутчицу. Да с такой уверенностью и страстью, что она и пошевелить ничем не могла. Это Антон так специально для неё придумал.

«Классно! Не дёрнется, ничего там не нажмёт… Теперь, парень, начинай быстро трепаться, успокаивать даму. И думай… Рядом с ней может какой-нибудь уродец пастись, тоже кнопку захочет нажать. На мобильнике, например…»

Старичок и попугай неодобрительно смотрели на такие по-мужски вольные, в присутствии публики, действия сильного молодого парня.

«Понимаю, понимаю… Потом, при случае, если останусь жив, обязательно перед вами покаюсь. А попугаю семечек куплю… Сейчас не это главное, ребята».

Вплотную, губами к маленькому уху под тканью.

– Тихо, тихо, маленькая! Я помогу. Обязательно. Ничего только не вздумай делать, не говори, только слушай меня. Даже буду болтать ерунду – ты обязательно слушай!

Мгновенно девушка обмякла в руках Антона.

– Ты хорошая… Можно я тебя поцелую, а? Вот так. Тебя ведь заставили не просто кого-то постороннего убивать, ведь ты меня сейчас убиваешь, себя… Ты же не хочешь нас обоих на куски разорвать?! Нет, не хочешь… И правильно, и не надо. Ты ведь очень хорошая, добрая, просто так получилось, я тебя понимаю… Не бойся. Я помогу. Я сильный, я ведь в спортзал хожу, ещё мы с батей на даче вместе вкалываем, баньку весной сами построили, и рыбалка на прудах в посёлке шикарная… А знаешь, какие огурцы у него там растут?! Ого! Все соседи завидуют! И вкусные! Ты только не вздумай заплакать сейчас… Делай вид, что слушаешь, что это я к тебе так пристаю…».

Вагон всё мчался и мчался, летели назад фонари в темноте за окном.

Где-то тикали смешные часы…

«А может не стоит мне и дёргаться? Кто она для меня такая? Может, просто обкурена или ещё что… Все они такие. Тогда хоть говори с ней, хоть не говори, все дела одним кончатся… Главное же – не спугнуть девчонку, самому выскочить внезапно на станции. Не предупреждать её, пусть она сама тут справляется… Быстренько доложить ситуацию дежурному или полицейскому и свалить в город, пока не зафиксировали… Ладно! Заткнись, придурок!»

Антон всё целовал и целовал голову девушки, ощущая и понимая губами гладкую, скользящую, сладко пахнущую ткань её платка, старался говорить тихо, спокойно, убедительно.

– Вот, вот так, хорошая! Ты же у меня молодец! Что тебе все эти, рядом… Кто они для нас? А я вот такой…, ты же меня знаешь, мы с тобой жить хотим, и ты хочешь… Знаешь, а у меня бабушка есть! Она старенькая, такая забавная! А у тебя старички в семье есть…?

Пошевелилась. Видно, что сжал почти до смерти.

Из-под воротника халата вверх, до Антона, донёсся запах нежного девчоночьего тела.

Он знал – так пахнут летние простыни после всего такого…

«Интересно, а шальвары они носят?»

Да и какой сейчас хмель?! Думалось легко и уверенно.

«Если я всё правильно не сделаю, то… И вот этого, ушастенького, напротив, разорвёт, и тёток, что с ним, тоже… Все они в грязи и в крови будут здесь, на полу, валяться. Дым будет… Везде дым. Люди орать будут, сирены разные загудят. А мальчишке-то этому года два всего, три, от силы… Почти как племяннице… Лежать он будет, с закрытыми глазами. Так-то вот…».

Станция.

Ещё будут четыре.

Поверх голов Антон, не шевелясь плечами, рассматривал других пассажиров.

«С девчонкой вроде как в порядке… Кто тут ещё может быть с ней…? Этот? Не… Тот? Вряд ли… Ну, уж нет, пацаны! Так просто у вас со мной не получится…, это вы там, у себя, в аулах, в горах своих что-то напридумывали, а мне здесь, из-за вас соплями кровавыми утираться, как клоуну какому-нибудь себя чувствовать… Не получится, пацаны! Мне ещё на налима на Рыбинское водохранилище зимой ехать, уже договорился с москвичами, обещал им, так что…, давайте-ка вот так сделаем…».

Антон Букин понимал, что всё счастливое и правильное, что он вчера и сегодня напланировал в своей будущей жизни, сейчас зависит от этой вот, с пухлыми детскими щеками, что притихла в его руках.

– Ты не уснула, а? Чего-то совсем тебя не слышно?

Слёзы.

Беззвучные, бурные, дикие, страшные. Девчоночьи.

Прямо в грудь ему, Антону. Только для него, так, чтобы никто больше не заметил их, не услышал.

– Не спишь – это хорошо… Тогда действуем, сестрёнка. Держись за меня, крепче! Не отставай!

Станция. Светло. Картины за стеклом вагона, богатые настенные скульптуры в вестибюле.

Выждав секунды, пока выйдут некоторые пассажиры и двинутся с перрона в двери другие, спешащие занять места, Антон дёрнул девчонку за собой, к выходу.

Заорала с возмущением толстая встречная тётка, но Антон без слов оскалился, швырнул плечом в сторону и громадную тётку, и двух случайных мужиков, выскочил, сжимая свою спутницу в охапку, на перрон.

– Бежим!

На другой стороне отправлялся встречный поезд.

Всего двадцать каких-то шальных шагов…

Отлетел, матерясь, от Антона парень в татуировках; а девчонка совсем не могла идти.

– Давай, давай, маленькая! Донесу!

В полупустой вагон они ввалились, едва не упав вместе на пол.

– Молодец!

Она не смотрела ни на кого, вжимая лицо в мокрую рубашку Антона.

– Где у тебя эта штука расстёгивается?! Быстро, говори! А платье как…? Где, где расстёгивать-то, ну?!

Семейная пара пожилых, степенных садоводов, с лейками и цветными пакетами, осуждая, уставились на Антона, лихорадочно шарящего рукой по глухому халату девчонки.

– Это, что ли?

Какая-то пряжка, твёрдые ремни.

Кивнула, соглашаясь.

– У-ух, радость ты моя…!

Остановка.

Наверх, по эскалатору, не заботясь уже, как получается переступать по ступенькам у девчонки.

Улица.

Воздух.

Вздохнул глубоко.

– Давай, сюда! Направо, за мной! Вот сюда, быстро… Быстро! За угол.

И уже у глухой стены, за палатками, воняющими жареным мясом, на заплёванном, в точках жвачки, асфальте повалил девчонку.

Не понимая даже, кто сейчас рядом, кто вокруг него, кто это орёт, призывая срочно полицию, расстегнул, почти разорвал, ломая ногти, халат на девчонке, жадно рассмотрел устройство; не обращая никакого внимания на нежность бедра, дёрнул ремень.

Сорвал тёплый, раскалённый встревоженным потным телом серый матерчатый мешок, швырнул его, узкий, тяжёлый, в близкую урну.

– Бежим!

Вдоль той же серой, пыльной стены здания, раскидывая ногами грязный бумажный мусор, за жестяной забор.

Там остановился, обнял.

Дрожа руками, поправил на ней халат.

– Ну, сестрёнка, и наделали же мы с тобой сегодня делов…

Расхохотался, поднимая лицо к солнцу, стирая кулаком пот со лба.

– Всё. Мы молодцы.

А эта, в халате, всё молчала и молчала, опустив голову, плотно закрыв личико крохотными смуглыми ладошками.

– Ладно, ладно… Всё путём. На вот…

Антон вытащил из кармана бумажник.

Всё ещё по инерции торопясь, пытался разглядеть свои деньги, как-то определить, сколько же их у него там, в заветном отделении, хотя примерно знал, поэтому плюнул на пересчёт, выхватил все.

Оторвал одну ладошку от лица.

Сунул все деньги, сомкнул её пальчики в кулак.

– Вот, держи, уезжай… На первое время хватит, спрячься где-нибудь у своих… Ищи каких-нибудь хороших земляков, не этих… Есть же у тебя в Москве дядюшки, тёти на рынках, или где там ещё… Уверен, помогут! На вот ещё, мелочь, пригодится, на транспорт.

Не отпуская, по страшной привычке крепко обняв, Антон целовал и целовал её, не умея остановиться, и щёки, и слёзы, такую покорную, мягкую.

Всё-таки оттолкнул.

– Всё. Иди. Удачи тебе, сестрёнка!

Минута – отдышаться.

У входа в метро Антон, предварительно пригладив свои лохматые, совсем не по статусу, волосы, вежливо, но изображая деловую спешку, обратился к ровеснику в форме.

– Товарищ полицейский, мне кажется, что вот там, за углом здания, в урне, находится какой-то подозрительный пакет. Может…

– А что вы, гражданин, там делали, за углом-то?

Сержант скучал на посту, но улыбался.

Антон тоже понимающе прищурился.

– Ну, вроде как шнурки завязывал… Извините, мне совершенно некогда, я спешу, опаздываю на важную международную конференцию! Так вы посмотрите там, в урне-то…?

– Не переживай, земеля. Обязательно посмотрю, служба такая.

Взволнованный организм Антона Букина выдержал только два квартала быстрой, бесцельной по направлению, ходьбы.

Блестящий стеклом вход в заведение, тугая дверь, сумрак после солнечной улицы.

Ковёр под ногами.

Тишина.

Заняты только два столика у окна.

Стойка бара. Молодой парнишка, приятный, с вежливым взглядом и хорошим голосом, продолжая протирать фужеры, учтиво поинтересовался:

– Добрый день! Что желаете?

Антон выдохнул.

– Выпить. Срочно!

Паренёк понимающе кивнул.

– Коньячку-с?

Совсем не желая никого смущать своими эмоциями, Антон грохнул кулаком по стойке.

– Водки! Стакан!

– И огурчик, конечно же?

Тут уж душа Антона Букина вконец не выдержала излишнего этикета, и он заревел в ответ:

– Непременно-с!!!

Где-то, когда-то, в детской книжке про пиратов он однажды прочитал про «лёгкий хмель удачи». Так ведь оно и есть на самом деле.

…И совсем скоро, упруго и ровно шагая по надёжной земле к самолётному трапу, директор Антон Букин вполне справедливо размышлял, что не зря его так ценят и уважают в коллективе.

«Не бойся обидеть сына…»

Если весной, когда без ясной цели долго и медленно бредёшь по тёплому асфальту тротуара, получится быть внимательным, то в блестящих, попутных ручейках – слезах тающего снега – всегда можно найти несколько потемневших монет и потом купить на них немного хлеба.

Это был их город, и они, трое, были его детьми.

Утренняя воскресная прогулка заканчивалась, и они шли по тихим улицам, вдоль озера, каждый по-своему наслаждаясь пробуждающимся густым осенним солнцем; шагали почти без слов, вдоволь наговорившись и насмеявшись в самом начале общения.

С высоких кленовых листьев падали то редкие, то обильные прозрачные капли – остатки холодного ночного дождя.

Один из них, статный морской офицер, в фуражке, в перчатках, с небрежностью поднял воротник своего форменного плаща; старик же глубже надвинул на морщины хмурых глаз козырёк мятой клетчатой кепки, а маленький мальчик шагал между луж, весело поглядывая по сторонам из-под красивого детского зонтика.

На городской набережной, кроме них, в эти минуты никого не было.

Старик, сложив руки за спиной, твёрдо держал во рту тёмную трубку.

– …Ты всё решил окончательно?

– Да.

Моряк смахнул со щеки внезапную дождевую каплю.

– А есть серьёзные причины, чтобы отказаться от такого решения?

– Только он…

Рукой в перчатке молодой мужчина показал на мальчика, который отбежал от них к чугунному парапету.

– Я уверен, что он не поймёт меня. Будет сильно переживать, обидится… Или возненавидит. Не хочу, чтобы такое случилось, что моё решение навсегда разлучило бы нас. Он – мой сын, и ни в чём не виноват. Для меня он – самое дорогое из того, что мне изо-всех сил нужно стараться сберечь…

– Тогда солги.

Старик остановился, рассматривая простор озера и красивые, уютные дома на противоположном берегу.

– Ему?!

– Да. Скажи сам, договорись и с ней, чтобы она тоже говорила вашему сыну, что, допустим, ты уходишь в плавание, в океан… Он будет грустить, ждать. Пиши ему письма, вроде как бы издалека, изредка звони. Потом случится ещё один дальний поход, ещё… Он привыкнет, повзрослеет. Будет ждать. Вам обоим будет плохо, но ты не потеряешь его. Потом, взрослому, всё подробно объяснишь… Он обязательно поймёт.

Моряк молча поморщился, поправил воротник плаща.

Старик тронул его за плечо.

– Сделай так, прошу тебя.

– Нет, отец, врать я вряд ли смогу. Ты же сам учил меня не унижаться ложью!

– Иногда, ради близкого человека, ради сына, это возможно…

– Ты когда-то лгал ради меня?!

Теперь уже старик длинно промолчал, по привычке выстукивая пустую трубку о гулкий спичечный коробок.

– Да, было однажды такое.

Плавно приближаясь к мрачным, тёмно-красным кирпичным сооружениям древней крепости, набережная постепенно заканчивалась рядами городского вещевого рынка.

Солнце в очередной раз выглянуло из медленных туч, опустилось лучами на асфальт пешеходной улицы, драгоценными точками блеснуло на брошенных по обеим сторонам тротуара больших полотнищах старого упаковочного картона.

– Ого! Дед! Па! Смотрите, какие здесь редкости!

Мальчик бросился рассматривать монеты, значки, чудесные игрушки, выложенные старьёвщиками на низкие прилавки, почти прямо под ноги прохожих.

Вдоль забора, насколько было видно, стояли разобранные велосипеды, ножные швейные машинки, торчали кривые карнизы, висели на проволочных крючках мотки разноцветных верёвок и проводов, мятые клеёнчатые куртки, ржавые каски, вёдра и резиновые сапоги.

Офицер, задумавшись, остановился перед рядами экзотической рухляди.

Поднял, пристально рассматривая и, тем самым ненадолго обнадёжив продавца, сначала одну розовую ракушку, потом, качнув в ладони, вторую, затем положил обе на прилавок.

Мимо старых гарпунов и картинок с красно-белыми маяками он прошёл, не останавливаясь, отрицательно качая головой в ответ на все отчаянные призывы торговцев.

У столика с морскими кортиками и ножами снова задержался, но ненадолго.

Старик и мальчик догнали его около книжных развалов.

– Послушай… Вижу, тебе уже скучно, а мы бы ещё с удовольствием здесь побродили. Может, ты подождёшь нас в кафе? Минут через десять мы подойдём, ладно?

То, как были сказаны эти слова, могло вызвать удивление даже у случайного стороннего наблюдателя. Старик блестел глазами, взволнованно сжимал в ладони свою давно уже погасшую трубку.

Но офицер, задумавшись о недавнем трудном разговоре, никак не отметил перемены в лице отца, вздохнул, улыбнулся ему.

– Хорошо. Тебе заказать коньяк?

– Конечно! Он будет нужен… Нам потребуется побыть здесь всего лишь несколько минут, не переживай за нас, иди.

Присев на корточки, мальчик с увлечением продолжал перебирать рассыпанные на тряпицах блестящие монеты, но старик сильно взял его за плечо, поднял, заставил подойти к соседнему, неприметному особым товаром торговцу.

– Смотри. Нравится?

Приземистый, обрюзгший, часто шмыгающий толстым сизым носом мужчина держал в грязных руках услужливо раскрытый альбом с марками.

– Вот это да-а… Дед, смотри, здесь же столько парусников!

Потёртый, старого выпуска, но всё ещё хорошо сохранившийся альбом блестел жёлтой замшей обложки и предохранительными промежуточными пергаментами.

Затаив дыхание, мальчик аккуратно и бережно взялся перелистывать твёрдый картон листов.

Старик, едва не ломая обеими руками свою бесполезную трубку, напряжённо стоял рядом.

Да и торговец, скорее похожий на пропитого оборванца, чем на почтенного обитателя здешних антикварных рядов, чувствуя внимание возможных покупателей к своему товару, криво улыбался, то и дело вытирая холодными пальцами мокрый нос.

– Ну что, покупаете альбомчик-то, господа?! Выгодно отдам, сторгуемся… Все знающие люди скажут, что данная вещица дорогая, коллекционная, но уж если она вам глянулась…

В молчаливом восторге мальчик держал на весу тяжёлый альбом, внимательно рассматривая гербы, паруса и с осторожностью прикасаясь пальцами к тонким бумажным изображениям старинных кораблей.

– Берём, приятель?

С тем же самым внезапным, отчаянным блеском в глазах старик, жёстко прикусив трубку, обнял внука сзади за плечи.

– Ну что ты, дед! Это же, наверно, страшно дорого?!

– Дороже не бывает. Впрочем, сейчас мы кое-что предпримем…

Двумя пальцами, почти брезгливо, старик взял торговца за рукав скользкой, засаленной куртки и в три шага отвёл того в сторону.

– Сколько?

Мелькая глазами, словно бы сложно размышляя, оборванец почесал шею, посмотрел в небо, назвал цену.

– Нет. Ты глупец. Никто тебе столько денег за альбом не даст. Двадцать.

– Ха! Нет уж!

Мужик попытался вырваться из рук старика.

– Не суетись. Я знаю точную цену этой коллекции. Кстати, альбом полный?

– Да, да, не волнуйтесь…! Я только сегодня решился его продавать. Он оч-чень, очень старый! Лет пятьдесят маркам! Знаете, они так изумительно подобраны: все корабли разнесены по классам, особенно там много парусников, начиная с экспедиций Колумба, Марко Поло, почти все пиратские корабли присутствуют, ледоколов ещё штук под двести… Мальчику вашему обязательно понравятся! И познавательно очень! Оч-чень… Будете брать?!

Размышляя, старик принялся большим кулаком тереть подбородок. Вскинул ясный, прозрачный до голубизны, взгляд на продавца.

– А ты откуда все эти подробности знаешь? Нашёл, небось, альбом где-нибудь на чердаке? Или украл у кого? Украл ведь?! Признавайся!

– Нет, нет, что вы, уважаемый! Ни в коем случае!

Отчаянно шмыгая носом, оборванец ни за что не хотел упустить выгодную сделку.

– Это мой альбом… Отца моего, то есть… Семейный наш. Папаша мой торговал здесь всю жизнь, его все на этом рынке знали, спросите любого! Неделю назад батюшку схоронили, царствие ему небесное… Он этот альбом давным-давно у кого-то перекупил, я ещё мальчишкой был, шкетом, прибегал сюда, к нему иногда… Он тогда принёс домой, как сейчас помню, в мой день рождения, подарил мне его при всех, так торжественно! А вечером отобрал, сразу же запер альбом в шкаф, сказал, что марки очень дорогие… Изредка потом показывал. Так что не волнуйтесь, вещица ни в коем случае не краденая, уверяю вас!

Грязные, красные от холода, заскорузлые руки продавца тряслись, выдавая жуткое желание как можно быстрее завершить необходимый торг.

– …Двадцать – это крайне мало! Да мне завтра за эти марки столько денег дадут…!

– Десять монет – моё последнее слово. Жду минуту и ухожу. Соглашайся, пока не передумал.

– Да…, да это же! Грабёж – вот что это такое! И не думайте, уважаемый, обвести меня вокруг пальца! Я знаю товару настоящую цену! У вас не получится…!

Оборванец почти рыдал, даже не пытаясь уже дёргать рукавом, освобождаясь от стальной хватки старика.

А тот с ухмылкой достал из кармана деньги.

– Ну! Здесь восемь.

В жёстком споре они оба не замечали внимательного взгляда мальчика, вставшего рядом.

– А-а…, чтоб тебя! Давай! Проклятый! Если бы не моё положение… Я бы… Я с тобой бы не так говорил! Ты у меня бы…

Едва не упав, во внезапном молчании, оборванец схватил деньги, быстро развернулся на месте и, неприятно прихрамывая, в несколько шагов скрылся в проломе кирпичного забора.

– Де-ед…

Мальчик испуганно смотрел на старика, который страшно, с хищным оскалом, улыбался в конец улицы, вытирая запястьем потный лоб под мятой кепкой.

– Дед, а это куда…?

Видно было, что альбом тяжёл для детских рук.

– Извини, малыш, я испугал тебя. Извини…

Старик взял и рассматривал жёлтый альбом с почтением, как икону.

– Это теперь наше. Твоё. Подарок тебе. Ты рад?

По ступенькам кондитерской они поднимались по-разному.

Старик ступал медленно, тяжело, глубоко вздыхая.

Мальчик же взлетел к стеклянным дверям стремительно и, увидав за дальним столиком, у окна, отца, закричал:

– Па, па! Мы купили сейчас там такое! Дед подарил мне марки! С парусниками! Много, много марок, целый альбом…!

Старик не хотел спешить.

Оставив пальто и шарф в гардеробе, он зашёл вымыть руки, тщательно вытер ладони ароматным полотенцем и только после всего взял с полки под входным зеркалом на время оставленный там жёлтый альбом.

За столиком его уже ждали.

– А ещё дед так страшно ругался там с продавцом…

Офицер с мягкой улыбкой смотрел на сына.

– Зачем же он так?

– Говорю же – он покупал мне альбом! Вот этот самый! У какого-то неприятного человека. Дед, дай мне его, пожалуйста! Я папе покажу! Вот, смотри!

Минуту или две были слышны только восторженные детские слова.

Старик и офицер почему-то напряжённо молчали.

– Послушай, малыш…

Отец накрыл большой ладонью ладошку мальчика на альбоме.

– Сходи-ка ты к прилавку с пирожными, выбери себе что-нибудь по вкусу, хорошо? Я для деда угощение уже купил, а для тебя нет. Был уверен, что не угадаю. Иди, иди…

Мальчик спрыгнул с высокого кресла и вприпрыжку побежал в дальний конец зала, к витринам со сладостями.

И опять – вокруг них тишина.

На полированном блеске круглого деревянного стола, ровно между ними, лежал большой жёлтый альбом.

Тяжёлый, с потёртой кожей переплёта.

А они, оба, молчали, понимая друг друга.

– Я не ошибаюсь?

– Нет.

Трудно ответив, старик закашлялся, потянулся по привычке за трубкой.

– Ты готовился к этому?

– Случайность, чистая случайность, уверяю тебя! Послушай…

Проникая через большие и чистые окна заведения солнечные лучи, многочисленно отражались на лакировке мебели, на столовых приборах, убегали по сторонам, то и дело отскакивая от золота офицерских погон и наград.

Старик прищурился, лишённый козырька привычной кепки.

Сын смотрел на него долгим взглядом, оставляя для вопроса только нужные слова.

– Ещё раз… Это мой детский альбом? Правильно?

– Да.

– С коллекцией марок, которую ты всю жизнь собирал?

– Да. Но ведь…

Офицер просто обязан был быть до конца настойчивым.

– Ты ведь мне их тогда подарил, так? На мой день рождения? Навсегда?! Я правильно вспоминаю события? С тех пор прошло…, двадцать четыре года?

– Всё верно, только пойми…

– И в один из дней, тогда, давно, когда я искал подаренный тобой альбом, ты сказал мне, что марки сгорели в каком-то страшном пожаре, на каком-то старом буксире, в каюте твоего знакомого моряка, который попросил тебя дать ему альбом на какое-то время, полюбоваться? Ну?

– Почти правильно. Не горячись.

– Ты солгал мне тогда, отец! Зачем?! Ты же знал, как страшно я буду переживать потерю любимых марок, как обижусь на тебя! Зачем ты так сделал?

Одинокая чопорная старушка в углу зала отвлеклась от своего крохотного пирожного, укоризненным взглядом осуждая громкий мужской разговор.

– Стоп. Молчи. Не говори лишних слов, о которых, может быть, скоро придётся пожалеть… Лучше внимательно выслушай меня.

С лёгкой улыбкой далёких воспоминаний старик придвинул альбом ближе к себе, положил на него обе ладони.

– …Тогда, в тот самый день, у твоей мамы был день рождения. Такой же осенью, точно так же светило последнее горячее солнце. Она ждала подарка от меня, чего-нибудь хорошего, достойного её красоты и молодости, но в тот день в нашем доме не было даже хлеба. Меня обманули с оплатой за выполненную работу, я не мог ей об этом сказать, все последние дня я скрывал от неё трудность нашего положения… Я знал, я был уверен, что на следующее утро у меня обязательно будут деньги! Обязательно! А тогда…

Не поднимая глаз и тихо улыбаясь, старик бережно гладил тёмными пальцами старую замшу альбома.

– Я принял единственно правильное, как мне казалось, решение. Обмануть тебя было легко, хоть сердце моё и разрывалось от непривычного стыда. Уговаривая себя, что потом всё смогу исправить, я солгал тебе. Был уверен, что правду ты мне не простишь.

Нашёл покупателя просто.

Альбом был по-настоящему ценен, а сама коллекция – уникальна. Я просил у торговца разумную сумму, в десять раз меньшую, чем реально стоили твои марки. Истинные знатоки могли бы справедливо их оценить, но нужно было спешить, счёт шёл на минуты, а деньги… Других вариантов у меня не было!

Кулаки старика сжались, голос задрожал.

– Он видел моё отчаяние и смеялся… Жирный ублюдок! На том же самом месте, что и сегодня, в такое же воскресное утро. Он бросил мне под ноги гроши и пригрозил, что позовёт знакомого полицейского… Ну вот, такая история.

И взглядом, и рукой старик обратился к забытому коньяку.

– Ты ведь простишь меня, а, сын?

Случайный солнечный луч как-то странно отразился от нашивки на рукаве офицерского кителя и блеснул в его повлажневших глазах.

– Давай-ка лучше выпьем, отец!

И моряк лихо, так, чтобы не было видно его лица, запрокинул коньячный стакан над собой.

А к столику уже торопился, счастливо показывая им издалека маленький металлический поднос со сладостями, мальчик.

Офицер накрыл своей ладонью ладонь старого отца, по-прежнему лежащую на альбоме.

– Ты прав. Теперь мне есть, что сказать нашему малышу…

И, решительно обернувшись, улыбнулся, встал из-за столика, шагнул навстречу.

– Эй, сын! Только что сообщили важную новость – мой корабль уходит в боевое океанское плавание, надолго, почти на год! Ты ведь будешь по мне скучать!? Ты будешь ждать моего возвращения?

Content

Жена странного человека
Рассказы
Александр Вин

Предисловие Символ веры от Александра

Это был ангел…

Жена странного человека

Последний удачный контракт мистера Вэна

Тёплые камни

Способ немного помочь судьбе

Вечерний рассказ

Простой ремень с тяжёлой пряжкой

Дом без зеркал

Зачем открываются двери

Экипаж

Очевидный диагноз

Просто так

Калейдоскоп

Лунный почтальон

Просьба дядюшки Генни

Гавань Череминго

Первое дерево, и второе, и третье

Побег из рая

Сердце альбакоро

Люди левого берега

Парижанка

Баллада о маленьком деревянном Будде

Доктор Христофор и его преждевременная машина

Аллея

Время улыбок

Авиатор и стрекоза

Однажды он помог Богу

Факт абсолютного слуха

Признание его литературного таланта

Отличница

Лёгкий хмель удачи

«Не бойся обидеть сына…»